Дженет Уинтерсон

Не только апельсины

Jeanette Winterson

Oranges Are Not the Only Fruit

© Jeanette Winterson, 1985

© Перевод. А. Комаринец, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Филиппе Брюстер, с которой все началось

Если берете толстую кожуру, верхнюю ее часть следует аккуратно срезать, не то на поверхности образуется пена, которая испортит внешний вид.

Из книги «Изготовление мармелада» миссис Битон[1]

На свете есть не только апельсины.

Нелл Гвин[2]

Книга Бытия

Как и большинство людей, я долгое время жила с отцом и матерью. Отец любил смотреть борьбу, а мама любила бороться – неважно за что. Она была на стороне добра, и этим все сказано.

Она вывешивала самые большие простыни по самым ветреным дням. Она прямо-таки хотела, чтобы в дверь постучались мормоны. В пору выборов в лейбористском рабочем городке она выставила в окне фотографию кандидата-консерватора. Она никогда не испытывала смешанных чувств. В ее мире существовали только друзья и враги.

Врагами были:

дьявол (во множестве его проявлений)

Те, Кто По Соседству

секс (во множестве его проявлений)

слизни.

В друзьях числились:

Бог

наша собака

тетя Мэдж

романы Шарлотты Бронте

средство от слизней

и я. Поначалу.

Она взяла меня, чтобы я стала на ее сторону против Остального Мира. Ее отношение к деторождению представляется мне загадкой: не в том дело, что она не смогла бы зачать дитя, а в том, что она, вероятно, не хотела этого делать. Она горько обижалась на Деву Марию за то, что та провернула непорочное зачатие первой. А потому мама нашла лазейку и обзавелась подкидышем. Мной.

С самого начала мне дали понять, что я особенная. Волхвов и мудрецов у нас не было, потому что мама в них не верила, зато были овцы. Одно из первых моих воспоминаний: в Пасхальное воскресенье я сижу на овце, а мама рассказывает мне историю про жертвенного агнца. К слову, по воскресеньям мы ели ягненка с картошкой.

Воскресенье было Господним днем – самым важным за всю неделю. Дома у нас стоял радиоприемник с внушительной передней панелью красного дерева и круглой бакелитовой ручкой, которую надо было крутить, чтобы поймать нужную станцию. Обычно мы слушали «Программу света», но по воскресеньям это всегда была «Всемирная служба» – по ней мама отмечала успехи миссионеров. Наша миссионерская карта была очень подробной. На лицевой стороне изображались разными цветами страны, а на обороте имелся пронумерованный список, в котором перечислялись народы и их особенности. Моим любимым был номер 16 – карпатские гуцулы. Они верили, что, если мышь найдет твои остриженные волосы и совьет из них гнездо, у тебя случится головная боль. А если гнездо будет большое, ты сойдешь с ума. Насколько мне известно, пока у них не побывал ни один миссионер.

По воскресеньям мама вставала рано и до десяти часов никого не пускала в гостиную. Это было ее место молитвы и медитации. Она всегда молилась стоя – из-за болей в коленях, совсем как Бонапарт, который отдавал приказы сидя в седле из-за своего роста. Думаю, отношения мамы с Господом во многом определялись физическим положением тела. Она была до мозга костей приверженкой Ветхого Завета. Не для нее кроткие и пасхальный агнец, нет: она стояла на передовой, плечом к плечу с пророками, – склонная угрюмо удаляться в кущи, когда на головы провинившихся не обрушивались предназначенные им кары. Впрочем, обрушивались те довольно часто, – не могу сказать, по ее воле или по воле Господа.

Молилась она всегда по заведенному порядку: сначала благодарила Бога, что дожила до нового дня, потом благодарила Бога, что даровал новый день миру, затем говорила о своих врагах – самое близкое, что у нее имелось к катехизису.

Едва из-за стены раздавалось громогласное «Мне отмщение, Аз воздам, глаголет Господь», я ставила чайник. К тому времени, когда закипала вода и я заваривала чай, у мамы подходил к концу последний пункт программы: перечень недужных. Мама всегда отличалась большим постоянством.

Я доливала в чашку молока, она входила на кухню и, сделав большой глоток чаю, произносила одно из трех:

– Господь милосерд (стальной взгляд на задний двор).

– Что это за чай? (стальной взгляд на меня.)

– Кто самый старый человек в Библии?

Конечно, в третьем пункте бывали самые разные варианты, но неизменно – блиц-опрос на знание Библии. В церкви у нас часто устраивали блиц-опросы, и мама любила, чтобы я побеждала. Если я знала ответ, она задавала следующий, а если нет, раздражалась, но, к счастью, ненадолго, потому что наступало время слушать «Всемирную службу». Происходило все всегда одинаково: мы садились по обе стороны радиоприемника – она с чашкой чаю, я с карандашом и блокнотом, перед нами лежала миссионерская карта. Далекий голос из ящика сообщал о проведенных мероприятиях, о новообращенных, о возникших проблемах. В конце следовал призыв: «Помолимся за…» От меня требовалось все записывать, чтобы мама могла вечером сообщить эту информацию на собрании. Она была секретарем по миссионерской деятельности. Миссионерский доклад был для меня великим испытанием, поскольку от него зависел мой обед. Если все шло хорошо – никаких смертей и уйма новообращенных, – мама варила мясо. Если безбожники оказывались не только упрямы, но и склонны к насилию, остаток утра мама проводила слушая «Благочестивую подборку» Джима Ривза, а после приходилось довольствоваться вареными яйцами и поджаренным хлебом. Папа был человек покладистый, и все же я знала, что от яиц с тостами он впадает в уныние. Он и сам мог бы приготовить еду, если бы не твердая уверенность мамы, что она единственный человек в нашем доме, способный отличить сковородку от пианино. На наш с папой взгляд, она ошибалась, на ее – была совершенно права, и только свое мнение она и принимала в расчет.

Так или иначе, нам удавалось преодолеть утро, и после полудня мы с ней выводили гулять собаку, а папа чистил всю обувь.

– Человека встречают по обуви, – говорила мама. – Посмотри на Тех, Кто По Соседству.

– Спиртное, – мрачно говорила мама, когда мы проходили мимо их дома. – Вот почему они покупают все по «Каталогу второго сорта» Макси Болла. Сам дьявол пьяница! – Иногда мама изобретала собственные теологические догмы.

Макси Болл владел универмагом. Одежда там была недорогая, однако хватало ее ненадолго и пахло от нее промышленным клеем. Отчаявшиеся, легкомысленные и самые бедные сражались по утрам в субботу, чтобы что-нибудь урвать, и бешено торговались. Моя мама скорее согласилась бы голодать, чем быть замеченной у Макси Болла. Она внушила мне ужас пред этим местом. Это было довольно несправедливо с ее стороны, поскольку туда ходило много наших знакомых, но справедливостью она не отличалась: мама либо любила, либо ненавидела, – а Макси Болла она ненавидела. Как-то зимой она была вынуждена пойти в универмаг, чтобы купить корсет, и в то же самое воскресенье посреди литургии одна косточка вылезла и врезалась ей прямо в живот. Мама целый час ничего не могла поделать. Когда мы вернулись домой, она разорвала корсет, а косточки использовала как подпорки для герани, кроме одной, которую подарила мне. Косточка до сих пор у меня, и всякий раз, испытывая искушение извернуться и обойти правила, я вспоминаю эту косточку и понимаю, как неправа.

Мы с мамой шли все дальше к холму в конце нашей улицы. Городок лежал в узкой долинке, стиснутый возвышенностями, полный труб, лавочек и жмущихся друг к другу домов без садов или палисадников. Холм плавно переходил в Пеннинские горы, покрытые редкими вкраплениями ферм. Мощенные булыжником улицы с выложенными плиткой тротуарами карабкались все выше и выше на склоны, а после просто обрывались. С вершины холма было видно на много миль кругом – совсем как Иисусу с возвышенности – вот только смотреть особо не на что. Справа виден виадук, а за ним квартал многоквартирных домов Эллисона, где раз в год на площади устраивали ярмарку. Мне разрешали туда ходить при условии, что я принесу маме упаковку черного гороха. Черный горох выглядел как кроличьи погадки, и продавали его в жидкой подливе из бульона и пряной кукурузной кашицы. Вкус просто чудесный. Цыгане устраивали сущий бедлам и веселились ночи напролет, мама называла их блудодеями, но в целом мы отлично ладили. Они делали вид, будто не замечают пропавшие яблоки в карамели, а иногда, если народу мало и у тебя нет денег, все равно пускали покататься на аттракционах с электрическими автомобильчиками. Как-то у кибиток завязалась драка: ребята с улицы, вроде меня, против задавак с Бульвара. Задаваки ходили в кафе «Брауниз» и не оставались на школьные обеды.

Однажды, когда я уже собиралась идти домой и забирала черный горох, одна старуха взяла меня за руку. Я думала, она меня укусит. Глянув на мою ладонь, она хохотнула.

– Ты никогда не выйдешь замуж, – сказала она. – Только не ты. И ты никогда не остепенишься.

Она не взяла денег за горох и велела быстрей бежать домой. Я бежала со всех ног и по пути старалась понять, о чем она говорила. Я в любом случае не собиралась выходить замуж. Я знала двух женщин, у которых вообще не было мужей, но они были старые – почти как моя мама. Они держали газетный киоск и иногда, когда я по средам приходила за моим комиксом, давали мне банановый батончик. Они мне очень нравились, и я много рассказывала о них маме. Однажды они спросили, не хочу ли я поехать с ними на море. Я побежала домой, сообщила новость и как раз деловито опустошала копилку, чтобы купить новую лопатку для песка, когда мама раз и навсегда твердо сказала «нет». Я не могла понять почему, а она не объяснила. Она даже не позволила мне вернуться, чтобы сказать, что я не смогу. А потом отменила мою подписку на комикс и велела ходить за ним в другой, дальний киоск. Я расстроилась – у Гримсби мне никогда не давали банановых батончиков. Несколько недель спустя я услышала, как мама рассказывает про случившееся миссис Уайт. Она сказала, что те женщины предаются «противоестественным страстям». По моему разумению, это означало, что они сдабривают химикатами свои угощения.

Мы с мамой поднимались выше и выше, пока город не остался позади и мы не вышли к мемориальному камню на самой вершине. Тут всегда дуло, поэтому маме приходилось втыкать еще несколько булавок в шляпку. Обычно она повязывала на голову платок, но только не по воскресеньям – по воскресеньям она надевала шляпку. Мы садились у камня, и она благодарила Господа, что нам удалось подняться. Потом она долго рассуждала о том, как устроен мир, как неразумны люди, населяющие его, и о неотвратимости кары Господней. А потом рассказывала мне историю про какого-нибудь храброго смельчака, который отверг радости плоти и трудился на благо Господа…

Была история про «обращенную овцу», склонного к пьянству и пороку грязного дегенерата, который внезапно обрел Бога, прочищая дымоход. Он впал в молитвенный экстаз и так долго не вылезал из дымохода, что друзья испугались, как бы он не потерял сознание. С немалым трудом они уговорили его оттуда вылезти. Когда он появился, лицо его, едва видимое под слоем сажи, сияло как у ангела. После этого случая его попросили вести занятия в воскресной школе, а некоторое время спустя он умер и, конечно же, прямиком отправился в рай.

Были другие истории. Мне больше всего нравилась про Великана Аллилуйя – урода от рождения: будучи восьми футов ростом, он съежился до шести футов и трех дюймов благодаря молитвам благочестивой паствы.

Время от времени мама любила рассказывать историю собственного обращения – очень романтичную. Иногда мне думается, что будь в издательстве «Миллс и Бун»[3] хоть сколько-нибудь ревивализма[4], мама стала бы у них звездой.

Однажды вечером она по чистой случайности зашла на собрание во славу Господа пастора Спрэтта. Проповедь устраивали в шатре на каком-то пустыре, и каждый вечер пастор Спрэтт говорил об участи проклятых и совершал чудеса исцеления. Он производил сильное впечатление. Мама говорила, он выглядел как Эррол Флинн[5], только святой. На той неделе многие женщины обрели Бога. Когда-то пастор Спрэтт служил рекламным агентом на Чугунолитейном заводе Рэтбоуна, там и овладел искусством очаровывать аудиторию. Кто-кто, а он умел заарканить клиента. «Нет ничего дурного в наживке, – заявил он, когда репортер “Кроникл” цинично поинтересовался, почему он дарит новообращенным комнатные цветы. – Нам заповедано быть ловцами душ человеческих». Мама откликнулась на призыв и получила в подарок экземпляр псалтыря. Ей также предложили на выбор рождественский кактус и ландыш. Мама выбрала ландыш. На следующий вечер туда же отправился мой отец, и она велела ему постараться заполучить кактус (что никогда не цветет), но к тому времени, когда подошла его очередь, кактусы уже разобрали. «Он не из тех, кто умеет толкаться локтями, – часто говорила она и после короткой паузы добавляла: – Благослови его Боже».

Пастор Спрэтт остался у них до завершения своего «крестового похода», и как раз тогда у мамы проснулся стойкий интерес к миссионерской работе. Сам пастор бо́льшую часть времени проводил в джунглях и прочих жарких местах, где обращал в свою веру язычников. У нас есть его фотокарточка, где он стоит в окружении черных мужчин с копьями. Мама держит ее на прикроватном столике. Моя мама очень похожа на Уильяма Блейка: у нее бывают сны и видения, и она не всегда способна отличить голову блохи от короля[6]. К счастью, она не умеет рисовать.

Однажды вечером она вышла прогуляться и стала думать о своей жизни и о том, что могло случиться, но не сбылось. Ее дядя был актером. «Весьма недурной Гамлет», – писали про него в «Кроникл».

Но время шло. Дядя Уилл умер нищим, она давно уже не юная девушка, и люди не так добры, как хотелось бы. Она любила говорить по-французски и играть на пианино, но толку-то?..

Жила-была прекрасная и умная принцесса, такая чувствительная, что смерть мотылька могла выбить ее из колеи на целый месяц. Семья не знала, что делать. Советники заламывали руки, мудрецы качали головами, храбрые рыцари уходили не солоно хлебавши. И так продолжалось многие годы, пока однажды, гуляя в лесу, принцесса не набрела на хижину, в которой жила старая горбунья, знавшая тайны магии. Эта старуха разглядела в принцессе женщину великой энергии и находчивости.

– Тебе грозит опасность сгореть в собственном пламени, милая моя, – сказала она.

Горбунья поведала принцессе, что присматривает за обитателями одной небольшой деревушки, для которых она – главный советник и друг. Она уже очень стара, но не может покинуть этот мир до тех пор, пока кто-нибудь не возьмет их на свое попечение. Может, принцесса согласится помочь? Дел не так уж и много, всего-то:

(1) Доить коз.

(2) Просвещать людей.

(3) Сочинять песни для их праздников.

Вдобавок ей достанутся трехногий табурет и все книги, какими владела горбунья. И самое главное – губная гармоника, инструмент великой древности в четыре октавы.

Принцесса согласилась остаться и напрочь позабыла дворец и мотыльков. Старуха поблагодарила ее – и тут же умерла.

Моей матери, пока она гуляла тем вечером, привиделся сон наяву, который не отпускал ее и днем. Ей приснилось, что она обретет дитя, воспитает его, вырастит и посвятит Богу:

миссионерское дитя,

слуга Господа,

благословение.

И потому некоторое время спустя, в особый день она шла за путеводной звездой, которая привела ее к приюту, и к колыбели в приюте, и к младенцу в колыбели. К младенцу, у которого было слишком много волос.

Она сказала: «Это дитя мое от Господа».

Она забрала младенца, и семь дней и семь ночей младенец плакал от страха и незнания. Мать пела младенцу колыбельные песни и отбивалась от демонов. Она понимала, как алкает Нечистый плоти.

Такой теплой нежной плоти.

Теперь ее плоти. Плоти, появившейся на свет из ее головы.

Ее видения.

Не толчок под тазовой костью, но вода и слово.

Теперь у нее есть выход – на многие и многие годы вперед.

Мы стояли на холме, и моя мама сказала: «Этот мир полон греха».

Мы стояли на холме, и моя мама сказала: «Ты можешь изменить мир».

Когда мы вернулись домой, папа смотрел телевизор. Показывали матч между Зубодробителем Уильямсом и Одноглазым Джонни Скоттом. Мама пришла в ярость: по воскресеньям мы всегда накрывали телевизор. У нас была скатерть с изображением Ветхозаветных деяний – нам подарил ее один прихожанин, занимающийся вывозом старых вещей из домов. Скатерть была очень красивая, и мы хранили ее в особом ящике, куда не полагалось класть ничего кроме скатерти, осколков от витража Тиффани[7] и старого пергамента из Ливана. Не знаю, почему мы хранили пергамент, – мы думали, это фрагмент Ветхого Завета, но это была закладная на овечью ферму. Папа даже не потрудился сложить скатерть, и я видела смятого Моисея, принимающего Десять заповедей, под вертикальной складкой. «Жди беды», – подумала я и побыстрее сказала, что пойду в Армию спасения[8] на урок игры на бубне.

Бедный папочка, он вечно не оправдывал ожиданий.

Тем вечером в церкви проповедовал приехавший к нам из Стокпорта пастор Финч. Он был экспертом по части демонов и прочел пугающую проповедь о том, как легко поддаться их власти. Мы все были под большим впечатлением. Миссис Уайт заявила, что ее соседи – одержимые, все признаки налицо. Пастор Финч утверждал, что одержимые выдают себя вспышками ярости, внезапными взрывами буйного смеха и редкостным очарованием. Сам дьявол, напомнил он нам, может явиться в облике ангела света.

После службы был банкет, моя мама приготовила двадцать порций бисквитов с заварным кремом и свою обычную гору сэндвичей с луком и сыром.

– По сэндвичам ее узнаете добрую женщину, – объявил пастор Финч.

Мама зарделась.

Потом он повернулся ко мне и спросил:

– Сколько тебе лет, маленькая девочка?

– Семь, – ответила я.

– А, семь… – пробормотал он. – Благословенно число семь! Семь дней творения, семисвечный подсвечник, семь тюленей…

Семь чего? Тюленей?[9] В домашнем чтении я еще не дошла до Книги Откровения и решила, что он говорит про каких-то амфибий из Ветхого Завета, которых я пропустила. Я неделями старалась их отыскать на случай, если они всплывут в блиц-опросах.

– Да, – продолжал он, – благословенны, – тут его чело омрачилось. – Но и прокляты.

С этими словами он бухнул кулаком по столу, и один сэндвич подскочил и плюхнулся в сумку для пожертвований. Я видела, как это произошло, но так отвлеклась, что забыла рассказать (сэндвич нашли неделю спустя во время собрания сестринской общины). Все за столом замолкли, кроме миссис Ротуэлл – глухой как тетерев и вечно голодной.

– Дьявол может вернуться СЕМИЖДЫ! – взгляд пастора обошел собравшихся за столом.

«Шкряб-шкряб» – это ложка миссис Ротуэлл.

– СЕМИЖДЫ!

– Кто-нибудь будет этот кусок пирога? – спросила миссис Ротуэлл.

– Лучшие могут обратиться в худших, – он взял меня за руку. – Это невинное дитя, сей цвет Завета…

– Ну, тогда я съем, – заявила миссис Ротуэлл.

Пастор Финч воззрился на нее свирепо, ведь он был не из тех, кого можно так просто сбить с мысли.

– Эта маленькая лилия сама может быть пристанищем демонов!

– Э… придержи коней, Рой, – встревоженно сказала миссис Финч.

– Не прерывай меня, Грейс, – твердо ответствовал пастор. – Я лишь пример привожу. Господь даровал мне шанс, а дарованное Господом не должно пропасть втуне. Известно ведь, что самые святые люди внезапно преисполняются зла. И во сто крат верно это в случае женщины, и во сто крат верно это в случае ребенка. Бдите своих детей, родители, ищите знаки. Бдите своих жен, мужья. Благословенны будьте именем Господа.

Он отпустил мою руку, которая теперь стала влажной.

Свою он вытер о штанину.

– Не надо тебе так переутруждаться, Рой, – сказала миссис Финч, – съешь пирожное. Оно пропитано хересом.

Мне было немного неловко, поэтому я пошла в комнату для занятий воскресной школы. Там лежал набор игрушек «Веселый войлок», из которого можно складывать библейские сценки, и только я начала получать удовольствие, переиначивая историю Даниила в логове львов[10], как явился пастор Финч. Убрав руки в карманы, я уставилась в линолеум.

– Маленькая девочка… – начал он, и взгляд его упал на войлочных зверюшек. – Это еще что?

– Даниил, – ответила я.

– Но это же неправильно! – пришел в ужас он. – Ты что, не знаешь, что Даниил спасся? В твоей картинке львы его проглатывают.

– Извините, – со смиренным видом ответила я. – Мне хотелось изобразить Иону и кита[11], но в «Веселом войлоке» нет китов. Я делаю вид, будто львы – это киты.

– Но ты же сказала, что это Даниил? – подозрительно спросил он.

– Я запуталась.

Он улыбнулся.

– Давай-ка все исправим, а? – В одном углу он расставил львов, в другом – поместил Даниила. – Как насчет Навуходоносора[12]? Давай сложим теперь сценку чуда на восходе?

Он стал рыться в коробке в поисках царя.

«Без толку», – подумала я. На Рождество Сьюзен Грин стошнило на сценку с тремя волхвами, а в коробке только три царя. Я оставила его за игрой. Когда я вернулась в зал, кто-то спросил меня, не видела ли я пастора Финча.

– Он в комнате воскресной школы. Играет в «Веселый войлок», – честно ответила я.

– Не выдумывай, Дженет, – произнес чей-то голос. Я подняла взгляд. Это была мисс Джюсбери. Ее голос всегда звучал не так, как у всех, наверное потому, что она учила играть на гобое. От этого что-то со ртом делается.

– Пора домой, – сказала моя мама. – Думаю, на сегодня уже достаточно развлечений.

И что только люди не считают развлечением…

Вместе с нами ушли Элис и Мэй («Тетя Элис и тетя Мэй для тебя»). Я плелась позади, думая о пасторе Финче и о том, какой он гадкий. Зубы у него выпирали, голос был визгливый, пусть даже он и пытался говорить низко и строго. Бедная миссис Финч. Как она с ним живет? Тут я вспомнила цыганку. «Ты никогда не выйдешь замуж». Возможно, это не так уж и плохо. Домой мы шли мимо квартала Фэктори-Боттомз. Там жили самые бедные из тех, кто работал на заводе. Там были сотни детей и шелудивых собак. Раньше тут жили Те, Кто По Соседству, у самого завода по производству клея, но какой-то их родственник умер и оставил им дом прямо рядом с нашим.

– Дело рук дьявола, помяни мое слово. – Мама считала, что подобное посылается в испытание.

Одной мне ходить в Фэктори-Боттомз не разрешали, и тем вечером, когда начался дождь, я была уверена, что знаю почему. Если демоны и жили где-то, то, несомненно, тут. Мы прошли мимо лавочки, в которой продавали ошейники от блох и отраву для насекомых. Она называлась «Аркрайт от грызунов и букашек». Я однажды была внутри, когда у нас случилось нашествие тараканов.

Сегодня миссис Аркрайт стояла за кассой. Когда мы проходили мимо, она увидела Мэй и крикнула ей, чтобы та зашла. Моей маме это не слишком понравилось, но, пробормотав что-то про то, как Иисус водился с мытарями и грешниками, она втолкнула меня внутрь, впереди всех.

– Где ты пропадала, Мэй? – спросила миссис Аркрайт, вытирая руку о тряпку. – Ты целый месяц не показывалась.

– В Блэкпул отдохнуть ездила.

– Ха, так тебе деньжат на курорте привалило?

– Бинго в «Бинго», раз-два-три.

– Надо же! – в голосе миссис Аркрайт прозвучали восхищение и досада разом.

Некоторое время разговор продолжался в том же духе: миссис Аркрайт жаловалась, что торговля идет плохо, что ей придется закрыть лавочку и что на грызунах и тараканах больше денег не заработаешь.

– Надеюсь, лето будет жарким, тогда изо всех щелей полезут.

Мама явно расстроилась.

– Помните, какая жара стояла два года назад? О, вот тогда я поторговала! Тараканы, древоточцы, крысы, что душеньке угодно, и всех я травила. Нет, дурные времена настали, совсем дурные.

Пару минут мы хранили уважительное молчание, потом мама кашлянула и сказала, что нам пора идти.

– Ну и ладненько, – сказала миссис Аркрайт. – Вот, возьмите для девчушки.

«Девчушка» – это я. Порывшись под прилавком, она достала несколько жестянок разной формы.

– Она там шарики и прочие мелочи может хранить, – объяснила она.

– Спасибо, – улыбнулась я.

– Айюшки, а она и разговаривать-то умеет! – улыбнулась мне миссис Аркрайт и выпустила нас из лавки.

– Смотри, какие, Мэй! – я подняла жестянки повыше.

– Тетя Мэй! – рявкнула мама.

Мэй рассматривала их вместе со мной.

– «Серебряная рыба», – прочитала она. – «Щедро посыпать за раковиной, унитазами и в прочих сырых местах». О, очень мило! А вот тут: «Вши, клопы и так далее. Эффект гарантирован, или вернем деньги».

Наконец мы дошли до нашей двери. Доброй ночи, Мэй, доброй ночи, Элис, благослови вас Бог. Папа уже лег спать, потому что смены у него были ранние, а мама еще долго не ляжет.

Сколько себя помню, она всегда ложилась в четыре, а папа вставал в пять. По-своему даже приятно, ведь всегда можно спуститься среди ночи и не чувствовать себя одинокой. Довольно часто мы ели яичницу с беконом, и мама немного читала мне из Библии.

Мое образование началось так: мама учила меня читать по Второзаконию и рассказывала о жизни святых – какими они были грешными и как предавались безымянным желаниям. Таким нельзя поклоняться, то есть это еще одна – очередная! – ересь католической церкви. Нельзя поддаваться сладкоречивым папистам.

– Но я в жизни папистов не видела.

– Девиз девушки – «БУДЬ ГОТОВА».

Я усвоила, что дождь идет, если тучи натыкаются на какое-нибудь высокое здание, например на шпиль или на собор; от столкновения образуется дырка, и все внизу становится мокрым. Вот почему в стародавние времена, когда единственными высокими зданиями были дома Божьи, люди говаривали, что чистота – все равно что святость. Чем более святой у тебя город, чем больше в нем высоких зданий, тем чаще идет дождь.

– Поэтому в безбожных местах такая сушь, – объяснила мама, потом уставилась в пустоту, и карандаш в руке у нее дрогнул. – Бедный пастор Спрэтт.

Я обнаружила, что все в мире природы есть символ Великой Битвы между добром и злом.

– Возьмем змею мамбу, – сказала мама. – На короткой дистанции мамба способна обогнать лошадь.

И она изобразила гонку на листе бумаге. Она имела в виду, что в краткосрочной перспективе зло может на время победить, но не надолго. Мы очень обрадовались и спели наш любимый гимн «Не поддайся искушению».

Я попросила маму научить меня французскому языку, но ее лицо омрачилось, и она отказала.

– Почему?

– Он едва не привел меня к падению.

– О чем ты? – не унималась я всякий раз, когда представлялся случай.

Но она только качала головой и бормотала, что я слишком юна, что я сама скоро все узнаю и что это очень скверно.

– Как-нибудь, – сказала она наконец, – я расскажу тебе про Пьера. – А потом включила радио и так долго не обращала на меня внимания, что я пошла спать.

Довольно часто она начинала рассказывать мне какую-нибудь историю, но посреди повествования отвлекалась, поэтому я так и не узнала, куда переместился земной рай с индийского побережья, и почти на неделю застряла на «шестью семь равно сорок два».

– Почему я не хожу в школу? – спросила я.

Мне было интересно узнать про школу, потому что мама всегда называла ее Рассадником. Я не знала, что она имеет в виду, но знала, что это плохо, как «противоестественные страсти».

– Там тебя с пути истинного собьют, – только и слышала я в ответ.

Обо всем этом я думала в уборной. Она была на улице, и я терпеть не могла ходить туда ночью из-за пауков, которые приползали из угольного сарая. Мы с отцом уйму времени проводили в уборной: я сидела, подсунув под себя руки, и напевала под нос, а отец, наверное, стоял. Мама очень сердилась.

– Что вы там вечно торчите? На эти дела ведь не надо много времени.

Но в нашем доме больше некуда было пойти. У нас была одна спальня на всех. Мама собственноручно обустраивала ванную комнату рядом и со временем собиралась, если останется место, поставить перегородку, чтобы соорудить маленькую комнатку для меня. Но работа шла очень медленно, ведь слишком многое занимало мысли мамы. Иногда приходила миссис Уайт помочь замешать раствор, но в итоге они слушали Джонни Кэша[13] или сочиняли очередную листовку про крещение через полное погружение в воду[14]. Однако в конце концов дело было сделано – не прошло и трех лет.

Тем временем мое обучение шло своим чередом. Благодаря слизням и маминым каталогам семян я узнала про сельское хозяйство и про садовых вредителей и приобрела представление об историческом процессе благодаря пророчествам из Откровения и журналу под названием «Неприкрытая правда», который мама получала раз в неделю.

– Илия[15] снова среди нас, – заявляла она.

А еще я научилась истолковывать знаки и чудеса, которых ни за что не понять неверующему.

– Тебе это понадобится, когда ты отправишься обращать язычников, – напоминала мне мама.

Потом, однажды утром, когда нам пришлось встать рано, чтобы слушать Ивана Попова из-за «железного занавеса», в почтовый ящик нам плюхнулся толстый коричневый конверт. Мама решила, что это письмо с благодарностями от тех, кто был на агитационном собрании «Крестового похода во исцеление недужных» в зале при ратуше. Она рывком его вскрыла, и лицо у нее вытянулось.

– Что там? – спросила я.

– Это про тебя.

– Что про меня?

– Я должна отправить тебя в школу.

Я пулей улетела в уборную и села на руки. Наконец-то, Рассадник!

Книга Исход

– Почему ты меня туда посылаешь? – спросила я накануне вечером.

– Потому что, если ты не пойдешь, меня посадят в тюрьму. – Она взяла нож. – Сколько тебе бутербродов?

– Два. А с чем они будут?

– С говяжьей тушенкой, и скажи спасибо.

– Но если тебя посадят в тюрьму, то потом снова выпустят. Святого Павла вечно сажали в тюрьму.

– Я это знаю. – Она решительно разрезала хлеб – показался малюсенький плевочек подливы от тушенки. – А Те, Кто По Соседству, нет. Ешь и молчи.

Она толкнула ко мне тарелку. Выглядело как сущая гадость.

– А почему мне нельзя чипсов?

– Потому что у меня нет времени жарить чипсы. Мне надо попарить ноги и погладить тебе жилетку, притом что я еще даже не притронулась к запросам на молитву. А кроме того, картошки нет.

Я пошла в гостиную в поисках, чем бы заняться. На кухне мама включила радио.

– А сейчас, – произнес голос, – программа о семейной жизни слизней.

Мама взвизгнула.

– Ты это слышала? – спросила она и просунула голову из дверей на кухню. – Семейная жизнь слизней! Это богомерзко! Как если бы они сказали, что мы происходим от обезьян.

Я задумалась. Сырым промозглым вечером среды мистер и миссис Слизень возвращаются домой. Мистер Слизень тихонько дремлет, миссис Слизень читает книгу про воспитание трудных детей. «Я так беспокоюсь, доктор. Он такой тихий, забился в свою скорлупу».

– Нет, мам, – ответила я, – все совсем не так.

Но она не слушала. Она вернулась на кухню, и до меня доносилось ее бормотание, пока она крутила ручку и настраивалась на «Всемирную службу». Я пошла к ней.

– Дьявол в миру, но не в доме сем, – произнесла она и устремила взгляд на изображение Христа, висящее над духовкой.

Это была акварель девять на девять, которую написал для мамы пастор Спрэтт перед тем, как покинуть свой евангелизационный поход во славу Господа ради Уигана и Африки. Картинка называлась «Господь кормит птиц», и мама повесила ее над духовкой, поскольку бо́льшую часть времени проводила у плиты, готовя всякое для паствы. Картинка чуть-чуть обтрепалась, к ноге Господа прилип кусочек желтка, но мы не стали его счищать из страха, что соскребем его вместе с краской.

– С меня хватит, – сказала она. – Уходи.

И она снова закрыла дверь на кухню и выключила радио. Я слышала, как она напевает «Хвалы Тебе возносятся».

«Ну вот и все», – подумала я.

Так оно и было.

На следующее утро царила суматоха. Мама вытащила меня из кровати, крича, что уже половина восьмого, что она глаз не сомкнула и что папа ушел на работу, не прихватив с собой обед. Она вылила в раковину чайник кипятка.

– Почему ты не ложилась? – спросила я.

– Какой смысл, если через три часа вставать вместе с тобой?

– Но ты могла бы лечь пораньше, – подсказала я, сражаясь с пижамой.

Пижаму мне сшила одна старая женщина, но отверстие для горловины сделала того же размера, что и для рук, поэтому у меня вечно саднили уши. Когда у меня воспалились аденоиды и я на три месяца оглохла, этого тоже никто не заметил.

Как-то ночью я лежала в кровати, думая о славе Господней, как вдруг сообразила, что все кругом стало слишком уж тихим. Я, как обычно, посещала церковь, пела громко – тоже как обычно, – но мне уже некоторое время казалось, будто я одна издаю какие-либо звуки. Я решила, что у меня «состояние молитвенного экстаза» – вполне обычное явление в нашей церкви. Позднее я обнаружила, что мама предположила то же самое. Когда Мэй спросила, почему я никому не отвечаю, моя мама ответила: «Это Бог».

– Что Бог? – растерянно переспросила Мэй.

– Его пути неисповедимы, – заявила моя мать и занялась чем-то еще.

И так – неведомо для меня – в нашей церкви распространилась весть, что я в молитвенном экстазе и что никто не должен со мной заговаривать.

– Как, по-твоему, почему это случилось? – поинтересовалась миссис Уайт.

– Ничего удивительного, ей семь лет, сама знаешь. – Мэй для пущего эффекта помедлила. – Это священное число, странные вещи случаются с семерками, взять хотя бы Элси Норрис.

Элси Норрис (или Глаголющая Элси, как ее называли) была большим подспорьем для нашей церкви. Всякий раз, когда пастор просил привести пример милости Господа, Элси вскакивала и кричала: «Послушайте, что Бог сделал для меня на этой неделе».

Ей нужны были яйца, и Бог их послал.

У нее были колики, и Бог их унял.

Она всегда молилась по два часа в день: в семь утра и в семь вечера.

В качестве хобби она выбрала нумерологию и не приступала к чтению Писания, не бросив кости, которые указали бы ей, с чего начать. «Одна костяшка для главы, другая – для стиха» – таков был ее девиз.

Однажды кто-то спросил ее, как она поступает с теми книгами Библии, в которых больше шести глав.

«У меня свои пути, – чопорно ответила она, – у Господа – свои».

Она очень мне нравилась, потому что дома у нее было много всего интересного. Например, орган – чтобы извлечь из него звук, нужно нажать на педаль. Всякий раз, когда я к ней приходила, она играла «Поведи к благому свету». Она давила на клавиши, а я – на педали, потому что у нее была астма. Она коллекционировала иностранные монеты и хранила их в стеклянном ящике, от которого пахло льняным маслом. Она говорила, это напоминает ей о покойном муже, который играл в крикет за Ланкашир.

– Его прозвали Стэн Тяжелая Рука, – повторяла она всякий раз, когда я ее навещала.

Она никак не могла запомнить, что и кому говорит. Она никак не могла запомнить, как давно хранится тот или иной фруктовый пирог. Как-то раз она предлагала мне один и тот же кусок пирога пять недель кряду. Мне повезло, она ведь не помнила и того, что говорят ей самой, поэтому каждую неделю я приводила одно и то же оправдание своему отказу.

– Колики, – говорила я.

– Я за тебя помолюсь, – отзывалась она.

А самое главное – у нее был коллаж с Ноевым ковчегом. На нем двое Ноев-родителей выглядывали в окошко посмотреть на потоп, а другие Нои пытались поймать одного из зайцев. Наибольший восторг у меня вызвал съемный шимпанзе из губки для мытья посуды – в конце моего визита Элси разрешала мне пять минут с ним поиграть. У меня была уйма вариантов, но обычно я его топила.

Как-то в воскресенье пастор обратил внимание собравшихся на мою глубокую набожность. Он двадцать минут говорил обо мне, а я ни слова не слышала, просто сидела и читала Библию и думала, какая же длинная эта книжка. Разумеется, эта кажущаяся скромность лишь еще больше всех убедила.

Я думала, что никто со мной не разговаривает, а другие думали, что это я с ними не разговариваю, но однажды вечером я поняла, что вообще ничего не слышу, а потому спустилась вниз и написала на листке бумаги: «Мама, в мире очень тихо».

Кивнув, мама продолжила читать. Эту книгу она получила с утренней почтой от пастора Спрэтта. Там было про миссионеров, и называлась она «Другим континентам Он тоже ведом».

Я не могла привлечь внимание мамы, поэтому взяла апельсин и пошла в кровать. Мне пришлось разбираться самой.

На день рождения кто-то подарил мне ксилофон и сборник народных песен с нотами. Подложив себе под спину подушки, я спела пару куплетов «Милого старого Сайна».

Я видела, как двигаются мои пальцы, но никакого звука не получалось.

Я попробовала «Коричневый кувшинчик».

Ничего.

В отчаянии я начала тарабанить ритм «Стариковской реки».

Ничего.

И до утра я ничего не могла поделать.

На следующий день, едва встав, я твердо решила объяснить маме, что со мной что-то не так.

В доме никого не было.

Завтрак мне оставили с короткой запиской на кухне:

«Дорогая Дженет,

Мы ушли в больницу молиться за тетю Бетти, у нее вылетает коленный сустав.

С любовью

Мама».

Поэтому на весь день я оказалась предоставлена самой себе и наконец решила пойти погулять. Эта прогулка стала моим спасением. Я повстречала мисс Джюсбери, она была очень умная и играла на гобое. А еще она руководила хором сестринской общины.

– Но в ней нет святости, – сказала как-то миссис Уайт.

Наверное, мисс Джюсбери со мной поздоровалась, а я ее проигнорировала. Она давно не бывала в церкви, так как уезжала с Симфоническим оркестром Армии спасения на гастроли по центральным графствам и потому не знала, что я будто бы полна святого духа. Она стояла передо мной, открывала и закрывала рот – из-за гобоя он открывался очень широко – и сводила брови к переносице. Схватив мисс Джюсбери за руку, я повела ее на почту. Там я взяла ручку и написала на обороте бланка заявления на детское пособие: «Дорогая мисс Джюсбери, я ничего не слышу».

Она посмотрела на меня с ужасом, а потом, завладев ручкой, написала в ответ: «Что твоя мама предприняла в связи с этим? Почему ты не в постели?»

Но теперь на бланке не осталось места, поэтому мне пришлось писать на листовке «К кому обращаться в экстренных случаях».

«Дорогая мисс Джюсбери, – написала я. – Моя мама не знает. Она в больнице у тети Бетти. В постели я была ночью».

Мисс Джюсбери только смотрела на меня во все глаза. Она так долго смотрела, что я задумалась, а не пойти ли домой. Затем она схватила меня за руку и потащила в больницу. Когда мы туда пришли, моя мама и кое-кто из остальных стояли на коленях вокруг кровати тети Бетти и пели гимны. Когда мама увидела меня, она немного удивилась, но не встала. Мисс Джюсбери тронула ее за плечо и начала снова выделывать всякие штуки губами и бровями, а мама все качала головой. Наконец мисс Джюсбери закричала так громко, что даже я услышала.

– Этот ребенок не исполнен святого духа, – орала она. – Она глухая.

Все в больнице повернулись на меня посмотреть. Я сильно покраснела и уставилась на поилку тети Бетти. Хуже всего было совсем не знать, что происходит.

Потом к нам подошел очень сердитый врач, а потом он и мисс Джюсбери стали размахивать друг перед другом руками. Благочестивые вернулись к своим гимнам, точно вообще ничего не происходило.

Доктор и мисс Джюсбери поскорей увели меня в холодную комнату, в которой было много всяких приборов, и заставили лечь. Врач все время постукивал меня в разных местах и качал головой.

И было абсолютно тихо.

Потом пришла мама и как будто поняла, что к чему. Она подписала бланк и написала мне еще одну записку:

«Дорогая Дженет!

Ничего страшного не случилось, просто ты слегка оглохла. Почему ты мне не сказала? Я иду домой за твоей пижамой».

Что она делает? Почему она меня тут бросает? Я заплакала. Лицо у мамы стало возмущенно-испуганное, и, порывшись в сумочке, она дала мне апельсин. Я его почистила – просто чтобы отвлечься и утешить себя. Заметив, что я немного успокоилась, все переглянулись и ушли.

С самого своего рождения я считала, что мир живет по очень простым правилам, – как наша церковь, только в большем масштабе. А теперь я обнаружила, что даже церковь не всегда знает ответ. В том-то и заключалась проблема. Много лет спустя у меня будет другая проблема, но тогда это уже будет мой собственный выбор. А сейчас она заключалась в том, что со мной станется. Больница, носившая имя королевы Виктории, была большой и пугающей, и мне даже петь было нельзя, потому что я не слышала, что пою. И читать было нечего, кроме каких-то плакатов по гигиене полости рта и инструкций к рентгеновскому аппарату. Я попробовала построить хижину иглу из апельсиновых корок, но они то и дело падали, и даже если бы и не падали, у меня все равно не было эскимоса, чтобы поселить его в хижине. Поэтому мне пришлось придумать историю «Как морж съел эскимоса», отчего я почувствовала себя еще несчастнее. Вечно так с попытками отвлечься – не замечаешь, как втягиваешься в чужой мир.

Наконец вернулась мама, и медсестра надела на меня пижаму и отвела нас обеих в палату для детей. Там было гадко. Стены были бледно-розовые, и на всех занавесках – животные. И притом не настоящие животные, а пушистые и играющие в разные игры цветными мячиками. Я вспомнила про морского моржа, которого только что придумала. Он был злой, ведь съел эскимоса, но все равно лучше этих. Мое иглу медсестра выбросила в мусорную корзину.

Мне совсем нечем было заняться, оставалось только лежать неподвижно и размышлять о своей участи. Несколько часов спустя мама вернулась с моей Библией, раскраской из Союза Писания[16] и бруском пластилина, который тут же отобрала нянечка. Я скорчила грустную рожицу, и нянечка написала на карточке: «Очень плохо, ребенок может проглотить». Я глянула на нее возмущенно и написала в ответ: «Я не хочу его глотать, я хочу из него строить. И вообще пластилин не токсичный, так на упаковке сказано» – и помахала у нее перед носом упаковкой. Нахмурившись, женщина покачала головой. Я повернулась за поддержкой к маме, но та корябала мне длинное письмо. Нянечка начала поправлять постель, а запретный пластилин убрала себе в карман. Я поняла, что переубедить ее не удастся.

Я потянула носом воздух: средство для дезинфекции и картофельное пюре. Тут мама ткнула в меня пальцем, положила свое письмо на тумбочку и высыпала в миску у моей поилки целый пакет апельсинов. Я слабо улыбнулась в надежде на поддержку, но она только погладила меня по голове и была такова. Я осталась одна и стала думать про Джейн Эйр, на долю которой выпали многие испытания и которая всегда оставалась храброй. Мама читала мне эту книгу всякий раз, когда ей было грустно, она говорила, что эта книга дарует ей силу духа. Я взяла ее письмо с дежурными «не волнуйся», «тебя многие будут навещать», «выше нос» и с обещанием упорно трудиться над устройством ванной и не позволять миссис Уайт встревать. Мол, она скоро придет, а если нет, то пришлет папу. Мол, операцию мне назначили на завтра. Тут я уронила письмо на кровать. На завтра! А что, если я умру?! Такая юная и многообещающая! Я подумала о своих похоронах. Сколько слез будет! Я хотела, чтобы меня похоронили с моей куклой Голли и Библией. Может, надо оставить распоряжения? Можно ли рассчитывать, что кто-то их учтет? Уж мама-то в болезнях и операциях разбиралась. Врач сказал ей, что женщина в ее состоянии не должна ходить по улице, но она ответила, что ее время еще не пришло и что она-то знает, куда идет, в отличие от него. В одной книге мама прочла, что от анестезии люди умирают чаще, чем во время катания на водных лыжах.

– Если Господь тебя вернет, – сказала она Мэй, когда той должны были удалить камни из желчного пузыря, – ты поймешь, что у него для тебя есть работа.

Забравшись под простыню, я стала молиться, чтобы меня вернули.

Утром, в день моей операции, медсестры и нянечки улыбались и снова поправляли мне постель, и возводили из апельсинов симметричную башню. Две волосатые руки подняли меня и привязали ремнями к холодной каталке. Заскрипели колесики. Мужчина, который толкал каталку, шел слишком быстро. Коридоры, двойные двери и две пары глаз, смотрящих на меня поверх плотных белых масок. Какая-то медсестра держала меня за руку, пока кто-то еще пристраивал мне на рот и нос дыхательную маску. Я вдохнула и увидела огромную череду людей, катающихся на водных лыжах, – они куда-то падали и не возвращались. А после я вообще ничего не видела.

– Желе, Дженет.

Я знала, просто знала, что умерла и ангелы предлагают мне желе. Я открыла глаза, ожидая увидеть пару крыльев.

– Ну же, поешь, – понукал голос.

– Ты ангел? – с надеждой спросила я.

– Не совсем. Я врач. А вот она сущий ангел. Правда же ты ангел, нянечка?

Ангел покраснела.

– Я слышу, – сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ешь свое желе, – велела нянечка.

Я до конца недели могла бы прозябать в палате, если бы Элси не выяснила, где я, и не начала меня навещать. Я знала, что до выходных мама прийти не сможет, так как ждет водопроводчика, – он должен был проверить прокладки. Элси приходила каждый день и рассказывала мне всякие шутки, чтобы меня развеселить, и истории, чтобы я чувствовала себя лучше. Она говорила, что истории помогают понимать мир. Когда мне стало лучше, она пообещала научить меня азам нумерологии, чтобы я помогала ей с подсчетами. Меня охватил восторг, ведь я знала, что мама нумерологию не одобряет. Она говорила, что вера в нумерологию граничит с безумием.

– Ну и пусть, – сказала Элси. – Зато это работает.

Итак, мы отлично проводили время вдвоем, планируя, что будем делать, когда я поправлюсь.

– Сколько тебе лет, Элси? – поинтересовалась я.

– Я Великую войну помню, а больше ни словечка от меня не услышишь.

Потом она стала рассказывать, как водила машину «Скорой помощи» без тормозов.

Под конец моего пребывания в больнице мама довольно часто ко мне приходила, хотя в церкви была горячая пора. Как раз планировали Рождественскую евангелизационную кампанию. Когда мама не могла прийти сама, она присылала папу – обычно с письмом и парой апельсинов.

– Единственный фрукт, – всегда говорила она.

Фруктовый салат, фруктовый пирог, фрукты в креме, фруктовый пунш. Дьявольский плод, плод страсти, гнилой плод, плоды духа, плоды воскресенья.

Апельсины – единственный фрукт. Положенная мне маленькая мусорная корзинка заполнялась шкурками, и нянечки выбрасывали их с недовольным видом. Я прятала шкурки под подушки, и нянечки ругались или вздыхали.

Мы с Элси Норрис каждый день съедали по апельсину – пополам. Зубов у Элси не было, поэтому она высасывала сок и перетирала деснами цедру. Я свои дольки глотала, как устриц, заталкивая подальше в горло. Окружающие всегда на нас пялились, но нам было все равно.

Когда Элси Норрис не читала Библию и не рассказывала истории, она погружалась в мир поэзии и поэтов. Она много всего мне рассказывала о Суинберне[17] и его бедах, о том, как страдал от непонимания Уильям Блейк.

– Чудаков никто не воспринимает всерьез, – любила говорить она.

Когда мне было грустно, она читала «Базар гоблинов» одной женщины по имени Кристина Россетти[18], которой один друг как-то подарил замаринованную мышку в банке.

Но больше всего Элси любила Уильяма Батлера Йейтса[19]. Йейтс, говаривала она, знал, как важны числа и как сильно меняет мир воображение.

– То, что выглядит как одна вещь, вполне может быть другой, – говорила она, и я вспоминала про мое иглу из апельсиновых шкурок.

– Если достаточно долго о чем-то думать, – объясняла Элси, – это скорее всего случится. – Она стучала себя по голове. – Все в нашем разуме.

Моя мама верила, что если достаточно долго о чем-то молиться, это случится. Я спросила у Элси, а не одно ли это и то же.

– Бог во всем, – задумчиво ответила она, – поэтому все и всегда одно и то же.

У меня было подозрение, что мама с этим не согласилась бы, но ее с нами не было, а потому это не имело значения.

Мы с Элси играли в настольную игру лудо и в виселицу. Перед уходом она всегда читала мне какое-нибудь стихотворение. В одном были такие строчки:

Все гибнет – творенье и мастерство,

Но мастер весел, пока творит[20].

Вот это я понимала, потому что неделями трудилась над своим иглу из апельсиновых корок. Какие-то дни оборачивались великим разочарованием, какие-то – почти триумфом. Это был подвиг равновесия и видения. Элси всегда меня поощряла, говорила, что не нужно обращать внимания на нянечек и медсестер.

– Из пластилина было бы проще, – посетовала я однажды.

– Но не так интересно.

К тому времени, когда меня наконец выписали из больницы, ко мне вернулись слух и – благодаря Элси – уверенность в себе.

Мне на несколько дней пришлось поехать жить к Элси, до возвращения мамы из Уигана, где она проводила аудит Общества заблудших.

– Я нашла ноты к новой оратории, – сказала Элси, пока мы ехали на автобусе. – Там есть интерлюдия для семи слонов.

– И как она называется?

– «Абиссинская битва».

Разумеется, это была очень знаменитая викторианская оратория – такая же патриотичная, как принц Альберт.

– Что-нибудь еще в церкви случилось?

– Да в общем нет, мы с Господом в настоящий момент друг другу не докучаем. Кое-что по дому потихоньку делаю, пока могу. Ничего особенного – по мелочи с плинтусами, ведь когда я с Богом, у меня ни на что времени нет!

Когда мы приехали домой, она напустила на себя загадочный вид и велела мне ждать в гостиной. Я слышала, как она шуршит чем-то и бормочет, потом услышала писк. Наконец она, громко чихая, распахнула дверь.

– Господи прости! – запыхавшись выдавила она. – Какая же она тяжеленная!

И она опустила на стол большую коробку.

– Ну, открывай же!

– Что там?

– Не тяни, открывай!

Я потянула на себя обертку.

Это была деревянная коробка с куполом, а в ней – три белых мышки.

– Седрах, Мисах и Авденаго в пещи огненной[21]. – Она растянула губы в улыбке. – Смотри, я сама нарисовала огонь.

На задней стенке коробки мазки воспаленно-оранжевой краски изображали языки пламени.

– И к Пятидесятнице[22] может подойти, – предположила я.

– О да, весьма разнопланово.

Мыши огонь не замечали.

– И смотри, что я еще смастерила. – Порывшись в сумке, она достала две фанерные фигурки. Обе были очень ярко раскрашены, одна – явно божественная, с крыльями. Элси посмотрела на меня, победно улыбаясь. – Навуходоносор и ангел Божий.

В основании фигуры ангела имелись маленькие штырьки, так что его можно было установить на купол, не тревожа мышек.

– Красиво, – сказала я.

– Знаю, – кивнула она, роняя кусочек сыра в щель рядом с ангелом.

Тем вечером мы испекли хлеб и сидели у огня. Печка в доме Элси была старинная, с портретами знаменитых людей: Флоренс Найтингейл[23] на плитках, Клайв Индии[24], Палмерстон[25] и сэр Исаак Ньютон – у последнего подбородок был опален в том месте, где из топки вырывалось пламя. Элси показала мне стаканчик с игральными костями, купленными сорок лет назад в Мекке. Она хранила их в коробке позади дымохода – от воров.

– Кое-кто говорит, что я дура, но на свете есть большее, чем видно глазу.

Я сидела тихо, как мышка, и слушала.

– Есть вот этот мир. – Она для наглядности стукнула кулаком по стене. – И этот мир. – Она ударила себя в грудь. – Если хочешь понять, что к чему в любом из них, надо приглядываться к обоим.

– Я не понимаю, – вздохнула я, раздумывая, что бы еще спросить, чтобы стало яснее, но она заснула с открытым ртом, и вообще пора было кормить мышей.

Возможно, я узнаю, когда пойду в школу, утешала я себя, пока тянулись часы, а Элси все не просыпалась. Даже когда она проснулась, она как будто совершенно забыла про то, как рассказывала мне о Вселенной, и решила строить туннель для мышей. И в школе я тоже не нашла объяснений, все становилось лишь сложнее и мудренее. После трех четвертей я начала отчаиваться. Я научилась народным танцам и азам шитья, но мало чему еще. Народные танцы – это когда тридцать три нескладных ребенка в черных кедах и зеленых трико пытаются угнаться за Мисс, которая вечно танцует с Сэром и ни на кого больше не смотрит. Вскоре они обручились, но нам это никак не помогло, потому что они стали ходить на конкурсы бальных танцев и в результате во время наших уроков без конца репетировали свои фигуры и па, а мы шаркали взад-вперед под инструкции из граммофона. Хуже всего были угрозы и то, что приходилось держать за руку кого-то тебе ненавистного. Мы оступались и шлепались, выкручивали друг другу пальцы, угрожая расправой после уроков. Устав от того, что меня задирают, я поднаторела в изобретении величайших пыток – с невиннейшим лицом: «Что, я, Мисс? Нет, Мисс. О, Мисс, я ни за что бы такого не сделала!» Но я делала, я всегда делала. Больше всего девочек пугала угроза погрузить их с головой в помойную яму позади Чугунолитейного завода Рэтбоуна, а мальчиков – все, что угрожало тому, что пряталось у них в штанах.

Вот так вышло, что три четверти спустя я сидела на корточках в раздевалке и все больше впадала в депрессию. В раздевалке было темно и воняло ногами – тут всегда воняло ногами, даже в самом начале четверти.

– От ног не избавиться, – сказал как-то кисло смотритель.

Уборщица в ответ покачала головой. От скольких запахов она в своей жизни избавилась, не перечесть! Она даже в зоопарке как-то работала – «а ты знаешь, как воняют животные», – но ноги школьников оказались ей не по зубам.

– Вот эта штука лак с полов сдирает, – сказала она, размахивая красной жестянкой с каким-то средством, – но ноги не возьмет.

Через неделю или около того мы перестали замечать запах, к тому же в раздевалке было удобно прятаться. Учителя даже близко к ней не подходили, только следили за нами с расстояния нескольких метров от двери.

Последний день четверти… В начале той недели мы ходили на экскурсию в Честерский зоопарк. Это означало, что все надевали лучшую воскресную одежку и соревновались, у кого самые чистые носки и самые внушительные сэндвичи. Предметом зависти служили напитки в банках, поскольку у большинства был с собой апельсиновый компот в пластиковых стаканах с крышкой. Стаканы вечно нагревались, и компот обжигал рот.

– У тебя черный хлеб? – Над спинкой сиденья впереди появляются три головы. – А это еще что? Там какие-то катышки, ты вегетарианка?

Я стараюсь не обращать ни на кого внимания, пока в мои сэндвичи тыкают пальцами. Досмотр сэндвичей продолжается от сиденья к сиденью, пренебрежительные или завистливые шепотки перемежаются визгливым смехом. В сэндвичах у Сьюзан Грин – холодные рыбные палочки, потому что ее семья очень бедная и им приходится питаться объедками. В прошлый раз у нее в сэндвичах был только бурый соус – вроде того, что стоит в столовках в пластиковых бутылках, потому что даже объедков не осталось. По результатам инспекции выносят вердикт – лучшие сэндвичи у Шелли: роллы из белоснежного хлеба с яйцами-карри и чуточкой петрушки. И у нее была банка настоящего лимонада.

В самом зоопарке – ничего интересного; к тому же ходить надо парами. Наша змейка пар ползла от вольера к вольеру. Мы потели и портили новую обувь песком и опилками. Стэнли Фармер поскользнулся и упал в пруд с фламинго, и ни у кого не было денег купить игрушечных животных. Поэтому на час раньше назначенного мы уселись в автобус и потряслись назад домой. На память водителю мы оставили три пластиковых пакета с блевотиной и сотню фантиков от конфет. Это было все, с чем мы смогли расстаться.

– Никогда больше! – вздыхала миссис Вирче, выпроваживая нас из автобуса. – Никогда больше не соглашусь на такой позор!

Миссис Вирче помогала Шелли закончить ее выходное платье. «Они друг друга стоят», – подумала я.

Я утешала себя мыслями о летнем лагере, куда каждый год ездила наша церковь. На сей раз мы собирались очень далеко, в Девон. Мама была в большом волнении, потому что обещал заглянуть пастор Спрэтт, – он приехал на редкую теперь побывку в Англию и собирался провести первую воскресную службу в евангелическом лагере под Калломптоном. В настоящее время пастор Спрэтт разъезжал по Европе с выставкой. Он уже успел завоевать себе репутацию самого известного и успешного миссионера, которого только снаряжала наша ассоциация церквей. Туземцы из мест, названий которых мы не могли даже выговорить, присылали в нашу штаб-квартиру благодарственные письма, возрадовавшись в Боге и обретенном спасении. В честь обращения тысячного язычника пастор Спрэтт получил средства на длительный отпуск и гастроли со своей коллекцией оружия, амулетов, идолов и примитивных средств контрацепции. Выставка называлась «Спасенные одной лишь благодатью». Я видела только рекламную брошюру, но мама знала все подробности. Были и другие заботы: у нас намечалась кампания евангелизации для девонских фермеров, уже распланированная. В прошлом мы всегда пользовались одними и теми же приемами – на службах, в палатках или в ратушах, вне зависимости от региона. Потом наш секретарь по евангелизации получил из штаб-квартиры набор пособий, в которых разъяснялось, что второе пришествие может случиться в любой момент и что наша задача – приложить все мыслимые усилия к спасению заблудших душ. В этих пособиях, специально составленных маркетинговым советом Харизматического движения[26], отмечалось, что все люди разные, а потому нуждаются в разном подходе. Необходимо, чтобы сама идея спасения стала значимой для любой категории слушателей. Поэтому, проповедуя, например, перед рыбаками, следует прибегать к метафорам, связанным с морской тематикой. И самое важное: когда говоришь с отдельными людьми, нужно как можно быстрее определить, чего они больше всего хотят в жизни – и чего больше всего боятся. Тогда Благая весть сразу становится личной и важной. Совет предписал посещать по воскресеньям подготовительные занятия всем, задействованным в Благой битве, и предоставил нам графики, чтобы мы могли отслеживать свой прогресс и не падать духом. На обороте пособий пастор Спрэтт приписал собственные рекомендации. Там даже имелась его фотография, на которой он – гораздо моложе своих лет – крестил племенного вождя. Итак, нашей целью было доказать, что Господь важен для девонских фермеров. Мама отвечала за припасы для лагеря и уже начала закупать огромные консервные банки бобов и франкфуртских сосисок.

– Армия не может маршировать на пустой желудок, – заявила она.

Мы надеялись собрать достаточно обращенных, чтобы учредить новую церковь в Эксетере.

– Помню, как мы строили здесь молельный зал, – мечтательно сказала мама. – Каждый внес свою лепту, и на работу мы нанимали только возрожденных во Христе.

Это было запоминающееся и трудное время: сообща копили деньги на пианино и сборники гимнов и боролись с искушениями дьявола потратить их на отпуск.

– Твой отец в те времена, конечно, был карточным игроком.

Наконец они получили грант от головного офиса – на достройку крыши и на флаг, чтобы он над ней развевался. Какой гордый был день, когда они подняли флаг, на котором красными буквами было вышито: «АЛКАЮ ТЕБЯ, ГОСПОДИ». У каждой церкви есть свой флаг – их изготавливают увечные миссионеры-инвалиды, получая взамен прибавку к пенсии и духовное удовлетворение. В тот первый год моя мама ходила по пабам и клубам и уговаривала пьяниц присоединиться к ней в церкви. Она садилась за пианино и пела «У тебя есть место для Иисуса?». По ее словам, выходило очень трогательно. Мужчины роняли слезы в кружки и бросали партию в снукер, пока она пела. Она была пухленькой и хорошенькой, и ее прозвали Иисусова Красотка.

– А сколько предложений мне делали! – призналась она. – И не все сплошь благие.

Какими бы ни были «предложения», паства росла, и многие мужчины до сих пор останавливаются и снимают шляпу перед Иисусовой Красоткой, когда мама проходит мимо.

Иногда я думаю, что она поспешила с замужеством. После ужасной истории с Пьером ей больше не хотелось разочарований. Когда я, сидя рядом с ней, рассматривала в альбоме фотографии предков со строгими лицами, она всегда останавливалась на двух страницах, которые в оглавлении значились как «Старые Любови». Там был Пьер и еще другие, включая моего отца.

– Почему ты не вышла за этого или вот за этого? – меня одолевало любопытство.

– Все они были непутевыми, – вздохнула она. – Мне и так несладко пришлось, пока я искала такого, что был всего лишь игроком.

– Почему он перестал быть игроком? – поинтересовалась я, пытаясь вообразить моего кроткого папу похожим на мужчин, которых видела в кино.

– Он женился на мне и обрел Господа.

Тут она вздохнула и рассказала мне историю Старых Любовей: про Безумца Перси, который водил машину с открытым верхом и просил поселиться с ним в Брайтоне, про Эдди в черепаховых очках, который держал пчел… В самом низу страницы имелась пожелтевшая фотокарточка красивой женщины, которая держала на руках кошку.

– Кто это? – указала я.

– Это? А… просто сестра Эдди, не знаю, почему я ее сюда вклеила. – Она перевернула страницу. В следующий раз, когда мы смотрели альбом, фотография уже исчезла.

Итак, она вышла за моего отца и вернула его на путь истинный, и он строил церковь и никогда не злился. Я думала, что он милый, хотя он по большей части молчал. Мамин отец, разумеется, пришел в ярость. Он считал, что она вышла замуж за человека ниже себя по положению и что ей следовало бы остаться в Париже. Скоро он перестал с ней общаться, поэтому ей вечно не хватало денег. Какое-то время спустя она умудрилась забыть, что у нее вообще были родственники.

– Моя семья – церковь, – говорила она всякий раз, когда я спрашивала про людей из фотоальбома.

Церковь была и моей семьей тоже.

Казалось, в школе я вообще ничего не могла выучить или в чем-то победить – не могла даже удачно вытащить жребий и избавиться от обязанностей обеденного старосты. Обеденный староста должен следить, чтобы у каждого была тарелка и чтобы в кувшинах для воды не плавали крошки. Кормят обеденных старост последними, а порции у них самые маленькие. Меня три раза подряд ставили на такой пост в столовой, а после дети в классе кричали, что от меня пахнет подливой. И одежда у меня была в пятнах от подливы, а мама заставила меня целую неделю носить одно и то же платье, мол, нет смысла давать мне чистую одежду, пока у меня такие обязанности. И теперь я сидела в раздевалке, весь перед платья у меня был испачкан луком и печенкой. Иногда я пыталась их оттереть, но сегодня чувствовала себя слишком несчастной. После полутора месяцев каникул в церковном лагере я была не в силах справляться с трудностями. Мама оказалась права: это Рассадник. А ведь я пыталась, честное слово, пыталась. Поначалу я прилагала уйму усилий, чтобы стать как все, чтобы быть хорошей.

Прошлой осенью, перед началом занятий, нам велели написать сочинение на тему «Что я делал на летних каникулах». Я очень старалась написать его хорошо, потому что знала, что в классе считают, будто я не умею читать и писать, ведь я слишком поздно пошла в школу. Я писала медленно, самым красивым своим почерком, гордясь, что другие умеют выводить только печатные буквы. Один за другим ученики зачитывали свои сочинения, а потом сдавали учительнице. У всех было одно и то же: рыбалка, плавание, пикники, Уолт Дисней. Тридцать два сочинения про сады и головастиков. Моя фамилия – в конце алфавита, и я никак не могла дождаться своей очереди. Учительница была доброй и хотела, чтобы ее класс был счастлив. Она называла нас ягнятками и выделила меня, сказав не волноваться, если что-то покажется мне трудным.

– Ты скоро освоишься, – утешала она.

Мне хотелось доставить ей удовольствие, и, дрожа от предвкушения, я начала читать свое сочинение:

– На этих каникулах я поехала в выездной лагерь нашей церкви в Колуин-Бей.

Учительница улыбалась и кивала.

– Было очень жарко, и у тети Бетти, у которой и без того вылетает коленный сустав, случился солнечный удар, и мы подумали, что она умирает.

Вид у учительницы стал чуть встревоженный, но класс навострил уши.

– Но она поправилась благодаря моей маме, которая сидела с ней всю ночь и изо всех сил сражалась за нее.

– Твоя мама медсестра? – с симпатией спросила учительница.

– Нет, просто она исцеляет недужных.

Учительница нахмурилась.

– Ну, продолжай.

– Когда тетя Бетти поправилась, мы все поехали на автобусе в Уэльс, в Лландидно, чтобы свидетельствовать на пляже. Я играла на бубне, а Элси Норрис привезла свой аккордеон, но один мальчик кидался песком, и с тех пор фа-диез в аккордеоне заедает. Осенью мы устроим базар, чтобы собрать денег на починку. Когда мы вернулись из Колуин-Бей, оказалось, что у Тех, Кто По Соседству, родился еще ребенок, но соседей так много, что мы не знаем, чей он. Моя мама дала им картошки со двора, но они сказали, что благотворительность им не нужна, и побросали картошку назад через стену.

В классе воцарилась мертвая тишина. Учительница посмотрела на меня внимательно.

– Это еще не все?

– Не все. Еще страница с двух сторон.

– О чем?

– Ни о чем особенно, просто про то, как мы брали в аренду купели для крестильной службы после «Крестового похода во исцеление недужных».

– Отлично, но, боюсь, сегодня на это не хватит времени. Положи сочинение в свой шкафчик и до перемены займись раскрасками.

Класс захихикал.

Я медленно села, не понимая, что собственно происходит, но твердо зная, что что-то происходит. Вернувшись домой, я сказала маме, что больше не хочу ходить в школу.

– Придется терпеть, – ответила она. – Вот, съешь апельсин.

Прошло несколько недель, в течение которых я старалась стать как все. Мне это удавалось, а потом начались уроки шитья – по средам, после сосисок в тесте и манчестерского пирога. Мы учились шить прямым и обратным швом, а еще вышивать крестиком, затем нам велели подумать о самостоятельном проекте. Я решила сделать вышивку для Элси Норрис. Девочка за моей партой хотела вышить для мамы «МАМЕ С ЛЮБОВЬЮ», девочка напротив – что-то ко дню рождения. Когда вызвали меня, я сказала, что хочу вышить цитату из Библии.

– Как насчет «ПУСТИТЕ ДЕТЕЙ»[27]? – предложила миссис Вирче.

Я знала, что Элси это не подойдет. Она предпочитала пророков.

– Нет, – твердо сказала я, – это для моей подруги, а она больше любит Книгу Иеремии. Я придумала вот что: «ПРОШЛА ЖАТВА, КОНЧИЛОСЬ ЛЕТО, А МЫ НЕ СПАСЕНЫ»[28].

Миссис Вирче была женщиной дипломатичной, но и у нее имелись свои слабые места. И кое в чем она ни капельки не смыслила. Когда пришло время перечислять проекты, она написала на доске имена учениц, а рядом – что они будут вышивать. Рядом с моей фамилией она написала просто «текст».

– Почему так? – спросила я.

– Ты можешь расстроить других детей, – объяснила она. – Каким цветом ты хочешь вышивать? Желтым, зеленым или красным?

Мы уставились друг на друга.

– Черным, – сказала я.

Я действительно расстроила детей. Не намеренно, но окончательно и бесповоротно. Миссис Спэрроу и миссис Спенсер однажды явились в школу, раздуваясь от ярости. Они пришли на большой перемене, я видела, как, поджав губы, они поднимались по лестнице. Обе были при сумочках и шляпках, а миссис Спенсер даже в перчатках.

Остальные ученики как будто знали, в чем дело. Они сбились группкой у забора и перешептывались. Один указывал на меня пальцем. Я старалась не обращать внимания, забавляясь с хлыстиком и юлой. Группка разрослась, одна девочка, к губам которой пристал шербет, заорала мне что-то, я не разобрала что именно, но остальные покатились со смеху. Потом ко мне подошел мальчик и ударил меня по шее, потом другой и третий, все они ударяли меня и отбегали.

– Салка, салка! – закричали они, когда учительница проходила мимо.

Я растерялась, потом разозлилась – злость, казалось, кипела в самом желудке. И я осалила одного своим хлыстиком. Он взвизгнул:

– Мисс, мисс! Она меня ударила!

– Мисс, мисс, она его ударила! – поддакнули хором остальные.

Мисс потащила меня внутрь, схватив за волосы.

Снаружи звякнул звонок. Снаружи – шум, хлопанье дверей и шарканье, потом – тишина. Та особая коридорная тишина.

Я стояла посреди учительской.

Мисс повернулась ко мне – выглядела она усталой.

– Протяни руку.

Я протянула руку.

Она взяла со стола длинную линейку. Я подумала про Господа. Тут открылась дверь, и вошла завуч миссис Воул.

– А, как вижу, Дженет уже тут. Подожди снаружи, ладно?

Спрятав в карман чуть было не принесенную в жертву ладошку, я проскользнула между ними.

Я вышла как раз вовремя и увидела удаляющиеся спины миссис Спенсер и миссис Спэрроу. Возмущение сеялось с них как спелые сливы с древа.

В коридоре было холодно, из-за двери до меня доносились негромкие голоса, но ничего не происходило. Я стала царапать циркулем батарею, стараясь сделать так, чтобы кусок покореженного пластика походил на Париж с высоты птичьего полета.

Вчера в церкви проходило молитвенное собрание, и у миссис Уайт было видение.

– Каково это? – жадно спросили мы.

– Ах, такая святость! – ответила миссис Уайт.

Подготовка к Рождественской кампании шла полным ходом. Армия спасения разрешила нам воспользоваться их местом у ратуши, и ходили слухи, что пастор Спрэтт может приехать с кое-какими обращенными язычниками.

– Мы можем только надеяться и молиться, – сказала моя мама и тут же ему написала.

Я победила в еще одном блиц-опросе по Библии, и, к большому моему облегчению, меня выбрали сыграть рассказчицу в постановке воскресной школы. Три года подряд я играла Марию – больше мне в эту роль привнести было нечего. А кроме того, пришлось бы играть в паре со Стэнли Фармером.

В воскресной школе были тепло и ясность, делавшие меня счастливой.

В обычной – лишь путаница и неразбериха.

Я села на корточки, так что когда дверь наконец открылась, я увидела только шерстяные чулки и тяжелые ботинки.

– Нам надо с тобой поговорить, – сказала миссис Воул.

Поспешно поднявшись, я вошла в учительскую, чувствуя себя Даниилом.

Вертя в руках чернильницу, миссис Воул внимательно на меня посмотрела.

– Нам кажется, у тебя есть проблемы в школе, Дженет. Не хочешь про них рассказать?

– У меня все в порядке, – защищаясь, шаркнула я ногой.

– Ты как будто чересчур поглощена… скажем так, мыслями о Боге.

Я не поднимала глаз.

– Например, у твоей вышивки был очень пугающий мотив.

– Это было для моей подруги. Ей понравилось! – вырвалось у меня. Я вспомнила, как радостно вспыхнуло лицо Элси, когда я вручила ей вышивку.

– И кто твоя подруга?

– Ее зовут Элси Норрис, она подарила мне трех мышек в пещи огненной.

Миссис Воул и Мисс переглянулись.

– И почему в альбом про животных ты решила написать про удодов и даманов? А однажды даже про креветок?

– Ну… мама научила меня читать, – в некотором отчаянии начала я.

– Да, твои навыки чтения весьма необычны, но ты не ответила на мой вопрос.

Как мне было им ответить?

Мама учила меня читать по Второзаконию, потому что там полно разных животных (по большей части нечистых). Всякий раз, когда мы читали «только сих не ешьте из жующих жвачку и имеющих раздвоенные копыта с глубоким разрезом»[29], она рисовала всех упомянутых существ. Лошадки, зайчики и утята представлялись мне неведомыми сказочными существами – зато я много знала про пеликанов, даманов, ленивцев и летучих мышей. Эта склонность к экзотике навлекла на меня уйму проблем – точно так, как и на Уильяма Блейка. Мама рисовала крылатых насекомых и птиц воздушных, но я предпочитала тех, кто жил на морском дне, – то есть моллюсков. У меня имелась отличная коллекция с пляжа в Блэкпуле. Мама использовала синие чернила для волн и коричневые для чешуйчатого краба. Омаров она рисовала красной шариковой ручкой, а вот креветок она никогда не рисовала, потому что любила их в тесте. Думаю, это очень долго ее терзало. Наконец после многих молитв и бесед с одним проповедником из Шрусбери она согласилась со святым Павлом: что Бог очистил, того ты не почитай нечистым[30]. Потом мы каждое воскресенье ходили в «Дары моря Молли». У Второзакония, впрочем, имелись свои недостатки: оно было полно Мерзостей и Невыразимостей. Всякий раз, когда упоминались «сын блудницы», «ятры» или «детородный уд», мама переворачивала страницу и говорила: «Оставь это Всевышнему». Однако как только она уходила, я заглядывала тайком – и была очень рада, что у меня нет ятр или уда. Это были вроде как кишки, только снаружи, и у мужчин в Библии их вечно отрезали, и они не могли ходить в общество Господне, то есть в церковь. Брр-рр.

– Ну, – гнула свое миссис Воул, – я жду.

– Не знаю, – ответила я.

– И есть еще кое-что гораздо более серьезное. Почему ты постоянно терроризируешь других детей?

– Никого я не терроризирую! – запротестовала я.

– Тогда можешь мне объяснить, почему ко мне сегодня приходили миссис Спенсер и миссис Спэрроу с рассказом, что их детям снятся кошмары?

– Мне тоже кошмары снятся.

– Не в том суть. Ты рассказываешь детям про ад.

Это было правдой, не отрицаю. Я всем рассказала про ужасы дьявола и про участь проклятых – а затем проиллюстрировала, почти задушив Сьюзан Хант. Но случилось это нечаянно, и после я отдала ей все мои леденцы от кашля.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Я подумала, это интересно.

Миссис Воул и Мисс покачали головами.

– Пока иди, – сказала миссис Воул. – Я напишу твоей матери.

Я была в большом унынии и не понимала, из-за чего такой шум. Лучше услышать про ад как можно скорее, чем гореть в нем потом. Я прошла мимо коллажа третьего класса с Пасхальным кроликом и подумала про коллаж Элси с Ноевым ковчегом – про тот, на котором съемный шимпанзе.

Вполне очевидно, где мое место. Еще десять лет, и я пойду в миссионерскую школу.

Миссис Воул сдержала свое обещание. Она написала маме, упомянув религиозные «пристрастия», и попросила поумерить мой пыл. Мама закричала «ура!» и в награду повела меня в кино на «Десять заповедей». Я спросила, можно ли Элси тоже пойти, но мама сказала «нет».

После того дня все в школе меня избегали. Если бы я не была убеждена в своей правоте, мне было бы очень грустно. Вместо этого я просто выбросила все из головы, учила уроки по мере сил (не слишком хорошо) и думала о нашей церкви. Однажды я рассказала маме, как обстоят дела.

– Мы призваны быть иными, – отозвалась она.

У мамы тоже было мало друзей. Люди не понимали ее образ мыслей – и я не понимала, но любила ее, ведь она всегда точно знала, почему происходят те или иные события.

Когда подошло время вручения призов, я забрала свою вышивку у Элси Норрис и подала ее на конкурс в классе вышивания. Я до сих пор считаю, что она была своего рода шедевром: сплошь черные буквы с белой окантовкой, в нижнем углу – перепуганные проклятые, в которых воплотилось мое творческое переживание. Элси вставила вышивку в рамку – выглядело очень профессионально.

Стоя у доски, миссис Вирче принимала работы.

– Айрин, да.

– Вера, да.

– Шелли, да.

Шелли состояла в скаутах.

– Вот моя, миссис Вирче. – Я положила свою работу на стол.

– Да, – сказала она, подразумевая «нет». – Я возьму твою на конкурс, но, откровенно говоря, сомневаюсь, что это то, чего ожидают судьи.

– О чем вы? – требовательно спросила я. – Тут есть все: приключение, эмоциональный накал, тайна…

– Цветовая гамма ограничена, – прервала она, – ты не раскрываешь потенциал нити. Посмотри на «Деревенскую сцену» Шелли, обрати внимание на вариации, на цвета.

– Она использовала четыре цвета, я – три.

Миссис Вирче нахмурилась.

– А кроме тебя никто больше черный не использовал.

Миссис Вирче села.

– И у меня есть контррельеф с мифологическим сюжетом, – не унималась я, указывая на перепуганных проклятых.

Миссис Вирче опустила голову на руки.

– О чем ты говоришь? Если ты про то грязное пятно в углу…

Я пришла в ярость. К счастью, я читала про то, как президент Королевской Академии художеств сэр Джошуа Рейнольдс поносил Тернера[31].

– Только оттого, что вы не можете разглядеть сути предмета, он не перестает являться тем, чем является.

Я взяла «Деревенскую сценку» Шелли.

– Вот это существо совсем не похоже на овцу, оно же чисто белое и пушистое.

– Возвращайся за парту, Дженет.

– Но…

– САДИСЬ ЗА ПАРТУ!

Что я могла поделать? У моей учительницы вышивания проблема со зрением. Она распознавала предметы только исходя из окружающей их обстановки и своих ожиданий. Если ты в определенном месте, то ожидаешь увидеть определенные вещи: в деревне – овец и холмы, на берегу – море и рыбу. Окажись в супермаркете слон, она либо его вообще не заметила бы, либо назвала бы его миссис Джонс и говорила бы с ним о пирожках с рыбой. Но скорее всего она сделала бы то, что делает большинство людей, когда сталкиваются с тем, чего не понимают…

Запаниковала.

Проблема заключается не в предмете и не в ситуации, в которой мы сталкиваемся с предметом или явлением, а в сочетании обоих: нечто неожиданное в обычном месте (наша любимая тетя в нашем любимом покерном зале) или что-то обычное в необычном месте (карта из нашего любимого покерного зала в горле любимой тети). Я понимала, что моя вышивка абсолютно уместна в гостиной Элси Норрис, но абсолютно неуместна на занятии миссис Вирче по вышиванию. Миссис Вирче следовало проявить достаточно воображения, чтобы похвалить меня за мои старания. Либо проявить дальновидность и понять, что дискуссия идет о том, имеет ли что-то ценность абсолютную, а не только относительную, – и истолковать сомнение в мою пользу.

Но теперь она расстроилась – и обвинила меня в своей мигрени. Совершенно в духе сэра Джошуа Рейнольдса, который жаловался, что от Тернера у него всегда болит голова.

Моя вышивка приз не выиграла, и я была очень разочарована. В последний день занятий я отнесла ее назад Элси и спросила, нужна ли она еще ей.

Выхватив вышивку у меня из рук, Элси решительно повесила ее на стену.

– Вверх ногами, Элси, – указала я.

Нашарив очки, Элси уставилась на нее недоуменно.

– И то верно. Но ведь Господу все едино. Однако, пожалуй, повешу как надо, ради тех, кто не знает. – Она осторожно перевесила картинку.

– Я подумала, вдруг она больше тебе не нравится.

– Невежественное дитя! Самого Господа осмеивали! Откуда немытым оценить?! – Элси всегда называла необращенных «немытыми».

– Приятно было бы ради разнообразия, – рискнула я, выказывая склонность к релятивизму.

Элси рассердилась. Она во всем придерживалась абсолютов и не терпела людей, которые считают, будто коров не существует, если на них не смотреть. Едва что-то было сотворено, оно было ценно и истинно до скончания времен. Его ценность не могла ни возрасти, ни упасть.

«Особенности восприятия, – говорила она, – сплошь мошенничество и фикция». Разве святой Павел не говорил, что «мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно»[32]? Разве Вордсворт[33] не сказал, что мы видим лишь обрывки?

– Этот кусок пирога! – Она помахала им с набитым ртом. – Мне не обязательно есть этот пирог, чтобы он был съедобным. Он существует и без меня.

Пример был неудачный, но я знала, что она имеет в виду. Подразумевалось, что сотворение есть фундамент, а восприятие – надстройка. Будучи сотворенным, творение отделяется от творца и не нуждается в ком-то еще, чтобы существовать.

– Съешь пирога, – весело предложила она.

Но я отказалась, потому что, пусть даже Элси и промахнулась в философском смысле, ее убеждение в том, что пирог существует сам по себе, было несомненной истинной. В пироге, вероятно, есть и целый город – с собственными ценностями и собственными сплетнями.

Годами я прилагала огромные усилия, чтобы получить приз: встречаются же люди, которые, даже презирая мир, желают его улучшить. Но я не преуспела. У меня такое чувство, что есть некая формула или секрет, доступный тем, кто учился в муниципальной школе или состоял в скаутах. Он пронизывает всю их жизнь: когда они выращивают гиацинты, когда дежурят в столовой и раздают молоко, наконец – когда поступают в колледж.

Мои гиацинты были розовые. Два розовых гиацинта. Я назвала композицию «Благовещение» (нам велели указать тему), потому что цветки тесно прижались друг к другу и напомнили мне Марию и Елизавету сразу после визита ангела. Я сочла, что очень изящно сумела объединить сельское хозяйство и теологию. На обязательной сопроводительной карточке я написала коротенькое объяснение и номер соответствующего стиха, чтобы желающие сами могли прочесть его в Библии, но моя композиция приза не удостоилась. Конкурс выиграла тощая белая пара гиацинтов под названием «Снежные сестры». Поэтому я забрала «Благовещение» домой и скормила его нашему кролику. После мне было чуток не по себе: вдруг это ересь и кролик заболеет.

Позднее я пыталась выиграть конкурс по расписыванию пасхального яйца. Мои библейские сюжеты имели так мало успеха, что я решила испробовать что-то новое. Нечто прерафаэлитское не подходило, потому что Джейн Моррис[34] была ужасно худа, и представить ее на пасхальном яйце не получалось.

А как насчет Кольриджа и человека из Порлока[35]?

Кольридж, конечно, толстый, но мне показалось, что драматизма все равно будет маловато.

– Проще простого, – решила Элси. – Возьмем Вагнера.

Итак, мы разрезали картонную коробку, чтобы сделать декорации: Элси занялась задником, я клеила камни из половинок яичной скорлупы. Мы целую ночь потратили на героев, ведь столько деталей нужно было проработать! Мы выбрали самую увлекательную сцену: встречу Брунгильды с отцом. Я взялась за Брунгильду, а Элси – за Вотана. У Брунгильды был шлем из наперстка с малюсенькими крыльями из перьев от подушки Элси.

– Ей нужно копье, – сказала Элси. – Я дам тебе коктейльную палочку, только никому не говори, для чего я ее использую.

В качестве завершающего штриха я срезала у себя прядь волос и смастерила из нее Брунгильде парик.

Вотан был шедевром – коричневое, крупное яйцо с щитом из крекера и нарисованной черной повязкой на один глаз. Из спичечного коробка мы смастерили колесницу, которая оказалась ему мала.

– Для драматического эффекта, – сказала Элси.

На следующий день я отнесла наше творение в школу и поставила рядом с остальными – они и в подметки ему не годились. Вообразите мой ужас, когда моя работа не получила приза! Я не была эгоистичным ребенком и, понимая природу гениальности, с готовностью склонилась бы перед чужим талантом, но не перед тремя яйцами, обтянутыми хлопковой шерстью и названными «Пасхальные зайчики».

– Это нечестно, – сказала я тем вечером Элси на собрании сестринской общины.

– Ты привыкнешь.

– И вообще, – вклинилась миссис Уайт, слышавшая историю, – в них нет святости.

Я не отчаялась. Я делала трамвай «Желание» из ершиков для чистки трубок, вышивала на наволочке Шарлотту Вэйл из «Вперед, путешественник»[36], складывала оригами Вильгельма Телля с настоящим яблоком. Вершиной моего творчества стала скульптура из картофеля: Генри Форд у подножия небоскреба Крайслер в Нью-Йорке. Как ни крути, внушительный перечень. Я была так же исполнена надежд и глупа, как король Канут из притчи, пытавшийся словом сдержать прилив. Что бы я ни делала, в школе это не производило решительно никакого впечатления, только вызывало негодование и ярость мамы, потому что я отказалась от библейских тем. Ей как будто бы понравился «Вперед, путешественник» (во время того фильма за ней ухаживал папа), но она считала, что нужно делать оригами Вавилонской башни, пусть я и говорила, что это будет чересчур сложно.

– Иисус по воде ходил, – отрезала она, когда я попыталась объяснить.

Но у нее были собственные проблемы. Уйму миссионеров съели – ей приходилось объясняться с семьями.

– Это непросто, – говорила она, – пусть даже во славу Господа.

Когда сыны Израиля покинули Египет, их вел столп облачный днем и столп огненный ночью. Для них как будто проблем не возникало – для меня же проблема была огромная. Столп облачный – это, в сущности, туман, сбивающий с толку, невозможный. Я не понимала основополагающих принципов. Дневной мир был миром Странных Идей – мир, не имеющий формы и потому пустой. Я утешала себя как могла, бесконечно перетасовывая факты.

Однажды я узнала, что тетраэдр – это правильный многогранник, который можно создать, растянув на нескольких гвоздях резинку для волос.

Но Тетраэдр – это же император…

Император Тетраэдр жил во дворце, построенном исключительно из резинок. Справа – мудреные фонтаны извергали тонкие, как шелковинки, эластичные струи. Слева – десять менестрелей играли день и ночь на эластичных резиновых лютнях.

Императора все любили.

По ночам, когда тощие собаки дремали, когда музыка убаюкивала всех, кроме самых бдительных, дворец спал, надежно защищенный от подлых Равнобедренных – заклятых врагов милостивого Тетраэдра.

Но днем стражи распахивали огромные двери, равнину заливало солнцем, и императору подносили дары.

Дары были самые разные: отрезы материала – столь тонкого, что он растворялся от одной только перемены температуры, отрезы материала – столь прочного, что из него можно было построить целые города.

А еще ему подносили истории о любви и безрассудстве.

Однажды прекрасная женщина поднесла императору вращающийся театр, который приводили в действие карлики.

Карлики разыгрывали разные трагедии и даже некоторые комедии, – разыгрывали их все разом. К счастью, у Тетраэдра было много лиц и граней, иначе он умер бы от усталости.

Они разыгрывали все представления разом, и император, обходя свой театр кругом, мог лицезреть их все одновременно.

Он все ходил и ходил кругами и так узнал очень ценную вещь:

за любым чувством следует другое, потом – еще и еще.

Книга Левит

Язычники были повседневной заботой в нашей семье. Мама находила их повсюду, особенно среди Тех, Кто По Соседству. Они терзали ее так, как способны только безбожники, но у нее имелись свои методы.

Они ненавидели гимны, а она любила играть на пианино – древнем, с изрытой оспинами старости крышкой и пожелтевшими от времени клавишами. У каждой из нас был «Сборник гимнов искупления» (картон и ткань, 3 шиллинга). Мама пела, а я отвечала за аккорды. Первым гимном, который я разучила, было великолепное викторианское сочинение «Попроси помощи у Спасителя».

Однажды воскресным утром, как раз после службы, мы услышали странные звуки за стеной – вроде криков о помощи. Я не обратила внимания, но мама застыла у радио и изменилась в лице. Миссис Уайт, которая зашла к нам послушать «Всемирную службу», тут же припала ухом к стене.

– В чем дело? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она громким шепотом. – Но чем бы оно ни было, в нем нет святости.

Моя мать все еще стояла на месте как вкопанная.

– Винный бокал есть? – подстегнула миссис Уайт.

На лице мамы отразился ужас.

– То есть, для вина в медицинских целях, – поспешно добавила миссис Уайт.

Мама достала коробку с верхней полки высокого буфета. Это был ее Военный буфет, и каждую неделю она покупала новую банку консервов, чтобы припрятать там на случай холокоста – по большей части вишни в сиропе и сардины с распродажи.

– Я никогда бокалами не пользуюсь, – с нажимом подчеркнула она.

– И я тоже, – защищаясь, откликнулась миссис Уайт и снова припала к стене. Пока мама накрывала салфеткой телевизор, миссис Уайт водила бокалом по стене.

– Мы только-только ее покрасили, – указала мама.

– Все равно они уже перестали, – пропыхтела миссис Уайт.

В это мгновение у Тех, Кто По Соседству, снова завыли.

На сей раз очень отчетливо.

– Они блудодействуют! – воскликнула мама и подбежала, чтобы зажать мне руками уши.

– Отпусти меня! – завопила я.

Залаяла собака, и папа, который с субботы на воскресенье работал в ночную смену, спустился в пижамных штанах.

– Надень что-нибудь! – взвизгнула мама. – Те, Кто По Соседству, снова за свое.

Я укусила маму за руку.

– Отпусти, я тоже хочу послушать.

– В святое воскресенье! – воскликнула миссис Уайт.

Внезапно снаружи раздались гудки фургончика мороженого.

– Пойди купи два рожка и брикет для миссис Уайт, – приказала мама, сунув мне в ладонь десять шиллингов.

Я убежала. Я не вполне понимала, что значит «блудодействовать», но читала об этом во Второзаконии и знала, что это грех. Но почему так шумно? Большинство грехов совершают тихо, чтобы тебя не поймали. Купив мороженое, я решила не спешить. Когда я вернулась, мама уже открыла пианино, и они с миссис Уайт листали «Сборник гимнов искупления».

Я раздала мороженое.

– Перестали, – весело сказала я.

– На время, – мрачно откликнулась мама.

Как только мы доели, мама вытерла руки о фартук.

– Споем «Проси о помощи Спасителя». Вы будете за баритон, миссис Уайт.

Первая строфа, на мой взгляд, очень славная:

Поддаться искушенью – грех.

Иди смелее в новый бой за всех!

Гони от себя все темные страсти,

Один лишь Иисус убережет от напасти!

У гимна был воодушевляющий припев, который полагалось исполнять хором и который так трогал мою маму, что она совершенно забывала о нотах и выдумывала собственные внушительные аккорды. Она задействовала все октавы – ни одна клавиша не оставалась без дела. К тому времени, когда мы дошли до третьего куплета, Те, Кто По Соседству, начали барабанить в стену.

– Только послушайте, как ярятся язычники! – ликующе воскликнула мама, яростно давя на педали. – Споем еще раз!

И мы спели, а язычники, сведенные с ума Словом, бросились искать тупые предметы, какими можно долбить в стену с той стороны.

Кто-то выбежал на задний двор и заорал через стену:

– Прекратите чертов гвалт!

– И это в святое воскресенье! – возмущенно цокнула языком миссис Уайт.

Мама вскочила и поспешила на задний двор процитировать Писание – и очутилась лицом к лицу со старшим сыном Тех, Кто По Соседству, у которого была уйма прыщей.

– Помоги мне, Боже, – взмолилась она, и в голове у нее вспыхнул отрывок из Второзакония: «Поразит тебя Господь проказою Египетскою, почечуем, коростою и чесоткою, от которых ты не возможешь исцелиться»[37].

Потом она убежала назад в дом и захлопнула за собой дверь.

– Ну а теперь, – улыбнулась она, – как насчет обеда?

Мама называла себя миссионеркой на домашнем фронте. Она говорила, что Господь призвал ее не в жаркие страны, как пастора Спрэтта с его походом во славу Господа, а на улочки и переулки Ланкашира.

– Меня всегда направлял Господь, – сказала она мне. – Взять хотя бы мои труды в Уигане.

Давным-давно – практически сразу после своего обращения – моя мама получила странный конверт с почтовым штемпелем Уигана. Поначалу она преисполнилась подозрений, зная, что Сатана искушает недавно спасенных. Из знакомых у нее в Уигане был только один из Старых Любовей – он грозился покончить с собой, если она выйдет за другого.

– Поступай как знаешь, – ответила она и отказалась продолжать переписку.

Наконец любопытство взяло верх, и она вскрыла конверт. Письмо оказалось вовсе не от воздыхателя, а от некоего преподобного Эли Боуна из Общества заблудших.

На листе был герб, изображавший несколько душ, которые собрались вокруг горы, а ниже изгибалась маленькой дугой фраза: «Прилепившиеся к скале».

Мама стала читать…

Покидая Уиган, чтобы отправиться в Африку, пастор Спрэтт порекомендовал Обществу мою маму. Они искали нового казначея. Их прошлый казначей, некая миссис Мод Батлер (в девичестве Ричардс), недавно вышла замуж и переезжает в Моркам. Там она откроет дом отдыха для лишившихся супруга (или супруги), с большими скидками для тех, кто работает на Общество.

«Само по себе весьма привлекательное предложение», – отмечал преподобный.

Моя мама была очень польщена и решила принять приглашение преподобного погостить несколько дней в Уигане, чтобы побольше узнать об Обществе. Отец в тот момент был на работе, поэтому она оставила ему адрес и записку, в которой говорилось: «Я занята с Господом в Уигане».

Вернулась она через три недели и после регулярно гостила в доме преподобного Боуна, чтобы проверять их счета и проводить кампании по привлечению новых членов. Она обладала немалой деловой хваткой, и под ее руководством Общество заблудших пополнило свои ряды в два раза.

К каждому бланку подписки прилагалось несколько заманчивых предложений: скидки на сборники гимнов и прочие религиозные причиндалы, новостная рассылка с подарком и бесплатной пластинкой на Рождество и, разумеется, скидки на отдых в моркамском пансионе. Мама нередко сама придумывала и оформляла эти подарки, распространявшиеся исключительно среди Общества. В один год это был складной, завернутый в водонепроницаемую пленку экземпляр Откровения, чтобы благочестивые могли уверенно распознавать знамения и знаки, сопутствующие второму пришествию. На следующий год – туземная копилка для миссионерских сборов. И мой самый любимый – уличный термометр со слайдами. На одной стороне этого массивного бакелитового устройства был простой градусник, на другой – окошко, в котором слайдами указывалось число предполагаемых обращений в текущем году, если каждый человек начиная с тебя приведет к Богу две заблудшие души. Если верить этому окошку, весь мир можно спасти за каких-то десять лет. Счетчик служил великим утешением для неокрепших душ, и моя мама получала множество благодарственных писем.

Общество регулярно устраивало вылазки на уик-энд в дом отдыха в Моркаме прямо перед высоким сезоном – высокими тут были недели до и после Пасхи, после тяжких болезней, какие подхватывают суровой зимой. Разумеется, иногда случался неожиданный наплыв в январе, но просто удивительно, как долго люди способны протянуть, едва узнают, что дело идет к концу. У мамы, которую всегда интересовал Конец, – как лично ее, так и вообще всего сущего, – была одна подруга, которая мастерила похоронные венки практически для всего Файлда.

– Наше время грядет, – говорила она каждую зиму и каждую зиму покупала новое пальто. – А когда еще я могу себе его позволить? Люди теперь живут дольше и не хотят большой шумихи под конец, – она качала головой. – Нет, бизнес уже не тот, что раньше.

Иногда она приезжала к нам погостить и привозила с собой проволоки, губки и каталоги.

– Забавно, что люди всегда хотят одно и то же. Никто ничего интересного не хочет, хотя однажды я изготовила скрипку из гвоздика для мужа одной музыкантши.

Мама сочувственно кивала.

– А вот у королевы Виктории были те еще похороны!

Она вытащила шоколадное печенье прямо из основания горки.

– Конечно, я тогда была совсем маленькая, но моя мама… она до костей пальцы стерла, изготавливая венки. И какие тогда были венки! Сердца и стяги, короны, семейные гербы! Только посмотрите, они до сих пор у меня в каталоге. – Раскрыв альбом, она показывала нам выцветшие страницы. – Но никому они не нужны.

Она вытащила еще печенье.

– Кресты! – горько сказала она. – Кроме крестов я ничего больше уже и не делаю. Для женщины моих талантов это унизительно.

– А для свадеб вы делать не можете? – спросила я.

– Свадеб? – фыркнула она. – Зачем мне свадьбы?

– Будет чуть разнообразнее, – предположила я.

– А что, по-твоему, на свадьбы хотят? – вскинулась она.

Я не знала, я ни разу не была на свадьбе. Она сверкнула на меня глазами.

– Кресты, – сказала она, доливая себе чаю.

В тот уик-энд, когда мы все собрались в Моркаме на кутеж Общества, та женщина тоже приехала.

– Получила крупный контракт, – объяснила она нам.

По всей видимости, в соседней школе-пансионе случилась эпидемия. Многие ученики покинули этот мир, и, разумеется, родителям понадобились венки.

– Школа хочет две теннисные ракетки в своих традиционных цветах – в дань уважения. Я использую мимозу и розы, это очень трудно, но так интересно!

– Значит, деньги пойдут во благо, так? – сказала мама.

– Оплатят мою ванную комнату. Женщина моих дарований без ванной – просто скандал!

Я спросила, можно ли ей помочь, и она ответила утвердительно, поэтому мы вместе пошли в оранжерею.

– Надень вот это. – Она дала мне перчатки без пальцев. – И начинай сортировать розы.

У нее самой руки были красные и в пятнах от пыльцы мимозы.

– Как по-твоему, что твоей маме понравилось бы? – спросила она для поддержания разговора.

– Ну что-нибудь роскошное, наверное. Думаю, ей понравилась бы Библия, открытая на Откровении.

– Что ж, посмотрим, – сказала женщина.

Мы с ней прекрасно ладили. Много лет спустя, когда мне понадобилась работа по субботам, она меня выручила. Она успела войти в дело с одним похоронным бюро, так что вместе они предлагали полный пакет по специальным расценкам.

– Конкуренция в этом бизнесе просто убийственная, – сказала она мне.

Партнерство получало много заказов, и обычно им требовались лишние руки. Я ходила помогать с обряжанием и косметикой. Поначалу я была очень неловкой. Я накладывала слишком много румян и размазывала белила на скулах.

– Прояви толику уважения, – говорила женщина, – у покойников тоже есть гордость.

У нас всегда был чек-лист с похоронными инструкциями, и скоро проходиться по нему стало моей обязанностью. Я совершала обходы, удостоверяясь, что у покойников есть все необходимое. Кто-то просил только молитвенник, или свою Библию, или обручальное кольцо, но некоторые были сущими цыганами; в гробы мы клали фотоальбомы, выходные платья, любимые книги, а однажды даже чей-то собственный роман: он был про неделю в телефонной будке с пижамой по имени Адольф Гитлер. Героиней была веревка, завязанная узлом.

– Бывают же люди, – удивилась женщина, когда его прочла.

Но мы все равно его положили. Мне это напомнило о Россетти, который бросил в могилу жены сборник своих стихов, а шесть лет спустя обратился к министру внутренних дел за разрешением их достать. Мне нравилась моя работа. Я многое узнала о породах дерева, о цветах, и мне нравилось натирать ручки гробов – в качестве завершающего штриха.

– У нас все самое лучшее, – с гордостью объявляла женщина.

В один год Общество проводило конференцию в нашем городе. Мама неделями устраивала кампании, чтобы народу пришло побольше. Мэй и Элис бросали приглашения в почтовые ящики, и мисс Джюсбери всеми правдами и неправдами уговорили играть на гобое. Это было открытое собрание, чтобы просветить и подбодрить новых членов. Единственным подходящим для него местом, которое мы смогли найти, оказался молельный зал секты рехавитов[38] на углу Инфант-стрит.

– По-твоему, нам можно? – озабоченно спросила Мэй.

– Не будем слишком привередничать, – ответила моя мама.

– Но есть ли в них святость? – не унималась миссис Уайт.

– Это Господу решать, – очень твердо сказала мама.

Миссис Уайт покраснела, и позднее мы видели, как она вычеркнула свое имя из списка волонтеров по булочкам.

Конференция была назначена на субботу, а по субботам возле Инфант-стрит всегда устраивали ярмарку, поэтому мама дала мне коробку из-под апельсинов и велела кричать прохожим, что у нас будет собрание. Мне несладко пришлось. Большинство уличных торговцев говорили, что я им мешаю, – мол, они заплатили за то, чтобы тут стоять, а я нет, и так далее. Я не обижалась на ругань, я к ней привыкла и никогда не принимала на свой счет, но шел дождь, а я хотела хорошо справиться со своим заданием. Наконец, миссис Аркрайт из лавочки в Фэктори-Боттомз надо мной сжалилась. По выходным она приходила на рынок продавать корм для домашних животных, но, если потребуется, могла дать консультацию и по грызунам и насекомым.

– Я бы отдохнула немного, – сказала она.

Она позволила мне поставить мою коробку из-под апельсинов под свой навес, чтобы я могла раздавать листовки и не слишком мокнуть.

– Мамаша у тебя умом тронулась, – все повторяла она.

Возможно, она была права, но тут я ничего не могла поделать.

Я испытала облегчение, когда пробило два и я смогла пойти внутрь вместе с остальными.

– Ты сколько листовок раздала? – строго спросила мама, сторожившая дверь.

– Все.

Она смягчилась.

– Хорошая девочка.

Тут кто-то начал играть на пианино, и я поспешила в зал. Внутри было множество изображений апостолов и царил полумрак. Проповедь читали про совершенство, и в этот момент я впервые словно бы отступилась от ортодоксальной доктрины.

Проповедник говорил, что совершенство – это то, к чему надо стремиться. Совершенство – это состояние божественности, состояние человека до грехопадения. В истинном смысле достичь его можно только в загробном мире, но у всех у нас есть его ощущение, сводящее с ума, – невозможное ощущение, которое одновременно и благословение и проклятие.

– Совершенство, – объявил он, – не имеет изъянов.

В некотором царстве, в некотором государстве жила в лесу женщина такая прекрасная, что один ее вид исцелял больных и давал надежду на урожай. А еще она была очень мудра, поскольку хорошо знала законы физики и устройство Вселенной. Самой большой ее радостью было прясть и петь песни, пока она вращала колесо.

А тем временем в той части леса, которая превратилась в город, бродил печально по коридорам своего дворца великий принц. Многие считали его хорошим принцем и достойным лидером. А еще он был довольно хорош собой, хотя временами капризен.

Расхаживая, он разговаривал вслух со своей верной спутницей, старой гусыней.

– Ах, если бы я мог найти жену! – вздыхал он. – Как я могу управлять целым королевством, если у меня нет жены?

– Можно передать часть обязанностей другим, – предложила гусыня, поспевая по мере сил и переваливаясь с лапы на лапу.

– Не глупи! – рявкнул принц. – Я же настоящий принц.

Гусыня покраснела.

– Проблема в том, – продолжал принц, – что на свете есть уйма девушек, но нет ни одной, у которой было бы то нечто особенное…

– И что же? – отдуваясь, спросила гусыня.

Принц с минуту смотрел в темноту, потом всем телом бросился на мшистый пригорок.

– У вас портки по шву разошлись, сир, – смущенно прошептала его спутница.

Но принц не обратил на это внимания.

– То нечто особенное… – Перекатившись на живот, он оперся на локти и жестом приказал гусыне сделать то же самое.

– Мне нужна женщина без изъянов внутри и снаружи, без недостатков во всех отношениях. Мне нужна совершенная женщина. – И, зарывшись лицом в мох, он заплакал.

Такое бурное изъявление чувств очень тронуло гусыню, и она поплелась искать советников. После долгих поисков она на них наткнулась – советники играли в бридж в тени королевских дубов.

– Принц хочет жену.

Они разом подняли головы.

– Принц хочет жену, – повторила гусыня, – и она должна быть без изъянов внутри и снаружи, без недостатков во всех отношениях. Она должна быть совершенной.

Самый молодой советник достал свой рожок и протрубил.

– Подать сюда жену! – крикнул он. – Совершенную!

Три года советники без толку прочесывали страну. Они нашли много чудесных и добродетельных женщин, но принц всем отказал.

– Вы глупец, принц, – сказала однажды гусыня. – То, чего вы хотите, не может существовать.

– Оно должно существовать, – настаивал принц, – раз я этого хочу.

– Вы раньше умрете, – пожала плечами гусыня, собираясь вернуться к своей кормушке.

– Но не раньше тебя, – рявкнул принц и снес ей голову с плеч.

Прошло еще три года, и, чтобы скоротать время, принц стал писать книгу. Она называлась «Святая тайна совершенства». Он поделил ее на три части.

Часть первая: философия совершенства. Святой Грааль, безупречная жизнь, моленье на горе Кармил (где Илия молил о прекращении трехлетней засухи). Святая Тереза Авильская и ее книга «Внутренний замок»[39].

Часть вторая: невозможность совершенства. Бесконечные поиски в этой жизни и их муки; большинство соглашается на меньшее, тем самым распространяя духовную порчу. Как важно быть ревностным.

Часть третья: необходимость создать мир, полный совершенных существ. Следовательно, возможность рая на земле. Совершенная раса. Призыв к целеустремленности.

Принц был очень доволен своей книгой и подарил по экземпляру всем своим советникам, чтобы они не тратили время «на меньшее». Один советник взял с собой книгу в дальний уголок леса, чтобы почитать в тишине. Он был не великого ума, а слог у принца был слишком уж мудреный и заковыристый.

Пока он лежал под деревом, он услышал, что откуда-то слева доносится пение. Будучи любопытным от природы, к тому же любителем музыки, он встал, чтобы выяснить, кто издает эти звуки. На поляне сидела женщина, пряла пряжу и сама себе аккомпанировала песней.

Советник решил, что она самое прекрасное создание, какое он когда-либо видел.

«И она умеет прясть!» – подумал он.

Он подошел к ней с поклоном.

– Прекрасная дева, – начал он.

– Если хочешь поболтать, – сказала та, – тебе придется прийти позднее – я тороплюсь, чтобы выполнить работу в срок.

Советник был весьма шокирован.

– Но я из свиты короля!

– А у меня сроки, – ответила она. – Приходи на ланч, если хочешь.

– Я вернусь в полдень, – чопорно пообещал советник и важно ушел.

И советник стал расспрашивать у всех об этой женщине. Сколько ей лет? Что у нее за семья? Есть ли родные? Умная ли она?

– Умная? – фыркнула одна старуха. – Да она само совершенство!

– Как ты сказала – совершенство? – переспросил советник и, схватив старуху за плечи, встряхнул.

– Да! – крикнула та. – Я же сказала, совершенство.

Едва наступил полдень, советник забарабанил в дверь дома женщины.

– Сегодня у меня сырный суп, – сказала она, впуская его внутрь.

– Да наплевать! – возразил он. – Нам надо пошевеливаться. Я везу тебя к принцу.

– Зачем? – спросила женщина, наливая себе половником суп.

– Возможно, он захочет на тебе жениться.

– Я не собираюсь замуж, – ответила она.

Советник воззрился на нее с ужасом.

– Почему?

– Меня это не слишком интересует. Так вот, ты суп есть будешь или нет?

– Нет! – выкрикнул молодой человек. – Но я вернусь.

Три дня спустя в лесу поднялся большой шум и суета. Прибыл принц со свитой. Сам принц от долгого сидения на одном месте потерял подвижность в ногах, и его принесли на носилках. При виде женщины, которая все так же сидела за прялкой, как и раньше, он вскочил с возгласом:

– Я исцелен! Воистину – она совершенство!

И пав перед ней на колени, молил стать его женой.

Придворные с улыбками переглядывались. Теперь можно будет позабыть про всякие глупости и жить счастливо до скончания времен.

Женщина улыбнулась коленопреклоненному принцу и погладила его по волосам.

– Ты очень милый, но я не хочу за тебя замуж.

По толпе придворных прокатились возгласы ужаса.

Потом воцарилась тишина.

Принц с трудом поднялся на ноги и вытащил из кармана свою книгу.

– Но ты должна! Я написал о тебе книгу.

И снова женщина улыбнулась и прочла заголовок. Потом она нахмурилась и, сделав знак принцу, ввела его в свой дом.

Три дня и три ночи двор стоял лагерем у дома женщины в великом страхе. Ни звука не доносилось из хижины. Потом на четвертый день показался принц, усталый и немытый. Призвав к себе старших советников, он рассказал им, что произошло.

Женщина действительно была совершенством, тут не оставалось сомнений, но она не была без изъяна. Он, принц, ошибался. Она была совершенством, поскольку являла собой совершенное равновесие сильных и слабых сторон. Она была симметричной во всех отношениях. Поиски совершенства, сказала она ему, на самом деле есть поиски равновесия, поиски гармонии. Она показала ему знак Весов и весы, знак Рыб и рыбу и под конец протянула свои ладони.

– Вот тебе подсказка, в которой кроется равновесие. Есть два начала, – сказала она. – Вес и Противовес.

– О да, – вставил один советник, – ты имеешь в виду сферу Судьбы и колесо Фортуны.

Принц резко обернулся.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

Советник покраснел.

– Ну просто моя мама так говорила, я только сейчас вспомнил.

– И вообще, – безапелляционно заявил принц, – суть в том, что я ошибался, и я собираюсь написать другую книгу и публично извиниться перед гусыней.

– Но вы не можете, сир! – ахнули в один голос советники.

– Почему?

– Потому что вы принц, а принц не может показать, что ошибается.

Той ночью принц расхаживал взад-вперед по лесу, надеясь найти решение. Когда пробило полночь, он услышал за спиной шорох, обернулся, выхватив меч, и очутился лицом к лицу с главным своим советником.

– Люциен! – воскликнул принц (ибо это он и был).

– Сир, – низко кланяясь, отвечал тот, – у меня есть для вас решение.

И сорок пять минут что-то нашептывал на ухо принцу.

– Нет! – вскричал принц. – Я не могу!

– Вы должны, сир, королевство на кону.

– Никто мне не поверит, – заплакал, садясь на бревно, принц.

– Поверят, они должны, они всегда так делают, – спокойно ответил советник. – Вы уж на меня положитесь.

– Должен ли я? – воскликнул принц.

– Должны, – очень твердо ответил советник.

Ночь все тянулась, и принц устремился сердцем ко злу. На рассвете взревели трубы, и весь двор и вся деревня собрались послушать принца.

Он встал среди них, недавно вымытый, и призвал к себе женщину.

Когда она вышла их своей хижины, первые солнечные лучи упали на нее, и она засияла, как маяк, на всю поляну. Раздались изумленные шепотки, ведь в тот день она была прекрасна, как никогда. Тяжело сглотнув, принц начал свою речь:

– Добрые люди, вам известно о моих поисках совершенства, и, надеюсь, многие из вас прочли мою книгу. Придя сюда, я надеялся, что мои поиски увенчаются успехом, но теперь я знаю, что совершенство найти невозможно, что его можно лишь создать, и что нет на свете такой вещи, которая была бы без изъяна…

– Но совершенство существует, – возразила женщина, и ее голос разнесся ясно и чисто.

– Эта женщина, – продолжал принц, – приложила немало сил, чтобы убедить меня, что совершенство и отсутствие изъянов одно и то же, а зачем ей так трудиться, если она сама не без изъяна?

– Я не трудилась, – так же уверенно, как прежде, возразила женщина. – Это ты пришел ко мне.

По толпе пронесся шепоток неодобрения.

– Но она тебя исцелила! – раздался вдруг крик.

– Языческие чары! – рявкнул главный советник. – Арестуйте этого человека.

И человека связали и увели.

– Но у нее нет изъянов! – крикнул другой.

– Но они у меня есть, – негромко сказала женщина. – У меня много недостатков.

– Признание из ее собственных уст! – заорал главный советник.

Тогда женщина сделала шаг вперед и встала перед принцем, который внезапно задрожал.

– Того, что ты хочешь, не существует, – сказала она.

– Признание из ее собственных уст! – снова заорал главный советник.

Женщина оставила его комментарий без внимания и продолжала обращаться к принцу, который смертельно побледнел:

– То, что существует, заключено в сфере твоих собственных рук.

Принц упал без чувств.

– Зло! Зло! – взвизгнул советник. – Мы не сдадимся в нашем походе.

– Вы раньше умрете, – пожала плечами женщина и собралась уже вернуться в дом.

– Не раньше тебя! – вскричал принц, приходя в себя. – Голову с плеч!

И они отрубили женщине голову.

В мгновение ока ее кровь разлилась озером, в котором утонули советники и большинство придворных. Принцу удалось спастись лишь потому, что он залез на дерево.

«Какая утомительная история! – думал он. – Но, по крайней мере, я искоренил великое зло. Теперь надо продолжать мои поиски, но – увы мне! – кто будет мне советовать?»

В этот момент он услышал под деревом шум. Посмотрев вниз, он увидел торговца, который продавал апельсины.

– Какая прекрасная мысль! – вскричал принц. – Куплю-ка я десяток на дорогу домой! Эй, старик! – позвал он. – Продай мне десяток апельсинов.

Старик неловко отсчитал десяток и сложил их в сумку.

– Еще что-нибудь у тебя есть? – спросил принц, который сразу почувствовал себя лучше.

– Извини, – ответил торговец. – Я продаю только апельсины.

– Ах ты боже мой! – вздохнул принц. – А я надеялся почитать что-нибудь в дороге.

Старик шмыгнул носом.

– Никаких журналов?

Старик покачал головой.

– Никаких информационных или просветительских брошюр?

Старик вытер нос рукавом.

«Ну и ладно», – решил про себя принц.

– Погоди-ка минутку, – сказал вдруг старик. – У меня есть вот это.

И он достал из кармана переплетенную в кожу книжку.

– Не знаю, по нутру ли тебе такое. Тут рассказывается, как создать совершенного человека. Эта книжка про одного врача, который такое провернул. Но толку от книжки не будет, если нужного оборудования нет.

Принц выхватил у него книжку.

– Странноватая история, – продолжал старик, – у бедолаги был болт в шее…

Но принц уже был таков.

Книга Чисел

Стоит весна, на земле еще лежат остатки снега, и я вот-вот выйду замуж. Платье у меня – белоснежное, а на голове – золотая корона. Пока я иду по проходу, корона становится все тяжелее и тяжелее, а ноги все больше путаются в складках платья. Я боюсь, что все станут указывать на меня пальцем, но никто меня не замечает.

Каким-то образом я добираюсь до алтаря. Священник очень толстый и становится все толще, как пузырь от жвачки, когда его надуваешь. Наконец, звучат слова «поцелуйте невесту». Мой новоиспеченный муж поворачивается ко мне… и тут возникают разные варианты. Иногда он слеп, иногда на его месте оказывается свинья, иногда моя мама, иногда мужик с почты, а однажды – просто костюм, внутри которого вообще ничего нет. Я рассказала маме, и та ответила, это потому, что на ужин я ела сардины. На следующий вечер я ела сосиски, а сон все равно приснился.

На нашей улице жила одна женщина, которая всем твердила, что вышла замуж за свинью. Я спросила, зачем она это сделала, а она ответила:

– Никогда не знаешь наперед, а потом уже слишком поздно.

Вот именно.

Без сомнения, женщина наяву обнаружила то же самое, что и я в своих снах. Она по неведению вышла замуж за свинью.

После я проследила за ее мужем. Трудно было определить, что он свинья. Он был умный, но глаза у него были близко посаженные, а кожа – ярко-розовая. Я пыталась представить его себе без одежды. Бэ-э-э.

Другие знакомые мне мужчины были не лучше. Мужик, заправлявший почтой, был лысый и лоснящийся, и руки у него были слишком толстые для жестянок со сладостями. Он называл меня «крошка-малышка», что, по словам мамы, звучало мило. И он давал мне сладости, а это уже кое-что.

Однажды у него появились совсем новые.

– Сладенькие сердечки для сладенького сердечка, – рассмеялся он.

В тот день я в приступе ярости чуть не удавила собаку, и отчаявшаяся мама едва ли не силком потащила меня гулять. Вот «сладенькой» я уж точно не была. Но я была маленькой девочкой, а следовательно, «сладенькой», и вот сладости, чтобы это доказать. Я заглянула в пакетик: желтые, розовые и небесно-голубые, а еще оранжевые и все в форме сердца, и на каждой написано что-то вроде «Морин для Кена» и «Джек и Джин навеки».

По пути домой я хрустела ими и была в растерянности. Все вокруг говорили, что нашли своего суженого.

Моя мама так говорила, а это сбивало с толку.

Моя тетя так говорила, что сбивало с толку еще больше.

Мужик с почты продавал сладости с подобными надписями.

Но оставалась проблема женщины, вышедшей замуж за свинью, и прыщавого мальчишки из Тех, Кто По Соседству, который водил девчонок в дом, и моего сна.

После полудня я отправилась в библиотеку. Я пошла кружным путем, чтобы не встречаться с парочками. Они издавали странные звуки, как будто им было больно, и девчонок вечно прижимали к стене. В библиотеке мне полегчало: словам можно доверять, на слова можно смотреть, пока их не поймешь, в отличие от людей они не изменятся посреди фразы, поэтому проще заметить ложь или подвох. Я нашла книгу сказок и прочла одну под названием «Красавица и чудовище».

В этой истории красивая юная женщина становится жертвой неудачной сделки, которую заключил ее отец. В результате она должна выйти замуж за безобразное чудовище, не то ее семья раз и навсегда будет опозорена. Поскольку она хорошая, она подчиняется. В брачную ночь она ложится в постель с чудовищем и из жалости его целует. И тут же чудовище превращается в пригожего принца, и они живут счастливо до конца своих дней.

Интересно, читала ли эту историю женщина, вышедшая за свинью? Если да, то, наверное, ее ждало страшное разочарование. А как насчет моего дяди Билла? Он был гадкий и волосатый, а, судя по картинке к сказке, преображенным принцам вообще не полагается быть волосатыми.

Я медленно закрыла книгу. Было очевидно, что я наткнулась на ужасный заговор.

Есть женщины.

Есть мужчины.

А есть чудовища.

Что делать, если вышла замуж за чудовище?

Поцелуи не всегда срабатывают.

И чудовища хитрые. Они умеют принимать личину таких, как мы с вами.

Как волк в «Красной Шапочке».

Почему никто мне не сказал? Это значит, что никто больше не знает?

Это значит, что по всему земному шару женщины, сами о том не ведая, выходят за чудовищ?

Я утешала себя, как могла. Преподобный – мужчина, но он носит юбку, что делает его особенным. Наверное, есть и другие, но достаточно ли их? Немалый повод для беспокойства. На свете ведь множество женщин, и большинство выходят замуж. Они не могут выходить замуж друг за друга – думаю, что не могут, из-за рождения детей, – значит, какие-то неизбежно выходят за чудовищ.

Моей собственной семье довольно худо пришлось, думала я.

Если бы только был какой-то способ распознать чудовище, можно было бы выстроить теорию такого распознавания. Нечестно, что целая улица полна чудовищ.

Тем вечером мы пошли к тете играть в «жука». Она состояла в команде нашей церкви, и ей нужно было много практиковаться. Пока она сдавала карты, я спросила:

– Почему многие мужчины на самом деле чудовища?

– Ты еще слишком маленькая, чтобы такие вопросы задавать, – рассмеялась она.

Мой дядя нас услышал.

– Иначе ты бы нас не любила, – сказал он и потерся колючим подбородком о мою щеку. Я его ненавидела.

– Отстань, Билл. – Тетя его оттолкнула. – Не волнуйся, милая, – утешила она меня, – ты привыкнешь. Когда я вышла замуж, то неделю смеялась, месяц плакала и на всю жизнь остепенилась. Просто тут по-другому, вот и все, у них свои привычки.

Я посмотрела на дядю, который погрузился в проставление цифр в купоне спортивных ставок.

– Ты сделал мне больно, – с укором сказала я.

– А вот и нет. – Он усмехнулся. – Просто чуток приласкал.

– Ты всегда так говоришь, – возразила моя тетя. – А теперь помолчи или пойди куда-нибудь.

Он побрел по своим делам. Я почти ожидала, что у него окажется хвост.

Тетя раздвинула веером карты.

– У тебя еще будет время найти себе мальчика.

– Кажется, я не хочу.

– Хотим мы одного, – сказала она, сбрасывая джокера, – а получаем другое, не забывай это.

Она пытается мне сказать, что знает про чудовищ? Я приуныла, начала пририсовывать ножки жуку не туда и вообще все портить. Наконец тетя со вздохом встала.

– Толку от тебя никакого нет, иди-ка ты домой.

Я пошла за мамой, которая слушала в гостиной Джонни Кэша.

– Пойдем, мы закончили.

Она медленно надела пальто и взяла свою карманную Библию. Мы вышли на улицу.

– Мне нужно с тобой поговорить, у тебя есть время?

– Да, – откликнулась она, – давай съедим апельсин.

Я постаралась изложить содержание моего сна и теорию про чудовищ и рассказать, как я ненавижу дядю Билла. И все это время мама напевала себе под нос гимн «Какого доброго друга мы нашли в Иисусе», чистя мне апельсин. Она перестала чистить, а я говорить приблизительно одновременно. У меня оставался один последний вопрос.

– Почему ты вышла за моего папу?

Она посмотрела на меня внимательно.

– Не дурачься.

– Я не дурачусь.

– Тебе нужна была семья, а кроме того, он хороший человек, хотя я и знаю, что он не из тех, кто будет надрываться, благослови его, Боже. Но не волнуйся, ты посвящена Господу, я записала тебя в миссионерскую школу, едва ты у нас появилась. Вспомни Джейн Эйр и Сент-Джона Риверса. – Во взгляде у нее появилась какая-то мечтательность.

Я и вправду помнила, но мама ведь не знала, что теперь мне известно, как она переписала концовку «Джейн Эйр». После Библии это была ее любимая книга, и она снова и снова мне ее читала, когда я была совсем маленькой. Я тогда читать не умела, но знала, где она перелистывает лишние страницы. Позднее, уже грамотная и мучимая любопытством, я решила прочесть сама – своего рода ностальгическое паломничество. В тот ужасный день в укромном углу библиотеки я узнала, что Джейн вовсе не вышла за Сент-Джона, а, напротив, вернулась к мистеру Рочестеру. Это было похоже на тот день, когда я, пока искала колоду игральных карт, обнаружила документы о моем усыновлении. С тех пор я никогда больше не играла в карты и никогда больше не перечитывала «Джейн Эйр».

Дальше мы шли молча. Она думала, ее ответы меня удовлетворили, но я продолжала задаваться новыми вопросами о ней и о том, у кого и как мне выяснить то, что я хочу знать.

Когда наступил день стирки, я спряталась в ящик для угля, чтобы послушать, что говорят женщины. Вышла Нелли со своей веревкой и натянула ее от гвоздя до гвоздя через проулок. Она помахала Дорин, которая с трудом взбиралась на холм с покупками, предложила ей чашку чая и поболтать. Каждую среду Дорин стояла в очереди у мясника за фаршем со скидкой. От этого она всегда приходила в дурное настроение, ведь была членом партии лейбористов и верила в равные порции и равные права. Она стала рассказывать Нелли про одну женщину, что стояла перед ней в очереди и покупала стейк. Нелли покачала головой – голова у нее была маленькая, а волосы всегда плохо лежали – и сказала, что после смерти Берта ей тоже несладко приходится.

– Берт, – сплюнула Дорин, – да он и при жизни как покойничек был. – И предложила Нелли жевательную мармеладку.

– Ну, не знаю… – неловко протянула Нелли, – не люблю говорить о мертвых плохо, никогда ведь не знаешь…

Дорин фыркнула и, кряхтя, уселась на порог задней двери. Юбка у нее была слишком тесная, но женщина предпочитала делать вид, что ткань села.

– А как насчет того, чтобы поговорить плохо о живых? Мой Фрэнк пустился во все тяжкие.

Нелли сделала глубокий вдох и взяла еще мармеладку. Она спросила, неужели дело в той девке, которая подает в пабе пироги и горох, а Дорин не знала наверное, но, если подумать, не потому ли от него вечно пахнет подливой, когда он возвращается домой.

– Тебе вообще не стоило за него выходить, – пожурила Нелли.

– Так я же не знала, что он за фрукт, когда за него выходила, так ведь? – И она рассказала Нелли про войну, про то, как Фрэнк нравился ее папе и как это казалось разумным. – Но мне следовало бы догадаться, что он за человек, раз приходит ухаживать за мной, а в конечном итоге напивается с моим отцом? И я вечно – вся такая разряженная – играю в вист с его мамашей и ее подружками.

– Так он тебя никуда не водил?

– Еще как! – откликнулась Дорин. – Мы каждое воскресенье ходили на собачьи бега.

Какое-то время они сидели молча, потом Дорин продолжила:

– Конечно, когда появились дети, все пошло на лад. Я пятнадцать лет его игнорировала.

– И все-таки тебе не так скверно, как Хильде через дорогу, – утешала Нелли. – Ее-то муж пропивает каждый пенни, и она не смеет пойти в полицию.

– Если бы мой меня хоть пальцем тронул, я бы его пришибла, – мрачно откликнулась Дорин.

– Правда?

Дорин пошаркала туфлей в пыли.

– Давай покурим, – предложила Нелли, – и ты расскажешь мне про Джейн.

Джейн была дочкой Дорин, ей только-только исполнилось семнадцать, и она очень прилежно училась.

– Если она не найдет себе парня, пойдут разговорчики. Она все время проводит у Сьюзен за домашними заданиями. Так она, во всяком случае, мне говорит.

Нелли предположила, что Джейн только делает вид, что занимается у Сьюзен, а на самом деле тайком встречается с каким-нибудь парнем, но Дорин покачала головой.

– Она точно там, я спрашивала у мамы Сьюзен. Если не будут осторожны, люди подумают, что они – как та парочка из газетного киоска.

– А мне они нравятся, – твердо возразила Нелли. – Кто говорит, что они чем-то не тем заняты?

– Миссис Фергюсон, что живет через дорогу, видела, как они покупают новую кровать. Двуспальную.

– Ну и что это доказывает? У нас с Бертом была двуспальная кровать, а мы ничего в ней не делали.

Дорин ответила, что это все прекрасно, но две женщины – другое дело.

«Почему другое?» – спросила я себя в ящике для угля.

– Ну ваша Джейн может поступить в университет и уехать, она ведь умная.

– Фрэнк такого не допустит, он хочет внуков. А вот если я прямо сейчас не начну пошевеливаться, то для него не будет обеда, и он опять пойдет в паб за запеканкой и горошком. Не хочу давать ему повод.

Она с трудом поднялась на ноги, а Нелли взялась развешивать и пришпиливать прищепками белье. Когда стало безопасно выходить, я выбралась из ящика для угля, совершенно сбитая с толку и перемазанная сажей.

Хорошо, что мне суждено стать миссионеркой. На некоторое время я отложила проблему мужчин и сосредоточилась на чтении Библии. Рано или поздно я влюблюсь, как все остальные, там видно будет.

А потом, несколько лет спустя – совершенно по ошибке – так и произошло.

Мама сказала, что нам нужно сходить в центр города.

– Я не хочу.

– Надевай плащ.

– Я не пойду, там дождь.

– Знаю, и я не собираюсь мокнуть одна.

Она швырнула мне дождевик и повернулась к зеркалу поправить на голове платок. Я пинком выгнала собаку из коробки и попыталась пристегнуть к ее ошейнику поводок. Мама это заметила.

– Оставь шавку, на нее наступят.

– Но…

– Оставь, тебе говорят!

И она схватила одной рукой сумку для покупок, а другой – меня и потащила на автобус и всю дорогу жаловалась на мою неблагодарность. Когда мы сели в автобус, то увидели Мэй с Идой. Идой звали одну из владелиц того запретного газетного киоска, и, помимо всего прочего, она играла за местную команду в кегли.

– Смотрите-ка, Луи с деткой! – воскликнула Мэй.

– Какая там детка, – возразила Ида. – Ей уже четырнадцать стукнуло. Хочешь кокосовый макарун? – Она ткнула в мою сторону смятым пакетиком.

– Спасибо, – сказала мама и взяла один.

– Вы в центр? – спросила Мэй.

Мама кивнула.

– Помяни мое слово, там и фруктов-то путных нет, только всякая дорогущая дрянь из Испании.

– Мы за фаршем, – сказала мама, складывая руки на сумочке.

– Ну, так я тебе говорю, ничего там нет, – повторила Мэй. – И еще кое-что скажу. – Она подалась вперед, навалившись на спинку сиденья и придавив к нему тяжелой грудью мои волосы.

– Мэй! – охнула я.

– Тетя Мэй! – рявкнула мама.

– Давай встретимся в «Трикеттс» в три, выпьем молочного «Хорликса».

И она довольно откинулась на спинку сиденья, высвободив мой скальп.

– Смотри, Луи, детка линяет! – Мэй ткнула пальцем в спину мамы и помахала прядками моих волос, приставших к ее пальто.

– В ее возрасте бывает, – встряла Ида. – Пустяки.

Автобус выехал на Бульвар (мама всегда его так называла – из-за воспоминаний о Париже). Мэй и Ида сошли у торговца требухой, но мама решила ехать до газетного киоска, где выяснилось, что для нее забыли оставить последний номер «Ленты надежды». А я была настолько глупа, что спросила, нельзя ли мне новый дождевик.

– Этот дождевик отца твоего переживет, – последовал ответ.

Потом мы пошли на рынок. Фарш всегда доставался маме дешево, потому что мясник когда-то за ней ухлестывал. Она говорила, что он дьявол, но фарш все равно брала. Пока мясник его заворачивал, я зацепилась дождевиком за крюк для мяса и оторвала рукав.

– Мама! – взвыла я, размахивая рукавом.

– Пфуй! – выдохнула она и, достав рулон клейкой ленты, принялась обматывать мне руку. В этот момент мы увидели миссис Клифтон, которая давала уроки пения и покупки делала в «Маркс-энд-Спенсер».

– У Дженет что-то с рукой? – осведомилась она.

– Просто рукав, – ответила мама, как можно выше держа голову.

– Но, кажется, ей нужен новый дождевик, вы так не думаете?

Мама переложила из руки в руку сумку с покупками.

– Нет, не нужен, – вмешалась я. – Мне правда этот нравится.

Она посмотрела на меня с отвращением.

– Ну, по-моему…

– Мы как раз сегодня идем за новым, – твердо сказала мама. – До свидания.

Она подтолкнула меня к выходу, оставив миссис Клифтон у свиного желудка.

– Ты просто позорище, – зашипела мама, едва мы отошли подальше. – Что сказал бы твой дедушка?

– Он же умер.

– Не в том суть.

– Она гусыня надутая, и она мне не нравится.

– Помолчи, у нее прекрасный дом.

Не успела я снова запротестовать, она затолкала меня в магазинчик, где торговали всякой всячиной и подержанными вещами.

– У них дождевиков нет, – сказала я, с облегчением оглядываясь по сторонам.

– А вот и есть! – победно ответила мама.

Она копалась за грудой картонных коробок, на которых стоял штамп «ОСТАТКИ», – как тавро на овцах.

– Померь вот этот.

Я послушалась.

Он был чудовищно огромным.

– Смотри, к нему капор прилагается.

Она ткнула бесформенным куском пластика туда, где, как ей казалось, будет моя рука.

– Его какой стороной надевать? – Я чувствовала себя в ловушке.

– Да какой угодно – от дождя убережет.

Я вспомнила один фильм – он назывался «Человек в железной маске».

– Великоват, – рискнула я.

– На вырост будет.

– Но, мама…

– Мы берем.

Дождевик был ярко-розовый.

Молча мы пошли в рыбную лавку.

Я ненавидела маму.

Я смотрела на креветок.

Они тоже были сплошь розовые.

Рядом со мной стояла женщина с бело-розовым кексом в руках. И глазурь на нем была розовая, и кремовые розочки тоже.

Я думала, меня стошнит.

А потом кого-то действительно стошнило. Маленького мальчика. Его мать его ударила.

«Поделом ему», – злобно подумала я.

Я задумалась, не уронить ли в лужу рвоты новый капор, но знала, что мама все равно заставит меня его надеть.

Я чувствовала себя такой несчастной. Когда Китс[40] чувствовал себя несчастным, он всегда надевал чистую рубашку.

Но он же был поэтом.

Мелани я даже не заметила бы, если бы не обошла прилавок кругом, чтобы посмотреть на аквариум.

Она чистила копченую рыбу на большой мраморной плите. Она орудовала тонким разделочным ножом, а кишки бросала в жестяное ведро. Потрошеную рыбу выкладывала на пергаментную бумагу, а на каждую четвертую тушку клала веточку петрушки.

– Мне бы тоже так хотелось, – сказала я.

Она улыбнулась и продолжила работать.

– Тебе нравится это делать?

Она все еще молчала, поэтому я, насколько могла незаметно (насколько вообще способен человек в розовом пластиковом дождевике), скользнула за чан. Сползающий на глаза капор закрывал обзор.

– Можно мне немного наживки для рыбы? – спросила я.

Она подняла глаза, и я заметила, что глаза у нее чудесного серого цвета, как шерстка кошки у Тех, Кто По Соседству.

– Мне не полагается болтать на работе с друзьями.

– Но я же не твоя подруга, – бестактно указала я.

– Нет, но так подумают.

– Ну тогда я вполне могу ею быть.

С секунду она смотрела на меня пристально, потом отвернулась.

– Пошевеливайся, – подстегнула меня мать, внезапно выходя из-за прилавка с устрицами.

– Можно мне новую рыбку для аквариума?

– У нас едва хватает денег кормить тех, кто уже есть, зачем нам лишний рот? И чертова псина в кругленькую сумму обходится.

– Совсем маленькую. Золотую.

– Я сказала – нет. – Она зашагала в сторону «Трикеттс».

Я почувствовала себя обманутой. Если бы она учила меня читать, как учили других детей, у меня не было бы подобных одержимостей. Я довольствовалась бы ручным кроликом и каким-нибудь богомолом.

Я оглянулась.

Но Мелани исчезла.

Когда мы пришли в «Трикеттс», Мэй и Ида уже сидели там.

Ида с головой ушла в спортивные купоны и малиновый десерт.

– Смотри-ка, это они! – пихнула она локтем в бок Мэй, когда мы вошли.

Моя мама рухнула на банкетку.

– Я на последнем издыхании.

– Хлебни-ка «Хорликса».

Мэй крикнула официантке, которая затушила сигарету и пошаркала к нам. Очки сидели у нее на носу криво и были замотаны лейкопластырем.

– Что ты с собой сделала? – воскликнула Мэй. – Минуту назад ничего такого не было.

– Глупая Мона поставила на мои очки коробку с бургерами, – сварливо ответила та, прислоняясь к стене.

– Котлеты сейчас в камень замораживают.

Официантка махнула над столом тряпкой.

– Именно в камень. Это неестественно, – она протерла пепельницу. – Нет, в самой заморозке нет ничего дурного, но можно и переборщить.

– Можно, – согласилась Мэй. – Еще как можно.

– Тут утром миссис Клифтон была, – продолжала официантка. – Простолюдинка, каких свет не видывал, а строит из себя звезду.

Мама покраснела.

– Я ей прямо в лицо сказала. Я сказала: «Дорин, продукты, что ты в своем “Спарксе” берешь, тут за полцены можно купить».

Ида поддакнула.

– И знаешь, что она ответила?

Мэй сказала, что не знает, но догадывается.

– Она сказала, важная как гусыня, мол, люблю, когда в морозилке у меня качественные продукты, люблю, видите ли, знать, что они свежие, миссис Гримсдитч.

– Ха, ну и штучка! – воскликнула Мэй. – Назвала тебя миссис Гримсдитч, да? Чем ее не устроило просто «Бетти»?

– Вот уж точно, – вставила Ида, – что не так с Бетти?

И все трое возмущенно зацокали языками.

Мама понемногу приходила в отчаяние.

– Миссис Гримсдитч… – начала она.

– Что не так с Бетти? – рявкнула, оборачиваясь к ней, официантка.

Мама беспомощно посмотрела на Иду, но та уже погрузилась в свои купоны.

– «Ливерпуль» против «Роверс», – сказала она Мэй. – Как по-твоему?

– Ну же! – вклинилась Бетти. – Так что будете? Не могу я с вами весь день тут торчать, мне стаканы мыть надо.

Мама была явно расстроена.

– Люди в них плюют и все такое, просто с души воротит.

Она посмотрела на меня.

– Нужна работа по субботам?

Мама просветлела:

– Да, ей нужна.

– Так прямо сегодня можно начать, верно, Бетти? – оторвалась от своих купонов Ида.

– Ага, – откликнулась Бетти, – вон там стоят.

И я взялась за работу, а мама, Ида и Мэй занялись купонами и пили «Хорликс». Я была не против работы, и слюны в стаканах было немного, а кроме того, меня оставили в покое, и я могла вволю думать про рыбную лавку и Мелани.

Неделю за неделей я ходила туда. Просто посмотреть.

А потом вдруг ее там не оказалось.

Мне оставалось только пялиться на улиток-трубачей в витрине.

Трубачи – странные, и это почему-то утешает.

Они понятия не имеют об общинной жизни и размножаются очень тихо.

Но у них огромное чувство собственного достоинства.

Даже когда они лежат отверстием вниз в поддоне с уксусом, в трубачах есть что-то благородное.

А такое мало о ком можно сказать.

«Откуда у меня такие мысли?» – недоумевала я. Потом, как раз когда я собиралась отвернуться и купить себе запеченную картофелину в утешение, я увидела, как из-за угла выходит Мелани. Я направилась прямиком к ней. Вид у нее стал чуточку удивленный.

– Привет! Я думала, ты уволилась.

– Я и уволилась: теперь работаю в библиотеке, но только по утрам в субботу.

Что еще я могла сказать? Как заставить ее остаться?

– Хочешь запеченную картофелину? – спросила я наобум.

Улыбнувшись, она ответила, что хочет, и мы пошли есть картофель на скамейку перед универмагом «Вулсворт». Я очень нервничала, и бо́льшая часть моей картошки досталась голубям. Мелани говорила о погоде, и о своей матери, и о том, что у нее нет отца.

– У меня тоже нет, – сказала я, чтобы она почувствовала себя лучше. – Ну в некотором роде.

Потом я объяснила про нашу церковь и про то, что мы с мамой посвящены Господу. Диковато, наверное, прозвучало, но я знала, что это только оттого, что я сама нервничала. Я спросила, ходит ли она в церковь, а она ответила, что ходит, но там мало чего интересного, и, разумеется, я пригласила ее завтра же прийти в нашу.

– Почему у тебя такое смешное имя, Мелани? – наконец набралась храбрости спросить я.

Она покраснела.

– Когда я родилась, в больнице сказали, что я похожа на дыню[41].

– Не волнуйся, – заверила я ее, – теперь ты на нее не похожа.

Первый визит Мелани в нашу церковь прошел не слишком успешно. Я забыла, что ожидался пастор Финч, – в рамках его турне по региону. Он прибыл в старом бедфордском фургончике, на одном боку которого были нарисованы перепуганные проклятые, а на другом – небесное воинство. На задних дверцах и на капоте красовалась надпись «РАЙ ИЛИ АД? ВЫБОР ЗА ВАМИ!». Он очень гордился своим фургончиком и рассказывал, как много чудес свершилось внутри и вне его. Внутри было шесть сидений, чтобы вместе с ним мог разъезжать хор, да еще оставалось место для музыкальных инструментов и большой аптечки на случай, если демон кого-то воспламенит.

– А что вы делаете в случае возгорания? – спросили мы.

– Пускаю в ход огнетушитель, – объяснил он.

На нас это произвело большое впечатление.

Тут имелся складной крест, который приторачивали изнутри к задним дверцам, и совсем маленькая раковина, чтобы после каждого обряда пастор мог помыть руки.

– Вода крайне важна, – напомнил нам он. – Как Иисус велел свиньям броситься в море, так и я смываю под этим краном Сатану.

После того как мы вдоволь налюбовались грузовичком, пастор Финч повел нас назад в церковь и попросил хор исполнить его последнее сочинение.

– Оно было ниспослано мне Господом, как раз когда я выезжал из авторемонтной мастерской Сэндбеча.

Гимн назывался «Тебе не нужны духи, когда с тобой Дух». Первый куплет звучал так:

Одни лакают виски, другие дуют джин,

Прильни к истоку духа, с ним будешь ты един.

Одни любят пиво, другие – вино,

Отверзни рот духу – счастье будет дано.

Хор спел и этот и остальные шесть куплетов. Нам тоже раздали ноты, чтобы мы могли подпевать, а пастор Финч аккомпанировал на сдвоенных барабанах бонго.

Припев звучал так:

Ни ржаного виски, ни джина, ни рома с колой не надо мне.

Не пина колада, а духовная твердь огонь зажигает во мне.

Получилось очень весело. Дэнни достал гитару и подобрал аккорды, а Мэй стала отбивать блюзовый ритм на бубне. Вскоре мы все уже выстроились длинной змейкой и ходили по часовой стрелке по залу, снова и снова повторяя припев.

– Вижу плоды трудов Господних, – отдувался пастор Финч, лупя по бонго ладонями. – Восславим Господа!

– Тебе не надо так перетруждаться! – беспокоилась миссис Финч, отчаянно пытаясь угнаться за ним на пианино. – Кто-нибудь, отберите у него барабаны!

Но никто не отобрал, и остановились мы, только когда миссис Ротуэлл повалилась на бок.

И тут я заметила, что Мелани к пению и танцам не присоединилась.

– А теперь проповедь, – крикнул пастор Финч, и мы расселись в предвкушении удовольствия.

Он поведал, как проходит его турне, сколько душ было спасено, сколько добрых душ, осаждаемых дьяволом, снова обрели покой.

– Я не из хвастливых, – напомнил он нам, – но Бог наделил меня могучим даром.

Мы согласно закивали. А потом он шокировал нас рассказами об эпидемии одержимости дьяволом, в настоящий момент охватившей северо-восток страны. Особенно пострадали Ланкашир и Чешир, не далее как третьего дня он очистил целую семью в Чедл Халме.

– В них демоны вселились. – Его взгляд заскользил по притихшей пастве. – Да, вселились, и знаете почему? – Он сделал шаг назад. Мы сидели тихо, как мыши. – Противоестественные страсти.

Паству пробрала дрожь. Никто из нас не знал наверное, о чем он говорит, но все знали, что это ужасно. Я глянула на Мелани, у нее был такой вид, точно ее вот-вот стошнит.

«Наверное, Святой Дух, – подумала я и чуть-чуть сжала ей руку. Она вздрогнула и уставилась на меня. – Да, определенно Дух».

Под конец этой великолепной проповеди пастор Финч призвал любого грешника поднять руку и тут же просить о прощении. Мы склонили головы в молитве, время от времени, поглядывая искоса, сработает ли. Внезапно на мою руку легла чья-то ладонь. Мелани.

– Я это сделаю, – прошептала она и вскинула другую руку над головой.

– Да, вижу твою руку, – тепло откликнулся пастор Финч.

По пастве пробежали возгласы радости. Добровольцев больше не нашлось, поэтому после службы все внимание сосредоточилось на Мелани. Впрочем, она-то его не хотела.

– Я чувствую себя ужасно, – созналась она.

– Не волнуйся, – весело отмахнулась проходившая мимо Элис. – Это гомеопатично.

Бедная Мелани. Она не понимала моих сестер и братьев во Христе, она просто знала, что нуждается в Иисусе. Потом она попросила меня быть ее наставницей, и я согласилась приходить к ней каждый понедельник, пока ее мама на работе в клубе. Мы ушли вместе: я – на седьмом небе, она – с сумкой полной брошюр о дарах Духа и советов новообращенным. Когда мы дошли до ратуши, мимо пронесся фургончик пастора Финча: окна были опущены, библейское радио ревело на всю катушку, а на крыше победно развевался флаг.

– Это его Флаг Спасения, – объяснила я Мелани. – Он его поднимает всякий раз, когда спасена еще одна душа.

– Давай сядем на автобус, – откликнулась она с толикой отчаяния в голосе.

Вот так вышло, что каждый понедельник я ходила домой к Мелани, и мы вместе читали Библию, а потом обычно проводили еще полчаса за молитвой. Я не помнила себя от радости: она была моей подругой, а к подобному я не привыкла, ведь до сих пор видела родственную душу разве что в Элси. Но почему-то тут все было иначе: дома я говорила о Мелани без умолку, а мама отмалчивалась. Потом однажды она притащила меня на кухню и сказала, что нам надо серьезно поговорить.

– Думаю, в церкви есть мальчик, который тебе нравится.

– Что? – переспросила я в полном недоумении.

Она имела в виду Грэхема, самого последнего из новообращенных, который переехал в наш город из Стокпорта. Я учила его играть на гитаре и старалась донести до него, как важно регулярно изучать Библию.

– Пришло время, – очень торжественно продолжала она, – рассказать тебе про Пьера и как я едва не кончила дурно.

Потом она налила нам обеим по чашке чаю и открыла упаковку печенья «Роял-Скотт». Я была заворожена.

– Гордиться тут нечем, и больше эту историю я тебе никогда рассказывать не буду.

В молодости моя мама отличалась упрямством и нашла себе место учительницы в Париже, что в то время было очень смело. Она жила неподалеку от улицы Сен-Жермен, ела круассаны и вела целомудренную жизнь. Тогда она еще не обрела Бога, но у нее были высокие моральные принципы. Однажды солнечным днем, ни о чем дурном не подозревая, она шла к реке и вдруг повстречала Пьера, или точнее Пьер спрыгнул со своего велосипеда, предложил ей свои луковицы и назвал самой красивой женщиной, какую когда-либо видел.

– Естественно, я была польщена.

Они обменялись адресами, он начал за ней ухаживать. Именно тогда моя мать испытала чувство, которого прежде не знала: смесь искрометной радости, трепета и легкомысленной беспечности – не только с Пьером, но повсюду, в любую минуту.

– Ну я подумала, наверное, это любовь.

Впрочем, это ее озадачило, ведь Пьер был не слишком умен и не слишком красноречив – только постоянно восклицал, какая она очаровательная. Может, он был привлекательным? Нет, полистав дамские журналы, она пришла к выводу, что и привлекательным он не был. Но чувство не проходило. Однажды тихим вечером, после ужина, Пьер обнял ее и стал умолять остаться у него на ночь. Она опять испытала те необычные ощущения, и, когда он прижал ее к себе, она была уверена, что никогда не полюбит другого, и да – она останется, а после они поженятся.

– Прости меня, Господи, но я это сделала.

Мама остановилась, обуреваемая эмоциями. Я попросила ее закончить историю и пододвинула поближе к ней печенье.

– Худшее еще впереди.

Пока она жевала свои роял-скотты, я строила догадки об этом «худшем». Может, я в конечном итоге все-таки не дитя Божье, а дочка какого-то француза?

Несколько дней спустя моя мать, испытывая стыд и беспокойство, отправилась к врачу. Она лежала на кушетке, а врач тыкал ей пальцем в грудь и в живот и спрашивал, не чувствует ли она головокружения и нет ли у нее «трепыхания в животе». Мама игриво объяснила, что она влюблена и часто чувствует себя странно, но причина ее визита не в этом.

– Вполне возможно, что вы влюблены, – сказал врач, – а еще у вас язва желудка.

Вообразите себе ужас моей мамы. Она отдала свою честь в обмен на заболевание. Она начала принимать таблетки, села на диету и ответила отказом на мольбы Пьера, который хотел ее навестить. Нужно ли говорить, что в следующий раз, когда они встретились – опять-таки случайно, – она не испытала ничего, совсем ничего, и вскоре сбежала из Франции, лишь бы его не видеть.

– То есть я?.. – начала я.

– Последствий не было, – быстро сказала она.

Несколько мгновений мы обе молчали.

– Поэтому просто будь осторожна: то, что ты считаешь сердцем, вполне может оказаться другим органом.

«Может, мама, может», – подумала я. Она встала и велела мне найти себе какое-нибудь занятие. Я решила пойти повидаться с Мелани, но как раз когда я подошла к двери, мама позвала меня назад, чтобы предостеречь.

– Не позволяй никому касаться тебя там, внизу. – И она указала куда-то на карман своего фартука.

– Конечно, мама, – кротко ответила я и сбежала.

Когда я подошла к дому Мелани, уже стемнело. Чтобы попасть туда, мне приходилось срезать путь через церковный двор и кладбище, и иногда я крала для нее букет цветов со свежей могилы. Она всегда так радовалась цветам… Впрочем, я никогда не говорила ей, откуда они. Она спросила, не хочу ли я остаться на ночь, потому что мама уехала, а она не любит быть дома одна. Я сказала, что позвоню соседке, и после долгих переговоров и пререканий наконец получила согласие матери, которую пришлось оторвать от ее латука. Мы, как обычно, читали Библию, потом говорили друг другу, как рады, что Господь нас свел. Она долго гладила меня по голове, а потом мы обнимались – и было такое чувство, словно тонешь. Потом я испугалась, но не могла остановиться. Что-то ползало у меня в животе. Внутри меня поселился осьминог.

И наступил вечер, и наступило утро. Новый день.

После мы все делали вместе, и я оставалась у нее так часто, как могла. Моя мама как будто испытала облегчение, что я меньше вижусь с Грэхемом, и какое-то время не упоминала о том, как много времени я провожу с Мелани.

– Как думаешь, это противоестественная страсть? – спросила я однажды у Мелани.

– По ощущению, нет. Если верить пастору Финчу, должно быть ужасно.

«Наверное, она права», – подумала я.

Мы с Мелани вызвались накрывать столы для банкета на Праздник урожая[42] и весь день усердно трудились в церкви. Когда все собрались и начали передавать друг другу картофельный пирог, мы стояли на балконе и смотрели на них сверху вниз. Наша семья. Защищенность.

Вот стол, накрытый к пиру, гости спорят из-за рецепта приготовления гуся. Время от времени дрожь сотрясает люстру, с которой сыплются в шербет хлопья штукатурки. Гости поднимают головы скорее с интересом, чем с тревогой. Холодно, очень холодно. Женщины страдают больше других. Плечи у них голые и белые, как яйца вкрутую. Снаружи лежит скованная льдом и снегом река. Пируют избранные, а в зале спят на соломе солдаты.

Снаружи надвигаются факелы.

Смех проникает в зал. Избранные всегда были такими.

Старели, умирали, начинали сызнова. Не замечали.

Отец и Сын. Сын и Отец.

Всегда было так, ничто не способно нарушить порядок.

Отец, Сын и Святой Дух.

Снаружи восставшие штурмуют Зимний дворец.

Второзаконие – последняя книга Пятикнижия

Время – великий омертвитель. Люди забывают, скучают, стареют, уходят. Было время в Англии, когда всех охватило непреодолимое желание строить деревянные корабли и плыть на войну с турком. Когда интерес угас, уцелевшие крестьяне прихромали назад на поля, а уцелевшие аристократы стали строить заговоры друг против друга.

Разумеется, это не вся история, но с историями всегда так – мы переиначиваем их на свой лад. Это способ объяснить Вселенную, оставляя ее необъясненной. Это способ поддерживать жизнь, не загоняя ее в узкие рамки времени. Каждый, кто рассказывает историю, рассказывает ее по-своему – просто чтобы напомнить нам, что разные люди и видят по-разному. Одни говорят, что можно найти истину, другие – что любое утверждение можно доказать. Я им не верю. Все запутано, как бечевка с узлами, – она вроде бы прямо перед тобой, но начало отыскать трудно, а конец невозможно предугадать. Остается только восхищаться «колыбелью для кошки», игрой в ниточки, и, если повезет, завязать несколько новых узлов. Истории человечества следовало бы быть гамаком, в котором можно раскачиваться, игрой, в которую можно играть, – как играют с клубком кошки. Хватай, жуй, запутывай, а когда придет пора ложиться спать, клубок останется клубком. Казалось бы, чему тут возмущаться? Кое-кто зарабатывает на этом кучу денег. Издатели наживаются, дети, если умны, могут подняться на самый верх. Отличное времяпрепровождение в дождливый день – низведение истории человечества до нескольких баек.

Люди любят отделять простое рассказывание баек, которые считают вымыслом без фактов, от истории человечества, которая есть свершившийся факт. Это помогает им понять, во что верить, а во что – нет. Очень любопытный процесс. Почему никто не верит, что кит проглотил Иону, если Иона каждый день с легкостью проглатывает «кита» – гигантскую обиду, гигантскую ложь? Так и вижу, как люди глотают все, что предлагают им книги или телевизор, – почему они это делают? Потому что это та самая история фактов. Знать, во что веришь, – гораздо проще. Подобное знание помогает построить империю и держать людей там, где им самое место, – в сияющем мире кошельков и бумажников…

Очень часто история фактов – средство отвергнуть прошлое. Отвергать прошлое – попытка отрицать его неприкосновенность и цельность, попытка подправить, перекроить, придать иной смысл и функциональность, высосать из него дух, пока оно не будет соответствовать нашим о нем представлениям. В какой-то (очень небольшой) степени все мы – историки. И в каком-то жутком смысле Пол Пот[43] был честнее любого из нас. Пол Пот решил вообще обойтись без прошлого. Покончить с притворными попытками относиться к нему с объективным уважением. В Камбодже собирались стереть с лица земли города, порвать карты, и тогда все исчезнет. Никаких документов. Чистый лист. Дивный новый мир. Старый мир пришел в ужас. Мы обвиняли и забрасывали камнями, но на телах крупных блох живут блохи мелкие и кусают тех за спину.

Люди всегда без проблем избавлялись от прошлого, когда оно становилось помехой. Плоть может сгореть, фотографии могут сгореть, а память… Что такое память? Ущербные бредни дураков, которые не видят нужды в забвении. А если мы не можем избавиться от прошлого, мы можем его изменить. Мертвым все равно. В мертвом есть нечто манящее: оно сохраняет все восхитительные черты, присущие жизни, но лишено ее утомительного сумбура – глупостей, жалоб, потребности в любви. Его можно выставить на аукцион, хранить в музеях, коллекционировать. Ведь гораздо безопаснее быть коллекционером диковинных вещиц – если любопытен, садись и жди, что получится. Жди на пляже, пока не похолодает, и не поскупись на лодку со стеклянным дном – она гораздо дороже удочки, зато на ней можно отдаться на волю стихий. Любопытным всегда грозит какая-нибудь опасность. Если ты любопытен, то, возможно, никогда не вернешься домой, – как те мужчины, которые теперь живут с русалками на дне морском.

Или как те, кто нашел Атлантиду.

Когда отцы-пилигримы отплывали в Америку, многие считали их сумасшедшими. История решила иначе. Любопытные, ставшие путешественниками, должны привозить назад нечто большее, чем воспоминание или байку, они должны привозить домой картофель или табак, а лучше всего – золото.

Но счастье не картошка.

И мифическая страна Эльдорадо – нечто большее, чем просто земля, в которой спрятано испанское золото, вот почему она не могла существовать. Тех, кто вернулся домой, лишило рассудка бессмысленное видение. Поэтому разумный собиратель диковин окружает себя мертвыми вещами и думает о прошлом, когда оно жило, двигалось, существовало. Собиратель диковин обитает на заброшенном железнодорожном вокзале, бесконечно просматривая видеозаписи поездов. Он – изначальный живой мертвец.

Прошлое податливо только потому, что некогда было гибко и уступчиво. Когда-то оно могло передумать, теперь способно лишь подвергнуться изменению. Линзу можно закрасить, поставить под нужным углом, разбить. Все должны видеть, что возобладал порядок. Если мы джентльмены восемнадцатого столетия, которые опускают шторки, пока карета с грохотом несется по Альпам, нам приходится усвоить кое-что: мы прикидываемся, будто есть порядок, которого не существует, чтобы обрести защищенность, которой не может существовать.

Порядок и гармонию можно найти в сказках.

История фактов – это святой Георгий[44].

Глядя на учебник истории, я изумляюсь, сколько трудов и воображения потребовалось, чтобы втиснуть наш сумбурный мир между картонными сторонками обложки и между буквами в самом тексте. Возможно, факт имеет под собой неопровержимую истину. Бог узрел. Бог знает. Но я не Бог. Потому, когда кто-то рассказывает мне, что видел или слышал, я им верю и я верю их другу, который тоже видел, – но не то же самое. Я могу сложить эти рассказы воедино и получу не целостный сплав, но сэндвич, приправленный горчицей моего собственного восприятия.

Солонина цивилизации урчит в желудке. После Второй мировой войны серьезной проблемой стали запоры. Слишком мало клетчатки в пайках, слишком много консервов. Если постоянно ешь вне дома, нельзя знать наверняка, что попадает тебе в тарелку, и полученная информация переварена неизвестно кем.

Гнилое и гниющее.

Вот вам совет. Если хотите сберечь зубы, сами готовьте себе сэндвичи…

Книга Иисуса Навина

– Ну вот, – объявила мама, отставляя пылесос. – Тут даже гроб можно поставить – нигде не пылинки.

Из прихожей вышла, размахивая кухонным полотенцем, миссис Уайт.

– Я оттерла все плинтусы и панели, хоть спина у меня уже не та, что прежде.

– Нет, – покачала головой мама, – такое нам посылают во испытание.

– По крайней мере, мы знаем, что в испытаниях заключена святость, – сказала миссис Уайт.

В гостиной, несомненно, было очень чисто. Заглянув туда, я заметила, что все чехлы на стульях и диване поменяли на лучшие – те, что остались с маминой свадьбы, – подарок ее друзей из Франции. Медь блестела, и латунные щипцы для орехов в форме крокодила – подарок пастора Спрэтта – заняли почетное место на каминной полке.

«Из-за чего такая суета?» – недоумевала я. Я пошла посмотреть на календарь, но, судя по нему, никакого собрания у нас дома не намечалось и никакой пастор не собирался нанести визит в воскресенье. Я пошла на кухню, где миссис Уайт готовила бездрожжевой пирог с изюмом – круглый и плоский кусок теста, смазанный маслом. С минуту она меня не замечала.

– Привет, – подала я голос. – Что происходит?

Повернувшись, миссис Уайт испуганно визгнула:

– Тебе же полагается быть на занятии по музыке? Скрипка вроде бы?

– Его отменили. Еще кто-то дома есть?

– Твоя мама вышла. – Прозвучало это немного нервно, но с миссис Уайт так часто бывало.

– Тогда погуляю с собакой, – решила я.

– Я как раз иду в туалет, – сказала миссис Уайт, исчезая за дверью.

– Там нет бумаги… – начала я, но было уже слишком поздно.

Мы отправились вверх по холму – все поднимались и поднимались, пока город не стал совсем плоским. Псина сбежала в овраг, а я пыталась разглядеть внизу те или иные детали, например дом дантиста и молельный зал рехавитов. Я подумала, что сегодня вечером можно пойти повидаться с Мелани. Маме я рассказала, сколько могла, но не все. У меня было предчувствие, что до конца она не поймет. Кроме того, я сама толком не понимала, что со мной творится, – второй раз в жизни я испытывала неуверенность.

Неуверенность для меня была все равно что для других людей трубкозуб: некая диковина, о которой я понятия не имею, но которую могу опознать по чужим описаниям. Сейчас у меня внутри было приблизительно такое ощущение, как в Тот Ужасный День, когда я стояла в ризнице возле бака с водой и услышала, как мисс Джюсбери говорит: «Конечно, она должна чувствовать себя очень неуверенно». Я очень расстроилась. Неуверенность испытывают язычники, а я была Божьей избранницей.

В Тот Ужасный День моя родная мать пришла потребовать меня назад. Я подозревала, что в обстоятельствах моего рождения есть нечто странное, и как-то нашла документы на усыновление под стопкой фланелевых рубашек в комоде. «Формальности, – отмахнулась тогда мама. – Ты всегда была моей. Я получила тебя от Господа». Больше я об этом не задумывалась до тех пор, пока однажды в воскресенье не раздался стук в дверь. Мама очутилась возле нее первой, потому что молилась в гостиной. Мне же надо было пробежать через весь коридор.

– Кто там, мама?

Она не ответила.

– Кто там?

– Иди на кухню и сиди там, пока я тебя не позову.

Я побрела обратно, решив, что это либо свидетели Иеговы, либо тип из Лейбористской партии. Довольно скоро я услышала сердитые голоса: похоже, мама впустила стучавших внутрь, что было странно. Она не любила, когда в ее доме язычники. «Воздух портят», – всегда говорила она.

Я вспомнила кое-что, что делала миссис Уайт в случаях блудодейства. Порывшись в недрах Военного буфета, я нашла за упаковкой яичного порошка бокал для вина и приложила его к стене. Сработало. Я слышала каждое слово. Через пять минут я отложила бокал, обняла нашу собаку и плакала, и плакала, и плакала…

Наконец, вернулась мама.

– Она ушла.

– Я знаю, кто она. Почему ты мне не сказала?

– К тебе это не имеет отношения.

– Она моя мать!

Едва я это произнесла, как почувствовала удар, и боль обернулась вокруг моей головы, как бинт. Я легла на линолеум и снизу вверх посмотрела на маму.

– Я твоя мать, – очень тихо сказала она. – Она была только сосудом для вынашивания.

– Я хотела с ней увидеться.

– Она ушла и больше не вернется.

Мама отвернулась и заперлась на кухне. Я не могла думать, я не могла дышать, поэтому я побежала. Я бежала по длинной улице на дне городка, потом – вверх по холму. Приближалась Пасха, и крест на его вершине маячил огромный и черный.

– Почему ты мне не сказал! – заорала я на расписное дерево.

Я молотила по дереву кулаками, пока мои руки не опустились бессильно. Тогда я посмотрела на город, но ничего в нем не изменилось: ходили по улицам крошечные фигурки, и трубы завода выплевывали обычные, безмятежные струи дыма. На площади перед многоквартирными домами Эллисона собиралась ярмарка. Как такое возможно? Я скорее предпочла бы наблюдать начало нового ледникового периода, чем видеть эти привычные вещи.

Когда в тот день я наконец вернулась домой, мама смотрела телевизор. Она больше никогда не заговаривала о случившемся – и я тоже.

Встреча с Мелани стала утешением, и все же меня одолевали сомнения. Почему так? И почему я не всегда говорила маме, где остаюсь на ночь? В нашей церкви обычным делом было помногу времени – дни и ночи – проводить в домах других прихожан. Пока Элси не заболела, я часто оставалась ночевать у нее, и, думаю, по вечерам, когда я так и не объявлялась, она знала, где я. Иногда мы вместе с Мелани оставались у Элси: долгие бессонные ночи обрывались с рассветными лучами, а Элси приносила нам кофе.

– О чем вы только болтаете? – ругала она нас, когда мы зевали и пробирались на кухню за завтраком. – Впрочем, и я была такой же.

А теперь Элси в больнице, поэтому нам надо быть более осторожными. Однажды Мелани осталась у меня, и мама очень тщательно постелила ей в моей комнате на раскладушке.

– Она нам не понадобится.

– Нет, понадобится, – возразила мама.

Посреди ночи, около двух, когда «Всемирная служба» завершила вещание, мы услышали, как мама медленно поднимается по лестнице. Я давно научилась двигаться быстро. Несколько секунд она постояла у моей двери, потом вдруг резко ее распахнула. Я видела тесьму на подоле ее халата. Никто не шелохнулся, а потом она исчезла. Свет у нее горел всю ночь. Вскоре после этого я решила рассказать ей, что чувствую. Я объяснила, как сильно хочу быть с Мелани, что могу с ней беседовать обо всем, что мне нужна такая подруга. И… и… Но я так и не сумела заговорить про «и…». Мама сидела очень тихо, время от времени кивала, поэтому я подумала, что она отчасти понимает. Закончив, я чмокнула ее в щеку, что, по-моему, немного ее удивило: мы никогда друг друга не касались, только в гневе.

– А теперь иди в постель, – сказала она, беря с тумбочки Библию.

С того момента мы практически не разговаривали. Она как будто была погружена в свои мысли, а меня донимали собственные тревоги. Сегодня она впервые стала прежней, очень занятой и явно нуждалась в компании, раз позвала к нам миссис Уайт. Мне хотелось знать, что такого особенного случилось и что ее обрадовало, поэтому я стала спускаться с холма обратно, а собака бегала позади меня кругами.

– Привет! – крикнула я, вытирая ноги о коврик.

В доме царила мертвая тишина. Мама заходила, потому что на кофейном столике в гостиной теперь лежали ее Библия и коробка обещаний. Одно из обещаний мама достала. Я развернула листок бумаги: «Господь – моя сила и щит». Пальто миссис Уайт исчезло, но полотенце она оставила на стуле. Я отнесла его на кухню. На буфете лежала записка: «Ушла ночевать к миссис Уайт. Приходи утром в церковь».

А ведь моя мать никогда не оставалась у кого-то на ночь, кроме тех случаев, когда ездила по делам в Уиган. Впрочем, меня это устраивало, ведь я могла без лишних разговоров пойти к Мелани. Поэтому я покормила собаку, помылась и вышла. Как обычно, когда у меня не было денег на автобус, я прошагала пару миль по кладбищу и мимо электростанции.

Мелани возилась в саду.

– Что планирует твоя мама? – спросила я.

– Пойдет в клуб, потом переночует у тети Айрин.

– Чем займемся? – продолжала я, выдергивая несколько сорняков.

Она улыбнулась, глядя на меня чудесными кошачье-серыми глазами и стянула резиновые перчатки.

– Поставлю чайник, согреем воду и нальем в бутылку под ноги.

Той ночью мы много говорили о наших планах. Мелани действительно хотела стать миссионеркой, хотя это было мое предназначение.

– Почему тебе такая мысль не нравится? – поинтересовалась она.

– Не люблю жару, вот и все. В прошлом году на взморье в Пейтоне у меня солнечный удар случился.

Мы помолчали, я водила пальцем по очертаниям ее восхитительных костей и по треугольнику мышц на животе. Что есть такого в интимной близости, что сбивает с толку?

На следующее утро за завтраком она сказала, что намеревается поступить в университет и изучать теологию. Я считала, что это не такая уж и хорошая мысль, – из-за современных ересей. А она считала, что неплохо было бы понимать, как видят мир другие люди.

– Но ты же знаешь, что они ошибаются, – настаивала я.

– Да, но это может быть интересно, и вообще, пошли, не то опоздаем в церковь. Ты же сегодня не проповедуешь, так?

– Нет, – сказала я. – Предполагалось, что буду, но они что-то поменяли.

Мы покинули кухню, и на лестнице я остановилась поцеловать Мелани.

– Я люблю тебя почти так же, как люблю Господа, – засмеялась я.

Она посмотрела на меня, и глаза у нее на мгновение затуманились.

– А я не знаю, – сказала она.

Когда мы добрались до церкви, там уже исполняли первый гимн. Мама посмотрела на меня сердито, и я постаралась сделать виноватое лицо. Нам пришлось проскользнуть на скамью рядом с мисс Джюсбери, которая велела мне сохранять спокойствие.

– О чем вы? – прошептала я.

– После приходи ко мне поговорить, – шепнула она, – но только так, чтобы тебя никто не видел.

Я решила, что она сошла с ума. Церковь, как обычно, была полна, и всякий раз, когда я встречалась с кем-то взглядом, он или она улыбались или кивали. Это наполнило меня счастьем. Здесь мое место! Когда гимн закончился, я чуток ближе придвинулась к Мелани и постаралась сосредоточиться на Господе. «Мелани ведь Божий дар, – думала я, – и было бы неблагодарностью не ценить ее». Я все еще была погружена в свои мысли, когда осознала, что происходит нечто пугающее. В церкви стало очень тихо, пастор стоял на нижней ступеньке кафедры, а рядом с ним – моя мать. Она плакала. Костяшки пальцев мне обожгло болью – кольцо Мелани. Потом мисс Джюсбери подтолкнула меня встать, шепнув:

– Сохраняй спокойствие, только сохраняй спокойствие.

И бок о бок с Мелани я вышла вперед. Я искоса бросила на нее взгляд. Она была бледна.

– Эти дети Господни, – начал пастор, – подпали под чары Сатаны.

Его рука на моей шее была тяжелой и жаркой. Все собравшиеся застыли, как восковые куклы.

– Эти дети Господни поддались похоти.

– Минутку… – начала я, но он не обратил внимания.

– Эти дети полны демонов.

По церкви прокатился ропот ужаса.

– Нет во мне демонов! – выкрикнула я. – И в ней тоже нет!

– Слышите глас Сатаны? – обратился к пастве пастор, указывая на меня. – Лучшие превращаются в худших!

– О чем вы говорите? – в отчаянии спросила я.

– Ты станешь отрицать, что любишь эту женщину любовью, заповеданной между мужем и женой?

– Нет, да, то есть, конечно, я ее люблю.

– Я прочту вам слова святого Павла, – объявил пастор и прочел его и еще много разных слов про противоестественные страсти и клеймо дьявола.

– Для чистых все чисто, – заорала на него я. – Дело не в нас, а в вас.

Он повернулся к Мелани:

– Ты обещаешь отринуть грех и молить Господа о прощении?

– Да. – Ее била дрожь. Я едва могла разобрать, что она говорит.

– Тогда иди в ризницу с миссис Уайт, и старейшины придут и помолятся с тобой. Для тех, кто истинно раскаивается, никогда не поздно.

Он повернулся ко мне.

– Я люблю ее.

– Тогда ты не любишь Бога.

– Нет, я люблю их обоих.

– Ты не можешь.

– Люблю, люблю! Отпустите меня!

Он поймал мою руку и крепко сжал.

– Церковь не хочет видеть твои страдания, иди домой и жди нас, мы придем тебе помочь.

Вне себя от горя я выбежала на улицу. Меня поджидала мисс Джюсбери.

– Идем, – решительно сказала она. – Выпьем кофе и решим, что тебе делать.

Я пошла с ней. Я не могла думать ни о чем, кроме Мелани и того, какая она замечательная.

Когда мы пришли к мисс Джюсбери, она с грохотом поставила на плиту чайник и повела меня к огню. У меня стучали зубы, я не могла говорить.

– Я знаю тебя много лет, и ты всегда была упрямой. Почему ты не проявила хотя бы чуточку осторожности?

Я смотрела на огонь.

– Никто никогда и не узнал бы, если бы ты не попыталась объяснить все своей мамаше.

– Она хорошая, – механически пробормотала я.

– Она сумасшедшая, – безапелляционно возразила мисс Джюсбери.

– Я не все ей рассказала.

– Она не от мира сего, пусть даже мне в этом не признается. Она разбирается в чувствах, особенно в женских чувствах.

В такое мне не хотелось вдаваться.

– А кто вам рассказал? – спросила я вдруг.

– Элси.

– Элси? – Это уже было слишком.

– Она старалась защитить тебя и, когда в тот последний раз заболела, рассказала мне.

– Почему?

– Потому что у меня та же проблема.

В это мгновение я подумала, что сейчас явится демон и унесет меня. Закружилась голова.

«О чем, скажите на милость, она говорит? Мы с Мелани особенные!»

– Выпей. – Она протянула мне стакан. – Это бренди.

– Думаю, мне надо прилечь, – слабо сказала я.

Не знаю, как долго я спала, шторы были задернуты, и мои плечи казались очень тяжелыми. Поначалу я не могла вспомнить, почему у меня болит голова, потом, когда желудок скрутило от паники, начала перебирать события утра.

Вошла мисс Джюсбери.

– Ну как ты?

– Не очень, – вздохнула я.

– Может быть, так будет лучше?

Она начала гладить меня по плечам и по голове. Я повернулась так, чтобы она могла коснуться моей спины. Ее рука спускалась все ниже и ниже. Она наклонилась надо мной, я шеей чувствовала ее дыхание. Внезапно я повернулась и поцеловала ее. Мы занимались любовью – я ненавидела это, но не остановилась.

Рано утром я пробралась домой. Я планировала пойти прямиком в школу, надеясь, что никто не заметит. Я думала, мама будет в постели. Я ошибалась. В доме витал сильный запах кофе, из гостиной доносились голоса. Проходя на цыпочках мимо двери, я сообразила, что у них там молитвенное собрание. Я упаковала сумку и собиралась улизнуть, но они перехватили меня в коридоре.

– Дженет! – воскликнул один из старейшин, затаскивая меня в гостиную. – Господь услышал наши молитвы!

– Где ты была прошлой ночью? – сварливо спросила мать.

– Не помню.

– Готова поспорить, у мисс Джюсбери.

– О, уж в ней-то нет святости, – вставила мисс Уайт.

– Нет, – ответила я всем разом, – не там.

– Какая разница? – вклинился пастор. – Теперь она тут, и еще не поздно.

– Мне нужно в школу.

– Вовсе нет, вовсе нет, – улыбнулся пастор. – Подойди сюда. Сядь.

Мама рассеянно протянула мне тарелку с печеньем. Была половина девятого утра…

В десять вечера старейшины разошлись по домам. День они провели, молясь надо мной, накладывая на меня руки, заклиная меня покаяться в моих грехах перед Господом.

– Отрекись от нее, отрекись от нее, – твердил пастор, – это просто демон.

Мама разливала кипяток и забывала мыть грязную посуду – гостиная была заставлена чашками. Мисс Уайт села на одну и порезалась, кто-то еще пролил свой чай, но они не останавливались. Я все еще не могла думать, только видела перед собой лицо Мелани и тело Мелани и время от времени силуэт склоняющейся надо мной мисс Джюсбери.

В десять вечера пастор испустил протяжный вздох и предложил мне последний шанс.

– Не могу, – сказала я. – Я просто не могу.

– Мы вернемся послезавтра, – доверительно сообщил он маме. – А до тех пор не выпускай ее из комнаты и не корми. Нужно, чтобы она потеряла свою силу, прежде чем снова ее обретет.

Мама кивнула раз, другой, третий, и заперла меня. Правда, она дала мне одеяло, зато вывернула из люстры лампочку. В последовавшие затем тридцать шесть часов я думала о демоне и еще кое о каких вещах.

Я знала, что демоны входят там, где самое слабое место. Если во мне демон, то мое слабое место – Мелани, но она такая красивая и добрая и она любила меня.

Неужели любовь действительно от дьявола?

Какого именно дьявола? Бурого дьявола, который гремит в ухе? Красного дьявола, который танцует под костяной рожок? Водного дьявола, вызывающего болезнь? Оранжевого дьявола, который обманывает? Демон есть у каждого, как блохи у кошек.

«Они не там ищут, – думала я. – Если бы они хотели изгнать моего демона, им бы пришлось изгнать меня».

Я думала про Уильяма Блейка.

Если позволю забрать моих демонов, мне придется отказаться от того, что я обрела.

– Ты не можешь так поступить, – произнес голос у моего уха.

На кофейный столик облокотился оранжевый демон.

«Я сошла с ума», – решила я.

– Вполне возможно, – согласился демон. – Ну так воспользуйся этим.

Я тяжело плюхнулась на диван.

– Чего тебе надо?

– Я хочу помочь тебе решить, чего ты хочешь. – Запрыгнув на каминную полку, адская тварь устроилась на латунном крокодиле пастора Спрэтта. – Как ты верно подметила, у каждого есть демон, но не все это знают, и не все знают, как это использовать.

– Демоны же злые, верно? – встревожилась я.

– Не совсем, они просто другие, и с ними все весьма непросто. Ты знаешь, что такое аура?

Я кивнула.

– Так вот, какого демона ты получишь, зависит от того, какого цвета у тебя аура. У тебя – оранжевая, поэтому у тебя – я. У твоей мамы – коричневая, вот почему она слегка не в себе, а демона миссис Уайт и демоном-то не назовешь. Каждой из вас мы помогаем быть цельной личностью, и если вы будете нас игнорировать, то, скорее всего, развалитесь надвое или на уйму кусков. Все это часть парадокса.

– Но в Библии вас изгоняют.

– Не верь всему, что написано.

Мне снова стало нехорошо, поэтому я сняла носки и сунула в рот большой палец ноги в утешение. На вкус он был как пастилки для пищеварения. После я подошла к окну и раздавила несколько бутонов герани, просто чтобы услышать, как они чпокают. Когда я снова села, демон светился очень ярко и надраивал носовым платком крокодила.

– Какого ты пола?

– А какая разница? Это же, в конце концов, твоя проблема.

– Если я оставлю тебя у себя, что будет дальше?

– Тебя ждет тяжелое, иное время.

– Оно того стоит?

– Тебе решать.

– А Мелани у меня останется?

Но демон исчез.

Когда вернулись пастор и старейшины, я была спокойна, весела и готова принять свою судьбу.

– Я каюсь, – сообщила я, едва они вошли в гостиную. Пастор как будто удивился.

– Ты уверена?

– Уверена.

Я хотела как можно скорей со всем покончить, а еще я два дня ничего не ела. Старейшины опустились на колени для молитвы – и я с ними. Один начал что-то бормотать на незнакомом языке, и вот тут я почувствовала укол в шею.

– Уходи, – зашипела я. – Они тебя увидят. – Я приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть.

– Только не они, – откликнулся демон. – Они много болтают, но ничегошеньки не видят.

– Я не пытаюсь от тебя избавиться. Просто согласиться – лучший выход, какой я смогла придумать.

– О, чудненько! – захохотал демон. – Я только мимо проходил.

К тому времени старейшины уже распевали «Какого друга мы нашли в Иисусе», и я сочла благоразумным к ним присоединиться. В сущности все прошло очень быстро, и мама отправила в духовку баранью ногу.

– Надеюсь, ты будешь свидетельствовать в воскресенье, – сказал, обнимая меня, пастор.

– Да, – сказала я сдавленно, поскольку он прижал меня лицом к своему лацкану. – А Мелани что будет делать?

– Она уехала на время, – встряла миссис Уайт. – Ей нужно прийти в себя. Увидишь, через пару недель она будет в полном порядке.

– Куда она уехала? – вскинулась я.

– Не волнуйся, – утешил пастор. – Она в безопасности с Господом.

Как только они ушли, я направилась прямиком к мисс Джюсбери.

– Знаете, где она?

Она шире распахнула дверь.

– Очень скоро расскажу.

Мелани уехала к родным в Галифакс. Я сказала маме, что мне нужно провести ночь в церкви. Она как будто поняла, и я заставила мисс Джюсбери отвезти меня за двадцать пять миль туда, где мне действительно следовало быть.

– Заберете меня в семь утра, ладно?

Она кивнула, прикусив губу.

– Вы же знаете, что мне надо с ней увидеться, убедиться, что у нее все хорошо.

Как только стемнело, я позвонила в дверь.

– Мелани тут? – спросила я открывшую мне женщину. – Я ее подруга. Из школы.

– Да, входи.

– Нет, спасибо, не надо. Просто спросите у нее, не выйдет ли она.

Мелани подошла к двери. Увидев меня, она попыталась ее закрыть.

– Мне надо с тобой поговорить, – взмолилась я. – Поднимайся наверх через полчаса. А я поднимусь сейчас и буду тебя ждать.

Кивнув, она дала мне проскользнуть в дом. Я слышала, как она очень громко прощается и запирает дверь. Никто ничего не заметил.

Это был переломный момент, и я заснула в изнеможении.

Передо мной простиралась огромная каменная арена, местами осыпавшаяся, но все еще определенно круглая. В дальнем конце из грузовиков вывалилась прямо на траву толпа мужчин и женщин. Большинство были изувечены, у всех – номерки на шее, я услышала, как стражник говорит: «Это ваш новый адрес». Узники держались очень тихо, без сопротивления построились и пошли к массивной каменной орудийной башне. В башне были маленькие ниши с номерами, которые соответствовали номеркам на шеях у узников. В центре башни уходила вверх по спирали винтовая лестница. Я начала подниматься со многими другими, но всякий раз, когда мы проходили мимо ниш, их обитатели старались нас отпихнуть. К тому времени, как лестница закончилась перед стеклянной дверью, я осталась одна-одинешенька. Надпись на двери гласила: «КНИЖНЫЙ МАГАЗИН. ОТКРЫТО». Я вошла. За прилавком стояла миловидная женщина, еще несколько человек листали книги у полок, и стайка девушек переводила «Беовульфа»[45].

– Привет, – окликнула меня продавщица. – Может, сначала осмотришься, а после займешь место какой-нибудь девушки, когда придет пора двигаться по кругу?

– Где я?

– Там, где все, кто не может принять окончательное решение. Это Город Упущенных Шансов, а это – Комната Последнего Разочарования. Понимаешь, можно сколько угодно карабкаться вверх, но если уже совершила Главную Ошибку, все равно окажешься здесь, в этой комнате. Ты можешь изменить свою роль, но тебе ни за что не изменить обстоятельств. Теперь уже слишком поздно, и поезд ушел. А я вот-вот стану покупателем.

– Дженет, – произнесла Мелани. – Похоже, у тебя температура.

Она сидела рядом со мной и пила чай. Выглядела она усталой и какой-то помятой, как сдутый воздушный шарик с остатками воздуха. Я коснулась ее щеки, но она, поморщившись, отстранилась.

– Что они с тобой сделали? – спросила я.

– Ничего, я раскаялась, и мне сказали, что я должна уехать на неделю. Мы больше не можем видеться, это неправильно.

Она потянула одеяло. Я больше не могла этого выносить. Думаю, мы обе наплакались так, что заснули, но в какой-то момент ночью я потянулась к ней и поцеловала ее – и целовала до тех пор, пока мы не начали потеть и плакать со сплетенными телами и опухшими лицами. Она все еще спала, когда я услышала гудок машины мисс Джюсбери.

На следующий день у меня случилась моноцитарная ангина.

– Это ее гуморы, – объявила моя мама.

Несомненно, среди благочестивых бытовало убеждение, что Господь очищает меня от демонов, и не оставалось сомнений, что я буду с радостью принята в лоно церкви, как только поправлюсь.

– Господь прощает и забывает, – сказал мне пастор.

Возможно, Господь-то забывает, а вот моя мать нет. Пока я тряслась от лихорадки в гостиной, она сантиметр за сантиметром прочесала мою комнату, нашла все письма, все открытки, все мои заметки и как-то вечером сожгла их на заднем дворе. Есть разные формы предательства, но сути это не меняет: предательство остается предательством в любом его виде. Той ночью на заднем дворе она сожгла гораздо большее, чем письма. Едва ли она знала. В своих глазах она все еще оставалась королевой, но перестала быть моей. Перестала быть моей Белой Королевой. Стены защищают и стены ограничивают. В природе стен заложено, что однажды они падут. Падение стен – следствие гордыни.

Запретный город разорен, и лишенные верхушек башни исчезли. Черному Принцу рукой подать до Амьена, и воина сегодня перешибешь хворостиной. Старики, съежившиеся на скамейке, расскажут, где когда-то стоял дом возлюбленной, расскажут, как красиво рос ее сад и как они ежедневно протаптывали тропинку к ее двери.

У нее было сердце из камня.

Кто первым бросил камень…

Там, где мир обрывается на востоке, найдешь каменного льва, а там, где обрывается на западе, – грифона, высеченного из камня. В северном углу путь тебе преградит каменная башня, а в южном – зернистый песок под ногами. Не бойся. Это древние. Они изъедены ветрами и мудры. Уважай их, но они не вечны. Лишь тело, что служит сосудом для духа, есть единственный истинный бог.

В природе камня – скрывать кость.

В тот или иной момент предстанет выбор: ты или стена.

Шалтай-Болтай сидел на стене.

Шалтай-Болтай свалился во сне.

Город Упущенных Шансов полон тех, кто выбрал стену.

Вся королевская конница, вся королевская рать не могут Шалтая-Болтая собрать.

Так ли необходимо бродить по стране без защиты?

Необходимо отличать меловой круг от каменной стены.

Так ли необходимо жить без дома?

Необходимо отличать физику от метафизики.

Однако многие принципы – одно и то же.

Действительно, но во внутренних городах все по-другому.

Стена – знак тела, круг – души.

– Вот, – сказала мама, больно тыча меня в бок. – Принесла фруктов. Ты опять разговариваешь во сне.

Миска апельсинов.

Взяв самый большой, я постаралась его очистить. Кожура не поддавалась, и скоро я, задыхаясь, откинулась на подушку, злая и пораженная. Ну почему у нас никогда не бывает винограда или бананов? Наконец, я отодрала внешнюю оболочку и обеими руками разорвала плод.

– Тебе лучше?

В серединке плода оказался оранжевый демон.

– Я умру.

– А вот и нет. На самом деле ты выздоравливаешь – если не считать нескольких мелких галлюцинаций. И помни, ты сама сделала выбор, назад пути нет.

– О чем ты говоришь? Никакого выбора я не делала.

Я силилась сесть.

– Поймай, если сможешь, – крикнул демон и исчез. В руке у меня остался шероховатый бурый камешек.

К лету я снова стала прежней. Мелани уехала готовиться к поступлению в университет, а я возилась с моими проповедями для будущей выездной кампании, которую мы планировали в Блэкпуле. Никто не упоминал про Инцидент, никто как будто не заметил, что мисс Джюсбери упаковала свой гобой и уехала. Моя мама бо́льшую часть времени распевала «Сносите снопы» и собирала консервы для Праздника урожая. Скоропортящиеся продукты она не одобряла – а вдруг холокост? – и поставила себе целью уговорить остальных женщин нашей церкви внести свой вклад в запасы гигантского Военного буфета, спрятанного под ризницей.

– Они мне еще спасибо скажут, когда придет время, – повторяла она.

Одним солнечным субботним днем мы погрузились в автобус и выехали в Блэкпул.

– Жаль, что нет Элси с ее аккордеоном, – вздохнула миссис Ротуэлл.

– Ей сейчас в другом месте лучше, – довольно резко возразила моя мама.

В прошлом подобные замечания ничего бы для меня не значили, но теперь я была не так проста. Я часто думала, не расспросить ли ее, не попытаться ли заставить ее рассказать, как она видит мир. Раньше я считала, что люди видят мир одинаково, однако все это время мы словно бы жили на разных планетах. Я пересела назад, чтобы помочь Мэй с ее купонами. Мама, по всей очевидности, оскорбилась моим уходом и с головой ушла в «Ленту надежды».

– Дурацкое занятие, – кисло заметила Мэй.

К тому времени я была готова согласиться.

Наше первое собрание в Моркаме прошло с большим успехом. Меня поставили проповедовать, и, как обычно, многие пришедшие обрели Господа.

– А ведь своих способностей она не утратила, да? – усмехнулась моей маме Мэй.

– Я вовремя ее уберегла, вот почему, – только и сказала мама и ушла назад в пансион.

Ее примеру последовали еще несколько человек, а оставшиеся решили возрадоваться в Господе. Мы достали бубны и ноты и практиковались до поздней ночи. Около одиннадцати вечера полог шатра захлопал, и на поле снаружи началась какая-то суматоха.

– Святой Дух! – воскликнула Мэй.

– Что-то мало в его звуках святости, – заявила миссис Уайт.

– Что нам делать? – шепнула мне одна новообращенная. Я обняла ее одной рукой. Она была очень мягкой.

– Я пойду посмотрю, – успокоила я остальных.

– Это Бог, не смотри! – увещевала, спрятавшись за полог, Мэй.

Это был не Бог, а пятеро сердитых мужчин из пансиона по соседству. Они пришли с фонарями и какими-то листками бумаги, которыми стали размахивать у меня под носом.

– Вы тут главная?

– Да, можно сказать и так. Я возглавляю молитвенное собрание, входите.

Они последовали за мной в шатер.

– Плевать нам на ваши молитвенные собрания… – начал один.

– Господь вас покарает, – сообщила миссис Ротуэлл, которая только что проснулась.

– Мы – нормальные люди, и хотим нормально выспаться, – продолжал он, свирепо глядя на нас. – Мы сюда в отпуск приехали и не хотим, чтобы какие-то святоши тут стучали и вопили. Вы так орете, что мертвого разбудите.

– В последний день мертвые пойдут по земле, и вы будете с козлищами, – презрительно бросила Мэй.

– Послушайте! – Вперед вышел второй мужчина, тыча в нас своей бумажкой. – Тут сказано… вот тут, в правилах дома отдыха… никакого шума после одиннадцати. А вы находитесь на территории, принадлежащей дому отдыха.

– Присоединяйтесь к нам, – предложила я.

– Послушайте, мы год напролет ишачим на чертовой Британской фабрике канатов в чертовом Уэйкфилде и приезжаем сюда ради тишины и покоя, поэтому сворачивайтесь или проваливайте.

На мгновение повисла тишина, а потом:

– Ладно, ребята, пошли, мать их, спать.

– Надо же, – выдохнула миссис Уайт.

– Без толку спорить, – сказала я. – Завтра будет новый день, давайте собираться.

Итак, благочестивые прекратили звуки радости и ушли, оставив меня и новообращенную девушку по имени Кэти гасить свет.

Когда я вернулась в пансион, мама, опершись на гору подушек, читала новую книгу, которую прислал ей пастор Спрэтт. Называлась она «Где страшится ступать белый человек».

– Знаешь, – сказала она, – они кормили белых мышей той же едой, что едят индейцы, и все они сдохли.

– И?

– И это доказывает, что Господь заботится о христианских странах.

– Не думаю, что мыши выжили бы на тушеном мясе с картошкой.

– Пфуй! Хвала Господу за его доброту, а сейчас я буду спать. – Она погасила настольную лампу и захрапела.

А вот мне было о чем подумать.

На следующий день нам предстояло собраться у водокачки, чтобы раздавать листовки перед вечерней службой. Мэй красовалась в рекламном «бутерброде», который гласил: «ВЗЫЩИ ГОСПОДА, ПОКА ЕГО МОЖНО СЫСКАТЬ».

– Рекламный щит – моя идея! – с гордостью повторяла она всем и каждому. – Поэтому мне его и носить.

По части листовок мы неплохо продвинулись: у нас было три обращения прямо на улице, и несколько человек пообещали вернуться вечером.

– До вечера все свободны, – объявил пастор.

– Как насчет зоопарка? – с надеждой спросила Мэй. – Хочу на мартышек посмотреть.

– Она пойдет со мной на башню, – чопорно объявила мама, – там выставка фотографий великих кинозвезд.

– Пойду прогуляюсь по набережной, – сказала я им обеим и ушла.

Кэти сидела в шезлонге, и Кэти смотрела на солнце.

Кэти ела мороженое, и было ясно, что с ней будет весело.

– Привет. – Я села рядом. – Ты здесь в отпуске?

– Нет, я живу поблизости. Сюда приехала на трамвае, но, возможно, вернусь и вечером тоже.

– У вас своя церковь есть?

– Нет. Мы живем в Освальдтвистле, в церковь нам надо ехать на автобусе.

– Значит, будем видеться.

Ее взгляд задержался на мне на секунду, и я решила, что будет лучше вернуться в шатер…

Это была славная неделя. Многие души, которые обрели Господа, жили рядом с нашей главной церковью, а те, что приехали издалека, получили рекомендательные письма в ближайшие дома собраний. В последний день нашей кампании мы устроили на пляже благодарственный молебен под открытым небом, что было бы идеальным завершением, если бы миссис Ротуэлл не ушла пообщаться с Духом. Она была старой и глухой и так увлеклась, что не заметила, как начался прилив.

– Все на месте? – Пастор пересчитал нас по головам, когда мы садились в автобус. – У кого знамя?

– У меня! – крикнула Мэй.

– Так все тут? – спросил Фред, наш наемный водитель.

– За исключением миссис Ротуэлл. – Элис указала на пустое место.

Мы огляделись по сторонам и только чудом успели заметить, что миссис Ротуэлл машет руками, погружаясь в волны.

– Она машет? – с тревогой поинтересовалась Мэй.

– Скорее тонет! – воскликнул Фред, срывая пиджак и галстук. – Не волнуйтесь, я уйму медалей в юности получил.

И он бросился за буйки. Пастор немедленно возглавил всеобщую молитву, а миссис Уайт запела гимн «Есть у нас якорь». Не успели мы дойти до третьего куплета, как появился Фред с миссис Ротуэлл через плечо.

– У нее исподнее видно, Фред, – пожурила моя мама, деликатно одергивая юбки женщины.

– Плевать на ее исподнее! Как насчет моих замшевых ботинок?

Синие замшевые ботинки совсем раскисли.

– Она еще с нами? – нетерпеливо прервал пастор.

– О да, о да! – взвыла миссис Ротуэлл откуда-то из-за поясницы Фреда. – Я думала, на сей раз я пребуду во славе.

– Но вы же подавали сигналы о помощи!

– Нет, я махала на прощание.

– Я же сказала, что она машет.

– Дайте ей кто-нибудь полотенце, – приказал пастор. – И пусть этот бедняга отвезет нас домой.

Фред забрался в автобус, хлюпая ботинками и бормоча что-то про компенсацию и про то, какого черта он вообще трудился. Автобус выпустил облако выхлопных газов, и мы отъехали.

Праздник урожая наступил и прошел, а мама собрала рекордное количество консервов для Военного буфета, и еще уйма осталась, чтобы раздать бедным. Не всех запасы порадовали.

– Зачем мне четыре банки вишни в сиропе и чилима в рассоле? – ворчала слепая Нелли, пока мой папа нес ее продуктовую сумку. – В старые времена мы получали хлеб, и фрукты, и несколько вкусных картофелин в придачу. Новомодные штучки, вот что это такое.

Когда мама об этом услышала, то пришла в ярость и вычеркнула Нелли из своего молитвенного списка. Зато папа внес ее в свой, так что она ничего не потеряла. Потом, когда поднялся ветер и ночи сделались длиннее, мы обратились мыслями к Рождеству Христову: к тому, как лучше донести до паствы и язычников его смысл. Мы, как обычно, собирались принять участие в вертепном действе в городской ратуше и собраться под языческой елью, чтобы петь рождественские хоралы. Это подразумевало регулярные репетиции с Армией спасения, что всегда было проблемой: те, кто у нас играл на бубнах, вечно сбивались с ритма. В нынешнем году генерал Армии спасения предложил нам ограничиться только пением.

– Да там же говорится, что надо издавать звуки радости! – напомнила ему Мэй.

Тогда генерал рискнул и предложил толковать девяносто восьмой псалом не так буквально, но его идея вызвала всеобщее возмущение. Во-первых, это было ересью. Во-вторых, это было бестактно. В-третьих, это внесло раскол в наши ряды. Одни сочли его предложение разумным, другие обиделись. Мы спорили, пока не пришло время пить чай с печеньем, тогда генерал принял собственное решение: любой, кто хочет играть на бубне, может делать это в своей собственной церкви, но не на его репетициях и не во время самого пения хоралов.

– Тогда я, пожалуй, пойду, – сказала Мэй.

Мы переглянулись.

– Мы все пойдем, – сказала я генералу. – Спасибо за чай.

На веранде ассамблеи квакеров мы застали Мэй в слезах.

– Ну же, милочка, не надо. – Кто-то обнял ее за плечи. – Это все пустяки.

– А я ведь так трудилась! – рыдала Мэй.

– Это же Армия спасения, не обращай внимания.

– Пойдемте ко мне домой, – предложила миссис Уайт, – составим план.

Тем вечером у миссис Уйат мы были уверены, что нас направляет Господь, сестринский хор и хор мужских голосов объединятся, и мы займем свое место в городской ратуше и даже пойдем по дорогам большим и малым, то есть по шоссе и переулкам. У нас были четверо музыкантов с бубнами (все прошли выучку у Мэй), мои гитара и мандолина и, возможно, гармоника моей мамы, если не слишком похолодает.

– И вообще трубачи нам без надобности!

Следующей проблемой стало написание сценария для рождественской постановки. Голосованием решили, что писать будет моя мама – благодаря ее образованности.

– Она по цифрам просто дока! Такую голову еще поискать! – с восхищением сказала Мэй.

Моя мама покраснела, сказала, что никак не может, и, разумеется, согласилась. Она купила бумагу для печатной машинки и новый словарь и велела нам с отцом перебиваться жареным хлебом и яйцами, как сможем, – ей, мол, нужно трудиться на благо Господа. Весь следующий день она писала и вздыхала в гостиной в окружении сэндвичей с сыром и изображений Вифлеема зимой. В четыре часа она сунула мне в руки пухлый конверт и велела послать его авиапочтой.

– Сегодня последний почтовый день для пастора Спрэтта. – И на том ушла.

Я была слишком поглощена воскресной школой, а еще преподавала в классе Библии церковную доктрину, поэтому мало обращала внимания на маму. С самого своего обращения летом Кэти начала ходить в нашу церковь, что стало для меня глотком живительного воздуха. Она помогала мне и часто печатала мои письма для окружного информационного бюллетеня. Я целую вечность не видела оранжевого демона, поэтому считала, что моя жизнь вошла в нормальную колею.

Скоро настало воскресенье – день вертепного представления. Дети репетировали уже несколько недель, а мой отец смастерил декорации. Мама надела новую шляпку. Я сидела рядом с Кэти, мы обе держали доски с подсказками. В церковь набились язычники, пришедшие посмотреть, как выступят их чада. Пришла даже миссис Аркрайт из Фэктори-Боттомз. «Маленький ослик» прошел без сучка без задоринки и следующая сценка тоже. «На постоялом дворе нет мест» шла своим чередом, как вдруг боковая дверь открылась и кто-то, стараясь не шуметь, проскользнул внутрь. Я прищурилась в темноте, силуэт показался мне знакомым.

– Ах, Иосиф, нам придется спать в стойле!

Что-то в том, как она сидела…

– Не волнуйся, Мария, остальным тоже несладко.

Ореол волос становился все более четким, потому что пастухи бегали по церкви со своими фонарями.

Последнее, что я явственно расслышала тем вечером, было «не страшись, я несу тебе благую весть». В заднем ряду сидела Мелани.

Как только служба закончилась, я оставила маму наслаждаться триумфом и пошла домой. Я дрожала от страха. Для меня Мелани была мертва. Никто о ней не упоминал, и ее мать никогда не ходила в церковь, так что незачем было вспоминать. В девять часов в дверь постучали. Я знала, кто это, но, молясь, чтобы это были рождественские певцы, все равно пошла открывать, приготовив несколько монеток по пенни.

– Привет, – сказала она. – Можно войти?

Я отступила, давая ей пройти. Она прибавила в весе и выглядела совершенно безмятежной. Следующие полчаса она болтала о своей учебе, о друзьях, о планах на каникулы. Не хотела бы я как-нибудь пойти с ней гулять?

Нет.

Она сказала, что ее мама намеревается скоро переехать, далеко-далеко на юг. Больше Мелани не будет жить позади электростанции. Мне бы стоило зайти попрощаться с ее мамой.

Нет.

Наконец она надела перчатки и берет и на прощание коснулась моей щеки губами. Я ничего не почувствовала. Но когда она ушла, я подтянула колени к подбородку и попросила Господа даровать мне свободу.

К счастью, дел было невпроворот. На следующий день предстояло петь у ратуши хоралы – если Армия спасения не вмешается. Поначалу все шло великолепно. Мэй прикупила новых ленточек для своего бубна, а мама играла на губной гармонике под огромным зеленым зонтиком, который нам одолжили в Ассоциации христианских рыбарей.

– Как насчет «Остролиста и плюща»?

– Слишком языческий.

– Как насчет «Мы, три волхва»?

– Тогда ты начинай.

И мы начали. В тот день мы собрали огромную толпу. Кое-кто пришел посмеяться, но большинство бросали в банку пожертвования и подпевали тем хоралам, которые сами знали. Я увидела Мелани с букетиком омелы. Она помахала мне им над головами зевак, но я сделала вид, будто не замечаю. Потом объявилась Армия спасения и начала расставлять свои пюпитры. Даже принесли барабан. Люди ждали, что будет дальше, и, разумеется, уже через десять минут зазвучали распеваемые во всю глотку два разных хорала одновременно. Моя мама надувала щеки, как могла, а Мэй била в бубен так, что порвала на нем кожу. Люди, собравшиеся у шарманки возле рыбного рынка, прибежали посмотреть, что происходит. Потом кто-то стал фотографировать.

– Чертов барабан, – пыхтела Мэй. – Нам не победить.

Ряды наших поколебались, и мы решили пойти в «Трикеттс» погреться. Когда мы туда ввалились, то увидели миссис Клифтон, которая сидела в гордом одиночестве за чайничком чая.

– Не против, если я сяду? – запыхавшись, спросила Мэй и с трудом доковыляла до табурета.

– Я все равно собиралась уходить, – объявила миссис Клифтон, собирая свои сумки из «Маркс-энд-Спенсер». – Пойдем, Тото. – И вместе со своим пекинесом засеменила прочь.

– Гусыня надутая! – фыркнула Мэй. – Охо-хо-нюшки, Бетти, поди смешай нам «Хорликс» и принеси кусок скотча, заклеить вот эту штуковину. – Она помахала своим продырявленным бубном.

– А у меня день тихий выдался, – возмущенно сказала Бетти, когда еще больше наших ввалилось в крошечное кафе. – Чай для всех сделаю, а еду готовить не буду.

Едва пришла с зонтом и гармоникой моя мама, я решила, что пора уходить. По пути к автобусной остановке я почувствовала, что на плечо мне легла чья-то рука, и увидела Мелани: она все еще безмятежно улыбалась, готовая сесть со мной в один автобус.

– Хочешь апельсин? – спросила она некоторое время спустя, ведь мы сидели бок о бок в полном молчании. Она уже собралась его почистить. Я схватила ее за руку.

– Нет, не делай этого. То есть я собираюсь скоро пить чай. Незачем апельсин тратить.

И она снова улыбнулась и стала болтать о разных вещах, пока наконец мы не подъехали к моей остановке, а до ее еще оставалось много миль. Я вскочила, выпрыгнула из автобуса и побежала со всех ног, а Мелани благосклонно следила за мной с верхней площадки.

Тем вечером мне предстояло руководить чтением Библии – невзирая на мою внезапную нервозность и беспокойство, что я снова заболеваю. Кэти тоже там была и заметила мое встревоженное лицо.

– Приезжай к нам погостить на уик-энд, – предложила она. – Спать придется в фургончике, но мы не замерзнем.

Я очень давно ни у кого не гостила. Я подумала, вдруг это пойдет мне на пользу.

На берегах Евфрата найди тайный сад, ловко спрятанный за стенами. Там есть вход, но у входа – страж. Внутрь тебе не попасть. Внутри ты найдешь все существующие растения, которые растут по кругу – как мишень. Ближе к ее яблочку – солнечные часы, а в самом сердце – апельсиновое дерево. Апельсин ставил подножку атлетам, тогда как другие фрукты исцеляли их раны. Все истинные поиски заканчиваются в этом саду, где рассеченный плод исторгает кровь, а плод, поделенный надвое, – полная чаша для путников и паломников. Отведать плода означает покинуть сад, потому что плод говорит об иных вещах, иных устремлениях. Поэтому на закате ты прощаешься с местом, которое любишь, не зная, вернешься ли назад, зная, что никогда больше не вернешься тем же путем. Возможно, в иной день ты случайно откроешь калитку и снова очутишься по ту сторону стены.

– Я принесу газовый калорифер, – сказала Кэти, – и мы не замерзнем.

Мы не замерзли – ни в ту ночь, ни в какую другую из тех, что провели вместе в последующие годы. Она была моей самой ясной, ничем не омраченной любовью, и я ценила ее за это. Она как будто вообще не имела забот, и, хотя она по сей день это отрицает, думаю, она спланировала ту ночь в фургончике.

– Ты уверена, что именно этого хочешь? – шепнула я, не намереваясь останавливаться.

– О да! – воскликнула она. – Да!

Мы довольно быстро перестали разговаривать, потому что наш диалог становился слишком уж неловким. Она была на седьмом небе.

Я старалась не смотреть на нее, когда проповедовала, хотя она всегда сидела в первом ряду. В наших отношениях была и духовная составляющая. Я многому ее научила, хотя она и до меня много трудилась на благо церкви. Хорошее было время. Для чистых все чисто.

С Пасхи Мелани и моей болезни прошел год. Снова настала Пасхальная неделя, и англиканская церковь шла крестным ходом на холм, неся впереди распятие. В Вербное воскресенье Мелани вернулась, сияя от важных новостей. Осенью она выйдет замуж за военного. По правде сказать, он отказался от дурной битвы ради Благой битвы, но, по-моему, был просто отвратителен. Я ничего не имею против мужчин. И в ту пору у меня даже причин для этого не было. Женщины в нашей церкви были сильны и организованны. Если говорить о власти, ее у меня было столько, что она осчастливила бы и Муссолини. Поэтому меня не беспокоило, что Мелани выходит замуж, меня беспокоило, что она выходит именно за него. А она была безмятежна, настолько безмятежна, что почти отупела, как жвачное животное. Я так разозлилась, что попыталась с ней об этом поговорить, но свои мозги она оставила в Бангорском университете. Она спросила, как я поживаю, что поделываю.

– В каком смысле: что поделываю?

Она покраснела. Я не намеревалась рассказывать ей или кому-то еще о своих отношениях с Кэти. Не склонная по природе ни к чувству вины, ни к чувству такта, я обладала достаточно хорошей памятью, чтобы понимать, чем закончатся подобные откровения. Она уехала на следующий день, чтобы пожить у него и его родителей. Перед тем, как они уехали на его мерзком мотоцикле, он похлопал меня по руке, сказал, что все знает и прощает нас обеих. Сделать я могла только одно. Собрав всю имеющуюся у меня слюну, я это сделала.

Книга Судей

«Королева побагровела от ярости и, сверкнув, словно дикий зверь, на нее глазами, завопила во весь голос: “Голову с плеч…”»

Мама хотела, чтобы я съехала, и в этом ее поддержали пастор и бо́льшая часть паствы – так, во всяком случае, она сказала. Она от меня больна, сам дом болен, я принесла в церковь зло. На сей раз наказания было не избежать. Я попала в беду. Библия под мышкой… Казалось бы, куда идти как не на холм? На вершине – мемориальный камень, в сущности груда камней, за которой можно укрыться от ветра. Псина так и не разобралась, зачем они тут: она либо мочилась на них, либо играла со мной в прятки, а сейчас вообще встала как вкопанная – уши прижаты, глаза слезятся – и стояла, пока я не схватила ее в охапку и не спрятала под курткой, чтобы мы обе согрелись. Псина была крошечная и безрассудно храбрая, одно слово, ланкаширский хилер с черной спинкой, бурым пузом и с острыми ушками. Она спала в корзинке для немецкой овчарки, возможно, это и было проблемой. Она не показывала, будто знает, какого она на самом деле размера, она дралась с каждой встречной собакой и рявкала на прохожих. Однажды, стараясь дотянуться до огромной сосульки над карьером, я упала, сползла на уступ и не могла вскарабкаться наверх, так как земля осыпалась у меня под ногами. Она лаяла и брызгала слюной, потом побежала мне помогать. И вот мы здесь, над другим обрывом.

Все как будто упиралось в тот факт, что я люблю не тех, не подходящих людей. Точнее подходящих во всех отношениях, кроме одного, поскольку романтическая любовь к другой женщине – грех.

– Подражание мужчинам, – с отвращением сказала моя мать.

Ну, если бы я подражала мужчинам, у нее были бы все основания для отвращения. На мой взгляд, мужчины – просто некая данность в доме, не слишком интересная, но довольно безобидная. Я никогда не испытывала к ним ни малейших чувств и, кроме того, что я никогда не ношу юбку, не видела между нами ничего общего. Потом я вспомнила знаменитый инцидент с мужчиной, который пришел в нашу церковь с бойфрендом. По крайней мере, они держались за руки.

– Ему следовало бы быть женщиной, – заметила моя мать.

Это было неправдой. В тот момент я понятия не имела о существовании гендерной политики или гендерных отношений, но знала, что гомосексуалисту до женщины дальше, чем носорогу. Сейчас, когда у меня сложилось какое-то (и не одно) мнение по этому поводу, то юношеское наблюдение все равно кажется мне здравым. Существует множество оттенков смысла, но, как ни крути, мужчина есть мужчина. От мамы всегда было столько проблем, потому что она просвещенная либералка и реакционерка разом. Она не верила в детерминизм и небрежение. Она верила, что можно самой стать, кем захочешь, и человека воспитать и сформировать, как захочешь. Любого можно спасти, и любой может попасть во власть дьявола – это его выбор. Если кое-кто в нашей церкви готов был меня простить на том – надо признать, сомнительном – основании, что я ничего не могла с собой поделать (они же читали Хэвлока Эллиса и знали про Инверсию[46]), то мама видела прямой умысел с моей стороны – с целью продать душу. Для меня все началось как случайность, и эта случайность заставила меня всерьез задуматься о моих собственных инстинктах и умонастроениях окружающих. После обряда экзорцизма я пыталась заменить мой мир чужим, очень на него похожим, но не получилось. Я любила Бога и любила церковь, но начала понимать, что все гораздо сложнее. Не улучшало ситуации и то, что я не намеревалась становиться миссионеркой.

– Но ты же к этому готовилась! – стенала моя мать.

– Могу проповедовать и дома.

– Ты выйдешь замуж и погрязнешь в мирском! – Она была исполнена горечи.

Последнее обвинение прозвучало тем более странно, ведь я определенно не собиралась замуж. Я-то думала, что она обрадуется. Сложным человеком была моя мама.

Настал день, и сэр Персиваль, самый юный из рыцарей короля Артура, покинул Камелот. Король умолял его не уезжать, зная, что это не обычный поход. С самого явления святого Грааля на пиру атмосфера в замке переменилась. Рыцари были братьями, они смеялись над сэром Гавейном и его приключениями в стране Зеленого Рыцаря, они были храбрыми, все они были храбрыми и верными королю… Раньше были верными королю. Круглый стол и замок за высокими стенами превратились практически в символ. А ведь некогда они были пищей и вином. Но для Ланселота и Борса предательство – в будущем, как и в прошлом. Ланселота больше нет, Ланселота свели с ума горести. Он тоже где-то взыскует, до короля доходят вести: искаженные, невнятные сообщения, оборванные, как и люди, которые их приносят. Зал пуст. Скоро придет враг. Тут есть камень, в котором некогда хранился сияющий меч, и никто не мог его вытащить, потому что думали только о камне.

Артур сидит на широких ступенях. Круглый стол украшен всеми существующими растениями, которые растут по кругу, как на мишени. В центре – солнечные часы, а в самой середине – терновый венец. Теперь венец пыльный, но все обращается в пыль и прах.

Артур думает о том, как было прежде, когда кругом сияли огни и улыбки.

Была женщина. Он ее помнит. О, сэр Персиваль, приходи и развесели меня кульбитами снова…

Мы с Кэти поехали вместе на неделю в Моркамский дом отдыха для осиротевших. Был не сезон, поэтому тут мог поселиться любой, даже если нет траура, хотя зимой хозяйка придерживалась строгих правил. Семья Кэти проводила отпуск неподалеку в своем фургончике, поэтому считалось, что мы в безопасности. Любые записки и письма я из осторожности хранила в шкафчике на работе, и, насколько я могла судить, никто ничего не подозревал. Но мы проявили беспечность – в ту первую ночь каникул. Мысль, что целую неделю мы будем одни, вскружила нам головы, и я забыла запереть дверь. Кэти потянула меня на кровать, но я заметила тонкую полоску света, упавшую на коврик у края кровати. По позвоночнику у меня побежали мурашки, во рту пересохло. Кто-то стоял у двери. Мы не шевелились, и некоторое время спустя свет пропал. Перекатившись на спину, я крепко сжала ее руку и пообещала, что мы что-нибудь придумаем.

Мы придумали. План был самым фантастическим в моей блестящей карьере и, на ее взгляд, сработал идеально. Но для меня надежды не было.

За завтраком нас вызвали в кабинет старой подруги матери, в прошлом казначейши Общества заблудших.

– Мне нужна правда, – сказала она, не глядя на нас. – И не надейтесь меня одурачить.

Я ей сказала, что мой роман с Мелани на самом деле так и не закончился. Что Мелани писала мне месяцами напролет и что наконец я, сама разрываемая любовью, вымолила у Кэти, чтобы она помогла мне устроить встречу.

– Это единственное место, где, как я подумала, мы будем в безопасности, – сказала я со слезами.

Она мне поверила. Ей хотелось мне верить. Я знала, что ей неохота объясняться с семьей Кэти, и я знала, что она хочет как можно сильнее расстроить мою мать. Переложив всю вину на меня, она получит и то и другое. Она велела мне собирать вещи и готовиться уехать к утру. Она хотела, чтобы письмо доставили раньше, чем я приеду. Кэти ничего не грозило, а это было важнее всего. Как и я, она была упрямой и не на шутку рассердилась, – но, в отличие от меня, ей было не под силу противостоять поборникам нравственности. Я уже видела раньше, как она на них негодует, видела, как она противится и плачет. Я твердо решила, что не позволю подвергнуть ее экзорцизму и мучить глупостями с демонами. Остаток дня мне полагалось провести в молитве, ведь Мелани якобы уехала. Я провела его в постели с Кэти.

– Что ты будешь делать? – спросила она, держа меня за руку, когда рано утром на следующий день мы гуляли по пляжу.

На песке тут и там лежали задыхаясь выброшенные приливом рыбешки. Когда мы с Кэти прощались, она расплакалась. Я не знала, чего ожидать, но знала, что не желаю второй раз проходить через все это. Засунув руки глубже в карманы, я играла шероховатым бурым камешком.

Разумеется, дома скандал вышел невероятный. Мама разбила все до единой тарелки на кухне.

– Ужина не будет, – сказала она папе, когда он вернулся с поздней смены. – У нас не осталось посуды.

Он пошел за жареной рыбой с чипсами и ел их прямо из бумажного пакета на кухонном столе.

– Меня выставили дурой в моем собственном доме! – гремела мама. – Столько времени терпела тебя, позволила сдать экзамены, и ради чего? – Она меня встряхнула. – Ради чего?

Я отстранилась.

– Оставь меня в покое.

– Тебя скоро все оставят.

И она пошла звонить пастору из телефонной будки.

Вернувшись, она велела мне идти спать, и я решила, что лучше подчиниться. Кровать у меня была узкая, и я лежала на боку, не в силах простить себя, не в силах простить мать. Я слышала, как через равные промежутки она взывает к Господу, чтобы тот послал ей знак. В качестве знака явился пастор, но (как бы она ему ни радовалась) я уверена, она предпочла бы нечто более зрелищное, например, чтобы меня и мою спальню поглотили языки пламени, а остальной дом остался бы нетронутым. Потом они долго бормотали внизу. Я почти заснула, как вдруг у меня на пороге появился пастор, за спиной у него маячила мать. Он стоял на безопасном расстоянии, точно я заразная. Я накрыла голову подушкой, потому что ничего лучше не смогла придумать. Пастор сдернул ее с меня и, как мог спокойно, объяснил, что я пала жертвой великого зла, что я недужна и одержима, что я обманула паству.

– Демон, – очень медленно возвестил он, – возвратился семикратно.

Моя мать издала слабый вскрик, потом снова рассердилась. Это все моя вина. Моя собственная извращенность. Они вновь заспорили между собой, несчастная ли я жертва или грешная личность. Некоторое время я слушала, и аргументы обоих звучали не слишком убедительно, а кроме того, на подоконник вдруг приземлились семь спелых апельсинов.

– Съешьте по апельсину, – предложила я для поддержания разговора.

Оба уставились на меня так, словно я сошла с ума.

– Они вон там. – Я указала на окно.

– Она бредит, – ушам своим не веря, произнесла моя мать.

Она ненавидела сумасшедших.

– Это ее хозяин глаголет, – серьезно ответил пастор. – Не обращай внимания, я изложу дело совету – мне одному оно не по плечу. Будь бдительна, присматривай за ней, но позволяй ей ходить в церковь.

Моя мать кивнула, всхлипывая и кусая губы. Они оставили меня в покое. Долгое время я лежала и смотрела на апельсины. Выглядели они неплохо, но толку от этого было мало. Чтобы пройти через предстоящее, мне понадобится больше чем символ.

На следующий день я действительно пошла на собрание сестринской общины. В тот день Элси впервые пришла в церковь после долгого пребывания в больнице. Она знала, что происходит, но всего равно обняла меня и посоветовала не глупить.

– Приходи после на чашку чая, – решила она, – но остальным не говори.

Собрание прошло почти в истерике – все лихорадочно старались сообразить, что со мной делать. Миссис Уайт то и дело брала не те ноты, а Элис утратила нить своей проповеди, когда заметила, что я на нее смотрю. Мы все испытали облегчение, когда пробило девять и собрание закончилось. Никто не спросил меня, почему я ухожу до того, как подали чай, и все, наверное, решили, что Элси устала, не то, уверена, постарались бы ее остановить. В гостях у Элси я впервые за долгое время услышала имя мисс Джюсбери.

– Она живет в Лидсе, – сообщила Элси, – преподает музыку в какой-то специальной школе. Она не одна живет. – Она всмотрелась в меня проницательным взглядом. – Это я ей про тебя рассказала.

Я была изумлена. Я-то и не верила по-настоящему, что Элси знает. Она что, просто сумела разглядеть?

– Будь я тут, никаких бед не случилось бы. Я вам обеим постаралась бы помочь, а так, я все по больницам да по больницам…

Я встала и обняла ее. Так мы и сидели у камелька, как в старые времена, и по большей части молчали. Мы вообще не говорили о случившемся, о правильности или греховности моего поступка. Она любила меня и давала мне то, в чем я больше всего нуждалась, – простое дружеское участие.

– Мне пора идти. – Часы тикали, я печально встала.

– Приходи, когда надо будет.

Она стояла на пороге, пока я не прошла несколько кварталов. Я тащилась мимо виадука и магазина ковров, потом срезала путь через Фэктори-Боттомз. Навстречу мне из паба «Петух и свисток», куда вообще никто из наших никогда не ходил, вывалилась миссис Аркрайт. Увидев меня, она просияла:

– Приветик, детка!

И побрела своим путем.

Мимо школы и методистской часовни, мимо Блэк-Эбби-стрит, где кому-то отрубили голову…

В какой-то момент я привалилась к стене: камень был теплым, и через окно мне была видна семья у камелька. Стол накрыт к чаю: стулья, скатерть, нужное число чашек. Через стекло я смотрела, как пляшет огонь, потом кто-то встал задернуть занавески.

Несколько минут я мешкала у собственной входной двери. Я все еще не понимала, что мне делать, даже не знала наверное, какой передо мной стоит выбор и в чем заключается конфликт: это было ясно другим, но не мне, и никто как будто бы не собирался объяснять. Мать меня ждала. Я, конечно, пришла поздно, но не рассказала ей про Элси; я ей не доверяла, не верила, что она поймет.

Дни отупело сливались в единое пятно: я – в церковном карантине, остальные – в страхе и дурных предчувствиях. К воскресенью пастор получил ответ от совета. Судя по всему, реальная проблема заключалась в том, что, наперекор учению святого Павла, женщины получили власть в церкви. Наша ветвь церкви никогда об этом не задумывалась, у нас всегда были сильные женщины, и все держалось на них. Кое-то из нас мог проповедовать, и совершенно очевидно, что (в моем случае) благодаря этому заполнялись церковные скамьи. Последовало большое смятение, затем случилось нечто любопытное. Моя мать встала и сказала, что, на ее взгляд, правильно, что у женщин есть своя сфера деятельности в рамках пастырского служения, например воскресная школа и сестринская община, но нести слово Божье – удел мужчин. До сего момента моя жизнь имела хотя бы какой-то смысл. А теперь вообще никакого. Моя мать все бубнила о важности миссионерской работы для женщины, что я – совершенно ясно – была как раз такой женщиной, но отринула свое призвание, чтобы получить власть в обычной жизни. Закончила она словами о том, что, бросив вызов миру мужчин, я попрала Закон Божий, и сделала это через секс. Это была не спонтанная речь, мама явно обсудила ее с пастором – сказалась ее слабость к духовным чинам. Несомненно, пастору Спрэтту она уже много месяцев как рассказала. Я огляделась по сторонам. Хорошие люди, простые люди, что станется с ними теперь? Я знала: мама надеется, что я стану винить себя, но нет. Я знала, кого следует винить. Если существует такая вещь, как духовный адюльтер, то моя мать – шлюха.

И вот, пожалуйста, мой успех за кафедрой стал причиной моего падения. Дьявол проник в меня через самое слабое место: мою неспособность осознать ограниченность моего пола.

– Это же чушь собачья! – раздался голос из задних рядов. – И ты, Луи, это знаешь. Так поможем мы этому ребенку или нет? – голос принадлежал Элси.

Кто-то постарался заставить ее сесть, но она вырывалась, а потом закашлялась, а потом повалилась на бок…

– Элси!

Я бросилась к ней, но меня оттащили прочь.

– Она без тебя обойдется.

Остальные сгрудились вокруг нее, а я беспомощно дрожала в стороне.

– Найдите теплое пальто и давайте отведем ее домой.

И они вывели ее на крыльцо.

Во всеобщей суматохе пастор подошел ко мне и сказал, что в знак повиновения Господу я должна отказаться от любой пастырской деятельности, начиная с проповедей и руководства классами по изучению Библии и заканчивая тем, что он назвал «оказанием влияния» в любой форме. Как только я соглашусь, он договорится о проведении более мощного экзорцистского обряда, а потом я поеду с мамой на две недели в дом отдыха в Моркам.

– Я утром вам отвечу, – пообещала я, сославшись на усталость.

Сэр Персиваль в лесу вот уже много дней. Его доспехи потускнели, его конь устал. Последнее, что он ел, была миска молока с хлебом, которую дала ему одна старуха. Другие рыцари проходили этим путем, он видит их следы, их отчаяние и в одном случае – кости. Он слышал байку о разрушенной часовне или старой церкви: никто не знает, что там, все только уверены, что она стоит где-то – заброшенная и святая – вдалеке от любопытных глаз. Возможно, там он найдет, что ищет. Прошлой ночью сэр Персиваль видел сон, в котором святой Грааль приближался к нему в луче солнечного света. Плача, он потянулся к нему, но в руки ему вонзились шипы, и он проснулся.

Сегодня, искусанный и израненный, он видит во сне двор короля Артура, где он был всеобщим любимцем. Он видит своих собак и своего сокола, свою конюшню и своих верных друзей. Теперь его друзья мертвы. Уже мертвы или умирают. Он видит во сне, как Артур сидит на широких каменных ступенях, сидит, уронив голову на руки. Сэр Персиваль опускается на колени, чтобы обнять своего господина, но его господин – дерево, поросшее плющом. Когда он просыпается, его лицо залито слезами.

Когда пастор пришел на следующее утро, я уже чувствовала себя лучше. Мы втроем выпили чаю. Думаю, мама рассказала какую-то шутку. Все было решено.

– Так я закажу для вас номер? – спросил пастор, листая свой ежедневник. – Вас, конечно, там ждут, но надо же соблюсти приличия.

– Как Элси? – Это не давало мне покоя.

Нахмурившись, пастор сказал, что вчерашний вечер расстроил ее больше, чем они думали. Ее положили в больницу.

– Она поправится?

Мама напомнила, что это Богу решать, а нам надо думать о другом. Пастор мягко улыбнулся и снова спросил, когда мы поедем.

– Я не поеду.

Он сказал, что мне понадобится отдых после битвы. Что моей матери нужен отдых.

– Пусть она едет. Я ухожу из церкви, поэтому об остальном можете забыть.

Они сидели как громом пораженные. Я сжимала шероховатый бурый камешек и надеялась, что они уйдут. Они не ушли. Они увещевали, молили и призывали на мою голову громы и молнии, потом они передохнули и взялись за меня с новыми силами. Они даже предложили вернуть мне руководство занятиями по изучению Библии, пусть и под присмотром. Наконец, пастор покачал головой и объявил меня «отпавшей», о коих говорится в Послании к евреям и коим невозможно речь истину. Он в последний раз спросил меня:

– Ты покаешься?

– Нет.

И я смотрела на него в упор, пока он не отвел взгляд. Он на полчаса увел с собой мать в гостиную. Не знаю, что они там делали, но это не имело значения: моя мать давно выкрасила белые розы красным, а теперь заявляла, что они такими выросли.

– Тебе придется уйти, – сказала она, вернувшись. – Я не потерплю тут демонов.

Куда мне было идти? Не к Элси, она была слишком больна, и никто из нашей общины не рискнул бы меня приютить. Если бы я пошла к Кэти, то навлекла бы на нее беду, а мои родственники, как и большинство родственников, были отвратительные.

– Мне некуда идти, – возразила я, последовав за ней на кухню.

– Дьявол заботится о своих, – бросила она в ответ, выталкивая меня.

Я знала, что мне не справиться, поэтому даже не пыталась. Я дам волю чувствам потом, когда будет безопасно. Пока я должна быть несгибаемой и белой. В морозные дни зимой земля белая, потом поднимается солнце, и иней тает…

– Тогда решено, – весело заявила я матери, изображая уверенность и безразличие. – В четверг я съеду.

– Куда? – подозрительно спросила она.

– Я тебе не скажу. Посмотрим, как дело пойдет.

– У тебя нет денег.

– Буду работать по вечерам и в выходные.

На самом деле я была до смерти перепугана и собиралась пожить у учительницы, которую до некоторой степени беспокоило происходящее. Я и раньше брала по субботам смены в передвижном фургончике мороженого. Теперь буду работать и по воскресеньям, чтобы со временем с ней расплатиться. Будет несладко, но не настолько, как здесь.

Я хотела забрать собаку, но знала, что мать мне не позволит, поэтому сложила в чемодан лишь книги и музыкальные инструменты, а сверху положила Библию. Беспокоила меня лишь мысль о том, вдруг придется работать во фруктовой палатке, где сплошь апельсины: испанские навелины, сочные яффа, спелые севильские.

«Ни за что! – утешала я себя. – Уж лучше с кишками возиться!»

В мое последнее утро дома я тщательно застелила постель, опорожнила мусорную корзину и неспешно брела за собакой, которую вывела погулять. В тот момент я не могла даже вообразить, что со мной станется, и мне было все равно. Это не Судный день, а просто еще одно утро.

Книга Руфь

Давным-давно, когда королевство было разделено на разные наделы – совсем как пароварка на отсеки, – люди гораздо серьезнее относились к путешествиям. Разумеется, возникали очевидные проблемы. Сколько еды с собой брать? Каких чудовищ можно встретить? Нужно ли брать запасную голубую тунику на случай мира или запасную красную на случай не-мира? И неочевидные проблемы, например: как быть с чародеем, который хочет о тебе заботиться?

В те дни магия имела большое значение, а сама земля изначально была продолжением мелового круга, который рисуешь вокруг себя, чтобы защититься от духов стихий и тому подобного. Теперь это вышло из моды, а жаль, потому что, когда кажется, что тебе угрожают, гораздо лучше сидеть в меловом круге, чем в газовой печи. Конечно, люди над тобой смеются, но люди над многим смеются, поэтому незачем принимать это на свой счет. Почему это помогает? Да потому, что принцип личного пространства всегда остается прежним, обрушился ли на тебя дух стихии или чье-то дурное настроение. Меловой круг сродни силовому полю, и если воображение у тебя не слишком живое, полезно иметь что-то материальное в напоминание.

Обучить волшебника очень непросто. Волшебники много лет должны провести в меловом круге, пока не научатся обходиться без него. Они понемногу наращивают свою силу: сперва в своем сердце, потом в своем теле, потом переносят ее в окружающий мир. Невозможно контролировать то, что вне тебя, пока не овладел своим собственным жизненным пространством. Невозможно что-то изменить, пока не поймешь субстанцию того, что хочешь изменить. Разумеется, люди стараются что-то изменить и по ходу корежат и калечат, но эта власть – от нечистого, и менять то, чего ты не понимаешь, – зло в истинном виде.

Долгое время Уиннет вообще не замечала странную птицу, которая следовала за ней, – черную птицу с огромными крыльями. Потом на целый вечер птица исчезла. Именно тем вечером Уиннет впервые увидела чародея. Чародей стоял напротив нее, по ту сторону быстрого ручья. Она распознала его по одежде и убежала бы, если бы чародей не обратился к ней, перекрикивая шум воды:

– Я знаю твое имя.

Испуганная, она замерла. Будь это так, она очутилась бы в ловушке. Имена имеют силу. Адам дал имена животным, и животные приходили на его зов.

– Я тебе не верю! – крикнула она в ответ.

Тогда чародей улыбнулся и предложил ей пересечь ручей, чтобы он мог кое-что прошептать ей на ухо. Она помотала головой, ведь за ручьем уж точно территория чародея, а тут она, по крайней мере, в безопасности.

– Без моей помощи тебе никогда не выйти из этого леса, – предостерег он, пока она пробиралась по илу и грязи.

Уиннет не удостоила его ответом. Снова спустилась ночь и на сей раз принесла с собой дождь, который шелестел в листве деревьев и бросал капли под ее навес. Потом на Уиннет напала армия водяных муравьев и заставила отступить еще дальше в темноту. К утру она совсем измучилась. Ее котомка с едой и сухой одеждой потерялась, и глядя на излучину реки, она сообразила, что практически вернулась на прежнее место. На другом берегу стоял, мягко улыбаясь, чародей.

– Я же тебе говорил.

Уиннет совсем не это хотелось услышать. Сев среди камышей, она мрачно задумалась.

Чародей на том берегу развел костер и достал котелок. Уиннет потянула носом воздух и обхватила руками коленки. Пахло как будто голубями.

– Я вегетарианка! – крикнула она, всматриваясь в его лицо.

– Так и я тоже, – довольно ответил он. – Я варю чечевичную похлебку с клецками, тут на несколько человек хватит.

Уиннет пришла в ужас. Откуда он знает? На нее нахлынули воспоминания о бабушке, о ее знаменитой чечевичной похлебке, о песнях у костра, когда мужчины уходили на охоту. Спрятав нос в воротник куртки, она постаралась не дышать.

– В твою тарелку кориандр положить? – снова окликнул чародей. – Свежий.

– Да! – крикнула Уиннет, охрипшая и растерянная. – Но есть я не буду, потому что ты меня отравишь.

– Да ни за что! – Чародей казался неподдельно шокированным.

– Откуда мне знать, можно ли тебе доверять? – В животе у Уиннет заурчало.

– Потому что я не знаю твоего имени. Если бы я знал, то давно бы перенес тебя сюда по воздуху. Так неприятно обедать одному, что скажешь?

Уиннет на несколько секунд задумалась, а затем заключила договор с чародеем. Она разделит с ним обед, потом он должен сказать, что ему надо, и они сыграют в игру – кто победит, получит желаемое. В залог своих добрых намерений он нарисовал для нее меловой круг с крошечным зазором, чтобы она смогла войти, когда пересечет ручей. Потом он перебросил мелок на ее берег. Это был шероховатый бурый камешек, и, крепко его сжимая, она неуверенно перешла по камням, прыгнула внутрь круга и замкнула его за собой.

– Французский багет или цельнозерновой? – спросил чародей, подавая ей миску, от которой шел пар.

С четверть часа они жевали в дружеском молчании, потом чародей вздохнул, отломил кусок багета и подобрал им подливу.

– Боюсь, пудинга нет. Я планировал приготовить заварной крем, но в этих краях молока не достать. Но кофе мы выпьем, и я расскажу тебе, чего мне надо.

Кусок хлеба застрял у Уиннет в горле. Она закашлялась, и ей пришлось позволить чародею постучать ее по спине. Возможно, он хочет порубить ее на куски, или превратить в чудовище, или даже намерен заставить ее выйти за него замуж? К тому времени, как она получила свою чашку кофе, она едва могла шелохнуться от ужаса.

– Вот чего я хочу, – начал он. – Я хочу, чтобы ты стала моей ученицей. Магические искусства умирают, и чем больше нас будет, тем лучше. Я знаю, что у тебя есть дар: ты способна доставлять весть в другие места, туда, где уже сейчас мало кто знает, как нарисовать меловой круг. Я научу тебя всему, но заставить не могу, поэтому сначала ты должна сказать мне свое имя. – Облокотившись спиной на ствол, он посмотрел на Уиннет. – И есть еще одна мелочь. Если ты не скажешь мне свое имя, ты никогда не выйдешь из круга, потому что я не смогу тебя выпустить, а у тебя самой нет на то силы.

От ярости Уиннет едва не потеряла дар речи.

– Ты меня обманул!

– Ну, знаешь ли, это моя работа.

– Ладно, – помолчав, сказала Уиннет. – Договоримся так. Если сможешь угадать, как меня зовут, я твоя. Если нет, покажешь мне, как отсюда выбраться, и оставишь меня в покое.

Чародей медленно кивнул, а Уиннет задумалась, в какую адскую игру они должны сыграть, чтобы решить исход состязания. Внезапно чародей поднял глаза.

– Давай сыграем в виселицу.

Он достал листок бумаги и перьевую ручку.

– «Х», – начал он.

– Нет, – презрительно ответила Уиннет. – Один ноль в мою пользу.

– Тебе бы следовало дать мне подсказку, мы ведь не прибегаем к магическим искусствам.

– Ладно, – неохотно согласилась она. – Вот тебе стишок:

Одни видят во мне птицу,

Другие емкость под водицу.

Чародей постоял немного на голове, снова и снова повторяя строчки.

– «П», – наконец сказал он.

– Два ноль, – обрадовалась Уиннет.

Тогда чародей вскочил на ноги с криком:

– Синица Бочка!

– Неверно! – рявкнула Уиннет. – И за это я получаю два очка. Еще одна попытка, и я рисую петлю.

Когда спустилась ночь и Уиннет налила им обоим еще по чашке кофе, чародей хохотнул:

– Я понял!

– Ах вот как? – поинтересовалась Уиннет. – Не забыл, что еще две попытки и я свободна?

– Тебя зовут Уиннет Стоунджар[47]!

И меловой круг исчез.

«Ну и ладно, – подумала Уиннет, затаптывая огонь, – по крайней мере он умеет готовить».

Минуту спустя они очутились в замке, где со старого флагштока на них уныло взирали три ворона.

– Седрах, Мисах и Авденаго, – представил их чародей. – Тебе надо знать, кто из них кто. Теперь мне придется перенести тебя через порог, не то ты заснешь. Это все меры безопасности.

Он подхватил Уиннет и отнес ее в комнату со светлыми стенами, где в огромном камине полыхало пламя.

– Любишь высокие потолки? – поинтересовался он, когда они пристроились каждый со своей стороны камина. – В старых домах всегда так, но ты привыкнешь.

– Ты давно стал чародеем? – спросила Уиннет, чтобы поддержать разговор.

– Ну, не могу сказать, – беспечно ответил он. – Понимаешь, я и в будущем тоже волшебник, так что для меня все едино.

– Но так ведь не может быть! – воспротивилась Уиннет. – Невозможно говорить о времени подобным образом.

– Для тебя, моя дорогая, невозможно, но мы очень разные.

Вот это по меньшей мере было правдой, поэтому Уиннет решила рассмотреть комнату.

Мебели тут почти не было, зато была уйма больших буфетов. Справа у окна висела огромных размеров слуховая трубка.

– Зачем она тебе?

– Я не всегда был такой старый, как сейчас, а когда стану старше, могу чуток оглохнуть. Она мне для того, чтобы слышать соловьев ночью, когда лежу вон на том диване.

Насколько могла судить Уиннет, никакого дивана тут в помине не было.

– На каком диване?

– Да вот на том! – удивленно сказал чародей.

Уиннет посмотрела снова, и действительно – вот он, диван.

И это было только начало приключений Уиннет в замке; но пока она жила там, случилось нечто странное. Она забыла, как она сюда попала и что делала раньше. Она поверила, что всегда жила в замке и что она дочка чародея, – он говорил ей так. А еще он говорил, что у нее нет мамы, но она вверена его попечению могущественным духом. Уиннет чувствовала, что это правда, а кроме того, где же еще ей бы хотелось жить?

Чародей был добр к крестьянам, которые жили у подножия холма. Он учил их музыке и математике и накладывал могущественные чары на поля, чтобы те давали обильный урожай и никто зимой не голодал. Разумеется, он ожидал абсолютной преданности, и крестьяне с радостью ее выказывали. Со временем Уиннет сама научилась наставлять жителей деревни, и все шло хорошо, пока однажды в деревню не пришел чужак. Он поселился на одной ферме и вскоре подружился с Уиннет. Однажды она пригласила его в замок на большой пир.

Большой пир устраивали для жителей деревни по случаю праздника. От каждого дома чародею подносили подарок, а он дарил подарок в ответ – такой, какой считал наиболее уместным.

– А чужаку ты подарок дашь? – наседала на отца утром в день пира Уиннет.

– Какому чужаку?

– Вон тому, – указала Уиннет и сделала так, чтобы он появился.

Юноша был шокирован. Секунду назад он стоял, прислонясь к дереву, и смотрел на замок, а теперь вдруг очутился рядом с тремя воронами в зале с таким высоким потолком, что его можно было перепутать с небом. Чародей повернулся к ним обоим и хлопнул в ладоши.

– Чему быть, того не миновать, ты уже решила, каким будет его подарок. – Подобрав мантию, отец Уиннет исчез.

– Мне страшно, – сказал юноша.

– Тебе нечего бояться, – ответила, целуя его, Уиннет.

На закате зал заполнили люди и животные. Одни животные были дарами чародею для его собственной фермы, другие просто так сюда забрели. К полуночи от вина все забыли о мире за стенами замка, и чародей встал, чтобы держать свою ежегодную речь. Он пообещал, что в следующем году снова будет хороший урожай и что все его друзья пребудут в добром здравии. Молодым людям, покидающим в тот год деревню, он давал щит, нож или лук. Молодым женщинам, твердо решившим жить собственной жизнью, он дарил сокола, собаку или кольцо.

– Пусть каждый из вас защищает другого согласно его нуждам.

Ибо чародей ведал обычаи и повадки путников.

Наконец лицо его омрачилось, когда он заговорил об ужасной порче, пришедшей на их землю.

– Она кроется в одном из вас, – предостерег он жителей деревни и смотрел, как они дрожат от испуга. – Его надо изгнать.

И чародей положил руку на шею юноши.

– Этот юноша испортил мою дочь.

– Нет! – крикнула Уиннет, испуганно вскакивая. – Он мой друг!

Но никто ее не слышал. Они связали юношу и бросили его в самую темную комнату в недрах замка, где он, возможно, лежал бы вечно, если бы Уиннет не освободила его при помощи собственных волшебных умений.

– Теперь пойди к нему, – сказала она юноше, пока тот моргал от яркого света ее факела, – и отрекись от меня. Вини меня во всем, в чем хочешь. Ты не сумеешь мне помочь, потому что тебе против него не выстоять.

Юноша побледнел и заплакал, но Уиннет подтолкнула его вверх по лестнице, и на утро услышала, что он сделал, как она просила.

– Ты опозорила меня, дочка, – сказал чародей. – И больше я не желаю тебя знать. Ты должна уйти.

Уиннет не могла просить прощения, она ведь была ни в чем не виновата, но просила позволить ей остаться.

– Если останешься, будешь жить в деревне и ухаживать за козами. Тебе решать.

И он ушел. Уиннет собиралась уже расплакаться, но вдруг почувствовала, как кто-то легонько клюнул ее в плечо. Это был Авденаго, ее любимый ворон. Запрыгнув ей на плечо, он пристроился возле ее уха.

– Ты ведь не утратишь свою силу, знаешь ли, просто будешь использовать ее иначе, вот и все.

– Откуда ты знаешь? – шмыгнула носом Уиннет.

– Чародеи не могу забирать назад свои дары, никогда. Так в Великой книге сказано.

– А если я останусь?

– То горе тебя подточит. Все, что ты знаешь, будет вокруг тебя, но одновременно очень далеко. Лучше сейчас найти себе новое место.

Уиннет над этим задумалась, а ворон терпеливо сидел у нее на плече.

– А ты со мной пойдешь?

– Я не могу, я привязан к этому месту, но возьми вот это.

Ворон слетел с ее плеча и словно бы закашлялся, потом он пригладил перья и уронил ей в руку шероховатый камешек.

– Спасибо, – поблагодарила его Уиннет. – Но что это?

– Мое сердце.

– Но оно же из камня.

– Знаю, – печально ответил ворон. – Видишь ли, давным-давно я решил остаться, и сердце у меня стало тяжелым от печали и наконец окаменело. Оно послужит тебе напоминанием.

Некоторое время Уиннет молча сидела у камина. А онемевший ворон не мог предостеречь, что к ней – в облике мышки – тихонько подобрался ее отец и привязывает к ее пуговице невидимую нить. Уиннет встала, и мышка засеменила прочь. Девушка ничего не заметила, а когда настало утро, вышла на опушку леса и пересекла реку.

Я вернулась на работу в похоронное бюро, или, как предпочитали называть его та женщина и ее друг Джо, бюро ритуальных услуг. Они хорошо платили, и если у меня возникала потребность в деньгах, я всегда могла помыть еще сколько-то машин. Иногда я парковала фургон мороженого позади похоронного бюро, шла обряжать покойника, потом продолжала объезд с мороженым. Джо любил шутить, что, когда придет лето, будет складывать тела в мой морозильник.

– Они же чуток малинового со сливками не заметят, правда?

Женщина все еще мастерила венки и была гораздо счастливее с тех пор, как «Поля Элизиума» (так называлось их предприятие) заполучили контракт на обслуживание фешенебельного дома престарелых сразу за городом.

– А в деньгах-то как мы выиграем! – заверила она меня, хвастаясь новыми моделями в каталоге. – Там любят, чтобы поминали как следует. Никаких тебе дурацких крестов.

У Джо тоже дела шли в гору. Он купил два новых катафалка и переоборудовал под ледник сарай.

– Незачем, чтобы тут тела вповалку лежали, – сказал он, кивая на зал прощаний. – Люди же сюда попрощаться приходят. Вряд ли они захотят, чтобы с ихним покойником какой-нибудь старый бедолага лежал. Что скажешь?

– Еще как, – согласилась женщина. – Кому захочется, чтобы их, как эскимо, выставляли, а?

Женщина и Джо никогда не давали ответа, не задав при этом еще вопрос. Так могло продолжаться часами, пока Джо прилаживал к гробам ручки, а женщина скручивала цветы и проволоку в единое целое. Оба восхищались своей работой.

– Правда, красивая латунь? – говорил Джо.

– Сияет, как небесные врата, а? – откликалась женщина.

От меня требовалось сидеть между ними, кивать с умным видом и доливать чаю. Я была не против: приятно было сбежать от ребятишек, окружавших фургончик мороженого. В фургончике имелся музыкальный механизм, наигрывавший «Пикник плюшевых мишек», чтобы все знали, когда надо выбегать и просить апельсиновые эскимо на палочке и вафельные брикеты. Главное было не забывать заводить «звякалку», иначе она скрипела свою мелодию так медленно, что Джо однажды предложил купить ее для своих катафалков. С другой стороны, если слишком сильно ее завести, она издавала звуки, какие бывают в вестернах, когда всадники несутся вниз с холма.

– Чертов «Трикеттс», – ворчали покупатели, когда я заводила не на ту скорость. – Проваливай отсюда!

Покупатели вообще были непостоянны. То покупали у меня, а то бросались через дорогу к Бертуистлу, владельцу последней в городе телеги мороженщика. Бертуистлу было по меньшей мере восемьдесят, а у его лошади от старости отвисла нижняя губа. Говорили, никто не знает, что попадает в ведро, где он смешивает мороженое, и никто никогда не спрашивал. Но мороженое у него было вкусное. Ничем особенным он не торговал – только рожки и вафельные брикеты, залитые клубничным сиропом. Сироп он называл «кровушкой». Когда я была маленькой, мы всегда покупали именно у него, потому он давал бонус. Мимо нашего дома его телега тащилась уже по дороге в конюшню, и целый день люди скармливали лошади что попало, поэтому к тому времени, когда она, исходя паром, взбиралась на холм, дорога за ее спиной была покрыта свежим пометом. Заслышав пронзительные трели свистка и сунув мне в одну руку бумажку в десять шиллингов и лопату в другую, мама посылала меня за двумя брикетами и одним рожком и всем, что я смогу унести с мостовой. Лошадь тяжело топала и вздыхала и, едва я покупала мороженое, обычно подбрасывала мне еще.

– Отлично, – сияла мама, когда я неловко балансировала в коридоре, стараясь не уронить навоз на пол. – Пойди, закопай под мой латук.

Потом мы мирно сидели с нашими «окровавленными» вафельными.

В тележке Бертуистла было что-то романтичное, чем не мог похвастаться фургончик «Трикеттс». Когда «Поля Элизиума» организовывали поминки, десерт всегда закупали у Бертуистла.

– Качество не проспишь, а? – говаривала женщина.

Поминки проходили грандиозно. Все самое лучшее. Получив контракт от дома престарелых, Джо и женщина включили в меню закуску – обычно креветочный коктейль из «Даров моря Молли». В качестве главного блюда можно было выбирать между роллами из индейки, запеченной говядиной и горячим открытым пирогом. Поначалу пирог считали немного рискованным, но он стал очень популярен.

– Нужно ведь и для разнообразия диковинное что-нибудь, верно? – сказала мне женщина, когда я пошла отдавать меню в печать.

В субботу, в очередной раз выводя фургончик на Лоуэр-Фолд, я заметила в конце улицы беспокойно переминающуюся стайку женщин. Как раз там стоял дом Элси. Я попробовала подъехать прямо туда, но кому-то понадобилось эскимо, кому-то – брикет, руки у меня дрожали, и я несколько раз промахнулась с шариком.

– Неряха какая, – посетовала одна толстуха.

– Возьмите бесплатную вафельную трубочку! – Я швырнула ей угощение.

Сунув трубочку в карман фартука, тетка свирепо уставилась на меня, уперев руки в боки, но я взревела мотором и съехала вниз по брусчатке. Никто не обратил на меня внимания – ни когда я припарковала фургон, ни когда выскочила из машины и протолкалась к двери Элси. В гостиной сидели миссис Уайт, пастор и моя мать. Ни следа самой Элси.

– Что происходит? – вскинулась я.

Они посмотрели на меня, но продолжили свой разговор вполголоса. Я уловила слова «приготовления к похоронам». Тут я схватила мать за рукав пальто.

– Скажешь ты мне, что происходит?

Она отряхнула рукав.

– Элси умерла.

Ко мне подошел пастор.

– Иди домой, Дженет, пожалуйста. – Голос у него был очень тихий.

– И где же он, по-вашему? – рявкнула я в ответ.

Он даже не поморщился, просто взял меня за локоть и вывел в коридор.

– Мы же так по-настоящему и не поговорили, да?

Я не ответила, просто смотрела в пол, стараясь не заплакать, жалея, что заплакала.

– Тебе следовало доверять мне, – сказал он мягко.

– Чего вы боитесь? – внезапно поинтересовалась я.

Он улыбнулся.

– Я боюсь ада, боюсь вечного проклятия.

– Так что во мне такого ужасного?

Тут он вышел из себя – так, как способен только мужчина с мягким голосом.

– Ты совершила недопустимый, аморальный поступок.

– Для этого двое нужны, знаете ли. – Я решила, что справедливо будет ему напомнить.

– Ты сбила ее с пути истинного, ты употребила против нее свою власть, это была не она, это была ты.

– Она любила меня. – Едва я это произнесла, сразу поняла, что он убил бы меня, если бы мог.

– Она тебя не любила.

– Так это она вам сказала?

– Она сама мне так сказала.

Я прислонилась к стене, прижав к ней обе ладони. Тяжело выдохнула. Есть разные виды обмана, но предательство, как ни крути, всегда предательство. Нет, он бы меня не убил: мужчины с мягкими голосами не убивают, они умные. Творимое ими насилие не оставляет видимых следов. Он вывел меня за дверь, и, спотыкаясь, я пошла к фургончику мороженого.

– Вот она! – услышала я крик и увидела, что толпившиеся у дома Элси тетки выстроились в очередь к моему окошку. Первая даже достала кошелек.

– Два вафельных, дорогуша. Ты старуху знала? Я с ней только шапочно знакома. – Потом она повернулась к приятельнице. – Мы же ее издали видели, верно?

Я протянула им вафельные.

Следующие по очереди женщины стояли группкой и сплетничали.

– Болей у нее не было, она просто заснула и не проснулась, два малиновых и одно ванильное, дорогуша. Бетти пока не решила, что хочет, однако так лучше всего, она ведь старая была, уже не могла сама о себе заботиться.

– Вам что-нибудь еще? – спросила я.

– Да. – Бетти повысила голос. – Мне шоколадный брикет и плачу не я!

Они все расхохотались.

– Шевелись, – велела мне та, что платила за всех. – У меня дети одни дома.

Наконец они ушли, но только я бросила липкие ложки в банку с водой, как увидела, что через дорогу ко мне идет миссис Уайт. Она шмыгала носом в платок.

– Наживаешься на покойной, – захныкала она в окошко. – Пастор глазам не поверил.

– В этом нет святости, да? – сказала я ей.

– Нет, нету, но ты поплатишься, и цена будет побольше, чем за рожок.

– И я так думаю, – ответила я, надеясь, что она уйдет, но она привалилась к полочке под окном, рыдая так, что мне пришлось вытереть ей щеки полотенцем.

– Когда похороны? – спросила я для поддержания разговора.

– Тебе нельзя! Они для святых.

– Да я и не хочу. И кстати, идите отсюда.

Я села за руль, а миссис Уайт забормотала что-то и убежала назад через дорогу.

Дальше я поехала обычным маршрутом, вообще ни о чем не думая. Мимо баптистской церкви Вуднока, потом вверх на пологий холм в Ферн-Гор, где была фабрика мороженого…

– Мне нужна пара выходных, – сказала я в конторе. – В первый и последний раз.

В конторе были не слишком рады, ведь школьные каникулы – загруженная пора, но работала я усердно, привозила много денег, поэтому меня отпустили.

Когда Уиннет пересекла реку, то очутилась в той части леса, которая выглядела совсем как прежняя, но пахло тут иначе. Поскольку она понятия не имела, куда держит путь, она решила, что любое направление сойдет, и отправилась по самой проторенной тропинке. Скоро у нее закончилась еда и чистая одежда, потом ее обуяла тоска по дому, она легла и много дней не могла идти. Ее тело нашла путешествующая в лесу женщина и при помощи трав ее оживила. Эта женщина ничего не знала о магических искусствах, но разбиралась в разных видах горя и их последствиях. Уиннет пошла с ней в ее деревню, жители которой ее приняли и дали ей работу, чтобы она могла зарабатывать себе на хлеб. Они слышали про отца Уиннет и считали его безумным и опасным, а потому Уиннет никогда не говорила о собственных способностях и никогда их не использовала. Женщина пыталась научить Уиннет своему языку, и Уиннет зазубрила слова, но не овладела языком. Некоторые конструкции ставили ее в тупик, и в споре их всегда можно было использовать против нее, потому что она не могла использовать их в ответ. Но по большей части ничего такого не случалось. Жители деревни были простыми и добрыми людьми и не задавали вопросов о том, как устроен мир. От Уиннет не ждали разговоров. А Уиннет хотелось поговорить. Она далеко обогнала своих одноклассников и учителей, ей хотелось поговорить о природе мироздания, о том, зачем в нем люди, что они тут делают. И в то же время она знала, что в ее старом мире многое неверно. Если она заговорит об этом – о хорошем и дурном, – ее сочтут сумасшедшей, и тогда она останется совсем одна. Ей приходилось притворяться, что она такая же, как деревенские жители, и когда она совершала ошибку, они улыбались и вспоминали, что она не из этих мест. Уиннет прослышала, что где-то далеко есть прекрасный город с высокими домами, поднимавшимися к самому небу. Город был древний, и его охраняли тигры. Никто из деревенских там не бывал, но все про него знали и все им восхищались. Жители города не пахали и не сеяли, они размышляли о мироздании. Много ночей Уиннет лежала без сна, пытаясь представить себе, как на самом деле выглядело бы такое место. Если бы только попасть туда! Там она, конечно, будет в безопасности, там она обретет новый дом. Когда она рассказала в деревне о своем плане, жители рассмеялись и велели ей подумать о другом, но Уиннет не могла думать ни о чем другом и твердо решила, что однажды туда отправится.

На следующее утро Джо, завидев меня, помахал мне и поспешил навстречу.

– У нас в зале прощаний одна из ваших. Пойди посмотри.

Я знала, что он имеет в виду Элси. Это был мой последний шанс. Никто в церкви не помнил, что я подрабатываю в «Полях Элизиума». Впрочем, мне сперва надо было написать письмо, поэтому я дождалась вечера и только потом пришла пешком через весь город. Тем более вечером в церкви молитвенное собрание, так что маловероятно, что я с кем-то столкнусь.

– А, так это ты, да? – Женщина подняла голову, когда я пришла. – Джо тут?

– Да, это я, и нет, Джо тут нет. Он, наверное, на участке.

– Ах да, выкапывает овощи для поминального ужина, я и забыла. – Женщина сплетала в крест папоротники и гиацинты. – Смотри, что приходится делать! Очередной чертов крест! – В сердцах она его сломала. – Давай выпьем чаю.

По пути на кухню я прошла мимо гроба Элси, но внутрь не заглянула, мне хотелось выждать, когда они уйдут домой. Все казалось вполне мирным.

– Бурбонское печенье прихвати! – крикнула женщина.

С полчаса или около того мы сидели на солнышке, наслаждаясь теплом и чаем.

– Лучшее, что породила Франция, – объявила женщина, откусывая от своего печенья.

– А как же киш? Открытый пирог? – напомнила я ей.

– И то верно, – она кивнула. – Уж они-то в еде толк знают, а?

И начала рассказывать о каких-то рецептах, какие прочла в одной книге в библиотеке, и о том, как плавала в Дьепп. Больше она такого не повторит, слишком далеко, но ей бы хотелось увидеть Эйфелеву башню. Говорят, что башню построили акробаты, а последние балки, находящиеся на самой большой высоте, заложила труппа дрессированных обезьян. Ее собственная бабушка видела башню на картинке, а еще – модель на Всемирной выставке. У нее есть фотография, на которой ее бабушка смотрит на изображение башни. А я хочу попутешествовать? Нет, я не хотела. Ну оно и понятно, дома ведь так много дел. Потом она сказала, что, на ее взгляд, дело в реинкарнации. Только пусть я никому не говорю, что она так думает. Это между нами. Она сказала, что часто недоумевает, почему ей какие-то вещи хочется делать, а какие-то совсем не хочется. Ну с некоторыми вещами вполне очевидно, а в других случаях вообще нет причин. Она очень долго над этим думала, а потом решила: что делаешь в прошлой жизни, в этой тебе делать не надо, а то, что тебе предстоит сделать в будущем, сейчас ты сделать не готов.

– Как строительные блоки, а?

Это, на ее взгляд, объясняло, почему мне не хочется путешествовать. Тут как раз подъехал Джо, и женщина пошла заваривать свежий чай. Джо открыл заднюю дверь катафалка.

– Я привез морковку, свеклу, помидоры и салат, а еще горох в стручках. Наверное, этого хватит. Главным блюдом будут роллы из индейки, а на десерт – ванильное мороженое.

– Во сколько?

– Завтра в двенадцать. Но лучше бы сначала подмести катафалк. Там, куда старушка отправляется, и так земли достаточно, а?

Вышла с чаем женщина. Она расстроилась, потому что тем вечером Джо обещал повести ее в кино смотреть фильм с Гарри Купером. А теперь он говорил, что нужно помыть катафалк. Она пролила его чай на блюдце, а пакет с бурбонским печеньем спрятала под своим папоротником. Мне не хотелось, чтобы она чувствовала себя несчастной, поэтому я предложила помыть и надраить катафалк.

– А в гараж загнать сможешь? – с сомнением спросил Джо.

– Конечно сможет! – рявкнула женщина. – Она же фургон мороженщика водит.

Кивнув, Джо посмотрел на часы.

– Тогда ладно, давай-ка доставим тебя домой почиститься.

Женщина встала, чтобы сходить за своим шлемом, – Джо никогда шлем не надевал. Потом они сели на маленький скутер и тронулись. Я немного подождала, потом медленно нашла ведро и тряпку и помыла катафалк. Я хотела, чтобы у Элси было все самое лучшее. К тому времени, как я осторожно завела катафалк в гараж, уже стемнело. Помыв руки, я пошла в зал прощаний, там горело лишь несколько лампочек, достаточно, чтобы увидеть Элси. Она лежала в своем лучшем воскресном платье, подле нее – сборник гимнов. Он был полон пометок Элси с подсказками, когда и в какой тональности играть. Интересно, что они сделали с ее аккордеоном? Еще в зале прощаний имелся табурет, достаточно высокий, чтобы не стоять, а сидя смотреть в гроб. Джо всегда улавливал такие нюансы и, если его очень просили, даже позволял кому-нибудь остаться на ночь, хотя это и было против правил.

Я долго рассказывала Элси о том, что чувствую, и о письме, которое написала. Домой я ушла на рассвете.

Внизу звонил телефон. Мне хотелось и дальше спать, но телефон все звонил. На другом конце – Джо. В панике. Не могла бы я прийти, приготовить поминальный обед и его подать? Ему надо вести катафалк и позаботиться о гробе. По пути из кинотеатра домой женщина упала со скутера. Она ничего себе не сломала, но ей надо несколько дней провести в постели. Она только-только успела закончить венок. Я попыталась объяснить Джо, что произойдет, если я объявлюсь на похоронах.

– Да все в порядке, – ответил он. – Если что, я без их заказов обойдусь, пусть в следующий раз идут к унылому Альфу.

У Альфа было заведение совсем иного толка: однотипные похороны по фиксированным ценам.

– Ни дать ни взять жратва на вынос из китайской закусочной, – глумился Джо.

Поэтому я согласилась, прихватила во что переодеться, и отправилась готовить роллы с индейкой на двадцать человек.

Пока кортеж не тронулся, я старалась никому не попадаться на глаза, потом побежала накрывать на стол. Я решила, что выставлю креветочный коктейль и пусть сами накладывают себе овощи, когда у каждого будет по тарелке с индейкой. Через сорок пять минут они вернулись, и я выбежала с большими красными супницами, в которых исходили паром овощи, и расставила на столе. Теперь Джо будет раздавать тарелки, и вся затея как-нибудь сойдет нам с рук. Все как будто шло хорошо. До мороженого. Порции уже стояли наготове на подносе. Джо пообещал их разнести, а потом увести собравшихся от стола в зал прощаний на кофе с пирогом, чтобы я могла убрать посуду. Но внезапно преподобный с кладбища встал и кивнул Джо на дверь. Джо снова запаниковал, но подошел ко мне – я подглядывала в окошко с кухни.

– Тебе придется заняться мороженым. Он хочет со мной поговорить.

– Но, Джо… – Я пришла в ужас, но он уже был таков.

Подхватив первый поднос, я постаралась состроить какую-нибудь мину, чтобы меня не узнали.

– Ванильное? – спросила я миссис Уайт, плюхая его перед ней.

– Ванильное, пастор? – спросила я и едва не уронила креманку.

– Ванильное, Мэй? Ванильное, Элис?

Так я «прованилила» всю дорогу вдоль стола, пока не подошла к матери. Она смотрела на меня во все глаза, приоткрыв рот.

– Ты? – Жемчуг подрагивал у ее горла.

– Я. Ванильного?

Родственники Элси из Моркама решили, что они сошли с ума. Пастор встал.

– Где мистер Рэмсботтом? Это что, дурная шутка?

– Женщина заболела, – объяснила я. – Я ее подменяю.

– У тебя совсем стыда нет?

– Не особенно.

Пастор сделал знак пастве.

– Мы здесь не останемся, не позволим, чтобы над нами насмехались.

– Да она просто демон, эта твоя дочка! – взвыла, цепляясь за руку пастора, миссис Уайт.

– Она мне не дочь! – рявкнула моя мать и, высоко подняв голову, возглавила исход.

И они ушли, а родственники из Моркама съели добавку и по две порции баттенбергского торта. Вернувшись, Джо покачал головой и сказал, что они просто сбрендили и хорошо, что я от них сбежала. Он был прав, но мне все равно было одиноко. Пока я размышляла над этим за мытьем посуды, я почувствовала, что кто-то стоит у меня за спиной.

Это была мисс Джюсбери.

– Вас не было за обедом, – ничего другого мне в голову не пришло.

– Нет, я сама не захотела. Мне просто хотелось проводить Элси. Я знакома с ее кузиной из Моркама.

Я не ответила. Судя по ее виду, ей было неловко.

– И как тебе живется?

– Отлично, – ответила я. – Я даже немного откладываю, и у меня есть планы на будущий год.

Она была первой, кому я доверилась после Элси. Ей как будто было приятно, и она сказала, что это отличная идея, что ей самой следовало так поступить.

– Что-то вечно мешает, – сказала она, – вот что самое печальное в жизни. – Потом вдруг спросила: – Ты придешь меня навестить?

– Нет, – медленно ответила я. – Я не могу.

Она взяла перчатки и сумочку.

– Ну если передумаешь или если тебе понадобятся деньги, мой телефон в справочнике.

Она отвернулась, и я долгое время слышала стук ее каблуков. Не знаю, почему я ее не поблагодарила, даже не попрощалась.

Тогда я в последний раз работала в «Полях Элизиума» на постоянной основе. Я закончила школу, и мне предложили работу на полную ставку в больнице для умалишенных. В обычных обстоятельствах я бы на такое не согласилась, но перед всеми прочими работами у этой было явное преимущество: мне предложили жить там же. Наконец-то, моя собственная комната.

– Ей же там не понравится, да? – сказала Джо женщина.

– Да и как можно? – откликнулся Джо. – Там же одни психи.

Так или иначе, я пошла туда работать, утешая себя тем, что у меня есть план.

Уиннет пыталась представить себе город. Одни в деревне говорили, что он из хрусталя, другие – что он соткан из паутины. Третьи говорили, что это чушь и что она все равно будет несчастна, даже если умудрится его найти. Она думала о том, что жители города, наверное, сплошь сильные и здоровые. Она думала об их сострадании и мудрости. В месте, в котором истина имела значение, никто ее не предаст, а потому ее храбрость росла, а вместе с ней росла и ее решимость. Она нашла карту: та была свернута и спрятана в полой палке от метлы, на карте был виден лес, вдоль кромки которого начинались города. На карте она нашла реку: медленную, пересыхающую, но полноводную в тех местах, где она когда-то жила. Река петлей огибала священный город и, распадаясь на рукава, разными путями сбегала к морю. Уиннет никогда не плавала по морю. В ее представлении море было неразрывно связано с сушей, когда подходило к берегу. Она боялась его, хотя и знала, что благочестивые делают амулеты из раковин. Самый простой путь в город – выйти в море, потом снова подняться вверх по реке. Есть и другой путь – сквозь лесную чащу, вдоль участка реки, похожего на туннель. Воды там солоноватые, нечего и надеяться их преодолеть, ведь они теряются в густой тьме под деревьями – тьме, которая не рассеивается даже с наступлением утра. Нужно раздобыть лодку. Никаких гарантий, что она достигнет берега. Только убеждение в том, что то, что она ищет, существует на свете; нужно только набраться смелости и искать.

Уиннет изучала ремесло кораблестроителей: как они остругивали корпус для скорости и прилаживали плоскую корму для устойчивости. Она изучала геометрию паруса. Слепой старик, который ее наставлял, говорил, что канат, как собака – косматый и надежный. Теплый, словно собачья шкура, и обращаться с ним надо уважительно. Она со всем научилась обращаться так, словно оно живое. «Оно и есть живое, – говорил старик, – и если это поймешь, любая снасть будет лучше работать». Он сказал, что это Ву Ли – принцип органической энергии. Она не поняла, но почувствовала движение: густая черная смола пропитывает веревку, плотно намотанную у уключин. Еще старик сказал, что когда камни горячие, они поют, и дал ей поющий камень для путешествия.

Вскоре наступила последняя ночь Уиннет в деревне. Она решила спать под открытым небом, чтобы чувствовать запах и шероховатость земли, которую покидает. Дул ветер, и это казалось неважным, но завтра, когда подует ветер, это будет иметь иное, большое значение. Все знакомые вещи обретали иной смысл. В ночи Уиннет привиделся сон.

Ей снилось, будто ее брови превратились в два моста, сходившиеся к скважине у нее между глаз. У скважины нет заглушки, и в глубину идет винтовая лестница. Если Уиннет хочет знать, как далеко простирается ее территория, она должна спуститься туда. Она должна пройти сквозь кровь и кости, которые поднимаются вокруг последней ступени, и лишь очутившись на ней, сесть на эту ступень в огромном пространстве под своей кожей. Там она обнаружит карусель, сядет на лошадку и будет двигаться по кругу, и это даст ей шанс посмотреть на окружающие ее вещи больше одного раза. Пока она смотрит на них, ей кажется, что ничего не меняется, но, наверное, все-таки меняется, потому что на каждом следующем круге вещи становятся иными. У нее начинает кружиться голова… Она упадет, если сейчас же не спрыгнет.

Когда Уиннет просыпается, идет легкий дождик, и ей нужно поторапливаться. Она плачет, а слепой старик говорит ей, что она не должна стыдиться своего страха. Она садится на весла и гребет, пока не оказывается на берегу моря, и там, уже на морском берегу, на целый день вытаскивает лодку на сушу, чтобы привыкнуть к соленому привкусу во рту и к тому, какое кругом все большое. Желание увидеть город укрепляет ее сердце и сознание. Она садится в свою лодку и отплывает от берега. Она поднимает парус, и восходит солнце. Теперь вокруг нее нет ничего, кроме воды. Одно ясно точно: назад она вернуться не может.

– Когда ты в последний раз виделась с матерью? – спросил меня кто-то.

Кто-то шел со мной по городу. Мне не хотелось ей отвечать. Я считала, что в большом городе прошлое оставляешь позади. Это же прошлое! Почему я должна вспоминать? В старом мире кто угодно мог возродиться новым, прошлое смыто. Так зачем этот новый мир проявляет такое любопытство?

– А тебе не приходило в голову вернуться?

Глупый вопрос. Есть нити, которые помогают найти дорогу назад, а есть нити, которые тянут назад. Разум поддается тяге, трудно абстрагироваться или отстраниться. Я постоянно думала о том, чтобы вернуться. Однако жена Лота оглянулась через плечо и превратилась в соляной столб[48]. Столбы существуют, чтобы подпирать, а соль не дает подпираемому испортиться, но это жалкая награда за утрату своего «я». Люди действительно возвращаются, но не выживают, потому что две реальности тянут их в разные стороны. Можно посыпать солью свое сердце, убить свое сердце или выбрать между двумя реальностями. Тут столько боли. Нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Если после долгой отлучки вернешься назад, ты сойдешь с ума, потому что тем, кого ты оставил позади, не нравится, что ты изменилась. Они будут обращаться с тобой так же, как обращались всегда, обвинять тебя в безразличии, а ты просто стала другой.

– Когда ты в последний раз виделась с матерью?

Я не знаю, как ответить. Я знаю, о чем думаю, но слова в голове – как голоса под водой – искажены. Слышать слова, когда они вырываются на поверхность, не простое занятие. Нужно обладать осторожностью грабителя банков и старательно вслушиваться в легкие щелчки, прежде чем откроется сейф.

– Что было бы, если бы ты осталась?

Я могла бы стать проповедником, но я не пророк. У проповедника есть книга с расписанными словами. Старыми словами, известными словами, словами силы. Словами, которые всегда на поверхности. Словами на все случаи жизни. Слова оказывают свое действие. Они делают то, что им всегда полагалось: утешают и наказывают. У пророка нет книги. У пророка есть голос, который вопиет в пустыне, звуки, которые не всегда можно упорядочить, придав им смысл. Пророки вопиют, потому что осаждаемы демонами.

Этот древний город построен из камня, и каменные стены пока не пали. Как рай, он окружен реками, и в нем живут удивительные звери. У большинства есть головы. Если будешь пить из колодцев, а их много, возможно, проживешь вечно, но нет гарантии, что проживешь вечно такой, какая ты есть. Ты можешь мутировать. Воды могут погубить тебя. Об этом никто не рассказывает. Я пришла в этот город, чтобы укрыться в нем. Город полон башен, на которые можно взбираться и взбираться, взбираться все быстрее и быстрее, восхищаясь видом и мечтая увидеть мир с высоты. На самом верху дует сильный ветер и все так далеко, что уже невозможно ничего разобрать. И обсудить это не с кем. Кошки могут рассчитывать на пожарных, и Рапунцель повезло с волосами. Разве не приятно было бы снова посидеть на земле? Я пришла в этот город, чтобы укрыться.

Если демоны таятся внутри, они путешествуют с тобой.

Каждый думает, что его история самая трагичная. Я не исключение.

При пересадке с междугороднего поезда на местный я заметила нечто странное: перронов на вокзале много, но почти нет людей и почти не слышно звуков. А те, что слышны, звучат как-то приглушенно-сдавленно, точно вселенной вставили кляп. Что происходит? Мне на плечо ложится чья-то рука.

– Последний поезд, золотко.

Я ищу взглядом часы. Только половина девятого.

Неизвестный замечает мою растерянность.

– Снег, золотко, рельсы занесло.

О чем он говорит? Я проехала каких-то несколько сотен миль и уже отрезана. Меня одолевают подозрения. Я – в стране чар, здесь может быть все что угодно. Но в настоящий момент мне надо попасть на этот поезд. В моем купе уже сидит какой-то вздыхающий тип. Я не захватила с собой перчатки, и багажная сетка у меня над головой сгнила от старости.

– Не ставь сумки в проход, дорогуша, – журит контролер.

Поезд кажется мне кораблем. Отдают швартовы, и я протираю себе небольшой круг иллюминатора на запотевшем стекле. За окном, наверное, целых три фута снега. Снег укрыл рельсы, по обеим их сторонам – сугробы. Я не захватила с собой резиновые сапоги. Не успели мы доехать до первой станции, а вздыхающий тип превратился в типа бормочущего. Остановка короткая, мы трогаемся, и вдруг раздается душераздирающий визг. Поезд дергается и останавливается, дергается, катится еще несколько футов. В проходе – топот бегущих ног. Контролер, охранник и бормочущий тип куда-то бегут. Визг не прекращается. Высунув голову в проход, я вижу, как в поезд втаскивают огромный черный узел. Рывок – и узел вваливается внутрь, поезд снова трогается. Вернувшись на сиденье, я замечаю, что узел приближается ко мне по проходу.

– Твою мать, твою мать, твою мать, – нараспев бормочет он. – Не дадут спокойно сесть в вагон. Твою мать. А у меня сердце больное.

Оказывается, эта тетка застряла в дверях.

Теперь нас трое. Узел все жалуется нараспев, не переставая жевать внушительный сэндвич с сыром, одна пухлая рука обхватывает термос, как давно потерянного друга. Бормочущий тип поет дурацкую песенку про любовь и ее отсутствие. И я с «Миддлмарчем»[49] под свитером. К безумию ведет не что-то одно или что-то другое, а пространство между ними.

«Ну вот и приехали», – подумала я, когда поезд подобрался к тому, что некогда было вокзалом. В былые времена тут имелись модель трансатлантического лайнера «Куин Мэри», зал ожидания и автомат, выдававший молочные шоколадки. Однажды я уезжала с этого вокзала в Ливерпуль – в шапке, похожей на грелку для чайника. Ее мне связала Элси. Она называла шапку моим Шлемом Спасения.

Ветер дул, мои туфли потемнели от сырости, пока я, оскальзываясь, брела мимо ратуши: рождественская елка сияет гирляндами, ясли предоставлены Армией спасения. Когда я оказалась внизу нашей длинной промозглой улицы, снова пошел снег. Холм в другом ее конце походил на узел тряпья из поезда. «Десять кварталов, двадцать фонарей», – автоматически считала я. Скоро буду на месте. Я жалела, что у меня нет перчаток. Последние несколько столбов – и внезапно я снова перед своей входной дверью. В гостиной окно со свинцовым стеклом, чтобы никто не мог разобрать, что творится внутри. Но я различаю силуэты и слышу что-то похожее на «Внимай пенью ангелов» – звучит как гимн, но на фоне отчетливого ритма самбы. Я медлю, потом, собравшись с силами, толкаю входную дверь. Лампа в коридоре горит, рожок для обуви с оленем – на прежнем месте возле барометра, а вот обои больше не свисают лоскутами. Зайду в гостиную и буду надеяться на лучшее. В гостиной я застаю маму перед чем-то, что описать можно в лучшем случае как «устройство». И что самое интересное, она на нем играет.

– Привет, мам, это я.

Поставив на пол сумку, я стою в ожидании. Она повернулась на табурете, размахивая нотным листом. Вверху значилось «Благие вести».

– Иди взгляни, это специально для электронного органа, – и развернувшись назад, она пробежалась пальцами по клавишам.

– Куда подевалось пианино?

– Теперь я на сто процентов в электронике. Надо идти в ногу со временем.

Я подошла рассмотреть устройство. Оно было огромное, с вычурным пюпитром. Две клавиатуры и ряд разноцветных ручек и кнопок с подписями вроде «спинет» и «ксилофон».

– Послушай, как тут звучит спинет, – приказала мама и зазвякала первый куплет «Унылая пора среди зимы».

– Очень атмосферно, – согласилась я.

– Он еще и не то умеет. Я тебе покажу.

Следующие полчаса она демонстрировала свое устройство. «Мы, три волхва» с малыми барабанами и без них, «Мы, три волхва» с горном и ансамблем басов и без оных. Еще она могла сыграть поп-версию – с гитарой и в более быстром темпе.

– Для молодежных собраний, – объяснила она. – Мы организуем бэнд, совсем как «Джойстрингс»[50]. – Выключив свой инструмент, она отошла на шаг, чтобы полюбоваться вместе со мной. – Табурет к нему прилагается, – она указала на странную скульптуру из плюша и меламина. – А еще получаешь переплетенный сборник любимых нот. Разумеется, я заказала «Сборник гимнов искупления». Смотри.

Ноты переплели в телячью кожу, а название и инициалы мамы на корешке были вытеснены золотом. Кивнув, я спросила, нельзя ли нам выпить чаю.

– Тебе его от Общества заблудших подарили? – спросила я, подумав, что она, возможно, даже аксессуары сама разработала.

С минуту она молчала, и тогда я увидела, что она покраснела. Она объяснила, что Общество заблудших распустили, что в доме отдыха в Моркаме вскрылись какие-то финансовые махинации, а преподобный Боун разорился. Похоже, бо́льшая часть денег, отложенная на обращение рыбаков, пошла на уплату игорных долгов секретаря, а доходы от приведенных мамой новых членов и продажи религиозных причиндалов – на содержание его жены. Его бывшей жены. А жил он, оказывается, с любовницей.

– Помпадурша! – сплюнула мама. – Живет во грехе со своей помпадуршей!

Когда обнаружилось, что Общество на грани банкротства, моя мать написала письмо своей обширной армии благочестивых с просьбой о вспомоществовании и с предупреждением, что организация скоро перестанет существовать. Отклик оказался ошеломляющим: со следующей же почтой стали прибывать заказы, к которым прилагались записки с благодарностью за годы счастья. «Я повсюду ношу с собой Откровение в водонепроницаемой обложке», – написала одна женщина. Наконец мама распродала последние экземпляры «Благочестивой подборки» Джима Ривза за полцены. После уплаты игорных долгов осталось достаточно, чтобы преподобный Боун смог отправиться в короткий отпуск в Колуин-Бей.

В Моркаме жалобы на водянистый суп и грязные полотенца в доме отдыха в конце концов привели к тому, что туда нагрянула санитарная инспекция. Дом пришел в запустение, владелице приказали привести его в порядок либо закрыть. Это само по себе было скверно, но мама обнаружила в «Еженедельнике парапсихологии» рекламное объявление, в котором недавно осиротевшим предлагались услуги «самого известного медиума Моркама». В бильярдной дома отдыха по пятницам устраивали спиритические сеансы. Оплачивались они отдельно, к тому же в этот день ужин в доме отдыха теперь вообще не подавали, – медиумы ведь не любят работать на полный желудок. Моя мать так расстроилась, что отправила пространную статью о происках дьявола в журнал «Лента надежды». Она дала мне почитать ее на ночь.

– У тебя достаточно дел? – озабоченно спросила я.

– Я же сказала, что переключилась на электронику, так вот, гостиной это не ограничивается.

Напустив на себя загадочный вид, она отказывалась объяснить, что имеет в виду. Мы немного поговорили о том, чем я занимаюсь и почему. Никаких подробностей, просто для того, чтобы она проявила внимание, а я приняла его.

– Твоя кузина теперь в полиции служит, – весело сообщила она.

– Мило.

– Да, у нее есть молодой человек. – Она нарочно на меня не смотрела.

– Мило.

– Она о тебе справлялась.

– Ну скажи просто, что я не мертва, тогда ей не придется тратиться на венок.

Я решила, что мне пора отправляться спать.

– Не забудь прочитать, – прощебетала мама, бросая мне вслед свою статью.

Сэр Персиваль выехал к великолепному замку, построенному из валунов на склоне холма. Когда он приблизился к подвесному мосту, тот перед ним опустился, и сэр Персиваль увидел плавающих во рву форелей. Его конь устал. Сэр Персиваль спешился и под уздцы повел его над водой. За портиком подвесного моста его встретили два карлика в боевых доспехах. Они приветствовали рыцаря и пообещали, что внутри его ждут кров и стол. Один забрал его коня, а другой повел в замок. Сэр Персиваль очутился в обшитой дубовыми панелями комнате. Карлик предложил ему отдохнуть до заката. Сэр Персиваль проклинал себя, что покинул Круглый стол, покинул короля, и вспоминал его горестное лицо. В свою последнюю ночь в Камелоте он застал Артура гуляющим в саду – тот плакал как ребенок и сказал, что больше ничего не осталось. Король дал ему бубенчики для конской сбруи. В первый день, и во второй, и в третий Персиваль мог бы повернуть назад, он еще не вышел за пределы территории Мерлина. На четвертый день лес сделался глухим и диким, и он не знал, где находится и что его сюда привело. Теперь же сэр Персиваль лег в кровать и заснул.

Ему снился пир: за окном бушевала гроза, гремел гром и била молния, потом посреди грозы загорелся луч солнца в семь раз ярче света дня. В этом свете каждый из рыцарей увидел другого так, как никогда не видел прежде, и потерял дар речи. Потом в зал внесли святой Грааль, накрытый белой парчой. И рыцари тут же поклялись разыскать его и не останавливаться, и не отдыхать, пока не узреют его, а Артур сидел молча и глядел в окно.

Когда Персиваль проснулся, солнце уже садилось. Он должен умыться и приветствовать своего хозяина. Он заговорит о Граале, но умолчит о причине, по которой его ищет. Ему явилось видение идеального героизма и на краткий мир – видение идеального мира. Он желал узреть его снова, чтобы обрести гармонию. Он был воином, который мечтал выращивать травы.

Мама разбудила меня, вручив мне чашку шоколада и список покупок. Мол, я должна съездить в центр, а ей надо написать пастору Спрэтту. Снегопад усилился, потому первым делом я пошла в «Арми энд Нэйви» и купила резиновые сапоги. Чувствуя себя увереннее, я решила заглянуть в лавку миссис Аркрайт. Звякнул колокольчик, она подняла глаза от порошка, который ссыпала в мешок. Ей понадобилось почти пять минут, чтобы меня узнать, тогда она перегнулась через прилавок и прямо-таки ударила меня по плечу.

– Привет, – сказала я, стряхивая с себя порошок от блох. – Как вы?

– До смерти надоело. – Она начала надевать пальто. – Ты теперь достаточно взрослая, чтобы выпить в «Петухе и свистке»?

Я кивнула, и, повесив на дверь табличку «Закрыто», она повела меня в паб. Моя мать всегда говорила, что «Петух и свисток» – прибежище воров и мытарей. Сейчас я впервые увидела его воочию. Ничего особенного: пол покрыт линолеумом, несколько усохших стариков у стойки. Миссис Аркрайт потащила меня в кабинку и заказала по полпинты легкого.

– М-да, – протянула она. – Я думала, ты насовсем свалила.

– Я только на Рождество приехала.

Она шмыгнула носом.

– Ну и дура. Да тут сущая нафталиновая дыра. Умер городок.

– Дела идут плохо?

– Не то слово. Теперь, видите ли, новомодное центральное отопление. Его нельзя установить без гидроизоляции, а заодно и всех жуков выводят. Я подавала жалобу, я попыталась получить компенсацию, но мне сказали, мол, это прогресс и надо сосредоточиться на товарах для животных.

– А разве вы не можете?

Миссис Аркрайт бухнула кулаком по столу.

– Нет, не могу, черт побери! Они все тут теперь такие важные да расфуфыренные, не хотят, чтобы их в магазине грызунов видели. А кроме того, сама знаешь, я терпеть не могу пуделей. У меня тут не пуделиная парикмахерская.

Я спросила, когда все началось и почему.

– Ванные комнаты, – мрачно сказала она. – Все дело в ванных комнатах.

По ее словам, до городского совета наконец дошло, что в домах на Фэктори-Боттомз никто не хочет селиться. Город выделил крупные суммы на ремонт, и каждому из жмущихся друг к другу домов пожаловали ванную.

– А после ванных они потребовали центральное отопление и пуделей! – продолжала разоряться миссис Аркрайт. – Всем известно, какой вред от центрального отопления! Оно все природные соки в теле высушивает.

Ее переполняла горечь, ведь она столько лет отдала защите города. Она вкладывалась в новейшие пестициды, давала советы в любой час дня и ночи и упорно трудилась, чтобы ее товары не отставали по качеству от иностранных.

– Нет такой букашки, которой я не могла бы опознать, – гордо сообщила она.

– Что вы собираетесь делать?

Она хитро прищурилась, оглянулась по сторонам и приложила к губам палец. Мне пришлось пообещать, что не скажу никому ни единого слова. Оказалось, у нее есть кое-какие сбережения, и она откладывала все свои выигрыши в бинго. Она эмигрирует.

Меня обуяло любопытство. Она в жизни не бывала дальше Блэкпула.

– Куда вы поедете?

– В Торремолинос. Да-да, у меня уйма буклетов про юг Испании, и я подыскала себе виллу. Думаю продавать мягкие игрушки туристам. Им будет приятно услышать родную речь.

Я подумала о стоимости виллы, перелета, ассортимента игрушек, о расходах на жизнь, пока она не встанет на ноги. А она продолжала восторженно рассказывать, как вот уже полгода учит испанский: по книжке и на вечерних курсах в Риштоне два раза в неделю.

– У вас хватит денег? – не выдержала я.

– Не совсем. Вот почему мне придется сжечь магазин. – Она внимательно всмотрелась в мое лицо, потом напомнила, что я обещала никому не проговориться. – Если дашь мне свой адрес, пришлю тебе газетную вырезку с подробным отчетом.

Она все спланировала: медленно горящий фитиль, уйма всего воспламеняющегося. Фитиль она подожжет в тот вечер, когда будут занятия на курсах испанского, чтобы оказаться подальше от места событий. Мебель она все равно с собой не возьмет, а одежду купит новую. Документы и ценные вещи заранее сложит в банковскую ячейку. Однако устроит она все только после Рождества.

– Не хочу отрывать пожарников от семейного праздника.

Мы допили пиво, и я оставила ее за тем же занятием, за каким и застала, – за расфасовкой порошка от блох.

Купив фарш и лук, я вдруг увидела, что закусочная «Трикеттс» еще стоит на прежнем месте и предлагает все тот же ассортимент блюд. Очки Бетти все еще были замотаны скотчем – через столько лет после того, как Мона поставила на них замороженные бургеры. Она меня не узнала, и мне не хотелось об этом разговаривать. Я вдруг засомневалась… А я вообще уезжала? Мама обращалась со мной в точности, как обычно. Она вообще мое отсутствие заметила? Она помнит, почему я уехала? У меня есть теория: когда ты совершаешь какой-то важный поступок, какая-то часть тебя продолжает воплощать прежний жизненный сценарий. Эманации некоторых людей очень сильны, а некоторые люди вообще создают себя заново за пределами собственного тела. Это не пустые фантазии. Вот, например, художнице-керамистке приходит в голову идея, она воплощает ее в горшке, и горшок начинает существовать без нее, живет своей отдельной жизнью. Художница использует нечто материальное, физическое вещество, чтобы выразить свои мысли. Если я использую метафизическое вещество, чтобы выражать мои, я в любой данный момент времени могу быть где угодно, но при этом воздействовать на самые разные вещи, в точности как художница может существовать в одном городе, а ее горшок – в другом, и оба по отдельности взаимодействуют со своим окружением. Есть вероятность, что меня вообще здесь нет, что все прошлые части меня, которые пошли по другой тропе на развилке того или иного выбора, который я сделала или не сделала, на мгновение соприкасаются. Есть шанс, что я все еще проповедница на севере и одновременно та девушка, что сбежала. Возможно, на какое-то время эти два моих «я» сошлись вместе. Я не переместилась вперед или назад во времени, а перепрыгнула на рельсы другой параллельной жизни, где происходит то, что могло бы со мной происходить.

– Вы пролили чай, – возмущенно заявила Бетти. Я заплатила ей вдвое и ушла.

Я не пошла прямо домой, а поднялась на холм. В такую погоду там не было ни души. Если бы я по-прежнему жила здесь, то тоже не высовывала бы носа на улицу. Неразумное поведение – привилегия туристов. Я поднялась на самый, самый верх, откуда могла смотреть, как кружащиеся снежинки заполняют город, как чашу, стирая все и вся. Стирая все черное… Можно было бы состряпать внушительную проповедь… «Мои грехи нависли надо мной, как туча, он стер их, когда меня освободил…» Что-то в таком духе. Но где Бог сейчас, когда в небесах полно космонавтов, а Господь свергнут? Я скучаю по Богу. Я скучаю по обществу кого-то беспредельно надежного и верного. Я все еще не могу считать, что Бог меня предал. Слуги Божьи, да, предали, но предавать – в природе слуг. Я скучаю по Богу, который был моим другом. Я даже не знаю, существует ли Бог, но знаю, что если Бог для тебя – образец, то отношения с человеком едва ли способны до него дотянуть. Я думаю, однажды это будет возможно. Когда-то я считала, что это стало возможно, и то увиденное мельком чудо отправило меня в странствие, на поиски равновесия между небом и землей. Если бы не прибежали слуги Божьи и нас не разлучили, меня, возможно, ждало бы разочарование: возможно, я сорвала бы белую парчу и нашла миску с супом. А так я не могу угомониться, я хочу кого-то яростного и необузданного, кто любил бы меня до смерти и знал бы, что любовь так же сильна, как смерть, и был бы навеки вечные на моей стороне. Я хочу кого-то, кто стал бы разрушать и был бы разрушен мною. Есть множество форм любви и привязанности. Некоторые люди могут всю свою жизнь провести вместе, не зная имен друг друга. Наделение именем – процесс непростой и требует много времени, он затрагивает суть и подразумевает власть. Но когда бушует непогода, кто может позвать тебя домой? Только тот, кто знает твое имя. Романтическую любовь разбавили, превратили в дамские романы и продают тысячами и миллионами экземпляров. Где-то она еще жива в своей изначальной форме, записанная на каменных скрижалях. Я бы пересекла моря, пережила солнечные удары и отдала бы все, что у меня есть, но не ради мужчины, потому что мужчины хотят быть разрушителями и никогда не согласятся быть разрушенными. Вот почему они не годятся для романтической любви. Встречаются исключения, и я надеюсь, что они счастливы.

Неведомость моих потребностей меня пугает. Я не знаю, насколько они огромны или насколько они высоки, я знаю только, что они не находят удовлетворения. Чтобы определить длину окружности капли масла, можно использовать ликоподий, иначе говоря, споры плауна. Вот так я и поступлю. Разыщу бочку ликоподия, посыплю им мои потребности и узнаю, насколько они велики. Тогда, повстречав кого-то подходящего, я смогу показать этому человеку отчет об эксперименте: мол, вот, посмотри, с чем тебе придется иметь дело. Вот только потребности могут разрастись так, что я не смогу их измерить, могут мутировать или вообще исчезнуть. В одном я точно уверена: я не хочу чтобы меня предавали, но о таком ведь не говорят мимоходом в самом начале отношений. Люди редко используют слово «предательство», что сбивает меня с толку, – ведь есть много разновидностей неверности; но предательство, как ни крути, остается предательством. Под предательством я подразумеваю обещание быть на твоей стороне, а потом взять сторону другого.

Стоя на склоне холма, там, где он обрывается в карьер, можно увидеть дом, где некогда жила Мелани. В мой второй год после бегства в большой город я случайно встретила ее, она катила перед собой коляску. Если раньше она была безмятежна до состояния жвачного, то теперь превратилась практически в овощ. Я все смотрела на нее и недоумевала, как вообще у нас могло что-то быть, а ведь когда она в первый раз покинула меня, я думала, у меня заражение крови. Я не могла ее забыть. А вот она как будто все забыла. Мне хотелось встряхнуть ее, сорвать с себя всю одежду посреди улицы и заорать: «Помнишь это тело?» Время – великий омертвитель. Люди забывают, скучают, стареют, уходят. Она сказала, что не так уж и многое между нами произошло – с точки зрения истории. Но история – веревка с узлами, и лучшее, что можно сделать, восхищаться ею и, возможно, завязать еще пару узлов. История – это гамак, чтобы в нем качаться, игра, чтобы в нее играть. «Колыбель для кошки». Она сказала, те чувства мертвы, чувства, которые она когда-то ко мне питала. То, что мертво, обладает немалой притягательностью. То, что мертво, можно перелицовывать, переиначивать, перекрашивать. Оно не воспротивится. Тогда Мелани рассмеялась и сказала, что, вероятно, мы воспринимали случившееся очень по-разному… Она снова рассмеялась и сказала, что из того, как воспринимала я, получился бы хороший роман, а то, что помнит она, просто факты. Она сказала, что надеется, я не сохранила писем, – глупо цепляться за то, что не имеет смысла. Будто от писем и фотографий случившееся становилось реальнее, опаснее. А я ответила, что мне не нужны письма, чтобы помнить. Тут взгляд у нее расфокусировался, и она перевела разговор на погоду, ремонт тротуаров и на то, как взлетели цены на детское питание.

Она спросила, чем я занимаюсь, и мне ужасно хотелось сказать, что я приношу в жертву младенцев на вершине Пендел-Хилл или приторговываю белыми рабынями. Что угодно, лишь бы ее разозлить. Но, по ее меркам, она была счастлива. Они с мужем отказались от мяса, она снова беременна и так далее. Она даже начала переписываться с моей матерью. Они вместе работали в первой городской миссии для цветных. Моя мама извлекла из Военного буфета консервированные ананасы, поскольку думала, что как раз ими питаются цветные. А еще она собирала одеяла, чтобы они не мерзли. Когда в ее доме появился первый цветной пастор, она попыталась объяснить ему значимость соуса из петрушки. Позднее она узнала, что бо́льшую часть своей жизни он прожил в Халле. Мелани, которая все еще ждала своего миссионерского поста, справлялась как могла, но ей это было не по зубам. На протяжении кампании всем приходилось питаться окороком с ананасами, шарлоткой из ананасов, курицей в ананасовом соусе, ананасовыми кольцами, ананасами в желе. «В конце концов, – философски сказала моя мать, – апельсины ведь не единственный плод».

Пока я спускалась с холма, сгущались сумерки, снежинки липли к моему лицу. Я подумала про псину, и мне вдруг стало очень грустно: грустно из-за ее смерти, из-за моей смерти, из-за неизбежного умирания, которое приходит с переменами. Нет выбора, который не подразумевал бы утрату. Но псину похоронили в чистой земле, а то, что старалась похоронить я, вылезло назад: липкие страхи, опасные мысли и тени, которые я прятала подальше до более подходящих времен. Я больше не могла их прятать – всегда наступает день расплаты. Но не все темные места нуждаются в свете, и об этом следует помнить.

Когда я вошла в дом, мама сидела в наушниках и делала пометки на листке бумаги. Перед ней высился уже не радиоприемник, а настоящая радиостанция. Я тронула ее за плечо.

– Ты чуть до инфаркта меня не довела! – рявкнула она, щелкая тумблерами. – Не могу сейчас говорить, я на приеме.

– На приеме чего?

– Отчеты.

И она поплотнее прижала наушники и снова начала писать. Прошло больше часа, прежде чем я смогла добиться от нее чего-то толкового. Мы вместе сели есть ризотто с говядиной из полуфабрикатов, и я узнала, как она перешла на электронику. В ее старом радиоприемнике внезапно что-то перегорело, возникла угроза лишиться «Всемирной службы». Схватив чековую книжку, она побежала в магазин искать замену и увидела рекламу: «Собери собственную радиостанцию». Она ее купила, плюс самый дешевый карманный приемник, чтобы не пропускать передачи. Это было сумасбродное мотовство, но Обществу как раз пришел конец, и ей нужно было на что-то отвлечься. Она сказала, что было очень трудно, но она справилась и теперь не только слушает радио, но и регулярно обращается к христианам по всей Англии. Уже есть планы собраний и новостной рассылки для электронных верующих.

– Это воля Божья, – сказала она, – поэтому не донимай меня, пока я занята.

Возможно, дело было в снеге, или в еде, или в невозможности самой моей жизни – или что-то еще заставило меня надеяться, что я лягу спать, а когда проснусь, мое прошлое будет невредимым. Я словно бы пробежала по большому кругу и встретила себя саму на старте.

Сэр Персиваль долго еще сидел на жестком стуле после того, как его хозяин ушел спать. В свете пылающего факела он недоуменно смотрел на свои руки. Одна была всегда любознательной, уверенной и твердой. Его мягкая, заботливая рука. Рука – чтобы кормить собаку или умертвить демона. Другая выглядела недокормленной. Непреклонная, сомневающаяся, пустая, беспокойная рука. Рука в шрамах. Рука – чтобы сохранять равновесие. Той ночью сэр Персиваль был очень зол. Его поход казался бесплодным, а сам он – заблудшим. Хозяин спросил, почему он отправился в этот поход, а сам не желал слушать, сам заранее выдумал причины, что король лишился рассудка, а Круглому столу пришел конец. Сэр Персиваль отмалчивался. Он отправился в поход ради себя самого – ни больше, ни меньше. В тот день он думал о возвращении. Он чувствовал, что его тянет назад, как тянут с катушки нитку, чувствовал, как от этой тяги кружится голова-катушка, ему хотелось поддаться тяге и проснуться среди привычных вещей. Той ночью, когда он заснул, ему приснилось, что он паук, висящий на паутинке на огромном дубе. Потом появился ворон и, пролетев через паутинку, ее оборвал, так что он упал на землю и убежал прочь.

Когда на следующий день я проснулась, сквозь снежные тучи пробивалось, царапая пыльное стекло, солнце. В доме стояла тишина. Обычно мама ставила пластинки, и я слышала, как она им подпевает или разучивает новые аккорды. Она начала разъезжать с пастором Финчем и его антидемоническим автобусом – когда он появлялся в наших краях. Она считала, что у нее большой опыт и что она в состоянии помочь другим несчастным родителям, чьи дети одержимы демонами. Она начала составлять комплект пособий для духовно ущербных: чего не надо делать, с кем нельзя связываться, какие отрывки из Библии следует читать. И разумеется, хору нравилась идея прогонять демонов пением. По большей части исполняли сочинения самого пастора Финча. Я порадовалась, что у мамы есть хобби, но не тому, что именно мои грехи перечислены в пособиях. Она хотя бы не приложила мое фото из паспорта – с предостережением для всего северо-запада страны запирать своих дочерей.

Я отпраздновала с родителями Рождество, слушая бесконечные рождественские радиопостановки и проповеди и вкушая пироги с фаршем вместе с миссис Уайт, которая так нервничала, что начала икать.

– Принеси нюхательную соль, – приказала мама, зажимая нос миссис Уайт, пока та не посинела. Нюхательная соль не помогла, и отцу пришлось отвести миссис Уайт на автобусную остановку.

– Это все ты виновата! – ворчала мать. – И это в канун Рождества!

Потом она вернулась в гостиную выпить глоточек портвейна и рассмотреть рождественские подарки. Ей невыносимо было, что их нельзя открыть, ведь сейчас всего одиннадцать.

Чтобы скоротать время, решили поиграть в «жука».

– Ты жульничаешь! – воскликнула моя мать, когда я приладила к моему насекомому последнюю красную лапку. – Грешникам нельзя доверять.

– Ладно, давай сыграем еще.

И мы сыграли и перестали играть лишь за пять минут до полуночи, когда мама вскочила и включила радио, чтобы послушать, как Биг-Бен отбивает полночь.

– Бери свой бокал! – крикнула она и налила в него лимонаду и самую капельку портвейна. – Счастливого Рождества, хвала Господу, ну и что там для меня?

И она нырнула к своей горке под елкой.

– Смотри, ты ангела сорвала! – пожаловалась я.

Она не глядя насадила ангела вверх ногами на ветку, другой рукой продолжая срывать бумагу.

– Это от пастора Спрэтта! – с восторгом воскликнула она.

Я кивнула, недоумевая: ну что, скажите на милость, может быть такой странной формы и при этом пройти таможенный контроль?

– Ой! Смотрите!

Это была шкатулка из слоновьей ноги с крышкой на петлях. Помедлив секунду, она откинула крышку. Оказалось, в слоновьей ноге крылась коробка обещаний: два уровня свернутых кусочков пергамента, и в каждом обещание-цитата из Писания. В глазах у мамы блестели слезы, когда она осторожно ставила ногу на буфет.

– А это от тети Мод? – спросила я, беря какой-то жесткий, длинный предмет.

– Ну, это, наверное, меч-трость, сама знаешь, какая она. – Мама покрутила пальцем у виска. – А вот этот меня очень интересует. Это от твоего отца.

Предмет был плоский и не слишком аккуратно упакованный. Она медленно его развернула, и перед нами предстала… рогатка. Я глазам своим не поверила.

– Почему папа купил тебе рогатку?

– Я сама его попросила. Чтобы избавиться от соседских кошек.

И объяснила, что перепробовала все на свете – от объедков до угроз, но кошки все равно мочатся на ее сортовые розы. Теперь она будет обстреливать их сухим горохом. Я покачала головой, не зная, как сказать, что я купила ей всего лишь кардиган…

В следующие пару дней я мало их видела, они все время проводили в церкви. А с первой почтой после Рождества мама получила ужасные известия. Они касались дома отдыха в Моркаме, или точнее его владелицы, миссис Батлер.

– Определенно работа для пастора Финча, – сказала мама, надевая пальто, чтобы пойти к телефонной будке.

Как только она ушла, я развернула письмо. Судя по всему, миссис Батлер, угнетенная оскудевшим потоком отдыхающих и выведенная из себя бесконечными придирками санинспекции, пристрастилась к спиртному. И что важнее, она нашла себе работу сестры-хозяйки в местном доме престарелых. Там она связалась со странным, но притягательным типом, который некогда состоял официальным экзорцистом при епископе Бермудском. Тип был уволен при загадочных обстоятельствах за некий неописуемый проступок, касавшийся жены приходского священника. Очутившись в Англии и погрузившись в тихую гавань опьяняющих объятий миссис Батлер, он уговорил ее позволить ему практиковать вуду на ее впавших в маразм подопечных. Их застукала ночная сиделка.

Вообразите себе чувства матери: Общество заблудших явилось горьким ударом, дом отдыха в Моркаме – ужасным шоком, но это грозило стать последней каплей. Ожидая ее возвращения, я смотрела на огонь. Семьи, настоящие семьи – это столы, и стулья, и нужное число чашек, но я не знала, как стать частью настоящей семьи, и не знала, как избавиться от моей собственной. Она привязала нить к моей пуговице, чтобы дергать за нее, когда пожелает. В другом месте, в другом городе есть женщина. Возможно, она меня спасет. Но что, если она спит? Что, если она, как во сне, шла рядом со мной, а я об этом не знала?

Тут хлопнула задняя дверь, и с порывом ветра в дом ворвалась моя мать, узел платка прижало ветром к щеке – ни дать ни взять зоб в цветочек.

– Какое безобразие! – бушевала она, швыряя письмо в огонь. – Если не поспешу, пропущу передачу. Принеси наушники.

Я подала их ей, и она поправила микрофон:

– «Свет доброты» вызывает Манчестер. Ответьте, Манчестер. Это «Свет доброты».

Примечания

1

Изабелла Битон (1836–1865) – автор знаменитого бестселлера викторианской эпохи «Об управлении домашним хозяйством». – Примеч. пер.

2

Нелл Гвин (1650–1687) – английская актриса театра Друри-Лейн, фаворитка Карла II. В начале своей карьеры работала в театре разносчицей апельсинов, за что была прозвана «апельсиновой девушкой». – Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.

3

«Миллс и Бун» – английское издательство, основанное в 1908 г. После Второй мировой войны специализировалось на романтических женских романах. – Примеч. пер.

4

Ревивализм (от англ. revival – возрождение) – религиозное движение в протестантизме за духовное «возрождение» посредством усиления религиозности.

5

Флинн, Эррол – голливудский актер, прославившийся в амплуа отважных героев и благородных разбойников.

6

Аллюзия на картины английского художника и поэта Уильяма Блейка (1757–1827), в частности на «Призрак блохи», сюжет и композиция которой пришли к нему во сне. – Примеч. пер.

7

Техника изготовления витражей. Разработана американским художником и дизайнером Л. Тиффани в конце XIX века.

8

Армия спасения – международная религиозная и благотворительная организация, основанная в Великобритании в 1865 г.

9

На самом деле речь о семи печатях. Английское слово seal имеет несколько значений, среди которых есть «печать» и «тюлень».

10

Согласно Библии, пророк Даниил был брошен в ров на растерзание львам, но чудом спасся.

11

Согласно библейскому рассказу, пророк Иона, навлекший на себя гнев Божий, был заживо проглочен китом, но спустя три дня и три ночи освобожден благодаря покаянию.

12

Навуходоносор – вавилонский царь, важное действующее лицо библейской Книги Даниила.

13

Кэш, Джонни (1932–2003) – американский певец, музыкант и композитор, один из ключевых исполнителей XX века.

14

Крещение через полное погружение в воду является одним из основополагающих принципов баптизма.

15

Илия – один из самых почитаемых христианами пророков Ветхого Завета.

16

Союз Священных Писаний – международное христианское движение, основанное в Великобритании в 1867 г. Среди прочего Союз активно занимается созданием и распространением религиозно-просветительских материалов для молодых людей.

17

Суинберн, Алджернон Чарлз (1837–1909) – английский поэт. В своих произведениях нередко обращался к запретным темам свободной любви, за что подвергался резкой критике со стороны консервативного общества.

18

Россетти, Кристина Джорджина (1830–1894) – английская поэтесса. Сказочная поэма «Базар гоблинов» – одно из самых известных ее произведений.

19

Йейтс, Уильям Батлер (1865–1939) – ирландский поэт, творчество которого подверглось заметному влиянию со стороны кельтского фольклора и оккультизма.

20

У. Б. Йейтс «Ляпис-лазурь» (перевод Г. Кружкова). – Примеч. пер.

21

Седрах, Мисах, Авденаго – три иудейских отрока, персонажи Книги Даниила. Отказались покориться царю Навуходоносору, за что были брошены в огненную печь, но затем чудесным образом спасены.

22

Пятидесятница – День Святой Троицы.

23

Найтингейл, Флоренс (1820–1910) – общественный деятель Великобритании, первая сестра милосердия.

24

Клайв, Роберт (1725–1774) – британский военачальник, чиновник, закрепивший положение Британской Ост-Индской компании в Индии. Также известен как Клайв Индии.

25

Палмерстон, Генри Джон Темпл (1784–1865) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр, путешественник.

26

Харизматическое движение – международное движение в рамках христианства, делится на множество самостоятельных течений.

27

Мф. 19:14.

28

Иер. 8:20.

29

Втор. 14:7.

30

Деян. 10:15.

31

Рейнольдс, Джошуа (1723–1792) и Тернер, Джозеф Мэллорд Уильям (1775–1851) – известные английские живописцы. Рейнольдс был учителем Тернера.

32

1 Кор. 13:12.

33

Вордсворт, Уильям (1770–1850) – английский поэт, романтик, представитель старшего поколения поэтов «озерной школы».

34

Моррис, Джейн (1839–1914) – натурщица, муза прерафаэлитов. – Примеч. пер.

35

Кольридж, Сэмюэл Тейлор (1772–1834) объяснял незаконченность своей романтической поэмы «Кубла-хан, или Видение во сне» тем, что во время работы был вынужден отвлечься на визит загадочного «человека из Порлока», и забыл строчки будущего произведения. – Примеч. пер.

36

Американский художественный фильм 1942 г. Роль Шарлотты Вэйл исполнила Бетт Дейвис.

37

Втор. 28:27.

38

Рехавиты – еврейская религиозная секта, учение которой базируется на строжайшем воздержании, бескорыстии и благочестии.

39

Тереза Авильская (1515–1582) – католическая святая, монахиня-кармелитка. «Внутренний замок» – один из самых известных ее трудов, в котором Тереза Авильская сравнивает человеческую душу с замком.

40

Китс, Джон (1795–1821) – английский поэт-романтик.

41

Имя Мелани созвучно слову melon (англ. – дыня).

42

Традиционно в Великобритании в День урожая прихожане приносят в церковь продукты, которые впоследствии раздаются нуждающимся. Праздник отмечают в конце сентября.

43

Пот, Пол (1925–1998) – камбоджийский лидер коммунистического движения, Генеральный секретарь Коммунистической партии Кампучии и премьер-министр. Сопровождавшаяся массовой гибелью населения, диктатура Пол Пота считается одной из самых кровавых вех мировой истории.

44

Святой Георгий – один из самых известных христианских святых, прославился своими чудесами. Существует несколько вариантов жизнеописаний Георгия, и все они необычайно богаты фактами.

45

«Беовульф» – произведение средневековой героической поэзии, относящееся, по разным данным, к концу VII или к первой трети VIII века. Поэма написана на древнеанглийском языке.

46

Эллис, Хэвлок (1859–1939) – английский врач, впервые исследовавший сексологию с научной точки зрения. «Сексуальная инверсия» – медицинское пособие по гомосексуальности, написано Эллисом в соавторстве. – Примеч. пер.

47

Имя Уиннет созвучно слову linnet (англ. – коноплянка). Stone jar – каменный кувшин (англ.).

48

Согласно Библии, жена Лота ослушалась приказания ангела и обернулась посмотреть на разрушаемый город Содом, за что была превращена в соляной столб.

49

«Миддлмарч» – роман английской писательницы Джордж Элиот о жизни маленького провинциального городка. – Примеч. пер.

50

«Джойстрингс» – известная в 1960-х гг. христианская группа, возглавляемая офицером Армии спасения. – Примеч. пер.

Content

Дженет Уинтерсон
Не только апельсины

Книга Бытия

Книга Исход

Книга Левит

Книга Чисел

Второзаконие – последняя книга Пятикнижия

Книга Иисуса Навина

Книга Судей

Книга Руфь

Примечания