Джесси Болл

Стоит только замолчать

This translation published by arrangement with Pantheon Books, an imprint of The Knopf Doubleday Group, a division of Random House, LLC.

© Jesse Ball, 2014

© С. Силакова, перевод, 2019

© James Martisano, cover design, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© ООО “Издательство АСТ”, 2019

* * *

Посвящается К. Абэ и С. Эндо

Нижеследующее художественное произведение частично основано на реальных фактах.

Вводные материалы

Странная вещь произошла со мной, со мной и с женщиной, с которой я жил. Мы были в зените отрадной жизни. Глядя вперед, я видел: мир светел и прекрасен, и это навсегда. Я расстался с кучей страхов, забот и тревог. Появилось чувство, что очень многие проблемы отпали. Мы жили с нашей дочкой, в отдельном доме, уже несколько лет были женаты, и жизнь была такой радостной и яркой, что даже не могу вам о ней рассказать. Я-то могу что-нибудь рассказать, но вы ведь не знаете… или это я не знаю, как рассказать о ней достоверно. Перед домом у нас был сад с высокими воротами, обнесенный живой изгородью со всех сторон. Мы усаживались в саду, и времени хватало на все, на все что угодно. Как бы мне хотелось, чтобы вы догадались, как это было возможно, чтобы вы, как бывает спозаранку, ощутили прикосновение света к своим закрытым векам.

Однако что-то произошло, что-то, чего я не предвидел. Она замолчала, просто потеряла желание разговаривать, и эта жизнь подошла к концу. Я цеплялся за эту жизнь, хотя ее уже не было, хватался за все, что помогло бы мне понять молчание, понять, каким человеком надо быть и какие причины иметь, чтобы отгородиться молчанием. Но все уже было кончено. Мне пришлось начинать с чистого листа, и начало это состояло в том, чтобы попробовать понять, что же произошло. А это, конечно, была задача не из легких. Никто не может просто рассказать тебе, чего конкретно ты не понимаешь, в таком странном случае – определенно никто не сможет.

И я двинулся по следам всех похожих случаев. Куда-то ездил, с кем-то разговаривал; снова и снова обнаруживал, что топчусь на месте. Хотел узнать, как избежать непредсказуемых бед, которые надвигаются. Глупо, конечно. Их невозможно избежать. Они по своей природе неизбежны. Но во время поисков мне стало известно о проблеме Оды Сотацу. И вот результат – книга, которую вы сейчас держите в руках. Я рад представить ее вам и надеюсь, что от нее будет хоть какая-то польза.

+

В одной деревне в окрестностях города Сакаи в префектуре Осака произошел инцидент. Я называю это инцидентом ввиду его крайнего своеобразия. В то же время, как вы увидите, некоторые элементы инцидента делают его общим явлением для всех нас, породненных тем, что все мы люди и живем на свете. Прочитав об инциденте спустя много лет после того, как он произошел, я отправился на место – выяснить побольше, все, что сумею, докопаться до всей правды.

Основные действующие лица в большинстве своем были еще живы, и я, интервьюируя их одного за другим, собрал материалы, благодаря которым теперь могу поведать эту историю. Имена лиц, участвовавших в событиях, изменены, чтобы соблюсти право на неприкосновенность частной жизни их самих, их близких и потомков. Даты событий, а также конкретное время действия тоже изменены, чтобы надежнее уберечь эту неприкосновенность.

++

На последующих страницах я, возможно, иногда буду называть себя “Инт.” или “Интервьюер”, либо вставлять какие-то свои пояснения, чтобы пролить свет на те или иные обстоятельства. Однако большая часть текста этой книги – это фрагменты интервью, записанных на пленочный диктофон. В книге четыре описания событий: первое исходит от нескольких человек, имевших отношение к (2) Оде Сотацу, в том числе от его родственников и сотрудников городской (города Сакаи) и местной полиции; второе – от меня: описание моих поисков Дзито Дзоо; третье – от (3) Дзито Дзоо; а четвертое – от (1) Сато Какудзо.

Первое и второе описания вынужденно облечены в форму повествования, информация в них увязывается воедино и порой излагается в беллетризованном виде (хотя я и старался указывать ее источники). Последние два описания по большей части не нуждаются в этом приеме, представляющем собой слабое место моего труда, так как необработанные материалы уже отвечали моей задаче.

Джесси Болл, Чикаго, 2012

1. Положение Оды Сотацу

История рассказывается в первый раз

В октябре 1977 года Ода Сотацу был молод. Ему шел двадцать девятый год. Он служил в конторе, во внешнеторговой фирме своего дяди. В основном они продавали за границу нитки. А чтобы это делать, еще и скупали нитки. Для Сотацу все в основном сводилось к закупке и продаже ниток. Это ему не особенно нравилось, но он работал и не ворчал. Жил один, у него не было ни девушки, ни домашних животных. Образование у него было среднее, круг знакомых – узкий. Похоже, люди были о нем хорошего мнения. Он любил джаз, у него был свой проигрыватель. Одевался просто и неярко, питался преимущественно дома. Чем неравнодушнее он относился к какой-то теме, тем меньше была вероятность, что он ввяжется в спор о ней. Многие люди знали его и жили бок о бок с ним, рядом с ним, – но мало кто мог бы сказать, что понимает, какой он на самом деле. Люди и не подозревали, что на самом деле он не никто. Казалось, он был только своим распорядком дня: тихой неизменной рутиной, работа – сон – работа.

История Оды Сотацу начинается с признания, которое он подписал.

Он стал водиться с парнем, которого звали Какудзо, и девушкой, которую звали Дзито Дзоо. Эти двое были в общем-то оторви да брось, особенно Сато Какудзо. Он влипал во всякие истории или когда-то давно влип в одну. Об этом все знали.

И вот что произошло: Какудзо каким-то образом познакомился с Одой Сотацу и каким-то образом уговорил его подписать признание в совершении преступления, которого тот не совершал.

Странно, что он подписал признание в преступлении, которого не совершал. Верится с трудом. Но он действительно подписал признание. Узнав об этих событиях, собрав материалы, я обнаружил, что у его поступка была причина и вот какая – он поступил так поневоле, потому что заключил пари.

Существовало несколько версий того, как прошел тот вечер. Первая – версия, описанная в газетах. Другая – версия со слов родственников Оды Сотацу. Но была и третья – версия, которой придерживался Сато Какудзо. Эта, последняя версия убедительнее прочих, потому что Какудзо записал происходившее на диктофон и ознакомил с записью меня. Я переслушивал ее много раз и каждый раз слышу на ней что-то, чего не расслышал раньше. Складывается впечатление, что жизнь, реальную жизнь можно изучить по ее симулякрам, ведь факт тот, что реальная жизнь постоянно обманывает нас и откровенничает с нами, причем в этом она последовательна.

Я расскажу вам о событиях того вечера.

Пари

Когда я слушал запись, мне иногда было трудно разобрать фразы. Гремела музыка. Вечер тянулся, собеседники выпивали, тараторили. В общем, обстановка типичная для бара. Кто-то (Дзоо) раз за разом встает из-за стола, уходит, возвращается, громко скрежещет ножками стула по деревянному полу. Минут сорок они ведут бессвязный разговор, а потом добираются до вопроса пари.

Какудзо подводил к нему потихоньку. Говорил гладко, живописал что-то вроде объединяющего их, всех троих, чувства товарищества. Изображал своим поведением, будто им всем обрыдла жизнь. Они с Дзоо, сказал он, кое-что проделывали, пытаясь прогнать это ощущение. В том числе заключали пари – на то, какая карта выпадет, такая у них была собственная игра, у них вдвоем. Сказал, что, когда проигрывал, резал себя ножом. Или Дзоо – себя, если проигрывала она. Сказал, что от этого они перешли к кое-чему другому, стали принуждать друг друга что-нибудь делать, чтобы снова почувствовать себя живыми. Но все это вращалось вокруг пари: подстроить так, чтобы жизнь повисла на волоске. Не кажется ли Сотацу, что это завлекательно? Не тянет ли его, хоть немножечко, попробовать самому?

Весь вечер они на него наседали, Дзоо и Какудзо, и в конце концов уговорили. Собственно, потому его и выбрали – решили, что он из тех, кого, наверно, удастся уговорить, кого можно уговорить сделать такое. И действительно, так и вышло: они сумели втянуть его в свою игру.

Он и Какудзо заключили пари. Пари состояло в том, что проигравший, кто бы он ни был, подпишет признание. Какудзо принес признание с собой. Положил его на стол. Проигравший подпишет это, а Дзоо отнесет в полицейский участок. Все, что человеку дано перечувствовать за всю жизнь, будет сконцентрировано в единственном мгновении, когда пари состоится в реальности и вся жизнь человека будет зависеть от того, какая выпадет карта. Колоду карт Какудзо тоже принес, она лежала на столе рядом с признанием.

Музыка в баре была громкая. Жизнь у Оды Сотацу была трудная и до сих пор не дала ему того, на что он надеялся. Он питал симпатию и уважение и к Какудзо, и к Дзоо, а они оба только и думали, что о нем – о нем и о том, что он подпишет признание.

Вот чем все обернулось: Ода Сотацу заключил пари с Сато Какудзо. Пари проиграл. Взял авторучку и подписал признание, лежавшее перед ним на столе. Дзоо забрала признание, Какудзо и она ушли из бара. Ода пошел домой, в свою маленькую квартиру. Сомкнул ли он глаза в ту ночь, нам неизвестно.

По словам его квартирной хозяйки, на следующее утро

в доме, где жил Ода Сотацу, всех разбудил энергичный стук в дверь квартиры Оды Сотацу. Он не торопился подойти к двери, и тогда ее выбили. Он не торопился лечь на пол, и тогда его на пол повалили. В наручниках, совершенно измученного, его вывели и препроводили к фургону. Очевидец, с которым я разговаривал, сказал, что он не сопротивлялся, не кричал: “Я невиновен”. Он просто тихо подчинялся. Квартирная хозяйка вспоминает, что он был без куртки.

Дочь квартирной хозяйки Оды

поведала мне:

– Вы ничего не сможете узнать про Оду, если не узнаете, какой он был добрый, не узнаете, что доброта, которая в нем была, которой он сам и был, пронизывала каждую клеточку его тела. Она была не в мыслях, не в решениях. Он просто был добрый и много раз поступал по-людски. Приведу вам пример… я была еще маленькая, но мать… мать мне рассказывала, что, когда соседка сверху, старуха, а Ода был молодой, года двадцать два-двадцать три, наверно, эта старуха заказала мебель с доставкой. Мебель была слишком широкая – не проходила в двери и застряла в дверях, по вине грузчиков, как-то так. Час был уже поздний. Рабочий день закончился. Утром грузчики должны были вернуться. Но старуха – она же не могла ни войти, ни выйти. Вся разволновалась. Стояла у двери, пытаясь выглянуть в узкие щелки, которые оставались в проеме. Безудержно говорила что-то, чего только не говорила, но грузчики уже ушли. Итак, Ода – что делает Ода? Он идет наверх с фонариком, усаживается у двери со своей стороны и всю ночь разговаривает со старухой, не отлучается до самого утра. А знаете, она, думаю, даже была ему несимпатична. Просто он был такой. Добрый мальчик. Вообще-то та старуха всем была скорее несимпатична.

От интервьюера

Я пытаюсь поведать вам о трагедии. Я пытаюсь сделать это таким образом, чтобы как можно меньше навредить участникам событий – тем, кто остался жив после этой трагедии, но также был ее движущей силой.

Ода Сотацу подписал признание. Может быть, он нечетко понимал, что делает. А может быть, и понимал. В любом случае, подпись свою поставил. На следующий день, в субботу, пятнадцатого числа, его выволокли из дома и засадили за решетку. Поскольку документ – признание – носил исчерпывающий характер, никаких сомнений в виновности Оды никогда не возникало. Судебный процесс, когда он наконец начался, завершился быстро, а Ода Сотацу, пока процесс длился, едва ли что-то предпринимал – собственно, определенно ничего не предпринимал – в защиту своих интересов. Полиция добивалась – в то время как он находился под стражей в полицейском участке, ожидая суда, и в то время, когда, уже после суда, он находился в камере смертников – развязать ему язык, чтобы он рассказал о своих преступлениях. Он не заговорил. Сделал из своего молчания шатер, спрятался внутри и даже носу не высовывал.

В последующие месяцы Дзоо много раз навещала Оду. С Какудзо он больше никогда не виделся.

Нашу повесть продолжает информация, полученная мной от полицейских, тюремных надзирателей, священнослужителей, журналистов (присутствовавших при событиях в те годы) и родственников Оды. Именно так рассказывается история Оды Сотацу.

Семь месяцев заточения

В ожидании суда

Допрос 1

15 октября 1977 года. Ода Сотацу задержан по подозрению в причастности к Исчезновениям в Нарито. Таковое подозрение проистекает из признания, подписанного г-ном Одой и переданного в полицию неким анонимным лицом. Допрос проводится в помещении местного полицейского участка. Инспектор Нагано и еще один инспектор (имя не указано).

[От инт. Расшифровка аудиозаписи допроса, возможно, содержит измененные фразы или сделана небрежно. Оригинал аудиозаписи я не слышал.]

≡

1-й полицейский: Господин Ода, могу предположить, что вам известно, почему вы здесь. Предполагаю, вам известно, почему мы потрудились привезти вас сюда, предполагаю, вам известно, какая кара полагается за то, что нам дают ложные показания.

2-й полицейский: Господин Ода, если у вас есть любая информация о местонахождении лиц, упомянутых в вашем признании, или если вам известно, что кто-либо из них еще жив, немедленно сообщите это нам. Это может сильно помочь вашему делу – такая информация может помочь.

1-й полицейский: Мы прочитали ваше признание. Мы очень заинтересованы как можно скорее получить про него побольше информации.

ода (молчит).

1-й полицейский: Господин Ода, вы в незавидном положении. Могу вас заверить: если вас признают виновным, то почти наверняка отправят в камеру казней в тюрьме Х. и повесят. Если кто-либо из лиц, упомянутых в вашем признании, еще жив и вы поможете нам отыскать их, это может вам помочь. Это может все изменить. Вы сможете спасти себе жизнь.

ода (молчит).

2-й полицейский: Если вы думаете, что молчание вам чем-то поможет. Если вы так думаете.

1-й полицейский: Если вы так думаете, то вы совсем ничего про все это не знаете.

2-й полицейский: Может быть, вы докатились до такого, потому что ступили на неверный путь. Может быть, вы думаете, что знаете выход. Но вы ничего не знаете. Выход один – он в том, чтобы нам помочь.

1-й полицейский: Скажите нам, где эти лица. Для вас это правильный ход. Для вас это выход.

2-й полицейский: Не на свободу.

(Полицейские смеются.)

1-й полицейский: Нет, просто выход – способ увильнуть от камеры казней.

2-й полицейский: И не только от нее, но даже теперь. Даже теперь все может обстоять лучше, чем сегодня. Все необязательно должно быть так, как обстоит сегодня. В тюрьме, вы уж поверьте, есть камеры получше вашей. Есть еда получше той, которой будут кормить вас. Есть даже… хотя об этом мне упоминать не положено… но можно устроить, чтобы вас перевели от нас в обычную тюрьму. Там все по-другому. Может, она вам лучше подойдет? Там даже надзиратели не такие. Не везде все одинаково. Вы можете улучшить свое положение – вот про что мы говорим.

1-й полицейский: Мы вам не враги. Вам вообще никто не враг. Мы все просто работаем сообща. Мы все сотрудничаем. Сейчас мы с инспектором Нагано уйдем из вашей камеры. Я хочу, чтобы завтра, когда мы снова придем, вы нашли, что нам сказать. Понимаете?

Интервью 1 (Мать)

[От инт. Когда я приехал в деревню спустя много лет, мне удалось взять серию интервью у членов семьи Ода. Вступить с ними в контакт было непросто, но, как я вам уже сообщил, у меня были свои резоны для усердных стараний. Раньше я приезжал в Японию лишь ненадолго, и теперь многое оказалось мне внове. Было чудесное ощущение, что ты открыт миру: все как бы расширялось и усиливалось, становилось крупнее и отчетливее; так в облачную погоду освещение иногда меняется, становится светлее, даже когда солнце не озаряет тебя прямыми лучами. Несколько отрывков из интервью я включил в этот текст, чтобы отразить, как менялся характер заточения Оды Сотацу. Я все разъясню скрупулезно, деталь за деталью, знакомя вас с доказательствами в той же форме, в которой они были мной получены. Дом, где я брал интервью, представлял собой съемное жилье в усадьбе, известной тем, что в определенные сезоны там полно бабочек. Когда я приехал, а также в те дни, когда я начал брать интервью, бабочек было не видать. Однако когда мы сидели в доме в комнате окнами на север, которую часто выбирала для интервью мать Сотацу, та говорила, что бывала в этом доме при других обстоятельствах и видела бабочек. И тогда я словно бы увидел их, а впоследствии, когда они появились на самом деле, все было именно так, как она рассказывала. Я упоминаю об этом только для того, чтобы создать впечатление, что она заслуживает доверия, пусть даже тема насекомых и тема признания ее сына, очевидно, вообще-то не схожи между собой, пусть это вообще-то разные темы. И все же ощущение правдивости сохранялось, потому я и даю это пояснение.]

[Это выдержки из длинных бесед, так что какие-то фразы могут отсылать к другим, прозвучавшим раньше, или начинаться на середине мысли, когда что-то важное уже частично высказано.]

≡

инт.: Г-жа Ода, вы говорили о том первом дне, когда вам позвонили официальные лица и вы пошли на свидание к Сотацу.

г-жа ода: На самом деле в тот день мы не пошли. Ни я, ни мой муж. Никто из моих детей.

инт.: Почему?

г-жа ода: Муж запретил. Он пришел в ужас, когда узнал. Сидел дома, без света, часами просто смотрел в пустоту. А когда вышел к нам, сказал, что мы не пойдем на свидание к Сотацу. Сказал, что не знает никого, кого бы так звали, и спросил, знаю ли я такого.

инт.: А вы что сказали?

г-жа ода: Я сказала, что не знаю. Не знаю никого, кого бы так звали. Он сказал, что ему прискорбно слышать про эту путаницу, мол, полиция думает, будто мы знаем подобных людей, но мы их не знаем. Я хотела пойти, конечно. Конечно, я хотела пойти. Но он очень четко разъяснил, как все должно быть.

инт.: А ваши остальные дети?

г-жа ода: В то время они не жили с нами, а я им ничего не сообщала.

инт.: И что же изменилось? Почему вы пошли на свидание к Сотацу?

г-жа ода: Когда утром я проснулась, мой муж был в одежде, в которой я его никогда не видела, – в старом костюме, довольно чопорном. Он сказал, что, возможно, все вышло по его вине и мы должны увидеться с нашим сыном Сотацу. Я сказала ему: да, я тоже думаю, что мы должны это сделать. Он сказал, что это несущественно – несущественно, что именно мы должны делать, но мы это сделаем. И тогда мы вышли, сели в машину и поехали в тюрьму.

инт.: И что вы там увидели?

г-жа ода: Полицейские старались не смотреть на нас. Во время того свидания или любого другого свидания никто, как мне кажется, не смотрел нам в глаза. Им хотелось притвориться, что нас не существует. Я это понимаю, кстати, я понимаю, каково им. Та еще работа – ты за решеткой. Наверно, хорошо, что кто-то по доброй воле вызывается там работать.

инт.: Он сидел далеко от входа в полицейский участок?

г-жа ода: Его переводили из камеры в камеру. Он не всегда был на одном и том же месте. Может, из-за взысканий? Его часто наказывали, его отец одобрял это. Когда я сказала, что мне кажется, как-то этого многовато, господин Ода сказал мне, что на самом деле нет, это еще мало. Я не очень много знаю о таких вещах. Если вы поговорите с мужем, он, может быть, вспомнит побольше или припомнит, что раньше знал больше.

инт.: Но само свидание? Вы поговорили с ним?

г-жа ода: Говорили мы. А он – нет. Сначала он был в маленькой камере. В ней вообще ничего не было, только сливное отверстие. Думаю, они хотели, чтобы он заговорил, но он отказывался. В тюремной одежде он казался каким-то крошечным. Как неприятно мне было смотреть на эту одежду. Теперь мне обо всем этом думать неприятно.

инт.: Простите, но не могли бы вы просто припомнить, что вы ему сказали?

г-жа ода: По-моему, я ему ничего не сказала. Боялась – скажу что-то не то, и тогда господин Ода сделает так, чтобы мы больше никогда не ходили на свидания, и потому я держалась тихо. Хотела посмотреть, как он скажет то, что требовалось сказать. Он сказал: “Сын, ты это сделал? Они говорят, ты сделал это и так и сказал, говорят, ты сказал, что это сделал. Ты это сделал?” А Сотацу ничего не сказал. Но посмотрел на нас.

Исчезновения в Нарито

[От инт. Мне кажется, пора сказать несколько слов об Исчезновениях в Нарито. Позвольте мне ненадолго прервать повествование, чтобы внести ясность. Именно в этом преступлении сознался Ода Сотацу. Я лично думаю, что он, подписывая признание, почему-то не отдавал себе отчет, что преступление уже совершено.]

≡

Исчезновения в Нарито происходили в деревнях в окрестностях Сакаи в 1977 году. Они начались примерно в июне и продолжались вплоть до поимки Оды Сотацу. Газеты отслеживали эту историю с ненасытным вниманием, ею заинтересовалась общенациональная пресса, а кульминацией стала буря вокруг ареста Оды Сотацу. В чем же состояло это дело?

Исчезло восемь человек, каждый месяц исчезало в среднем двое. Следы борьбы отсутствовали; но, очевидно, исчезновения происходили внезапно (на столе – еда, ничего из личных вещей не пропало и т. п.). Все исчезнувшие, как мужчины, так и женщины, были люди немолодые или очень немолодые, разного возраста – от пятидесяти до семидесяти лет, каждый из исчезнувших, без исключения, проживал один. На дверях жилищ было обнаружены игральные карты, по одной штуке в каждом жилище. На картах не имелось отпечатков пальцев – вообще никаких. Никто не видел, как кто-либо из исчезнувших покинул свой дом. Это была поразительная загадка, головоломная, и, когда череда исчезновений продолжилась, вся округа впала в шок. Были даже организованы патрули, чтобы навещать на дому тех, кто овдовел или жил на отшибе. Но патрули ни разу не оказывались в нужный момент в нужном месте.

Допрос 2

16 октября 1977 года. Ода Сотацу. Имена инспекторов не указаны.

[От инт.: Эта расшифровка аудиозаписи допроса, возможно, тоже содержит измененные фразы или сделана небрежно. Оригинал аудиозаписи я не слышал.]

≡

1-й полицейский: Господин Ода, теперь, когда вы поспали, у вас, наверно, настроение уже не такое, как вчера?

ода (молчит).

2-й полицейский: Невозможно устроить, чтобы вам… чтобы ваше положение улучшилось, если вы вообще не будете ничего говорить. Вы подписали признание. Вы не хотите, чтобы у вас был адвокат или какой-то представитель. Вы сами знаете, что совершили. Нас волнует необходимость отыскать упомянутых лиц, тех, кто упоминается в вашем признании.

ода: Можно ли мне его посмотреть? Я хотел бы посмотреть признание.

2-й полицейский: Это невозможно. Вы не можете посмотреть признание. Вы признание написали. Вы знаете, что в нем. Это не игра. Скажите нам, где искать. Куда вы отправились с этими людьми? Господин Ода, у нас кончается терпение.

1-й полицейский: Вам нельзя посмотреть признание. Инспектор прав. В этом нет ни малейшей необходимости, обойдетесь и так. Конечно, может быть, если вы нам поможете, тогда, может быть, произойдет много того, без чего можно обойтись и так. Мы уже говорили: питание получше, камера побольше, другое учреждение. Пожалуй, даже это. Я не говорю “да”, ничего такого. Такого я не говорю. Но расскажите нам об этом, и мы посмотрим, что удастся устроить.

2-й полицейский: Это затрагивает вас. Все в ваших руках.

(На пленке – еще сорок минут молчания, в течение которых следователи и Ода смотрят друг на друга. Наконец – звук закрывающейся двери, щелчок, которым обрывается запись.)

Интервью 2 (Брат)

[От инт. Это интервью тоже проводилось в вышеупомянутом доме. Брат Сотацу, Дзиро, был его самым преданным защитником. Собственно, он узнал о случившемся еще раньше, чем родители, и сунулся было в полицейский участок. Однако его не пустили, а почему – неизвестно. Возможно, он пришел туда еще до того, как Оду подвергли первому допросу. Неясно. Я расспрашивал его очень дотошно. Из всей семьи он наиболее горячо возмущался случившимся. В молодости он работал на сталелитейном заводе – именно там работал и в 1977-м. Позднее стал активистом профсоюзного движения. Когда я с ним познакомился, он носил элегантную одежду и ездил на дорогом автомобиле. О его личных привычках я могу сказать, что за время каждого нашего разговора он выкуривал чуть ли не пачку сигарет. Не знаю, было ли это для него нормой или его нервировали мое присутствие и тема наших бесед. На несколько интервью он приезжал с детьми: оба ребенка были маленькие, играли во дворе, пока мы разговаривали. Хотя со мной он был очень сух, иногда даже враждебен, с ними он говорил чрезвычайно ласково. В свое время я занимался дзюдо, как и Дзиро; однажды он меня прервал, нежданно-негаданно, чтобы спросить, не занимался ли я когда-то дзюдо. До того момента я ни словом не упоминал о дзюдо. Когда я ответил утвердительно, он рассмеялся. Я это всегда определяю, сказал он. У дзюдоистов немножко другая походка. Хотя это, возможно, заронило во мне симпатию к нему, заверяю вас, что все время старался быть по возможности беспристрастным.]

≡

инт.: Это было девятнадцатого октября?

дзиро: Да, возможно. Не знаю.

инт.: Но в полицейском участке вы были впервые?

дзиро: Вообще-то нет, я туда уже как-то раз ходил, насчет одного друга из заводских. Ходил к нему на свидание, сопровождал его жену на свидание. Кажется, он подрался, и его забрали в полицию.

инт.: Вашего друга?

дзиро: Да, за несколько лет до тех событий.

инт.: Но на этот раз…

дзиро: Я повидал Сотацу. Полицейские меня обыскали. Я подписал какие-то бумаги, показал какие-то документы, и меня впустили. Его камера была на задах. Он сидел там один, в длинной камере без единого окна.

инт.: Полицейские оставили вас наедине для разговора?

дзиро: Нет. Один полицейский оставался неподалеку, так, чтобы слышать. Когда Сотацу меня увидел, он подошел к порогу камеры, и мы друг на друга посмотрели.

инт.:: Как он выглядел?

дзиро: Ужасно. Он сидел в тюрьме. Как он, по-вашему, должен был выглядеть?

инт.: Что вы ему сказали?

дзиро: Ничего я не говорил. Я туда не говорить пришел. Просто хотел его увидеть и хотел, чтоб он знал, что я о нем думаю. Не знаю, хотел ли я что-то от него услышать. Не знаю, что такого мог бы он сказать, такого, что стоило бы услышать.

инт.: О деле вы читали в газетах?

дзиро: Да, газеты только о нем и толковали. Оно длилось уже несколько месяцев – сплошные исчезновения. А потом пошел сплошной Сотацу. Он признался во всем, даже в тех эпизодах, о которых газеты ничего не знали. Вот что убедило полицию. Они думали, что исчезновений было восемь, но он сознался в одиннадцати, остальные три прошли совершенно незамеченными. Когда полиция выехала проверить, как там эти люди, их тоже уже не было.

инт.: И вы не спросили его об этом?

дзиро: Я же только что сказал. Я повидал его и ушел.

инт.: И у вас были другие такие свидания?

дзиро: Я приходил каждый день. Иногда меня пускали. Иногда – нет. Когда пускали, все всегда было одинаково. Я подходил к решетке с одной стороны, он – с другой. Никто из нас ничего не говорил. Я слышал, там была комната, где арестанты принимали посетителей. Я этой комнаты никогда не видал.

Допрос 3

19 октября 1977 года. Ода Сотацу. Имя инспектора не указано.

[От инт. Расшифровка аудиозаписи допроса тоже, возможно, содержит измененные фразы или сделана небрежно. Оригинал аудиозаписи я не слышал.]

≡

3-й полицейский: Господин Ода, я был проинформирован о вашем деле инспектором, который занимался вами раньше. Он объявил вас неподдающимся. По его мнению, вас нужно просто прогнать сквозь систему. “Спустить из системы в канализацию”. Именно такими словами и сказал. Не сочтите за вульгарность, но вы понимаете, что я имею в виду. Вы здесь зарабатываете себе специфическую репутацию. Сейчас я вам кое-что объясню. В следственном изоляторе и в тюрьме, даже здесь, в полицейском участке, в таком маленьком полицейском участке ты становишься тем, кто ты есть, потому что то, кто ты такой, определяют по кое-каким твоим поступкам. Понимаете? Я служил в армии, учился на курсах, прошел обучение, потом пошел служить в органы, и проявил усердие, и дорос до инспектора. Вот кто я есть. Мои поступки сделали меня тем, кто я есть. Вы – с другой стороны. Вы совершили преступление. Вот почему вы здесь. Вы – арестованный, вот вы кто. Вот кто вы такой. Однако то, кто вы есть, не предопределяет, какое с вами будет обращение, а если и предопределяет, то не так, как вы можете предположить. Обращение с вами здесь предопределяется вашим поведением и репутацией, которую вы наживаете своим поведением. Вот вам моя репутация – с теми, с кем я разговариваю, я обхожусь по-хорошему. И тогда со мной разговаривает все больше людей, и тогда все больше людей узнает, что со мной полезно разговаривать. Вот моя репутация. Здесь есть арестованные, с которыми обращение просто превосходное. Некоторые по своим деяниям хуже других, а обходятся с ними лучше, чем с другими. А почему так, знаете?

ода (молчит).

3-й полицейский: Потому что они научились себя вести, и создавать себе определенную репутацию, и не маяться дурью. Вы создаете себе репутацию. Вы это понимаете?

ода (молчит).

3-й полицейский: Есть причина, по которой вы спите в бетонной камере без койки, сутки за сутками. Есть причина, по которой вам приносят еду, которой побрезговали все остальные. Не всех арестованных обливают из шланга. Понимаете, куда я клоню? Эти полицейские – люди из хороших семей. Они выросли в вашем городе. Возможно, вы даже с ними знакомы. У них есть дети. Они хорошо обходятся с людьми. Но, увидев вас, они думают: вот зверь. Вот человек, который не желает иметь ничего общего с родом человеческим, никоим образом не желает быть частью нашего общества.

(Полицейский набирает в грудь воздуха, делает паузу.)

3-й полицейский: Мы вот чего хотим – чтоб вы рассказали нам побольше. В признании недостаточно информации. Ее совсем мало. Документ почти бесполезный, за исключением того, что касается вас. В том, что касается вас, документ, вероятно, будет вашей погибелью. Но для других он бесполезен. Нам требуется, чтобы вы рассказали нам все остальное. Расскажите нам все остальное, и мы сможем вам помочь. Когда я пришел сюда сегодня и мне сказали, что я должен с вами поговорить, я уже имел о вас какое-то представление. Про вас поговаривали. А еще газеты. Там печатают всякие статьи. Много всего про вас. Итак, я заранее представлял себе, каким вы окажетесь. Но вы не такой. Мне вы кажетесь нормальным парнем, который влип в плохую историю. У вас такой вид, словно вам, возможно, нужно с кем-то поговорить. Словно все это, вероятно, можно как-то объяснить. Я – тот человек, с кем вы хотите поговорить. Подумайте об этом.

(Диктофон отключается.)

Интервью 3 (Мать)

[От инт. В тот раз госпожа Ода принесла с собой игрушку, которая когда-то принадлежала Сотацу. Это была длинная палочка, выкрашенная в голубой цвет, с красным колокольчиком на конце. Колокольчик имел форму цветка. Он не издавал никаких звуков, пояснила госпожа Ода. Вначале его дали брату Сотацу – подарили, а тот его немедленно сломал. Сотацу нашел сломанную игрушку и стал всюду носить ее с собой. Теперь это была его игрушка. Он даже уверял, что может расслышать звук колокольчика, хотя колокольчик не издавал никаких звуков. Однажды родные его разыграли – спрятали под своей одеждой крохотные колокольчики. Когда он взмахивал палочкой, кто-нибудь из членов семьи незаметно звонил в колокольчик. Это крайне обеспокоило и озадачило Сотацу, и родители – и отец, и мать – пожалели о проделке; так сказала госпожа Ода. Заодно это укрепило его убежденность в том, что колокольчик действительно звенит, и даже когда ему разъяснили розыгрыш, он не поверил.]

≡

инт.: Ваше следующее свидание с Сотацу было через несколько недель?

г-жа ода: Через неделю. Я принесла ему одеяло, но передать не разрешили. Сказали, что у него есть все одеяла, которые ему нужны.

инт.: Ему выдали одеяла в тюрьме?

г-жа ода: Не думаю. Они вот что хотели сказать…

инт.: Что одеяло ему не полагается. Или что такие, как он, не должны…

г-жа ода: Думаю, так и было. Тем не менее мне разрешили постоять там, с одеялом в руках, попробовать с ним поговорить. Я сказала, что мы все думаем о нем, и попробовала кое-что, про что мне сказала подруга.

инт.: Что вы имеете в виду?

г-жа ода: Одна моя подруга, старше меня, я очень ценила ее мнения. Она сказала, чтобы я кое-что сделала, когда туда приду, и я это сделала. Я все досконально продумала и сделала. Вот что это было: я должна была рассказать ему о каком-то своем воспоминании, очень четко, просто говорить про это, чтобы все само собой переместилось туда, чтобы не было ни меня, ни черной минуты, которая тогда для нас наступила, чтобы все просто переместилось само собой в какой-то миг прошлого. И я вспомнила времена, о которых хорошо было бы поговорить, о которых, как мне показалось, я сумела бы…

инт.: Вы это подготовили заранее.

г-жа ода: Да, я обдумывала это так и сяк и пробовала рассказывать. А потом, когда пришла, рассказала все это ему.

инт.: Не хотите ли вы сейчас рассказать это так, как рассказывали тогда? Как вы думаете, вы сможете это припомнить?

г-жа ода: Да. Я помню. Вообще-то я рассказывала ему это несколько раз. Мне показалось, ему понравилось, вот я и рассказывала ему это, когда приходила, несколько раз.

инт.: А можете рассказать это сейчас?

г-жа ода: Могу. Дайте минутку, я соберусь с мыслями и расскажу.

инт.: Очень хорошо. Я могу прекратить запись, хотите?

г-жа ода: Всего на минутку.

[От инт. Тут я остановил запись примерно на пятнадцать минут, пока госпожа Ода припоминала свои слова. Принес ей с кухни стакан воды и нашел себе какое-то занятие в другой комнате. Когда я вернулся, она была уже готова.]

инт.: Диктофон включен.

г-жа ода: Я ему сказала, я сказала: когда тебе было четыре года, мы с твоим отцом подумали, что, пожалуй, поедем смотреть разные водопады, что хорошо бы посмотреть все водопады, которые получится. И мы стали ездить к водопадам при каждой возможности. В том году мы посмотрели, по-моему, тридцать водопадов, в разных местах. У нас сложился свой обычай. Мы приезжали и вылезали из машины. Отец брал тебя на руки. Говорил тебе: “Это правильный водопад?”, а ты говорил: “Нет, это не тот. Это не тот”. Мы объездили всю округу. На самом деле водопадов больше, чем можно подумать. Когда он заговорил со мной об этой затее, я сказала: не знаю, много ли водопадов, к которым можно съездить, – но я ошибалась, их много. Тогда в машине нас было всего трое, ведь твои сестра и брат еще не родились. Мы катались только втроем. Ехали по узеньким дорогам, мимо полей и рисовых плантаций. Приходилось останавливаться, чтобы спрашивать дорогу у самых странных людей. Но, казалось, все понимали, чем мы заняты. Никогда не случалось, чтобы нам было трудно кому-то разъяснить. Мы собираемся посмотреть много водопадов. И человек говорил: дело хорошее, и прямо вон там есть еще один водопад, просто замечательный, очень даже стоит посмотреть. И мы ехали дальше по дороге и приезжали куда надо. Я выходила из машины, вытаскивала тебя. Ты шел к отцу. И тогда вы вдвоем, вы вдвоем шли к кромке воды. Отец наклонял ухо, прислушиваясь, а ты ему подражал. Фотоаппарата у нас не было, так что никаких снимков у меня не осталось. Но вы вдвоем слушали водопад довольно долго. Потом он брал тебя на руки и говорил: “Сынок, это правильный водопад?”, а ты отвечал: “Нет, это не тот. Это не тот”. Потом мы усаживались и съедали еду, которую брали с собой из дома. Еще немного смотрели на водопад и иногда разговаривали про то, что в нем особенного. Потом садились в машину и уезжали. Отец никогда не оглядывался на водопад, но ты, когда мы отъезжали, всегда оборачивался и пытался смотреть на него сквозь боковое стекло или сквозь заднее стекло, чтобы увидеть водопад. И вот, наконец, когда мы несколько месяцев ездили то туда, то сюда, перевидали много-много водопадов, мы поехали к одному, который прозевали, к одному, который вообще-то был совсем недалеко от нашего дома. День был дождливый. Начинался он хорошо, с синего неба с красивыми белыми облаками, но, пока мы ехали, набежало много серых облаков, почти черных, с севера и с запада, они принесли с собой дожди всех сортов. Твой отец не хотел делать остановку в пути. Он совсем близко, этот водопад, сказал он, а у наших вылазок было правило – назад не поворачивать. В общем, мы приехали туда под дождем, но когда приехали, дождь перестал. Мы несколько минут посидели в машине, а потом вылезли. Водопад был очень маленький, один из самых маленьких, какие мы видели. Наверно, поэтому, когда мы пытались искать водопады, никто нам ничего про него не говорил. Но когда ты и отец послушали его какое-то время и когда он взял тебя на руки и спросил: “Сынок, это правильный водопад?”, ты заливисто засмеялся. Ты ничего не говорил, а только все смеялся и смеялся. И тогда он снова спросил тебя: “Это правильный водопад? Это он – правильный водопад?”, а ты сказал: “Да, это тот, который мы искали”. Позднее, когда родились твои сестра и брат и мы стали ездить на пикники всей семьей, мы часто туда ездили, но ничего не говорили о нашей экспедиции к водопадам, а ты, потому что тогда ты был совсем маленький, так ее и не припомнил. Ты не знал, почему мы всегда ездим к этому водопаду, ты не знал, что ты-то и выбрал его из всех водопадов, которые мы видели. В любом случае, мы не знали, почему он правильный, – мы с твоим отцом. Или, может быть, отец знает, но я не знаю.

(Г-жа Ода начинает плакать. Я протягиваю ей носовой платок. Она не берет.)

инт.: А он что-то сказал на это?

г-жа ода: Он все это время смотрел на меня, сидя спиной к стене, смотрел на меня очень внимательно. Его взгляд изменился, пока я на него смотрела, вот я и поняла, что на него это подействовало, и потому я снова приходила и снова и снова рассказывала это. Я чувствовала, на него действует, и неважно, заговорит он со мной или нет.

От интервьюера

Надзиратели, с которыми я разговаривал, сказали, что Ода плохо приспособился к тюрьме. Конечно, надзирателям было несложно раздобыть газеты, вот они и читали про Оду и про случившееся, и относились к нему крайне предвзято из-за признания, которое он подписал: оно, казалось, неоспоримо доказывало его виновность. Это необычный нюанс, поскольку пресса не должна была иметь доступа к признанию. И действительно, к самому признанию она доступ не получила. Но, по всей видимости, на основе двух фактов – а) рассказов очевидцев про то, как Оду Сотацу выволакивали из дома; б) информации от анонимного источника, просочившейся в прессу, – газеты получили сведения, в которых нуждались для дальнейшего журналистского расследования, и тогда, возможно, полицейские предали информацию огласке. Неизвестно, как именно так вышло. Бесспорно лишь, что появилось много статей, в которых “Исчезновения в Нарито” связывали с Одой Сотацу из-за признания, скрепленного его собственной подписью.

В результате с Одой обращались сурово, особенно потому, что он не шел на сотрудничество. Его держали в изоляции от других арестантов, а полицейские, пытавшиеся выжать из него информацию, посещали его почти беспрерывно, один за другим. Расшифровки допросов, к которым меня допустили, стали, как вам уже известно, составной частью моего повествования, но, подозреваю, это лишь самые мягкие из многочисленных допросов. Очевидно, перед допросами надзиратели часто не давали ему спать, надеясь пошатнуть его волю. И, однако, по имеющимся у нас расшифровкам складывается впечатление, что в данном случае их стратегия была неэффективна.

До того как ему были предъявлены обвинения, Ода Сотацу провел двадцать дней под стражей в полицейском участке. Затем, на время судебного процесса, его перевели в другое учреждение. Очевидно, это дело в целом рассматривалось в упрощенном порядке; вероятно, так было решено из-за колоссального внимания прессы, а также из-за наличия признания и ввиду отказа Оды контактировать с какими-либо потенциальными представителями, которых ему, по идее, полагалось иметь в суде.

Интервью 4 (Сестра)

[От инт. Когда я начал брать эту серию интервью, Ода Минако, сестра Сотацу, проживала не в этом городе – возможно, в Корее. И то, чем я занимался, она сочла настолько важным, что, услышав про меня от родственников, решила наведаться в Японию на несколько дней, специально чтобы со мной поговорить. Эти интервью тоже проводились в доме, который я снимал. Это была привлекательная женщина, уже, разумеется, в годах, одетая с неброской изысканностью. Кажется, она получила прекрасное образование и в Корее преподавала в университете, а какой предмет, не припомню. Когда полиция схватила Сотацу, сестры не было в городе: она уехала учиться; ради свидания с Сотацу она вернулась из Токио. Она не могла припомнить в точности, какого числа это было и когда имела с ним свидания – раньше или позднее, чем другие члены семьи. В любом случае, она сказала, что благодаря своей дружбе в детские годы с одним из полицейских получила дозволение зайти в камеру и посидеть рядом с Сотацу; такое не разрешалось больше никому из членов семьи, о таком не упоминал ни один другой источник.]

≡

инт.: Итак, вы находились там, сидели рядом с ним в камере. Вы, молодая женщина, которую в разгар работы над кандидатской диссертацией вызвали сюда, чтобы втянуть, должно быть, в самую абсурдную за всю вашу жизнь ситуацию.

минако: Я на него злилась. Он никогда не лгал, ни разу в жизни, и потому я была уверена, что признание правдиво. Я беспокоилась за тех, кто пропал без вести. Двоих я знала лично – переживала так, как не переживали остальные мои родные, и потому-то…

инт.: И потому для вас все было сложнее?

минако: Вы могли бы так сказать, но, полагаю, это для всех нас было не просто сложно, а чересчур сложно.

инт.: Разумеется, я не хотел сказать…

минако: Знаю и понимаю. Я просто хотела сказать, что в этой ситуации моя преданность, мой безотлагательный долг раздваивались. Я одновременно хотела помочь брату, человеку, которого очень любила, как никого больше за всю жизнь. Если честно, я его всем предпочитала: любила сильнее, чем Дзиро, мать или отца. У нас в семье только он читал книги по-настоящему, как и я, только он поощрял мое желание учиться. Он писал много стихов. Он был культурный человек, вот только не знаю, знал ли об этом кто-нибудь, кроме меня. По-моему, он никого в это не посвящал… Я хотела ему помочь, но в то же время я хотела найти тех двух пропавших – женщину, которая раньше учила меня играть на скрипке, и мужчину, синтоистского жреца, у которого я бывала в детстве. Я очень беспокоилась из-за того, что они пропали, и остро чувствовала вину за их исчезновение. Если я могу сделать что-то, чтобы им помочь, я должна это сделать – так я сказала себе.

инт.: И это побудило вас к определенной линии поведения?

минако: Человек не может сказать, как себя повел или почему повел себя именно так – по большому счету, этого человек не может. Такие ситуации – они же намного сложнее, чем любые дилеммы “или\или”. Подбирать события парами и подкладывать одно к другому, точно карты, – значит упрощать. Наверно, если вы играете в го или сёги, от такого способа может быть польза, но в жизни не так.

инт.: Но вы могли бы просто что-нибудь сделать, чтобы сделать его пребывание там чуть более сносным, сделать, не углубляясь в вопрос, виновен он или нет, либо – альтернативный вариант – попытаться расспросить его о преступлении.

минако: Я делала второе. Я сидела рядом с ним и говорила ему, что он мой брат, что я не разрываю с ним узы родства из-за того, что случилось, но мне надо узнать, можно ли помочь этим людям или…

инт.: Или?

минако: Или им уже ничем не поможешь.

инт.: А он говорил с вами?

минако: Нет. Смотрел на меня, когда я входила. Сидел рядом со мной. Держал меня за руку. Когда я уходила, мы обнимались. Но слов не было. Казалось, он стал бессловесным. Экспрессивность его поведения усилилась. Его действия больше не хватались за слова, как за подпорки. Все, что он хотел сказать, он говорил лицом. И глазами. И руками.

инт.: И что вам сказали лицо, глаза, руки? Как они говорили с вами?

минако: Сказали, что у него нет никакой надежды, ни капли. Что он дожидается, пока умрет, и чувствует, искренне чувствует, что ни в малейшей мере не принадлежит ни к одному сообществу людей, ни к нашему, ни к любому на свете.

инт.: Но он обнял вас.

минако: Я первая его обняла. Может быть, скорее по привычке, чем по какой-то другой причине. Или от скуки. Кто знает? Он уже долго просидел в камере.

инт.: Его молчание – были ли вы готовы к его молчанию, исходя из того, каким он был в детстве?

минако: Все зависит от контекста. Ни одна ситуация, в которой он оказывался в детстве, не имела ничего общего с той, в которой я с ним увиделась.

Интервью 5 (Брат)

[От инт. Дзиро, узнав, что Минако приезжала давать интервью, решил меня предостеречь. Сказал, что она всегда была настроена против Сотацу, что она упивалась престижем, который обеспечило семье его преступление (аргумент необычный, необычный и мне непонятный), что отчасти из-за ее вмешательства ход дела Сотацу изменился к худшему. Я принял эту информацию к сведению, но абсолютно никаких практических действий не предпринял.]

≡

инт.: Итак, до того свидания, о котором вы только что начали рассказывать, вы навещали его раз пять или шесть, просто приходили и усаживались рядом?

дзиро: Как я уже говорил, я просто приходил и усаживался рядом. Я и не рассчитывал, что смогу сделать что-то, кроме этого. Я был совсем молод, ума не мог приложить, что ему сказать и вообще найдется ли, что в таком случае сказать.

инт.: Но потом вас прорвало.

дзиро: Да, меня прорвало, на восьмом или на девятом свидании.

инт.: Не могли бы вы рассказать, из-за каких событий это случилось?

дзиро: В этом городе нам стало плохо жить. С матерью никто не разговаривал. Мое общество терпели только мои самые закадычные друзья, но даже они – не прилюдно. Отец – а он всю жизнь был рыбаком – просто не мог сбыть свой улов. Его рыбу никто не покупал. А до белого каления все дошло, когда отец как-то забрел в магазин. Не знаю, что он хотел купить, но продавец отказался его обслуживать. Они заспорили, и спор выплеснулся на улицу. Кажется, дед продавца пропал вместе с остальными. Они стали кричать друг на друга. Меня там не было, обо всем, что случилось, я знаю только то, что другие люди рассказывают.

инт.: И что они рассказывают?

дзиро: Что отец отрицал вину Сотацу. Говорил, что Сотацу этого не делал. Просто повторял эти слова, снова и снова, и хотя вначале именно продавец вел себя агрессивно – отказался его обслуживать, выгнал из магазина, на улице уже мой отец проявил агрессию. Просто кричал на всех, наседал на людей – совершенно невиданное поведение. Он твердил и твердил: “Он этого не делал. Он этого не делал. Вы его с детства знаете. Вы его знаете. Он этого не делал”. Собралась толпа, все разозлились. Его кто-то ударил. Он упал. Другие тоже взялись его бить. Его избили, и многие топтали его ногами, пока не приехала полиция. Он сильно пострадал, его пришлось везти в больницу. И тогда-то дело обернулось плохо.

инт.: Как так?

дзиро: В больницу его не взяли. И его пришлось везти в другую больницу, и там его все-таки взяли.

инт.: Как могло случиться, что его не взяли в больницу?

дзиро: По-моему, главный врач тоже был в каком-то родстве с какой-то жертвой Исчезновений.

инт.: Итак, все это было перед свиданием, да?

дзиро: В тот день я пошел к Сотацу. Он ничего не знал обо всем этом и был такой же, как всегда, просто сидел в камере. Увидел меня, встал и подошел к решетке. Я посмотрел на него и подумал: могу ли я что-то разглядеть в нем, какую-то перемену, сделавшую его другим человеком, не таким, каким я его знаю? Я смотрел на него очень внимательно. Хотел разглядеть, кто передо мной. И это был не другой человек. Это был мой брат, Сотацу. Я знал его всю жизнь. Нелепо было думать, что он сделал такое. Он этого не делал. У меня внезапно появилась железная уверенность. Я сказал ему: “Брат, я знаю, ты этого не делал. Не знаю, откуда взялось это признание, но то, что в нем, – ложь. Я-то знаю”. И я взял его за руку, сквозь решетку.

инт.:Полицейские разрешили вам дотронуться до его руки?

дзиро: Не помню, что делали полицейские. Наблюдали, но не мешали нам. Не думаю, что они считали Сотацу хоть чуть-чуть опасным. Если бы вы его хоть раз увидели, вы бы не сочли его опасным, ни в малейшей мере.

инт.: И что он сказал – вы говорили, тогда он заговорил, – что он сказал?

дзиро: Он сказал: “Брат, я ничего не делал. Я этого не делал”.

инт.: А вы что сказали? Наверно, для вас это стало шоком.

дзиро: Шоком – нет. Именно этого я от него и ждал. Я сказал ему, что он этого не делал, потому что я верил, что он этого не делал, и тут он ответил, подтвердил мои слова. Все было совершенно ясно.

инт.: Но, должно быть, вы испытали определенное облегчение?

дзиро: Даже не знаю. Внезапно там, где раньше было пусто, выросла здоровенная гора, которую надо было покорять. Теперь встал вопрос, каким способом попробовать его вытащить. Раньше это были просто свидания, просто стоишь там – и все. В общем, я тут же включил мозги.

инт.: И вы ему что-то сказали?

дзиро: Я сказал, что ему надо добиться, чтобы пришел адвокат, и что ему надо подписать документ с отказом от признания. Я сказал, что если он согласен, пойду запишусь, чтобы пригласить адвоката. Но он заколебался. “Не знаю, – сказал он. – Не думаю, что это важно”. А я попытался убедить его, что да, важно, сам не знаю, что я ему наговорил, но, когда я уходил, он согласился поговорить с адвокатом и сказать адвокату то, что сказал мне. Я ушел и сразу же поехал в больницу, навестить отца. Мать была у него, и я им сказал. Мать прямо затряслась. Она не плакала, просто сидела и тряслась. Отец был почти весь забинтован и тому подобное. Он сделался словно каменный. Он сказал: “Почему он подписал признание, спроси его”. Я сказал, что не подумал его об этом спросить. Он сказал, что надо было подумать. Я извинился, что не подумал об этом. Он всегда был со мной очень суров, мой отец.

инт.: И тогда вы пошли записываться на визит адвоката?

дзиро: Да.

инт.: Вы сказали, что адвокат должен был прийти через три дня.

дзиро: После этого я снова пошел к брату. Это было, наверное, на следующий день. Мне надо было на работу, так что я пришел к нему поздно. Он, казалось, впервые обрадовался, что я пришел. Я у него спросил, почему он подписал признание. Если он этого не делал, зачем подписал? Он сказал, что об этом говорить не может. Я сказал, что придется. Он снова примолк. Я не смог из него выжать больше ничего. Простоял там минут сорок пять, надеялся, что он передумает и заговорит. Но нет. Я напомнил ему, что приду с адвокатом, и ушел.

инт.: Какого числа это было?

дзиро: Не помню какого. Столько времени прошло! Он отсидел уже недели две, никак не меньше. На следующий день я встал и поехал навестить отца, а от него на завод, к самому началу смены. У меня еще была надежда. Я думал, может, адвокат сумеет его убедить, чтоб он рассказал про это. Когда я приехал в больницу, отец уже шел на поправку. В тот день его собирались выписать. Он сам мог ходить. Я сообщил ему новости – мол, я устроил, что придет адвокат, попробовал выяснить насчет признания. Он держался очень холодно.

инт.: Что он сказал?

дзиро: Со мной он всегда был очень холоден. Думаю, он никогда меня не любил. Но в этот раз он был очень суров. То, что с ним случилось… Может быть, на это он истратил что-то, что было у него внутри. И теперь этого чего-то в нем больше не было. Он сказал, что я дурак. Что я на побегушках у дурака и что я дурак. Пока он это высказывал, пришла сестра. Я даже не знал, что она здесь. Думал, она в Токио. Они оба талдычили, что Сотацу подписал признание и оно, должно быть, правдивое. Что я всегда верю людям, что я дурачок, что я должен препоручить дело тем, у кого побольше соображения. Сказали, ясно, что он совершил преступление, и теперь надо заставить его сознаться таким образом, чтобы он избежал казни. А это, другое, то, что он невиновен, – только фантазия, фантазия, которую я ему навязал. Когда я рассказал, как сказал Сотацу, что считаю его невиновным и мои слова подтолкнули его сказать мне, что он невиновен, сестра рассердилась. Сказала мне, что я глупый – разгуливаю по городу, веду себя вот так, что я не должен ворошить осиное гнездо. Отец с ней согласился. Сказал, чтобы я ушел, что дома мы увидимся, а теперь ему хочется отдохнуть. Ближе к вечеру он собирается вернуться домой, но пока ему хочется отдохнуть. Я ушел вместе с сестрой, и она снова сказала мне, что я идиот, потому что причиняю отцу новые неприятности и беспокойство, а он и так попал в больницу, его избили, он был на грани смерти. Я попросил прощения. Я растерялся и… опять же… я так все время говорю, но я был очень молод и мало знал жизнь. Теперь, наверно, я поступил бы по-другому, но вообще-то моя сестра всегда оказывалась права. И отец тоже. Я не оправдал надежд их обоих.

(Конец записи.)

Интервью 6 (Брат)

[От инт. За день до этого брат ушел, не закончив интервью. Очевидно, обнаружил, что ему трудно говорить о своих отношениях с отцом и сестрой. Думаю, то, что он вообще решился открыть это мне, постороннему, хорошо показывает, как много значил для него Сотацу. Дзиро очень хотелось, чтобы люди узнали всю что ни на есть правду о тех событиях. У меня сложилось впечатление, что я был ему неприятен; точнее, я в этом почти стопроцентно уверен. Однако в то же время он не сомневался, что я сделаю все, как подобает. На профсоюзной работе он, должно быть, привык к компромиссам, привык идти на компромиссы и работать с неприятными ему людьми. И все же в таком состоянии ему было трудно поддерживать разговор, так что в тот день мы прервались, а на следующий день возобновили работу.]

≡

инт.: Итак, из больницы, после встречи с сестрой вы поехали прямо в участок?

дзиро: Нет, я не мог; мне надо было на работу. Я поехал в участок после смены – наверно, в восемь часов вечера. Когда я туда приехал, то увидел, что оттуда выходит одна… Девушка, про которую я знал, что Сотацу с ней знаком.

инт.: Она была его девушкой?

дзиро: Не думаю. Но, по-моему, она его знала. И я предположил, что она приходила к нему на свидание, хотя меня это озадачило. Я думал, свидания разрешаются только родственникам. Очевидно, ее туда пустили, и пускали много раз. Один надзиратель сказал мне, что она приходила каждый день. Ее звали Дзито Дзоо.

инт.: Она с вами поздоровалась, проходя мимо?

дзиро: Она меня проигнорировала, и ничего удивительного. Мы не были друзьями, а меня тогда игнорировал весь город.

инт.: И что случилось, когда вы подошли к его камере?

дзиро: Адвокат был уже там, в участке. Он подошел к камере вместе со мной. Сотацу стоял спиной к нам; он сказал адвокату: уходите. Адвокат очень рассердился. Он очень занят. Знаю ли я, что у него буквально сотни дел? Знаю ли я, что у него нет времени на такие штучки? Я извинялся, как умел, и вышел вместе с адвокатом из участка, извиняясь перед ним до самой машины, пока он не уехал. Когда я вернулся в участок и надзиратели снова отвели меня к Сотацу, он не стал со мной разговаривать. Не оборачивался. Стоял посреди камеры, отвернувшись. Я был уверен, что это значит, что он невиновен. Но если он не хочет говорить, что невиновен, я просто не знаю, что делать. Я поехал домой, а моя девушка… она ждала меня у ворот. Сказала мне, что собрала свои вещи. Переезжает обратно к своим родителям. Больше не может со мной видеться.

инт.: Тяжелое было время.

дзиро: Да, можно и так сказать.

инт.: И после этого вы увиделись дома с матерью?

дзиро: Я к ним приехал, отец спал. Мать что-то стирала – рубашку или еще что-то. Стирала ее снова и снова. Рубашка давно уже отстиралась. Я стоял рядом и разговаривал с матерью, а она сказала, что отец принял решение и ничего не поделаешь. Какое решение, спросил я. Она сказала, что мы больше не будем говорить про всяких там Сотацу. Что теперь сын-первенец – это я, что никакого Сотацу нет и никогда не было. Она сказала, что моя сестра вернулась в Токио – единственный, помимо меня, ребенок моих родителей теперь в Токио, а вообще нас четверо, наша семья состоит из четырех человек. Я ничего на это не сказал. Просто ушел.

Допрос 4

2 ноября 1977 года. Ода Сотацу. Имена инспекторов не указаны.

[От инт. Эта расшифровка аудиозаписи допроса, возможно, тоже содержит измененные фразы или сделана небрежно. Оригинал аудиозаписи я не слышал. Вдобавок много допросов, по-видимому, пропало из архива, ведь было бы нелепо полагать, что с 19 октября по 2 ноября Сотацу вообще не допрашивали. Эта расшифровка длинная. Инспектор многословно обсуждает несколько разных тем, возможно, пытаясь таким образом добиться от Сотацу какой-то реакции. Ссылается на предыдущие разговоры между ними – незаписанные. Это дополнительно свидетельствует о том, что расшифровки допросов утаивались. Должен отметить, в те времена рассекречивать расшифровки было необязательно, так что уничтожение записей безрезультатных допросов теоретически не было противозаконным.]

≡

3-й полицейский: Я хочу, чтобы вы рассказали мне об этих картах. О картах, которые вы оставляли на дверях. Зачем вы это делали?

ода (молчит).

3-й полицейский: В вашей биографии ничего даже не намекает, что вы хоть немного интересуетесь Францией, что вы хоть что-то знаете о Франции.

По части музыки – да, мы видим: у вас есть несколько пластинок. Но, помимо пластинок, карты… Неясно, где вы их вообще приобрели. Скажите мне хотя бы об этом. Где вы купили эти карты?

ода (молчит).

3-й полицейский: Я вот думаю. У меня есть дочь, ей такие штучки нравятся. Ветер в голове, ей бы только помечтать. Знаете таких. Слишком уж красива, себе на погибель. Знаю-знаю, отцу негоже говорить такие слова. Но мне кажется, лучше бы красоты у нее было поменьше, а ума побольше. Короче, она была бы страшно рада таким картам. Вот только не знаю, где их достать. Куда мне съездить за такими картами? Может, в Токио? У вас в Токио сестра, верно? Игральные карты ей нравятся? Она изучает языки, правда? Говорит по-немецки, по-корейски, по-английски. А по-французски она говорит, ваша сестра?

ода (молчит).

3-й полицейский: Может быть, я позвоню вашей сестре. Может, кого-нибудь откомандирую спросить у нее, говорит ли она по-французски. Или, может, вы избавите меня от этих хлопот. Может, просто сами мне скажете. Я поверю вам на слово.

(Диктофон отключается.)

Интервью 7 (Мать)

[От инт. Когда я завел речь о подробностях, которые сообщил Дзиро, – об избиении отца, возможном отказе Сотацу от признания, приезде сестры и прочих подробностях его версии, госпожа Ода очень разволновалась. Сказала, что Дзиро никому не желает добра, что он идет против всей семьи и всегда шел. Сказала, что он завидует счастью сестры и начисто лишен чувства ответственности перед родными. Я не должен верить ни одному слову, которое он скажет. Я спросил у нее, не могла бы она что-то сообщить о конкретных вещах, которых он коснулся в своем рассказе, – я ведь хочу установить истину. Я хочу как можно более четко установить истину. Она ведь не против?]

[Она сказала, что не против.]

≡

инт.: Первый вопрос: что случилось в магазине?

г-жа ода: Вы имеете в виду тот день, когда с моим мужем произошел несчастный случай?

инт.: Да, несчастный случай. Как это случилось?

г-жа ода: Против нас ополчился весь город. Люди думали, что мы виновны не меньше, чем Сотацу. Может, так и было, может, так могло быть, и значит, мы все были виноваты одинаково. Так считал мой муж. Он считал, что главная вина на нем. Нас внезапно стали презирать. Мы были ниже всех. Со мной никто не разговаривал. Люди, с которыми я разговаривала много лет, – я встречала их на улице, а они – они делали вот так, шаг вбок. Проходили, отступив дальше обычного. Может, кому-то другому это осталось бы незаметно, но не мне. Совершенно очевидно это было – это расстояние. А вдобавок некоторые даже, они даже плевались в нас. Дети.

инт.: Дети в вас плевались?

г-жа ода: Это случилось один раз. Из окна в меня плюнул ребенок. Господин Ода постучался в дом, но никто не открыл.

инт.: Но мы говорили о несчастном случае.

г-жа ода: Муж пошел в магазин за рисовой мукой. У нас кончилась рисовая мука, и он хотел купить ее, чтобы я могла приготовить обед. В магазине продавец, злобный коротышка, он мне никогда не нравился, никогда… Он отказался продать мужу муку. Муж положил деньги на прилавок и взял муку. Продавец пошел за мужем, говорил, что его деньги грязные. Швырнул деньгами в мужа. Наверное, он всегда моего мужа недолюбливал. Он швырнул ими в него, деньгами, и стал орать: не ходите больше никогда в этот магазин. Муж попытался с ним поговорить. Сказал: “Вы же знаете, что он не делал этого. Сотацу такого не делает. Это ошибка”. Но тот не желал ничего слышать. Просто взялся колотить моего мужа палкой, какой-то тростью. Начал первый, потом погнался за мужем. Муж попытался убежать, но другие схватили его, не давали подняться и колошматили, пока не приехала полиция. Полиция даже не стала выяснять, кто это сделал. Полицейские всем сказали: идите отсюда. Полиция решила, что это было правильно – то, что с ним сделали.

инт.: А в больницу его не взяли?

г-жа ода: В больницу его не взяли. У него отовсюду шла кровь. Он даже сам себя не помнил. То очнется, то забудется. Врач взглянул на него – открыл заднюю дверцу “скорой”, взглянул на него и говорит, что не примет его в эту больницу и пусть все знают, что он не сделает такую вещь для семьи Ода. Вот совсем не понимаю. Я вас спрашиваю, как такой человек может быть врачом? Моего мужа отвезли в другие места, где были настоящие врачи, в честную больницу, не такую, как эта. Там ему помогли. Столько лет прошло, а я больше никогда не обращалась в эту больницу, ни разу. И друзьям своим говорю: не обращайтесь туда. Она плохая.

инт.: Но главное, о чем я хотел спросить у вас, – про то, как Сотацу сказал Дзиро, что не делал этого.

г-жа ода: Мы не поверили Дзиро. Он всегда был трудным ребенком, в школе учился плохо, все время врал. В детстве был врунишкой, каждый день рассказывал что-нибудь такое, во что как-то трудно поверить. Все приходилось рассматривать под тремя разными углами, и даже после этого оказывалось, что это ложь. И вот ему втемяшилось в голову, что он в чем-то там убедит Сотацу. Мы ему не поверили. Вдобавок он выбрал самый неудачный момент, чтобы всем про это рассказывать. В больничной палате, когда мой муж при смерти? Он не умер, нет. Но он чуть не умер, побывал на грани. Дочь приехала из Токио только чтобы повидать отца, просто из-за его травм. Она не ходила на свидание к Сотацу. Она при этом присутствовала, и ей это тоже не понравилось – то, что Дзиро затеял. Не мы одни так…

инт.: Но он ваш сын.

г-жа ода: Да. Он изменил свою жизнь к лучшему. Теперь у него хорошая семья. Он не такой, как раньше. Но не думаю, что ему можно доверять, когда он вспоминает те времена.

Интервью 8 (Мать)

[От инт. Г-жа Ода специально вернулась, чтобы разьяснить свою последнюю фразу. Меня разбудил стук в дверь дома, где я остановился. Я спустился на первый этаж, и передо мной предстала г-жа Ода. Извинилась за нежданный визит, но сказала, что, на ее взгляд, кое-что требует пояснений.]

≡

г-жа ода: Я расскажу вам одну историю о Дзиро. Разъясню, почему ему нельзя доверять, вообще нельзя. У него была такая игра: он воображал себя правителем, а свои игрушки – просителями, которые приходят к нему и просят рассудить их спор, а он принимает решения. Он считал эту игру очень занятной. Не помню, чтобы он хоть раз играл в нее с другими – только сам с собой. Он говорил разными голосами за разные игрушки. Не только фигурки могли приходить к нему с просьбами. Например, часто приходила его любимая ложка. Первая в очереди, вторая в очереди, третья в очереди – все игрушки спорили и толкались, пытаясь в обход других пробиться к Дзиро и что-то ему сказать, а он сидел на маленьком помосте, который сам себе смастерил, и препирался с ними или говорил им, как надо делать. В общем, это было так.

Дзиро говорил: кто это и что она имеет сказать? И маленькая деревянная шкатулка стояла в очереди впереди ложки, а та – впереди тряпочной птички, и все они кричали и что-то говорили, а Дзиро поднимал руку – тихо, мол. Тогда наступало молчание, и он говорил, что их всех заберут и казнят, раз они не умеют говорить по очереди. Тогда шкатулка говорила… не знаю, что конкретно она говорила, это происходило все время, сотни раз. Наверно, шкатулка приходила с какой-то жалобой, всегда что-то просила и никогда не получала, не знаю. Но, возможно, она говорила: мне не нравится место, куда меня ставят на ночь. Других часто укладывают мне на голову, и мне неудобно, а Дзиро говорил: больше не раскрывай рта, или я велю тебя убить, и прогонял шкатулку. Потом наступал черед ложки. Он говорил, что… Каждый раз он говорил одно и то же. Неважно, что ему говорили, он говорил: больше не раскрывай рта, или я велю тебя убить. Сомневаюсь, что он это вообще помнит. Дело давнее, он тогда еще и в школу не ходил.

инт.: Но почему вы говорите, что ему нельзя доверять? Извините, я не понимаю…

г-жа ода: Не понимаете, что он считает, будто со всеми надлежит обходиться одинаково, не глядя на их дела и слова? Будто неважно, кто что совершил, – всех ждет один конец? Возможно, он в чем-то себя перевоспитал, но мужчины – навеки мальчишки. Он остался таким, каким был. Не говорите ему, что я вам об этом рассказала. Или нет, скажите. Может быть… даже не знаю…

(Роется в сумочке, достает старую столовую ложку.)

г-жа ода: Вот она, я подумала: возьму ее с собой, показать вам. Эту ложку он почему-то всегда заставлял говорить долго-долго. Как будто ложка больше всех силилась его убедить. Но всегда понапрасну. Пока он играл в эту игру, я обычно сидела в соседней комнате и слушала. Всю игру. Слушала каждый раз, с начала до конца. Чего только они у него не говорили, вы просто не поверите. Но эта ложка всегда приводила самые хитрые отговорки, произносила самые долгие речи. И всегда все было одинаково, правда-правда. Больше не раскрывай рта, или я велю тебя убить. Мне было очень жалко ложку, и я храню ее до сих пор.

инт.: Это памятная вещь, вещь из детства Дзиро. Вещь, которую стоит хранить по стоящей причине.

г-жа ода: О нет, я на это смотрю иначе. Я ее от него спасла. По-моему, ему было наплевать на эту ложку.

Интервью 9 (Отец)

[От инт. С отцом семейства я пытался поговорить много раз. По телефону он давал согласие на встречу, а потом, в назначенный день, просто не приходил. Его жена приводила разные оправдания: здоровье у него не очень, дорога дается тяжело, погода жаркая и т. п. Когда я снова разговаривал с ним по телефону, он изображал недоумение. Мол, он и не знал, что мы должны встретиться, и т. п. После примерно девяти или десяти таких неслучившихся встреч он наконец-то пришел. Был он необычайно щуплый и малорослый – ничего общего с той могущественной силой, которую рисовали в воображении рассказы его родных. Однако, когда он заговорил, властные нотки определенно зазвучали. По-видимому, он, как и его сын, относился ко мне недоверчиво и неприязненно. Ему казалось, что я пытаюсь задурить голову г-же Ода, чтобы она выболтала то, что мне не положено слышать. Он пришел рассказать все так, как оно было на самом деле. Я не должен слушать, что тут нарассказывала г-жа Ода. Он хотел разъяснить это четко. Он мне кое-что расскажет, и точка. То, что он мне расскажет, заставит меня позабыть россказни г-жи Ода и уж наверняка заставит позабыть любые байки, которыми меня кормит его сын. Узнав, что Минако говорила со мной, он удивился. Он не знал, что она в Японии, и, казалось, опешил от этого известия. Мне не сразу удалось вернуть его к теме разговора. Он предпочел беседовать во дворе, так что на пленке иногда слышен шум машин в отдалении. Он сказал, что, когда доживешь до его лет, надо пользоваться каждым днем, когда послеполуденное солнце так пригревает. Надо всем пользоваться, пока оно у тебя есть, так он сказал.]

≡

инт.: С чего нам лучше всего начать?

г-н ода: Я не удивился, когда услышал новость, когда наш сосед сказал мне, что кто-то видел, как моего сына отвезли в полицейский участок. Так и могу вам сказать, господин Болл. Я ничуть не удивился. Если других это застигло врасплох, что ж, меня врасплох не застигло, ничуть.

инт.: Почему вы не удивились? Как вы вообще могли предугадать, что такое случится?

г-н ода: Я всегда знал, что когда-нибудь начнет надвигаться что-то ужасное. До того самого дня жизнь у нас складывалась хорошо. Я жил в тени той вещи, той ужасной вещи, которой не мог видеть никто другой. Но я знал, что она надвигается. Рыбаки – не то что другие люди. Мы можем кое-что определять наперед. Не так, как жрецы. Я не говорю, что мы особенные или заслуживаем уважения. Никакого уважения мы не заслуживаем. Вообще-то можно было бы сказать, что мы ниже всех: шарим в воде ради промысла, который так и не поможет нашим семьям выбиться из нищеты, ради промысла, от которого никогда не будет проку. Но мы кое-что подмечаем, это да. Иногда подмечаем раньше, чем оно случается. Рассчитывать на это нельзя. Это совсем другое, чем знать о чем-то. В этом не находишь пользы, понимаете? Понимаете, вы вообще понимаете хоть что-нибудь, а? Это самое не приносит пользы. Оно в тебе просто есть. Я знал, надвигается что-то серьезное, и когда оно пришло, я увидел: да, это оно. Оно было словно старый друг. Или старый враг. Но сразу чувствовалось, что подготовиться к нему совершенно невозможно. Глупо было бы.

инт.: Итак, вы думали, что Сотацу обречен? Что из него никогда не вышло бы толку?

г-н ода: Он прекрасно ладил с моим братом. Фирма брата чуть не разорилась из-за этого, из-за того, что в ней работал Сотацу. Но они прекрасно ладили.

инт.: Почему вы не навещали сына в участке?

г-н ода: Что вы хотите этим сказать? Я туда ходил. Я пошел туда первый, раньше всех.

инт.: Извините, я это знаю, я хотел сказать, почему вы не навещали его после того первого свидания? Почему вы перестали туда ходить?

г-н ода: Я не поэтому пришел сюда поговорить с вами.

инт.: Вы пришли с чем-то другим, о чем хотите поговорить?

г-н ода: Да. Да.

инт.: Что ж, скажите то, что хотите мне сказать. Я готов выслушать все, что вы имеете сказать.

г-н ода: Господин Болл, мой сын был больной. Он был больной всю жизнь. Один раз, в младенчестве, он заболел. Жена это отрицает, но она дура. Как-то он плакал две недели подряд, и у него посинела голова. Он выздоровел, но так и не стал прежним. У него всегда была эта болезнь, в чем бы она ни состояла. Он думал, что все время слышит звон колокольчиков. Это у него было от болезни. Вот почему он постоянно ставил пластинки. Хотел вытеснить его из своей головы.

инт.: Об этом больше никто не упоминает, ни словом.

г-н ода: Не стоит вам слушать других. Это вот что мы говорим, что я вам сейчас говорю, – вот вам кое-что, что вам пригодится. Вот о чем мы говорим.

инт.: Понимаю. Вы уже говорили об этом.

г-н ода: Должно быть, другие не могли это заметить, но я-то всегда. Я всегда мог заметить, что он собирается сделать глупость. Он становился весь синий, такой, каким я его помнил по младенчеству. Как будто его душат, но ничего подобного, и тогда знаешь, просто знаешь: сейчас он сделает то, о чем все пожалеют. И тут он это делал. Конечно, он и прощения никогда не просил потом. Он что-нибудь такое проделывал, вот, например, забывал со мной поздороваться, когда я приходил. Я просто смотрел на него пристально, смотрел и ждал, и чем дольше я смотрел, тем лучше видел, как в нем накапливается это самое. И тогда, вместо того, чтобы сказать хоть что-нибудь, хоть что-то, он просто вскакивал и выбегал за дверь. И Дзиро тоже выбегал. Что бы он ни проделывал, Дзиро проделывал то же самое. Правда, у Дзиро не хватало соображения, а у Оды иногда хватало. Хотя теперь сложно сказать, кто из них хуже кончил.

инт.: Вы сердитесь на Дзиро за какой-то его поступок?

г-н ода: Вы сюда приезжаете, и кажется, будто вы намерены что-то исправить, но либо то, что поломалось, – часть чего-то, чего больше нет, либо вы ничего толкового не делаете с тем, что пока цело. Не знаю, зачем я пришел вести с вами разговоры.

инт.: Пожалуйста, позвольте мне просто задать вам несколько вопросов. Вы как-то сказали, после несчастного случая, когда вы лежали в больнице, вы сказали…

г-н ода: Это выдумка моей жены. В больнице я не лежал. Ничего такого не знаю. Это она такое иногда говорит. С чего только взяла, не знаю.

инт.: Хорошо. Итак… Говорят, что вы запретили всем родным навещать Сотацу и говорить о нем. Что вы сильно рассердились на Сотацу и больше не хотели, чтобы он был членом вашей семьи, что вы четко велели дочери, жене и сыну не разговаривать с ним и не навещать его. Это правда?

г-н ода: Я думаю, вы не… я думаю, я дум…

[От инт. Тут г-н Ода встал и в крайней растерянности направился из двора на улицу, иногда останавливаясь, чтобы сказать мне, что мне не следует разговаривать с его женой, сыном и дочерью, что его сыну нельзя верить, что он не понимает, зачем я вообще приехал. Я извинился перед ним за доставленное беспокойство и сказал, что воспользуюсь его свидетельством точно так же, как и любыми другими свидетельствами, которые мне удастся собрать, потому что хочу воссоздать целостную картину. Он сказал, что эта идея никуда не годится, что ничего целостного нет, что мне лучше уехать отсюда.]

Судебный процесс

От интервьюера: Об освещении судебного процесса в газетах

В следующей части я представлю вашему вниманию серию репортажей с процесса Оды, которую тогда перепечатывало множество газет по всей Японии. Их автор, Ко Эйдзи, был известным журналистом и пленял читателей своим своеобычным стилем. Однако во время этого процесса Ко в основном четко разделял факты и их оценки. Всю серию его репортажей я цитировать не стану – приведу лишь выдержки, которых достаточно, чтобы явственно показать, что именно происходило.

Статьи Ко, из которых складывается серия, можно подразделить так:

1. Портреты основных действующих лиц:

а. Ода Сотацу

б. Судья Y.

в. Судья X.

г. Судья Z.

д. Обвинитель W.

ж. Защитник U.

2. Описания эмоциональной атмосферы, в которой проходил процесс

3. Хроника текущих событий:

a) что происходило в зале суда;

б) что примечательного происходило в тюрьме;

в) оглашение приговора, расставание с Одой Сотацу.

Совершенно очевидно, что Ко Эйдзи относился к Оде Сотацу с предубеждением. Пожалуйста, поймите: даже если бы журналист относился к Оде иначе, практически невозможно вообразить, чтобы в те времена он писал статьи с демонстративной непредвзятостью. А я не думаю, что Ко относился к Оде без предубеждения. Полагаю, Ко писал то, что действительно думал. В любом случае, налицо был простой факт: регион Сакаи весь кипел. Мне хочется верить, что, если бы я описывал события одновременно с тем, как они разворачивались, мне удалось бы сохранить беспристрастность и проявить чуть больше милосердия, чем проявил Ко Эйдзи. Вероятно, я зря на себя надеюсь, это лишь самообман. Пожалуй, мы частенько (причем постфактум) критикуем комментарии к боксерским матчам, но – такова незамысловатая правда жизни – комментатор обязан говорить без умолку, даже если ему чего-то не видно, даже если он занял крайне неудачную точку обзора относительно боксеров.

Также я должен отметить, что “Ко” – это псевдоним. Отсылка к одному из принципов игры го: прежде чем совершить ход назад, на конкретный участок игрового поля, за который идет борьба, игрок должен переставить камень на любом другом участке поля. Итак, Ко Эйдзи позиционировал себя как любитель всего заковыристого. Решайте сами, заслуживает ли он имени, которым себя нарек. Кстати, этот репортаж публиковали газеты не только в префектуре Осака, но и по всей Японии.

Репортажи с процесса Оды [Ко Эйдзи]

Набросок к портрету оды сотацу

ода сотацу

Рыбацкий сын Ода Сотацу. Двадцать девять лет. Продукт образовательной системы префектуры Осака. Что у него была за работа? Клерк в прядильно-ниточной индустрии. Прошло несколько недель с тех пор, как он был изолирован от общества. За что конкретно? Он обвиняется в похищении и, возможно, убийстве одиннадцати наших сограждан. Этот молодой человек, этот тихий субъект – по слухам, он даже сознался в преступлениях. А теперь представлю вашему вниманию словесный набросок к портрету Оды, сидящему в зале суда под суровыми взглядами трех судей.

Волосы острижены довольно коротко – возможно, специально ради судебного процесса. По слухам, они были длинные, когда его взяли. Он ерзает на стуле, одетый в дешевенький костюм, про такие костюмы кто-то сказал: “разве что для эшафота”. Роста он небольшого, а его впалые щеки выражают, хотя бы отчасти, ту свирепость, которая должна таиться за его безобидной наружностью. Сильнее всего прочего, то, что больше всего леденит кровь наблюдателю, – отталкивающий холод его глаз. Кажется, ни одна фраза, кто бы ее ни произнес, не трогает его сердце. Он окружен сферой холода, отторгающей любой контакт с людьми. Посмотрим, удастся ли ему сохранить такое выражение лица, когда в финале процесса судьи произнесут приговор.

Репортажи с процесса Оды [Ко Эйдзи]

Набросок к портрету судей: судья Игути; судья Ханда; судья Сибо.

судья игути

Вошел первым. По форме подбородка, очертаниям плеч видно, какой у него сильный характер. Подмечаешь: первым делом Игути вперяет взгляд в г-на Оду и уже не сводит с него глаз, словно ястреб, заметивший мышь. Его многолетний стаж блестящей работы в судебных учреждениях рекомендует его нам с наилучшей стороны.

судья ханда

Судья Ханда – относительно новоиспеченный, но повидал немало трудных и запутанных дел и вынес много судьбоносных и справедливых решений. Известен своим поведением на процессе Мисаки в 1975 году, в то время газеты его превозносили. С тех пор неуклонно продолжает работать добросовестно. Если господин Ода видит благоприятный фактор для себя в том, что судья Ханда относительно молод, то его оптимизму остается лишь подивиться.

судья сибо

Когда обращаешься к читателям из региона Сакаи, описывать этого человека излишне. Благодаря вездесущему присутствию в общественно-политической сфере и щедрости он – превосходный образец для подражания, с которого должны брать пример и наше юношество, и те из нас, кто пока способен меняться к лучшему. Он активно трудится и как университетский профессор, и на своем поприще в суде, его участие очевидно идет на пользу данному судебному процессу. Он высок ростом, известен привычкой при рассмотрении дела держать себя рукой за локоть (как можно было видеть в прошлом году на знаменитом, великолепном рисунке из зала суда, сделанном художником Харуной).

Вряд ли интересы общества можно было бы отстаивать еще удачнее, чем их отстаивают на этом процессе.

Репортажи с процесса Оды [Ко Эйдзи]

Наброски к портретам обвинителя и защитника: обвинитель Саито и защитник Утияма

обвинитель саито

Прокурор, который одно время мог похвастаться стопроцентной долей обвинительных приговоров, человек, с которым много лет консультируются коллеги-юристы из отдаленных округов, интересуясь его безапелляционными мнениями, обвинитель Саито прибыл на этот процесс, окруженный наивозможно глубоким уважением. По слухам, проведенное им предварительное следствие привело его к еще одному неотвратимому обвинительному приговору.

Какой эффект это возымеет, мы еще увидим. Рассказывают, что в молодости Саито походил на цаплю. Говорилось ли это в шутку или чтобы подчеркнуть его достоинство – разве может кто ответить? Если он остается цаплей, то это цапля, летящая высоко. Когда он опускается вниз, разгребать топи криминального мира, тем самым он идет на самопожертвование ради нашего общего блага.

защитник утияма

На протяжении пятнадцати лет работы бесстрастный Утияма, стремясь к совершенству, считал, что установить истину – превыше всего. Его крепкое сложение и лицо силача должны действовать на общественность успокаивающе; он ничего не предпринимает без мысли о потерпевших, населении, правосудии и окончательном оправдании преступника. Среди коллег хорошо известен, составил себе прекрасную репутацию. Мы предвкушаем его работу на этом судебном процессе.

Репортажи с процесса Оды [Ко Эйдзи]

день первый

Оду Сотацу вводят в зал. Он садится на стул. Он, обвинитель Саито и защитник Утияма ждут, пока войдут судьи. Один за другим судьи входят в зал и рассаживаются. Ходит слух, что г-н Ода, находясь под стражей в полицейском участке, отказывался говорить. В радикальных изданиях некоторые пишут, что с ним обращались дурно, и эта оценка, вполне возможно, подтверждается плохим самочувствием, внешние приметы какового у него заметны. Однако противники этой оценки поспешили бы возразить, что, вполне возможно, здоровье у него подорвано угрызениями совести. В чем бы ни была причина, мы увидим, продолжит ли он отмалчиваться и на судебном процессе.

Обвинитель и защитник подходят к судьям. Очевидно, что-то обсуждается. Они возвращаются на свои места. Обвинитель излагает свое обвинительное заключение. Ода Сотацу обвиняется в похищении и убийстве одиннадцати человек. Когда зачитываются обвинения, г-н Ода остается безразличен. Костяшки его пальцев не белеют, зрачки не расширяются, он и бровью не ведет. Он совершенно равнодушен.

Ничто, кажется, не трогает его, когда говорит обвинитель Саито, даже когда зачитывается вслух обличающий документ, собственноручно подписанный господином Одой еще до того, как его арестовала полиция. Это признание, но это не признание, должным образом подписанное и заверенное второй подписью, как предписывают правовые нормы. Оно, возможно, доказывает его вину, но может ли оно считаться равносильным подлинному признанию, к которому преступник приходит мало-помалу, – вот вопрос, который со временем прояснится.

Судьи совещаются. Оде Сотацу и защитнику Утияме задают вопрос:

Признает ли Ода Сотацу факты в том виде, в каком они изложены в обвинительном заключении, или станет отрицать их?

Ода Сотацу начинает говорить. Он словно бы вытаскивает слова из каких-то глубин, со дна сознания, ценой колоссальных усилий. Вначале невозможно расслышать, что он говорит. Судья Сибо просит его говорить громче. Ему приходится говорить громче. Он говорит, что не знает о фактах, изложенных в обвинительном заключении, но придерживается признания, которое подписал, в том виде, в каком его подписал.

Судьям этого недостаточно. Его вновь спрашивают о фактах в обвинительном заключении, подготовленном обвинителем Саито: он их признает или отрицает? Г-н Ода повторяется. Он не знает о фактах, изложенных в обвинительном заключении, но придерживается признания, которое подписал, в том виде, в каком его подписал. Г-ну Оде говорят, что он только что выслушал обвинительное заключение. Невозможно счесть, что об обвинительном заключении ему ничего не известно. Его просят просто ответить, признает он или отрицает эти факты. Г-н Ода снова начинает говорить, заявляет, что, хотя он и осведомлен об обвинительном заключении, все же не может ни признать, ни отрицать его, а скорее, со всем почтением к суду, придерживается признания, которое подписал, в той форме, в какой его подписал.

Пока все это длится, защитник Утияма выглядит крайне огорченным, в то же время пытаясь изобразить на лице безразличие. Неужели он не знал, что произойдет то, что произошло?

Судьи объявляют заседание закрытым. На следующий день судебный процесс продолжится.

Репортажи с процесса Оды [Ко Эйдзи]

день второй

Оду Сотацу вводят в зал. Он садится. Он, обвинитель Саито и защитник Утияма ждут, пока войдут судьи. Один за другим судьи входят в зал и рассаживаются. Судьи объявляют: принято решение, что, поскольку в целом общий смысл фраз, которые содержатся в признании, вполне совпадает с общим смыслом обвинительного заключения, будет законно и обоснованно счесть, что признание фактов, которые изложены в признании, ничем не отличается от признания фактов, которые изложены в обвинительном заключении, и что в данном случае следует в практических целях счесть, что это так.

На этом судебный процесс прерывается до завтра, а на следующий день обвинитель Саито изложит свои аргументы.

Репортажи с процесса Оды [Ко Эйдзи]

состояние господина оды

Стало известно, что на прошлой неделе Ода Сотацу в какой-то момент совершенно перестал есть. На момент начала судебного процесса его пост длился четвертый или пятый день. В радикальных газетах это называют голодовкой. Называют, по нашему мнению, необоснованно, поскольку нет ощущения, что у поста господина Оды есть какая-то цель или какие-то мотивы. Г-н Ода определенно не заявлял вслух о каких-либо мотивах.

Репортажи с процесса Оды [Ко Эйдзи]

атмосфера в префектуре

Живя в регионе во время процесса, я наблюдал колоссальный всплеск эмоций. Велика надежда на то, что процесс, возможно, подтолкнет г-на Оду раскрыть местонахождение жертв Исчезновений в Нарито. Однако совершенно неизвестно, действительно ли он его раскроет. Некоторые люди из юридических кругов даже одобряют идею затянуть судебный процесс в надежде, что оказываемое им специфическое давление поможет выжать из Оды полную информацию. Неясно, сработает ли это. Со всей определенностью складывается впечатление, что к отбору лиц, участвующих в процессе, подошли, не жалея усилий. Кроме того, пока не объявлены результаты предварительного следствия обвинителя Саито. Вполне вероятно, что он раскопал информацию, которая может пригодиться.

Ко

Интервью

[От инт. Здесь я намеревался привести для вас еще кое-какие выдержки из репортажей Ко Эйдзи, но ловлю себя на желании снова и снова вмешиваться, внося разъяснения. Итак, мы с вами продолжим путь вместе неторопливо, как бы пешочком. Я решил, что попробую разыскать г-на Ко; собственно, мне удалось найти г-на Ко, и он согласился поговорить со мной о процессе. Результаты этого интервью приведены ниже.]

[Это интервью состоялось в собственном доме Ко Эйдзи, облупленной постройке в южной части Сакаи. Открыла мне его дочь, но немедленно ушла, как только удостоверилась, что меня удобно устроили и проявили ко мне гостеприимство всяческими способами. Мы сидели у длинной череды окон, выходящих на залив. Старый журналист объяснил, что любит сидеть здесь по утрам, но днем становится чересчур шумно, и тогда он уходит на дальнюю половину дома. Я сказал ему, что интервью, вероятно, так долго не затянется.]

≡

инт.: Господин Ко, я хотел бы знать, дадите ли вы какое-то объяснение последним дням процесса Оды Сотацу. В свое время ваши репортажи о нем производили большой фурор и их перепечатывали газеты всей страны. Как развивались события?

ко: Он просто отказывался говорить. Полагаю, было много вещей, которые он мог бы сказать. Ничего из этого он не сказал. Кроме момента, когда его заставили говорить – это было в начале процесса, – он больше ни разу ничего не сказал. Человеку, находящемуся под стражей, явно не следовало бы так себя вести, а человек невиновный определенно не стал бы так себя вести. Все это противоречило здравому смыслу. Если это была шутка, то самая странная шутка на свете, и чтобы ради нее человек рисковал своей жизнью, и чтобы было совершенно неясно, в чем ее соль? Ума не приложу.

инт.: Некоторые говорили, что насильственное кормление, к которому прибегали… что оно могло разжечь в нем упрямство. Вы разделяете это мнение?

ко: Несомненно, на пятый день процесса, когда из-за воздержания от пищи он почувствовал себя совсем плохо, – тогда-то его и начали кормить. Думаю, его манера держаться явно изменилась. Хотя, на первый взгляд, он вел себя по-прежнему, вид у него был какой-то смирившийся. В его глазах удавалось прочесть даже меньше, чем раньше.

инт.: И все вы надеялись, что он начнет говорить о жертвах?

ко: Судьи многократно и пространно допрашивали его о жертвах. Все усилия были безрезультатны. Его собственный адвокат, по-моему, это был Яно Харуо, защитник…

инт.: Это был господин Утияма, по-моему.

ко: О да, боже мой, столько лет прошло. Утияма Исао. Он, кажется, умер. Всего несколько лет назад. Отец большого семейства. Они всегда жили в Сакаи, по-моему, много поколений.

инт.: Вы начали говорить о том, что защитник…

ко: Защитник, дайте подумать… ах, да, защитник даже пытался его уговаривать: расскажите все, пожалуйста, расскажите все, это будет наилучший выход для вас и для всех, кого это затрагивает. Он и впрямь был хороший человек, очень хороший, справедливый человек, Утияма. Его очень уважали. Он перепробовал с Одой все возможные способы, все, что мог. Спустя много лет я поговорил с ним об этом наедине. Он очень сожалел, очень сожалел из-за всей этой истории. Некоторые обвиняли его. Несправедливо, но… что ж, некоторые его обвиняли. Утияма сказал мне, что много лет хранил у себя дома портрет Оды, все время, пока практиковал, просто как напоминание: как мало мы знаем о людях, о своих собратьях. Всегда остается что-то, чего мы пока не знаем.

Знаете, что он мне сказал? Что сказал Утияма? В день ухода на пенсию он порвал портрет и выбросил. Больше не желал его видеть. Думаю, он считал, что пытался что-то предпринять на процессе Оды. Умолял его заговорить и объяснить его действия. Но Ода остался равнодушен к его словам.

инт.: И каков был результат?

ко: Результат был такой, что процесс завершился. Он не желал говорить, а факты выглядели относительно очевидными. В своем признании он утверждал, что оттуда-то и оттуда-то были уведены двенадцать жертв, всю эту информацию невозможно было найти ни в одном другом месте – ни в газетах, ни где-то еще. По-моему, газеты знали только о некоторых жертвах. Есть некий груз на совести, есть проникновение в тайну, которое должно произойти, – и вроде бы вот оно. Одного лишь признания никогда не бывает достаточно или не должно быть достаточно. Возможно, иногда достаточно. Но так не должно быть. В данном случае было и кое-что еще. Все эти люди пропали. Вы должны понять, мы очень беспокоились. Все в Сакаи, в префектуре Осака, все мы очень беспокоились.

инт.: Понимаю, я могу это по-человечески понять.

ко: Никто никаким способом не мог бы узнать…

инт.: А приговор – господин Ода выслушал его в таком же состоянии духа, как выслушивал все остальное?

ко: Приговор, как вам известно, гласил, что его надлежит повесить. Он будет заключен в тюрьму и какое-то время подождет, а затем будет повешен. Некоторые говорили, что в этом случае надо проявить снисхождение ввиду его молчания, ввиду отклонений от нормы в его поведении. Возможно, он был сумасшедший? Мне не казалось, что он сумасшедший, и судьям тоже не казалось. Никто в зале не считал его сумасшедшим. Дело суда – вершить правосудие, вот единственное средство, которым располагает общество, когда все остальные средства отброшены. Как вы станете вершить правосудие? Здесь мы имели двенадцать…

инт.: Одиннадцать, по-моему.

ко: Да, да, одиннадцать жертв. Кто должен был говорить от их имени?

инт.: Ну, а оглашение приговора? Оно на него подействовало?

ко: Заметно – нет, так, чтоб заметно, не подействовало. Полагаю, он сознавал, что дело идет именно к этому. Ни для кого из нас это не стало неожиданностью.

инт.: Я прочту вам вслух то, что вы написали по этому случаю.

Вы написали: “Так завершается долгая душераздирающая история Исчезновений в Нарито. Увы, в финале нам известно так же мало, как было известно в начале. Мы нашли, кого в этом винить, но у нас не прибавилось возможностей для конкретного ответа на вопрос: «Где наши пропавшие родственники и по какой причине их увели?» Таковы тайны, которые Ода Сотацу, по-видимому, унесет с собой в могилу. Пусть там они не дают ему покоя”.

(Короткая пауза.)

инт.: Как это вам теперь?

(Диктофон отключается.)

[От инт. В этот момент Ко Эйдзи предпочел прекратить интервью.]

От интервьюера

В тот день я вышел из дома Ко Эйдзи и пошел, петляя, через промзону. Шел очень долго, в конце концов нашел дорогу назад, к гостинице, где остановился. Когда я туда пришел, у гостиницы на скамейке сидела его дочь. Она сказала, что ее отец хочет рассказать мне еще кое-что. Готов ли я вернуться туда с ней, прямо сейчас? Я согласился, и мы поймали такси. Это было приятно – ехать в такси с молодой женщиной, которая, совершенно очевидно осталась недовольна мной и тем, как я обошелся с ее отцом. Ей не понравилось, что ее отправили с таким поручением. Когда мы подъехали к дому, она отперла дверь, и мы поднялись по лестнице. Она провела меня к отцу и снова удалилась. Собственно, даже не знаю, была ли она дочерью Ко Эйдзи. Возможно, она была его ассистенткой или личным секретарем. Об этом я, разумеется, не спрашивал. Однако могу предположить, что, будь она его помощницей, она бы не столь неохотно разъезжала по его поручениям. Как знать? Я уселся и включил свой диктофон.]

≡

ко: Давайте пока об этом не волноваться.

(Достает доску для игры в сёги.)

ко: Играете?

инт.: Так себе. У меня гораздо лучше получается…

ко: …играть в западные шахматы, полагаю?

(Смеется.)

инт.: Да, определенно.

ко: Знаете, как ходят фигуры?

инт.: Да. По-моему, да. Возможно, вам придется напомнить мне одно-два правила.

ко: Тогда давайте сыграем одну партию.

[Мы сыграли три партии в сёги, и каждую я продул с треском. После игры мы некоторое время сидели, не говоря ни слова. Ассистентка Ко Эйдзи принесла нам какой-то горячий напиток. Освещение постепенно менялось: вдоль всех шоссе и проспектов загорались уличные фонари. Вдалеке, на воде день не угасал дольше всего, но в конце концов угас даже там – пожалуй, только там он угас в полной мере.]

ко: Мне не нравится, чем он закончился, наш разговор. Вот почему я пригласил вас вернуться.

инт.: Наш разговор?

ко: Наш разговор. Не нравится мне эта концовка. Я имею еще кое-что сказать. И вот что я скажу: в то время, когда Сотацу воздерживался от пищи, я заглянул в тюрьму.

инт.: Чтобы увидеть Сотацу?

ко: Чтобы его увидеть.

инт.: И что вы увидели?

ко: Он был усталый и слабый, но надзиратели его разбудили. Меня сопровождал старший надзиратель смены, и они устроили грандиозный спектакль – театрализованно подали Оде еду, которую он есть не стал. Это было необычно, и тогда у меня возникло какое-то странное чувство. А теперь, полагаю… ну-у, понимаете ли, неясно, даже теперь неясно, как все обстояло на самом деле.

инт.: На самом деле…

ко: На самом деле – морили его голодом или нет. Но перед ним поставили эту еду, а он не стал ее есть. Я это видел. Мой фотограф сфотографировал его, и мы ушли. Я заглянул ему в глаза, ну, или попытался. Однако… я ничего не увидел. Казалось, он меня вообще не видит. Наверно, в его глазах я ничем не отличался от остальных.

инт.: Но вы отличались от остальных?

ко: Я был журналистом. Я пытался увидеть, что за всем этим стоит.

инт.: Но даже в этом вы…

ко: Да, даже тогда я потерпел неудачу.

инт.: Можете ли вы сказать…

ко: Я хочу, чтобы вы знали: мне было не так-то легко – не так легко, как кажется по текстам в газетах. Мы знали так мало. Я просто… просто не мог это понять. Что ж…

(На записи еще минуту длится молчание, а затем устройство отключается.)

Комната, похожая на эшафот

От интервьюера: Перевод в камеру смертников

После судебного процесса Ода Сотацу был переведен из полицейского участка, где его держали раньше, в настоящую тюрьму. В этой тюрьме его поместили в так называемую камеру смертников. Ода Сотацу не стал обжаловать ни вердикт по своему делу, ни приговор к казни через повешение. Просто жил себе и жил, как раньше, в молчании. Родные не навещали его в тюрьме – только его брат Дзиро приезжал при любой возможности. Была еще одна посетительница – Дзито Дзоо. Но об этом будет рассказано ниже, во второй части книги. Пока же мы охватим последние месяцы жизни Оды Сотацу. Имеющиеся у нас сведения об этом периоде исходят от Дзиро, а также почерпнуты из интервью, которые я взял у отставных надзирателей.

Интервью 10 (Брат)

[От инт. Тем временем Дзиро прослышал, как я брал интервью у его отца, прослышал о споре, который (как показалось его отцу) разгорелся между нами. Похоже, восстановив его отца против себя, я завоевал у Дзиро какое-никакое доверие. Он стал держаться со мной куда более радушно и открыто. На самом деле ему хотелось прочесть расшифровку интервью с отцом. Этого я, разумеется, разрешить не мог. Он предостерег меня, что, как говорят многие, его отец выжил из ума и я никоим образом не должен принимать мнения отца всерьез, хотя он, естественно, понимает, что я, должно быть, включу их в свое описание произошедшего. Он пригласил меня в свой дом в другом районе префектуры Осака. Я могу пожить там несколько дней и получить всю остальную информацию, которая мне требуется. Он проведет там с женой и детьми три недели, что-то наподобие отпуска. Он будет к моим услугам. Меня глубоко тронуло то, как он со мной переменился. Я немедленно смекнул, что мне давным-давно следовало бы непреднамеренно оскорбить его отца, если это принесло столь важные плоды. Это, первое интервью (первое во второй серии интервью) проводилось на свежем воздухе, в беседке на участке Оды Дзиро.

“Дом”, как он его именовал, представлял собой довольно скромную загородную усадьбу. Там были два основных здания и несколько маленьких построек. По участку бежал ручей, был там и прекрасный сад, и переделанный под вкус хозяина лесок, по которому была проложена тропа. В общем, местечко волшебное, спроектированное самим Дзиро, со всей очевидностью свидетельствующее, что его сестра была, пожалуй, несправедлива к младшему брату, когда причислила его к филистерам. Как я упомянул, во время этого первого интервью, посвященного пребыванию Сотацу в камере смертников, мы сидели на свежем воздухе, в беседке. Дочь Дзиро – ей было шесть лет – прониклась ко мне симпатией и вновь и вновь приносила мне цветы, потому-то в записи есть перерывы, которые я, возможно, вычеркну из расшифровки в книге, а возможно, и оставлю. В любом случае, как вы можете видеть, хотя у Сотацу все обстояло еще мрачнее, я оказался в солнечном мире. Меня переполняли надежды: теперь-то я действительно смогу поведать целиком историю этой трагической жизни.]

≡

инт.: Мне бы хотелось знать, в состоянии ли вы вообще говорить о попытках морить вашего брата голодом, или о голодовке, как это называли некоторые. Если я правильно истолковываю факты, во время процесса вы не могли ходить в суд, но в тот период навещали брата в полицейском участке. Так ли это?

дзиро: Пока шел процесс, я навещал его три или четыре раза. Бригадир на заводе, где я работал, невзлюбил меня, искал любой предлог, чтобы уволить, и в конце концов нашел. Наверно, лишь раз семь-восемь мне удавалось вырваться с завода, и, по крайней мере в четырех случаях, когда я приходил в участок, мне говорили, что я не могу с ним увидеться – мол, его вывели на прогулку, его сейчас кормят и тому подобное.

инт.: Знаете ли вы, что представляли собой эти кормления?

дзиро: Не знаю. Они нашли какой-то способ заставить его есть. Не знаю, применяли ли трубку или держали его и что-то запихивали ему в горло. Не знаю. Возможно, все было намного проще – один-единственный синтоистский жрец с ложкой. Мой брат питал необъяснимую симпатию к жрецам.

инт.: Но вы видели, что он ничего не ест? Когда вы там бывали, вы это видели?

дзиро: Я заметил, что он исхудал. Вид у него все время был мрачный, что в начале, что в конце. Одно время он действительно, казалось, очень ослаб. Не забывайте, тогда мы уже не разговаривали. Разговор был в тот единственный раз, когда я привел адвоката. Обычно мы просто стояли и смотрели друг на друга. Когда он сильно ослаб, то просто ковылял к решетке и усаживался, привалившись к ней, и ему было все равно, что прутья решетки глубоко, донельзя глубоко, впиваются в спину.

инт.: И вы не могли определить, что он голодает?

дзиро: Вот вы об этом спросили, и вроде бы хороший вопрос, хороший, умный вопрос, но в таких ситуациях не до умничания. Может, его дух был сломлен? Может, его разум был сломлен? Может, нервы не выдержали? Может, весь организм? Причина могла быть любая. Вероятно, даже все эти причины сразу. В общем, это было не так очевидно, как можно подумать, совсем не очевидно.

инт.: Я не хотел намекнуть, будто…

дзиро: Просто давайте дальше.

инт.: Заметили ли вы в нем перемены, когда его снова начали кормить?

дзиро: Он стал не таким вялым. Снова начал вставать. Мне говорили, что в день суда его отнесли в зал, что на стул его усадили, поддерживая под мышки, что судебный пристав должен был стоять рядом и его поддерживать, иначе он бы свалился.

инт.: Такого я не слыхал.

дзиро: А знаете, что я думаю?

инт.: …

дзиро: Я думаю, что голодовка была не настоящая. Думаю, это был еще один инструмент, которым его пытались сломить, заставить подписать другое признание, сознаться в чем-то большем.

инт.: Потому что первого признания было недостаточно…

дзиро: Да, недостаточно. Из Сотацу хотели выжать побольше. Может, его начали морить голодом, а он обернул это по-своему. Может, сказал себе: ладно, тогда я не буду есть. Тогда я просто умру. Думаю, ему казалось, что это выход. Все стало вконец плохо, а двери не было. И тут они показали ему эту дверь – просто не ешь.

(Минутное молчание, диктофон перематывает пленку.)

инт.: И никак не выяснить – не выяснить, что именно это было.

дзиро: Никак: голодовка, навязанная надзирателями заключенному, который не прогибается, со стороны ничем не отличается от голодовки, объявленной заключенным в знак протеста. Никто бы не заметил разницы.

инт.: Но в данном случае его не хотели уморить голодом. Его хотели казнить.

дзиро: Вот-вот, так что надо было заставить его есть.

Интервью 11 (Ватанабэ Гаро)

[От инт. Благодаря престранному и счастливому вмешательству случая, у женщины, которая сдала мне дом, где я проводил почти все интервью, была подруга, чей брат когда-то работал в тюрьме, где Ода Сотацу сидел в камере смертников. Поскольку дело было громкое, истории этого самого брата про Оду, видимо, передавались из уст в уста, все время рассказывались и пересказывались родней и в конце концов дошли до домовладелицы, с которой я имел дело. Узнав, о чем я пишу, она познакомила меня с тем самым братом подруги. Я говорил с ним несколько раз по телефону и один раз при личной встрече в одной лапшевне в Осаке. Это был крайне тщеславный человек лет шестидесяти с лишним, при любом удобном случае скатывался на похвальбу. Даже лапшевня, где мы назначили встречу, была “местечком, где я свой человек”. Он сказал, что договорится и нас обслужат по особому разряду. На деле его там даже не знали. Полагаю, этот человек вообще не видел Оду Сотацу лично, а просто пересказывал всевозможные тюремные байки и истории про Оду Сотацу, излагая их от первого лица, словно сам был участником событий. Явление весьма распространенное, как подтвердит всякий, имеющий представление об устной истории. Но россказни Ватанабэ о тех временах звучат весьма убедительно, даже не знаю почему: то ли он и вправду был знаком с Одой, вправду был на месте событий, то ли просто рассказывал и пересказывал эти истории каждому встречному не счесть сколько раз. В любом случае это был бесценный источник сведений о том периоде, сведений, которые больше неоткуда взять, и я признателен ему за то, что он согласился на разговор.]

[Это, первое интервью было взято по телефону. В (арендованном) домике, где я жил, телефона не было, так что я воспользовался телефоном в здании по соседству.]

≡

инт.: Алло! Господин Ватанабэ?

голос: Одну минуту. Гаро! Одну минуту, пожалуйста.

(Телефонную трубку с характерным шумом кладут на стол.)

(Проходит около тридцати секунд.)

(Телефонную трубку с характерным шумом берут со стола.)

гаро: Господин Болл.

инт.: Большое вам спасибо за то, что нашли время поговорить со мной. Сейчас наш разговор записывается на пленку.

гаро: Понимаю.

инт.: Вы были тюремным надзирателем в исправительном учреждении Л. весной 1978 года?

гаро: Я состоял там в штате с 1960 по 1985 год. Да, можно сказать и так, как вы сказали…

(Смеется.)

гаро: Можете сказать, что в 1978-м я был там.

инт.: И вы как надзиратель отвечали за так называемые камеры смертников, те, с самыми опасными заключенными?

гаро: Те, кто в камерах смертников, – не всегда самые опасные; просто люди часто так думают, но на самом деле это не всегда так. Иногда все совсем наоборот. Определенные виды нападений, определенные виды мошенничества, похищение в доме – как это называется по-английски?

инт.: Незаконное проникновение в жилище с умыслом на похищение человека.

гаро: Да, незаконное проникновение в жилище с умыслом на похищение человека или изнасилование с нанесением увечий. За все эти преступления вам впаяют не самый большой срок. Но надзиратели-то знают. Мы знаем, с кем держать ухо востро.

инт.: Вы этому учитесь?

гаро: По-моему, это просто нутром чуешь. А не чуешь, долго не продержишься. Так что проблема решается сама собой. В конечном счете остаются работать надзиратели, знающие свое дело.

инт.: В то время вы видели Оду Сотацу и контактировали с ним? Человека, которого осудили за Исчезновения в Нарито?

гаро: Я с ним еще как контактировал. Если то, что я расхаживал взад-вперед, смотрел на него, разговаривал с ним, приносил ему еду, считается. Разговаривал я с ним всего три раза. Три раза за все восемь месяцев, которые он там провел. И я пришелся ему по душе. Он больше ни с кем не соглашался говорить.

инт.: Восемь месяцев? Мне сказали, что он провел в камере смертников всего четыре месяца.

гаро: Насколько я знаю, нет. Четыре месяца – это же ужасно мало, ужасно мало. По-моему, я никогда не слышал про такое. Вообще-то для дела о тягчайшем преступлении восемь месяцев – мало. Почти неслыханно. Мы часто говорили: наверно, кто-то ему смерти желает, потому что все было сделано очень быстро – я хочу сказать, его очередь наступила быстро. Его вроде как пропустили без очереди. Вроде бы у него был враг, какой-то министр, который не одобрял, куда катится страна, хотел, чтобы другим было неповадно… не могу сказать. Но с ним было легко. Это я вам могу сказать. Неладов с ним не было, ни разу.

(Неразборчиво.)

инт.: Извините, я не расслышал. Что вы сказали?

гаро: Я сказал, он был такой паинька, что к нему в камеру допустили девушку, незадолго до конца. Но он-то не знал, что это конец, учтите. Казнь всегда происходит без предупреждения. Они никогда не знают. Их тащат по комнатам: одна, другая, третья. Мы это называли “ходить к Буддам”, потому что там разные статуи, по одной в каждой комнате.

инт.: У меня есть вопросы об этом, но вначале…

[От инт. Тут связь прервалась. Прошло, наверно, недели две, прежде чем мне удалось поговорить с ним снова. Продолжение беседы последует чуть ниже.]

Фотография Дзито Дзоо

[От инт. Ватанабэ Гаро отдал мне фотокарточку, которая, как он утверждает, хранилась в камере смертников у Оды Сотацу. Когда я позднее встретился с Дзито Дзоо, она признала, что дала ее Оде. Это подкрепляет утверждения Ватанабэ, что он знал Оду; впрочем, возможно, что он получил фото от другого надзирателя или прихватил из камеры, хотя не знал Оду. Наверно, строить гипотезы о том, до какой степени Ватанабэ заслуживает доверия, уже излишне.)

Интервью 12 (Брат)

[От инт. Это было чуть позднее, во время того же разговора в беседке. Мы с Дзиро выпивали, и он начал рассказывать мне кое-какие истории про их с Сотацу детство.]

≡

инт.: Значит, ваш отец отказывался брать вас с собой в море?

дзиро: Он говорил, если я с ним пойду, накликаю несчастье.

инт.: Почему же?

дзиро: Он говорил, дело в дате моего рождения, число, как он выражался, неблагоприятное для рождения рыбаков. Он не разрешал мне подниматься на борт, даже когда лодку вытаскивали на берег.

инт.: Ну, а Сотацу он разрешал?

дзиро: Да, Сотацу много раз ходил с ним в море.

инт.: Это вас с ним рассорило? Вам не казалось, что вы как бы соперничаете между собой за отцовское уважение?

дзиро: Нет, ничего подобного. Я слышал, бывают такие семьи, определенно бывают, но…

(Смеется.)

дзиро:… нет, ничего подобного. Наоборот, это мы двое – мы с Сотацу – всегда были заодно против них, против всех остальных.

инт.: У вас двоих была одна особая уловка, вы ее применяли, так, верно? В школе?

дзиро: Да, иногда Сотацу кидал камень в окно моего класса. Тогда учитель уходил, пытался доискаться, кто это сделал, и урок заканчивался досрочно. Я это тоже проделывал на его уроках.

инт.: Но как вы умудрялись – для этого ведь надо было выйти из здания школы?

дзиро: Я просился в туалет. Или говорил, что иду в туалет.

инт.: И он ни разу не попался?

дзиро: Он – нет. Но я попадался часто. Вообще-то, кажется, это ни разу не сошло мне с рук. В школе учителя всегда смотрели на меня подозрительно, уж не знаю почему.

инт.: А ваши дети в этом отношении уродились в вас?

дзиро: Что вы хотите этим сказать?

инт.: Ну, вот этот, похоже, вздумал украсть мою шапку.

дзиро: Да, здесь что ни положи, все растащат.

Интервью 13 (Брат)

[От инт. Вскоре после этого я спросил у него, как среагировал отец, когда обнаружил, что Дзиро продолжает навещать Сотацу. Раньше он говорил мне, что отец рассердился, но не приводил подробностей. Впоследствии, когда я снова задал ему этот вопрос, он слегка разоткровенничался.]

≡

инт.: Каким образом ваш отец узнал, что вы навещаете Сотацу?

дзиро: Была одна фотография, роковая фотография, напечатанная в газете, фотография тюрьмы. Какой-то фотограф приехал туда снимать некоторых заключенных, в том числе моего брата. У ворот тюрьмы он разминулся со мной и подметил мое сходство с Сотацу. Я отворачивался, но он меня щелкнул и продал фото в газету. Продал за деньги фото, на котором я иду навещать брата, а мой отец фото увидел. И вызвал меня к себе. Я пришел. Он рвал и метал. Сказал, что решение уже давно принято и все мы должны его выполнять. Сказал, что некоторые из нас пытаются жить дальше, жить дальше своей жизнью, а я никому не облегчаю эту задачу. Я ответил: ничего подобного, очень даже облегчаю. Я облегчаю свое положение и положение моего брата Сотацу. Я сказал ему, что не верю, что Сотацу сделал что-то дурное. И еще сказал, что мне все это совсем не нравится, с начала до конца. Он сказал, что я всегда был дурак и дураком остался. Сделал Сотацу что-то или не сделал – это же не главное и главным никогда не было. Он сказал: в каждой жизни тебе дается шанс, в жизни каждого человека есть шанс прожить свой век, не привлекая нежелательного внимания. А если привлекаешь к себе внимание, это всегда худо, это всегда плохо кончается, а факты – только пыль, от них никакого толку. Он сказал, что я уважаю правду, как лжец – то есть слишком уважаю.

инт.: И тогда-то он…

дзиро: Он сказал мне, что больше не хочет меня видеть.

инт.: Но потом передумал.

дзиро: Передумал. В том же году передумал. Но к тому моменту так переменился, что это стало уже неважно. Он стал другим человеком. Таким, как сейчас. Вы сами видите, верно? От человека, с которым вы виделись, никакой сатисфакции не получишь.

инт.: …

дзиро: Хотите говорите, хотите – нет, но вы же видите: от него осталась только пустая кожура.

(Диктофон отключается.)

Интервью 14 (Ватанабэ Гаро)

Как он первый раз говорил с Одой Сотацу

[От инт. Это интервью проводилось в лапшевне, именно на это интервью Гаро принес фотографию, которую я показал вам несколькими страницами выше. Он хранил фотографию в крафтовом конверте вместе с другими вещами, которых мне не показал. Мне было очень любопытно узнать, что еще лежало в крафтовом конверте, но если, чтобы это увидеть, я должен был еще больше войти к нему в доверие, то в данном случае я, наверно, приложил меньше усилий, чем от меня требовалось. Так я и не узнал, что еще было в конверте. Фотография, которую он мне дал – фото Дзито Дзоо в кимоно, – была подписана на обороте. “На озерах они плавают, но не видят озера. Они видят только то, что вверху, и только днем, и только когда солнце не слишком яркое”. Я пытался выяснить, откуда эти строки, но это удалось, только когда я поговорил с самой Дзито Дзоо. Впрочем, в тот момент я все еще сидел в лапшевне напротив Ватанабэ Гаро, и мой диктофон казался малюсеньким на фоне двух гигантских мисок лапши].

≡

инт.: Мне, конечно, очень любопытно услышать все, что вы только можете сказать об Оде Сотацу, но всего любопытнее было бы услышать о тех случаях, когда он разговаривал с вами. Вы помните, когда это случилось впервые?

гаро: Думаете, я могу забыть такого человека?

инт.: Значит, его наружность производила большое впечатление?

гаро: Нет, нет, какое там. На деле это было самое занятное. Когда ты был с ним в одном помещении, ты был как бы один. Такого неприметного человека я никогда в жизни не встречал. Не просто потому, что он был тихий. Это-то, конечно, да, такой у него был характер. Но было еще кое-что: просто казалось, что он где-то не здесь.

инт.: А где же, по-вашему?

гаро: Некоторые ребята говорили, что выбьют это из него. Так говорили те, кто его, наверно, недолюбливал. На этой почве у нас были разногласия. Новичкам он как-то не нравился. А те, кто со стажем, просто считали, что поведение всего важнее.

инт.: Значит, тем, кто со стажем, он нравился?

гаро: Да, да, нам он нравился…

инт.: А первый раз, когда вы с ним разговаривали, – при каких обстоятельствах это было?

гаро: Это было из-за набора для сёги.

инт.: Набора для сёги?

гаро: Почти всем заключенным, которые ждут казни, или тем, кто обжалует высшую меру, а пока ждет… им выдают по набору для сёги.

инт.: Значит, они играют друг с другом? Или с надзирателями?

гаро: Они не играют. Ни друг с другом, ни с надзирателями. По большей части просто переставляют фигуры так и сяк. Некоторые из них любят делать вид, будто играют сами с собой, но я вот что думаю – нет, по-настоящему они не играют. Просто переставляют фигуры, чтобы скоротать время.

инт.: Но по идее, некоторые из них действительно знают правила игры и могут играть сами с собой.

гаро: Думаю, играть они умеют. Просто я вот что думаю: какой прок играть самому с собой? Я смотрел, как они этим занимаются. Это не настоящая игра, не то, о чем вы думаете.

инт.: Значит, вы принесли ему набор для сёги?

гаро: Когда он заговорил? Нет. Набор у него был. Он всегда вынимал из набора золотых генералов и стискивал в кулаке. Не знаю почему. И это стало великим вопросом. Почему Ода Сотацу держит в кулаке золотых генералов? Одна журналистка пришла и заметила. А еще она заметила, что фигуры на доске были расставлены странно. Это приобрело особенный смысл: все гадали, нет ли в этом какой подсказки. А если он наконец-то раскрыл какие-то детали о том, где жертвы?

инт.: Значит, журналистов вот так, запросто допускали в тюрьму?

гаро: Редко. Почти никогда не допускали. На самом деле очень нечасто. Это было исключение, я бы сказал. В общем, мы побились об заклад. Не помню, на что – может, на часть зарплаты, или на право выбирать смену, или еще что-то там. Но это было что-то ценное. А, теперь вспомнил. Это был отпуск. Тот, кто угадает, получит по одному дню от отпусков остальных. Судили-рядили так и сяк. Но Ода не разъяснял. Отказывался сказать, зачем это делает. Разные надзиратели подходили к нему, спрашивали у него. Угрожали ему, упрашивали. Ничего не действовало.

инт.: Но вы его уговорили, и он разъяснил?

гаро: Ну-у, я просто случайно заметил. Он использовал доску вместо календаря. Для этого надо всего тридцать шесть фигур, не сорок. Вот он и убирал с доски золотых генералов. Наверно, ему не хотелось класть их на пол камеры, вот он и держал их в руках. Проще простого. Я заметил, потому что увидел, что он менял фигуры на доске первым делом, как только просыпался. Больше никто не знал, что это значит, но я в конце концов узнал. И я сказал ему: “Заключенный Ода, вы пропустили день”.

инт.: “Вы пропустили день”?

гаро: Так я и сказал: “Вы пропустили день”.

инт.: А он что сказал?

гаро: Он несколько мгновений очень внимательно смотрел на доску. Наверно, опасался, что, пока он спал, кто-то переставил фигуры. Однажды кто-то такое проделал. Он проверял, все ли на ней правильно. А потом сказал: “Нет, я дней не пропускаю”.

инт.: И все?

гаро: И все. За это я получил две недели отпуска. Наверно, потому-то с тех пор я обращался с ним по-хорошему. По этой причине, а еще из-за того, что…

инт.: Из-за чего?

гаро: Мне было приятно, что он поговорил со мной, а не с другими. Мне нравилось внушать себе, что это, мол, потому, что я знаю кое-какие секреты, знаю, что требуется от надзирателя, но причина была другая.

инт.: Как знать?

Интервью 15 (Жена брата)

[От инт. Я поговорил с женой Дзиро в один из тех дней, когда пользовался их гостеприимством. Она высказывалась очень резко и категорично, если считала, что права, и мы очень неплохо ладили между собой. Вечерами семья играла в разнообразные игры – в настольные и другие, и жена никому не давала пощады. Я играл с ней в го – в игру, на мастерство в которой претендовать не могу, и она с легкостью меня обыгрывала. Казалось, ее радовало, что я пишу эту книгу и так часто разговариваю с Дзиро. Однажды утром, когда я спозаранку сидел на открытом воздухе (мне не спалось), она вышла, присела рядом, и мы поговорили. Я не записывал этот разговор на диктофон, но помню многое из сказанного ею. Ниже я пересказываю ее слова, перефразируя.]

≡

Она сказала, что мне следует знать… мол, Дзиро не все станет рассказывать, но мне следует знать, что родня Дзиро никогда не делала ему ничего хорошего, даже по мелочам. Даже теперь все, чего им от него надо, – чтоб он давал им денег. Принимать его у себя – и то не хотят. Сказала, что хуже всех его сестра – фифа-интеллектуалка. И еще сказала, что одна из самых больших печалей в ее жизни – то, что она не была знакома с Сотацу, ведь Дзиро так его хвалит, и она просто чувствует, просто чувствует, что они бы подружились. Когда я спросил, знала ли она на момент знакомства с Дзиро об Исчезновениях в Нарито и обо всей этой истории, она ответила, что знала. Сказала, что от этого никуда нельзя было спрятаться. Но, сказала она, это не вынудило ее принять чью-либо сторону – она ни “за”, ни “против”. Может, кого-то другого вынудило бы, но только не ее. Я спросил у нее, часто ли они видятся с остальными членами семьи Ода. Она сказала, что никоим образом не поощряет такие встречи, делает все, что в ее силах, и я могу, если хочу, так в книге и напечатать.

От интервьюера

[В один из дней, когда я там гостил, я отправился с Дзиро на прогулку. Он сказал, что есть дорога, по которой будет очень приятно прогуляться, особенно в такой день, как сегодня. Я не понял, что он имеет в виду. Казалось, день был как день, ничем не отличался от других, но, когда мы вышли из дома, шел грибной дождь. Дзиро сказал, что грибные дожди – его самая любимая погода. Они приносят счастье, но некоторые люди говорят, что под такие дожди не стоит выходить. А вы выходите? – спросил я. Выхожу каждый раз, сказал он. Каждый раз. Мы зашагали вдаль, вышли за ворота его усадьбы, направились по узенькой дорожке. Ни одна машина не проехала – ни обгоняя нас, ни нам навстречу. Он сказал мне: вся местность становится твоей, потому что никто носа не высовывает. Какая местность? – спросил я у него. Любая местность, сказал он со смехом. Спустя какое-то время мы прошли мимо рощицы, где было несколько зданий в руинах. Здания цвета темно-красной ржавчины, там и сям валялась сломанная сельскохозяйственная техника. Что-то, когда-то представлявшее собой амбар, теперь само себя подпирало, само к себе жалось. Чрезвычайно захватывающее зрелище. Я сказал, что не существует дельного каталога человеческих свойств зданий или закоулков. Дзиро спросил, что я имею в виду. Я сказал примерно следующее: есть, мол, такие свойства, как прочность или значимость, тайная значимость, которую придаешь мелким географическим объектам и деталям пейзажа – домам, дворикам, укромным местечкам под деревьями. И, мол, хорошо бы иметь список таких мест. Таково было мое объяснение, и оно побудило его рассказать мне то, что я привожу ниже.]

≡

дзиро: Включен? Ага. Вот такое воспоминание. Когда мы были маленькие, в конце одной короткой дороги были старые ворота. Мы к ним ходили. Понимаете, да, что я имею в виду? Вы же сами помните, мальчишки ходят ко всяким таким штуковинам, в места, где проходят границы – рвутся на окраину всего сущего везде, где она только обнаруживается: на дно котлована, к морю, к стенам, заборам, воротам, запертым дверям. Помните, да – в места, где мальчишки, как они сами уверены, должны заниматься своим настоящим делом? Родители нас туда никогда не водили. Вообще-то на той дороге мы никого ни разу не видали, там ходили только мы. Когда мы на нее ступали, нам казалось, что мы ушли от мира. В общем, мы шли туда и смотрели на эти ворота, просто глазели. Нам казалось, что забраться на них невозможно – такие они были ржавые, с острыми зазубринами.

инт.: Говорите, вы часто туда ходили?

дзиро: В те годы, в том особенном возрасте, мы были там всегда. Усаживались около ворот и вполголоса проводили совещания, строили планы. Или, если я просто убегал из дома, или Сотацу убегал, другой всегда знал, куда идти. Он шел туда и находил там того из нас двоих, кто ударился в бега. Я всегда находил там Сотацу, а он всегда находил там меня. Мы думали, что воротами никто не пользуется, что их заперли сто лет назад и никто даже не помнит, что они там есть. Но однажды приходим, а они не заперты. Стоят приоткрытые наполовину, и ничто не преграждает нам путь. Я перепугался. Трудно объяснить, какая жуть меня взяла. Я не хотел даже близко подойти, но Сотацу потащил меня за собой. У самых ворот я заартачился, а он пошел дальше. Я как увидел, что он собирается войти, так заревел в голос и побежал домой. Я не оглядывался, ни разу. Он вошел в ворота один.

инт.: Вы об этом жалеете?

дзиро: Как-то так получилось, что я у него никогда не спрашивал, что было там, за воротами. Казалось бы, я должен был спросить, казалось бы, такой важный вопрос никак не мог вылететь у меня из головы, но в жизни все именно так и получается. Дети вновь и вновь начисто отбрасывают какие-то способы мышления, предпочитают новые способы, а заодно отбрасывают все прежние вопросы. Ну, когда-нибудь потом припоминают, конечно. Что увидел там Сотацу? Как же нежно я люблю его, когда думаю об этом, когда воображаю его у тех ворот – как он исчезает с глаз. Что-то, чего я никогда не видал, но хотел бы увидеть.

От интервьюера

Я поехал посмотреть тюрьму, где держали Оду Сотацу. Зайти внутрь мне не разрешили, но я фотографировал из арендованной машины и подъезжал к разным точкам в округе, откуда был выгодный обзор. Хотел бы я сказать, что здание было примечательное, но ничего особенного в нем не было, даже в мелочах. Уродливый комплекс построек, даже не особо страшный на вид. Примерно в полумиле от входных ворот был магазинчик, где продавались содовая, конфеты, газеты, дорожные атласы и т. п. Я спросил там у одного человека, что он думает о тюрьме. Он сказал, что она спасает его от разорения. Как я понял, те, кто приезжал на свидания, у него что-то покупали – отнести заключенным. Что самое популярное? – поинтересовался я. Он зачерпнул горсть каких-то необычных конфет, которых я никогда не пробовал. Я купил немножко.

Разумеется, я понимал, что это не совсем то, что посетители несли в тюрьму во времена, когда там сидел Ода Сотацу. Но когда ты имеешь дело с чем-то настолько странным, тебя порой осеняет, как надо поступить. У меня возникло ощущение, что покупка этих конфет словно бы изменила мои отношения с тюрьмой. Остальные снимки, которые я сделал, были немножечко другими. Позднее я попросил кое-кого, одну подругу, она фотограф, попросил своего знакомого фотографа, да, я ее попросил посмотреть сделанные мной снимки. Изо всей груды она отложила те шесть, которые я отснял после магазина.

Эти, сказала она, эти намного лучше остальных.

Интервью 16 (Брат)

[От инт. В тот день я решил: буду посмелее, спрошу у Дзиро, почему он не попробовал удвоить усилия, уговорить Сотацу отказаться от признания. Однако мне не представился шанс для такого вопроса.]

≡

инт.: Итак, ваш брат провел в тюрьме уже несколько недель, когда вы с ним наконец увиделись?

дзиро: Верно. Надзиратели напутали. Вначале привели меня не к тому заключенному. Это был старик. Он подошел к решетке своей камеры и уставился на меня. Наверно, пытался вспомнить, кто я. Вероятно, его много лет никто не навещал.

инт.: Вы там долго стояли?

дзиро: Недолго. Я сказал: удачи, старожил. Он назвал меня каким-то именем, не припомню как. Голос у него был страшно скрипучий. Надзиратель смотрел на бумажку, которую ему дали. И вдруг все сообразил. Извинился и отвел меня, куда следовало. Это смахивает на форменную комедию, знаю-знаю, да, знаю, но в таком месте… не думаю, чтобы надзиратели проделали такое нарочно. Думаю, это было по ошибке.

инт.: Но потом он все-таки отвел вас к Сотацу?

дзиро: Да, а мой брат вообще-то был в совершенно другом отделении. Даже не в том корпусе. В его особом корпусе все заключенные сидели в одиночных камерах. Не могли друг друга видеть. Каждый ел один. Даже прогулка, а это было хождение кругами в бетонном внутреннем дворе, – даже на прогулке каждый был один.

инт.: По-вашему, большие были камеры?

дзиро: Пожалуй, семнадцать квадратных метров.

инт.: И вы были первым, кто навестил его за несколько недель?

дзиро: По-моему, его еще кое-кто навещал. Мне об этом сказали. Наверно, девушка все еще виделась с ним. Она приходила во время процесса, и надзиратель говорил мне про нее. Он сказал: ваша сестра приходит. Конечно, я знал, что это неправда. Она делала все-все-все, что бы ей ни велел отец, все, чего бы он ни сказал, даже ерундовое – она все выполняла беспрекословно. Чтоб она против отцовской воли навещала Сотацу – этого не было и быть не могло. И тут я вспомнил, что видел Дзито Дзоо в полицейском участке, и сообразил, что есть что-то общее между ней и девушкой, которая во время процесса упоминалась в одном газетном репортаже, девушкой, которая навещала Сотацу.

инт.: Впоследствии вы когда-либо говорили об этом с ней?

дзиро: Никогда не говорил.

инт.: Вернемся к тому первому посещению: надзиратель отвел вас в камеру Сотацу. Сотацу встал, увидев вас?

дзиро: Он спал. Надзиратель передал меня с рук на руки другому надзирателю. Собственно, они это проделали трижды. И этот надзиратель, из самой укромной части тюрьмы, разбудил Сотацу, колотя по двери. Открыл дверь и, колотя по ней, встал в проеме. Сотацу открыл глаза. Оттуда, где я стоял, мне было видно: он открыл глаза, но не шевелится. Тут надзиратель колотит по двери дубинкой и выкрикивает его имя, а он просто спокойно лежит, как лежал.

инт.: Вы что-то ему сказали?

дзиро: Через минуту он привстал. Когда он меня увидел, в его лице ничто не дрогнуло, но он подошел. К тому времени надзиратель закрыл дверь, но в ней было окошко, заслонка, которая отодвигалась, и в нее мы могли видеть, мы все-таки могли видеть друг друга. Я все время старался не моргать. Я смотрел на него пристально, смотрел, а потом, в конце концов, моргал, но он – никогда. Так я простоял с ним дотемна, часа два, наверно. Надзиратель говорил мне пять раз, шесть раз, что я должен уйти, но у меня было чувство, что я получаю от Сотацу все, что мне суждено получить, что я его больше не увижу, и я не хотел уходить. Я вложил всего себя в свой взгляд и стоял там, глядя на Сотацу. В конце концов мне пришлось уйти. И так получилось, что мое предчувствие не сбылось. Я все-таки увидел его снова. Но я был рад, что в тот день пробыл там как мог долго.

инт.: Значит, вы вышли из тюремных ворот уже в сумерках?

дзиро: Да.

инт.: И, как вы говорили, автобус там не останавливался? Вам пришлось идти пешком на автостанцию?

дзиро: От тюрьмы до автобусной остановки было два часа ходу пешком. А автобусы по вечерам не ходили, так что я переночевал на остановке, втиснувшись между скамейкой и алюминиевым забором, а на следующее утро сел в автобус и как раз успел на работу, ко второй смене.

инт.: Должно быть, из-за этого вам приходилось несладко.

дзиро: Это было тяжело, вообще то, что случилось, то, что такое случилось с ним, но держать его в местности, куда так трудно добраться? Вот почему я ездил к нему, наверно, только восемь раз. Наверно, была бы машина, было бы полегче. Но мне это было по силам: ночевать на автобусной остановке, несколько часов идти пешком, – по силам, потому что я почти не ощущал, каково это все. Если мне так тут приходится, думал я каждый раз, то каково же моему брату?

Интервью 17 (Брат и мать)

[От инт. Однажды мне удалось убедить Дзиро поехать со мной, чтобы один-единственный, последний раз поговорить с матерью. Я вновь и вновь пытался возобновить с ней контакт, но она отказывалась со мной встречаться. Дзиро сказал, что, наверно, сумеет ее уговорить, но если отцу станет известно, никакого разговора не будет. Дзиро исполнил обещанное, и мы встретились с г-жой Ода в парке. Небольшая рощица, две скамейки, одна напротив другой. Я положил микрофон на скамью около Дзиро и его матери. Сам сел на другую скамью. Потом оказалось, что некоторые мои вопросы не слышны, и одни я восстановил по памяти, другие убрал. Слова Дзиро и г-жи Ода слышны на пленке совершенно отчетливо.]

≡

инт.: Мне хотелось еще немножко поговорить с вами, потому что я знаю, вы столько всего такого знаете, чего больше никто не знает. То, что вы знаете о Сотацу, – это же просто драгоценность, по-моему, и я был бы крайне признателен, если бы вы поделились со мной еще чем-то из того, что знаете.

г-жа ода (кивает как бы сама себе).

дзиро: Мы говорили о том, как Сотацу получил в школе медаль. Помнишь об этом?

г-жа ода (издает звук наподобие “ш-ш-ш”).

дзиро: Ну конечно, помнишь. Я тут припоминал, за что была медаль, но не смог. А ты помнишь?

г-жа ода: Геометрия. Медаль по геометрии.

инт.: Это был какой-то конкурс, и он в нем победил?

дзиро: Да, думаю, да. Думаю, он победил в конкурсе по геометрии, и ему дали медаль. Он ей очень гордился. Вообще-то он, кажется, хранил ее всю жизнь.

г-жа ода: Чушь. Это был не конкурс. Это было кое-что, что он должен был сделать, выйти к доске перед всей школой и сделать доклад, когда мэр приедет в школу с визитом. Ему это поручила учительница, потому что думала, что он справится лучше всех, но какое там. Он даже фигуру начертил совсем не так и линии подписал неправильно. Учительница все равно дала ему медаль, потому что медаль уже была изготовлена.

дзиро: Он мне всегда говорил…

г-жа ода: Учительница чувствовала себя опозоренной. По-моему, она ушла из школы, не доработав до конца учебного года, пришлось подыскивать новую.

дзиро: А-а, теперь я вспомнил – и так вышло, потому что…

г-жа ода: Потому что твой брат покрыл нас позором.

дзиро: Вот этого я не знал.

инт.: Но обычно у него были отличные оценки по математике, так? Потому-то учительница его и выбрала, нет?

г-жа ода: Не думаю. Не думаю, что по математике у него были отличные оценки.

дзиро: Да что ты. По математике у него были отличные оценки. Ты же знаешь.

г-жа ода: Ничего я по-настоящему не знала. Мы с твоим отцом пришли в актовый зал. И ты там тоже был. И твоя сестра тоже. Мы сидели в зале, и кто-нибудь из каждого класса выходил на помост показать мэру, что сейчас проходят в школе. Сотацу был в новой одежде, мы ее купили специально ради этого. С деньгами у нас было не очень хорошо. Совсем плохо. Но мы ее купили, хотели всем показать, что мы не хуже других. Он стоял там, на помосте, в строю вместе с остальными. Мы сидели в зале. Там был практически весь город. Потом пришел мэр, поднялся на сцену, стал пожимать руки. Приводили самых маленьких школьников, чтобы они что-то там такое делали, и они это делали. Потом кто-то показал свою научную работу. Потом кто-то показал что-то из области фотографии, какой-то ребенок постарше. Потом пришла очередь Сотацу. Он пытался что-то доказать, не знаю, что-то там про треугольник. Начертил его неправильно. Все обомлели. Сотацу вновь и вновь пытался его растолковать. На самом деле я не знаю, то ли он начертил с ошибкой, то ли числа написал с ошибками, но они не сходились. Он все тыкал и тыкал в чертеж на доске. Тем временем мэр просто смотрел в сторону. Не хотел смотреть на Сотацу. Твой отец и я, мы…

инт.: Госпожа Ода…

[Тут мать Дзиро встала и ушла, что-то бурча под нос, – говорила Дзиро что-то, чего я не смог расслышать. Больше я ее не видел.]

Интервью 18 (Ватанабэ Гаро)

[От инт. Это выдержка из финальной части интервью, которое я взял при личной встрече. Гаро то и дело отклонялся от темы, и с ним трудно было что-то поделать, так что значительная часть интервью оказалась для меня бесполезной или, лучше сказать, неравномерной – бесценное перемежалось с бесполезным и наоборот. Некоторые интервьюируемые не делятся информацией, если не чувствуют, что по-настоящему вовлечены в разговор. Люди подобного типа расспрашивают спрашивающего, умоляют сообщить подробности и расследовать версии, от которых в итоге нет ни малейшей пользы. Таков был и Гаро. Поэтому я вычеркиваю скучную беседу о моей собственной жизни (вместе с его нескончаемыми вопросами) как не имеющую отношения к делу. Перейду к моменту, когда мы обсуждали меры для поддержания дисциплины в тюрьме.]

≡

инт.: Но избиения случались?

гаро: Я не говорю, что избиения случались, чтоб настоящие – так нет. Я говорю, что если кто-то заслуживал избиения, он почти всегда, рано или поздно, получал то, что заслужил. Понимаете, а? Тут все решалось не тем, что какой-то человек вздумал кого-то наказать – надзиратель или еще кто-то, не тем, что человек сделал выбор. Тут все решалось иначе, такие дела делаются иначе. Это что-то неотвратимое, человек вновь и вновь ведет себя так, словно своим поведением хочет что-то сказать. Человек говорит: по-людски я ничему не учусь. Попробуй со мной как-то по-другому. И в конце концов какой-то другой человек пробует по-другому. Если говорить о контексте, это даже не так, как надо. В смысле, может быть, и так, если вы говорите о разнице между тем, где находиться – над водой или под водой.

инт.: Вы говорите о том, что надзиратель бьет кого-то дубинкой?

гаро: Да, но это не избиение, а способ что-то сказать человеку. Это не действие – само по себе это не действие. Это постоянное давление, то, к чему приводит постоянное давление. Результат, а не поступок. Его нельзя рассматривать сам по себе, в отрыве от всего остального.

инт.: А Сотацу так били?

гаро: По-моему, его не били ни разу. Никакого физического воздействия – если что и было, то так, вполсилы, – к нему никогда не применялось. Он в основном подлаживался под все правила. Никому неприятностей не создавал. И сидел он там недолго. И вот еще что… рядом с некоторыми людьми чувствуешь, что они обречены. Когда появляется такое чувство, надзиратели стараются поменьше иметь дело с таким человеком. Почти все.

инт.: Но некоторые – не стараются?

гаро: Ну-у, был там один надзиратель.

инт.: Что он делал?

гаро: Придвигался поближе к окошечку в камере Сотацу и говорил. Простаивал там часами и говорил с ним.

инт.: Что он говорил?

гаро: Сперва никто не знал, но со временем все всплыло. Наверно, с неделю этот парень дежурил в отделении Оды и говорил с ним. Потом об этом узнал начальник и перевел парня на другой пост.

инт.: Но что он говорил?

гаро: Ну-у, спустя несколько дней после того, как этот надзиратель довольно долго говорил с Сотацу, заглядываю я в камеру. Сотацу сидит на койке, держит в руках фигуры для сёги, разглядывает свои ноги. Поднимает глаза и видит меня. Что-то подтолкнуло меня отпереть дверь и зайти внутрь. Говорю: в чем проблема? Он долго смотрит на меня, а я стою себе перед ним. Потом он говорит: то, что говорит Мори, – все так и есть, про повешение? Это все правда? Вот как я докопался.

инт.: Все это время он нашептывал ему про казнь?

гаро: Да, и, что еще хуже, просто выдумывал из головы всякие мерзости. Всякие ужасы. Говорил, что приводят родственников и заставляют их всех смотреть. Говорил, что вешать тебя будут, раздев догола, чтоб одежду не закапывать. Я не знаю даже половины того, что он наговорил, но это было страшно. В такой обстановке на некоторых иногда находит. Вдруг начинаешь такое отчебучивать. Наверно, Мори для такой работы не годился.

инт.: И что вы сказали Оде?

гаро: Я описал ему повешение. Об этом нам говорить не положено. Иногда заключенные пугаются, и с ними труднее иметь дело. Нам это не положено, но я рассудил: мне придется довести до конца то, что начал Мори. И я ему растолковал насчет этого всего.

инт.: Не могли бы вы сейчас описать именно то, что описали ему?

гаро: Ну-у, много времени прошло. Не знаю, как это делается нынче. Я бы предпочел не говорить о таких вещах.

инт.: Можете ли вы просто повторить то, что вы сказали Оде об этих повешениях, о том, как это делалось в прежние времена? Это вовсе не должно подразумевать, что нынче все делается именно так.

гаро: Наверно, да, наверно, смог бы.

Интервью 19 (Брат)

[От инт. Мне пришлось ненадолго отлучиться в город, а Дзиро ездил туда же на совещание. Так что мы встретились на железнодорожном вокзале, чтобы вернуться в его дом вместе. Пришлось немало побродить по вокзалу в поисках уголка, достаточно тихого для диктофона. Мы несколько раз принимались за работу, но были вынуждены прерываться и перебираться на другое место. Я ввязался в ссору с каким-то пьяным, который все время нас перебивал, и это рассмешило Дзиро. Итак, это интервью мы начали в хорошем настроении.]

≡

инт.: Вы говорили о том последнем свидании, о том, как у вас отобрали вещи? Диктофон уже включен.

дзиро: Я попробовал пронести ему маленькую музыкальную шкатулку, которую отыскал. Дурацкая – музыкальная шкатулка, не идея. Мысль, наверно, была хорошая – что надо пронести шкатулку, вот только ничего не вышло. Отобрали.

инт.: Что играла музыкальная шкатулка?

дзиро: Ну-у, вам покажется, что это что-то совсем дурацкое, но вы должны знать: Сотацу любил Майлза Дэвиса, особенно один альбом, ну, этот, “Cookin’ with the Miles Davis Quintet”.

инт.: Но разве бывают на свете музыкальные шкатулки, которые играют Майлза Дэвиса?

дзиро: Что ж, теперь, может, и бывают. Я не в курсе. Тогда их не было, в строгом смысле – не было. Но эта… коробочка, внутри зеркало, а когда ее открываешь, играет “My Funny Valentine”, а это с того самого альбома. Она была дорогущая, эта музыкальная шкатулка. Моя зарплата почти за неделю. Но я подумал, если она хоть чуть-чуть поднимет настроение Сотацу…

инт.: Вы попытались пронести ее в тюрьму, хотя и знали, что обычно такие вещи не разрешаются?

дзиро: Да.

инт.: И у вас ее отобрали. Что с ней сделали?

дзиро: Могу предположить, что кто-то из надзирателей ее кому-нибудь подарил. Я ее больше не видал.

инт.: И вдобавок вы из-за нее здорово влипли.

дзиро: Меня отвели в какую-то комнату, и какой-то чин орал на меня полчаса, наверное. Я рассыпался в извинениях. В те времена я обычно… В общем, нрав у меня был горячий. Вспыльчивый нрав. Но в этом случае я просто хотел добиться, чтобы меня к нему пустили. Я ехал на автобусе, прошел много километров пешком. И, наконец, добрался до тюрьмы. Если бы меня там развернули, сказали – вали домой, дело было бы совсем плохо.

инт.: Но вас пустили?

дзиро: Пустили, и мне очень повезло, что пустили. Потому что тогда я увиделся с ним в последний раз.

инт.: Не могли бы вы описать это свидание?

дзиро: Ну, меня провели внутрь совсем как раньше, как при всех других свиданиях. Мне пришлось расписаться, пришлось сдать отпечатки пальцев. Иногда отпечатки пальцев сверяли с другими, которые раньше делали с моих рук. Однажды надзиратель ошибся, достал не те отпечатки, и они подумали, что я какой-то самозванец. Но все уладилось. Эту ситуацию разрулил тот же главный над надзирателями, тот самый, который на меня орал, но все равно в тот последний раз он меня пропустил. Наверно, ему было неудобно из-за той путаницы в первый раз. По-моему, человек он был неплохой.

[От инт. Тут подбежала дочь Дзиро. Спросила: вы что, над книгой работаете? Я и не знал, что дети знают, чем мы занимаемся. Им, наверное, жена Дзиро сказала. Я сказал, что мы делаем кое-какую работу, которая, может быть, войдет в книгу. Она сказала, что надеется, книга подействует так, как должна подействовать, когда-нибудь подействует. Я спросил как. Она посмотрела на своего отца и сказала, что книга должна сделать так, чтобы целая куча людей страшно пожалела о том, что случилось. Сказала, что они попереживали вполсилы и успокоились, а теперь уже много времени прошло, и все обо всем позабыли, а книга должна напомнить, что они до сих пор должны переживать. Я сказал: да, разумеется, и это тоже. Дзиро засмеялся, каким-то смехом, который был наполовину пуст и наполовину полон. Сказал ей: беги, играй. И она убежала.]

инт.: И тогда вас провели в камеру?

дзиро: Да. Странно это было – навещать его в тюрьме. Ощущение, что возвращаешься в то же самое мгновение. Даже не знаю, как описать. Словно когда ты ушел оттуда, время продолжило свой бег, но для человека, который там, оно стояло. Для всех них прошел только миг с тех пор, как ты вышел за ворота. Сотацу был там же, в той же одежде, в той же позе. От лампочек – тот же свет. Тот же матрас лежал на том же месте. От этого меня брала жуть. И все равно у меня каждый раз отлегало от сердца, когда я его видел: он по-прежнему здесь, ничего другого с ним пока не сделали. Я подошел к двери, заслонку на окошке сдвинули, Сотацу увидел меня и подошел к двери. Тогда у него была очень странная гримаса, очень странная гримаса, он ее строил ртом. Наверно, дело было в том, что он перестал говорить. Может быть, если бы люди перестали использовать рты для говорения, все люди так бы и гримасничали ртом.

инт.: Рот был открыт?

дзиро: Немного приоткрыт, с одной стороны. Не помню с которой.

инт.: И вы стояли там, глядя на него, – делали то, что у вас обоих вошло в обычай?

дзиро: Да. Вот только недолго. Потом пришел надзиратель и попросил меня уйти. Не сказал почему. Мне кажется, должен был прийти кто-то еще, но толком ничего не знаю. Казалось, меня вычищают оттуда, очищают помещение. Может, только что пришла весть, что его день близок, и потому они хотели все привести в порядок. Не знаю.

инт.: Так вы увидели его в последний раз.

дзиро: Помню, какая у него была стрижка, его остригли кое-как, один участок на голове недовыбрили. Когда я вижу его мысленным взором, таким я его и вижу, Сотацу. Но он стоит на улице.

инт.: Когда вы воображаете его, вы воображаете его в тюремной робе, с бритой головой, но он находится под открытым небом?

дзиро: Он на улице, со шкатулкой, которую я собирался ему отдать. Но она не открыта – не играет. Она у него в руке, закрытая.

Интервью 20 (Брат)

[От инт. В ту ночь после нашего возвращения я ушел к себе, чтобы лечь спать, но не спешил улечься в постель, просматривал кое-какие свои заметки. Спустя некоторое время ко мне постучались. Открыв дверь, я увидел на пороге Дзиро. Войдя, он сознался, что днем не сказал мне правды или сказал, но не всю. Я спросил, что он придержал при себе. Он сказал, что во время последнего свидания кое-что было не так, как в прошлые разы. Я спросил, что было не так и почему он умолчал об этой информации. Он сказал, что ни с кем этим не делился и потому не понимал, стоит ли делиться со мной, и только сегодня вечером понял. Я спросил его, что было при том свидании, том последнем свидании, в каком смысле оно было не таким, как в прошлые разы. Он сказал, что Сотацу отдал ему два письма, которые сам написал. Сказал, что они хранятся у него, спросил, хочу ли я их посмотреть. Я сказал, что хочу, и еще сказал: а мне-то казалось, что ему не разрешалось ничего писать. Дзиро сказал, что некоторым заключенным, видимо, разрешалось, и Сотацу, видимо, входил в их число. Он протянул мне картонную коробку с маленькой застежкой сбоку. Я сказал ему, что буду обращаться с ними очень бережно. Он отошел к двери, но помедлил, посмотрел на меня. Я спросил, предпочитает ли он, чтобы эти документы остались за пределами книги. Он ничего не говорил, но и не уходил, стоял, где стоял. Наконец сказал, что предпочитает, чтобы в книгу попало все. И не желает, чтобы за пределами книги осталось хоть что-то. Вот почему он изменил свою позицию и принес мне письма. Я сказал ему “спасибо”, и он ушел, оставил меня наедине с коробкой, чтобы я открыл ее один.]

[Документ (лицевая и оборотная сторона листа) будет приведен ниже, на следующей странице.]

Документ, лицевая сторона: Собственноручно составленное завещание

Собственноручно составленное завещание Оды Сотацу. Мое имущество, перечисленное ниже, следует отдать членам моей семьи в очередности, указанной ниже.

КНИГИ (наверно, около дюжины, на столе у окна) – моей сестре.

Мою ОДЕЖДУ, старые брюки, новые брюки, рубашки, носки и прочее – сжечь.

Мою МЕБЕЛЬ – раздарить.

Все, что есть в моей КУХНЕ, кастрюли, нож и т. п. – моей матери.

Мои ПЛАСТИНКИ, ПРОИГРЫВАТЕЛЬ – моему брату.

Мои РИСУНКИ, ДНЕВНИК – сжечь.

Мою ЛОПАТУ ДЛЯ ЧЕРВЕЙ, УДОЧКУ, СНАСТИ – моему отцу.

Мой ВЕЛОСИПЕД – моему брату.

Мой ШАРФ – моей сестре.

Мои ФИГУРКИ ПТИЦ – моей матери.

ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ – сжечь или раздарить.

… когда меня забрали, у меня было заплачено за квартиру, но с тех пор плата не вносилась. Не знаю, как это на все повлияет.

Документ, оборотная сторона: письмо к отцу

[От инт. Этот документ складывали и разворачивали много раз. Похоже, кое-где на сгибах он уже начал рваться. Могу предположить, что Дзиро часто разворачивал его, чтобы почитать. Увидевшись с Дзиро на следующий день, в день моего отъезда из его дома, я вернул ему письма и спросил, показывал ли он их отцу. Он сказал, что нет. Его никогда не посещали даже робкие намерения это сделать, и он так этого и не сделал. Теперь, когда эта книга готовится к печати, отца Дзиро и Сотацу уже нет в живых (ум. в 2006 г.), поэтому в этой жизни отец никогда уже не увидит это письмо.]

Отец!

Я знаю, почему вы не приходите меня навещать. Вы правильно считаете, что виноват в этом я. Дело это запутанное, но в то же время совсем простое. Настолько простое, что я могу сквозь него смотреть, как сквозь стекло окна. Когда смотрю, вижу вас и других, и вы чего-то ждете. Чего, я не знаю, и вы, по-моему, тоже не знаете.

Кто-то пишет что-то, потому что думает, что это должно быть написано, это должно быть сказано. Итак, я пишу это, но не знаю, для чего оно должно существовать, просто что-то должно быть сказано до того, как все совершится.

Там, где к дому прилегает задняя калитка, я имел обычай все прятать. Ты об этом никогда не знал. Мать, Дзиро – вообще никто не знал. Там есть впадина, и я время от времени засовывал в нее что-нибудь. Вот такое же чувство у меня сейчас. Я хотел, чтобы вы знали, что я больше не тревожусь. Теперь я не тревожусь.

ОС

Интервью 21 (Ватанабэ Гаро)

[От инт. Ватанабэ Гаро все не решался раскрыть подробности того, как происходит казнь. Я долго его уговаривал, давил на его тщеславие, на самолюбие, добивался, чтобы он произнес те же слова, которые доверил слуху Оды. Наконец, только на условиях оплаты наличными и гарантированной анонимности, он раскрыл подробности.]

≡

инт.: Отлично, начинаем запись.

гаро: Он там сидел и смотрел на меня, а я стоял. Тогда мне стало его жалко. Казалось, это его проняло, россказни Мори как будто в нем что-то перекроили, а мне не хотелось, чтобы он менялся поневоле. Раньше его ничто не могло пронять. Я хотел дать ему возможность оставаться тем человеком, которым он был, пока сидел в тюрьме. Ему это приносило только пользу, и я не хотел, чтобы всякие там нашептывания его перекроили. Случилось то, чего не должно было случиться, и я подумал: может, мне удастся это выправить. Может, я сумею поговорить с ним и выправить это, и все опять будет, как было.

инт.: Это было что-то, что вы могли заметить по его внешности, он стал в чем-то не похож на себя?

гаро: Я могу только сказать то, что сказал тогда.

инт.: Прошу вас.

гаро: Я ему сказал, я сказал: вы не знаете, когда это будет. Это да, это действительно правда. Заключенному нельзя знать день его казни. Просто однажды этот день приходит, и все. Тебе приносят легкую пищу, что-нибудь особенное. Что-нибудь вкусное. Потом тебя выводят из твоей камеры. Тебя ведут в коридор, и ты подмечаешь: вот коридор, в котором ты раньше не бывал. Сперва ты, возможно, думаешь, что тебя ведут на прогулку или что тебя ведут в лазарет. Но нет, все кристально ясно, это же другое отделение. Это коридор, которым пользуются редко, и в нем это отчетливо чувствуется. Идешь по коридору, а в нем окна небольшие и нет решеток, окна без решеток. Снаружи, тебе это видно, газон. Потом ты подходишь к двери. У надзирателя нет ключа. Дверь просто распахивается. За дверью все время кто-то стоит в ожидании, и, когда кто-то подходит, когда момент подходящий, он открывает дверь. Ты входишь в нее. Теперь ты в наполовину открытом пространстве. Там письменный стол, за ним сержант-надзиратель. У него лампа и книга. Он сверяет твои документы с книгой. Твои документы не у тебя. Собственно, ты их и в глаза не видал. Но их несет надзиратель, который с тобой пришел. К тебе выходит доктор, вместе с тремя другими надзирателями, их ты уже раньше видел, они и раньше тобой занимались. Тебя осматривают, а потом доктор и надзиратели расписываются. Дают подписку, что ты – действительно ты, что на этом месте стоишь ты, а не какой-то другой человек. Ты тоже подписываешь документ, соглашаясь с тем, что ты – это ты. Когда это дело сделано, сержант отпирает дверь в дальней части помещения. Он делает это после того, как уходят остальные. Такая процедура. Все это – процедура. Они уходят; он отпирает дверь; ты входишь. Двух твоих надзирателей сменили два других. Они входят с тобой, по одному с каждого бока. Теперь ты в первой из трех комнат. Отделение для казней состоит из трех комнат. Первая – святилище. На алтаре – статуя Будды. Жрец уже ждет. Может быть, ты видел его и раньше, когда он шел в эти самые камеры. Он разговаривает с тобой ласково. Возможно, он – единственный, кто не избегает смотреть тебе в глаза. Просит тебя присесть. Там, у алтаря, он читает тебе вслух, и то, что он зачитывает, – слова предсмертных обрядов. Теперь ты знаешь точно. Даже если ты делал вид, что это не оно, теперь все внезапно проясняется. Хотя ты рассказывал себе какие-то сказки, противоречащие здравому смыслу – мол, в день твоей казни случится какое-нибудь событие того или иного сорта, и по этому событию ты догадаешься, что это день твоей казни, – но нет, такие события – только выдумки. Надзиратели не надевают другую форму. Тебе не дают закурить. Тебя не выводят наружу, чтобы отвезти в закрытом фургоне в другое место. Какое бы событие ты ни воображал, ты его воображал попусту, без толку. Тебе зачитывают предсмертные обряды, и это что-то мимолетное. Так быстро они заканчиваются. Так быстро тебя поднимают со стула, чтобы ты шел своими ногами. В дальней стене комнаты распахивается дверь. Ты входишь. Следующая комната поменьше. Там тоже уже кто-то ждет. Это начальник тюрьмы. Он одет очень красиво и выглядит внушительно, наподобие генерала. Он выжидает, пока тебя поставят, куда полагается. Он выжидает. Когда ты встаешь на то место, где тебе полагается стоять, он опускает руку в карман. Достает из своего кармана листок бумаги. Что он собирается сказать? В этой комнате даже надзирателям становится не по себе. И вот что он зачитывает: он приказывает совершить казнь. Он несколько раз упоминает твое имя, выговаривая его с великолепной тщательностью, и ощущение такое, будто ты никогда раньше не слышал своего имени. Ты будешь убит по приказу кого-то или чего-то. Он выходит из комнаты, и дверь запирается. Вошел еще один надзиратель. У него сумка, и из сумки он достает наручники. Их надевают тебе на запястья и крепко защелкивают. Затем он достает повязку для глаз. Надзиратели ходят вокруг тебя, словно вокруг какой-то хрупкой вещи. Совершают ряд операций с вещью, взятой в обработку. Тебя обездвиживают. Твои руки обездвиживают. Твою голову обездвиживают. Пускают в ход повязку для глаз – ее надевают на голову, на лицо. Теперь ты больше ничего не можешь увидеть. Теперь тебя ведут надзиратели. Ты входишь в дверь, которая распахнулась, должно быть, беззвучно, в дверь за спинами начальника тюрьмы и второй статуи Будды. Ты осознаешь, что только что увидел то последнее, что тебе привелось увидеть в своей жизни. Если ты буйный, если ты сделался буйным, если ты начинаешь буйствовать, это уже ничего не меняет, потому что ты обездвижен. Но почти все не буйствуют. Почти все безропотно позволяют ввести себя в комнату. Даже животные становятся покорными, если им завязать глаза. Сумка, которую принес надзиратель, была доверху набита покорностью, которая теперь переполняет тебя. Надзиратели обращаются с тобой ласково, ведут тебя. Тебя помещают в самую дальнюю комнату, последнюю комнату. Ты ощущаешь вокруг себя ее пространство. Надзиратели дотрагиваются до твоих плеч, до твоей головы. Они что-то кладут тебе на голову, спускают это сверху вниз, мимо лица, все ниже, мимо повязки на глазах. Они с тобой очень ласковы, точно парикмахеры. Это веревка – вот что надели тебе на шею. Веревка надевается, как твердый воротник на новой рубашке, и туго затягивается. Все стоят вокруг тебя, близко-близко. Затем они осторожно убирают руки, отдергивают руки от тебя, от твоих плеч, от твоей шеи, от твоих рук. Пятятся на шаг. Теперь становится тихо. Ты можешь ощутить, что веревка тянется вверх. Иногда она задевает за твой затылок. Возможно, ты можешь догадаться, в каком месте ты вошел в комнату. Этим-то ты и занят – догадываешься бездействующими органами чувств. Слышится шум, люк откидывается, и ты проваливаешься сквозь пол так, словно это не пол, не пол одной из тех привычных тебе комнат, а пол комнаты, похожей на эшафот. Это последняя комната, комната, похожая на эшафот.

2. Найти Дзито Дзоо

От интервьюера

Что-то в стихотворении, написанном на фотокарточке Дзито Дзоо, преследовало меня неотступно. Несколько раз за ночь я проснулся в доме, где остановился, и всякий раз в моей голове возникала одна и та же картина – неподвижное озеро в стране неподвижных озер и яркое солнце над головой. И ни звука. Вообще. Невозможность каких бы то ни было звуков. Вот что чувствовал я в том молчании, которое обуяло мою жену, – в том самом молчании, которое, как я тогда думал, погубило мое счастье, в том молчании, которое сделалось началом долгого пути, приведшего меня сюда, в Японию, для расследования дела Оды Сотацу. В этом молчании я ощущал и его молчание.

И потому я сказал себе: вот в чем соль. Если это загадка, то самое загадочное, что в ней есть, – роль Дзито Дзоо. Какие, собственно, отношения связывали ее с Сотацу? Зачем она приходила туда, в его камеру? Почему ее – если это действительно была Дзито Дзоо – допускали туда снова и снова, столько раз?

Я сказал себе: ты должен найти Дзито Дзоо и ты должен, если сумеешь ее найти, доказать ей, что ты в силах понять такие вещи, что ты понимаешь это молчание; даже если ради этого тебе придется сказать ей вслух то, о чем ты не говорил никому. Ты должен вытянуть из нее то, о чем она не говорила никому. Возможно, в этом что-то обнаружится – что-то, что придает смысл всем этим случаям молчания, молчанию твоей жены, молчанию Оды Сотацу, всей этой бессмысленной, как кажется со стороны, жизненной канители: день за днем, и нет никого, кто мог бы приказать, чтобы канитель отменили.

И я начал искать Дзито Дзоо везде, где ее только можно было бы найти.

От интервьюера

Вначале я искал ее в документах, имеющихся в публичном доступе: в телефонных книгах, реестре имущества, реестре сделок с недвижимостью, реестре свидетельств о праве собственности, – и ровно ничего не нашел. Напрашивалось предположение, что она взяла да поменяла имя, вот так запросто. Собственно, для этого у нее были все резоны.

Дзиро понятия не имел, где она может находиться. Полагал, что нет необходимости ее разыскивать. Я нанял частного детектива (кого-то наподобие частного детектива) – и все зря. Полагаю, этот человек даже из своего офиса ни разу не вышел. У меня появилось чувство, что никогда ничего не получится.

Когда-то я читал одну книгу, книгу об австрийском охотнике “Все хитрости следопытства”. В детские годы – а в котором именно году, не припомню – я набрел на эту книгу в детском отделе библиотеки, в который ее поставили – поставили, возможно, из-за дурацкого названия. Предполагаю, библиотекарь поместил ее в этот отдел, сочтя, что книга эта не для взрослых. На самом деле она была написана очень вычурным и манерным английским языком, ее автор, британский егерь, знал (когда был еще молод) героя книги лично. Возможно, я единственный, кто хоть раз (в той конкретной библиотеке) раскрыл эту книгу. Последний – уж точно, потому что я ее украл и спрятал у брата под кроватью, засунув за дульцимер и коллекцию прорванных тамбуринов. Где она теперь, не могу сказать. Кажется, наш дом снесли вскоре после того, как мы из него съехали. В любом случае книга была просто чудо. В ней рассказывается история героя: детство в бедной австрийской деревне, мечта приносить людям пользу, обнаружение в себе особого дара, карьера – он вырос до должности старшего егеря, которую занимал то в одном, то в другом роскошном австрийском поместье. Но в чем был его особый дар? Гм… Он умел отыскивать все что угодно, практически все. Этот человек, Юрген Холлар, каким-то образом изобрел сам для себя систему, которая обеспечила ему экстраординарную эффективность в тех нескольких областях бытия, где почти все люди если и стараются преуспеть, то вполсилы. Розыски – вот в чем преимущественно проявлялся его талант.

Когда я сидел во дворе в вышеупомянутой усадьбе – усадьбе бабочек (тех, о которых мне рассказывали, тех, в которых я верил еще когда они не появлялись), ко мне внезапно вернулось воспоминание о Юргене Холларе и “Всех хитростях следопытства”. В детстве я одолел эту книгу с огромным трудом, и, возможно, именно эти упорные усилия так крепко врезали текст в мою память. Так или иначе, поглядите-ка на меня: в японском саду размышляю об австрийском охотнике, жившем в XIX веке. Вот до каких идей меня довело отчаяние.

Юрген Холлар, как можно теперь сообщить – а я сейчас просто из любезности делюсь его секретом с вами, – умел находить вещи просто силой того, что не желал высматривать их вокруг. В этом и состоит суть книги про него. У него был очень дотошный метод вычленения и классификации всех предметов, которые он находил на определенном участке, как бы велик или мал ни был участок (как бы велики или малы ни были предметы). Сколько бы ни длился розыск – долго или недолго, сколько бы ни было предметов – много или мало, Холлар не отклонялся от своего принципа.

Итак, вообразите: вас просят найти ложку. Вы входите в комнату и начинаете с одной стороны комнаты. Вначале вы видите что-то типа низкой длинной кушетки с множеством подушек и приставным столиком, которая тянется вдоль стены. Это не ложка, говорите вы себе. Затем вы пересекаете широкое, покатое, закругленное пространство комнаты, идете вначале вперед, затем назад и приближаетесь к дальней стороне комнаты, где над длинным плоским участком комнаты видите что-то вроде встроенной кухни. Вот где можно найти ложки, думаете вы. Вначале вы приподнимаете одну вещь, потом другую. Это не ложка, это не ложка, говорите вы. Но Юрген, будь он вместе с вами, рассматривал бы каждую вещь поочередно и спрашивал бы, что это такое. Он посмотрел бы на кушетку, освободил бы ее от подушек и понял бы, что она изящной ложкообразной формы. Может быть, это ложка, которую я ищу. Он подметил бы странную ложкообразность комнаты, в которой находился, и, вполне возможно, опознал бы в ней искомую ложку. Он не позволял, чтобы сформулированные до него классы предметов, существовавших вокруг него в мире, подставляли подножки его взгляду и становились помехами для его открытий.

Потому-то, когда однажды пропал сын его господина, именно Юрген нашел мальчика, спрятанного в захолустье, замаскированного под девочку: “она” в скромном деревенском домике пряла пряжу, пряла не понарошку, сидя за прялкой. Когда пропал любимый конь, Юрген обнаружил, что одно семейство, которое всегда просило милостыню на рыночной площади, загадочно отсутствовало вместо того, чтобы по своему обыкновению, клянчить корочку хлеба. Он пошел на рыночную площадь и спросил себя, что здесь есть, а чего нет. Он не спрашивал: где конь?

Итак, как случается со многими уроками, мы усваиваем их, забываем, а потом вынуждены усваивать по второму разу. Пробил час, когда я был обязан восстановить свое самообладание, сделавшись холларовцем – человеком, который что-то находит в силу того, что видит то, что вообще есть вокруг.

Итак, после двух месяцев бесплодных поисков я забросил поиски. Буду проводить время, изучая расшифровки допросов Оды Сотацу. Буду переписываться с его братом Дзиро. Буду собирать материалы и делать заметки. Буду старательно, насколько это в моих силах, готовить к печати куски этой книги – вот этой самой книги.

А также – что, пожалуй, самое важное – буду бродить по району, где Дзито Дзоо когда-то видели в последний раз, и буду смотреть на все, что увижу. Буду задаваться вопросом, что это такое, вопросом о том, что вижу.

И так случилось, что спустя месяц размышлений и отсеивания информации я вышел из одного магазина на одной улице – на улице, по которой, должен вам сказать, ходил частенько! – а передо мной стояла она. Я узнал ее по фотографиям, которые видел раньше. Она стояла на тротуаре; было это примерно в три часа пополудни. Она держала в руке изношенную матерчатую сумку и смотрела на клочок бумаги. Вот это вон там, подумал я, двадцать лет жизни, наросшие слоями на женщину, которую знал Сотацу, на женщину, которую я видел на фотографиях. Вот так она должна выглядеть – именно так она и выглядела бы сейчас. Я, никогда в жизни не видавший эту постаревшую Дзоо, не мог ее высматривать, но, когда я созрел для того, чтобы при высматривании опознавать, что такое передо мной… я вдруг ее отыскал.

– Дзоо, – сказал я. – Дзито Дзоо?

Сбивчиво разъяснил, каковы мои намерения. В ее глазах была враждебность – в лучшем случае замешательство и недоверие. Но в то же время она производила впечатление человека, с которым редко разговаривают другие люди. Спустя некоторое время я настолько завоевал ее доверие, что она забросила свои дела, и мы пошли к ней домой, поговорить. Вид у нее был такой – если описать коротко, – будто она находилась в трудной жизненной ситуации. С кем вы заговорили? – спрашивала она вновь и вновь. С кем?

Дом Дзито Дзоо

[От инт.: Эта часть – пересказ по памяти, потому что я не записывал наш диалог на диктофон. Вы заметите, что текст – именно поэтому – слегка выбивается из общей стилистики.]

≡

Мы прошли через несколько районов, каждый из которых был беднее предыдущего, пока не вышли на крайне убогую улицу. Вот этот, сказала Дзоо и повела меня в подъезд здания, перестроенного под жилье. Ее квартира была на верхнем этаже, в части дома, наиболее удаленной от фасада, окна выходили на лоскуток неухоженной земли, за которым в длинный овраг спускались чередой другие ветхие постройки.

В квартире у нее была в основном пустота. Казалось, Дзоо въехала сюда совсем недавно. Долго ли она здесь живет? В декабре будет девятнадцать лет.

Странно это было, осмелюсь доложить я вам, – стоять там, в той квартире, рядом с пятидесятилетней, совершенно незнакомой японкой, без малейших догадок о том, что из всего этого получится. Она смотрела на меня, выжидала.

Дзоо, сказал я, я хочу вас кое о чем спросить. Я хочу поговорить с вами об Оде Сотацу. Я хочу поговорить о Какудзо. Я хочу поговорить о стихотворении, которое было написано на вашей фотокарточке. Вот над какой загадкой я бьюсь. Не над загадкой того, отчего это случилось, а над загадкой того, каким образом.

Об этом я ничего вам рассказывать не буду, сказала Дзоо. Того человека, который стал бы об этом говорить, теперь не существует, давно уже не существует.

Ну, а если с вами буду говорить я? – сказал я. – А если это я буду говорить об этом – об этом и кое-чем другом? А если я докажу вам, что, если вы поговорите со мной, это сыграет важную роль. Что это важно – поговорить со мной.

Она ничего не сказала, но я, набрав в грудь воздуха, все говорил и говорил.

Кухни в ее квартире не было – просто что-то наподобие электроплитки на маленьком столике с мойкой. Она налила в кастрюлю воды, поставила на плитку.

Вы меня вообще не знаете, сказал я, но у меня есть ощущение, что вы знаете кое о чем таком, что знаю я.

Вот с каких слов я начал.

От интервьюера: как я говорил с Дзоо у нее дома

Я никогда в жизни никого по-настоящему не знал, сказал я, пока не встретил ее. Даже как-то странно, потому что… в то время я не говорил на ее языке, а она говорила на моем очень плохо, почти ничего не понимала. И все же мы горячечно говорили друг с другом. Каждый миг был новым шансом излить самое заветное. Я ловил себя на том, что пытаюсь рассказать ей обо всем, что перевидал за всю жизнь.

Это была ваша жена? – спросила Дзоо.

Она еще жива, сказал я, но теперь она мне не жена. Собственно, сказал я, я ее давно не видел. А когда я ее вижу – нет, этого человека я даже не знаю. Мы прожили вместе годы и годы. Я, отбросив благоразумие, уезжал с ней, куда бы она ни уезжала. У нее был ребенок, дочь, и мы растили этого ребенка вместе. Я больше не хотел того, чего хотел раньше. Быть писателем, пробивать себе дорогу – все это стало для меня ничем. Больше ничего не значило. Я хотел просто переезжать с ней с места на место, сидеть с ней где бы то ни было, чтобы узнавать, что она скажет, узнавать, на что она взглянет, что ей понравится, узнавать, радостно ли ей. Я ощущал полнокровность этой новой жизни – и видел, что то, что я раньше считал важным, нисколечко не важно.

Я выгородил нам в большом мире особую маленькую жизнь, и мы в этой жизни жили, радуясь так, как вообще в человеческих силах радоваться.

Человеку никаким способом невозможно обрести такое, сказала Дзоо. Чтоб надолго – никаким способом.

Однажды, сказал я, однажды вышло так, что мы в третий или четвертый раз сменили страну. Мы жили в большом городе в стране моего рождения, и я преподавал, чтобы заработать нам на жизнь. Это было не то, чего бы мне хотелось; и все же я занимался этим, чтобы мы могли жить и чем-то питаться, чтобы наша дочь могла ходить в школу.

В одночасье моя жена перестала говорить. Она стояла в ванной, не сводя глаз с зеркала, и отыскала что-то. Там что-то было, что-то этакое. Что это было, не знаю, не знаю, что это было, но она это отыскала и с тех пор больше не хотела сказать мне даже одно слово. Она разговаривала, чтобы что-то произнести: вот ключ от двери, или: пошли ужинать, но сказать мне что-то по-настоящему, рассказать мне хоть что-нибудь, хоть что угодно – это ей делать расхотелось, напрочь. Сидим, а она смотрит в пространство. Я спрашивал, на что она смотрит, о чем она думает. Ни на что. Ни о чем. Ни о чем конкретно, говорила она. Я любил ее безмерно. Я был готов на все, до чего только мог додуматься, лишь бы развеселить ее, сделать ей сюрприз. Убрал из дома все мрачное, все трудное. Отыскивал все варианты приветливости и жизнерадостного смеха, протягивал ей одно, другое, третье и еще чуточку на сладкое. Отыскивал в городе, где мы жили, светлые места и вел ее туда с затаенной надеждой. Но настроение у нее только еще сильнее портилось. Она взяла за обычай лежать на кровати и смотреть в потолок. Милая моя, говорил я, милая моя. Она ничего не говорила.

Наша дочь начинала выходить в большой мир. Такой у нее был возраст. Она искала что-нибудь новенькое, что-нибудь исключительно для себя, и натыкалась на двуличие других детей. На лето она возвращалась в свою родную страну, и в том июне мы, как всегда, проводили ее в дорогу.

Моя жена очень горевала, ее отец тогда уходил из жизни, и я думал, все сводится только к этому, но тут было что-то помасштабнее. В поисках какой-нибудь совершенно новой затеи она ушла в себя и завела замысловатые новые диалоги с воображаемыми собеседниками. Она была великолепный писатель, в числе лучших, которых я встречал в жизни, и у нее не было недостатка в любых видах вымысла. Она вдруг принялась изобретать новый способ существования исключительно в собственном воображении. С того момента она закрылась от меня наглухо. Теперь она говорила исключительно с теми, кого вообразила. И однажды наступил день, когда она спросила у них совета: вот эта самая жизнь, которую она ведет со мной… не стоит ли удрать из этой жизни?

От интервьюера

Я был влюблен все так же сильно, влюблен, как никогда. Ее вечный слуга, я каждый день изобретал дюжину новых способов, пробуя отвлечь ее, вызвать улыбку, заставить ее позабыть про скорбь. Но так уж получилось, что настал день, когда мне понадобилось съездить в другой город. Мне надо было выступить на литературном вечере в Сан-Франциско, и я туда поехал. В тот день я уезжал с чувством, что, по большому счету, ничего не рухнуло, что наши невзгоды – пустяк и мы преодолеем их вместе. С чувством, что ее скорбь по отцу – то, что и должно быть. Мне казалось, что девушка, которую я люблю, найдет дорогу, которая выведет ее из скорби.

Но вот я вернулся, спустя несколько дней, и обнаружил, что из дома исчезли ее вещи. Что из дома исчезла она. На кровати лежала записка. “Начинаю новую жизнь”.

Я поехал в аэропорт, купил билет. Летел несколько часов, сел в другой самолет, летел еще несколько часов. Расстояние было огромное. Прибыв в ее страну, я нашел автобус до города, сел в него. На следующее утро обнаружил, что иду по иностранным улицам к дому, где она, по моим догадкам, остановилась. В этих местах я еще никогда не бывал.

И тогда я позвонил в дверь. Девушка, которая вышла ко мне, лишь смутно напоминала девушку, которую я знал, – так сильно она изменилась. Всего три дня, всего четыре дня миновало – а изменилась так сильно.

Дзоо поправила юбку, глядя на меня в полутемной комнате, и я сообразил, что больше ничего уже не говорю. Что давно уже перестал говорить.

Вот видите, сказал я.

Она кивнула.

Прошел миг, и с улицы просочился шум. Кто-то что-то волочил по мостовой. Шум усилился, потом затих. И все это время Дзоо пристально смотрела на меня, выжидая.

С того дня, продолжал я, я так больше ничего и не узнал об этом. Я пытался отыскать это в ней, ездил туда разговаривать с ней, снова и снова, но она этого больше не знает, если вообще когда-то знала, и я искал это в себе. Я этого тоже не знаю. Моя жизнь проходит в полном недоумении. Я не принимаю никаких решений, хоть сколько-нибудь сознавая их возможные последствия. Я обнаружил себя здесь. Увидел это стихотворение, и меня осенило, что есть кое-что, что знаете вы. Может, это и не то, что мне нужно, но это уже кое-что, и оно, возможно, недалеко от того, что мне нужно. Расскажете ли вы мне об этом? Обо всем что угодно, о том, что кто бы то ни было знает о молчании. Обо всем что угодно, о том, что знаете вы.

Приходите снова через две недели, сказала Дзито Дзоо.

Она встала.

Дом этот найти сумеете?

Сумею, сказал я.

Тогда через две недели приходите и найдите его, а я подумаю, что смогу сказать вам.

Я направился к двери, а Дзоо меня окликнула.

А знаете, сказала она, все, что случается, случается просто так.

И закрыла дверь.

Я спустился по лестнице мимо трех разбитых светильников и одного мигавшего. Дверь квартиры на первом этаже была приоткрыта, и я услышал чей-то смех. Кто-то пел, пахло чем-то кухонным.

Вот она, наша ноша, подумал я, близость других жизней. Но на улице стоял мужчина, торговавший батарейками, и он улыбнулся мне. Я не мог его понять. Он что-то говорил, но я не мог ничего понять. Подметив это, он поднял горсть батареек вверх, словно в знак победы. И снова улыбнулся. Я покачал головой, обращаясь к нему. Нет, я не буду брать батарейки. На меня перелетела эта неподдельная добрая улыбка, улыбка неподдельно доброго человека. Но через миг он ушел, или ушел я: улица была безлюдна, и ничего из этого не осталось.

От интервьюера

Я хотел получше разъяснить себя, когда говорил с Дзоо. Было ощущение: то, что я от нее получу, целиком зависит от того, что я смогу ей дать, от того, насколько четко я сумею разъяснить, что со мной произошло. А теперь было ощущение, что я не разъяснил себя даже самую малость. Уверенность, что я справился с этим плохо. Я едва мог припомнить, что вообще ей говорил.

Я написал ей письмо; приступив было к письму, заснул за письменным столом.

В ту ночь мне снова приснилось озеро Дзоо, но теперь над ним летали, стрекоча, птицы. Они покрикивали и стрекотали, но никаких звуков не доносилось. Я мог чувствовать на глади озера их крики и, чтобы почувствовать, зарыдал, но как ни напрягался, ничего расслышать не смог. Проснувшись на следующий день, взялся работать над письмом. Работал над ним весь день, а вечером пошел и опустил его в здании, где жила Дзоо. Там был маленький ящик с номером ее квартиры, прямо в подъезде. Я опустил в него письмо. Мальчишка с палкой стоял, прислонившись к стене. Постукивал палкой по своей ноге и смотрел на меня.

Там никто не живет, сказал он.

Я знаю, кое-кто живет, сказал я. Вчера я там с ней виделся.

Значит, я ошибся, сказал он. Не знаю, кого вы ищете.

Не трожь это письмо, сказал я. Если оно пропадет…

Я направился к двери, и он тоже. Мы вышли на вечернюю улицу одновременно. Он пошел направо, я – налево. Выйдя наружу, он перешел на рысь и вско- ре сделался невидим. Я поднял глаза на окно Дзоо, но нет, разумеется, ее окно – оно же выходит на задворки. В квартире окнами на фасад горел свет и расхаживали взад-вперед люди, и их жизнь, недосягаемая для меня, отбрасывала что-то вроде света, который их озарял.

И тогда у меня появилось искушение поверить – в такое я всегда верю, – что те, кто там, внутри, счастливы и знают то, чего не знаю я; но я перестал об этом думать и вернулся домой, в свою холодную комнату, и стал думать о письме, которое написал Дзито Дзоо.

От интервьюера: Письмо к Дзито Дзоо

Добрый вечер, Дзито Дзоо!

Пожалуйста, не принимайте всерьез все, что я наговорил вчера. Позвольте мне разъяснить это иным образом. По большому счету, я никому об этом не рассказывал, и потому оно прозвучало как-то скомканно. То, что я сказал, в плане фактов было, пожалуй, ближе к тому, как все случилось, но я могу рассказать об этом так, чтобы вы лучше поняли, так, когда все схватываешь на лету. Позвольте мне сейчас дать вам эти разъяснения.

Человек влюбился в дерево. Вот и все – очень простая история. Он пошел в лес нарубить дров и набрел на одно дерево, и тут понял, что в него влюблен. Он забыл про свой топор. Топор вывалился из рук, и он больше не знал, что это такое. Он забыл деревню, из которой пришел, забыл тропу, по которой пришел, забыл даже отважные звонкие голоса своих товарищей, которые в тот самый момент раздавались в обширном лесу, – товарищи, разыскивая, звали его по имени. Он уселся перед деревом и устроился поуютнее, и вскоре никто из тех, кто проходил мимо, не мог даже заметить, что он лежит между корней.

Для него это было так – будто травинка вывернулась другой стороной, открыв карту бескрайнего томления и устремленности, и он мог пройти по этой карте, мог и прошел.

И тогда он и его любимое существо стали искать то, что искали, ничего ни от кого не требуя. Не спрашивая ни у кого дозволения, они изобретали всевозможные услады и находили друг в друге все, чего в мире не хватает. Ты сверкаешь, как монета. Ты высишься, как бор. Ты летишь, как мысль. И так ловко они спрятались в своей любви, что их сердца заросли травой и все их громкие песни сделались непостижимыми лентами, сотканными из воздуха.

Но однажды человек очнулся. Он снова обнаружил себя перед деревом, но этого дерева он никогда раньше не видел. Этого леса он тоже никогда раньше не видел, а одежда на нем сносилась чуть ли не до дыр. Где я был? – спросил он себя и, хромая, вышел из леса, туда, где у вереницы домиков дожидались остальные. Но они не смогли сообщить ему никаких вестей о нем самом. Где я был? – гадал он. С кем, в моих прекраснейших снах, я вел такие нескончаемые разговоры? Но стоило ему об этом подумать, оно отпало от него, и тогда он стал беднее всех на свете.

Восстань, окликали его остальные. Восстань, дурак.

А-а, сказал он, вот как остаются в дураках. А я-то и не знал.

++

От интервьюера: Две недели

После этого я две недели ходил как в тумане. Заговорив о своей жизни, я непроизвольно сместился по отношению к миру, который воспринимали мои органы чувств, – теперь я видел все как бы краешком глаза. В некотором роде мне казалось, что я предстал перед Дзоо с желанием, чтобы она вершила надо мной суд. Ну, не смешно ли? Особенно в свете того, что Дзоо ничего не сделала, чтоб заслужить такую честь. Собственно, ее роль во всей этой истории с Сотацу подсказывала, что от Дзоо ничего хорошего не жди. Но Сотацу ей почему-то доверял, совсем как теперь ей доверял я.

Я написал несколько писем знакомым в своей родной стране. Безуспешно пробовал читать два совершенно разных романа. Ел в ресторанах – в нескольких, разных, непременно хороших, заказывая то слишком много еды, то слишком мало.

В поисках пути, который вывел бы меня из моих бед, я ступил на путь, который завел меня в беды других людей, в том числе давно умерших, и теперь я пытался вернуться обратно через их беды, словно мы, люди-человеки, хоть изредка способны учиться друг у друга. Просто докопаться, что случилось с Одой Сотацу, – вот главное. И всегда было главным. Но если, докопавшись до этого, я смогу проникнуть чуть поглубже…

Наконец, спустя две недели, я снова пришел в квартиру Дзоо. Почему-то не ожидал застать там Дзоо, но она находилась там. Войдя в подъезд, первым делом заметил – моего письма в ящике больше нет. Подумал: значит, прочитала. Поднялся по лестнице. Когда она открыла мне дверь, листок был у нее в руке.

Входите, сказала она.

Ее лицо стало ласковее, чем раньше. Не знаю, завоевал ли я ее доверие. Ее лицо стало ласковее, но эта ласковость в каком-то смысле еще сильнее подчеркнула трудности, взваленные на нее жизнью. В ней была суровость людей, чья жизнь проходит под открытым небом, на вечном солнцепеке: такой вид бывает у батраков с ферм или у музыкантов с Аппалачских гор. Я всегда был неравнодушен к таким лицам, всегда думал, что было бы неплохо самому обзавестись таким лицом. Наверно, оно нарастет поверх твоего, когда как следует намыкаешься. Но в ту минуту я даже не думал обо всем этом. А подумал я в ту минуту: мое письмо – в ее руке. Мне жадно хотелось услышать, что она скажет: о ситуации, в которой я оказался, об Оде Сотацу, о Какудзо. Вот она, передо мной: во мгновение ока я сделал огромный шаг к тому, чтобы написать книгу, которую мне так хочется написать, к розыску материала, без которого было бы никак невозможно поведать эту историю.

Но первое, что она сделала, – отошла к окну, села. И показала мне жестом, чтобы я последовал ее примеру.

Давайте пока не будем ничего говорить, сказала она.

Какое-то время мы просто сидели. Сквозь пол до меня доносились звуки из квартиры ниже этажом. Солнце закатилось за какую-то другую часть здания. В квартире Дзоо неуклонно становилось все темнее, пока наконец Дзоо не оказалась перед необходимостью либо включить лампу, либо не делать ничего тогда останемся сидеть вместе во мраке.

Я смотрел на ее лицо на свету и пытался разглядеть девушку, которая навещала Сотацу, которая жила с Какудзо. Постепенно у меня появилось ощущение, что я могу ее разглядеть. Она посмотрела на меня и сказала:

Наверно, прошло много лет с тех пор, как хоть один человек смотрел на меня так долго. Нормальным людям такого не понять. Потому что они живут семьями или стаями, потому что они не живут одни, невстреченные, не знают, каково человеку быть одному. Иногда проходят месяцы прежде, чем на тебя хоть кто-то посмотрит, проходят годы прежде, чем хоть кто-то хотя бы коснется твоей руки или плеча. Становишься почти как олень: ждешь прикосновений с нетерпением и боишься их до колик. Мимолетные соприкосновения в супермаркетах или поездах начинают озадачивать. Как бы часто ни случались такие контакты, они всегда озадачивают, потому что они нечаянные. А затем наступает день, когда на тебя никто даже и не взглянет, а если взглянет – то случайно.

Она сцепила пальцы.

Я работаю на соседней улице, в машиностроительной компании. Я секретарь. У меня в подчинении еще два секретаря. Кто-то говорит мне, что делать. А я говорю им, что делать. Все так элементарно, что никакой подлинной необходимости в этой работе нет. Съедаю обед в одиночестве, а отработав, иду домой, сижу, съедаю ужин в одиночестве. Иногда гуляю у залива и смотрю на корабли. Когда вы называете мне эти имена – Ода Сотацу, Сато Какудзо, когда вы называете мне это имя – Дзито Дзоо, у меня такое ощущение, что я где-то далеко-далеко. Вы говорите мне о вашей жизни, и я соболезную. Вам сделали больно. И мне тоже. Это не кончилось. Это будет длиться и длиться. Я-то знаю. Но… я прочитала ваше письмо. Я вам тоже написала свое письмо, и теперь вы можете его взять. Два дня назад я его выбросила, но потом снова подобрала. Вот оно.

Она протянула его мне.

Наверно, теперь я предпочла бы, чтобы вы ушли. Жаль, что я не знаю, что вам сказать.

Она встала. И я тоже.

Я прошел к двери, и она ее открыла.

В нем все, что я когда бы то ни было могла бы рассказать вам или кому бы то ни было. Прощайте.

2.1. Показания Дзито Дзоо

От интервьюера

Придя домой, я вскрыл письмо, которое вручила мне Дзито Дзоо. Прочел его с начала до конца дважды, положил на стол, встал, чтобы выйти на улицу, передумал, снова сел в кресло и снова перечитал письмо.

А теперь предлагаю вам ознакомиться с его полным текстом.

Я верю, что надо открыть для себя ту любовь, которая уже есть, и только потом попытаться ее постичь. Не выдумывать любовь, не пытаться вызвать ее к жизни, а найти то, что действительно существует, и только потом вглядеться, что же оно собой представляет. Я верю, что надо попытаться постичь такую любовь, опираясь на другие случаи любви, на ту любовь, которая уже была когда-то. Многие люди оставили память об этой любви. Эту память можно найти. Ее можно расшифровать. Иногда это песни. Иногда только фотографии. В большинстве случаев – только истории. Я всегда старалась отыскать любовь и жаждала ее. Я искала вокруг все виды любви, какие только возможны.

Теперь я пишу вам, чтобы рассказать об Оде Сотацу: это был человек, которого я любила, а он любил меня. Да, знаю, есть и другие люди: те, кто что-то станет рассказывать про Оду Сотацу, те, кто, возможно, что-то станет рассказывать про меня, те, кто могут что-то знать об этой ситуации, хотя их, наверно, совсем мало, есть также кое-кто, кто в состоянии говорить о таких вещах, но то, что известно мне, я чувствовала и видела сама. Я пишу эти строки не ради каких-то сравнений, не ради какого-то иного истолкования ситуации, а в память о любви, чтобы они пригодились тем, кто влюблен, и тем, кто надеется влюбиться. Я не изворотлива, не умею по-настоящему ничего утаивать. Я напишу, что и как чувствовала сама. И, возможно, вы увидите, как я это пишу.

С Одой Сотацу я познакомилась вместе с еще одним мужчиной, вместе с мужчиной, с которым встречалась, – с Какудзо. Время было странное, время было неудачное. Я почти не знала Оду Сотацу, хотя мы выросли в одном районе.

Я познакомилась с ним лишь незадолго до того, как его посадили за решетку. Мы обменялись несколькими словами. Человек, которого я хорошо узнала, Сотацу, существовал в том положении, в котором был, точно человек, не имевший ни малейшей свободы. Вот почему я стала для него свободой. Другие, те, кто приходился ему родней, приходили и уходили, а еще устраивали шум. Их допускали на свидания или не допускали. Мне не чинили никаких препятствий. Отчего, не знаю. Мне кажется, что не должно было бы обходиться без препятствий, что ни одному человеку никогда не давалось легко то, что давалось мне, – видеться с кем-то так часто или так много раз. Отчего было так, как было, я не знаю, как я уже написала. Но с этим нам повезло. Я была постоянной посетительницей Оды Сотацу, и кто бы из надзирателей ни дежурил, где бы они ни дежурили, меня допускали, иногда как его сестру, иногда как его знакомую девушку. Меня допускали всегда. Меня никогда не разворачивали на входе, ни разу. В жизни случается то, что происходит таким вот образом, – могу вас заверить, случается, я ведь сама побывала в такой ситуации. Разумеется, это я была с ним в тот вечер. Это я отнесла в полицию признание. У меня был прелестный зеленый конверт. Бумага была такая хрустящая! Хрустящая зеленая бумага, сложенная, перевязанная веревочкой. Внутрь конверта Какудзо положил признание. Мы сидели ночью, без сна, Какудзо и я. С Сотацу мы расстались в баре, а теперь сидели в своей квартире. Ни ему, ни мне не спалось. Он сидел в темноте, держа в руке признание, конверт с признанием внутри. Часов у нас не было. Мы просто сидели, глядя на окно. Когда после рассвета прошло какое-то время, он протянул это мне. Сказал: Дзоо, отнеси это сейчас. Я надела плащ, пошла к двери, надела туфли и спустилась по лестнице. Как же солнечно было снаружи. Я была донельзя переполнена всем – чувствовала себя дверной петлей чего-то, что продлится долго. Я открывала далекую дверь, открывала на расстоянии. Дверь распахивалась, держась на мне, и все это происходило без малейшей натуги. Тяжесть колоссальная, но я могла ее выдержать. Я отнесла признание в участок. Постучала в дверь. Полицейский спал у себя за столом. Проснулся, подошел, протирая глаза. Вот, это корреспонденция, сказала я. Возьмите, пожалуйста.

Они не знали, что это такое, а потому то, кто такая я, для них, должно быть, ничего не значило. Я ушла и только потом узнала, что Сотацу забрали. Он был за решеткой. Он был Виновник Исчезновений в Нарито. Я как-то внезапно просидела весь день дома, а когда наступил вечер, мы с Какудзо пошли, взяли какой-то еды. Ну как, сработает? Сработает? – спрашивал вновь и вновь Какудзо. В ресторане было включено радио. Вот так мы и услышали весть.

++

Наверно, для того чтобы что-то сказать, люди изобретают простые способы или заранее их знают, но я всегда шла окольным путем. Мать всегда меня подкалывала. Ты каждый раз идешь окольным путем. Так и есть. Я иду окольным путем. Когда Сотацу был в тюрьме, я однажды пошла его навестить. В комнате с Какудзо для меня что-то переменилось, и я почувствовала, что сделалась вся холодная, пустая, как вымытая бутылка. Но в тюрьме я почувствовала себя молодой. Я понятия не имела, что я такое. Задала этот вопрос самой себе. Сказала: Дзоо, что ты вообще такое? Сказала, пока шла по коридору, и, честно-честно, я совершенно не представляла себе, что же я такое.

Когда я подошла к его камере, он сидел лицом к стене. Сотацу, сказала я, это твоя Дзоо. В эту минуту мы шагнули в старинную сказку. Он посмотрел на меня, посмотрел так, словно я его воспламенила, словно он был фигурой, которую я подожгла на празднике. Он понял, что значит все это. Я поняла, что значит все это. Сказала: я каждый день буду приходить сюда. У нас есть новая жизнь.

Если кое-кто говорит: чтобы влюбиться, мужчине и женщине надо жить бок о бок, или видеться, или хотя бы жить в одно время, что ж… он заблуждается. Великий любящий ведет жизнь, которая подготавливает его к его любви. Она прихорашивается год за годом, без тени надежды, но безотлучно остается в самой глухой глуши мира. Он спит внутри собственного сердца. Она сушит себе волосы собственным плачем и умывается именами, именами и именами. А потом однажды до него, до нее, доносится имя любимой, любимого, и все равно это пока ничего не значит. Она может увидеть любимого, и это тоже ничего не значит. Но где-то вдали колесо крутится на тонкой ступице, и это имя, этот образ становятся осязаемыми, словно они из камня. И тогда он, где бы он ни был, говорит: я знаю, как зовут мою любимую, и зовут ее… Или: я знаю мою любимую в лицо, и она – вон там! И он возвращается в место, где она увидела его, и она опустошает себя – оставляет от себя что-то вроде водной глади, которая под тобой и мимо тебя, которая вдали от тебя и окружает тебя, пальцем пошевели – уже сумеешь дотронуться и растрогать. И так начинается великая любовь, каждый раз. Я могу вам это сказать, потому что была великой любовью. У меня была великая любовь. Я через это прошла.

++

Я, естественно, напялила на себя другое лицо, когда снова увиделась с Какудзо. Он не знал, что произошло. Он вообще ничего не знал. Но, сказал он мне, ты его навещай, навещай. Ходи туда, ходи. Я буду туда ходить, сказала я ему. Дави на совесть Сотацу, чтобы он не отказался от своего признания. Помогай ему расхрабриться. Он и так храбрый, сказала я. Это его миф. Вот-вот, сказал Какудзо. Это его миф. Я хочу рассказать, что получилось так: я жила с Какудзо, спала в его постели и просыпалась вместе с ним, знала его изо дня в день и не принадлежала ему, я была с Сотацу, я принадлежала Сотацу, я существовала от посещения до посещения Сотацу, от свидания до свидания с Сотацу. Я существовала в жизни, которая возникала каждый день лишь единожды, на десять минут, на пять минут, на час – на все то время, которое нам отпускалось.

Девушка по имени Дзоо, которая шла с Какудзо туда, куда хотел пойти Какудзо, которая ложилась с ним в постель и сидела у него на коленях, – она была ноль без палочки. Я ее в грош не ставила. Она была пустой оболочкой, способом ждать и только. Каждый день, когда я отправлялась в тюрьму, я влезала в свою жизнь, как влезаешь в одежду, и от нее кровь разбегалась по жилам рук, ног, торса. Я начинала вдыхать и выдыхать воздух, пробуждаясь к жизни, и выходила из дома, живая, шла по улицам к моему Сотацу.

Чем это было для него? Некоторые говорят, что я этого не знаю. Откуда мне было знать, говорят они. Я его вообще никогда не знала. Я навещала. Мы почти не разговаривали. Вот что они утверждают.

На самом деле я знаю, чем это было для него. Расскажу вам простыми словами: он чувствовал, что падает. Он чувствовал, что падает сквозь череду колодцев, ям, бездн, а я была там, у окон, и мы проводили вместе тот миг, пока он падал мимо. Потом я перебегала к следующему окну, все ниже и ниже, и он пролетал мимо, и я снова видела его.

Я не из крикливых. Я на него не кричала, и он на меня тоже. Мы были как старики в каком-то городке – пишут письма, а мальчик передает их туда-обратно, из его дома в ее дом. Вот какие мы были тихие.

О молчании могу сказать только одно – я слышала, что все вещи познаются по тому, что делают или что после себя оставляют, так что речь – не сама речь, а ее воздействие, и с молчанием – та же история. Если бы существовало молчальное царство и только один человек умел бы говорить – он был бы королем неувядающей красоты. Но у нас тут, конечно, говорильня без конца и краю, и приходит час, когда говорить – это значит еще меньше, чем смолчать. Но мы все равно бредем той же дорогой.

Однажды мне представилось, что для всякого найдется свой конь – что, наверно, мы все сможем вскочить на своих коней и куда-то двинуться, не дожидаясь ни одной из тех вещей, которые считаются необходимыми. Я плакала от этой мысли – я, маленькая девочка, плакала, думая об этом, но для меня это было такое счастье, что просто не могу вам описать. Наверно, была такая картинка, и я ее увидела в какой-то книге: целое море коней, и именно такое чувство она мне навеяла: как же их много! Хватит, чтобы на мою долю тоже нашелся один и чтобы мы все ускакали отсюда.

О, что я говорила Сотацу!

Я сказала ему, сказала: Сотацу, этой ночью мне приснился поезд, который раз в год приходит, словно корабль, в какую-то отдаленную колонию. Я сказала: на корабле все товары, в которых нуждается колония. Он привозит все, этот корабль, и колонистам ничего делать не надо – только продержаться, пока корабль не придет снова, пока все не наладится. С запада этот поезд, этот корабль… он едет по рельсам. Рядом с ним все – словно фитюльки. Такой мне приснился сон. Исполинский поезд реальнее, чем мир вокруг него. Сотацу, я ничего тебе не приношу с собой, но то, что я приношу, – именно то, что тебе требуется, и я буду приносить это снова и снова, а ты будешь ждать, и будешь сильным, и в добрый путь. Мы не будем дожидаться, ты и я, мы не будем дожидаться другой жизни. Эта жизнь – она и есть наша жизнь. Никакой другой жизни у нас не будет, никакая другая нам не нужна. Здесь обо всем позаботились. Нас отложили в сторону, отложили подальше, точно ножки, отвинченные от стола. Мы все равно сочувствуем только друг другу, и, когда мы лежим, соприкасаясь, мы – словно целый стол, словно там, где мы соприкасаемся, исчезнувший стол движется взад-вперед между нами, нами – двумя ножками стола.

Вот такие вещи я говорила все время, и он улыбался. Он шевелил губами так, как люди шевелят губами, когда завязывают узлы или вскрывают письма. Вот такая была улыбка, которой он выучился, чтобы улыбаться мне. Как же я ее обожала – дайте только рассказать! Ведь тогда далеко не все было в порядке. Он утратил всю свою силу, когда был схвачен, и на ее восстановление потребовалось время. Затем его перевели в другое место, а потом в еще одно. Его отдали под суд. Его увезли из здания суда. Его поместили в новое место, а затем в другое место, в другое новое место.

В первом месте мы вскоре наладили распорядок. Я надевала плащ, чтобы нельзя было угадать, что на мне под плащом. Спрашивала: в какой цвет я одета? Я одета в какой-то цвет, какой-то конкретный цвет? И он называл какой-то цвет или какой-то другой цвет, он называл цвет. Тут я снимала плащ, и мы видели, какой это цвет. Ошибаться или угадывать что-то ничего не значащее – в этом есть огромная мощь. Правда, он никогда не угадывал. Мне кажется, он нарочно угадывал неправильно, но точно не знаю. Об этом, как и о многом другом, я не знаю ровным счетом ничего, определенности никакой.

Я говорила ему: признайся мне, твоей Дзоо. Признайся, что ты в меня влюблен. Скажи это.

И тогда он говорил: моя Дзоо, Дзоо и ее плащ, Дзоо и ее цвета, Дзоо и все свидания. Он говорил такие вещи, а значит, любил меня.

Когда мы оказывались близко друг от друга, он становился совершенно неподвижным и очень тихим. Смотрел на меня пристально. Мне хотелось притвориться, что все – пустяки, потому что все и было пустяками. Пускай я только притворялась, наверно, но если притворяться вдвоем, притворство – уже не притворство. Оно становится фактом. Я просила его умереть. Когда он мог сказать, что ни в чем не признавался, что не согласен со своими прежними утверждениями. Когда он мог без заминки рассказать всю историю, о Какудзо, о признании, о том, что ничего не знал… он смекнул, говорю вам, он смекнул, потому что туда пришел его брат и сказал ему, он смекнул, что мог бы произнести эти слова и они дали бы ему свободу. Но в ту же ночь я была там с ним, и он сказал мне, и я сказала:

Тот ряд деревьев на горизонте – деревья, которые тебе знакомы. Ты около них не бывал, ты видел их только издали, каждый раз – впервые. Человек смотрит из окна вдаль или съезжает по серпантину шоссе, заворачивает за угол. Там, в отдалении, ряд деревьев, все они сразу. Кое-где ряд скрыт тенью. Он движется внутри себя, в границах себя. Это только вопрос чего-то, что тебе обещано. От леса, растущего там, человек ожидает, что этот лес не будет похож ни на что на свете, ни на что, что было когда угодно в прошлом или есть сейчас. Я пойду туда, думает человек, и войду вон там, между этими двумя деревьями.

Сотацу, сказала я. Те два дерева – это я. Теперь мы входим в лес, а выход уже никого нисколечко не волнует. Тебе не надо тревожиться из-за кого бы то ни было. Они – просто камни с зубчатыми краями, которые за тебя цепляются. Каждый человек выбирает себе жизнь изо всех ролей во всех театрах. Мы – узник и его любовь. Потому что я иногда первая из этих ролей, а иногда вторая. Ты – первая, а затем вторая. Мы ныряем в жидкий и бешеный воздух, словно в самом начале весны. Мы ныряем, но своими сновидениями сочиняем себе воду, которая расстилается под нами, и то, что я вижу, дает мне надежду. Я буду возвращаться к тебе, милый мой, я буду возвращаться к тебе, возвращаться к тебе и возвращаться. Ты будешь мой и больше ничей, и я – тоже. Я буду отворачиваться и смотреть на тебя, когда нахожусь не здесь, а где-то там. Я буду смотреть только на тебя.

И тогда он увидел, что я права, что я для него единственная, единственная, кто оборачивается к нему всем телом, единственная, кто смотрит только на него. Я его заработала. Он знал, что отныне это самое безраздельное владычество, какое только можно получить; даже земля, пожирая тела наших детей, не может завладеть чем-то в столь полной мере – ведь только я отдавала бы себя еще раз, и еще раз, и еще раз. Наши смерти – их мы отдаем, и всё, они истрачены. Но это – это мы отдаем и берем, отдаем и берем, отдаем и берем.

++

Я пришла домой, к Какудзо, и сказала: этот его брат сказал, чтобы он капитулировал. Он сказал: капитулировать. Я сказала: он ему так сказал. И он уже собирается. Он сказал: лучше бы он этого не делал. А я спросила: ради кого? А он: лучше бы он этого не делал. Лучше вот так ему и скажи. Я ему сказала, сказала я. Вот и хорошо. Он взял меня за щеки и сказал: Дзоо, вот и хорошо. Смотри, напоминай ему.

Какудзо был глуповат. Он был дурак, из тех, кто на работе дурак, в своей профессии дурак. Но в суде – не дурак и перед толпой – не дурак. Он был сам для себя дурак. Он был дурак, потому что не знал, из чего строится жизнь, и не мог заметить, что я построила себе жизнь прямо у него под носом. Он не мог заметить разницы, просто не мог: его Дзоо исчезла, а ее место заняла серая женщина в плаще-дождевике, которая кивала, садилась, готовила, моргала и моргала. Он не мог подметить, что это, по всей вероятности, значит: я живу где-то в другом месте, словно мальчик, который всматривается в старую фотографию и со вздохом выпрыгивает из своего тела.

Боже мой! Как мне хочется снова оказаться в той жизни. Когда вот так рассказываешь о ней, записываешь ее: я – словно полный двор теней, когда солнце стоит вровень с самыми низкими облаками. Я умножаюсь, но только когда мои чемоданы собраны, только там, где стою на вокзале, надвинув шляпу до бровей. Не видали старуху, похожую на меня? Я давно, уже очень давно старуха.

++

Как я могу разъяснить это, изложить для вас одной строкой? Могу сказать, что была череда свиданий. Могу пронумеровать их и пересказать одно за другим. Ни одного из них я не помню. Правда-правда. Точно так же я помню каждое, без исключений. Так будет правильнее всего – я могу рассказывать что-то о том времени и разбираться, правду рассказала или нет. Потом я это записываю. Всю неправду оставляю – пусть существует сама по себе.

В первой части моей жизни с Сотацу он жил в камере в тюрьме, где солнце катилось на юг сквозь окно на своем собственном проспекте, и поневоле пригибалось, и снова пригибалось, пока на входе в свой домик было почти уже и не солнце – так, старушка в лохмотьях. Но мы всегда высматривали ее, эту старуху-солнце, когда она приходила, всегда нетерпеливо ждали ее скудных подарков, ее размытого силуэта. Я говорила: о, Сотацу, о, мой Сотацу, сегодня ты – как длинноногий кот первого разряда. Он улыбался и смеялся, подразумевая: Дзоо, нет у меня ничего общего с таким котом, о котором ты говоришь.

В первой части моей жизни с Сотацу он жил в корзине на спине волка, бегущего на запад. Я была блохой в волчьей шерсти и обладала всеми привилегиями своего высокого положения. Я могла навещать узника. Я могла говорить с узником. Я растолковывала волку, что у него важная работа. Однажды я сказала волку, на самом деле сказала: знайте, вы везете очень важного заключенного, везете далеко, через границу. Он сказал: блоха из моей шерсти, твое дело – говорить мне такие вещи, а мое дело – не слушать.

В первой части моей жизни я рассказала Сотацу все-все о себе. Сказала ему, что я младшая из четырнадцати детей (ложь). Сказала ему, что храню платье, которое надевала в детстве, с четырнадцатифутовым шлейфом, и другие дети несли шлейф – так я шла к этому платью. Я сказала ему, что училась рыбной ловле: всемером стояли в воде ручья, четырнадцатью руками плели веревку, а рыба запрыгивала в парусиновые сумки у нас на поясе. Каждая ложь была ложью про четырнадцать. Я хотела, чтобы он знал меня. Я говорила и что-то правдивое. Говорила: я не видела ничего достойного меня до той самой минуты, когда я глянула – а ты лежишь в этой камере. Говорила: я – не то, что меня окружает, я – не моя судьба, а ты – не тот, который, как все говорят. Говорила: я стану говорить всякую всячину, и ты можешь меня прерывать, но больше никто не может. Я буду говоруньей и буду говорить на все темы, как радио с жестяным голосом, ржавеющее в магазинной витрине. Я придумаю все самые мизерные вещи и дела на свете, перемешаю их, взболтаю мутную мешанину, как в банке, и в самый нежданный момент буду из нее что-нибудь выуживать. Это будет самая крохотная каемка, самый крохотный уголок нашей любви: тебе еще придется ждать от меня очень многого.

В первой части моей жизни я стояла на коленях у решетки камеры, где лежал мой любимый, и звала, как женщина зовет голубей, когда, состарившись, их больше не видит. Я издавала ртом звуки вроде “тш-ш-ш”, потому что была уверена: кто-то когда-то говорил, кто-то говорил, что на такой зов к тебе прилетят птицы.

Я драпировала собой решетку, как одеялом. Я плакала для Сотацу. Я улыбалась и смеялась. Я была театром на сотню пьес, где не хватает актеров на все пьесы, кроме одной, той первой пьесы, сочиненной, когда непостроенный театр впервые возникает в мыслях. Если нам стоит иметь театр, то эту пьесу мы и поставим, и все, что нам понадобится, – одна актриса и лоскут, которым она завесит свое лицо. Я вешала много разных лоскутов и учила моего Сотацу всевозможным вещам, которых не знал никто – ни я, ни кто бы то ни было. В нашей жизни эти вещи были истинными, но в общем воздухе – пустым звуком.

В первой части моей жизни меня остановила на ступеньках у тюрьмы женщина, моя мать; она сказала, что слыхала, куда я хожу, слыхала, с кем я вижусь, слыхала странные вещи и дознается, что происходит на самом деле. Эта женщина, моя мать – когда она остановила меня на ступеньках у тюрьмы, я почувствовала, что я в истории Древней Греции, а она – моя обманщица. Моя добрая матушка, сказала я ей. Человек навещает друга, и его это не меняет.

В первой части моей жизни меня попросили сняться в одном старом фильме одного начинающего режиссера. Это было снято много лет назад, сказал он мне. Вы идеально подходите для роли. Будет много сцен, которые происходят ночью, но мы будем снимать их днем, потому что нам нужен весь свет, который только можно уловить. Нам нужен весь свет, который только можно видеть, потому что наша цель – ясность. Мы не можем допустить, чтобы хоть что-то оставалось скрытым.

Первая часть моей жизни закончилась, когда Сотацу перевели в тюрьму, где его стали морить голодом.

++

Во второй части моей жизни, как вы уже знаете, дорогой друг, моего Сотацу морили голодом, практически чуть ли не заморили до смерти надзиратели, которые не давали ему никакой еды. Они ему сказали: вы должны просить у нас еду для себя. Он сказал мне: они говорят, я должен просить у них еду. Я сказала: ты? Ты? Просить у них еду? Он согласился, что никогда не станет этого делать. Таким образом, я не отвечаю за свою жизнь, сказал он. Все это он сказал улыбками. Я сказала все это подмигиванием. Я стояла у клетки в плаще и держалась обеими руками за решетку. Мне было заметно, что он очень голоден, что он исхудал.

Во второй части моей жизни мой Сотацу был такой худой – вот-вот переломится пополам. Он стал как ребро ладони. Мне хотелось сказать ему, чтобы он начал есть, но я этого не говорила. Вместо этого тоже перестала есть. Сказала: и я тоже не буду есть, но я была не настолько сильной, как он. Когда начались головокружения и мне стало трудно вставать с постели, я поняла: я его подведу. Пусть я и была бы заодно с ним в том смысле, что тоже бы не ела, я подвела бы его со свиданиями. Больше не могла бы его навещать – у меня не хватало бы сил. И тогда я снова взяла привычку есть, есть не больше, чем требовалось, и навещать его.

Его таскали на процесс. Процесс начался, и они хотели, чтобы он кое-что сказал, и морили его голодом и говорили с ним, рассматривали его, говорили ему всякое, просили его подписывать. Его руки тряслись, даже когда лежали смирно. Его глаза были открыты – наверно, перестали закрываться, так бывает, когда человек не ест. Наконец этого оказалось достаточно. Ему принесли еды, и он начал есть. Но, даже когда еду стали приносить, он не мог ее есть. Его глотка забыла о своем предназначении. Еда просто не шла в горло. Итак, ему пришлось учиться заново, и это заняло несколько дней.

Во второй части моей жизни моего любимого спасла от голодной смерти череда мисок с едой. Я ни разу не видела, как он ел. Такое не разрешалось. Но однажды я увидела, что он стоит. Я пришла утром, очень рано, и он стоял на ногах – а ведь несколько недель не мог.

Милый, окликнула я, мой стоячий милый. Как хорошо ты стоишь. Он посмотрел на меня и объяснил – он, мол, снова начал есть. Он их сломил. Да и процесс закончился. Я об этом узнала, я этому обрадовалась. У меня были газеты, сложенные стопками. Я перечитывала их снова и снова. Я нашла на карте место, где он будет теперь, и узнала дорогу. Мой милый, сказала я ему в тот последний раз, на новом месте я буду с тобой.

Так закончилась вторая часть моей жизни.

++

В третьей части моей жизни я ездила в тюрьму, которая была выстроена под землей, чтобы укрыться от луны. Дзито Дзоо – вот какое имя я называла, и мне разрешали протиснуться в узкую щель. Меня провожали до коридора и по коридору. Меня провожали до места, отгороженного канатами, где маленькие комнаты стояли на коленях, как прихожане, и каждая преклоняла голову. Когда надзиратели тянули за рычаг, комнаты раскрывались – столько комнат, сколько они хотели, сразу много или совсем мало. Меня разрешали впустить, внезапно. Меня, ту, кого никогда не разрешали впустить, внезапно впускали. Сотацу сидел на тюфяке. Смотрел на свои руки. На меня не посмотрел. Это был первый раз, когда я его увидела, по-моему, увидела его впервые в жизни – такое у меня было ощущение. Я сказала: я смотрю на него, и он здесь. Он поднял глаза, услышав мой голос, и я села рядом с ним, задев рукой его бок и плечо.

Куда отправимся?

В третьей части моей жизни я практически жила в камере с Сотацу. Говоря по совести, я, конечно, в основном была далеко. В основном я была в автобусе – ехала в тюрьму, в автобусе – ехала из тюрьмы, дома с Какудзо, сидела, ела, ходила по улицам нашей деревни, бормотала: “Здрасте”. В основном я вот так вот трюхала, еле переставляя ноги. Но все равно я, говорю вам, практически жила в камере. Сбегала туда при первой возможности. Я была наподобие ребенка, у которого есть тайное укрытие. Где Дзоо? Куда подевалась Дзоо? Дзоо можно найти в камере смертников в тюрьме, с ее милым.

Тогда я уверовала, что третья часть моей жизни – вся моя жизнь. Про две предыдущих части позабыла. Четвертой не ждала. Верила, что мы так и будем жить дальше. Все, кто был в камерах смертников, были там всегда. Они были старые-старые. Они рассчитывали, что умрут своей смертью и им устроят буддистские церемонии по всем правилам в присутствии всех добросердечных родственников, которые у них к тому времени останутся. Эту мысль поощряли в них мы, ее поощряли в них надзиратели, ее поощряли в нас надзиратели. В умах всех нас неуклонно поощрялось убеждение: этот мир простоит целую вечность.

Сотацу, говорила я, некоторые рассказывают о великих городах мира, где можно купить все что угодно. Вот какие вещи я говорила, а он смеялся. Мы сидели, смеясь, как два ветерана. (Знал я кое-кого, и на ветеранов мы не похожи, говорил он своей улыбкой, а я говорила: никаких ветеранов ты не знал, но мы, никаких сомнений, ветераны.)

В третьей части моей жизни – вот когда мне сообщили смысл моей жизни. Весомость какой-то вещи узнаешь, когда она достаточно прочна, чтобы не рухнуть под своим смыслом, достаточно прочна, чтобы выслушать свою правду, когда правда высказана, выслушать и все-таки выдержать.

Сотацу, сказала я, я – твоя Дзоо. Я вечно буду приходить сюда и навещать тебя. Все, что мне нужно, – лишь какая-нибудь незаметная профессия и немножко денег – только на автобус и пропитание. Никакие дети мне ни к чему, никакие вещи мне ни к чему. Ни книги, ни музыка – мне они ни к чему. Я великая путешественница вроде Марко Поло – путешественница, но по внутренним землям. Мое путешествие – вглубь, в самое сердце страны между стен, выстроенной между стен нашего общего дома. Я посол, посольство, отправленное к одному-единственному королю. Этот король – ты, мой король, мой Сотацу.

Тогда он приподнимал руку, словно говоря: такие безумные идеи нам превосходно подходят, но надо соблюдать осторожность.

Или – давай отбросим даже такую осторожность. Давай будем, как вся кавалерия десяти армий.

Эти его выражения – я от них была без ума! Я вскакивала на ноги и снова усаживалась. Прибегал надзиратель, думая, что ему недостает чего-то ерундового – стакана воды или ответа на вопрос.

Нет, говорила я, просто Сотацу пошутил. И тогда Сотацу смотрел на свои ноги, которые, как и следовало ожидать, были заняты чем-то, чем обычно заняты ноги.

В третьей части моей жизни я приехала в далекую местность. Решила, что переберусь в комнату недалеко от тюрьмы. Решила, что скопила достаточно денег и мне удастся это провернуть. Строила такие планы. Не говорила о них Сотацу. Я приехала в тот же вечер, когда это решила, и меня впустили в очень поздний час. Я уже сообщила вам, что никаких помех не было, и на самом деле без них действительно обходилось, раз за разом. Никаких помех. Я приходила, и меня впускали. Меня отвели в его камеру, и надзиратель закрыл дверь. Он опустил штору. Я не знала, что там есть штора, но он ее опустил, и камера оказалась отгороженной. В нее больше нельзя было заглянуть снаружи.

Здравствуй, мой Сотацу, сказала я и подошла к нему. Это было последнее из всех моих свиданий и самое долгое. Когда я ушла, солнце было на полпути к зениту. Автобус уже пришел и ушел. В тот день больше не было автобусов, но один подъехал. Пустая дорога тянулась в обе стороны. А потом – дружелюбный нос автобуса, заехавшего туда случайно. Шофер автобуса сказал: повезло вам, барышня. В эту сторону нет автобусов, нет ни одного до завтрашнего дня. Я просто случайно заплутал. Потом он повез меня назад, в сторону Сакаи.

В тот день я уходила с чувством, что немедленно вернусь. Подожду до захода солнца и тогда отправлюсь в путь. Я снова вернусь и буду жать на кнопку звонка, входить в стальные двери. Мне скажут вынуть все из сумок, оставить мои вещи и пройти мимо тысячи крохотных окон, у которых зоркие глаза. Я с этим так свыклась, что оно меня успокаивало. Я предвкушала это как последовательность жестов. У меня было ощущение: ну, разумеется, никакая сила не может отнять это у меня. Ничто из этого не закончится и не может закончиться. Казалось бы, глупость, но я не верила, что это глупость. Ни я, ни мой Сотацу – мы не верили.

Это письмо о Сотацу, который был моей любовью; это письмо о моей единственной настоящей жизни, которая состояла из трех частей. Теперь у меня тянется четвертая часть моей жизни, и она подложная. Это подложная часть. Насколько я понимаю, подложная часть дается нам напоследок.

3. И, наконец, Какудзо

От интервьюера

Какудзо, Какудзо. Сато Какудзо. При всех разысканиях я постоянно натыкался на его имя, снова и снова, но лишь забредал в разнообразные тупики. Чутье подсказывало: если мне действительно нужна полная картина событий, необходимо отыскать Какудзо. Мне это, по счастью, удалось, но лишь на последнем этапе и только после длительных поисков, увенчавшихся гигантской удачей.

Вот как это было:

Человек типа Сато Какудзо… Напрашивается предположение, что отыскать его невозможно, если он сам того не пожелает. А значит, вопрос ставится так: как подстроить, чтобы он захотел отыскаться сам? Или как вынудить его объявиться? У меня было ощущение, что Какудзо тщеславен. У меня было ощущение, что он не нигилист и искренне верит в историю, в историю как парад с исторической реконструкцией событий. У меня было отчетливое ощущение, что ему было бы неприятно думать, что в описание событий вкрались ошибки, какие бы то ни было ошибки. А если где-то готовится к публикации описание событий, в которое вкрались ошибки, особенно если речь идет о нем самом… или о чем-то, к чему он приложил руку…

Я был уверен, что Какудзо захотел бы иметь достоверное описание событий; как-никак он – это же по всему видно – с самого начала был организатором; это он сочинил признание.

И вот что я сделал – договорился с одним приятелем-журналистом, что одна газета в Сакаи напечатает статью с воспоминаниями об Исчезновениях в Нарито. И совершенно сознательно ни разу не упомянул его имя. Длинная статья о важнейшем событии в жизни Сато Какудзо – и ни слова про него. Мой приятель долго не решался публиковать такой материал, и я вполне мог его понять, но статья все-таки вышла.

Целую неделю мы ждали. Шли дни. Я заволновался: а если его нет в живых, а если он уже несколько десятилетий живет за границей? Или, возможно, газета просто не попалась ему на глаза? Может, он страстный ненавистник газет. Через неделю я уверил себя, что он уже никогда не отыщется.

Но уловка сработала. Спустя полторы недели после выхода первой статьи редакция получила возмущенное письмо. Какие же вы дураки, говорилось в письме, печатаете абсолютно ложные утверждения, а о правде даже не заикаетесь. Вы журналисты или кто? Когда-то газеты не чуждались правды. Неужели эти обязательства перед обществом полностью аннулированы? И так далее, и тому подобное, и в том же духе.

Письмо было подписано “Сато Какудзо”, а на конверте имелся обратный адрес.

Тогда я связался с ним, и он согласился со мной встретиться.

Местом встречи стало нечто вроде эллинга на побережье, где имелось кафе. Он приехал с большим опозданием – на час с лишним позже. Я уже собирался уйти, когда на стоянку въехала машина. Как я и думал, это был он.

Какудзо был в заношенной рыбацкой шапке, твидовом пиджаке и вельветовых брюках. На вид – совершенно безобидный старичок. Английские слова выговаривал отчетливо, без акцента. У него тут при себе кое-что есть, кое-что для меня. Если я собираюсь заняться этой историей, он постарается, чтобы я узнал все без изъятий.

Мне больше ни разу не удалось с ним встретиться – только для этого интервью. Однако над изучением материалов, которые он мне передал, я корпел много часов, и мне показалось, что я провел в его обществе гораздо больше времени, чем было в действительности. Следует особо подчеркнуть, что Сато Какудзо был колоссально сильной личностью. После интервью с ним я перестал удивляться, что он убедил Оду Сотацу подписать признание. Он сумел бы убедить кого угодно.

Интервью (Сато Какудзо)

[От инт. Вначале мы устроились у окна, но солнце, перемещаясь по небу, осветило нас слишком ярко, так что на середине интервью мы были вынуждены пересесть за другой столик. Оба раза Какудзо выбирал себе место за столом на свой вкус и усаживался, не выясняя, есть ли у меня какие-то свои предпочтения. Наверно, поскольку интервью брали у него, такое поведение было в чем-то обоснованным. Любопытно, что он всегда выбирал место, с которого просматривался выход из кафе. Когда я спросил, можно ли записать разговор на мою технику, он ответил отказом. И уступил только после того, как мы немного поболтали.]

≡

инт.: Значит, вы вдохновлялись французскими ситуационистами? Вдохновлялись бунтами 68-го? И потому в Сакаи вы вляпались в первые в жизни неприятности и решили вернуться домой?

какудзо: Знаете притчу про каменотеса?

инт.: Нет.

какудзо: Притча старинная, кажется, персидская. В те времена я ее где-то вычитал, и она почему-то навеяла чувство… как будто определенные вещи осуществимы. Я почувствовал: то, что, как мне казалось, относится к разряду неосуществимого, на деле, если неимоверно поднатужиться, осуществимо.

инт.: А что за притча?

какудзо: Царь поехал с придворными на конную прогулку, все они оседлали самых лучших скакунов, каких только можно отыскать. Они выезжают из города, где живет царь. Едут по полям, то по одной дороге, то по другой. Конь, на котором сидит царь, – великолепный, новичок в его конюшне, такой, каких у царя еще никогда не бывало, и потому царь отпускает поводья, и конь уносит его в такие далекие края, где он никогда раньше не бывал. Так быстро, в такую даль несутся царь и его придворные, что сами этим озадачены, но к щекам приливает кровь, а сердца колотятся так громко, что хочется только одного – ускакать в самые дальние дали. Ветер дует, и погода кружится в воздухе – облака проворачиваются, как барабаны ткацких станков. Кони сбавляют бег, останавливаются, и что же – вся компания оказывается на дороге у скромного домика. Это хижина каменотеса. Царь спешивается, подходит к двери. Стучится, и ему открывает старик с бледными безжалостными – жилы да кости – руками. Старик радушно здоровается и приглашает всех в свою хижину. Как ни странно, место находится каждому гостю. Стол достаточно велик, чтобы расселись все. Придворные усаживаются вдоль стола, плечом к плечу, а царь – в торце стола. Каменотес садится в другом торце, напротив царя. Я накормлю вас, сказал каменотес, но это будет что-то совсем непохожее на то, что едите вы. Придворные заворчали, заявляя, что им хотелось бы поесть того-то и сего-то, спрашивая: а то-то у вас есть, но каменотес взглянул на них, а они взглянули на его руки и примолкли. Царь взял слово – сказал, что они явились на манер нищих и рады, что их вообще принимают в доме. Таких вещей никогда еще не говорил ни один царь. Итак, каменотес пошел в свою кладовую и принес гуся, похожего на девочку. Принес оленя, похожего на мальчика. Принес хлеб, похожий на волосы сотни придворных дам, скрученные в канат. Принес мед, похожий на кровь козы. Не ешьте эту пищу, сказали придворные, но царь захохотал. Каменотес поглядывал, как они говорят, и царь захохотал, сказал: там, куда тебя занес резвый скакун, найдется место для храбрости. Но придворные бурчали под нос: некоторые скакуны слишком резвы. Тут тарелки наполнились, яства накладывались щедро, горками чуть ли не до потолка и передавались вокруг стола, из рук в руки, и царь всегда выбирал первым, накладывал себе полную тарелку и ел с нее, накладывал и ел, накладывал и ел. Такой еды он никогда раньше не пробовал. И вскоре все они крепко уснули, а каменотес встал из-за стола. Так заканчивается первая часть.

инт.: А что случилось во второй части?

какудзо: Хотите это узнать?

инт.: Хочу.

какудзо: На следующий день царь просыпается и обнаруживает, что он – каменотес. Видит, что в его доме нет ни одного придворного. На его поле – ни одного коня. Есть только объедки пышного пиршества, которое закончилось заполночь. Он смотрит на свои руки и видит, какие они страшные, видит белые кости, жилы, то, против чего бессилен камень. Но он же царь. Он выходит на дорогу, которая ведет в его царство, и идет по следам конских копыт. Идет девятнадцать дней. Ему требуется девятнадцать дней, чтобы пройти путь, который самые резвые кони преодолели в неуемной спешке за один марш-бросок. И все же он не сдается и на девятнадцатый день добирается до ворот своего города. Подходит к воротам, а стражники его не пускают. У тебя ничего нет, что можно продать? – спрашивают они. У тебя ничего нет, чтобы на это хоть что-нибудь купить? С какой целью ты хочешь попасть в этот прекрасный город? Или ты не знаешь? – спросили они. Или ты не знаешь, что это самый богатый и роскошный город на свете? И какой-то страх, колющий иглой его сердце, удерживает царя от того, чтобы назвать им свое имя и титул. Посмотрю, говорит он, что тут делается. И отходит совсем недалеко, в опустошенные поля, и находит камень. Присаживается перед камнем, водит по нему руками. Водит по нему руками снова и снова, и тогда узнает то, что знают каменотесы, и раскалывает камень, и склеивает его, раскалывает и склеивает, и раздирает камень, как тряпку. Когда он завершает свою работу, у него получается головоломка, переплетение филигранных деталей, головоломка из камня. Он засовывает ее под свой рваный плащ и опять идет к воротам. Там он ждет до утра, и когда тот из стражников, который проснулся первым, высовывается посмотреть на солнце, царь предстает пред его очами.

Опять ты. У тебя ничего нет, что можно продать? У тебя ничего нет, на что можно купить? Царь приподнимает плащ, показывает каменную головоломку, и взгляд стражника скользит по невероятным линиям, изгибам и углам. Взгляд движется кругами, туда-сюда, кругами, и ничего не нащупывает, соскальзывает в никуда. Снова пробует и снова, сколько ни карабкается по головоломке взглядом, не приходит ни к чему – только в недоумение. Очень хорошо, говорит он. Добро пожаловать в город, и открывает ворота. Царь прячет головоломку под плащ и ступает на улицы собственного города. Он никогда раньше не видел город так отчетливо. На площадях и улицах купцы открывают лавки. Животных кормят, поят, забивают, свежуют, мездрят шкуры, чистят, заплетают им гривы лентами. Он находит привычную дорогу к крепости. Еще одни ворота. Я увижу царя, говорит он. Всякий человек имеет право, говорит стражник, видеть царя. Но, возможно, тогда тебе придет конец. Стражник срывает с царя капюшон, всматривается в его лицо. Но человек, которого он видит перед собой, ему совершенно не знаком. Этого человека он никогда раньше не видел. Удачи тебе, говорит он и открывает ворота.

И вот царь во внутреннем дворе своей собственной крепости. Он идет по коридорам в качестве просителя, вместе с другими, которым есть о чем просить. Их, кажется, не счесть, и их впускают, всех сразу, во внутренний зал, куда должен выйти царь и поговорить с ними. Царь удивляется. Он никогда не разговаривал с просителями. Он никогда не видал этого зала. Но проходит час, и еще час, и выходит советник и садится на высокое кресло. Я царь, говорит он. Знаю я тебя, думает царь. Ты только советник. И потому царь встает в очередь последним из всех, кто там есть, и ждет, и когда все уже поговорили с советником, и когда все уже ушли, он подходит, говорит: у меня есть что сказать царю, но ты – не царь. Я не царь, соглашается советник, слезая с высокого кресла, но мы к нему сейчас пойдем. И они идут по другим коридорам и пересекают другие внутренние дворы – советник, царь и стражники, и входят в другой зал, где сидит другой советник, еще выше рангом. Я знаю этих людей, сколько живу на свете, думает царь, но даже не знал… но его уже ведут по залу. Вот царь, говорят ему. Скажи ему то, что имеешь сказать. Ты не царь, говорит он. Я пришел, чтобы увидеть царя. И тогда они отдергивают занавес в дальней части зала, тяжелый, роскошный, обшитый каймой занавес, а там – еще один коридор, и они идут по нему, царь, первый советник, второй советник и стражники, и доходят до места, дальше которого стражники не допускаются, и дальше царя ведут советники, по одному с каждой стороны. Одежда на нем такая грязная, над его лицом так потрудились резчики – ветер и солнце, что советникам почти невыносимо находиться рядом с ним, и все же они идут дальше вместе. И входят в последний зал. Там сидит царь, и он узнает себя. Он видит это лицо так часто! К нему он подходит, и когда царь на троне видит одежду каменотеса, когда он видит руки каменотеса, когда он видит, что каменотес преодолел все препятствия, чтобы дойти до него, он раскрывает глаза широко, как сова, и вскрикивает. Кто впустил этого человека? Для советников это скромный каменотес, стоящий перед их царем. Вот что они видят. Царь протягивает руки, а каменотес распахивает плащ и протягивает свою невероятную головоломку, свое плетение из камня и света. Царь принимает ее в свои ладони и снова превращает в тот камень, которым она была, и кладет камень рядом с собой так, как он лежал на поле.

Тут царь просыпается – уже утро. Придворные оседлали коней. Иди к нам, говорят они, иди, давай ускачем отсюда. И царь встает из-за стола, за которым спал, и идет туда, где привязан его конь. Из хижины выходит каменотес и заглядывает в лицо царю. То, что в этот момент происходит между ними, – выше разумения придворных, выше разумения сказителей. Кто может сказать, что значит быть кем-то одним, а не кем-то другим? Когда они вернулись в город, царь стал делать все не так, как делал раньше, и под его руководством в царстве началась новая эпоха, которая теперь уже позабыта. От нее нам осталась только эта повесть.

инт.: Раньше у вас было ощущение, что все неизбежно, что ничего сделать невозможно. Но когда вы это прочитали, вы увидели, что существует некий рубильник? Что все действительно можно изменить, причем это подвластно даже одному человеку?

какудзо: Именно. Я почувствовал, что мог бы быть каменотесом.

инт.: Но царя не существует. Даже если бы вы могли стать каменотесом, не понимаю…

какудзо: Царь – это обобщенный день сегодняшний. Царская власть – власть обобщенного человека. Она – то, что люди принимают безропотно.

инт.: И значит, чтобы изменить их взгляды, вам потребовалось бы…

какудзо: Мне требовалось сказать что-то всем сразу.

инт.: Но вы были молоды и только искали дорогу в жизни. Как вы разрабатывали свой план? Как приступили к его осуществлению? Была середина 70-х. Может быть… или о социально-правовых условностях никто даже не задумывался?

какудзо: Да нет. Некоторых из нас они заботили. Казалось, Японии выпал шанс сделаться тем, чем никогда не была и с тех пор не сделалась ни одна страна, – страной подлинной справедливости. Вот чего мне хотелось больше всего на свете. Я – человек по-своему… я бы так охарактеризовал себя, хотя другие наверняка со мной не согласятся, я бы сказал, что я…

инт.: Человек высоконравственный? Патриот?

какудзо: Возможно, не в том смысле, как те, кто следует за императором, как те, кто отдает все ради чужой цели. Я отдал все, но ради своей цели.

инт.: Отдали? Или убедили Сотацу отдать все в ваших интересах?

какудзо: Его жизнь – это был ноль. У него не было бы никаких свершений. Зато теперь – сами видите: некий человек пишет об этом книгу.

(Смеется, сплевывает на пол.)

инт.: Я не…

какудзо: Я вернулся домой из большого города. Заново свел знакомство с девушкой по имени Дзито Дзоо. Мы жили вместе. За несколько лет до этого она была моей девушкой, но тогда у нас что-то не срослось. Я уехал. В общем, теперь, когда я вернулся, мы снова сошлись. Ода Сотацу был моим старым другом. Я начал с ним видеться. Мы все испытывали одни и те же чувства, чувства, что руки у нас скованы, мы страшно негодовали. Мы с Дзоо, бывало, целыми ночами сидели и обсуждали, что можем сделать, чтобы бежать от этого, каким способом можно все переделать. У меня было несколько друзей, которых посадили в тюрьму, и я возмущался судебной системой. Я чувствовал, что мы сильно отстали от того, как она устроена в других якобы цивилизованных странах.

инт.: Значит, так появился замысел признания?

какудзо: Отчасти да. Отчасти так, а отчасти просто от негодования.

инт.: Вам кто-то помогал составить признание?

какудзо: Один друг из Сакаи, не буду называть его имя, юрист. Он помог составить черновой вариант. Так, чтобы оно имело юридическую силу, до какой-то степени. Конечно, наделить его подлинной юридической силой было нелегко. Но та юридическая сила, которой мы могли его наделить… ее мы обеспечили.

инт.: И вы с самого начала положили глаз на Сотацу? Вы знали, что это будет он?

какудзо: Я полагал, и не я один, – я полагал, что моя роль организатора слишком важна, чтобы я стал тем, кого посадят. Я не считал, что это входит в мои обязанности.

инт.: Вы считали, что это входит в обязанности Сотацу?

какудзо: Он для этого хорошо годился. Я знал, что в нем есть порядочность, что в нем есть огромная внутренняя сила. Я также знал, что у него сформировалось крайне, даже не знаю… крайне мрачное мировоззрение. Во времена, когда я вернулся, он был не особо счастлив. Когда он согласился, меня это ничуть не удивило.

инт.: Я должен сказать вам, что при изучении этой темы разговаривал с множеством самых разных людей. В том числе со всей семьей Ода и с Дзито Дзоо.

какудзо: И с Дзоо тоже?

инт.: Да.

какудзо: Поосторожнее – думайте, кому можно доверять. У всякого своя версия, и почти все – ошибочные. Строго говоря, я могу вам уверенно заявить: ошибочные – все. Я могу помочь вам разобраться, что происходило. Поймите, господин Болл: мир состоит почти исключительно из скотов и сентиментальных дураков.

инт.: А вы кто из двух?

какудзо (смеется).

инт.: Если честно.

какудзо: Сентиментальный скот, наверно. Намерения добрые, но к другим – ни малейшего сочувствия.

[От инт. Тут Какудзо дал мне запись вечера, с которого все началось, – самую настоящую запись тех минут, когда Сотацу уговорили, склонили к признанию. Я испытал шок. Вначале мне было трудно поверить в ее подлинность, но, прослушав ее, понял, что она может быть только подлинной. В ней было много странного и чудесного, например, то, как отличались голоса Какудзо и Дзоо от их голосов во времена, когда я разговаривал с ними лично, – да, отличия были, но почти неуловимые, возникшие под грузом времени, всего времени, которое миновало со дня записи, и под грузом всего произошедшего тоже.]

[После того, как Какудзо передал мне материалы, он не пожелал больше давать интервью. Он просто отдал мне запись того первого разговора и ряд заявлений. Заявления я привожу ниже, дословно (без малейших изменений, за вычетом тех, которые упомянуты в моем вступлении к ним). Заявления были из самых разных времен, некоторые даже предшествовали произошедшему. Ниже я привожу их с моей собственной нумерацией.]

Заявления (Сато Какудзо)

[От инт. Заявления представляли собой ксерокопии оригиналов, хранившихся у Какудзо. Некоторые слова в некоторых местах мне было трудно разобрать. В таких случаях я стремился к наиболее четкому смыслу и выбирал наименее нелепый или наименее странный вариант расшифровки. Некоторые заявления были на каких-то клочках бумаги. Другие – на листках побольше, напечатанные на пишущей машинке, с диаграммами и пояснительным текстом. Здесь я не стал приводить все это целиком, поскольку некоторые куски имели, мягко говоря, весьма косвенное отношение к рассматриваемой теме.]

1. Исчезновения в Нарито: проект

2. Выдумывание преступления

3. Признания и идея признания

4. Дзоо и как это происходило на практике

Исчезновения в Нарито: ПРОЕКТ

1. Похищение физических лиц из их жилищ

2. Признание одного человека

3. Суд над этим человеком

4. Казнь этого человека

5. Повторное появление нескольких физических лиц

6. Публичное признание правонарушения машиной государственного управления

Первое должно совершиться под абсолютным покровом секретности. В этот период не должно быть никаких вмешательств со стороны правоохранительных органов. По-видимому, оно совершится с легкостью, но должно требовать изощренных и долгосрочных планов, а также задействования особых ресурсов.

Во втором должен участвовать либо а) человек несгибаемый (преданный нашему делу и понимающий его во всех деталях), либо б) человек, который окажется несгибаемым по произвольным причинам, ввиду своего своеобразного характера, – например, человек чудаковатый.

Третье произойдет само собой, и четвертое, должно быть, тоже.

Пятое – событие, которое совершится умышленно, сигналом к нему станет объявление о четвертом.

На шестое можно было бы надеяться, оно может быть достигнуто благодаря блеску и зрелищности пятого, а особенно бесспорности пятого и тому, как пятое возлагает вину.

Выдумывание преступления

Выдумывание преступления – вопрос особый. Преступления нет, а затем оно выдумывается. Оно не становится реальностью. Это самое преступление – оно так никогда и не становится реальностью; оно просто выдумывается. Оно не совершается, но кажется, будто оно совершено. Эта иллюзия его совершения создает преступление в глазах населения, взывающего к правосудию. Затем тот, кто берет на себя вину за преступление, которого никогда не было, будет схвачен (или явится сам), а потом подвергнется наказанию. Наказание, разумеется, будет стопроцентно реальным. Будь у общества достаточно ресурсов, чтобы выявить, что это преступление – преступление выдуманное, и чтобы присовокупить к нему выдуманную казнь, которая точно так же не совершилась бы при полной иллюзии ее совершения, тогда преступление бы не совершилось, вскрылось бы то, что оно не было совершено, а преступник вышел бы на свободу. Система доказала бы свою полнейшую эффективность. Вероятность такого оборота событий равна нулю.

Выдумывание преступления – не исключительно удел преступных умов, поскольку тут, в сущности, вообще не идет речь о каком-либо преступлении. Основные действующие лица, как потерпевшие, так и исполнители, – соучастники происходящего. Некоторые утверждают, что (в естественной среде) именно так всегда и бывает. Здесь мы не соглашаемся с таким утверждением и не декларируем его. Здесь мы просто говорим: все действующие лица “выдуманного преступления” – члены ячейки, созданной с целью организации “выдуманного преступления”, и все они в курсе затеи, в которой участвуют. Единственным исключением может быть (и должен быть) признавшийся, если он – человек второго типа (см. выше).

Преступное деяние должно быть таким, чтобы повлечь за собой колоссальный страх среди населения в отсутствие серьезных оснований для такого страха. Иными словами, порождаемый страх должен быть архетипическим, он не должен иметь подлинной причинно-следственной связи с преступлением. Страх должен быть инспирирован. Какая-либо прямая связь между страхом и фактом преступления могла бы послужить своеобразным нарушением и оказалась бы, по завершении всех событий, подлинным преступлением, за которое действительно следует наказывать.

В члены ячейки годятся те, кто способен долгое время держать язык за зубами и строго хранить тайны. Собрать таких людей – главная трудность, с которой сталкивается любой организатор, создавая такую ячейку. Это самая большая загвоздка, когда этическая проблема, для борьбы с которой формируется ячейка, – нечто по определению расплывчатое и крайне заковыристое.

В этих целях: рассмотрим признание.

Признание и идея признания

Ядро проекта, осуществляемого нами, человечеством, то есть ядро общества – привычка наделять общее мнение властью, которой у него быть не должно.

Вот что мы имеем в виду: если один человек варит суп, явно невкусный суп, а другой человек пробует суп с края ложки и говорит первому: “Суп вкусный”, то отныне суп считается вкусным. Он признан вкусным. Он выполняет свое предназначение в качестве супа. Общее мнение по вопросу супа: суп вкусный. Может быть, его снова сварят по тому же рецепту. Другие люди, рождающиеся на свет, возможно, с затаенным легким сомнением в своей способности твердо судить о качестве супа… они слышат, какая оценка дана супу. Они пробуют суп и понимают, что он вкусный. Они не оценивают суп сами – такой власти они не завоевали, – а скорее прислушиваются к изначальному общему мнению.

Когда человек совершает преступление, в справедливом обществе за это надлежит привлекать к судебной ответственности только в случае, если доказательства преступления можно узреть. Никакие воображаемые документы – то есть документы, принадлежащие исключительно к сфере человеческого сознания, существующего отдельно от мира, – не должны использоваться в целях судебного преследования или вынесения обвинительного приговора.

То, что мы, будучи людьми, верим, что видим то, чего не видим.

То, что ради вышесказанного мы готовы поставить на кон свою жизнь и репутацию.

То, что мы, будучи людьми, верим, что совершили то, чего не совершали.

То, что ради вышесказанного мы тоже готовы поставить на кон свою жизнь и репутацию.

Леди и джентльмены, очевидно, что машина правосудия не способна докопаться до всех мотивов. Она не способна обнаружить все доказательства. Мир вообще по своей природе таков, что все доказательства исчезают бесследно, иногда за какие-то минуты. Мир вообще по своей природе таков, что это бесследное исчезновение доказательств не (всегда) происходит злонамеренно или умышленно. Мир просто обновляется. Хаос и порядок поочередно поднимают голову, в обличье двух ветров, расцарапывающих друг другу щеки.

Раз все так устроено, довольно скоро (на заре существования законов) было установлено, что при стремлении к справедливому воздаянию за преступления можно раздобыть один элемент, элемент, дающий свободу рук. Этот элемент, дающий свободу рук, можно подразделить на две части:

1. Первая: показания очевидцев.

2. Вторая: признание.

То, что человек что-то видел своими глазами, – то, что видел “он”, или то, что видела “она” – давно признано частью судебной процедуры, однако это никогда не занимало то почетное место, которое занимает нынче, а главная причина в том, что никакое мнение любого физического лица никогда не внушало уважения исключительно в силу того, что физическое лицо – это физическое лицо. Иначе говоря, в прежние времена статус кого-либо как представителя рода человеческого не наделял его полноценными возможностями одновременно утверждать что-то и служить доказательством этого чего-то.

В прежние времена люди добывали такие доказательства нижеследующим образом – взывали к богам.

Содействие богов затем проявлялось на практике в ходе различных испытаний: испытание поединком, испытание огнем, испытание водой. Таковы были доказательства в те времена. Обвинение или заявление, звучавшие из уст физического лица, не были доказательствами.

Между тем обычно всегда происходило так, что человек, готовый признаться в некоем преступлении, мог быть признан совершившим это преступление. Такой подход неверен: вы не можете знать, что человек действительно обладает правдивыми познаниями о чем-то, особенно в связи с тем, как эта правда влияет на него/нее. Наши познания о нас самих – самые ненадежные из наших познаний. И все же мы обычно так рьяно отстаиваем свои личные интересы, что вывод “человек, считающий более невозможным отстаивать свои личные интересы, наверняка виновен” слывет эффективным. Иначе отчего он/она не продолжает клясться, что невиновен/невиновна?

Признания считаются действительными преимущественно при вынесении оценок по принципу, согласно которому эффективность важнее истины.

Все реальные обвинительные приговоры должны опираться на научное исследование, результаты которого могут быть воспроизведены (а их воспроизводимость должна быть доказана). Ни один конкретный человек не должен принимать ни малейшего участия в следствии по своему предполагаемому правонарушению или в суде над собой по обвинениям в оном правонарушении. Мир сам должен предъявить все подробности и все доказательства. Если таковые доказательства отсутствуют, то преступление не может быть неоспоримо доказано, и человека не должно признавать виновным и наказывать.

Дзоо и как это происходило на деле 1

[От инт. Это была самая свежая из записей. По моему предположению, предшествующие листки представляли собой давнишние заметки, сделанные Сато Какудзо еще до Исчезновений в Нарито, а вероятно, даже еще до отъезда из Сакаи. Этот текст, напротив, был написан, возможно, прямо в том же году, когда я его получил, или примерно в те же годы, когда последние вздохи по поводу Исчезновений в Нарито давно уже забылись. Какудзо начинает эту запись с окольного намека на дату, но неясно, можно ли ему доверять.]

Недобровольное участие Дзито Дзоо

Теперь я пишу эти строки, чтобы объяснить недобровольное участие Дзито Дзоо в прошлогодних событиях. Будет ли этот документ прочтен кем-либо при моей жизни, будет ли он уничтожен прежде, чем его хоть кто-нибудь увидит, будет ли он прочтен на следующей неделе после того, как меня заберут по какому-то совершенно другому обвинению, – как знать? Я пишу его, чтобы не быть причастным к какому-либо обману, касающемуся Дзито Дзоо, пишу, чтобы изложить то, что имею сказать о доподлинной правде.

Я был знаком с Дзито Дзоо еще в прежние времена, до моего возвращения из Сакаи. Возобновление наших отношений не стало сильной неожиданностью ни для меня, ни для нее. До моего отъезда между нами все было хорошо; после моего возвращения между нами тоже все было хорошо. Перемещение в другую географическую точку – только это и вынудило нас прекратить наши встречи. Возвращение в ту же географическую точку – вот что побудило нас возобновить отношения.

А еще я вот что скажу: Дзоо была умнее, проницательнее и смекалистее всех других девушек, с которыми я был знаком как в Сакаи, так и вообще во всей префектуре Осака. Одно лишь это стало для меня решающим фактором. Я терпеть не могу повторяться, а с Дзоо этого никогда делать не приходится. Нас также объединяли определенные точки пересечения в темпераменте и политических взглядах. В моем понимании политика нашей повседневной жизни неотделима от более масштабной мировой политики. По этой причине, когда мы чувствовали, что руки у нас скованы, когда это чувствовали Дзоо и я, сидя в нашей маленькой квартире, мы искали способы побега.

Раньше я много читал. Я читал о нескольких попытках французов избавиться от этой гнетущей духоты, которой пропитана наша повседневная жизнь. Дебор, Ванейгем и другие многократно пробовали как вдохновлять людей, так и действовать сами. Это напрямую привело, как я поясню ниже, к событиям в префектуре Осака, которые случились по причине моих действий, которые случились по причине наших с Дзито Дзоо действий.

У меня это уже было спланировано. Я четко представлял себе, что хочу сделать. Мой глаз сфокусировался на термине, разглядел нюанс, который, как мне казалось, следовало подвергнуть перегрузке и подтолкнуть к саморазрушению. Этим нюансом, этим элементом было признание. Я считал, что против этого элемента никто пока не выступал достаточно страстно. Я считал, что неотъемлемо присущая ему двойственность, его фундаментальное расхождение с истиной или фактами должны быть замечены, их истинное лицо должны разглядеть все. Однако куда бы я ни приходил, с кем бы ни разговаривал, я только диву давался. Проблема не была очевидной; эта проблема, настолько очевидная для меня, не была очевидной для других. Я совершенно отчетливо увидел в этом шанс, за который надо было поскорее схватиться, разобраться с ним без суда и следствия, если вы простите мне столь вольную метафору.

Итак, вернемся к нашему повествованию: я жил там с Дзоо. Я разработал план, но у меня не было помощников. Я работал в доке, ездил на работу в док и возвращался без сил. Я негодовал. Я был влюблен. А еще я боялся – у меня не было уверенности, что Дзоо поверит в конкретные элементы моего плана так же твердо, а ведь, едва я посвятил бы ее в этот план, его пришлось бы осуществить именно в этой конкретной форме – иначе он бы сорвался.

По этой причине я завлек ее в ловушку. По этой причине договор, подписанный Одой Сотацу, не был первым. Первый договор, заключенный точно так же, после предполагаемой азартной игры, был подписан Дзито Дзоо. Мне было стыдно за то, что я был вынужден его заключить, стыдно, что я был вынужден пойти на такое. Но со временем я понял, что она никогда бы не согласилась совершать те многократные бессердечные поступки, которые от нее требовались, если бы ее не принуждал к ним договор и если бы она не оставалась верна тому, что считала своей честью.

Дзоо и как это происходило на деле 2

Как-то вечером мы с Дзоо играли в игру, в азартную игру на сравнение карт, на вытаскивание и сравнение карт. И ей, и мне везло или не везло в игре одинаково. Иногда выигрывала она, иногда выигрывал я. Вначале мы играли на фанты. Когда придумывание заданий для фантов оказалось слишком обременительным, мы переключились на договоренности с более опасными последствиями. Стали при проигрышах резать себя ножом. Я вышел из квартиры через окно на втором этаже и повредил ногу. Она вышла на шоссе перед автомобилем и заставила его съехать в кювет. Эти примеры я привожу как наглядные доказательства того состояния души, в котором мы сделали следующий шаг. Мы были влюблены друг в друга. Мы были влюблены в механизм, который применяли против удушающего давления конформизма. Мы все время впадали в отчаяние, потому что, сколько бы мы ни взбрыкивали, каждый раз ноша наваливалась на наши спины снова, такая же тяжкая, как прежде.

И все же у меня был мой план. Дзоо ничего о нем не знала. Я ей сказал, я сказал: Дзоо, на сей раз мы напишем договор. Мы заключим контракт. Контракт о том, чтобы один из нас на определенное время подчинился другому. Она стала возражать. На определенное время? Как банально. Почему бы не на время какой-нибудь затеи, почему бы не с начала до конца какой-нибудь затеи, а это могло означать неделю, или год, или еще более долгий срок. Вот какие предложения выдвигала Дзоо. Я согласился, и так мы установили условия договора. Проигравший будет вынужден подчиняться другому во всем в рамках текущего, конкретного проекта. В остальном он/она сможет распоряжаться своей жизнью, как вздумается, лишь бы его/ее действия не мешали успешному осуществлению проекта.

Я все записал на бумаге. Мы оба письменно удостоверили, что договор заключен и тот, кто проиграет в нашу карточную игру, будет вынужден расписаться на том листе. Мы указали дату.

Затем мы уселись лицом друг к другу. Я разложил карты. Она сняла колоду и вытянула одну карту. Я снял колоду и вытянул другую карту. Я выиграл, и она подписала договор. Проще простого. Я сложил карты в определенном порядке и знал, где искать мою козырную карту. Дзоо даже не подозревала, что я способен на такое. Не сообразила, что существовало нечто, чему я служил, ради чего я был готов на подставы. Но оно существовало, и я сделал то, что сделал. И с тех пор мог рассчитывать на абсолютное повиновение Дзито Дзоо во всем, связанном с Исчезновениями в Нарито.

Она никогда не отменяла договор и никогда не грозилась отменить. Ни разу не просила его показать. Собственно, я его не сохранил. Я уничтожил его сразу же, в тот же день, когда она его подписала. Видеть такой документ и вспоминать, как я себя повел в связи с ним, – нет, в этом я не хотел принимать никакого участия. Я заглядывал в будущее. Я размышлял о том, как могу использовать Дзоо, как могу подтолкнуть к переменам в жизни своей страны.

Как это происходило на деле 1

Как вы, наверно, уже подозреваете, карточная игра с Одой Сотацу была такой же мутной. Мы с Дзоо привели его в бар; мы напоили его. Дзоо кокетничала с ним. Я делал ему комплименты. Это был человек в трудном положении. Жизнь у него была тяжелая, беспросветная. У него мало что было, он мало на что мог надеяться. В этом смысле он был совершенно типичен, но по своей натуре типичным не был. По натуре он был гордым, был упорным. Я знал, кого получаю в лице Оды Сотацу.

Его проигрыш в карты, его подпись под признанием – все это было неизбежно. Я выстроил эту ситуацию у себя в голове еще годом раньше, сидя в своей комнате в Сакаи. Переставлял фигуры, угловатые, как комки бумаги, в строфах в своей голове, а теперь смотрел, как Сотацу пишет на листе бумаги. Он написал: “Ода Сотацу”, и написал дату, и поднял на меня глаза, а я смотрел на него из дальней дали. И тогда я понял: я это совершил.

Он вышел из бара, ушел неважно куда. Чем дальше, тем лучше. Если бы пришлось объявить его в розыск, это ничего бы не изменило. Я взял Дзоо за руку, пошел с ней домой. Мы вместе легли в постель. Я перечитывал признание, как поэт – стихотворение собственного сочинения, стихотворение, которое, как он чует, изменит его судьбу. Но, как получается и у поэта, его стихотворение изменяет чью-то судьбу, но только не его собственную.

Как это происходило на деле 2

Я и раньше подметил, что Сотацу смотрит на Дзоо, поглядывает на нее. Я знал, что она такая, как она есть, – не просто красивая, не просто красивая девушка, не просто девушка, которую хотят, но и девушка умная, девушка, чье мнение кое-чего стоит. Она говорила едко и выставляла других дураками. Собственно, она проделывала это с Сотацу. Она проделывала это со мной. Разве надо уточнять, что почти все другие девушки, которые нам попадались, такими не были? Я знал, Сотацу о ней высокого мнения, и тогда – пока я лежал в постели, зная, что где-то в нашем же городе сейчас, дожидаясь полиции, лежит Сотацу, – меня осенила идея: а не командировать ли ее к нему? А что, если Дзито Дзоо сможет стать инструментом, который обеспечит, что Сотацу сдержит клятву? Я взглянул на Дзоо – она лежала голая рядом со мной, – и все сомнения отпали. Чутье мне подсказывало: способ сработает, а главное, подсказывало, что Дзоо все сделает. Так и вышло, вопреки тому факту, что Дзоо была не обязана делать это – могла бы заявить, что в договоре такое не предусмотрено. Наше бессилие в схватке с нашей жизнью, наше желание действовать радикально и навязать свой радикализм другим – все это уже означало, что Дзоо добровольно спрыгнула бы в эту пропасть. Она позволила бы мне приказать, чтобы она отправилась к нему, и она пришла бы к нему, и потребовала бы от него сдержать клятву.

Дзоо, сказал я, разбудив ее, отнеси это признание. Она встала и оделась, а я смотрел на нее и думал, что это квинтэссенция моей жизни, у меня никогда раньше не было и никогда больше не будет столько прекрасных вещей в их полнокровном проявлении: любовь девушки, несчастье друга, грандиозное начало заговора. Вот какие были у меня чувства. И теперь, впоследствии, могу вам сказать: я не обманулся. Ничего даже сопоставимого с этим моментом никогда не было, и я не жду, что когда-нибудь будет. Теперь я уже почти ничего не жду.

Как это происходило на деле 3

Если уж я взялся разъяснить, как все происходило, то, наверно, надо разъяснить все, ни о чем не умалчивая. У моих друзей из Сакаи был дядя. У него была собственная ферма. Он был злопыхатель. Ферма была старая, с полями, вырубленными в горном склоне. В округе – ничего, кроме полузаброшенного храма. Дядя не умел толком управиться даже с собственной фермой. Люди такой породы могут питаться одними опилками, да и сами, наверно, состоят из опилок. Я свел с ним знакомство; специально поехал туда с ним познакомиться. Я свел с ним знакомство, и мы нашли общий язык. Он был новообращенный анархист. Он был анархист в неполитическом смысле. Он был этакий бедняк-смутьян, и жилось ему совсем неплохо. Он любил утром посидеть на свежем воздухе – и это все, что он любил на свете. Я пленил его сердце, сознавшись, насколько мне ненавистны люди. Он изумился: да-а, тебе тоже люди ненавистны? Да, люди мне ненавистны. Ну-у, значит, это нас с тобой роднит. И вот мы поутру сидели рядом, и я рассказывал ему про фантастический заговор, который я придумал. Это неимоверное оскорбление, сказал я ему, мы швырнем в лицо обществу неимоверное оскорбление. И общество будет вынуждено его проглотить. Обществу ничего другого не останется – только проглотить. Он нашел все это крайне забавным. Он согласился. И это стало моей судьбой: ездить на одолженной машине туда-сюда, выискивать стариков и старух со странными глазами и убеждать их: покиньте свой дом на время, у меня есть для вас одно местечко.

В свою защиту скажу: каждому из них я все растолковывал с начала до конца. Каждому из них я растолковывал, что именно делаю. Говорил им, что им, возможно, придется не появляться дома целый год или два года, или три, даже пять лет, десять. Как знать? Я говорил долго, очень долго, и повторял это снова, снова и снова. В каждом случае стоило мне договорить, как человек вставал, оставляя все в своем доме так, как оно лежало. В каждом случае стоило мне договорить, как человек вставал, и мы выходили за дверь. Мы садились в машину и уезжали.

Одного за другим я отвозил их на ферму, где старик давал им кров. Там они и жили все вместе, маленький пансион с самыми странными жильцами, каких вы только видывали. Забавно, что между собой у них трений не было. Полагаю, время, которое они провели в состоянии исчезновения, было почти для всех из них самым счастливым за много лет.

Доставив туда последнего из них, я вообще перестал туда ездить, не бывал там, пока все не закончилось. Я даже весточек туда не передавал. Так было обговорено. Я все растолковал старику. Я все растолковал каждому из них. Мы все были единомышленниками.

Как это происходило на деле 4

Дзоо втянулась. Я и не предполагал, что так получится. Она втянулась в это, словно актриса. Вы бы ни за что не догадались, что она совершенно равнодушна к Сотацу. Иногда я говорил ей: Дзоо, Дзоо. Тормошил ее, будил, говорил: Дзоо, езжай туда, к нему на свидание, немедля. Ты должна продолжить. Она говорила: нет, нет. Льнула ко мне, к одеялу. Говорила: мне хочется остаться здесь. Но я отталкивал ее. Срывал с нее одеяло. Она вставала, отряхивалась. Езжай, говорил я. Она кивала, и переодевалась, и уходила. Помни, говорил я ей, когда она оглядывалась на меня: меня не существует. Вообще ничего не существует, кроме решимости Сотацу. Сделай так, чтобы он это знал. Сделай так, чтобы он знал, что выдюжит.

В основном все шло гладко. Вышла загвоздка, когда пришел брат Сотацу, но Дзоо все уладила. Она была расторопная. Я вам уже говорил, какая она расторопная. Она разрушила то, что сделал брат. Она держала Сотацу за жабры, чтобы он не отступался от себя самого, от своей собственной решимости, от принятого им решения. Более ловкого куратора я и вообразить не мог. Она настолько вошла во вкус, что мне даже не приходилось говорить ей: поезжай. Ездила сама, по собственной инициативе. Просыпаюсь, а ее нет. А потом работаю себе, днем устраиваю передышку, думаю: там, на ферме, стоят рядком мои исчезнувшие, глядя с горы вниз. Там, в тюрьме, стоит Сотацу, уставившись на стену. Там, в автобусе, сидит Дзито Дзоо, рассматривая свои ноги. Я – никто. Никто не знает, что я – кое-кто, но мой план неотвратим. Судьи действуют по моей указке просто потому, что я лучше них понимаю одну вещь: ради того, чтобы показать себя поборниками здравого смысла, люди готовы совершать самые нелепые поступки.

Как это происходило на деле 5

Я часто нервничал. Не стану утаивать, чуть ли не каждую ночь я просыпался в холодном поту, со страхом, что что-то пошло не так. Вдобавок Дзоо меня иногда разыгрывала. Приходила в слезах, объявляя: он отрекся, он сознался, а потом хохотала, увидев на моем лице ужас. Не смешно, говорил я ей, а она смеялась. Дзоо, Дзоо, говорил я. Ты твердокаменная.

Но когда приговор был вынесен, когда Сотацу попал в камеру смертников, я стал чувствовать себя немножко увереннее. Все же какая-то гарантия. А еще я опасался, что некоторые из моих исчезнувших уйдут из жизни. Они были уже старые. Люди иногда умирают – но именно этим смертям было бы трудно дать объяснение. А я ничего не мог предпринять, кроме как ждать, не мог даже выяснить, как там дела на ферме.

После нескольких месяцев в камере смертников Сотацу начал вести себя странно. Стал записывать на бумаге что-то странное. Стал разговаривать с надзирателями. Я забеспокоился, что он вот-вот сломается. И тогда я сказал Дзоо, что хочу, чтобы она туда поехала и переспала с ним, если это удастся устроить. Я хотел, чтобы таким способом она привязала его к себе.

Она разрыдалась. Не пожелала этого делать. Я сказал: ты должна. У тебя нет выбора. Она сказала, что не станет этого делать. Я сказал: сделаешь. Так надо. Она собрала свои вещи и ушла. И больше не вернулась. Поехала ли она или нет – туда, в тюрьму, не могу сказать. Я ее никогда больше не видел.

На следующий день я услышал по радио новость.

конец

+

В один весенний день, когда я был еще ребенком, Оду Сотацу вывели из его камеры. Его провели по коридорам. Его попросили удостоверить, что он – действительно он, и он это удостоверил. Другие это подтвердили. Его вводили в одну комнату за другой, проводили мимо статуй. Его поставили на плоский люк, и, когда был дан приказ, его повесили за шею и оставили в таком положении, пока он не умер.

Радио и телевидение оповестили об этом граждан. Была радость, но было и замешательство. Было много людей, которым хотелось знать, что же случилось с исчезнувшими.

Затем в городе Сакаи, ровно через неделю после казни, на улице появилась процессия. Это была процессия людей, одетых во все белое, каждый – в белом, а в голове колонны шел молодой человек, Сато Какудзо. Они были одеты наподобие кающихся, по старинным обычаям, он и все те, кто якобы исчез, те, за кого был казнен Ода Сотацу. Они по-прежнему были живы, и вот они проследовали процессией по улицам к зданию суда, а весь город ошарашенно разглядывал их. Там, на ступенях у входа в суд, Сато Какудзо произнес речь перед прессой и перед толпой, которая собралась, увязавшись за процессией. В своей речи он обвинил общество в преступлении, которое оно совершило, объявил, что произошло убийство безвинного, Оды Сотацу, и что в последующие дни, в последующие годы другие тоже будут казнены при полном отсутствии доказательств.

Мы не можем такого допускать, сказал он. Те из вас, кто пока жив, те из нас, кто пока жив, – мы не можем такого допускать. Если вы пока живы, заявите своими поступками: мы не можем такого допускать.

Газеты написали об этой истории.

Прошло несколько недель, и историю, по большому счету, позабыли. Когда я о ней узнал, у меня появилось ощущение, что мне следует о ней написать. У меня появилось ощущение, что о ней, должно быть, уже написали. У меня появилось ощущение, что о ней, должно быть, написано много книг. Не написано ни одной. У меня появилось ощущение, что моя жизнь и мой опыт, моя утрата подготовили меня к этой задаче, и тогда я изложил это на бумаге, сделал эту книгу.

Итак, вот книга об этом. Такова история Оды Сотацу и его жизни, и заговора Сато Какудзо, и любви Дзито Дзоо.

Благодарности:

Выражаю признательность за самоотверженное выполнение – по специальным поручениям и без каких-либо поручений – всевозможных задач и заданий, какие только можно вообразить

в Нью-Йорке:

благодарю вас, Дж. Джексон и все сотрудники издательств Vintage, Pantheon, Random House.

Билли, Дэвид, Бекки, Джесси и все из Kuhn Projects.

где-то еще:

благодарю вас,

Ч. Болл, Т. Бьорнсдоттир, А. Айисдоттир.

в Чикаго:

благодарю вас,

Салазар Ларус, Нора, Натмег & Скункур Амелиус.

С. Ливайн, Л. Уэйнрайт, Дж. Макменус, Дж. Фрэнсис, Р. Иноуэ.

Content

Джесси Болл
Стоит только замолчать

Вводные материалы

1. Положение Оды Сотацу

История рассказывается в первый раз

Пари

По словам его квартирной хозяйки, на следующее утро

Дочь квартирной хозяйки Оды

От интервьюера

Семь месяцев заточения

В ожидании суда

Допрос 1

Интервью 1 (Мать)

Исчезновения в Нарито

Допрос 2

Интервью 2 (Брат)

Допрос 3

Интервью 3 (Мать)

От интервьюера

Интервью 4 (Сестра)

Интервью 5 (Брат)

Интервью 6 (Брат)

Допрос 4

Интервью 7 (Мать)

Интервью 8 (Мать)

Интервью 9 (Отец)

Судебный процесс

От интервьюера: Об освещении судебного процесса в газетах

Репортажи с процесса Оды

Репортажи с процесса Оды

Репортажи с процесса Оды

Репортажи с процесса Оды

Репортажи с процесса Оды

Репортажи с процесса Оды

Репортажи с процесса Оды

Ко

Интервью

От интервьюера

Комната, похожая на эшафот

От интервьюера: Перевод в камеру смертников

Интервью 10 (Брат)

Интервью 11 (Ватанабэ Гаро)

Фотография Дзито Дзоо

Интервью 12 (Брат)

Интервью 13 (Брат)

Интервью 14 (Ватанабэ Гаро)

Интервью 15 (Жена брата)

От интервьюера

От интервьюера

Интервью 16 (Брат)

Интервью 17 (Брат и мать)

Интервью 18 (Ватанабэ Гаро)

Интервью 19 (Брат)

Интервью 20 (Брат)

Документ, лицевая сторона: Собственноручно составленное завещание

Документ, оборотная сторона: письмо к отцу

Интервью 21 (Ватанабэ Гаро)

2. Найти Дзито Дзоо

От интервьюера

От интервьюера

Дом Дзито Дзоо

От интервьюера: как я говорил с Дзоо у нее дома

От интервьюера

От интервьюера

От интервьюера: Письмо к Дзито Дзоо

От интервьюера: Две недели

2.1. Показания Дзито Дзоо

От интервьюера

3. И, наконец, Какудзо

От интервьюера

Интервью (Сато Какудзо)

Заявления (Сато Какудзо)

Исчезновения в Нарито: ПРОЕКТ

Выдумывание преступления

Признание и идея признания

Дзоо и как это происходило на деле 1

Дзоо и как это происходило на деле 2

Как это происходило на деле 1

Как это происходило на деле 2

Как это происходило на деле 3

Как это происходило на деле 4

Как это происходило на деле 5

конец

Благодарности: