Мила Бояджиева

Игра

Дух авантюризма

Она защелкнула последнюю прищепку на тонком белом шелке, проверила сделанное — ряд латунных колец над невесомой пышной «маркизой» — и умчалась вдаль. Не только взглядом, но и всем своим существом, околдованным свободным полетом, в те края, где все — радость, праздник, всплеск куража, игра. Где грудь наполняет пьянящий воздух успеха и гремят, заглушая стук сердца, аплодисменты…

За толстым витринным стеклом, отмытым до полной прозрачности, — сухое, трескучее кузнечиками южное лето. Чинная группа кипарисов, замерших по стойке «смирно» над клумбой с бесшабашно-яркими петуньями, выгоревшая лента шоссе, а за ним — ослепительная гладь «самого синего в мире» Черного моря. По шоссе проносятся классные авто, частенько заруливая на боковую дорожку к бензозаправке. Кафе и заправка, сияющие новеньким оранжевым колером, представляют невиданный в прежние застойные времена европейский сервис. Качество, комфорт, чистота и никаких скидок на жару, пыль и хронически пребывающие в форс-мажорном режиме коммуникации. Мыть окна кафешки и менять шторы Миледи приходится каждый месяц.

Стоя под потолком, она чувствовала спиной взгляды мужчин в зале. Каждый из двоих караулил чудесный миг: оступится, сорвется киска и рухнет прямо в его объятия. Но оба делали вид, что заняты своим делом, а вовсе не пялятся на загорелые ноги, просматривавшиеся аж до самых беленьких трусиков под вздернувшейся мини. Еще они видели босые ступни, узенькие, с наманикюренными пальчиками, поднятые к карнизу руки с длинным шлейфом тюлевой занавески и всю ее легонькую стать, вознесенную к темному, с дубовыми балками потолку. Миледи закончила работу и замерла на последней ступеньке стремянки словно завороженная. Опасное на такой высоте «отсутствие всякого присутствия», как называл ее «улеты» Юрка. И точно: она покачнулась, ойкнула, потеряла равновесие и загремела вниз, увлекая за собой лестницу. Девичье тело ловко, как на арене, поймали четыре мужские руки. Два голоса — юношеский тенор и солидный баритон с мягким южным акцентом — заойкали, всполошились.

— Водой, водой на нее брызгай! — горячился южный акцент, оттесняя тенора от диванчика с распростертой на нем пострадавшей. Толстые пальцы торопливо и неловко расстегивали пуговки на бездыханной груди.

Юрка, набрав полный рот пепси, надул щеки и приготовился фонтаном низвергнуть содержимое.

— Эй! С ума сошел, у меня блузка новая! — Миледи села, с торжеством глядя на опешивших мужчин. — И ты туда же, Дон. Солидный мужчина, а за пуговки хватаешься. Что, испугались, коллеги?

— Ну, знаешь, надоели твои приколы… И-и-и… идиотские… — Юрка проглотил воду, поперхнулся, закашлялся. Махнул рукой и осатанело принялся таскать за барную стойку ящики с напитками. Он давно понял, что ему здесь ничего не обломится, но все же не терял надежды. Ведь всем известно, что в жизни каждой девушки бывает такой вираж, когда она очертя голову, в слезах и причитаниях готова броситься на грудь верному другу. Вот и попадался уже который раз, как какой-нибудь лох.

— А я сразу смекнул, что наша краля на понт берет, — хмыкнул южный акцент и почему-то смутился, опустив тяжелые веки.

Пристальным взглядом смоляных глаз и пристрастием к элегантным костюмам хозяин бара Ираклий Саркисович Донелян напоминал итальянского мафиози. Скорее всего, именно за это, а не по причине элементарного сокращения фамилии он и получил в торговых кругах кличку Дон.

Дон деловито обратился к Юрке:

— Сколько «Амаретто» взял? Три? Валька обещала два процента за опт скинуть. — Он с подчеркнутой озабоченностью записал в расходную книгу поступление товара и обратил к девушке добрый взгляд «крестного отца», делающего «интересное предложение». — Вот скажи мне, Миледи, когда ты за ум возьмешься? Ведь могла шею свернуть, а меня на нары загнать! Может, будем нормально жить, как люди, а? Я не читаю мораль, я серьезно предупреждаю.

— Да ничего я не сломаю! Когда падаю, представляю, что я кошка. Мышцы группируются, четыре лапы в балансе. Ай, кому я это все объясняю? Занудным торговым работникам, даже не слыхавшим о системе Станиславского. Брр! Скучно мне тут с вами, ой как скучно! — простонала Миледи и включила телевизор. И взвизгнула, словно от пульта ударило током, и засияла: — Ой! Все замолчали! Ти-хо! Это же ОН! ОН!

Во весь экран улыбался с присущим ему неповторимым очарованием сам Тимиров — король эстрады Кинг. Что-то хулиганское, бесшабашное было в его чуть азиатских темных глазах, а губы, очерченные с изыском греческих статуй, обещали такую нежность, что сердца его поклонниц в глобальных масштабах страдали от тахикардии.

— И наконец, дорогие друзья, обещанный сюрприз. Гость нашей программы, неподражаемый суперстар Кинг, исполнит песню из нового мюзикла под названием «Игра». Песня звучит впервые!!! Я не сомневаюсь, что очень скоро она займет ведущее место в хит-парадах. Дышите глубже — перед вами Кинг! — в экстазе выкрикнул ведущий, тряхнув завитой шевелюрой.

Зрители ток-шоу, в основном дамского пола, заревели, приветствуя звезду флажками и транспарантами с самыми лирическими признаниями.

— Ха, прямо специально по заявкам нашей фанатки, — хмыкнул Юрка, крутой приверженец хип-хопа, на дух не переносивший попсу. Взъерошил светлый выгоревший ежик и с упреком зыркнул на девушку голубыми деревенскими глазами. — Смотреть противно, как балдеет от всякой пошлятины особа с такими выдающимися способностями и высокоразвитым эстетическим вкусом.

— Замолкни, дитя, убью! — Миледи швырнула в него связку неиспользованных гардинных колец и врубила звук на всю катушку. Не отрывая взгляда от экрана, присела за свой рабочий столик в углу зала, заваленный ворохами пестрой прессы. Механически взяла заряженный сливками миксер и на крыльях мечты упорхнула далеко-далеко от надоевшей кафешки, заморенного жарой города и всех своих опротивевших неудач.

Она была там, рядом с мужчиной, о котором мечтали все представительницы прекрасной половины населения страны, ближнего и даже дальнего зарубежья, на которого смотрели сейчас миллионы обожающих глаз. Словно не зная ничего этого, весь в затертой джинсе, с небрежными прядями каштановых волос, усталый и притягательный до одурения, Кинг пел о тяжелой актерской доле. О том, как смертельно прекрасна подаренная ему судьбою Игра. Мурашки побежали по коже Миледи от его хрипловатого, мужественного голоса, она застыла, как по приказу «замри», с миксером в руках, вся устремленная вперед — деревянная сирена, украшавшая в давние времена гордые носы каравелл. Юрка провел перед ее лицом ладонью и присвистнул: подопытная даже не шелохнулась.

— Зомби, — вздохнул он. — И что обидно — на такого павлина запала, совсем на голову фиганутая.

Она и вправду была сейчас далеко отсюда — в гримерной Кинга, где он, утомленный съемками боевика, рассказывал ей свою историю. Ей, именно ей — подруге и партнерше в Игре. Сквозь навернувшиеся слезы Миледи увидела, как он подошел к ней, положил горячую ладонь на плечо и слегка притянул к себе — преданную, обожающую:

Ты дышишь жарко, ты смотришь в глаза,

Над ветхим домом бушует гроза.

Вот оказались вдвоем мы с тобой…

И нежность — хоть вой!

А радость — хоть пой!

Но нам нельзя, нам быть вместе нельзя!

Пусть хлещет дождь и бушует гроза.

Пусть рыщет страсть, словно алчущий зверь.

Ты шепчешь: «Твоя!», ты просишь: «Поверь!..»

Что будет теперь?! Как расстаться теперь?

Губы Миледи дрогнули, и вот они уже пели вместе в свете ярких ламп или софитов, на сцене, а может, на съемочной площадке — в мечте, в бреду, в единственной Игре, для которой она появилась на свет:

Но мы ведь знаем, мы знаем,

Что это — игра, да, только игра, конечно, игра.

Вопросов нету, зачем нам она, —

Дана так дана.

Мы грим устало стираем,

Сыграв свою роль.

Но весь этот страх…

И вся эта боль?!

Игра, всего лишь игра,

Вот так…

— Господа, господа! — хлопнул в ладоши Дон. — Завершаем художественную часть. Сейчас клиент попрет, пора открывать. — Он выключил телевизор и прокричал над самым ухом Миледи: — Эй, спящая красавица, тебе еще крем сбивать.

— «Мы грим устало стираем, сыграв свою роль. Но весь этот страх… и вся эта боль…» — шептала она завороженно, и лицо ее было бесконечно печально.

Шеф тяжело вздохнул:

— Нет, Юр, я понимаю, Кашпировский какой-нибудь, это да. Но ведь актеришко поганый… И такой тяжелый случай — типичный гипноз.

— Очнись, Миледи! Кто бы от меня так млел. Обрати внимание: для тебя у гаишников увел — по спецзаказу. В кабинете у самого начальника висело. Для моей девушки выклянчил за честные глаза и ящик пива в придачу. — Юрка с хрустом развернул перед носом Миледи афишу.

На алом глянце, искрящемся то ли звездами, то ли разрывными пулями, был изображен Кинг в обнимку с красноволосой красоткой. Крупным шрифтом шла надпись: «Кинг и Энн Тарлтон в мюзикле «Игра». Огненная секси в крайне рискованном корсаже, который грозил выпустить на всеобщее обозрение поражающие воображение прелести, так и льнула к пожиравшему ее взглядом герою. Очнувшись, Миледи несколько секунд изучала афишу и не сдержала стона. Одно дело знать, что обнимает кумир не тебя, и совсем другое — увидеть это поганое объятье, отпечатанное двухмиллионным тиражом.

Вот она, беспощадная реальность: Тимиров и Тарлтон — партнеры, любовники, супруги! Ужасно, ужасно, уже двадцать три, а кроме бредовых иллюзий и хлипких надежд — ничего! Жизненный опыт — сугубо негативный. Героические усилия воли — безрезультатны. Экзамены в театральные московские вузы завалены два года подряд — и в Щепку, и в Щуку, и в ГИТИС. Просто выть хочется, отчего они там так и не поняли, что это она — та самая лучшая, которой блистать и блистать, покорять и покорять, самая звездющая звезда — Ирина Гладышева, Миледи…

Она с детства знала: в ней есть нечто особенное. Хотя на придирчивый женский взгляд ничего такого в Ирочке не было: худенькая, подвижная, как воробышек, с восторженным взглядом блестящих глаз. Но стоило ей появиться в компании или даже в тоскливой и душной, старорежимной еще секции «Гастронома», как мужские взгляды притягивались к ней с преданным ожиданием.

— Флюид в тебе есть, — горестно констатировал ревнивый приятель Витя. — Это неизлечимо и на всю жизнь. Вроде шлюховство, но не обыкновенное, как у всех, а с вывертом.

Он имел в виду не сексуальные отклонения подруги, а некие трудно формулируемые особенности Ирочкиной индивидуальности. Феномен этой юной особы состоял не только в том, что она двигалась изящнее и легче других, сногсшибательно ярких и удачливых, что смеялась заразительнее самых остроумных и. образованных, что ухитрялась одеваться с шутливой стильностью, превосходя эффектом более богатых и смелых. Колдовство заключалось в другом: от Ирочки исходил мощный незримый сигнал — призыв к бесшабашному празднику.

В родном городке Иры у самого Черного моря жизнь била ключом. Бесконечное курортное разгулье кружило голову, обостряло жадность к радостям жизни и лихо обламывало. Местное население, составлявшее в основном того или иного рода обслугу отдыхающих, существовало с ощущением своей второсортности на пиршестве жизни. Но с таким положением смирялись к зрелым летам. Молодняк же воспринимал жизнь как глобальный, беспрерывный круговорот развлечений и радостей.

Кто же из них задумывался о том, что какой-нибудь отдыхающий, шикарным жестом швыряющий деньги направо и налево, вырвался на пару недель отдыха после семи лет беспросветного вкалывания где-то в неуютных уголках родины? Вырвался, оттянулся на всю катушку и исчез, чтобы вновь погрузиться в темноту шахтерских недр или зловоние вредных рудников. Один кутящий курортник сменял другого — и не было им конца. Не было предела и амбициям, с которыми вступали на жизненную стезю юные, энергичные и смелые жители теплого побережья.

У Иры Гладышевой ставка на преуспевание имела веские основания.

Шансы ее выросли после школьной постановки «Трех мушкетеров», смело осуществленной со старшеклассниками учительницей французского Вандой Алексеевной. Собственно, разыграна была лишь первая сцена, да и то вся перекроенная для «конкретных исполнителей». Юный гасконец под гогот зрителей не слишком умело дрался на постоялом дворе за честь своего сивого мерина, а потом влюблялся в прекрасную незнакомку по имени Миледи. Только дама эта, даром что в юбках и локонах, не наблюдала за событиями из кареты. Она тоже дралась с ним на шпагах, пела шансонетку на мотив шлягера Патрисии Каас и даже бегло изъяснялась по-французски. Красавице целовали затянутые перчатками руки камзольные кавалеры, падали к ее ногам, в чем-то клялись и обещали мстить. В первом ряду голубели подкрашенные синими чернилами букли местной знаменитости — ветеранши сцены Одиллии Поликарповны. Именно она помогла Ванде Алексеевне достать в театре приличные костюмы и даже посетила спектакль. Сам директор школы обратил внимание, что престарелая звезда несколько раз ударила сухими ладошками, блеснув тяжелыми перстнями.

Это уже было настоящее признание — на высшем уровне. Но замечательным было другое: на молодежном небосклоне появилась звезда — Миледи, и вокруг нее вращался теперь весь тусовочный планетарий. И пошла у Ирки слава на весь город, вроде как у коронованной королевы красоты.

Именно тогда она решила строить свое будущее в соответствии с принципом любимой героини — «покорять и властвовать». Конечно, красивая дама может диктовать условия кардиналу и вступать в противоборство с королевой, но для этого она должна вначале стать леди Винтер.

А что такое, в сущности, эта Винтер? Авантюристка, не всегда и симпатичная, но неизменно блестящая, дерзкая, знающая лишь один смысл жизни — игру, вдохновенную игру с обстоятельствами, королями, высокопоставленными интриганами, с любовью и смертью. Ее мир — огромная сцена, где героиня неизменно притягивает взоры и побеждает, даже погибнув. Ее уровень — высший круг, сливки исторического общества.

Чтобы выйти на такую орбиту, девочке с приморского курорта необходимо прежде всего «быть представленной ко двору», то есть войти в круг «хозяев жизни», а там уже развернуться, используя свои недюжинные способности. Задача, надо сказать, непростая для дочери медсестры, воспитавшей ее без мужского участия.

Жили Гладышевы в низеньком деревянном доме, построенном еще дедом. Здесь, на окраине города, у всех были такие — с верандочками под виноградным пологом, в кипени ярко-голубых, розовых, сиреневых, огромных, как кочаны цветной капусты, гортензий. Понастроенные во дворах халупы сдавались отдыхающим, обеспечивая скудный сезонный достаток. Мать Иры работала медсестрой в ведомственном санатории — весьма уважаемая для всесоюзной здравницы профессия.

Отец, несомненно, имелся когда-то, но исчез еще до рождения дочери. Столичный офицер проводил отпуск в военном санатории и, честно говоря, жениться на молоденькой сестричке, делавшей ему ароматные эвкалиптовые ингаляции, не обещал. Потом у Клавдии, расставшейся с романтическими иллюзиями насчет бравого полковника, были другие спутники — постоянные и временные, даже обещавшие строить семью. Но все как-то не перепадало ей женское счастье.

А дочка росла как бы сама по себе — ничего от матери не требовала, да и сама дочерними чувствами не пылала. Держала дистанцию независимости, что, видимо, было неотъемлемым свойством ее натуры. Не раз вызывали Клавдию Васильевну в райком комсомола, где чернявый носатый инструктор строго глядел на нее сквозь импортные, для тех лет страшно импозантные затемненные очки:

— Что делать-то будем, Клавдия Васильевна, а? Я за Ирину перед комитетом заступаюсь, но всему есть предел, так сказать… Так ведь и комсомольского билета лишиться можно. У нас же тут что? Передовой отряд, а не исправительная колония. У вашей дочери два привода в милицию. От них, знаете, прямая дорожка…

— Так она ж не виновата! Элка Копытько импортом спекулирует. У нее отец — завбазой, оттуда и дефицит. Элка весь педсостав школы шмотками подкупила.

— Ну, это вы, уважаемая мамаша, преувеличиваете, — нахмурил кавказские брови инструктор, поскольку и сам имел от Копытько подношения в виде заграничных галстуков и даже остромодного черного батника. — За Эльвиру я не беспокоюсь. За нее есть кому заступиться, если что… У вас же в семье, как я понимаю, с мужским влиянием напряженка. Нет, я обидеть не хочу, я на себе испытал эффективность мужского воспитания, в смысле этого дела… — Он сделал вполне определенный жест, означавший порку ремнем по мягкому месту.

Клавдия тихо заплакала, комкая платочек. Обидно — Элкин отец целый год к ней тайком ходил, подарки носил: мыло в заграничных коробочках, индийскую шелковую шаль… И были, конечно, виды увести мужика от жены, щеголявшей в импорте и говорившей таким зычным и темпераментным пугачевским голосом, что за три квартала было слышно. А кем была эта разъезжающая на «Волге» супруга завбазой? Непутевой троечницей, обжорой в прыщах — вместе ведь учились. И вот как удачно пристроилась. Все устроились, только Клавдия такая невезучая. Мать — зануда невозможная, кто с такой тещей уживется, ангел и то бы не выдержал. Иринку запилила: не то надела, не так сказала, поздно пришла, рано ушла… Вот девчонка из дома-то и бежит. От рук отбилась, комсомольского вожака позорит.

— Я обязательно приму меры, непременно приму… — пообещала Клавдия, преданно глядя из-под густых бирюзовых теней. — Только и вы того… за девочкой присмотрите. Как старший товарищ, как идеологический вождь… — Она запнулась, виновато глянув на висевший над столом портрет Горбачева. Этот новый глава государства, став президентом, затеял какую-то перестройку. Так, может, он и не вождь, а вождь теперь название ругательное? Но комсомольский товарищ на вождя не обиделся.

— Присмотрю. Работа у нас такая. Забота, надо сказать, большая.

Он цыкнул зубом и хищно блеснул смоляным глазом. Недаром Ирка говорила, что инструктор к ней неравнодушен, оттого и пристает с воспитанием. Ничего себе знак внимания — комсомольского билета лишить хочет. А девчонке в техникум поступать. Клавдия изобразила улыбку — профессиональную, расцветавшую на лице одновременно с занесенным над филейной частью пациента шприцем: «Уколю чуток в мягонькое, и не заметите…»

— Товарищ инструктор, вы же человек ответственный, понимающий, нельзя перед самым выпускным девчонке характеристику губить. Пойдите навстречу матери-одиночке… Давайте вместе, с двух сторон нажмем… я и вы — крепкой мужской рукой, так сказать…

И опять получилось неловко про мужскую руку, вроде с намеком. Плохой день, недаром последние колготки от ничего поехали, не рвущиеся, с лайкрой. Отдыхающая за уколы презентовала.

Прощаясь с Клавдией, комсомольский вожак из-за стола не вышел. Сидя пожал протянутую ею руку. Интересная рука, пухлая, важная. И физиономия какая-то хитроватая, не идеологическая вовсе… Да что за него — не замуж ведь.

В то самое время, как решали старшие давить и исправлять, формировать то есть ее индивидуальность согласно нормам социалистической морали, неслась Ирка — такая, как есть, не сдавленная и не правленная, над цветущим лугом, и в лицо ей бил ветер. Трепал волосы, обжигал щеки, обдавал травяным полынным духом. Гнедая кобылка Баранка — немолодая, но с интересным прошлым, возившая ныне телегу с бидонами совхозного молока, вспомнила молодость, круг ипподрома, орущую толпу на трибунах и неуемную прыть в тонких резвых ногах. Тогда еще ее звали Баронессой. Алексеич, прадед Татки Кедрач, школьной подруги Ирины, служил у самого Котовского. С тех пор не мог без лошадей, пусть и осталась последняя радость — возить молоко по пыльным ухабистым проселкам.

Утро было майское, вовсю благоухающее, цветущее. Округлые взгорки над побережьем казались мягкими и упругими от свежей еще, едва начавшей большую жизнь зелени. В такое времечко только и навещать больную подругу, а не протирать юбку за школьной партой.

Пышнотелая Татка кутала горло в облезлый пуховый платок и говорила по-боцмански сипло. Она обожала маяться ангинами, особенно если болеть отпускали в селение к деду — поближе к молоку и горному воздуху. Здесь она валялась целыми днями на продавленном топчане перед теликом, бравшим даже Турцию, жарила в оздоровительных целях оладушки или пышки, коих постоянно имела при себе полную миску, макая каждую в сметанную плошку.

В тот день, накануне выпускного экзамена, Ира с сумкой учебных пособий и билетов прибыла навестить болящую. Сумка осталась валяться под лавкой, Татка жевала горячие еще пышки, дед сквозь слезу умиления следил за своей разрезвившейся старушкой Баранкой, а из «мага», стоящего на бревне, разливался божественный голос недавно блеснувшего на конкурсе в Юрмале Романа Тимирова, который пел о чем-то совершенно невозможном и абсолютно необходимом для каждой женской души.

Татка ревнивым взглядом провожала гарцующую подругу, с завистью дурнушки отмечая ладную посадку наездницы, разгоряченный жар щек и тот непонятный «флюид», что приковывал глаз к каждому ее движению. Голубенькая косынка, узлом стягивавшая волосы, линялые индийские джинсы — все это ужасно шло Ирке, и даже шелк моря далеко внизу, казалось, лоснился ради нее. И как это все у нее выходило: плясать, скакать, плавать — без всякого напряга, с лету…

— Тань, поставь еще «Миледи», — крикнула, пролетая совсем рядом, всадница. Ее поддержала коротким ржанием Баранка, обдав горячим дыханием шарахнувшуюся с Лавки Татку.

— Задолбала своим Тимировым. Думаешь, он для тебя специально песню сочинил: «Миледи — моя судьба»? Размечталась. А жюри в Юрмале, имея в виду тебя, конечно, сделало его лауреатом!

Танька переставила кассету, и снова понеслась в синеву простенькая, но столь необходимая сердцу Миледи сказочка.

— Клевый парень. Он будет самым лучшим! — кричала Ирка в небесную синь. — Будет, непременно будет!

— И ты — рядышком, — язвила Татка, как ни странно, к полному своему отвращению верившая, что да, так и будет: станет Ирка «звездющей звездой». — Ир, вот ты со всех сторон везучая, а у меня 85 кг и гланды хронические. Отец как поддаст, фингалов навешает, и перспектива совсем веселенькая: по материнским стопам — наследственная посудомойка. Хорошо, если в санатории, можно приличными продуктами разжиться, а если в городской столовке?

Спрыгнув на траву и передав деду фыркающую Баранку, Ирка потянулась, разминая спину, схватила пышку:

— Меня не Тимиров, меня медтехникум ждет. Маман специально на этот случай знакомства завела из отдыхающих. Научусь клизмы ставить — полные штаны радости.

— Ты чё? Медработник — это звучит гордо.

— На фига мне оно сдалось, такое счастье. Вот только недавно, как Тимирова услышала, поняла, что мне надо. Больше всего на свете! Я знаешь что хочу? — Она развернулась к морю и протянула руки, посвящая его в свои мечты: — Я хочу… на сцену хочу или в кино… Чтобы цветы, поклонники, гастроли и афиши, вот такущие — на каждом заборе. И чтобы прожить разные жизни, совсем разные, любить, мучиться, страдать, умирать от яда, как Джульетта, или быть задушенной на кружевных простынях… вот так… — Она упала на траву, безжизненно разметав руки.

Татка вздохнула:

— Актрисой, значит… Ты ж неподготовленная.

— Институт окончу. В июле поступать поеду. — Ирка раскланивалась перед воображаемыми зрителями.

— В Москву? Ну конечно, у тебя ж все получается — захочешь и поступишь, — даже обиделась Татка. — А тут сидишь пень пнем — и никаких надежд.

— Знаешь, в чем секрет, девушка? Надо очень сильно захотеть, тогда все получится. Ты не умеешь сильно хотеть. И вообще, не знаешь, что тебе надо. Больше всего на свете!

— Очень даже знаю. Котлету огромную с жареной картошечкой, а еще пирожки с капустой и торт! Шоколадный, «Прага», как в кафе «Камелия» делают.

— А влюбиться? Ну если подойдет такой… с горящими глазами, с серебром в голосе… Подойдет, опустится на одно колено и скажет: «Мне без вас, Татьяна Онисьевна, кайф не в кайф. Хоть вешайся». И ну обнимать, и целовать, и шептать о страсти.

— Дура. Кто ко мне такой подойдет? Меня только Витька Беленький из девятого на спор чмокнул. Фу, противный, сопливый… — Она с отчаянием доела последнюю пышку. — По жизни я невезучая.

— Не бывает такого. Жизнь полосатая, как матрац. Сегодня не заладилось — жди светлого завтра.

— Ой, не права ты, Гладышева. У каждого своя расцветка. У тебя все в розах, а у меня — в занозах.

* * *

Все-таки интересно, каким законам подчиняется удача? Уж точно не доводам справедливости, торопясь раздать дары в соответствии с достоинствами и обделить нерадивых, порочных, плохоньких. И, как выясняется уже к жизненному финалу, не в ее характере полосатость — размеренное чередование светлых и темных интервалов: помучился, настрадался, получил по полной программе тумаков и шишек, а тут, глядишь — солнышко во все глаза и что ни день — приятная новость. Сказочки это все, психотерапия для массового невезунчика.

Стоит только оглядеться, ясно как божий день: кто был баловнем судьбы, тот, что ни натвори, как сыр в масле катается, а уж у кого не заладилось, то, считай, ждать нечего — всю жизнь на скудном пайке перебиваться предстоит. Будь хоть трижды оптимистом и ходячей добродетелью.

Да только и это не обязательно, если вдуматься. Всякие бывают случаи, сплошные исключения. Так что «Правило везения» никак не выводится, а Фортуна ехидно ухмыляется, готовя очередной, вне понятий и правил, сюрприз.

В то злополучное лето Миледи впервые увидела спину отвернувшейся от нее Фортуны. Увидела, едва очнувшись от жестокого нокаута. А ведь, как приговаривают рассказчики жутких историй, «ничто не предвещало беду».

…Лето, получен аттестат, отплясан выпускной бал, идет подготовка к поступлению в театральный вуз. Юная Миледи возлежит в дырявом гамаке прямо под ветками черешни, обвешанными темными, наливными, глянцевыми ягодами. Протяни руку — и только сплевывай косточки. Под гамаком — труды корифеев сцены: сочинения Бернарда Шоу, Островского, Шекспира. На загорелом животике уютно пристроился увесистый том: Станиславский К. С. «Моя жизнь в искусстве». Знать надо много, но главное — отработать программу по актерскому мастерству.

Ирка зачастила к Одиллии Поликарповне — той самой приятельнице училки Ванды, что помогала достать в драмтеатре костюмы для «Трех мушкетеров». В театре Одиллия Поликарповна переиграла весь классический репертуар и вышла на заслуженный отдых — дело, надо сказать, довольно безрадостное даже для преклонного возраста. Занятия с такой милой, восприимчивой, способной девочкой, вдобавок помогавшей ей по хозяйству, доставляли бывшей актрисе сплошное удовольствие.

— Я думаю, ваш козырь, Ирочка, — способность загораться, фантазировать и верить в вымысел. Живо входить, так сказать, в предложенные обстоятельства. А в смысле амплуа… полагаю, характерная героиня, скорее Элиза Дулитл, чем Катерина из «Грозы», — наставляла она ученицу. — Ведь знаете, теперь можно признаться, тот ваш школьный спектакль — это ужас что такое! А Миледи… Фи, милая, полнейшая вульгарщина.

— Так… так, значит, у меня никакого таланта нет? — Глаза Ирки округлились от изумления.

После такого приговора она не могла сразу определиться, как ей жить дальше: потерять веру в себя или решить, что Одиллия — маразматичка старой закваски, напрочь не понимающая запросов молодого зрителя. Наверное, все-таки придется пожертвовать старушкой.

— Но вы, детка, не отчаивайтесь. Я бы не стала на вас время тратить, если бы сразу не поняла: в девочке есть главное — актерский кураж. Знаете, что это за штука такая? Удивительная это штука, не всем дана. Помню, как-то до войны заболела наша прима, а я в ту пору была созданием юным, мало что в жизни смыслящим. Играли, между прочим, «Отелло»… — Одиллия Поликарповна плавно перешла к бесконечным случаям из своей богатой сценической биографии.

А Ирка победно повторяла про себя: кураж, самое главное — кураж! Смотрела на выгоревшие афиши на стенах, на запылившийся букет давно засохших бенефисных роз от самого Качалова и думала, что когда-нибудь и у нее будет такой букет. От кого? Разумеется, от Тимирова.

…«У меня есть самое главное — кураж! Все остальное непременно получится!» Ирка приподнялась на гамаке, сорвала и сунула в рот черешню. Но не съела, а попыталась с ягодой за щекой прошамкать старческим голосом: «Уж вам надо, милочка, на экзамене себя во всем блеске показать. Так сказать, в каскаде…»

И тут зазвонил телефон. Ира потом могла поклясться, что звонок был не такой, как всегда, — зовущий. Звонок был пугающий, тревожный. Она вскочила, словно окликнутая потусторонним голосом. Станиславский тяжело бухнулся в траву, распахнулся на страшной трагедии «Макбет» том Уильяма Шекспира, и оборвалась веревка опустевшего гамака. Ирка взяла трубку и услышала чужой мужской голос:

— Старший лейтенант Федор Глушко… Можно к вам зайти? Я сам подъеду.

И понеслось, понеслось со свистом в черную, засасывающую топь. Лейтенант Глушко сообщил, что санаторские «Жигули» упали с обрыва на повороте серпантина, избежав столкновения с пассажирским «Икарусом». Гладышева Клавдия Васильевна, возвращавшаяся с районной базы с запасом медикаментов, и шофер Остапов погибли. Потом, когда все завершилось, Ира получила вещи матери, среди которых была белая лаковая сумочка с золотым лейблом CD — они носили ее по очереди в торжественных случаях. Мать купила «Диора» у спекулянтки с парохода за огромные деньги в самом бедственном начале перестройки. Но вещь того стоила — парижская штучка. Атласное нутро пахло мамиными духами, в кармашке затаилась откусанная пластинка малиновой жвачки — она никогда не жевала ее целиком, экономила импортный товар, примету элитарности и благополучия. Зеркальце в пудренице даже не треснуло, а та, что смотрелась в него совсем недавно, взбивая разметанную ветром светлую прядь на лбу, имела длинный список несовместимых с жизнью увечий.

У нее были серые глаза и кошачья вера в семь жизней: сколько ни падала, вставала на лапы и все ждала вознаграждения от судьбы — за терпение, за смех сквозь слезы, за обиды и прощения, за все, что не состоялось. Не состоялась, не выпала на ее долю добротная семейная жизнь, квартира в городском доме со всеми удобствами, машина и чешский шифоньер, набитый фирменными одежками. Не состоялись выезды на Золотые пески или Балатон, променад по набережной под ручку с солидным мужем. Кому теперь Фортуна выдаст эти призы, оставшиеся нерастраченными на Клавдию Гладышеву? Ради кого были они сэкономлены?

— Тебе теперь и за себя, и за мать жить, — сказала, как пригрозила, бабка. — Я, считай, фигура уходящая.

Как сказала, так и вышло. Тем же черным летом Ира хоронила бабушку. По залитому солнцем кладбищу, еще не заросшему зеленью, полному оградок, похожих на железные койки, гулял горячий ветер. На свежей могиле Клавдии лежали поблекшие бумажные цветы и еще не выгоревший даже венок санатория с шелковой лентой «От товарищей по работе». Фото на дощечке было улыбчивое, сделанное в полном забвении смерти и грядущих невзгод. Клавдия наверняка кокетничала с фотографом.

Набросанные на крышку бабушкиного гроба щедрые южные розы дружно умирали под солнцем. Чьи-то сострадательные голоса шептали Ире слова утешения: «Все уладится. Жизнь впереди…» Она молча глядела под ноги сухими злыми глазами и вдруг закричала срывающимся, взрослым голосом:

— Уходите! Уходите все! Не нужна мне такая жизнь!

Кричала, отчаянно ощущая не умом — всеми сжавшимися от жалости потрохами, что не сделала, не успела сделать самого главного — пригреть своей любовью этих двух родных женщин. Вроде и не было никаких таких особых чувств, а теперь распирали изнутри нерастраченная нежность, и жалость, и сила.

Обнять бы, прижаться, все-все объяснить. Ведь казалось — обычная жизнь и нет этой серенькой обычности конца. А он был совсем близко, и не обрыдлая серятина окружала Ирку, а такое огромное и теперь никогда уже невозможное счастье.

До поздней осени она почти не выходила из дома. Все бродила по комнатам, как по музею, собравшему драгоценные экспонаты ушедшей жизни, узнавала сопровождавшие ее жизнь, но незамечаемые раньше вещи, трогала, обласкивая воспоминаниями. Вот обколотая чашка с медведем. Чашка и два блюдечка с такими же картинками были еще детские, Ирочкины. Вот бабушкин «Зингер», навсегда умолкнувший под плюшевой попонкой. А сколько Иркиных обновок, потрясавших школьных модниц, сострочил старичок…

За зеркало трельяжа засунута коллекция маминых фото — артисты и даже неизвестные мужчины. Один из них, наверное, отец. А все вместе — несостоявшиеся надежды.

Что это за материя такая — надежды? Ведь были же они, были! И лаковые босоножки «на выход», и открытка с букетом ирисов, подписанная «моей незабываемой Клавдюше», и жутко модные мамины духи «Клима», которыми школьница тайно прыскалась. Ирка до рези в глазах вглядывалась в существовавшие рядом с ней вещи, пытаясь разгадать их тайну. Казалось, еще немного, и она додумает важную мысль и поймет.

Но боль прогоняла мысли. Болело за грудиной так, что приходилось все время тереть ладонью. И вопрос — что же теперь делать? — оставался без ответа. Ни планов, ни желаний, ни надежд. В Москву она так и не поехала. Соседке, взявшейся устроить ее в горничные хорошего санатория, отказала. Одинокая, никому не нужная.

Кончался октябрь. В холодильнике затаилась последняя банка с прошлогодним вареньем, в коробке из-под заграничных конфет, служившей Гладышевым сейфом, — завалящая бумажка обесценивавшихся с каждым днем денег. Телефон, трезвонивший поначалу, замолк. Из утешителей и подруг остались немногие — ее сторонились, словно боялись заразиться бедой.

«Надо выбираться, Миледи, надо…» — решила однажды Ирка. Механически стянула с вешалки забытую с весны куртку, замотала шею маминым полосатым шарфом и вышла на улицу.

Весь октябрь лили дожди, курортники, рассчитывавшие на хвостик «бархатного сезона», покинули пляжи. Огни ресторанов и кафе в тумане расплывались тающими карамельками, и бухала за мутными от воды стеклами в сигаретном дыму развеселая музыка. Чужая музыка, на чужом празднике, в чужой, такой глупой, никчемной жизни.

В тот вечер в родном городе Ира чувствовала себя приезжей, узнавая знакомые места, словно после долгого отсутствия, и дышала глубоко, удивленно, дегустируя коктейль городского воздуха — с эвкалиптом, кипарисами, выхлопными газами, пряными шашлычными волнами и всегдашним соленым привкусом моря. И тут ворвался, забивая все прочие запахи, аромат горячих пончиков! Позолоченных, кипящих в масле, усыпанных пудрой… Вот оно, желанное, аж голова закружилась. Киоск совсем рядом, на той стороне улицы, — пышет жаром, манит. Купить на все оставшиеся деньги пончиков и с кайфом навернуть их у моря! Прямо сейчас, не медля! А потом — хоть потоп.

Ирка рванула через улицу в неположенном месте. Ясно ведь, что у каждой пончиковой должен быть специальный знак «переход разрешен»! А иначе — сплошные жертвы: что может остановить околдованного пончиком голодного человека?

Пижонская иномарка резко затормозила, взвизгнув тормозами. Ирина отскочила, задетая бампером, и рухнула на мокрый асфальт. Над ней склонялись, ее теребили, несли — все как бы сквозь приятный туман отстраненности, потусторонней безучастности. Но себя с высоты платановых крон, как бывает по описанию умирающих в жизни после смерти, она не видела. Только в животе урчало. Она окончательно пришла в себя, утопая на мягком сиденье рядом с водителем, профиль которого, пестро освещенный огнями вывесок, напоминал индейский.

— Ты как, в порядке? Видок, надо сказать, бледноватый. Виктором меня кличут. Сама, между прочим, под колеса кинулась. Что, жить надоело?

— Я есть хочу. Пончиков.

Он отвез ее в ресторан, где наметал на стол кучу дорогущей еды, а сам все курил и смотрел на нее — внимательно, будто прицениваясь.

Так, с роли накормленной сиротки, начался спектакль под названием «Девушка нового русского». Она влюбилась в него еще там, на асфальте, ощущая его тревогу, торопливость, тепло жестких сильных рук. Он появился как по волшебству, начав отсчет новой жизни, в которой были красота вещей, удобство достатка, жар тела и довольство души.

Виктор, оказавшийся бизнесменом, обладал всеми атрибутами преуспевания — шмотками, автомобилем, техникой, перстнем Фаберже на среднем пальце левой руки и обалденными часами, по которым, оказывается, в деловых кругах определяется статус их обладателя. Имелась даже квартира с кожаной мебелью и пластиковым бананом в бронзовом кашпо. Правда, не своя, съемная.

Ира получила все необходимое, чтобы достойно выступать в роли «девушки Виктора». И прежде всего — должность риэлтера в курортной фирме по аренде и продаже недвижимости. Как приятно оказалось зарабатывать деньги! А еще приятнее — тратить. Благо, уже появилось на что — рынки города ломились от исключительно дефицитного ранее импорта.

Вскоре она могла не чувствовать себя содержанкой и даже помогала Виктору оформлять какие-то операции по купле-продаже — лихо, играючи. Линия побережья, занятая неказистыми частными домиками, спешно очищалась под застройку для отелей и особняков. Деньги вертелись бешеные. Деятельность Виктора приобретала все больший размах: он уже забросил удочки на Кипр и побережье Испании. Какие дивные планы расцвели в Иркиной голове!

Однажды он явился под утро, трагически пьяный. Без часов, без лица, без самоощущения. В таком состоянии только стреляться. И вправду, вышвырнув из ящика комода белье, несчастный достал пистолет. Ирка заломила нетвердую руку и отшвырнула подальше упавшую на ковер «пушку». Потом он плакал, исповедовался. Дело обычное — крутанули беднягу, обобрали. Остался он без копейки, с огромным долгом и перспективой попасть под пулю.

Они продали все, что имели (часы и перстень тоже), плюс Иркино наследство — бабушкин дом. В ход пошли и приличные деньги, заработанные ею на риэлтерской стезе. Виктор собрал небольшой чемодан и твердо пообещал:

— Через месяц вернусь. На белом коне. Жди меня, детка.

Он не вернулся и через полгода. Исчез — ни звонка, ни весточки. Она оплакала все жуткие варианты судьбы вынужденного скрываться беженца. Потом постаралась выжить. Надо сказать, это были далеко не лучшие полгода в Иркиной жизни. Фирма, в которой она работала, испарилась. Пропали дом, оставшийся в наследство от бабушки, деньги, полученные честным трудом, вера в бескорыстную любовь. Ирине пришлось выкарабкиваться в одиночку. Не то чтобы не было друзей и подруг, но так уж устроено: у человека, прочно стоящего на ногах, и друзья прочные, а сломавшемуся и опереться не на кого — одни истощенные бедами неудачники.

Черная полоса казалась бескрайней: за что ни возьмешься, бесенок облома тут как тут — хихикает, подставляет ножку: «Что, возомнила себя Миледи, курица? Полы в санатории мыть брезгуешь, шашни с проходимцами заводишь. Так до панели или до тюрьмы недалеко. А там, глядишь, и руки на себя наложишь…»

Выбор и в самом деле у Гладышевой был небольшой. А шансов вырваться из дурного круга — почти ноль. «Миледи, Миледи, Миледи…» — твердила она как заклинание и начинала все заново. Ведь ясно же, что не может вот так быть всегда. И Виктор, вынужденный скрываться, однажды появится. На белом коне, как обещал. В это надо верить, что бы ни нашептывал тебе бесенок облома.

И вот однажды в ресторанном угаре, в дыму и грохоте оркестра, скучно пируя в случайной компании, Ирка увидела его. Едва не бросилась на шею, вскочила уже и замерла, не в силах отвести взгляд от незабываемого индейского лица. Лицо же, блестевшее потом и самодовольством, смачно жевало, хохотало, рука со знакомым перстнем хозяйски обнимала плечо томно-молчаливой «барбешки». Вдруг, словно его окликнули, Виктор повернул голову и посмотрел прямо на Ирку. Глаза в глаза. Мгновение переплавилось в вечность, как если бы пуля двигалась в сердце со скоростью протыкающего тесто пальца. Боже, как больно… Ирка ухнула в воющую черноту, и можно было не сомневаться — такова смерть. Очнулась она на холодном ветру у моря, совсем другая — сломанная, потерянная. Не Миледи.

Была промозглая мартовская ночь. На пустынном пляже гулял ветер, отплевываясь соленой морской пеной. Поджав ноги в насквозь промокших сапогах, уткнувшись подбородком в колени, она смотрела в бархатное звездное небо и сводила счеты с жизнью. Нерадостные получались итоги. Было очевидно, что оказалась экс-Миледи на последней ступеньке отчаяния. А судьба-злодейка, обещавшая звездные роли, обманула по-наглому и только ждала минуты, чтобы нанести последний удар — выпроводить со сцены пинком под зад, прямо в темные, холоднющие волны. Флакончик с клофелином, оставшийся от бабушки, зажат в кулачке. Проглотить все и броситься с мола. Больно не будет, только холодно. Но недолго, совсем недолго. Лишь пронесется в угасающих мыслях вся недолгая жизнь. Прыгнуть вон с того бетонного мола и плыть, плыть к горизонту, сомкнувшему гладь с черным небом…

Вокруг пустынно, изредка пробегает ослепительный луч пограничного прожектора. Бдят неусыпные защитники границы. Только не успеть им. Не вытащить, не откачать утопленницу бравым ребятам… Ира вздрогнула и сжалась в комок, словно сомкнулась уже над ее головой тяжелая стеклянная вода. Что это? Нет, не надо, только не это! На набережной кто-то включил магнитолу. И не что-нибудь постороннее ворвалось в промозглый мрак ночи, а самое щемящее — голос Тимирова, певший о Миледи. Ведь это ее, Ирку, искал он в тридесятом королевстве сонного Зазеркалья. А может, ищет до сих пор?

Однажды утром, ну не спорь, мой звездный час придет

И ветер, льдинками звеня, окошко распахнет.

От золотого света я тотчас же проснусь.

Не веря счастью своему, твоих волос коснусь…

Глупый девчоночий бред. Как давно это было! Тимиров, юное, такое наивное предощущение победы… Самое лучшее в ее жизни. Этот намек, это обещание, дающее крылья мечте. Но и обещание обмануло. Теперь (что за дьявольская насмешка!) песня зазвучала здесь для того, чтобы дать понять: ничего этого никогда уже не будет. Даже во сне. Даже в глупых мечтах. Не будет — и не надо! Хватит медлить, Миледи, вперед! Задрожав, она ощутила затылком ледяное веянье — дыхание смерти…

За спиной хрустнула галька. Ирка, стуча зубами, оглянулась. В свете фонаря возвышалась белая фигура. Но совершенно не мистического свойства. Перед ней, играя на ветру фалдами пижонского светлого плаща, стоял полный брюнет джентльменского вида — бывший инструктор горкома комсомола Ираклий Саркисович Донелян.

Это он отдал немало сил перевоспитанию идеологически незрелой комсомолки, превращению ее в полноценного члена социалистического общества. Именно его просила Клавдия Васильевна надавить на дочь с двух сторон. Он бы и надавил, да помешала перестройка, неласковая к комсомолу. Донелян исчез, зато на гребне экономических преобразований всплыл в гостинице «Магнолия» обаятельный бармен по прозвищу Дон. Насмотревшись фильмов про латиноамериканских миллионеров, Ираклий Саркисович сменил унылые серые костюмы на одежду светлых тонов, мягкого покроя и внушительных лейблов. А поучительно-скучную интонацию идейного вожака — на мягкое балагурство рассадника наслаждений.

Белая фигура на берегу ночного мартовского моря выглядела впечатляюще. От удивления рот Ирочки непроизвольно раскрылся.

— Это ты здесь кукуешь, Гладышева? — удивился Дон, узнав ее. — В полном одиночестве, в турецком куртеце и с красным носом… Эх, что жизнь с людьми делает… — Он пригляделся к девушке, раскачиваясь на носках элегантных ботинок. — Рот закрой, милая. Похоже, именно ты мне и нужна. Видишь ли, я открываю собственное кафе на автостраде. Перспективы блестящие. Нужна обаятельная особа с разнообразными способностями.

— Посуду мыть?

— Не только. — Он встряхнул Ирину за плечи и приподнял. — Тебе разве не говорили, детка, что дамам нельзя сидеть на холодных камнях? Тебе еще рожать и рожать. Между прочим, меня еще твоя мать, царство ей небесное, за доченькой присмотреть просила. А я обещал. У нас на Кавказе такими вещами не бросаются.

Ира смотрела на него во все глаза, не в силах совместить только что прогремевший финал реквиема с гимном грядущего материнства и пустоту одиночества с надежной хваткой этого преобразившегося комсомольского наставника, исполнявшего волю ее матери. Она уткнулась в белый лацкан пижонского плаща и бурно разрыдалась.

* * *

С тех пор Гладышева работала в открывшемся у въезда в город кафе «Путник в ночи», принадлежавшем Ираклию Донеляну — попросту Дону или, в зависимости от теплоты общения, Шефу. Мыла посуду и полы, изобретала исключительно эксклюзивные — всякий раз необыкновенные, но далеко не всегда удававшиеся — торты. Работала смиренно, готовя себя к судьбе многодетной клуши среднего достатка с «двушкой» в пятиэтажке и мужем-шофером, хозяйственным, собравшим из лома собственное авто, пьющим слегка и только дома. Но думала она об этом как бы понарошку, распаляя в себе приунывший дух противоречия. И этот неуемный дух, не желавший сдаваться, искал шанс перехитрить судьбу-злодейку.

Два раза Ирка решительно собирала чемодан и отбывала в столицу «насовсем» — поступать в вузы. Через пару месяцев, провалив экзамены и не встроившись в московский марафон, возвращалась с повинной головой к Дону. И он милостиво принимал ее. В кафешном болотце Ирка отсиживалась недолго, накачивалась духом противостояния обыденности и делала новый рывок — бросалась приобретать необходимые для избранной профессии навыки. Упорно посещала спортивный клуб, где выучилась отлично стрелять, читала много хороших книжек, с подачи Юрки, имевшего родственные связи в ГАИ, получила водительские права. Причем не какие-то фиктивные, а самые что ни на есть полноценные. Инструктор, прощаясь с ученицей, сказал, что шоферить она вполне сможет и на жизнь заработает.

Только не о такой будущности мечтала юная леди, копившая на своем столике в углу придорожного «салуна» кипы журналов с рекомендациями по устройству карьеры в художественных профессиях и газет с самыми разнообразными объявлениями в этой сфере.

Оказалось, что Ира унаследовала от матери завидное качество: с какой бы высоты ни падать — становиться на ноги.

Листая журналы, вглядываясь в лица победительниц на жизненном празднике, она проводила сеансы самогипноза под девизом: «Я все смогу, стоит только по-настоящему захотеть». И тогда вновь становилась Миледи.

Да чем она хуже ИХ — тех самых, за которыми охотятся папарацци и спонсоры с бешеными деньжищами? Они вращаются в свете прожекторов, заключают сумасшедшие контракты, занимаются любовью у камина в собственном замке, колесят по свету по рабочей необходимости, утопают в цветах и подарках. Их тошнит от журналистов, оголтелых фэнов, миллионных гонораров. Они — небожители.

А ведь на современном Олимпе далеко не все боги. Сюда попадают и те, кто вовсе не супер: дурнушки, растяпы, зануды, что родились на задворках красивой жизни, — мыли посуду в баре, бродяжничали, кололись, конфликтовали с полицией или мышкой отсиживались в серых рядах заурядности. Потом что-то случилось, волшебная палочка указала на страшноватую чернокожую оторву — и она стала любимицей экрана Вупи Голдберг, неказистая девчонка, горланившая в плохоньком ресторанчике, превратилась в Селин Дион, а школьница из российской глубинки вышла на подиум парижской Недели высокой моды.

Разумеется, это самая высокая ступенька пьедестала преуспевания, на ней помещается лишь два-три десятка избранных. С таким отбором еще можно смириться. Но разве в особняках с зеркальными стеклами, на пляжах теплых островов, перед объективами кинокамер, у микрофонов концертных залов или в начальственных креслах офисов оказываются только особенные? Разве они умнее, предприимчивее, решительнее, способнее и лучше собой? Отнюдь нет. Ясно же — в лотерее судьбы везунчикам попался выигрышный билет. Но как понравиться Фортуне? Как? Ирина не знала, но твердо понимала одно: сдаваться нельзя. Даже когда сделала тридцать звонков по объявлениям и тридцать раз плевалась, получив отказ.

…О чем сейчас пел Тимиров с экрана? О том, что, в сущности, все игра. А значит, чтобы победить, надо выучить ее правила. Правило первое: вера в себя, в свой кураж актерства. Между прочим, самое непростое. Ведь тут — как на ринге, только успевай отскакивать от тумаков. Так и сыплются удары, и все по самым болезненным точкам, трамбуя твое взращенное титаническими усилиями гордое «Я» в асфальтную массу ничтожества.

— Глянь, а если я их здесь пришпилю, пойдет? — Юрка приложил афишу Тимирова и Тарлтон к стене у двери.

— Чудесно, — одобрила Миледи медовым голосом. Она усердно взбивала сливки для крема, поглядывая на обнимающуюся в афишном раю парочку. Ну как не взвыть? Повторить себе в сотый раз: «Мне все удается, за что ни возьмусь. Надо только поднапрячься, и место рядом с кумиром освободится». «Ха-ха-ха!» — надрывался бесенок облома. «Брысь! — шуганула его Ирка. — Смогу, я все смогу…»

Звонок телефона прервал сеанс самогипноза. Подняв трубку, Дон сделал важное лицо:

— Эй, мисс Монро! Спилберг на проводе.

Ирка подлетела к телефону и заворковала с деловым достоинством:

— Вас слушает Миледи. Это актерский псевдоним. По паспорту Ирина Гладышева…

— Я же просил! Просил никому не давать этот телефон! — вскипел Шеф.

— Спасибо, Дон! Буду давать твой мобильник, — огрызнулась она и снова сладостно прильнула к трубке. — Да! Я! Это мое объявление. Разумеется!.. Верхом? Прекрасно держусь в седле. Фехтую отлично… Актерский стаж? Миледи… Да, великолепная роль. В школьном театре. Почему же только в школе? Я и в настоящем работала… помощником гримера… Нет… Нет, не пробовала… нет. Но ведь я готова к прослушиванию… Подождите, пожалуйста… Черт! — Трубка брякнулась на рычаг. — Змея с плохим дантистом — сплошное шипение!

— Двадцать шесть нокаутов за последний месяц. Настырная ты, детка. Решила затмить Энн Тарлтон? — подзуживал Шеф.

— Хочешь сказать — Анюту Поцулько? Вульгарная, наглая корова. Изображает принцессу Диану. Видите ли, она выросла в Америке, училась в Лос-Анджелесе! Звучит, конечно, — Тарлтон! Но все остальное — силикон и раскрутка!

— Ну почему обязательно силикон? Сплетни желтой прессы. Думаю, она и вправду частично американка. Экстерьер, во всяком случае, клевый, — зыркнул на афишу Юра.

— Для того чтобы гражданка Поцулько стала Энн Тарлтон, никакой Америки не надо. Нужен спонсор с хорошим кошельком, — выразил свое мнение Дон.

Миледи с наслаждением, незаметно и быстро проткнула ручкой глаза на фотопортрете кино дивы. Полюбовавшись содеянным, вернулась к просмотру газет и работе с миксером.

— Похоже, в нашем городе я все прочесала. Хотя вот что-то свеженькое: «Агентству «Модел Фарбс» требуются уроды для участия в рекламном ролике…» Черт побери! Им нужна косая каракатица на костылях. И совершенно некуда деть красотку, внешними данными переплюнувшую Джулию Робертс. Не говоря уже об этой фальшивой звездюлине Тарлтон. — Вернувшись к афише, Миледи добавила Энн косоглазие и клыки, а на груди Кинга изобразила пронзенное сердце.

— Зря, зря хихикаешь, малыш. Вот я поворожу — и Кинг Великолепный сюда заглянет! — пообещала Миледи загружавшему холодильники Юрке. — Попридержи в загашнике французское шампанское.

Именно на этих словах дверь пустовавшего кафе открылась и на пороге появился пацан в оранжевом комбинезоне автозаправки.

— Полный аврал! — выпалил он. — Хозяин меняет покрышку американке! Той самой, что недавно приз за кино взяла. По телику показывали. Она идет сюда! И с ней господин — такой шикарный! Бабки во взгляде прямо шуршат…

— Энн Тарлтон — к нам? Сбрендил парень! — забеспокоился Дон. — Мое заведение не на голливудском бульваре. И даже не на «Мосфильме».

— Сюда! Проходите прямо в зал! — Подросток почтительно распахнул двери перед посетителями.

— Это ОН!!! — рухнула на стул Миледи, а вырвавшийся из ее ослабевших рук миксер, в духе американских комедий, метнул в предобморочное лицо хлопья сбитых сливок.

В прохладном сумраке кафе возникла унылая, отчаянно-элегантная молодая дама с брезгливым выражением на лице — именно та самая, что теснила на афише мощным бюстом Тимирова. Что-то блеклое, прозрачное, развевающееся эффектно облегало стан звезды. Однако волосы, хоть и напоминали цветом бывшее алое союзное знамя, оказались не столь роскошны, как на экране и афише. С ней, увы, был не Кинг, а полный, потный, суетливый господин, одетый в тесное, узкое, дорогое. К тому же — двусмысленно женское, навевавшее мысли о последней коллекции кутюрье Гальяно и нетрадиционности ориентации.

Со всей очевидностью — продюсер. Во всяком случае, именно так Миледи и представляла себе людей этой волшебной профессии.

Шеф бросился к гостям с распростертыми объятиями.

— О-о-о… добрый день, госпожа Тарлтон! Знаем, преклоняемся… Какая радость для всех нас! — сладостно запел он, делая знаки Миледи, означающие приказ немедленно покинуть помещение. Затем мимолетным жестом иллюзиониста включил кофеварку, достал откуда-то личную заначку — коробку с зернами. — Настоящий бразильский кофе высшего класса. Лично приобрел в Рио-де-Жанейро. Держу исключительно для ВИП-персон.

Глаза Шефа гневно стреляли в обомлевшую, заляпанную кремом Ирку, однако она не торопилась удаляться, а, утерев лицо фартуком, разглядывала гостей. Особенно ее интересовал продюсер. Если он был в состоянии раскрутить бездарь Тарлтон, то какие перспективы открылись бы перед ней, прояви этот господин вполне обоснованную заинтересованность к пикантной незнакомке. У них, у продюсеров, глаз наметанный. Вот только как ухитриться что-нибудь спеть или хотя бы станцевать прямо сейчас?

Парочка заняла столик у двери. Лицо актрисы было плаксивое и обиженное:

— Фуй, мне совсем некорошо… Не понимать, почему здесь не есть кондишен?

«Да ты под ним сидишь, дура!» — произнесла (мысленно, конечно) Миледи. Продюсер был к звезде более ласков, он засюсюкал:

— Не капризничай, радость моя. Тебе полезно взглянуть, как все это выглядит на самом деле. У нас почти как у вас. Ну то есть как в этом задрыганном Городе Ангелов. Мир жесток к маленьким людям. Скверное место, убожество, дикая вонь, жуткие лица… Обрати внимание на эту особу… нечто подобное тебе предстоит изобразить в начале нашего нового фильма… — Он ткнул пальцем в Миледи, совсем не обеспокоенный тем, какое впечатление произведет его характеристика на аборигенов.

Шеф метнул на столик гостей скатерть и поставил чашечки с кофе:

— Лично от меня — поклонника вашего цветущего таланта. Сливки, сахар. Минеральная вода? Телевизор? Кстати, только что была интересная передача…

Он нажал на кнопку, и, словно по заказу, зазвучал шлягер Кинга «Я за тебя молюсь». Небрежно кивнув хозяину бара в знак благодарности, Энн прислушалась. Ее физиономия, отнюдь не выигравшая от отсутствия косметики, изобразила ужас:

— Мой Бог, и здесь я слышать его голос!

— Феномен глобальной популярности. Твоего мужа крутят по всей стране и президенты, и всякая шваль. Пардон, народ. — Продюсер осторожно отхлебнул кофе.

Энн Тарлтон вдруг покрылась пятнами и живо перешла на более свойственный ей лексикон:

— Народ? Сброд. Моему Тимирчику такой народ до фени! Он без понтов по всему миру бабки сшибает. Гребет по высшему разряду! И совершенно не нуждается в дешевой популярности…

— Увы, широкий пипл далек от настоящего искусства! Слушают великого актера, при этом принимают внутрь всякую дрянь, свински упиваются и бьют друг другу лица. Смотри, какие типажи — боров и его телочка. — Продюсер без зазрения совести указал на Шефа и Миледи, затем пальцем поманил Иру: — Иди сюда, детка. Он трахает тебя, эта жирная скотина? — Заметив журнал в руках девушки, которым она прикрывала заляпанное кремом платье, толстяк заулыбался. — А что мы читаем? «Мир кино»! Недурно для этой забегаловки.

Ираклий Саркисович наконец отчетливо расслышал текст гостя. Наливаясь гневом, он застыл у стойки. Сейчас Дон особенно был похож на мафиози, решившего мстить за оскорбленную честь «семьи». Мгновение, и он сделает гостям отличное предложение… Только пятки засверкают.

— Господа, дорогая Энн… Такой случай… — замельтешил Юрка, пытаясь предотвратить назревающий конфликт. — Для ваших поклонников, миссис Тарлтон! Автограф… Вот сюда, прямо на афишу… Тысяча благодарностей! — Он выхватил из кармана Дона ручку и протянул даме: — Плиз!!

— Что-о-о? — взвизгнула дама, наткнувшись взглядом на собственную изуродованную физиономию, и окаменела. Похоже было, что она выбирает между двумя возможностями развития событий — падением в обморок и дракой.

Продюсер поспешил отвлечь свою оскорбленную спутницу от опасных мыслей. Тыча жирным пальцем в изуродованный портрет, он затараторил:

— Вот, милая моя! Это именно то, о чем я говорил тебе, — полная нравственная деградация в массах!

Сорвав афишу, Миледи спрятала ее за спиной и дерзким взглядом Кармен уперлась в соперницу. С каким наслаждением она вцепилась бы в красные патлы принявшей борцовскую стойку нахалки!

Онемевший от неожиданности Юрка подал изумленный голос:

— Была совсем целая, красивая афиша! Честное слово… Я… я не знал, что Миледи… Нет! Она не нарочно… она не хотела… Гладышева — инвалид с детства. Знаете, от волнения у нее даже бывают судороги!

— Я сегодня же позвоню мэру, пусть сметет к чертовой матери эту вонючую стекляшку! — Бычья шея продюсера налилась кровью.

Дон в отчаянии уронил руки и промолчал — решил пожертвовать личным достоинством ради процветания заведения. Скандал со знаменитостями мог навсегда покончить с репутацией «Путника». И тогда Миледи отказала себе в удовольствии отмутузить задаваку Поцулько. Она предпочла спасти Дона и изобразила самую жуткую гримасу, соответствующую диагнозу Юрки «инвалид с детства», а еще тик, который ей здорово удавался в школьные годы.

Энн отступила, вспомнив про предписанную ей по сценарию раскрутки роль леди и утерянный в пылу дискуссии акцент:

— Фи, какой жуткий женщина! Это тяжело смотреть… И ее духи, святой Патрик! Воздух! Мне надо иметь свежий воздух! Я буду говорить министр культура! Пусть запрещает слушать мой муж в грязных местах.

— Именно! — подхватил ее под руку спутник, увлекая к выходу. — Я немедля сообщу в санэпидстанцию, что видел здесь на продуктах питания энергичных, хорошо упитанных тараканов.

Словно отыграв сцену, гости удалились. Скрипнул плетеный стул под рухнувшим Доном. В тишине слышно было лишь жужжание вентилятора, колебавшего снежно-белые шторы.

— Ты уволена, детка. В третий и последний раз. И никогда, никогда больше добренький Шеф не пустит тебя даже на порог… — Рванув ворот рубашки, Дон налил себе большую чашку кофе и залпом осушил ее. — Гуд бай, Миледи…

Миледи фыркнула и бросила на стойку скомканный фартук.

— К чертям тебя и твое заведение! Развел тараканов, бразильский шпион! — Подойдя к телефону, она решительно набрала номер. — Вы ищете уродов? Отлично! Говорю — отлично! — прогнусавила она, зажав нос. — У меня одна нога, врожденное косоглазие и хронический ринит. Еще… но это между нами, болезнь Паркинсона в стадии обострения… Не хотелось бы афишировать. Я пока не замужем. Возраст? То есть сколько мне лет? М-м-м… Слегка за сорок. Точнее для анкеты? Ну, скажем, пятьдесят шесть. Люблю ли я громкую музыку? О, мивая! Как я танцевала в дансингах на Елисейских Полях! Это было еще до войны — носили креп-жоржет и стрижку «гарсон». Сейчас я вам расскажу о своем дружке Жане. Жане Маре. Вы слышали, конечно. Он же не всегда был э… голубоватым. Вы меня понимаете? Что? В среду с девяти до одиннадцати в двести тридцать пятую комнату?… Записываю… Со всеми протезами… Своими или вообще? Поняла. Вы очень, очень любезны, мивая… Не забудьте поставить меня в списки. И запишите мой номер… — Продиктовав телефон кафе, она положила трубку и показала Шефу язык. — Разумеется, это в последний раз. Больше твой телефон мне не понадобится… Чао, Дон! Ариведерчи, Юранчик!

Так неожиданно началась карьера легендарной… Миледи!

* * *

Местная киностудия в начале перестройки бурно загнивала вместе с новым российским кино, потом нашла пути к выживанию. Заинтересованные южной натурой и сравнительно недорогой арендой съемочных помещений, сюда стали приезжать из столицы — снимать километражи мыльных сериалов и рекламные ролики. Дендрарий охотно выступал в роли иноземной экзотики, море сходило и за Средиземное, и за Атлантический океан. Оживился выживший киношный персонал, выползли из щелей старые кадры. И если заглянуть в холл рекламного агентства в день подбора исполнителей для рекламного ролика, то можно засомневаться: уж не студия ли «Парамаунт» начала свои пробы?

На диванах и в креслах расположились гражданки разного возраста и степени разрушения. Молоденькая секретарша по списку приглашала претенденток в студию. Было совсем непонятно, что ищут киношники: даму пожилую, но полную обаяния и шарма, или полную развалюху? И тем и другим давали от ворот поворот. Живо обсуждавшие художественные проблемы и болезни претендентки затихли, услышав хриплый, заходящийся лаем кашель. Головы повернулись к лифту, из которого, грохоча костылями и протезом, выгрузилось нечто.

— Столько уродок сразу — не для моих нервов, — произнесла прибывшая, оглядев присутствующих, и прямиком направилась к столику секретарши. Никто не предполагал, как замерло сердце нахалки и с каким трудом выдержали пристальный взгляд девушки ее вопиюще подведенные глаза.

Миледи играла ва-банк. После визита Тарлтон и неосуществившейся потасовки ее несла волна отчаянного куража. Сместилась какая-то оптика, и реальность, умеющая принимать разные обличья в зависимости от нашего настроения, заискрилась комедийной вседозволенностью, вовлекая в любые авантюры — игра так игра…

Ирка не знала, чего, в сущности, ждет от своей вылазки, но твердо понимала одно: больше сидеть сложа руки она не может! Готовилась к преображению ответственно. Наведалась к Одиллии Поликарповне и тщательно отработала с ней образ персонажа, подобрала парик и грим. В доме престарелых ей дали напрокат протез и костыли, а кримпленовое платье в ярких розах нашла в шкафу у тетки подруга. Засунутые в нос тампоны изменили его форму и достойно сымитировали хронический ринит. На зубы пришлось надеть пластиковые капы для «белоснежной» улыбки. На лице, изжеванном старостью, такие зубы смотрелись однозначно как нагло искусственные. А уж изображать легкий тик и спонтанное косоглазие она умела с детства. Толщинки на животе и бедрах, ловко пристроенные Одиллией Поликарповной, и кокетливый шарфик довершали образ расфуфыренной в пух и прах каракатицы. Вдобавок Миледи мощно надушилась самыми дешевыми духами, обнаруженными в привокзальном киоске. Образ удался. Но…

Но она, увы, не на сцене, и молоденькая секретарша смотрит на грим не с десятого ряда партера, а впритык. Миледи улыбнулась сногсшибательной улыбкой, и ужас сковал лицо девушки — она едва удерживала спазмы удушающего смеха.

— О! Рада вас видеть, госпожа… — запнулась она, уставившись в списки.

— Госпожа… Виолетта Гарбо. Это псевдоним. Я разве не предупреждала? Гарбо никогда не ждет в очереди. — Она брезгливо оглядела претенденток, заполнявших холл.

— Вам не придется ждать, госпожа Гарбо. — Ассистентка проводила ее сквозь ряды ожидавших просмотра инвалидов и распахнула дверь в студию, где проходили съемки ролика. Юркнула следом и тихо шепнула длинному малому в бандане: — Там такой крокодавр! Похоже, то, что надо. Виолетта Гарбо.

Длинный представился Миледи:

— Режиссер Феликс Черемухин. Мы снимаем рекламный ролик нового стереопроигрывателя. Вот сюда, пожалуйста. — Он усадил инвалидку на стул в центре ярко освещенной площадки. — Идея такова: не только юные отморозки, но и люди солидные, даже, простите, в чем-то ограниченные не могут устоять против хорошей музыки. Она их заводит, взрывает, уводит… Она будит страсть! Да, учтите, вы — мексиканка! Знойная, темпераментная, обольстительная… Грим потом — это всего лишь проба. Дайте ей текст! — крикнул он в темноту, и тут же в руках Миледи оказались листки со словами. — Пойте как можете, мисс Гарбо. Ролик будет озвучиваться профессионалом. Главное — раскрепоститесь, воспарите, самовыражайтесь! Вы еще так молоды! Душой. Фонограмма! Начали, Боб!

Последняя реплика предназначалась человеку с камерой, нацелившей на испытуемую глаз объектива. Жаркий пот прошиб авантюристку: недаром ругали этот проклятый кримплен — настоящая сауна. Сейчас ее разоблачат и с позором выставят. Предстоит ретироваться сквозь ряды натуральных инвалидов, у которых она пыталась отнять роль, да еще прорвалась без очереди.

Миледи заслонилась руками от нацелившегося на нее объектива:

— Немедленно уберите камеру! Надеюсь, вы работаете по системе Станиславского? О каком перевоплощении может идти речь в таких условиях? Мексика — это прежде всего брюнетки. Я дам вам страсть брюнетки. А вы мне — черные кудри. И потом…

Осмотревшись, госпожа Гарбо увидела большие муляжи неких вытянутых предметов, покрытых проволочной «растительностью».

— Что это у вас здесь кругом торчит? С волосами? Простите, это нельзя показывать в эфире! Это вообще вопиющая порнография!

— Вас ввело в заблуждение увеличенное изображение микрофонов для караоке той системы, которую мы рекламируем, — терпеливо объяснил Черемухин. — Да, именно так они и выглядят, леди. Одновременно, по моему замыслу, микрофоны должны напоминать кактусы. Речь идет о продукции из латинской Америки. Понимаете — емкая метафора!

— Ну, если емкая… — засомневалась госпожа Гарбо. — Мне, в конце концов, все равно! Я не девушка. Но народ — народ будет против!

Черемухин уже кричал кому-то:

— Найдите даме парик и сделайте губы. Я сам ей подыграю!

Через пару минут Миледи в смоляном парике модели «а-ля Пугачева» заулыбалась камере, скосив глаза к переносице. Зазвучала фонограмма. На бумажке, врученной Миледи, было прямо указано: «поет на мотив «Беса ме… беса ме муча…». Миледи запела, стараясь не выйти из образа, хлюпая носом и наигрывая знойную страсть:

Гордый мой, солнце недаром

Плавит шафранный закат над цветущей землей.

Нежный мой, знаю, не пара

Тот, кто танцует сейчас это танго со мной!

Хореографическая группа, изображавшая инвалидов, по мановению руки Черемухина пристроилась рядом с героиней и начала вытанцовывать па, орудуя костылями. Загипсованные конечности и лысые головы кавалеров смотрелись круто. Миледи взяла себя в руки и, чтобы не свалиться в хохотунчике, взвыла под фонограмму:

Чуткий мой, разве не знаешь,

В сердце моем, словно солнце, царишь ты один.

Гордый мой, что же бросаешь

Ты мексиканку, мой нежный и робкий блондин…

Страх куда-то ушел, она все больше входила в раж, увлекая в танец режиссера, кокетничая с оператором и заглядывая в объектив. Миледи отбросила костыль и, задрав подол, припадая на протез, пустилась в пляс.

Съемочная группа разразилась аплодисментами. Феликс Черемухин лишь криво усмехнулся и подхватил ее под локоток:

— Виолетта… гм… Риголеттовна, прошу вас на пару слов, дорогая. — Он вывел ее из освещенного пространства и крикнул оператору: — Пробуйте следующую леди, с параличом.

Режиссер схватил Миледи за распухший нос, она достала из ноздрей тампоны.

— Эй, красотка, тебе, я вижу, покоя не дают лавры Дастина Хофмана? «Тутси» — отличный фильм. Но только в кинокомедии на пробах могут принять за даму переодетого мужика.

— Я не мужчина. — Миледи выплюнула пластиковую десну и сорвала накладные ресницы. — «Орфей» мне по фигу, но вашу ублюдочную рекламу я сыграю лучше других.

— Детка, мне нужна натуральная уродина, пойми! Настоящий, природный крокодавр. Если слышала про Федерико Феллини, то я, как и он, ищу экранные типажи. Ты слишком хороша, бэби. Заходи лет этак через сорок. После трагического участия в авторалли. Буду страшно рад.

* * *

Золотой сентябрь, бархатный сезон. В открытое окно врываются ухающие приплясы с санаторной дискотеки и дурманящий запах подрумяненных в масле, обсыпанных сахарной пудрой пончиков. В комнате вопиющий творческий беспорядок, но никто не хватается за швабру или веник. Напротив, пара чувствует себя вполне комфортно в хаосе разбросанных журналов, рукописей, распечатанных страниц, тарелок с остатками еды и фруктов.

Однокомнатная квартира в панельной пятиэтажке принадлежит режиссеру Черемухину, который, закончив в свое время режиссерский факультет ВГИКа, снял в качестве помощника режиссера фильм о деятельности революционных подпольщиков, отмеченный критикой и премиями. Успел отличиться до перестройки, живо покончившей с революционным пафосом и госпремиями. Черемухин, в душе авангардист, диссидент и западник, замученный идеологическими цензурными рамками, на всех парах ринулся навстречу гласности и творческой свободе. Забросал студии и агентства проектами, один авангарднее другого, но оказалось, что нужно снимать коммерческое. Коммерческое Черемухин презирал за тупую элементарность, а когда наконец попробовал, оно у него не пошло. Не пошла коммерческая продукция у талантливого режиссера.

Тогда он удалился в родной город, где подрабатывал дизайном рекламных щитов, пока не подвернулась настоящая работа — минутный рекламный ролик лосьона от грибка для местного телевидения. Грибок на пляже — тема горячая, перспективная. Черемухин продолжил поиски в этой области, скрестив медицинский аспект с философией абсурда. Пляжнику, страдавшему от грибка, акулы откусывали страшные, почерневшие ноги и погибали в судорогах.

Юмор Черемухина не оценили, работа не принесла ему ни денег, ни известности. После провала заказа на рекламу мексиканской аудиотехники Феликс и вовсе остался без работы.

Однажды в киоске под вывеской «Пальчики оближешь!» рядом с его домом он увидел знакомое лицо. Лицо заулыбалось, вдруг по нему пробежал легкий тик и голос крокодавра пропел: «Что же бросаешь ты мексиканку, мой нежный и робкий блондин…»

— Виолетта Риголеттовна! — обрадовался Феликс встрече с неудачницей.

Что и говорить, это куда приятней, чем столкновение с обскакавшим тебя везунчиком. Они обнялись, как старые знакомые, засели с пакетом пончиков в квартире Феликса и проговорили почти до утра. Оказалось, что про кино Феликс может говорить бесконечно, а Миледи — самая что ни на есть благодарная слушательница и в перспективе — героиня его смелых кинопроектов. Так сказать, Мазина-Феллини, Чурикова-Панфилова или Алентова-Меньшова. О таком можно было только мечтать.

После ухода из «Путника» Миледи пыталась найти работу, но мало-мальски интересных предложений не было. Однажды в декорированной на кавказский лад чебуречной она увидела молодую женщину однозначно славянской и, несомненно, кулинарной наружности. Только у поварих бывают такие сладкие, разными вкусностями наеденные телеса и ласковый взгляд сытого человека. И только у Татки Кедрач имелись такие длиннющие, не поддающиеся расческам волосы.

Правда, неухоженные патлы неряшливой толстухи в школьные времена не вызывали восторгов, как, собственно, и лишние килограммы живого веса. Сидевшая за столиком дама, вся в розовом крепдешине в тон яблочному румянцу, с уложенной вокруг головы русой косой, выглядела чрезвычайно приятно. И никакого фасона — Татка бросилась к школьной подруге с искренней радостью.

— Гладышева! В кино снимаешься? — выпалила она, но, приглядевшись к Ирке, притормозила готовые сорваться с уст восторги.

Не тот у девушки был вид, не киноактерский. В глазах тоска, ранее не отмечавшаяся, костюмчик хоть и с претензией, но совершенно Ирке не к лицу.

Татка спохватилась:

— Ой, я не про то хотела спросить… Как жизнь?

— А как твоя ангина? Выглядишь классно.

— Гланды вырезала. За собой слежу. Я ведь теперь дама замужняя. Ашотик меня прямо на руках носит. Да что мы стоим! Любаша, намечи нам на столик вкусненького! — крикнула она куда-то «закулисы» и смущенно улыбнулась. — Ты не стесняйся, я здесь хозяйка.

Оказалось, что муж Татьяны Кедрач, ныне Гандлян, владеет сетью кулинарных точек, среди которых значились и столь любимые Иркой пончиковые. Что еще желать хронически недоедавшей бедолаге, если ей будут платить деньги за то, чтобы она ежедневно стояла у аппарата, выпекавшего этот волшебный продукт? Татка Ирине такую возможность предоставила.

Киоск «Пальчики оближешь!», в котором обосновалась Гладышева, находился отнюдь не в центре. Кроме того, на третий день от одного вида пончиков ее здорово мутило, ноги ныли, а тоска безысходности душила посильнее, чем в «Путнике».

Появление Черемухина у киоска было не менее впечатляющим, чем рыцаря под окном плененной в башне принцессы. А рассказы о новых веяниях в европейском кинематографе, капризах американцев, свежей волне латиносов — это же праздник души для человека, до тошноты объевшегося торгово-кулинарным продуктом. А планы Черемухина? А серьезные намерения сделать Ирку своей Музой?

Однако голова счастливицы кружилась недолго. Вскоре оказалось, что проекты Черемухина как один провальные, что к сорока годам зарабатывать деньги он так и не научился, этот обиженный на судьбу и происки бездарных конкурентов гений. Миледи пришлось устроиться на студию уборщицей, чтобы обеспечивать калорийное питание тощего, но довольно прожорливого друга, занятого исключительно изучением сценарного материала и просмотром по видаку текущей мировой кинопродукции.

Ирка обалдела от американских фильмов и нытья находившегося в постоянном нервном напряжении Феликса. Через пару месяцев они тихо ненавидели друг друга, но расстаться никак не могли, продолжая плыть по течению, как две сошедшиеся в потоке щепки.

И как же отвратительно ухала идиотская «трясучка» на дискотеке, как набегала кислая слюна от запаха пончиков, которым пропиталось все в этой квартире! На стене — фото Феликса и Тарантино в обнимку, ловко смонтированное Черемухиным в период работы над придорожными щитами. Рядом — увеличенный портрет Миледи в образе уродины Кармен. В замызганном кресле хозяин дома — махровый халат некогда белого цвета, пестрые женские джурабки — подарок из солнечного Узбекистана. Он, как всегда, углублен в чтение очередного сценария. И, как всегда, необычайно похож на принца Чарльза, изменявшего прелестной Диане с Камиллой Паркер.

Масластый, длиннолицый Черемухин имел несомненное сходство с членами королевской фамилии Великобритании. Соотечественники же, плохо знакомые с принцем Уэльским, называли Феликса попросту Мерином, прилагая неприятное определение Сивый — в смысле масти и, вполне вероятно, умственных способностей.

О противной кличке он якобы не знал. А Миледи все чаще в последнее время вспоминала о ней. Вот и сейчас, лежа на паласе, она пощипывала черный виноград, наваленный на блюде горой в связи с дешевизной, искоса поглядывала на длинную физиономию режиссера и нервно листала очередной текст. Она уже знала, что он ей ответит, с какой интонацией и как невероятно будет похож в этот момент на фыркающего мерина. Именно сивого, а далеко, к примеру, не гнедого.

— Смотри, дорогой, а это неплохо: дама убивает всех своих мужей по очереди… Первый — депутат, второй — грузин. Третий…

— Террористка?

— Вовсе нет. Наша обычная современница. Ей скучно. — Миледи уставилась на Феликса, карауля его лошадиную реакцию, и невинно продолжала: — Третий убиенный — зануда режиссер.

Лицо Мерина вытянулось, челюсть отвисла. Шлепая губами, он зафыркал:

— Было! Было! «Черная вдова». Все уже было! Господи!

— Точно! Точно! — обрадовалась Ирка, но объяснять, что именно она увидела в его возмущенной физиономии, не стала. Не хотелось все же серьезно ссориться.

Отбросив листы, она с рычанием набросилась на Феликса. Он отбивался, роняя с колен рукописи:

— Что за выходки! Я же читаю. Ты прерываешь творческий процесс!

— Мне грустно! Мне надоело. Мне хочется радости, — надулась Ирка, все еще надеясь свести нарастающее раздражение к легкой разрядке.

Но гений не поддержал заданную юмористическую тональность.

— Пойди лучше на кухню, приготовь что-нибудь. Там и повеселишься. Тошнит от пончиков.

— И меня воротит. Ой, чтой-то мне и вправду невесело! И никакой разрядки. Как у этой Черной вдовы. К несчастью, я не замужем и, следовательно, убивать мне некого… Скучно, скучно… Ничего не сделано путного. А время идет, идет…

— К отдельным персонам слава приходит на самом пороге могилы! — ехидно порадовал ее перспективой Феликс.

Миледи взвилась:

— Никогда не говори мне про запоздавшую славу, Мерин! Я буду жужжать и биться, как муха о стекло, до последних дней своей «золотой осени» и вовсе не тороплюсь на кладбище!

— Мерин? Ты сказала — Мерин? — Он вскочил, расшвырял ногами сценарий и журналы, целиком засунул в рот последний пончик. — Это конец. Флаг тебе в руки, детка… Я выхожу из игры. Мой приятель открыл отельчик у самого Черного моря в весьма интересном месте.

Ему требуется хороший администратор, и я вхожу в долю. Если надумаешь — могу составить тебе протекцию в горничные.

— Да иди ты, администратор фигов! — Она торопливо натянула джинсы и побросала в сумку бельишко. — Знаешь, почему у тебя ни хрена не получается? Рекламы у тебя идиотские, все «великие» замыслы — с чужого плеча, в студии ты умеешь только орать, а в постели лучше всего получается мычание. Как на приеме у дантиста. Сказать почему? Ты зануда, Фел. Скучный, плоский зануда! — На мгновение она задержалась в дверях и посмотрела на свою фотографию. — Это тебе на память. И пусть тебя полюбит удача — вот такая же знойная, как эта красотка! Меня от тебя тошнит, гений!

Дверь за Миледи с грохотом захлопнулась. Она уходила в никуда и навсегда.

* * *

Снова лето. Так же гордо торчат кипарисы над клумбой с петуньями, жужжит вентилятор под потолком с дубовыми балками. Стоя на стремянке, Миледи, босая, в коротеньком сарафанчике, золотистая от загара и злая на впустую убегающее время, снимает занавески с окна.

Дон, прилично раздобревший, с поредевший шевелюрой, тоскливо косится на девичьи ножки.

— Опять в стирку? Месяца не прошло! Все хлопочешь, девочка. Вижу, стараешься. На премию идешь.

— Ты у меня, Шеф, — спасательный круг. Только, похоже, спасать уже некого и не от чего. Не та Миледи.

— Э, не скажи, девочка! Я еще тогда, в комсомоле, тебя приметил. Жаль, думаю, не для этих времен девочка — бедовая. Пропадет. Ей не в авоське совковой биться, ей крылья к полету даны. Так время теперь другое — в полет, красивая! А крылья — они только сильнее стали.

— Нет крыльев. Вот если сейчас рухну со стремянки, наверняка убьюсь. Не тот порох в пороховницах. — Она осторожно спустилась, присела к стойке, опустив на ладони печальное лицо, и торопливо зашептала: — Только Юрке не говори: кажется, я сдалась. Сам видишь — ни прогула, ни привода, ни инцидента. Серенькое, затравленное буднями существо. Ой, скучно-то как…

— Может, по коньячку?

— Не-а. Ну, если по чуть-чуть. За гибель надежды.

— А как же Тимиров?

— Что — Тимиров? Пустое. Не про мою душу герой.

— Между прочим, с воскресенья начинаются его выступления в Главном концертном зале. Вот что пишут в газете: «Аншлагами встретят своего кумира жители и гости нашего солнечного города».

— Только не я. Я не мазохистка. Уж лучше ковырять в ране гвоздем. Ой, кто это к нам пожаловал? Похоже, пан спортсмен с очередной кралей.

— Добрый день. Говорят, у вас хороший кофе. — Юрка вошел в кафе как чужой, сопровождая в пух расфуфыренную девушку. — Олюша, садись сюда. Кофе? Сок? — Он подошел к стойке и, вполне артистично изобразив незнакомство, обратился к Миледи: — Девушка, вы нас обслужите?

Дон ехидно улыбнулся:

— Вам два по сто, юноша? Или коньячок?

— Спиртное в такую жару? Избави Бог! Нам, спортсменам, надо держать форму. Да, Олюша? Каков сервис? Не то, что у вас в Чебоксарах!

— Спортсмен, значит? Сочувствую, сочувствую… — отвернулся к кофеварке Дон. — Два капуччино, мороженое?

— И холодной минералки без газа. Жарковато у вас тут. А в Москве сейчас грибной дождик… Что поделаешь — тренировочные сборы.

— Так вы из Москвы? — обрадовался Дон. — Как там Большой театр, все стоит?

— Соскучился я по театру. — Юрка вздохнул. — Особенно по Большому.

Он уже неоднократно проделывал подобный финт — приводил даму, прикидываясь человеком интересной профессии. Ну не говорить же понравившейся девушке, что он помощник бармена, когда вокруг столько возможностей? Лучше всего ему удавался образ спортсмена — благо, накачанный торс был вполне убедителен. Шеф и Миледи охотно младшему коллеге подыгрывали. Но не на этот раз.

У Миледи не было никакого желания участвовать в бездарном спектакле перед щедро раскрашенной девицей. Она хотела попросту развернуться и уйти на кухню, бросив небрежно: «Юран, тебе на склад ехать!»

Но что-то щелкнуло внутри, и помимо ее воли вступила в свои права игра. Понеслась, понеслась, как Баранка над лугом! Миледи распахнула глаза, энергично потянула Юрку за рукав, усаживая рядом с собой на табурет.

— Какой интересный рашен бой! Я вас тре бьен понимайт! Сильно скучать домой. Я приехал из Париж, работать каникулы, учить русский речь, русский народный жизнь. Хочем писать («Хочу писа-а-ть», — поправил Дон). Хочу писать для университет про традишен релакс русский баня. Сорбонна — ву компроне?

Она совершенно не обращала внимания на притихшую за столом девушку Олю из Чебоксар, явно заигрывая со «спортсменом».

— Может мсье мне показать баня? Мужчина и женщина прыгать в один снег? Треманифик! Группен эротик! В России есть секс! Да — есть! Я хочу доказать факт для французский наука. Сама, лично.

— Баня работает зимой! И не здесь, — ухмыльнулся Дон. — Хотя для вас, мадемуазель, любой джентльмен найдет и в жару сугроб. Особенно если многоборец.

Девушка Оля напряглась. Юрка с трудом выдерживал роль.

— А мне Париж вообще не нравится. Шумно. Соборы, клошары. Дождь и, между прочим, совсем неинтересные женщины. Мелочь какая-то и злюки, — покосился он на «француженку».

Та глубоко задышала, готовясь к новому чувственному монологу, но тут зазвонил телефон… Как много надежд связано с этим простейшим явлением — обычным звонком обычного аппарата. Миледи не дрогнула — она упорно убеждала себя, что уже ничего не ждет, и к аппарату не подбегала.

Сняв трубку, Дон вздохнул:

— Вас, Леди Уродство, на проводе Александр Домогаров. Я же просил… не давать этот номер…

Ирка прижала трубку к щеке, что, по мнению Дона, делала чересчур интимно.

Мгновенно сориентировавшись, Юрка увел свою даму, шумно огорчаясь по поводу пропущенной важной встречи.

— Миледи у аппарата, — холодно отчеканила Ирка с казенными интонациями.

— Привет, киска. Как успехи? — Голос Феликса звучал вкрадчиво.

— Чудесно. У нас в меню новое блюдо — «Трапеза инвалида». Десерт — «Протухшие идеи в желчи неудачника». Порционное — «Экстази из морских ежей». Может, заскочишь?

— Детка, ты вовсе не изменилась — все такая же прелесть, — проворковал режиссер с ангельской кротостью. — Я бы провел с тобой вечерок дегустации. Но, знаешь, дел выше крыши. Собственно, беспокою тебя по работе. Заскочила бы ко мне. Отель «Лазурные грезы». Именно тот самый. Срочно. Лучше сегодня. Ровно к 22 часам. Спросишь главного администратора.

* * *

В кабинете администратора пахло респектабельностью и преуспеванием. Так обустраиваются миллионеры в американских фильмах: солидная кожаная мебель вишневого окраса и той пухлой глянцевитости, которая приводят в трепет людей скромного достатка, конные гравюры на стене, стол с деловыми прибамбасами из оникса. И запах! Благоухание дорогих бутиков и отелей экстра-класса.

Миледи небрежно опустилась в объемное кресло и подобрала ноги: ее обувь интерьеру явно не соответствовала. Как и турецкий костюмчик из жатого крепа дичайшей расцветки. Раньше она сказала бы: «цвета райской птички», и все видели бы именно это — роскошь восточной ткани, обещавшей негу наслаждений. Теперь… Смешно сказать, она, прежде чувствовавшая себя уверенно в любом самостроке, скукожилась от сознания собственной захудалости. А все оттого, что флюиды праздника, исходившие от ее жизнелюбивой натуры, иссякли. Погас магический фонарь. Неудачливость похуже кариеса в улыбке — ее не спрячешь. Пропади пропадом этот Мерин и его въедливый глаз, быстро прикинувший статус поплохевшей Миледи.

Он победно улыбался, и было отчего. За столом по-хозяйски расположился принц Чарльз, а вовсе не загнанный жизненными гонками Мерин. Стрижка, костюм, галстук — поистине английский стиль и отменное качество.

— Рад видеть вас, мисс Гарбо! Знаешь, без протезов ты, к несчастью, потеряла индивидуальность. Но вполне приемлема — милая провинциальная крошка.

— И ты изменился к лучшему. Имидж клерка — твой стиль. Я прошла по парку и осмотрела отель — поздравляю! Находка для Агаты Кристи! Бешеный комфорт! При этом полная сокрытость от постороннего взгляда — грабь, убивай сколько душе угодно… — Ирка смотрела на него довольно нагло.

— Мы не грабим. Мы даже не шумим. Мы бережем покой наших клиентов. — Он щелчком отослал ей по зеркалу стола пачку сигарет — ее любимых, дамских, жутко дорогих, и поднес зажигалку. На вид золотую. — Кури и расслабься. Заключаем перемирие. Мы деловые партнеры — о’кей?

— Запускаешь фильм? Шарон Стоун занята, ты вспомнил обо мне… — Ирка затянулась и мастерски выпустила дым. Она не даст вытереть о себя ноги этому процветающему Мерину, в каком бы жалком состоянии он ее ни застал.

— К счастью, не о фильме речь. Провала ты от меня не дождешься. — Черемухин улыбался слишком светло, что наводило на мысль о новых зубах — крупных, лошадиных, но оптимистически крепких и белых. — Мне повезло, я не стал сереньким режиссером. Сохранилась уверенность, что мог бы потрясти общественность, если бы появился настоящий шанс.

— Не печалься, дорогой, пиши рекомендации по руководству отелем для ВИП-персон. «Махинации в высшем эшелоне гостиничного дела». С руками оторвут. Верно ведь говорят про хронических неудачников: слава иногда приходит на краю могилы.

— Злопамятная стерва! А Феликс Черемухин — добренький папа Карло. Понимаю, что виноват, — не успел сделать из тебя звезду… Сама знаешь, не из всякого повидла получаются пули.

— И не из всякого Мерина — Пегасы. Тише! Не кусаться. Мы, кажется, заключили перемирие?

— Что само по себе чудесно и удивительно! Помнится, ты сочла мой секс несколько минорным. Но душевно тонкий, чуткий Феликс Черемухин не стал мелко мстить. Он поступил по-дружески: присмотрел для тебя кое-кого повеселее.

— Последнее время меня веселят только нули на зеленых купюрах. Вот такая нравственная деградация.

— Ну-ну… Не все идеалы еще погребены. Не все мечты увяли. Как, например, насчет звездных мальчиков?

— Что? — насторожилась Миледи, проклиная свои пережившие моду босоножки и былые откровения с Феликсом, в которых не обошлось без Тимирова. Сейчас бы небрежно забросить ногу на ногу и выпустить дым кольцами — мол, плевали мы на вашу приманку. Но ногу на ногу закинул он, демонстрируя отменную обувь и пристрастие к сигарам. Бог мой — Мерин закурил сигару! И каким аристократическим манером!

— Сосредоточься. Позавчера у нас остановился чрезвычайно загадочный господин. Имя явно вымышленное, черные очки, шляпа до бровей. Этакий провинциальный актер, изображающий гангстера. Образ жизни — ночной. Весь день спит, обед заказывает в номер, вечером выползает в казино и оттягивается до утра. Срубает бабки — и снова в спячку.

— Ваши детективы, конечно, уже установили ху из ху?

— Бог мой, крошка! Какие расследования в нашем отеле? Приватная жизнь клиента неприкосновенна!.. А потом… — он слегка подмигнул ей, — зачем детектив, если при исполнении находится чрезвычайно проницательный администратор? Я рассекретил инкогнито сразу! Ошибиться трудно — весь город в афишах.

— Не может быть… — Миледи даже привстала. — Это совершенно невозможно… Сам Кинг?! Шутишь… Концерты Тимирова начнутся только в воскресенье. И зачем ему твой отель? Измерь температуру, Фел. Похоже, ты переутомился.

— Возможно, я устал. Но вчера поздно вечером он сидел вот в этом самом кресле — изливал мне душу! Просил прикрыть его инкогнито, если журналисты разнюхают.

— Да зачем это Кингу? Звезда мирового масштаба. Состоит в сказочном браке с суперзвездой Энн Тарлтон, имеет виллы на разных континентах, яхты, самолет и все что душе угодно… — Миледи встряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Ах, дорогая, эта мишура выглядит очень заманчиво на страницах светской хроники. А ты задумывалась, когда метила в «планетарий», что им, звездунам, приходится больше скрывать, чем выставлять напоказ? Лепить, так сказать, образ кумира собственными руками?

— Ой-ой, сейчас заплачу. Ни шагу без фанатов и журналюг — жуть! Я бы спилась от тоски или села на иглу, как это у них принято.

— Кинг не пьет и даже не курит. К тому же почти вегетарианец.

— И девственник… — Она мечтательно потянулась.

— Увы, здесь у нашего героя прокол: достали его бабы — спасу нет. А пошли он какую-нибудь пылкую куколку куда подальше, она тут же даст интервью, что Кинг, а попросту Рома Тимиров, изнасиловал ее в розовом детстве. Или что он гомик. А то и вовсе, мол, импотент и скотоложец. Тьфу!

— Поняла! Бедолага решил спрятаться от проблем в твоем тихом отельчике — мечте криминала.

— Всего на три дня, до начала гастролей в городе. Видишь ли, есть у парня одна страстишка, которую он не хочет афишировать… — Феликс пустил в стакан струю из сифона и медленно выпил воду, держа интригующую паузу. — Кинг — заядлый игрок. А с кем он станет играть в своем семейном особняке? Или в турне, зажатый по горло визжащей толпой?

— Бедненький…

— Нервы у мужика на пределе — вкалывает без продыху как сумасшедший и еще изображает из себя паиньку. Ведь он мне завидует! Да, да!

— Как?!

— «Ты счастливый парень, Филя, — сказал он мне. — Не понимаешь, какая роскошь быть обыкновенным». И при этом едва не прослезился. Так и хотелось подставить ему жилетку. Это же равносильно собственному некрологу!

— Хватит ужасов! Я вошла в положение идола толпы, прониклась состраданием и желанием помочь. — Она подняла на администратора ясный взгляд. — Кого следует изобразить — непорочную деву или рулетку?

— А ты не забыла, как гремела протезом?

— Господи! Кинг Великолепный западает на уродок?!

— Да не ори ты! Твои вопли слышны даже на пляже. У тебя потрясающее сопрано, милая. Но речь идет об интимном деле… — Феликс поманил ее пальцем. — Сейчас мы разработаем Операцию, детали которой ты будешь держать в тайне даже на дыбе!

— Даже в «испанских сапогах»! — подняв руку перед собой, присягнула Миледи.

В кабинете администратора долго горел свет.

* * *

Отель «Лазурные грезы» располагался в парке, полном магнолий, пихт, эвкалиптов, роз, разнообразных пальм и дизайнерских изысков.

Что-то журчало в гротах, что-то светилось в темной листве, и бесконечно шептал о райском блаженстве прибой на широком, с комфортом оснащенном пляже.

Ночью отель светился сотнями окон, напоминая движущийся на фоне звездного неба «Титаник». Внутри было не менее комфортабельно — во всяком случае, интерьеры и вся обстановка четырехэтажного дома были ориентированы на приятное ретро: много дерева, драпировок, хрусталя, зеркал, дорогих ковров.

В люксе третьего этажа распахнута дверь на выходящий к морю балкон. За легкими шторами благоухает южная ночь, баюкая запахом магнолий, стрекотом кузнечиков, ласковым шуршанием волны. Высокий гибкий брюнет в черном смокинге и слишком черных, слишком неуместных очках только что вернулся в свой номер.

Массивные напольные часы, как по команде, с оркестровой мелодичностью пробили два раза. Брюнет сверил время по ручным часам, удовлетворенно хмыкнул, сорвал конспиративные очки и начал быстро раздеваться. Бросил смокинг на широченную, с изыском застеленную кровать, сорвал жгут, стягивавший на затылке волнистые темные волосы. Внимательно оглядел себя в зеркале и подмигнул собственному отражению. Потом спохватился, стремительно запер дверь, затем, уже неторопливо, достал из бара бутылку, наполнил бокал вином и расположился в кресле у открытой балконной двери.

— Неплохо… — Он отпил глоток и глубоко вдохнул аромат ночи.

Лишь человек, удачно справившийся с чертовски трудным делом, может выглядеть так бодро в столь поздний час и с таким удовольствием смаковать холодное вино наедине с собственными мыслями.

— Баста! — Мужчина твердой рукой поставил на столик пустой бокал и, потянувшись спортивным, изящно и крепко скроенным телом, поднялся. — Всему на свете приходит конец. Особым непостоянством отличаются смуглые темпераментные брюнетки, рулетки и карточный фарт. Нельзя злоупотреблять их симпатией.

Владелец «люкса» аккуратно сложил в пластиковый пакет смокинг, достал дорожную сумку, побросал туда из ящиков комода белье, снял с вешалки светлый мешковатый костюм и внимательно оглядел его. Итак — смена имиджа. Остается влезть в эти непрезентабельные одежки и рвать когти. В сущности, операция завершена.

«Но мы ведь знаем, мы знаем, что это — игра, да, только игра, конечно, игра. Вопросов нету, зачем нам она — дана так дана…» — мурлыкал мужчина, натягивая мятые брюки. Одна нога в брючине, другая — крепкая и волосатая — на ковре.

В это мгновение приятную тишину южной ночи нарушил шум яростной брани. Что-то загрохотало за стеной, посыпалось со стеклянным дребезгом, и на террасе, соединявшей номера, упал деревянный шезлонг. Портьера балконной двери всколыхнулась и впустила в комнату незнакомку.

— Умоляю! Не пускайте его сюда! Он убьет нас обоих! — быстро проговорила она, закрыв за собой балконную дверь и наглухо запахнув шторы. Затем бессильно прислонилась спиной к синему шелку. Тонкое платье на ясноглазой красотке переливалось лунным серебром.

Брюнет сунул ногу во вторую брючину и поспешно нацепил черные очки. Его идиллическое настроение сменилось раздражением, которое, впрочем, он надежно скрыл под ледяным спокойствием.

— Убьет нас? Вы сказали — нас? Но ведь я здесь вовсе ни при чем, леди. — Он не торопясь застегнул молнию на том месте, которое не принято демонстрировать в обществе, и натянул футболку: — Пройдите в коридор, дорогая. За столиком дежурная, она вызовет администратора или охрану.

— Умоляю… — Губы девушки дрогнули. — Мы давно с ним расстались. Я имею право на личную жизнь. Но этот подонок шпионит за мной! Он мстит за то, что я стала независимой!

Она строптиво топнула туфелькой на высоченной шпильке и, сделав шаг к неприступному джентльмену, подняла глаза. В их темной глубине светилась такая нежность и беззащитность, что хозяин «люкса» пригляделся повнимательней. Она совсем не была похожа на гостиничную гуляку. Скорее, на Джулию Робертс в фильме «Красотка», уже глубоко преображенную чарами большой любви к миллионеру.

— Прошу вас! Не надо никого звать! — Гостья в мольбе сжала ладони. Ее ноготки, в тон помаде, выглядели настоящими, как и бриллианты в ушах. — Мое имя очень известно в этом городе. Поверьте, мне не нужен скандал!

— Но я тоже не рвусь мелькать в уголовной хронике. — Брюнет набросил пиджак и вытянул перед собой красивые руки. — Судите сами — я не Брюс Уиллес и не Ван Дамм. Драка шезлонгами и перестрелка не мое хобби. К тому же вас, кажется, никто уже не преследует.

Подняв палец, он прислушался: за балконной дверью, ничем не обеспокоенные, продолжали концерт кузнечики.

— Мир и покой, леди.

— Клянусь, этот мерзавец способен на любую подлость. Господи! Меня некому защитить… — Она всхлипнула, но сдержала слезы и гордо вздернула подбородок.

— Мафия, мэм? Братки? — вскользь поинтересовался брюнет, закрывая дорожную сумку. — Прошу прощения, мне пора. Желаю приятного примирения. Я позову дежурную. — Не дожидаясь ответа дамы, он распахнул дверь в коридор.

— Умоляю вас! — Девушка посмотрела на него с привораживающей беззащитностью и взволнованно попросила: — Проводите меня к машине! Я не отважусь пройти одна до стоянки через парк. Кожей ощущаю холодок на спине — пулю между лопаток…

Она зябко повела обнаженными плечами, опустила ресницы, и по бледным щекам покатились сверкающие алмазные слезы. Задерживаясь на трогательном подбородке, капли падали в глубокое декольте. Одна за другой, одна за другой… Вслед за ними скользнул, как загипнотизированный, взгляд мужчины.

Девушка покачнулась. Ее слабеющие руки вцепились в лацкан светлого пиджака:

— Мне нельзя волноваться. Врожденный порок сердца… Слышите, какие частые удары… Вот! Один пропал. Перебои…

Ему пришлось поддержать хрупкое тело. Ощущение оказалось приятным. Держа в объятиях незнакомку, брюнет с тоской поглядывал на свою сумку и лихорадочно искал выход из создавшегося положения.

Разумеется, ему пора удалиться. Но эти беспомощные руки и вздымающаяся грудь… Бросить беспомощную женщину в таком состоянии мог бы только бесчувственный зверь. А он если уж и зверь, то наверняка чувственный: вон как зачастило сердце…

— Увы, у меня нежная душа, — наконец произнес он. — Я провожу вас. Только не заставляйте меня жалеть об этом. Постараемся прошмыгнуть через вестибюль незаметно. И мирно распрощаемся у дверцы вашего авто. Обещаете?

Леди благодарно кивнула, уронив с очаровательного подбородка последнюю слезу, и решительно взяла его под руку.

— Клянусь! Распрощаемся у авто.

Все прошло отлично. Они в обнимку проскользнули мимо дежурной, закрывавшей глаза на интимную жизнь гостей, спустились по лестнице к запасному выходу и, благодаря знавшей все входы и выходы незнакомке, оказались на служебной стоянке. Здесь, под прикрытием олеандровых кустов, даму в самом деле ждала новенькая «ауди».

— На всю жизнь ваша должница… Кстати, могу вас подвезти. — Она распахнула дверцу…

— Не стоит. Я вызвал такси.

— Тогда прощайте. Только… — она нахмурилась, — мне бы не хотелось отпускать вас сейчас одного. Ведь я не шутила про пулю в спину. Здесь это обычное дело. Вы были со мной, и если нас засекли… Господи, он чертовски ревнив!

— Идиотская история! Вообще, это не в моем духе — влипать в чужие разборки… — Он поколебался и бросил на сиденье свою сумку. — Едем!

Дама уверенно вела машину, и вскоре они вырулили на шоссе, которое шло вдоль моря. Пустынное в этот час, манившее крутыми поворотами куда-то в неведомое. Вокруг розоватых фонарей кружила обезумевшая мошкара, справа круто поднимались заросли темных кустов, слева внизу простиралась, сливаясь с бархатом звездного неба, смоляная гладь моря, качавшая лунную дорожку. Брюнет упорно молчал, все еще не смирившись с обстоятельствами, нарушившими его планы.

Миледи засмеялась:

— А нам удалось удрать! Ох, как же мне хочется оставить его в дураках! Наглый, самодовольный тип! Почему мне попадаются одни мерзавцы? — Она благодарно посмотрела на своего спасителя и тихо произнесла: — Вы единственный мужчина, которого хочется поцеловать по-дружески, от всего сердца! — На мгновение прильнув губами к щеке своего молчаливого спутника, она обдала его запахом волнующих духов. — Благодарю.

— Не стоит. Драться я бы все равно не стал. Стрелять — тем более. — Он смотрел прямо перед собой, не пытаясь наладить более тесный контакт.

— Вы кришнаит или примерный христианин?

— Хуже — я пленник иных страстей.

— Но вы спасли беззащитную женщину! За это полагается награда. Могу быть вам чем-то полезной, пленник неведомых страстей? Куда прикажете доставить — на вокзал? В аэропорт? Обожаю ездить ночью!

— М-м… Маленькая просьба — пару минут без всяких разговоров и мыслей. Езжайте вслед за луной. Такой дивный момент… — Откинувшись на сиденье, мужчина в конспиративных черных очках закрыл глаза.

— Луна всегда притягивала меня… Мне бы хотелось усилить кайф… Не бойтесь — я не собираюсь хрустеть попкорном или курить травку. Можно? — склонившись, она включила магнитофон. — Любимая музыка — лучший наркотик.

Ты дышишь, жарко, ты смотришь в глаза,

Над ветхим домом бушует гроза.

Вот оказались вдвоем мы с тобой…

И нежность — хоть вой!

А радость — хоть пой!

— пел Тимиров.

— О-о… — как от зубной боли, скривился пассажир. — Идиот! Надеялся, что вы меня не узнали. — Он снял и спрятал в карман очки. — Наивный маскарад.

— Если вы предпочитаете изображать рядового гражданина — о’кей! Это не уменьшит моего удовольствия от путешествия. Как прикажете величать — мистер Икс, Зорро?

— Тогда уж — Роман. Как-то привычнее.

Роман Тимиров смущенно тряхнул шевелюрой. Она насмешливо посмотрела на знаменитый профиль.

— Неужели вы надеялись, что Кинга можно с кем-то перепутать?

— Два дня мне это удавалось. Я неплохо отдохнул. Правда, избегал женщин. Они фантастически проницательны.

— Увы, я поняла, кто вы, лишь когда мы свернули к морю и страх немного отступил. Поначалу даже решила, что у меня глюки на нервной почве… Разве такое может быть: луна и Кинг… Ведь я частенько мечтала о вас. Как, впрочем, все женщины на этом побережье.

— На всех побережьях, дорогая. Завтра утром я официально со всей своей свитой появлюсь в «Континентале», дабы вечером выйти на концертную площадку. Брр — новый виток блистательной биографии. Но это — завтра! А сейчас мое единственное желание — отоспаться в тихой норке. Очень, очень тихой. Мне ведь немного надо: чтобы портье был изрядно подслеповат и нем как рыба, а комната запиралась на хороший замок.

— Вы нашли и портье, и комнату! — Она улыбнулась, ухитрившись передать улыбкой галантность и восхищение. — Не окажет ли честь Король провести остаток ночи под кровом Миледи?

* * *

Через час они сидели у самой воды, нагие, приятно утомленные, осыпанные бисером морских брызг. Ночное купание нагишом — особый деликатес. Для двоих — изысканное пиршество. Подставив бледному свету звезд гибкое тело, Ирина смотрела в бездонную черноту. Роман лежал рядом. Из магнитолы несся неповторимый, с интимной хрипотцой голос. Тимиров выключил звук.

— Скажи честно, малыш, тебе на самом деле нравится эта чепуха про Миледи?

— В моей истории было много всякого, но в ней не хватало героя. И я придумала, что эту песню ты сочинил про меня.

— Не похоже, чтобы ты страдала от отсутствия поклонников. Такая вся дивная, к поцелуям зовущая… — Он склонился к девушке, осыпая ее брызгами и поцелуями.

— Подожди! — Ирка села, настороженно озираясь.

— Что-то случилось, малыш? Гостиничный инцидент не исчерпан? Ну-ка рассказывай, от кого мы сбежали и кто сейчас целится в мой затылок?

Выскользнув из объятий кумира, Миледи приблизила свои губы к его лицу. Задохнувшись от поцелуя, прошептала:

— Сумасшедший! Мы одни! Одни на всем свете.

— Но ты же дрожишь, трусиха.

— Это от твоих рук… Я совсем не трусиха, о нет! Кажется, я с пеленок хотела стать Миледи! Дралась с мальчишками, лазала по крышам, мечтала о славе. И знаешь, многому научилась: стреляю, объезжаю диких мустангов… Знаю, как делают фальшивый кофе и фальшивые деньги, могу починить унитаз и работать с компьютером. А еще петь… Боже, как я люблю сцену! Я даже иногда воображаю, что стою на ней рядом с тобой!

— А знаешь, у тебя есть кураж.

— Правда? Я в самом деле далеко не бездарь. «Не знаю, что сказать… Вообще, это так странно… Странно, что сидим вместе — вы и я. Одни… Никто ничего не видит… Знаете, даже обидно… Обидно, когда никто не видит…» — заговорила она голосом Ренаты Литвиновой. — «Признайтесь лучше без обиняков, ваше хобби — политика! Вы коммуняка под маской плейбоя!» — это было сказано голосом Новодворской.

— Похоже! Очень похоже! Интересно, ведь я тоже любил передразнивать. Еще в школе. У нас были такие колоритные учителя… Особенно англичанка: «Вы можете не заниматься математикой, вы можете не знать, как устроен ваш телефон, что такое электричество, и не дочитать «Войны и мира». Но уметь объяснить первому встречному американцу, что вы — энциклопедист, просто обязаны!» Конечно же, я был солистом школьного ВИА под названием «Хочу все знать», и слава моя гремела.

— А я в школьном театре играла Миледи! Какие у нас были мушкетеры! Сплошь мои поклонники. Впрочем, Кардинал и Король — тоже… Эта кличка прилипла ко мне, наверно, на всю жизнь. Но мушкетеры обзавелись семьями, Кардинал сделал карьеру в милиции, а Миледи не стала королевой экрана. Снялась лишь в одном совершенно омерзительном рекламном ролике. Знаешь, кого я изображала? Косую инвалидку, отплясывающую фламенко с костылем!

— Бедняжка… А это все откуда? — Он кивнул в сторону роскошной виллы, прячущейся за пышными магнолиями. На скатах островерхой крыши и круглой башенке лоснилась под луной черепица. — Шикарный дом, собственный пляж, пижонское авто… Или они превратятся в тыкву, как известная всем карету?

— Дары неудачного замужества. Мы давно развелись, но он продолжает вести себя как наглый собственник. Богатенький индюк. Преследует меня, грозит пристрелить, если застанет с другим. Сегодня я пришла в ресторан твоего отеля со своим приятелем. Так, деловая встреча… Ах, неохота рассказывать… Гадкие пустяки, зачем они сейчас?… — Миледи сорвалась с места, вбежала в воду и закружилась, крича звездам и морю: — Эй, море — я счастлива! Звезды, не свалитесь от зависти — со мной Кинг!

Она упала в нежную волну, поднимая сверкающие брызги. Роман вынес ее на берег — обессилевшую от счастья русалочку.

— Ты в самом деле легкомысленная девчонка. Твой бывший богатенький индюк выследил тебя в отеле, устроил погром с битьем гостиничной мебели и, вероятно, скоро будет здесь, чтобы отвести душу на своей бывшей территории. Получится не слишком здорово, если он застанет нас вот так…

Миледи обняла его за шею и притянула к себе:

— Разве Кинг может чего-то бояться? Увы! Злодея мы не дождемся. Этот скандалист здорово выпил и наверняка храпит уже в чьей-нибудь кроватке. Да ну его к черту! Я счастлива. Мы счастливы. И больше ничего. Ни-че-го! Ни-ко-го! Никого никогда не было и не будет. Сплошное, бесконечное, совершенно невероятное счастье… Счастье… Чужое, забытое слово… — Она всхлипнула и разрыдалась. Горькими, совсем не счастливыми слезами.

— Малышка! Ну что ты? Чем я тебя обидел?

— Меня обижает время. Торопится, торопится, прихватывая крупицы моей радости… Все жду, что раздастся бой часов и строгий голос, как в старом фильме «Золушка» (помнишь?), сообщит: «Ваше время истекло…» Истекло! — жестко добавила она, решительно поднялась и направилась к дому.

Кинг устремился за ней. Обогнал, встал поперек дорожки — так, как обычно стоял на сцене: расставленные ноги, играющие на груди мускулы, пряди волос, разметанные по плечам. В темноте светились и дурманно пахли высокие белые цветы. Миледи подошла к нему, как провинившаяся девочка, и робко положила ладони на плечи.

— Я всегда что-нибудь придумываю, а потом потихоньку начинаю в это верить. Знаешь, что я навоображала? Что Кинг сочинял свои песни про меня… Спой сейчас… Только для меня… Тихо-тихо.

— Малыш, здесь сыро. Ты же понимаешь, мой голос — это валютный фонд.

— Ладно, не надо петь, просто смотри на меня вот так… В моей комнате со всех стен ты глядел на меня. А портреты Энн я отрезала ножницами и разрывала в клочья. Вот!

— Перестань, малышка! Мы в райском саду. Ты — единственная женщина на свете. Мою следующую песню я посвящу тебе… Я уже сочиняю ее, Миледи… — Горячие руки пробежали по ее телу. — В ней будет все: и это, и это, и это… — Тимиров подхватил Ирину. — Ого! Совсем холодная! Отнести замерзшую девочку к камину?

— Нет! Здесь так чудесно! — встрепенулась Миледи. — Не надо в этот… в этот дом…

— В саду отлично. Но слишком влажно для вокалиста. Малыш, я должен беречь свое знаменитое горло. А чем тебе не нравится шале? По-моему, совсем неплохой замок. Хочешь, я приготовлю грог?

* * *

Они сидели на толстом ковре возле камина. В большой гостиной мерцал, гоняя по стенам и потолку хищные тени, огненный полумрак — пламя пылало мощно и ярко. В хрустальных бокалах на серебряном подносе играли алые отсветы, дьявольские искры мерцали в черных зрачках Кинга. Он прижал девушку к ковру, склонился над ней.

— Нет! — Миледи вывернулась из объятий, села, обхватив руками голые плечи.

— В чем дело?

— Извини, мне что-то померещилось… Это вино… Какая-то тревога или предвосхищение праздника… Трясет, как перед экзаменом. Наверно… наверно, я волнуюсь за твой концерт… Вернее, уже представляю, как снова стану одной из толпы. Безликой толпы. Знаешь, я не приду.

— Девочка моя… Так не пойдет. Я онемею от горя. Обещай, что обязательно придешь. Учти, я буду искать в зале твои глаза! Только твои!

— Среди тысяч глаз… Я снова растворюсь в этом море. В море чужих, ненужных лиц.

— Ты особенная. Ты всегда будешь рядом, моя золотая девочка.

— Но об этом будем знать только мы… — Она наполнила бокалы и протянула один Кингу. — Не хочу знать, что было. Не хочу знать, что будет. Выпьем за «сейчас». Это лучшая ночь в моей жизни. Единственная, бесценная ночь…

Скрипнула дверь, в комнате бесшумно, как ниндзя, возник господин в черном. Бандитская черная шапка с прорезями для глаз скрывала его лицо. Однако в руках гостя не было оружия. Только конверт из плотной желтой бумаги. Он не угрожал, он смеялся.

— Бесценная ночь? Ха-ха-ха! Ты именно так выразилась, детка. «Бесценная»! Положим, в этом мире все можно оценить. Извините, господа, что я одет. — Феликс сорвал маску, бросил любовникам валявшуюся на полу одежду, налил в бокал у бара коньяк и развалился в кресле. — Можете одеваться. Эпизод «африканские страсти» отыгран. Все кончено.

— Так этот тип и есть твой ревнивый муж? — Кинг без суеты надел брюки, с наслаждением застегнул молнию серебристого платья Миледи, задержал ладони на ее груди, жарко шепнув в шею: — Если он сейчас будет стрелять, то убьет обоих. Прекрасная смерть.

— Меньше всего рвусь убивать тебя, супер-пупер. Предлагаю решить все по-деловому. Ты славный малый, Тимиров, и главное — чертовски богатый. На наш взгляд — даже слишком. У каждого свой бизнес. Прости, если огорчил… — Черемухин достал из конверта видеокассету и положил перед собой на стол. — Во сколько ты оценишь этот шедевр? Я успел просмотреть материал. Сцены у моря — убойные. Видно, что работали профессионалы. Эпизоды в саду тоже впечатляют. Малость темновато вышло, но ху из ху, разобрать можно. Думаю, твою супругу убедят отдельные высокохудожественные эпизоды. Бедняжка Энн! Какое разочарование! Судя по многочисленным интервью, она так верит в вашу любовь. Сладкая парочка!

— Ага, подловили, сукины дети, Кинга? — оценил ситуацию Тимиров. — Так, значит, администратор и есть твой бывший ревнивый супруг, Миледи?

— Мы — деловые партнеры, — пояснил Феликс. — Идея и сценарий мои.

— Признаюсь, идея недурна. Я получил удовольствие. Декорации, вино, исполнительница главной роли — все подобрано со вкусом. — Тимиров поднял свой бокал и подмигнул Миледи: — Ты классная шлюха, золотая моя.

Она не видела его. Она вообще хотела провалиться сквозь землю: ладони, скрывшие лицо, застыли навечно. Памятник стыду и скорби.

— Обманул… Обманул… Ты все наврал, Мерин! — Сорвавшись с места, Ирина бросилась на Феликса с кулаками. — Ты же говорил, гад, что по доброй памяти устраиваешь мне свидание с кумиром… Ты сказал, что взамен попросишь меня о маленькой услуге с какими-то документами… Я ведь умею подделывать подписи… Последняя дура!

— Ну я же знаю, что скромным девочкам серьезную информацию доверять нельзя. — Удержав колотившие его руки, Феликс силой усадил Ирку в кресло. — Прекрати истерику, сумасшедшая! Не мог же я, в самом деле, сообщить тебе, что собираюсь заснять ваш интим на видеокамеру? Думал, сама догадаешься… И скажи на милость: зачем мне какие-то липовые подписи?

— Мерзавец…

— Но каким ловким малым оказался этот Черемухин! Оказывается, во мне дремал документалист. Послушай, Кинг, ты, как художник, сможешь оценить фильмец: темень, луна, возня в воде… В общем — условия жуткие… Пришлось использовать спецпленку. Черемухин все-таки профи. И потом, я не эгоист, я старался и для подруги. Эй, Миледи! Тебе, как я понял, не помешают деньги, честная труженица задрипанной кафешки. Ты можешь найти свою Миледи со шваброй в руках, Кинг, если зарулишь в кафе возле автозаправки. Скажи, что я не прав, детка. Кстати, сдай ключи от машины, виллы и верни чужие бриллианты.

— Не верь! Он все врет… — Швырнув серьги и ключи Феликсу, Миледи бросилась к Кингу, расположившемуся с бокалом у камина. — То есть нет, я правда работаю в кафе. Машина, украшения, дом — не мои. Но я не знала про пленку! И потом… — она расхохоталась, — какие съемки при луне? Да у него и в павильоне с софитами никогда ничего не получалось! Эта кассета наверняка сплошной брак!

— Можешь проверить сам. Шедевр, — не обращая внимания на вопли Миледи, сказал Феликс Тимирову. — Двести тысяч. Торговаться не стоит — это минимум, по-дружески. — Он подтолкнул кассету, которая скользнула по столешнице прямо к Кингу. — Выбирай: либо ты приобретаешь авторские права на эту порнушку, либо я подарю ее журналистам. Просмотр состоится в здешнем кинотеатре. Подключится ТВ. Тебе могут дать спецприз за вклад в сексуальное искусство, Кинг. Признаюсь, ты мастер. Большой мастер — и на сцене, и в постели.

Миледи метнулась как стрела, схватила со стола кассету и подняла ее над огнем камина:

— Я выхожу из игры. Неудавшаяся актриса, неудавшаяся авантюристка, неудавшаяся влюбленная… Я не твоя золотая девочка, Кинг…

— Эй, ты рехнулась?! Думаешь, он и в самом деле так осатанеет от твоего благородства, что станет сочинять тебе серенады? Опомнись! — Феликс вскочил, бледнея лошадиной физиономией. — Останови ее, Тимиров! Эта малышка давно на мели. Она берется за любую работу и будет кусать локти, если сделает эту глупость.

Кинг поднялся, подошел к Миледи, взял кассету из ее разжавшихся пальцев, поднес их к губам и поцеловал:

— Он прав, дорогая. Я не напишу тебе песню. И даже полпесни. Извини, я ни фига не смыслю в музыке. И денег у меня, к сожалению, не хватит на оплату твоих операторских услуг, администратор. Хотя ты мог бы рассчитывать на процент от моего весьма солидного выигрыша в казино отеля. Постарался, как мог, растрезвонил важным птичкам, что в твоем отеле остановился сам Кинг, пожелавший сохранить инкогнито. О, как великодушны наши сограждане! Как их прельщает благотворительность! Глазом не моргнув одалживали «незнакомому» парню крупные суммы. А какая деликатность при этом: называли меня Колей и делали вид, что не узнают. Каждый так хотел помочь Кингу отыграться. Каждый лез ему в дружки, расстегивал кошелек… Звездные минуты… А скажите, господа, кто бы дал деньги Николаю Ласточкину? Да кто такой вообще этот Николай Ласточкин? Вы знаете такого, леди? Не слышали… А ведь только что провели с ним незабываемые и, как вы выразились, «бесценные» мгновения. Печально… — Глубоко вздохнув, он продолжил: — На конкурсе двойников в Самаре я пел под фонограмму Кинга и получил первую премию — морской круиз на два лица. Разве не обидно: мне, умнице, таланту, эстету, судьба, прослезившись от собственной щедрости, отстегивает бесплатную морскую прогулка вторым классом, а Кингу, этому распухшему от подарков Фортуны и самообожания индюку, — все остальное?

— Обидно! — закусив губу, Миледи едва сдержала слезы. — Всего лишь полчаса назад я подумала: «Тебе наконец повезло, Миледи…» Я влюбилась в тебя, гад! Обидно, конечно, обидно! Я все шептала себе: «Осторожно, не свихнись от счастья — тебя обнимает ОН…» Если честно, я что-то подозревала насчет подглядывания… Чувствовала, что господин администратор не зря старается. Затевает подлянку. Но не хотела этому верить… Знала — у меня одна ночь! Одна ночь с Тимировым — и будь что будет! Господи, до чего же заразно невезение. Это от тебя, Мерин!

— Ну уж дудки! Разгребай свою грязь сама. Кто кувыркался с ним на травке? Ха! Надеялась захомутать короля эстрады? Поздравляю! — Феликс демонически расхохотался и ткнул пальцем в Николая: — Перед тобой — обыкновенный мелкий мошенник!

— О нет, старина. Кстати, тебе известно, что господа в отеле называют тебя Сивым? Ошибаешься, Сивый Мерин… Не обыкновенный и далеко не мелкий. Тем более — не мошенник. Я — романтический авантюрист. По иронии судьбы людей моей профессии не изображают на афишах. Их не забрасывают цветами после каждого удачного «номера». Но именно они — настоящие хозяева на празднике жизни.

Я очень многое умею, и, кажется, неплохо. А главное, мне совсем не скучно жить — я люблю каждое причитающееся мне мгновение бытия… Дивное мгновение… Я мысленно заклинаю его: «Остановись!», но с радостью встречаю следующее. Сегодня была волшебная ночь. Скажи правду, золотая, разве тебе было плохо со мной?

— Мне было хорошо с Кингом. Но ведь ты — Николай. Двойник, подделка.

— По крайней мере, Николай Ласточкин должен радоваться тому, что ты предала не его! Не за ним охотился неудачник-администратор. А значит — в проигрыше вы, господа! — Николай положил кассету перед Феликсом. — Возьми свою киношку, Сивый. И не вешай нос. Я же классный дублер. Вот-вот сюда нагрянет ваш любимый герой, и при умелом подходе вы сможете содрать с него кое-что. Супер-пупер — известный ходок, условия съемок были неважные, Энн Тарлтон вряд ли догадается о подмене.

— Ага… Если ее муж не импотент и не из голубых, как толкуют злые языки… — Феликс поспешил забрать и спрятать кассету. — Хотя… кого-то этот сюжетец, несомненно, заинтересует.

— Ты скучный тип. В этом твой главный прокол, администратор. Это хуже СПИДа. — Николай надел пиджак. — Я покидаю вас, друзья. На прощанье примите совершенно бесплатно ценный совет: если уж жизнь — большая сцена, нельзя играть кое-как. Недопустимо халтурить, славные вы мои! Судьба закидает тухлыми яйцами. Не желаете скромно отсиживаться в зрительских рядах — играйте! Но играя — выигрывайте! Ваш трюк с Кингом — провал, чистый провал… Сожалею, господа…

Церемонно откланявшись и подхватив свою сумку, Ласточкин удалился. Мрачный сад поглотил его светлый силуэт.

* * *

В беседке, увитой виноградом, гуляет легкий ветерок. Далеко внизу раскинулось синее-синее, в белых барашках море. Даже сюда, на холмы побережья, доносится йодистый запах водорослей. На деревянном столе в тени беседки насыпана мука и покоятся на полотенце белотелые вареники, как свежеприбывшие отдыхающие лечебного пляжа.

— Господи, здесь было поле, все в полыни и колокольчиках. — Ирка положила картофельную начинку на кружок из теста. — Ни поля, ни Баранки, ни меня…

— Когда дед помер, Баронессу забрали в совхоз. Да она уже старушка была, — откликнулась Татка, в фартучке с кокетливым кружевцем и заколкой в виде испанского гребня в волосах.

— Значит, отправили на колбасу, — уныло констатировала Ирина.

— Сейчас за фабричным производством строгий надзор. Продукция в пищеточках качественная. — Татка, делавшая вареники с творожной начинкой, облизнула палец. — Хватит кукситься! Сама говорила: надо очень захотеть, и все получится. Я, как увидала Ашотика, прямо вся напряглась к лучшему. Он к родне в селение приезжал, зашел к деду насчет печки (дед здорово печи клал), и как увидел меня…

— Сразу запал? — засомневалась Ирка.

— Разжалобился. Я с ангиной лежу, вся в температуре, под глазом фингал отец навесил… А Ашотик ведь старше на десять лет, сердце золотое — зоотехником у себя в Армении работал. Ты, говорит, Буренушка моя ненаглядная… Ласково так…

— Прямо как увидел — влюбился?

— Нет… Тогда посочувствовал и лекарств притащил. Влюбилась я. Ага, думаю, вот оно что такое страсть! Тут же мордой об пол — и уже не лягушка, а царевна! Шею намылила, косу распустила, сарафан трикотажный с люрексом надела и сижу с оладушками во дворе — картинка. Красотень вокруг, воздух опьяняющий… Вот он и опьянел. — Татка огляделась. — Здорово все устроилось.

Вместо старой дедовой развалюхи на пригорке стоял новенький дом с верандами. Не шале, конечно, но крепенький, свежесмоляной, веселый.

— Здорово, — согласилась Ирка.

Она не завидовала Татке и не насмехалась над ее счастьем. Хотя, когда впервые увидела Ашота, мелкого, носатого, кривоногого, и представила, как он таскает на руках разомлевшую Татку, едва не расхохоталась. А потом заметила, какое море влюбленности плещет в его смоляных, затененных длинными ресницами глазах, и чуть не прослезилась. Сердце сжалось, подсказывая, что у Татки с Ашотом все настоящее — радость, мечты, труды. А если настоящее, то это и есть самая дорогая ценность.

— А у меня не вышло. Не вышло, что загадывала… — Ирка выскребла из миски картофельную начинку. — Кончено с картошкой. Долму будем делать?

— Это уж он сам. У него завтра выходной. Руки — золотые… — Татка покосилась на подругу, оценивая, стоит ли лезть ей в душу, и задала нейтральный вопрос: — А чего так?

— Чего не вышло или отчего не вышло? — Ирка задумалась. — Сама не знаю.

— А я знаю! У тебя спонсор был? А этот… что Валерию колотил, как его… продюсер? Продюсера ты нашла?

— Не нашла. Но, знаешь, видела одного в натуре — с Энн Тарлтон к нам заходил, жирный, мерзкий, наглый… Так бы глаза и выцарапала! Продюсер известный, из Анюты Поцулько миссис Тарлтон вылепил!

— Противный? Ой, а я думала, про Валерию врали. Теперь-то у нее другой. Не худой, правда, но очень ее любит и раскручивает, раскручивает!

— Мне один говнюк-режиссер тоже много обещал. Надул. Оказалось, я — совершенная идиотка. Ну… не всегда. Затмения находят.

— Это от нервов, — сочувственно вздохнула Татка. — Здесь в санатории врач есть — супер! Он мне гланды вырезал. А по нервам — экстрасенс.

— В моем случае медицина бессильна. Это не лечится. Ты про раздвоение личности слышала?

— А то! Вроде отличный семьянин, а вообще тайный маньяк. В газетах все время про таких пишут.

— Я — тайный маньяк. Вот только сейчас поняла, что меня — две. Одна обитает в данной реальности, особа скучноватая, довольно серьезная. Обычная, в общем-то. Другая — оторва, авантюристка, фантазерка. Стоит ей победить — и вспыхивает кураж, словно несусь на Баронессе по жизни и все мне по фигу! Только ветер в лицо и подзуживает кто-то: быстрей! еще быстрей! Мир меняется. Он уже не состоит из серых кирпичиков разумных правил, он искрится неисчислимыми возможностями. Я путаю, что придумала и что есть, что могу и что мне не по силам… И знаешь, я не одна такая. Вот недавно встретилась с человеком…

— В своем «Путнике»?

— Нет… Это длинная история. История из репертуара Миледи: подлость, глупость — все смешалось. Только ведь я и вправду так сильно хотела встречи с Тимировым, что позволила заморочить себе голову. Лишь бы только постоять рядышком… И влюбить, влюбить его до умопомрачения…

— Ты встречалась с Тимировым? — Татка уронила ложку. — Ну ты даешь, Гладышева…

— Думала — с ним. Оказалось — двойник, какой-то чудак из Самары.

— Двойник? Прямо как в кино. А ты что, не поняла, что двойник? Так похож? Ой, вот история, я не могу…

— Я ж с настоящим Тимировым близко не общалась… Клюнула на блесну, дурила.

— А с этим… общалась близко? И что?

— Забыла. Все забыла, — отрезала Ирка. — А иначе как жить?

— Это правда. Плохое лучше не помнить. Вытеснять его хорошим.

— Попробую. Вода кипит? Пора с творогом забрасывать. Вон какие красавчики получились. — Ирка подержала на ладони вареник с фигурно закрученным краем. — Это и будет хорошее. А остальное — в отход.

* * *

Николай Ласточкин, отправленный Иркой в «отход» жизненного опыта, гулял по Арбату. Это было не совсем то, что формулировалось раньше как задача «погулять в Москве» — шикарно гульнуть на доходы от последней авантюры в «Лазурных грезах». Потом можно было слегка отсидеться дома и провернуть аналогичный трюк где-нибудь на маршруте гастролей Тимирова. Хорошо ведь пошло! Никто — абсолютно никто — из доброжелателей в казино, одалживавших деньги некоему «Николаю» (так он представлялся всем, не отступая от паспортных данных), не заметил подмены. Даже горничные, тайно подбиравшиеся к нему за автографом с фотографиями кумира, не распознали подлога.

Даже такой стреляный воробей, как администратор с лошадиным лицом английского принца, клюнул на «исповедь» глубоко законспирированного Тимирова. И эта странная девчонка — фанатка Кинга. Уж если о чем-то жалеть, то о сумасшедшей любви, предназначавшейся не ему. Скорее всего, она не затевала подлянку с кассетой. Возможно, догадывалась, что дело нечисто, — дрожала при каждом шорохе. Немудрено — в чужом доме, в чужом платье, с чужим мужем… Но эти сверкающие глаза, этот льнущий к сердцу голос… Чертовка! Чертова кукла! Провести Ласточкина! Все. Плюнуть и забыть.

Николай достал мобильный телефон:

— Клер? Привет, дорогая. Брожу в окрестностях твоего дома с шикарными планами… Не пропадал я! Работал. Вернулся из ответственной командировки. Мечтаю отметить успехи с любимой девушкой. Ну почему «легко бросаюсь словами»? Я серьезно. Совершенно серьезно. С любимой, незаменимой. Через пятнадцать минут буду у тебя и докажу на деле…

Отключил телефон, сморщился, словно проглотил кислятину. Врун, патентованный врун. А что, если в самом деле зайти далеко — взять и жениться? Вот так, с бухты-барахты, ради хохмы? Да кто же, собственно, способен совершить эту глупость всерьез? Наивняк, не знающий женщин.

Ласточкин так эффектно расхохотался, что встречный прохожий испуганно шарахнулся в сторону. А ты-то кто, лох! Расплылся, раскудахтался, разметал бисер перед провинциальной Миледи. Возомнил себя Тимировым! И получил по заслугам — «двойник»! Нет, предавать Тимирова она не хотела. Такую влюбленность не сыграешь. Она вся так и светилась от счастья. Но как посмотрела вслед уходящему Ласточкину! Как посмотрела! Он оглянулся от двери и увидел ее — застывшую, каменную. На лице — ледяное презрение, ненависть и брезгливость, словно испачкалась.

Брр… Ласточкин встряхнулся, как мокрый пес, отгоняя противные воспоминания. Противнее не бывает. Он заигрался, и вправду преобразившись в Кинга, — не в самовлюбленного суперплейбоя, а в героя Миледи — лучшего парня на свете, героя ее грез. Он выложился на полную катушку и даже едва не запел. Как радовалась она объятиям Кинга и как презирала его, Ласточкина, романтического авантюриста…

«Не стоит терять ориентиры, парень: Кинг — суперстар, а ты — третий сорт», — вынес себе приговор Ласточкин. И так стало погано от всего на свете — от своего элегантного костюма, набитого кошелька, тупого самодовольства. Забиться в нору и выть — вот и весь праздник.

Забредя в какой-то дворик, он сел у детской площадки. Две девчушки с торчащими хвостиками пекли куличики из песка. На лавке у пестрой клумбы общались, приглядывая за чадами, молодые мамаши. На коленях у одной из них, бессильно свесив конечности, лежал черно-красный Арлекин в треухой шапке с бубенчиками. Широкая улыбка на курносом лице, глупые распахнутые глаза.

Интересно, откуда это чудо? Такой Арлекин был у Коленьки в детстве. Только больше и нарядней. Весь на шарнирах, он работал актером кукольного театра, двигаясь на ниточках. А дергала ниточки и говорила за всех Колина мама. У него осталась фотография: семилетний первоклашка на новогоднем школьном празднике — шапка Арлекина и щербатая улыбка до ушей.

Нина Ласточкина руководила кукольным театром в клубе подмосковного городка. Папа, по основному занятию военный, представлял остальную труппу — художника, декоратора, костюмера. У них по дому всегда были разбросаны лоскуты, обрезки поролона, веревки, проволочки, пуговки, блестки. И можно было наблюдать, как из всего этого чудесного хлама возникал мир нового спектакля: столы, утварь, деревья, облака. А главное — персонажи: живые, говорящие, со своей историей и судьбой.

Коля долгое время думал, что его, как и Буратино, папа вырезал из бревна. А потом он ожил и заговорил своим голосом. Вернее — маминым. Она умела разговаривать на все голоса, превращаясь в зверюшек, птиц, волшебниц, злодеев…

Мальчик рос, взрослел, но кукольная сцена оставалась для него более реальной реальностью, чем школа, двор, мальчишеские разборки. В том же клубе он стал учиться музыке, хотя приговор учителя был жесток: слух у мальчика есть, но внутренний, не для вокала. Кроме внутреннего слуха была у Коленьки неистребимая тяга бренчать на клавишах, складывая звуки в ту мелодию, которая звучала у него в голове. Бывало, зазвучит прямо с утра и не уйдет до тех пор, пока не обретет «плоть» в звуках старенького пианино. Он стал сочинять для кукольных персонажей песенки. Вышло совсем неплохо, особенно в спектакле «Мушкетеры, мушкетеры!».

Затем клуб зачах и в его с шиком отреставрированном помещении возник кооперативный ресторан с казино. Потом от ураганного рака умерла мама. А отец — уже вышедший в отставку, давно пьющий, давно махнувший на себя рукой, вдруг увязался за бойкой заезжей «бизнесменкой» и уехал в Самару, называвшуюся временно Куйбышевом. Коля остался один под предлогом завершения образования. Происходил же образовательный процесс не в технологическом институте, как полагал отец, а на стезе инициативного предпринимательства.

Бросив скучный вуз, Николай попробовал себя в сфере торгового бизнеса (парни перегоняли из Европы машины), в квартирной фирме и даже подрабатывал в бригаде строителей. К каждому своему делу он относился как к роли в ответственном спектакле. Не его вина, что спектакли разваливались, зато опыт оседал немалый.

Однажды, в период поиска нового пути, Ласточкин встретил у своего дома однокашника — виртуоза всяческих химических эффектов. Это у Вилькина взрывались на уроках колбы, горела парта и взлетевший от гремучей смеси штатив едва не зашиб завуча. Теперь он руководил «группой огня» — компанией пиротехников, обеспечивавших световые эффекты в шоу Тимирова.

Ласточкин аж присвистнул, отметив хитрый умысел случая. Кривая дорожка вывела-таки его к Ромке Тимирову!.. Как-то на бардовской тусовке Ласточкин обратил внимание на парня с приятным голосом, покорявшим своей живой искренностью. Поболтали по душам, распили дешевое винцо. Николай подарил Роману свою «Миледи», сочиненную для кукольного спектакля.

Случилось так, что именно эта песня стала визитной карточкой певца, неожиданно вырвавшегося на звездную орбиту. «Миледи» зазвучала со всех сторон, пробуждая гордость в душе безголосого Ласточкина. И не столь уж важно, что Тимиров приписал ее авторство себе.

После встречи с Вилькиным, предложившим бывшему однокашнику поработать в «группе огня», Ласточкин колебался недолго — он как раз был на распутье. А почему бы и нет? Приступив к обязанностям пиротехника, старался на глаза Тимирову не попадаться. А когда все же попался и едва не бросился к певцу с дружеским приветствием, был несказанно удивлен — Тимиров смотрел холодно, явно не узнавая его. Только потом, оказавшись с Ласточкиным один на один, Роман деловито спросил:

— Что, песенки новые есть? Беру оптом. Процент от гонораров не зажму. Условие одно — не вякать. Тимиров — многогранный талант: все исполняет и сочиняет сам. Идет?

— Погоди, ты бы вначале хоть извинился.

— Что твою «Миледи» катаю? Так что от твоего там осталось? Над музыкой поработал профессиональный композитор. А спел ее я! Знаешь, где был бы твой шедевр без меня? — хохотнул суперстар. — Твою ерундовую песенку сделал шлягером Тимиров. Это надо четко понимать, милейший господин Ласточкин.

— Понимаю. И все же…

Неожиданно для себя Ласточкин спасовал перед такой неприкрытой наглостью. Вспыхнул и… простил Тимирова — за голос, за обаяние, за талант и везенье. Не дешевые, между прочим, штучки.

— Сколько хочешь за нее? — расщедрился народный кумир.

— Ничего. Вот такой я лох. И новые тексты подкину. У меня с вокалом полный абзац. А у тебя здорово получается. Про Сирано де Бержерака слыхал? Он тихонько сочинял стихи красавчику, охмурявшему его возлюбленную. Моя возлюбленная — Игра. Играй, парень, и удачи тебе. Только теперь — за деньги.

Так он стал Сирано, пусть масштабом помельче, но искренним. Делал приятное дело — сочинял простенькие песенки. Да что скромничать — отличные вышли хиты! Условия авторского инкогнито Ласточкин соблюдал, не разглашая тайны. Тимиров же, выдававший песни за свои, платил ему гонорары. Вот только непонятно, как попала к Тимирову «Игра», сочиненная Ласточкиным совсем недавно о себе и для себя. Хотя чего тут не понимать? Увели песенку. Не хочешь продавать — возьмем так.

Ласточкин колесил с шоу по стране четыре года, побывал даже в дальнем зарубежье и придумал несколько световых эффектов. А потом с огнем и Тимировым расстался — тема исчерпала себя. Он возмужал и определился с выбором профессии. «Романтический авантюрист» — именно так назвала амплуа Остапа Бендера мать Коли, задумавшая, но так и не осуществившая кукольную инсценировку «Двенадцати стульев». Николай взялся проиграть спектакль в новой реальности — в спешно капитализировавшейся России.

Задача состояла не столько в том, чтобы умыкнуть солидный куш, тупо и жестоко, как делали это направо и налево мало-мальски приобщенные к «кормушке» граждане — от местных хапуг до народных депутатов. Амплуа романтического авантюриста требовало элегантного, артистичного обыгрывания этих самых хапуг и перераспределения благ. Конечно, не совсем Робин Гуд, но и не Корейко.

Навар от первой операции под кодовым названием «Отбери ворованное» Ласточкин задумал перевести инкогнито на счет инвалидов Чечни. Но, зная о нечистых на руку благотворительных фондах, сделал проще: подогнал к подмосковному госпиталю для пожизненно прикованных к койкам инвалидов грузовик с компьютерами, теплыми вещами, едой и самолично раздал кому что было надо.

Приехав как-то в Самару навестить отца, он узнал о конкурсе двойников. Дело в том, что талант имитации и подражания, передавшийся Ласточкину, видимо, по наследству от матери, составил ему некоего рода известность в кругу друзей. Он умел изображать звезд шоу-бизнеса, отменно двигался, танцевал, но пел только под фонограмму. И хотя музыкальный дар у Ласточкина начисто отсутствовал, ему не раз говорили, что он похож на Тимирова. Однако никто не предполагал, что до такой, совершенно двойниковой степени, если слегка завьет волосы и выкрасит их в темный цвет. Именно это Николай и сделал, отправляясь на конкурс двойников, а профессиональные визажисты подчеркнули гримом разрез глаз и рисунок подбородка.

Что его тогда заставило вылезти на сцену в каком-то идиотском конкурсе? Если честно — возможность хоть на мгновение перевоплотиться в Тимирова, к которому он испытывал сложные чувства, включавшие и восхищение, и отвращение, и наверняка зависть. Хотя в наличии зависти Ласточкин себе признаваться не хотел. Он пел «Миледи», перевоплотившись в Кинга. Он двигался, сбрасывал пиджак, кидался в публику с распахнутыми, как для объятий, руками точно так же, как это делал знаменитый певец. И зал неистовствовал, а у выхода его ждали поклонницы Тимирова, мгновенно влюбившиеся в двойника. Глупые, глупые девчонки.

И почему они все такие глупые, эти длинноногие куколки? А умницы — засушенные воблы. Правда, имелась третья категория, выведенная как ценная порода новым временем, — деловые женщины. Ласточкин едва не влюбился в волевую, образованную и такую самостоятельную Виолу — хозяйку престижного косметического салона. Только ждал, когда она наконец сбросит кукольную маску и станет живой. И даже пробовал в отчаянии пробиться к ее живому нутру сам. Но оказалось, что под панцирем хваткой особы ничего нет. Пусто.

А Клер? Очаровательная, эффектная стервозина, пересчитывавшая все жизненные ценности на твердую валюту. Умна, предприимчива и даже талантлива в поисках достойного супруга. А Ласточкин, получивший в результате своей романтической деятельности солидное состояние, был завидной партией. Перспектива у супругов четкая: прибыльное дело, особняк на Рублевке, яхта, ну и все как у нормальных людей. Клер других и за людей не считает — так, отбросы общества. Ждет его, лапушка, наведя марафет по полной программе… Остается выбрать самый дорогущий ресторан, запастись ворохом роз и примчать к подъезду на «мерсе», оставленном на стоянке.

— Кутить так кутить, гулять так гулять! — вслух произнес Ласточкин и замер, прислушиваясь к себе. Вот сейчас начнет отстукивать ритм счетчик куража, пустится вскачь сердце, подстегнутое адреналином… И завертится, загремит колокольчиками карусель лихого веселья…

Ничего. Он сидел в чужом дворике, остановив усталый взгляд на чужом Арлекине. Курлыкали, шустря под ногами, голуби, и спорили о чем-то звонкие девчачьи голоса.

— Дядя, вам мой Алик понравился? — Рядом стояла девчушка, прижимая к груди куклу.

— У меня был такой же, когда я был маленький.

— А где он теперь?

— Потерялся.

— Жалко. Тогда давайте играть все вместе. — Она усадила чернокрасного чудака рядом с Ласточкиным, и Арлекин прильнул к его боку треухой шапкой. — Понарошку пришли гости. Все пробуют йогуртовый торт! А ты особенно голодный. — Девчушка поднесла дяде совочек с куском «торта». — Есть надо не по-настоящему.

— Саша, не приставай к чужим. Ты видишь — у мужчины костюм белый. — В голосе мамаши слышалось явное пренебрежение к бродящему по задворкам «белокостюмнику».

«Хочу дочку. Хочу Арлекина у ее кроватки. Хочу милую, нежную, отчаянную, умеющую летать! — с осатанением подумал вдруг Ласточкин. — И все это у меня будет». Мастерски, как заправский иллюзионист, он «проглотил» песок с детского совочка, отметив испуг и восторг на лице девочки.

— Он съел! Он съел! Он взаправду съел! — кричала она на бегу матери, в то время как мужчина в элегантном светлом костюме покидал арбатский дворик.

Ласточкин понял, что он должен делать, и это дело было самым нужным и самым интересным в его жизни. Адреналин кипел в каждом пальце: быстрее, быстрее! Только бы успеть!

Клер он даже не позвонил.

* * *

Ирка сидела на камнях у воды, не прячась от пронизывавшего ноябрьского ветра. Пусть дует, пусть выхолаживает и уносит подальше мечты, планы, надежды, иллюзии… Пусть замораживает руки, не так будет болеть душа.

Волны — тяжелые, рыжие, злые — неслись мимо. Не море раскинулось перед ней — река. Широченная и сильная, знакомая раньше только по картинам и фильмам, — «красавица народная» Волга. Ирка прилетела в Самару вчера днем, а вечером улетала назад — к морю. Улетала совсем несчастной, обманутой.

Началось с того, что уже через месяц после встречи с лже-Тимировым она поняла, что серьезно больна. Коля Ласточкин… В голове ли что-то сдвинулось, или изменился состав крови, но теперь она была другая — одержимая одной мыслью, одним желанием: увидеть его, прижаться, зажмуриться и зареветь. Лить слезы от невероятного, расплавляющего в своем радостном жаре счастья.

Миледи влюбилась, как оказалось — впервые и, что было несомненно — навсегда. В некоего авантюриста из Самары. Осознав это, Ирка решила, что наступил именно тот момент, когда она должна бороться до конца, изо всех сил идти напролом. В течение суток, обзвонив с десяток инстанций, она выяснила, что полгода назад Николай Ласточкин в самом деле принимал участие в конкурсе двойников и что проживает он по такому-то адресу. Ирка растерянно смотрела на бумажку с улицей и номером дома, не понимая еще, что все оказалось так просто. Проживает, существует, наличествует — значит, не привиделся, не фантом, не выдумка. И есть только один выход — приехать, стать на пороге: «Прости. Я не могу без тебя. Я умру, если не нужна тебе».

А с кем живет в Самаре Ласточкин? Да и помнит ли ее этот дерзкий малый, устроивший из жизни сплошное шоу? Устав маяться сомнениями, Ирка стремглав, чтобы не передумать, улетела в Самару. Ей запомнился прощальный взгляд Дона: не упрек и не насмешка были в нем — жалость. И чем больше думала, тем яснее понимала: жалок и наивен ее отчаянный порыв. Но раз решилась — останавливаться нельзя.

Дверь квартиры № 7 на втором этаже замухрышчатой пятиэтажки оказалась полуоткрытой. Ирка постучала, не дождалась ответа и заглянула внутрь. Из крошечной прихожей, дохнувшей запахом подгорелой капусты и старого барахла, была видна кухня. Занавески в ромашку и столетник в банке из-под горошка.

— Вась, ты? — окликнул женский голос, и к Ирке вышла полная, с одутловатым красным лицом хозяйка, вытирая руки о замусоленный передник. — Вам кого?

— Я ищу Ласточкина, — выдохнула Ирка, надеясь все же, что встретившая ее женщина не супруга «романтического авантюриста».

Лицо женщины плаксиво сморщилось, рукой она утерла набрякший нос:

— Нету его… Умер он, милая! Болел долго… Вчера девять дней отгуляли. Вон еще стол не прибран. Да вы что?…

Она подхватила сильной рукой ослабевшую гостью и опустила на табурет:

— Я налью рюмочку? Очень помогает.

Механически выпив водки, Ирка поднялась:

— Спасибо. Пойду. У меня самолет завтра.

— Так завтра же! Сиди, сиди, милая. Я чайку скипячу, торта полно от гостей осталось, — засуетилась женщина. И, сев против Ирки за уставленный грязной посудой стол, спросила: — Вам-то он кто?

— Знакомый. Близкий знакомый.

— Эх, жалко, ты с сыном его не столкнулась. Не иначе как час назад Николай ушел.

— Николай? Николай Ласточкин?! Ушел?

Оказалось, что похоронили девять дней назад отца Николая, а сам он все эти дни жил здесь — в квартире «мачехи» Зины.

— Все бумаги, фотографии перебирал. Целый портфель забрал. У них вся семья кукольным театром занималась, пока клуб в Солнечнограде стоял. Городок подмосковный, ты, наверно, знаешь. А потом разными профессиями увлекался — умелый парень, ко всему способный. Федор Евсеевич очень им гордился, но деньги, что сын присылал, приберегал на черный день. Николай как увидел здесь наш «комфорт» нищенский — разнервничался, расшумелся… Он ведь весной приезжал и в конкурсе двойников приз выиграл. Уж больно на Тимирова похож. Просто не отличить. А на самом деле — лучше! Ой, да вы на диван прилягте, я чистое постелю.

— Извините, устала. Переволновалась. Так где ж он теперь?

— Этого, голубушка, никто не знает. И телефона своего нам не оставлял, сам звонил. Профессия, видать, у него теперь серьезная. Думаю, он из этих самых, засекреченных, что в сериалах бандюганов злостных отлавливают.

…Ирка осталась ночевать у Зины, но не уснула до утра, все перебирала фотографии из архива Ласточкиных. Оказалась среди чужих писем и тетрадка со стихами. На одном листке четким почерком было написано: «Миледи», куплет следовал за куплетом и стояла дата — тот самый год, когда в Юрмале прогремел Тимиров. Были там и другие песенки из репертуара Тимирова. Выходит, Ласточкин давно интересовался творчеством Кинга. Может, из-за внешнего сходства? А если… Если это Тимиров заимствовал репертуар у неизвестного сочинителя?

…Ирка сидела у реки, соединяя звенья событий. В какую же хитрую игру втянула ее судьба! Ведь если так, то не Ласточкин, а Тимиров — двойник! Фальшивый идол, к которому тянулась глупенькая девчонка. А Ласточкин — чудесный, неподражаемый и такой родной Коленька, который мелькнул на ее пути в самый неудачный момент — в лживой и подлой истории, затеянной Мерином. Вот как сплетаются все ниточки, как аукается всякое черное дело. Плачь не плачь, а жизнь сломана.

«Я гадкая, гадкая… — твердила Миледи, шмыгая носом. — А он еще вчера был здесь. Может быть, смотрел на эти волны. И растаял, как то облачко».

Зина на прощанье посоветовала:

— Вы его Девушку разыщите. Зовут Клер, работает в Московском доме моделей. Он ей от нас звонил. Сказал, чтобы ждала.

* * *

В южные города тоже приходит зима. Не злая, скорее, противная.

Иногда она, вообразив себя лютой, набрасывает на вечную зелень городка у моря снежные сугробы. В дендрарии обмерзают заботливо укрытые пальмы, стынут попугайчики. Курортники впадают в транс, а местные жители присягают, что не видывали такого безобразия отродясь. И так каждый раз.

Кафешка у шоссе, возглавляемая Саркисовичем, обзавелась новым статусом и вывеской. В промозглой липкой влаге иссякавшего декабря карамельно светилась новая надпись: «Бар «У Миледи». В зале топорщила иголки серебряная елка, одевающаяся в красные шары. Миледи доставала их из коробок, рассматривала английские надписи и осторожно подвешивала прилагающимися защипками.

— Что пишут китаезы? — поинтересовался празднично приодетый Юрка, вытаскивая к машине ящик с вином.

— Желают счастливого Рождества. А в Китае есть Рождество?

— Так они не себя поздравляют, а Европу и нас, бедных. — Юрка, ставший совладельцем бара, все еще ждал, когда руки Миледи сомкнутся на его шее и она выдохнет: «Оказывается, тебя-то мне и надо, милый»…

— Набил тачку дня на три. Харч по высшему классу, выпивка на все вкусы. Как тебе мой новогодний подарок? Клевое название для кафе — «У Миледи»?… Едва успел присандалить. Теперь клиент повалит валом. Вот тут мы поставим чучело Миледи в полном историческом прикиде. Мушкетерами будем я и Дон. Чем Дон не Портос?

— Армянский Портос. А в массовку на роль Атоса, так и быть, пригласим твоего Кинга, когда его попрут со сцены. Будет сидеть за столиком в углу, печально молчать над бокалом вина и вспоминать старый пруд, «где лилии цвету-у-ут…» — не удержался, чтобы не съязвить, Шеф.

Юрка браво подкрутил воображаемые усы:

— Что скажете Д’Артаньяну, леди? Когда подогнать карету?

— «Невесте графа де ля Фер всего шестнадцать лет! Таких изысканных манер во всем Провансе нет…» — пропела Миледи и жалобно улыбнулась. — Ты настоящий друг, Юр… но… Прости.

— Заладила: но, но… В чем дело, Миледи? Собралась классная компания. Будет даже один актер из Питера! Встреча Нового года на морском берегу! Только уговор — ты со мной! Моя девушка! А я тебя в обиду не дам. Если, конечно, сама в загул не рванешь.

— Спасибо, Юр… Но… у меня другие планы.

— Постой, постой… Глаза опускаешь… Елочку принарядила, сама беленькая и пушистая — прелесть… Ха! Да у тебя в самом деле крыша поехала, невеста графа! Ты видел придурочную, Дон? Да ежу ясно — ждет своего Кинга!

— Перестань подкалывать девочку! Она совсем нормальная стала. Договорились же: кто Кинга помянет… — Он подошел к Миледи: — Детка, у Юрана от твоих отказов нервишки сдают. Прости мальчика.

— Я правда жду. Но не Кинга… Очень жду. Только совершенно напрасно.

— У тебя все напрасно. Потому что фантазии — бредовые! Неужели непонятно? На земле надо жить, на земле! — разгорячился Юрка. — Последний раз спрашиваю: со мной или против меня? Проводишь время классно или ждешь напрасно? Ну?

Миледи отрицательно мотнула головой:

— Не надо, Юр. Никогда.

— Тогда с наступающим! И желаю непременно дождаться кого надо — хотя бы в следующем году. Наилучшие пожелания, Шеф! До третьего января, дорогие коллеги!

Юрка удалился, ухитрившись не хлопнуть собственной теперь дверью. Дон мудро вздохнул:

— Хорошего парня, между прочим, сейчас обидела. Ладно, праздник все-таки. Пожалуй, я тоже отправлюсь под семейную елочку. Внучата подарков заждались. А это тебе. Маленький презент. — Он протянул кожаный чехольчик. — Номер оплачен.

— Мобильный телефон — классно! Погоди. — Она достала с полки огромную коробку: — Сюрприз шефу! Взбитые сливки с миндалем и клубничным кремом. Оказывается, ко всему прочему я дивно готовлю.

— В тех редких случаях, когда крем попадает не на одежду, а в торт.

— А вместо тараканов — изюм…

Дон принял подарок:

— Катька и пацаны будут в восторге. Дай я тебя поцелую от имени дирекции… По поручению комсомола и от себя лично. Слушай, сворачивай дела, крошка. Подкину тебя до центра.

— Кто меня там ждет? Шучу! Еще немного тут покручусь — и прямо на банкет в «Континенталь»! За мной заедут…

— Посмотри в мои честные глаза… Ну, ладно, допустим, я поверил. Веселись. Не забудь ключи оставить в ящике и повесить табличку. С наступающим, мечтательница.

— Дон… — окликнула уходящего шефа Миледи. — Я хотела сказать… Завтра я уезжаю. Спасибо за подарок. Как устроюсь, первый звонок — тебе.

— Ну и ну! — Он захлопнул уже приоткрытую дверь. — Вот новости!

— На этот раз без понтов. Уезжаю насовсем.

— Не смеши — «насовсем»!

— Иди, иди домой, Дон. А то я заплачу… — Миледи обняла его и быстро подтолкнула к двери. — Позвоню.

— Ты же знаешь… Мы всегда ждем тебя. И между прочим, всегда дожидаемся. Значит… пока?

— С наступающим, Кисович… — Ирка бросилась к нему на шею и, как тогда, на ночном берегу, расплакалась в жилетку. — Уходи, уходи скорее, а то кому я такая, с распухшим носом, буду нужна?

Зафыркав, отъехал автомобиль, и стало совсем тихо. Миледи постояла у окна, подышала на толстое стекло и медленно вывела: «Н. Л.». Поправила белую блузку, чем-то неуловимо напоминавшую наряды давних лет. Да и вся она преобразилась: белое кружево высокого воротничка, прямой пробор в волосах, особое выражение лица, свойственное ворожащим.

Миледи погасила свет, принесла припасенные заранее свечи, поставила на столике между свечами зеркало. Села, тревожно глядя в темноту за спиной, отражавшуюся в зеркале. Теперь надо навести сзади второе зеркальце, чтобы сделать «коридор» и высматривать в нем свою судьбу.

А что высмотришь? Поезд в Екатеринбург, где жила двоюродная тетка, завбиблиотекой, и где решено было начать новую жизнь — без «улетов». Без моря, без воспоминаний — с чистого листа. Хватит, взрослая уже. И настрадалась. Двадцать пять — у всех посетителей при взгляде на нее глаза высоким напряжением искрятся, а в Новый год сидит одна, дурью мается. А что делать? Не с Юркой же, в самом деле, отмечать. Праздник ведь какой! Магический. Сердце чует, должно что-то произойти. Должно обязательно.

Ирка до рези в глазах вглядывалась в зеркально мерцавший «коридор». Свечи вспыхнули и погасли, убитые сквозняком. За спиной Миледи распахнулась дверь, впустив холодный ветер. Торопливые слова «Закрыто! Мы не работаем!» застыли на ее губах. И почему она не заперла за Доном дверь?

Посетитель был угрюм и голоден. Осыпанная дождем куртка, прилипшие ко лбу пряди. Мельком оглядевшись, он присел к стойке.

— Кофе двойной и… что-нибудь перекусить… — Достал мобильник, в полутьме с трудом набрал номер и буркнул в сторону: — Темновато у вас тут…

И даже не посмотрел на нее. И разумеется, не узнал. Господи, так не бывает… Не бывает! Или это обман зрения, чувств, слуха, обман ночи и теней? Обман гадания и ожидания?

Ирка исподтишка оглядела гостя — нет, не мерещится, настоящий. Настоящий и совсем чужой. Не узнал — и не надо. Пробормотала севшим голосом, входя в роль барменши:

— Простите, вырубили электричество. Может, принести еще свечи? Есть холодный цыпленок-гриль. И… и сыр вон залежался. Вонючий, с плесенью. Какой-то «Блю». Вообще-то мы уже закрывались…

— Тащите все, — распорядился гость и громко заговорил в трубку: — Дорогая, это я. У «мерса» колесо полетело. Пока будут возиться, хлебну кофейку… Успею. Явлюсь с боем часов. Отлично себя чувствую. Разумеется, не выспался. Полдороги проехал во сне — серпантин жутко укачивает… Особенно в темень и дождь… Знаешь, малыш, мне просто жизненно необходимо обнять тебя… Нежно… Да, нежно и страстно…

Иркино сердце ухнуло и оборвалось. Другая… Желанная, жизненно необходимая. Он мчится к другой! А что она ждала? Чуда? Ведь знала уже про Клер и ни на что не надеялась. Или все же надеялась? Господи, только бы не разрыдаться! Миледи на автопилоте поставила перед гостем кофе, тарелки с сыром и цыпленком. Он схватил бутерброд, обжегся кофе. Проговорил устало:

— Больше суток за рулем… Остался пустяк — третий поворот за Кавказским аулом… Сумасшедшая дорога… Вы не подскажете, девушка… — Запоздавший путник впервые посмотрел на нее и поперхнулся. Чашка звякнула о блюдце. Он выдохнул не то с удивлением, не то со злостью: — Ты?

— Я. Как прошел круиз на два лица, честно выигранный на конкурсе? Удался? Какие еще дурочки клюнули на неотразимого Кинга? — вздернула подбородок Ирка.

— А какого лоха вы еще облапошили с Мерином? Хм… Круиз удался. Была очаровательная спутница. Сейчас она ждет меня на вилле в горах. Милая, нежная… Успею к бою курантов.

Ласточкин ненавидел себя. Вот, притащился, надеялся… Да нет, был уверен. Забыл свое место — «двойник»!

— А я буду встречать Новый год с приятелем в маленьком тихом ресторанчике. Потом поедем на дачу у моря. Грандиозная тусовка. Режиссеры, артисты… Веселая компания, — радостно отчиталась она, глотая слезы.

— Поздравляю… Только поосторожней с актерами, девочка. Смотри, чтобы снова не нарваться на дублера.

— Никогда! С тех пор у меня аллергия к подделкам, — проговорила она сквозь хлынувшие слезы. Хотелось кричать, бить посуду, сделать что-то отвратительное, чтобы только заглушить обиду и боль. — Дублер, дублер!

Лицо Ласточкина исказило отчаяние.

— Идиотка! — Он схватил и сжал ее запястье. — Может, это я — настоящий! Может, этот хренов суперстар Кинг — двойник, подделка. Может быть, ты плевалась бы, отдавшись ему… — Притянув к себе девушку, Николай заглянул в ее глаза, в самую глубь зрачков. — Ответь, ответь мне честно: тебе и в самом деле нравится эта дребедень про «Игру»? Ты мечтала петь с ним дуэтом? Ты развешивала над кроватью его фотографии?!

— Пусти, больно…

Высвободив руку, Ирка потерла оставленные его пальцами отметины. Присела к стойке, горько улыбаясь. Бунт прошел, осталась грусть. Боже, как жалко было себя!

— Я… Я иногда путаю то, о чем мечтаю, с тем, что происходит на самом деле… И такая фигня получается — обхохочешься!.. — сказала она совсем тихо. — А вообще… вообще, это совсем не смешно — обманутые мечты… И вовсе не весело — увидеть чужой сон. Запомни: это очень, очень больно. Торопись, твоя очаровательная девушка в горах ждет. Не загуби ее праздник.

— А ты не забудь признаться в любви твоему кавалеру. Сильно действует. Дивная все-таки штука — любовь! Удобна для эксплуатации в разных ситуациях. Универсальный диагноз! Убил — от любви. Свихнулся, растратился, надорвался, помер — опять же любовь виновата! Полюбила мерзавца, развратника, бандюгу… черта лысого — и все с пониманием кивают: что поделаешь — любовь зла…

— Я не влюблялась ни в развратников, ни в бандюг. У меня одна любовь — сцена!

— Неправда! Почему ты никогда не говоришь правду? А я?! Я не любовь? — Медленно, преодолевая ее сопротивление, он притянул к себе девушку. Она подчинилась поцелую и растворилась в нем. — Я не ездил в круиз. Я перенес поездку на январь. Старый Новый год, Рождество… Каюта первого класса. Мчался сюда, чтобы сообщить об этом тебе. Каюта первого класса на двоих — ты и я!

— В круиз со мной?! А я искала тебя в Самаре… Я не могу без тебя жить. Постой, а как же Клер? — Миледи отстранилась, прищурилась. — Поторопись, нечего торчать в придорожном кафе, когда тебя ждут у камина! Ждут нежные и страстные объятия. Я правильно цитирую интимный разговор?

— Я же разыграл тебя, аферистка! Я запомнил про кафе у автозаправки и мчался к тебе! Решился-таки, идиот! Искал, кружил… И вдруг увидел, сквозь метель и мрак светится: «У Миледи»! Аж поджилки затряслись.

— Как трогательно. Я плачу.

— Не веришь… Ладно. Прощай. Буду гнать в темноте, пока… пока не усну за рулем… И не сорвусь в пропасть. Красивый, молодой, недолюбивший… Я так устал… Так хочу отдохнуть…

— А я встречу Новый год здесь… Одна. Талантливая, добрая, как фея, прелестная… Пусть нападают грабители, пусть кайфуют бандиты. Даже защищаться не буду. В сущности, меня сегодня уже убили… Мертвым не больно. Вот такая нерадостная вышла у нас история…

— Да ничего еще у нас не вышло! Нет, вышло! Вышла глупая сцена с обидами и воплями, как в оперетте. Ты ведь пошутила про парня, правда?

— Пошутила… — Она положила руки на его плечи и преданно посмотрела в глаза. — Никого нет, кроме тебя.

— Я понял: ты — чудо. Таких больше нет. Для меня — нет. Ты завораживающая… Я чуть не умер от зависти к несчастному Тимирову, когда ты назвала меня двойником и посмотрела с таким презрением!

— Я ненавидела себя. Это вышло так гадко… Но я полюбила тебя — именно тебя, Ласточкин. И не стало больше никого. Я начала жить для тебя. И ждать. Ждать, что ты меня найдешь. Все равно найдешь. Как в твоей песенке для кукольного театра.

— Я нашел! И обещаю: театр у нас непременно будет! Нет, я не запел. Извини. Я стал продюсером. Смешная профессия.

— Смешная? Волшебная!

— Волшебная… А знаешь, в сущности, ты права. Николай Ласточкин — не только продюсер, но и романтический авантюрист. Значит — чудотворец! Необыкновенный волшебник. А с волшебниками не происходят обыкновенные истории! Иди сюда, ближе… Вот так.

…Шло время, очень много времени, а руки, сомкнутые в объятии, не хотели разжиматься. Такое мгновение умоляют остановиться, потому что оно прекрасно и прекрасней не будет. Потому что замкнулся круг, линии судьбы сошлись и явилось в мир огромное, искрящееся счастье. Они были одной крови, и та особая сила, которая влечет фантазеров, путешественников и сочинителей, что вдохновляет к открытиям дерзких и смелых, опустила на них волшебную длань…

Оторвавшись от ее губ, Ласточкин зашептал:

— Колдовать просто. Надо сделать вот так: загадать желание и крепко-крепко зажмуриться.

Миледи закрыла глаза и увидела то, что не один раз видела во сне: съемочный павильон большого ревю. Суета, ослепительный свет софитов, взлетевшая стрела с камерой. На крыше большого дома, утыканной антеннами и трубами, стоял Ласточкин, вытянувшись, как для прыжка в воду. Прямо под ним, на балконе верхнего этажа, — Ирка. Волна воздуха из ветродува трепала ее распущенные волосы. Оттолкнувшись от черепицы, Николай взмыл в воздух, паря над крышей. Вступила музыка, и Ласточкин, именно Ласточкин, а не Тимиров, запел:

А я летаю, я летаю, Бог ты мой!

Над синим морем, над кипящею рекой,

Над темной крышей, где гуляют лишь коты,

И над балконом, где грустишь с Шопеном ты.

Вот он опустился на, парапет ее балкона, протянул руки… Ирка прильнула к его груди, и они полетели вместе — над спящим городом, над черным морем, качающим лунное серебро…

И ты не споришь, храбрая, забыт ученый страх,

Зрачки сверкнули звездами, вихрь солнца в волосах…

Нас подняла над крышами упругая волна —

О музыка, то музыка, о музыка моя!

Они взлетели над съемочной площадкой, над следившими за ними камерами. Внизу мелькал Черемухин — суетился, кричал в мегафон, как и положено режиссеру. Рядом с ним толпилась массовка: Юрка, Дон, Татка, Ашот… А еще те, кто давно покинул их.

Открыв глаза, Миледи завороженно посмотрела на Николая:

— Что это было?

— Не было — будет! В сущности, мы отличная пара. Мы умеем летать и мы умеем играть всерьез.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Мила Бояджиева
Игра