Наталья Черёмина

Все не так

Стерпится — слюбится

Санька Звонарева с детства слыла хронической неудачницей и, судя по всему, готовилась продолжить династию матерей-одиночек, к коей принадлежала. Бабка, Вера Устиновна, когда-то вовремя распознала в своем первом муже безответственного сластолюбца, а во втором — меркантильного хитреца. Она четко усвоила, что мужчины бывают именно этих двух типов, а самые худшие представители мужского рода объединяют в себе черты обоих.

Именно таким — безответственным сластолюбцем и меркантильным хитрецом в одном лице — был муж ее дочери Любы, отец Саньки. Люба была бунтаркой. Она не пожелала учиться на педагога, как хотела мама, а пошла работать в ателье закройщицей. Мать благородного семейства едва не хватил удар, когда доченька притащила домой юного Виктора и объявила, что это отец ее будущего ребенка и что он будет здесь жить. Свадьбу справили скромную: денег катастрофически не хватало, а курсант военно-морского училища Виктор был гол как сокол. Приехавшие из какой-то немыслимо дальней деревни родители Виктора оказались еще беднее Веры Устиновны. Несмотря ни на что, молодые были вполне счастливы — в первые месяцы совместной жизни. А потом родилась маленькая Санечка, и выяснилось, что Виктор не только меркантильный сластолюбец, но и редкостный хам: позволяет себе перечить Вере Устиновне в ее собственном доме и даже ставит под сомнение правильность ее воспитания! Мама постаралась объяснить своей неразумной дочери всю ошибочность ее отношений с Виктором. Зятю же она со всей полнотой дала понять, насколько он лишний и чужеродный элемент в этом доме. Призвав в союзники всю родню, Вера Устиновна выдавила-таки эту мужскую заразу из своего священного гнезда, аккурат когда малышке исполнилось полгода. Люба осталась: она была бунтаркой, но не до такой степени, чтобы оставить отчий — то есть материнский — дом.

Правда, спустя год ей удалось каким-то хитрым и не совсем благородным путем получить однокомнатную квартиру, и она с облегчением покинула его, чем крайне разочаровала своих родных. Александру она сдала в ясли, сама снова пошла работать и стала вести такой же замкнутый образ жизни, как и раньше: просто по-другому не умела. Но свобода есть свобода, и некоторые качественные отличия все же появились: она следила за собой, неплохо одевалась, иногда ходила в гости и даже изредка приводила домой мужчин. Дочку Люба старалась отдавать бабушке как можно реже. Берегла ее, хотела другой жизни? Это было безотчетное стремление, просто инстинкт. Присмотреть за ребенком она предпочитала попросить соседей, родную же бабушку — только в самом крайнем случае. Всякий раз, когда Саню приводили, Вера Устиновна с неудовольствием отмечала все возрастающие пробелы в воспитании девочки. Дабы взять контроль в свои руки, она рассказывала Александре семейные хроники, морализаторская суть которых сводилась к почитанию матриарха и неприятию любых мужских форм. Санька хлопала глазами и набивала рот очередной порцией восхитительного домашнего пирога.

Маму Санька обожала до благоговения, несмотря на то, что та не была с ней особо ласкова. В те редкие моменты, когда мама ненадолго приобнимала ее или гладила по голове, Санька жмурилась, как котенок, и замирала, не дыша, стремясь как можно дольше не спугнуть ее рассеянные руки. Мать была неулыбчивой, немногословной и строгой, иногда даже суровой. За провинности не гнушалась наказать и поркой, выбирая для этого самые безжалостные инструменты, например скакалку. Вместе с тем она не была садисткой, наказывала всегда за дело. Чем же ее воспитание отличалось от бабкиного, от которого Санька так упорно ограждалась? Мать не читала нотаций, не боялась показаться слабой и давала дочке свободу. Например, уже лет с четырех Санька гуляла одна во дворе — правда, за малейшее опоздание бывала беспощадно бита. Санька общалась с отцом, хотя мать в свое время уверовала, что тот подлец. Сама она с Виктором держалась крайне холодно, но позволяла ему иногда брать дочку на выходные и даже знакомить ее со своей новой семьей (он недолго убивался после развода и вскоре нашел новую жену, которая быстро, одну за другой, родила ему еще двух дочек). Санька обожала папку, его нечастые визиты с горами подарков, еще более редкие походы в зоопарк и игры с сестрами. Папка был добрый и веселый, он всегда дарил таких шикарных кукол, а живописные Коробки из-под заграничного печенья и конфет она хранила годами. Может быть, поэтому мужененавистничество Санькиной семьи и не прижилось в ней — отец все-таки был, хоть и приходящий.

Окончив школу, Санька подалась в училище. С ее тройками и полным отсутствием каких-либо связей на большее претендовать было глупо. Несмотря на патологическую лень, она с отличием сдала экзамены на повара-кондитера, но по специальности трудиться не пошла, а откликнулась на отцовское приглашение поработать у него. Он на пару со своей второй женой Ларисой Сергеевной как раз открыл палатку на автовокзале, в бойком месте, где продавалось все от сигарет до детских игрушек. Санька с радостью согласилась. Мало того, что зарплата получалась даже больше, чем у мамки в ателье, — отец платил щедрые премии и даже разрешал брать деньги из кассы на день. Александра подкупила себе обувки-одежки, стала платить за квартиру и покупать продукты домой. Мать теперь дважды думала, прежде чем поднимать на нее голос.

Молодая продавщица в бойком месте — фигура заметная. Окрестные продавцы, вокзальные кассиры, водители автобусов, контролеры и таксисты всегда точно знали, во сколько Санька закрылась на обед, сколько пирожных купила, кто и во сколько к ней заходил. Внезапно переместившись из унылой квартиры, где ее собеседником был толстый белый кот Филя Третий, в гущу автовокзальной жизни, Санька сначала растерялась, потом освоилась и даже втянулась. К ней зачастили одни и те же мужские лица, в основном местные работники. Конечно, это было все не то: ну какие ухажеры из этих водил и ларечников? Те, что поприличнее в общении, мордой не вышли или слишком старые; те, что помоложе и посмазливее, — хамы и тупицы. Но все равно приятно, как ни крути, что за день в окошечко заглядывают пять-шесть лиц с умильными улыбками и глупыми предложениями. «А я ничего, — думала Санька, крутясь перед большим зеркалом. — Конечно, если б ноги подлиннее, как у Машки… Зато у меня талия тоньше и совсем нет живота!»

В один дождливый сентябрьский вечер Санька рассчитала одинокого покупателя, посидела немного, зевнула, посмотрела на будильник. До закрытия еще полтора часа, ну ладно, час, в такую непогоду можно и пораньше. Только бы дождаться последнего автобуса, авось чего-нибудь и купят. Хотя вряд ли. А больше и не будет никаких автобусов, только ночью. Санька еще раз зевнула, взяла карандаш, папины черновики, которых он притащил целую стопку, и принялась рисовать. Темы ее рисунков нисколько не изменились за последние десять лет. Это по-прежнему были лошади, колдовские леса, озера с лунными дорожками, прекрасные дикарки и стройные юноши в доспехах и без оных. Да и техника особо не изменилась, разве что рука чуть тверже стала.

За окном бесновался ливень, а внутри жарко грел калорифер и мирно тикали часики. Санька тщательно выписывала лицо мужчины. Вернее, нижнюю половину лица, верхнюю закрывал капюшон. Про себя она обозвала мужчину «монах-воин», от этого сочетания сладко замирало сердце. Полюбовавшись наброском, она принялась старательно накладывать тени вокруг тонкого носа, резче обозначила ноздри, заставила их трепетать. Наметила легкие складочки в углах волевого, сжатого рта. Подумала и легкими штрихами обозначила ямочку на твердом, но изящном подбородке. Краем глаза уловила свет фар в окне. «Ага, последний пришел», — отметила Санька без особого энтузиазма и снова углубилась в изучение нарисованного лица.

Тут в окошко постучали, она подняла глаза и застыла. Вплотную к мокрому стеклу прильнуло живое лицо монаха-воина, наполовину скрытое капюшоном. Онемев, она наблюдала, как задрожали точеные ноздри тонкого носа, как дернулся и недовольно сжался волевой рот, но окончательно ее добила ямочка на подбородке. Из оцепенения вывел новый требовательный стук в стекло. Санька поднялась на ватные ноги и распахнула оконце. Незнакомец просунул в него голову, сдернул капюшон и сказал:

— Извините, что напугал. Мне, пожалуйста, пачку «Мальборо-лайт» и «Стиморол».

Рот из волевого превратился в нежный, мягкий, с пухлыми, почти детскими губами. А глаза — такие большие, синие и чистые. Саньке вспомнилось из какой-то книги: ясноглазый. Точно, про него.

— Какой «Стиморол»?

— Ну, не знаю… Зеленый.

— Зеленых не бывает.

— Красный? Синий?

— Красно-синий.

— Давайте. Не подскажете, где ближайший телефон?

Валера нервничал. Артур обещал встретить его на машине, чтобы отвезти в какой-нибудь тихий ресторанчик и обсудить результаты поездки. Результаты были неплохими: ему удалось договориться с фабрикой о закупке мелкооптовых партий канцтоваров по приемлемой цене. Валера и Артур вместе закончили юридический факультет и жутко этим гордились. Еще бы: самый престижный факультет, без мохнатой лапы не пролезть. Мохнатая лапа была и у того, и у другого. Не то чтобы супермохнатая — тогда бы они замахнулись на какой-нибудь столичный вуз. Их отцы были чиновниками чуть выше средней руки, матери — средней руки чиновницами. Они росли единственными детьми в своих семьях, читали одинаковые книжки, имели схожие музыкальные пристрастия. Вполне прогнозируемо подружились, по-доброму, без соперничества. Оба защитились с красными дипломами и пошли работать в юротделы разных, но очень похожих банков. Поработав с год, разочаровались в юриспруденции и решили организовать свой бизнес. Тут, очень кстати, банк, в котором трудился Артур, лопнул, и он заработал небольшую сумму, участвуя в придуманной своими коллегами взаиморасчетной схеме. Все было вполне легально: должники банка (из сознательных) возвращали деньги тем, у кого деньги в этом банке зависли, через посредничество начальника юротдела. Начальник был нормальный парень, посредническим процентом со всеми остальными юристами делился, благодаря чему Артур немного разбогател.

Валера, чей банк пока жил и процветал, занял деньги у родителей, и они решили продавать канцелярщину (как-то интеллигентнее, чем сосиски). Валера ездил прощупывать почву. Теперь дело оставалось собственно за покупкой. Артур должен был договориться о сбыте. В планах у них был магазин, но пока они решили раскидывать товар мелкими партиями, чтобы немного встать на ноги. Безусловно, то, что Артур вложил в дело свои кровные, ставило его немного выше Валеры с родительским капиталом. Но Валера был не против, он уважал Артура за оборотливость, которая была видна еще в студенческие годы. В конце голодных восьмидесятых, больше из тяги к приключениям, чем от нужды, они возили из Литвы сахар и без проблем, благодаря Артуровой ловкости, сбывали его на рынке. Валера имел скорее аналитический склад ума, очень уважал комфорт и спокойствие, поэтому был вполне согласен с создавшейся расстановкой сил: смелый и решительный Артур — директор, спокойный и рассудительный Валера — заместитель, готовый всегда трезво оценить ситуацию и дать мудрый совет. Что, разумеется, не освобождало его от обязанности ездить в командировки.

Выйдя из автобуса, Валера поежился под проливным дождем, натянул чуть ли не на глаза капюшон, надел новенький рюкзак на одно плечо и оглянулся. Артура не было, как не видно было и его машины. Обойдя вокзальную площадь несколько раз по периметру, он вздохнул и стал искать глазами телефон-автомат. Мобильник в начале девяностых был еще слишком дорогим удовольствием, но он поклялся с первой же прибыли немедленно его себе купить. Вместо телефона он наткнулся глазами на слабо мерцающее оконце торговой палатки и побрел туда, еще толком не зная, что купит. Вспомнил, что сигареты заканчиваются, и потом, хотелось перебить густую отрыжку, оставшуюся от съеденных на обед жареных колбасок. «Сигарет, жвачку… Зажигалка есть? — пошарил рукой в кармане. — Есть… Спрошу, откуда можно позвонить», — рассеянно перебирал мысли Валера, спеша к огоньку и время от времени оглядываясь, чтобы не упустить друга.

Заглянул в ларечное окошко и невольно позавидовал мирной картине: обычно в палатках бардак, беспорядочно свалены коробки, какой-то обшарпанный картон, а тут опрятно, письменный стол, уютно горит настольная лампа, и девушка в пушистой кофте что-то пишет, низко склонившись над листком бумаги. Поежившись от промозглой сырости, Валера тихонько постучал. Девушка не услышала, тогда он нервно оглянулся: как бы Артур его не потерял, — и постучал настойчивее. Она не спеша подняла голову и окаменела, как будто увидела нечто запредельно страшное. У девушки были широкоскулое, сужающееся книзу лицо, прямой широковатый нос и маленький строгий рот. «Похожа на кота», — мелькнула в Валериной голове ненужная мыслишка. Медлительность девушки его несколько нервировала, а эта немая сцена ужаса сбивала с толку.

— Господи, да открывай же ты, — недовольно процедил Валера себе под нос и снова стукнул в стекло.

Девушка, как неживая, поднялась и распахнула окно. Вежливый Валера извинился за то, что невольно напугал, и попросил сигарет и жвачку. Девица немного встряхнулась, но начала нуднейшее препирательство из-за жвачки. Да что он, помнит, какого там они цвета бывают? Остался в голове отголосок рекламы: «Зеленая мята», вот он и брякнул. Зато с телефоном — автоматом повезло. Он оказался прямо рядышком, в двух метрах от палатки. Валера купил жетоны и бросился к телефону под козырек.

— Артур, ну ты чего? Я тут жду, блин, промок уже весь.

— Слушай, извини, я только-только из сервиса. Прикинь, еду, а сзади дым валит. Ну, думаю, кобздец, щас взлечу на воздух. Думал, масло. Но оказалось, тосол. Дохнет моя старушка, пора новую покупать. Ну, как съездил?

— Нормально, я из автомата, так что при встрече расскажу. Ну ты даешь, хоть бы сам приехал, без машины. Я ведь жду, как дурак.

— Да я думал, ты давно уже дома.

— Ну щас, мы ж договаривались. Вдруг ты где-нибудь застрял по дороге?

— Ладно, не дуйся. Бери такси и приезжай ко мне.

— Хорошо, жди.

Валера повесил трубку с мстительным желанием, чтобы и Артур его подождал, помучился. Такси, еще чего. Не было бы дождя, он бы пошел пешком. Вдруг в темноте возник яркий прямоугольник света: девица из палатки смела с порога мусор и с совком прошествовала прямо к Валере. Диковато взглянув на него, высыпала содержимое совка в урну рядом с Валериной ногой и развернулась. На Валеру вдруг напал идиотский задор. Он склонил голову набок и сытенько протянул, подражая знакомым ловеласам:

— А чего это вы так испугались, девушка? Я что, такой страшный?

— Я не испугалась.

— Я же видел, испугались. Постучал, а вы аж подпрыгнули. Что-то крамольное писали?

— Я не писала, я рисовала. Хочешь… хотите посмотреть?

Предложение было таким неожиданным, что Валера не нашелся, что ответить. Девушка просто направилась к своей палатке, а он молча пошел за ней. Остановился на пороге и робко спросил:

— Что, можно заходить?

— Заходи… те.

Валера благодарно улыбнулся и шагнул в душноватое тепло. Закрыл дверь и огляделся. Девушка кивнула на гвозди в стене и сказала:

— Куртку можете повесить вон туда.

— Не надо на «вы». Меня зовут Валера. А вас?

— Саша. И меня не надо на «вы».

— Александра. Красивое имя. А ты не боишься приглашать незнакомых людей? Вдруг я вор и заберу у тебя всю выручку?

— Ты не вор. Садись вон туда.

Валера послушно опустился на табуретку и удивился той нетерпеливой небрежности, с которой Саша сказала: «Ты не вор». Как будто она его давно знает и отмахивается от глупых шуток. Тем временем Александра выдернула из розетки шнур от допотопного чайника, который уже вовсю кипел, и разлила кипяток по кружкам. Бумажные пакетики чая моментально всплыли на поверхность и стали распространять вокруг себя янтарно-коричневое облако. Разомлевший от тепла Валера залюбовался этой картинкой.

— Вот, — сказала Саша и сунула ему под нос листок с нарисованным по плечи мужчиной в темном капюшоне.

— Красиво, — вежливо откликнулся Валера.

— Вот это я рисовала, когда ты постучал. Не то чтобы испугалась. Просто немножко удивилась.

— А-а-а, — наконец-то понял он, — ясно. А что, похоже. И в капюшоне. Понимаю твой испуг: как будто привидение увидела.

— Теперь я вижу, что не очень похоже. Только капюшон и ямочка.

— Да, ямочка, — рассеянно потеребил подбородок Валера. Он понял, что это не взгляд у нее такой дикий, а глаза — раскосые, очень светлые и наверняка близорукие, поэтому получается, что она смотрит в упор и даже немного сквозь собеседника.

— Что? У меня грязь на лице?

— Нет — нет. Я просто засмотрелся. У тебя красивые глаза. Наверное, предки восточных кровей были? — Тема кровей была у Валеры одной из любимых.

— Бабка мордовка.

— Насколько я знаю, мордва внешне ничем не отличается от славян.

— Тогда татары. Копни любого русского, а там татарин.

Валера рассмеялся и взял двумя руками горячую кружку. Саша впервые улыбнулась и тоже взяла свою кружку. Улыбка делала ее похожей на мальчишку: озорной прищур, чуть неровные зубы. Некоторое время молча пили чай и поглядывали друг на друга, не стесняясь. Потом она решительно поставила кружку на стол, сняла огромную мохнатую кофту и осталась в облегающей черной водолазке и серой юбке до колен. Пока она возилась, раскладывая по местам какие-то мелочи, он разглядывал ее фигуру. Валера был современным парнем и старался следовать моде. Нынешняя мода предписывала считать красавицей тощую длинную девицу с толстыми губами. Кряхтя, Валера принимал этот образ, но в глубине души его тянуло к другому типажу.

Он, например, не любил высоких, хотя сам был довольно рослым. Он считал, что после метра семидесяти в женщине пропадает определенная легкость, побуждающая желание взять на руки, побаюкать. Его пугали дылды, даже худые. Валере по душе были женщины среднего роста или чуть ниже, нравились пышные груди, бедра, соблазнял маленький округлый животик. Поэтому вид Саши в облегающей одежде был настоящим праздником для глаз. Он впитывал в себя каждый изгиб, каждую выпуклость ее крепкого, упругого тела, мысленно гладил пышную грудь, гибкую спину, обхватывал тонкую талию, проводил ладонями по круглым бедрам и плотным, словно литым, ногам. Тело Валеры вторило этим мысленным прикосновениям томной дрожью.

Саша не замечала его волнения, она взяла у него пустую кружку, выбросила использованный пакетик, плеснула туда немного воды из чайника, поболтала и вылила содержимое за дверь. То же самое проделала со своей кружкой, потом распустила косичку, пригладила щеткой темно-рыжие волосы до плеч, натянула довольно неказистую куртку и выжидательно взглянула на Валеру. Он нехотя поднялся, оделся, накинул рюкзак на плечо и вышел. Дождь утих, но дул мерзкий ветер с моросью. Саша быстро закрыла палатку на ключ и шагнула в сторону, противоположную стоянке такси.

— Ты куда?

— На троллейбус. — Она взглянула удивленно и в то же время просяще, как будто спрашивала: «Разве ты не со мной?»

— Погода ужасная.

— Обычная погода.

— Пойдем на такси.

— У тебя денег много?

— Хватает. Пойдем, я тебя не пущу на троллейбус. Ты можешь и час простоять на остановке. А уже не май месяц.

Саша послушно пошла рядом. Они взяли такси, доехали до дома, но Валера за ней не вышел. На ее удивленно — просящий взгляд сказал:

— Мне надо ехать. Дела.

Машина тронулась, он откинулся на сиденье и глубоко вздохнул. «Господи, продавщица в палатке», — подумал Валера и усмехнулся. Он всю жизнь встречался только со своими сокурсницами, а еще с девочками с экономического факультета и иняза. Последней у него была секретарша зама в банке: длинноногая, светловолосая, одевающаяся в изящные костюмы и носящая очки в модной оправе — как Валера подозревал, больше для того, чтобы показаться этакой интеллектуалкой. Как-то он смеха ради надел эти очки и готов был поклясться, что там стояли обычные стекла. Секретарша закончила иняз и собиралась получать второе высшее образование, «не сидеть же всю жизнь в секретаршах». Не решила только, экономическое или юридическое, — на большее у нее фантазии не хватало. Она была взращена и взлелеяна с одной целью — удачно выйти замуж. Все ухищрения, вся пыль в глаза были направлены именно на это. Не так давно Валера осознал, что каждое сказанное им слово, каждая подробность их интимной близости внимательно анализируются на семейном совете его подруги. Он рассматривался как весьма перспективный жених и принимался в их доме благосклонно, но прекрасно понимал, что возникни на горизонте женишок побогаче, его выбросят на помойку. Валерины отношения с секретаршей все еще продолжались, но совсем вяло.

Он приехал к Артуру, который уже давно ждал и злился. Но Валера не почувствовал радости по этому поводу, он думал о другом. Интересно, Сашины волосы действительно такие рыжие или это краска? Сколько мужчин у нее было? Она стеснительная? Отвечая на вопросы Артура, в десятый разперебирая все подробности своего разговора с представителем польской фабрики, он вспоминал, как гладко, без угловатости, ее талия переходит в бедра, а бедра — в ноги. «Через пять лет она превратится в кубышку, а после первых же родов — в колобка», — презрительно говорил себе Валера, направляясь домой после плодотворного совещания с другом. Но перед глазами вставали образы женщин из романов Ивана Ефремова. В ранней юности он увлекался его книгами не из-за фантастики, а из-за того волнения, которое вызывали в нем эти образы. Его притягивали описания ефремовских героинь, будь то Таис Афинская или звездолетчица Фай Родис из «Часа быка». Тонкие талии, широкие бедра, легкий верх, тяжелый низ, древние божества плодородия. Обрывки текстов, фантазии, воспоминание о Саше — все смешалось в голове Валеры, мешая ему заснуть. Он страшно ее хотел.

Санька тоже не могла заснуть. Наверное, она действительно патологическая неудачница: мужчина, от которого у нее смешались все мысли, который заставил ее почувствовать необъяснимый восторг, просто уехал на такси, толком не попрощавшись.

Когда она только подняла взгляд от лица на бумаге к лицу за стеклом, внутри что-то взорвалось: не бывает таких совпадений! Когда выдуманный, нарисованный человек вдруг приходит к тебе из дождливой темноты, это не просто так. Пока он звонил, Санька мучилась: что же делать? Как удержать его, не дать уйти? Это же знак, судьба, и она не должна ее упустить. Сначала была мысль просто позвать его, прямо рассказать о том, что она чувствует, но Санька вовремя спохватилась. Все-таки уже не двенадцать лет, опыт какой-никакой есть. Надо держать себя в руках, иначе все испортишь. Она схватила веник с совком, распахнула дверь, но не нашлась, что сказать. Язык распух и встал поперек горла. Если это судьба, он откликнется. И он откликнулся! Он с ней первым заговорил, стал даже заигрывать, хотя она сразу поняла, что развязный тон ему не свойствен. Просто этот человек тоже почувствовал к ней тягу и решил любым способом не упустить. Что ж, лишнее доказательство того, что встреча неслучайная.

Они мало говорили, но в молчании не было никакой неловкости, как будто они созданы для того, чтобы быть вместе. Валера — какое чудесное имя! Как он ел ее глазами, о, это было заметно! Как естественно они собрались и пошли вместе… Санька нисколько не сомневалась, что он пойдет провожать ее до двери, назначит свидание, а дальше — вся жизнь! Тем страшнее показался от ворот поворот, который она получила. Он действительно просто пожалел, что бедняга промокнет и замерзнет, довез до дома. Ничего не почувствовал, ни капли она ему не понравилась, никакой общей жизни у них не будет. За последние полчаса Санька пережила такую бурю эмоций, что сейчас была просто выпотрошена. Она глядела вслед уезжающей машине, потом еще долго стояла у подъезда, пока окончательно не замерзла. На душе, в голове было пусто и гулко. Как робот, на негнущихся ногах она пришла домой, помыла руки и стала автоматически поглощать котлету за котлетой, пока мать на нее не прикрикнула. Санька посидела перед телевизором, уставившись в экран невидящим взглядом, и легла в кровать. Но сон не шел: проматывался, как в замедленном кино, весь вечер, кадрами всплывали отдельные моменты. Вот он снял капюшон, у него такие мягкие каштановые волосы, они откинуты назад и открывают высокий выпуклый лоб с едва наметившимися залысинами. Вот он проводит ладонью по волосам: привычный жест спереди назад. Он улыбается: улыбка мягкая, чуть застенчивая. Честные, ясные, синие глаза будто говорят: отдам жизнь за тебя. Он красив, нет, не броской, конфетной красотой, как солист поп-группы. Его красота не лезет в глаза, она ненавязчива, немножко неправильна. Интересно, он сам сознает, что красив? Слишком скромно себя ведет, это значит, что либо не сознает, либо очень умен и хорошо воспитан. Проворочавшись в кровати полночи, Санька, под недовольное ворчание матери, пошла на кухню попить. Села за стол, обхватила руками голову. Если она еще немного о нем подумает, то сойдет с ума. Надо себе запретить. Жаль, что в их доме не водится снотворное, — ей просто необходимо поспать. Есть валерьянка! Санька дрожащими руками, как наркоман, щедро накапала себе в стакан с водой и залпом выпила. Легла в кровать, но полезли другие мысли: про работу, про отца, про мать, про подругу Машку. Она уснула, когда небо начало уже светлеть.

Утром Санька еле встала с чугунной головой и поганейшим настроением. Плохо соображая, работала до обеда, потом пришел отец и, взглянув на дочку, сообразил, что она не в себе. К слову, Санька работала каждый день, с десяти до восьми. Четкого графика у нее не было, просто раз в неделю отец ей говорил: «Завтра Лариса Сергеевна здесь побудет, можешь отдохнуть». Иногда и не говорил, тогда Санька работала семь дней в неделю. Она была не против: лучше дома сидеть, что ли? Машка если и заходила, то поздно вечером, днем никаких дел не было, домашние обязанности теперь взяла на себя мама, отдавая должное дочери как главной кормилице. Теперь, когда отец сказал: «Иди домой, я вызову Ларису Сергеевну, а пока сам посижу», — Санька запротестовала. Она боялась, что придет Валера, а ее нет. Стала упрашивать отца, заверять, что с ней все хорошо, но он был непреклонен. Действительно, вдруг она что-нибудь напутает, работа — то с деньгами. Уныло она поплелась домой, где снова напилась валерьянки, но заснуть так и не смогла. Это было какое-то наваждение: рисованный монах-воин и реальный Валера слились в один образ, постоянно маячивший перед глазами. Вечером Санька не выдержала, оделась и собиралась уже бежать к закрытию палатки: вдруг он там ее ждет? Но пришла мать, посмотрела на лихорадочно блестящие глаза, потрескавшиеся губы дочери и никуда ее не пустила. Заставила лечь в кровать, измерила температуру и присвистнула: тридцать восемь и три. Стала отпаивать какими-то чаями, совать таблетки, сидела рядом, держа ладонь на ее лбу. Дочь последний раз болела еще в детском саду, и Любовь Андреевна не на шутку испугалась. Санька же, в любое другое время осчастливленная бы таким материнским вниманием, сейчас продолжала твердить, что ей надо на работу, что она не болеет, причем речи ее становились все более и более бессвязными. В конце концов она уснула тяжелым, потным сном.

С утра мать запретила ей идти на работу, пообещав позвонить отцу, но Санька хорошо выспалась и чувствовала себя отлично. Она дождалась, когда мать уйдет, вскочила с кровати и, наспех собравшись и перекусив, побежала на автовокзал. В палатке были отец и ненавистная Лариса Сергеевна.

— Сашуля, а мама сказала, что ты заболела.

— Я уже здорова.

— Но у тебя была температура?

— Вчера. Сегодня нет.

— Все равно надо денек дома полежать. Ты не беспокойся, сегодня отдохни, а завтра приходи.

— Папа, — Санька начала терять терпение, — ко мне вчера никто не заходил?

— Не знаю, вчера Лариса Сергеевна была здесь. Ларис, кто-нибудь приходил?

Мясистое лицо папиной жены расплылось в злорадной усмешке.

— Что, кавалера ждала?

— Нет, подругу.

— А кто тебе разрешал подруг сюда водить?

— Я не вожу! Она должна была прийти к закрытию.

— Никто не приходил.

Санька глядела ей в лицо. Это не лицо, это морда. Гадкое, мерзкое рыло, а не человеческое лицо. Потому что она не человек, она… крыса, нет, свинокрыса! Конечно, по самодовольной ухмылке понятно, что к ней кто-то приходил, но эта свинокрыса ни за что не скажет. У Саньки затряслись руки, и она выкрикнула:

— Конечно, приходил! Я же вижу по вашему лицу. Такое довольное лицо у вас бывает только тогда, когда мне какую-то гадость сделали. У вас других радостей в жизни нет, только бы мне вредить. За что меня так ненавидеть? Что я вам сделала? Что, трудно сказать, что ко мне приходили? Трудно?!

— Витя! — взвизгнула Лариса Сергеевна и побагровела. — Ты видишь? Это что же такое? Успокой свою истеричку! Почему я должна терпеть каждый раз? Гос-с-спади, да что же это за такое? — Она всхлипнула и вытащила платок.

— Не притворяйтесь, вы не умеете плакать. Потому что вы не человек!

— Александра, Бога ради! — отец был оглушен неожиданным скандалом. Он, конечно, видел, что Санька сама нарвалась, но вид у нее был неважнецкий, прямо скажем, пугающий. Поэтому он как можно мягче выпихнул дочку за дверь и прошептал: — Иди домой. Иди, иди. Полечись хорошенько, отлежись, а завтра приходи с ясной головой. Или послезавтра. А то неделю дома отдохни, ничего, мы справимся.

— Папа, ты меня выгоняешь? Увольняешь? — Санька от ужаса встала как вкопанная.

— Ну, не говори глупостей. Конечно, нет. Но ты должна отдохнуть, у тебя должен быть отпуск.

— Пап, я завтра приду работать, ладно? Ладно?

— Хорошо, только приди в себя для начала. Ты нездорова.

— А можно после обеда? Ко мне должны зайти.

— Я сегодня поработаю и, если к тебе зайдут, обязательно спрошу, что передать.

— Дай мой адрес, чтобы зашли домой.

— Хорошо, хорошо.

Немного успокоившись, Санька повернулась и пошла, слыша приглушенные дверью вопли Ларисы Сергеевны:

— Витя, чтоб ее здесь не было! Я не хочу ее видеть! Избавься от этой твари! Возьмем на работу Зинку.

«Сама ты тварь», — подумала Санька. Она торжествовала, уверовав, что Валера к ней приходил. Значит, он придет еще. А она подождет.

Но Валера не приходил, зря Санька грешила на Ларису Сергеевну. В тот вечер он все-таки отогнал соблазнительные видения и заснул. На следующее утро напился крепкого кофе и принялся за дела. С Артуром объездили несколько мест сбыта канцтоваров, потом пошли пообедать в уютный ресторанчик, где подавали хорошее пиво, и незаметно напились. Обед плавно перетекал в ужин, мечты и прожекты заводили их все дальше и дальше, пока не кончилась наличность и не разъехались по домам. Про Саньку он не вспоминал — добраться бы до койки. Следующим утром, еще затемно, поехали за товаром. Вернулись уже поздно, Валера от усталости снова едва добрался до кровати и сразу заснул. Потом пошли хлопотные дни, но постепенно, привыкнув к новому ритму, он вновь стал ловить себя на мыслях о диковатой девчонке с прозрачным взглядом. Днем не до того было — он даже со своей длинноногой «невестой» порвал. Та обиделась на его внезапную занятость, а он и не огорчался по этому поводу. Похотливые мыслишки появлялись перед сном, причем странная особенность: чем больше времени проходило, тем воспоминания о Саше становились все навязчивее и навязчивее, хотя, казалось бы, должны были, наоборот, поблекнуть за давностью. Валера относил эту странность за счет длительного перерыва в сексуальной жизни. Он даже собирался было позвонить секретарше: после ритуала ломания она, конечно, простит ему все обиды, особенно в свете перехода потенциального жениха в статус бизнесмена. Ее мамаша уж точно не даст ему так просто исчезнуть. Но потом представил себе жеманный голосок, заученные перед зеркалом жесты, штампованные выражения лица, и ему стало тошно. Уж лучше с проституткой.

А почему, собственно, с проституткой? Почему бы и не с Сашей, раз уж она ему везде мерещится? Конечно, не заводить с ней серьезных отношений, а то родителей удар хватит: их сын и вокзальная продавщица. Валера на секунду представил себе Александру с дурными глазами в этой кошмарной старушечьей куртке рядом с Артуром и его изысканной подругой — его передернуло. Потом представил себе, как белобрысая секретарша увидит его в компании Саши, и схватился руками за голову. Но в памяти всплыл изгиб спины в черной водолазке, и руки опустились. Просто переспать с ней и успокоиться. Легкий, необременительный романчик, красивое ухаживание — и эта простушка его в машине обслужит. Никто и не узнает. Почему бы и нет? Конечно, это не очень этично по отношению к Саше, но… Нет, Валера не подонок какой-нибудь. Ловеласы были ему неприятны, он считал, что коллекционирование живых людей — это в высшей степени безнравственно. А его воспитали в здоровой, консервативной атмосфере, где вопрос нравственности был зачастую определяющим. Со всеми своими девушками он выстраивал отношения, знакомил с родителями, друзьями, сам старался участвовать в их жизни. Все ему рано или поздно надоедали, но он старался расстаться с ними так, будто это они его бросили, чтобы все были довольны и никто не в обиде. К тому же он не считал себя настолько привлекательным, чтобы играть роль мачо. Конечно, Валера знал, что он «симпатичный», «хорошенький» и вообще (о, ужас!) «милашка», но это была привлекательность правильного мальчика для благоразумных девочек. Ему иногда хотелось быть чуть более брутальным, небритым, грубовато-ярким. Но менять что-либо было лень, да и привыкли все к нему такому, как есть. На безумные поступки он был не то чтобы неспособен, просто не приходилось.

Анализируя легкое помешательство, вызванное девушкой не его круга, Валера тщетно припоминал, когда же еще ему приходилось испытывать подобные сильные эмоции. Ничего похожего не шло на ум. Был, конечно, первый курс университета, девушка по имени Оля, неприступная красота которой дразнила его щенячью влюбленность. Она позволяла себя провожать до дома, угощать в кафе и иногда целовать в щеку. Через месяц, к его неописуемому восторгу, допустила его до бела тела, но он от волнения поторопился (с кем не бывает?), что потом стало известно всему курсу. Еле отмылся. Хорошо, ему объяснили, что во избежание дурных разговоров нужно дарить ей подарочки, как, например, сделал Армен. Тонкое золотое колечко с изумрудиком — и Армен классный парень плюс настоящий мужик. Оля после этого случая показалась Валере страшной уродиной. Но бесценный опыт был приобретен: теперь он никогда не звал девушку просто «погулять», а только «посидеть куда-нибудь». Однако Санька не подходила под эту классификацию. Валера не чувствовал к ней ни любви, ни влюбленности, ни даже симпатии. Он ее хотел. Хотел не потому, что был голоден и готов был хотеть все, что движется. Он хотел именно это тело.

Спустя три недели после их первой встречи Валера явился в восемь часов вечера к палатке на автовокзале. Окошко было уже закрыто ставнями, но через щелки пробивался свет — видимо, она собирается. Дождя не было, но он натянул капюшон на лицо и встал возле самого входа. Саша возилась довольно долго, Валера уже собирался поменять место дислокации на ближайшую скамейку. Только он подумал об этом, как дверь распахнулась и с порога прямо на него шагнула она. Занесла ногу, увидела темную фигуру прямо перед собой, охнула и отпрянула.

— Я опять тебя напугал, — с раскаянием произнес Валера и стащил капюшон. — Я надел это, чтобы ты меня узнала.

Санька справилась с онемением, опустилась на стул и хрипло пробормотала:

— Заходи.

Валера шагнул внутрь, сел на знакомую табуретку и уставился на нее. Она — на него. Посидели, помолчали. Валера был смущен и не мог, к своему удивлению, вспомнить все заготовленные слова из арсенала знакомых сердцеедов. Санька о чем-то думала, и лицо ее постепенно прояснялось. Внезапно она прервала молчание:

— Я знала, что ты придешь. Ты ведь приходил тогда, на следующий день? Приходил, а меня не было. Я болела.

— А-а-а, да-a, приходил…

— А потом? Почему ты потом не приходил так долго?

— Уезжал. Дела. — И неожиданно для себя доверительно поведал: — Мы с другом фирму открыли, «канцелярию» из Польши возим.

— Ну и как?

— Пока никак. Вернее, есть кой-какие результаты, но рано еще что-то говорить. Ты хочешь, чтобы я рассказал?

— Не очень. Лучше расскажи о чем-нибудь другом.

— Что тебя интересует?

— Все. Кроме работы.

Валера рассмеялся. Сашина простота обезоруживала. Любая другая из его знакомых девиц подробно бы расспросила о его делах, акцентируя особое внимание к доходной части, изо всех сил показывая заинтересованность и компетентность. Александра, похоже, ничего не пытается показать сверх того, что она есть. Что ж, несколько необычно, но приятно. Приятно, оказывается, иметь дело с искренним человеком.

— Может быть, пойдем? Посидим где-нибудь.

— А дождя нет?

— Нет.

— Тогда погуляем. Я за день насиделась.

Валера не брал машину, предполагая, что они будут выпивать. Он даже приметил тихий ресторанчик, где, с одной стороны, его не должны увидеть никакие знакомые, а с другой стороны, нет опасных для здоровья бандитских рыл. Но гулять так гулять. Неожиданный, поворот. Он и сам сто лет не гулял. Надо только выбрать самый безлюдный маршрут.

Путь до Сашиного дома занял больше часа, но они не заметили, как прошло время. О чем говорили? Да ни о чем. Как-то все выходило непринужденно, легко. Валера так воодушевился тем, что не надо ежеминутно взвешивать свои слова, следить за информационным фоном и т. д., что открыл в себе дар красноречия и даже почувствовал себя неподражаемо остроумным. Саша оказалась простой, бесхитростной, но не тупой. Она смеялась правильным шуткам, когда надо — молчала, давала неожиданно меткие определения. Немного медлительная, не всегда понимала специфический юмор, но очень живо реагировала на доступные и здоровые настроения. За час прогулки Валера узнал вкратце ее биографию и впервые почувствовал что-то, кроме вожделения. «Жалко девчонку, чуть больше возможностей — и была бы не хуже большинства знакомых девиц. Даже лучше многих».

Расставаясь с Сашей возле подъезда, он снова увидел этот вопрошающе-просительный взгляд. Чего она хочет? Поцелуя? Как-то неловко, да и нет настроения. Давешняя жалость перебила интерес ниже пояса. К тому же в своей мешковатой куртке и растоптанных дешевых сапожках она была совсем не сексапильна. Увидеть бы ее голой! Валера поймал себя на том, что в своих постельных фантазиях об этой девушке ни разу не целовал ее в губы. Аппетитное тело затмило все остальное, он даже не мог представить себя в роли Сашиного романтичного поклонника. Романтические отношения с пэтэушницей! Кто бы его сейчас видел… Валера невольно поежился и подумал: а не расстаться ли с ней уже окончательно? Но вдруг ему вспомнилось, какие груди, талия, бедра скрываются под дурацкой курткой, и тело ответило незамедлительным волнением. Нет уж, начатое надо довести до конца.

— Ты завтра так же работаешь? — Да.

— Я заеду.

Просящее выражение наконец-то стерлось с ее лица, глаза блеснули, уголки рта раздвинула нежная улыбка. Вот так-то лучше. Валера нагнулся, легонько тронул ее губы своими, развернулся и с легким сердцем пошел домой.

Санька терпеливо ждала. Недели проходили, но мысли о Валере были с ней постоянно. Теперь она не пугалась, не бурлила, не отмахивалась от навязчивых видений его лица. Внутри поселилась твердая уверенность, что они еще увидятся, и пришло спокойствие. Она теперь хорошо спала, ни на ком не срывалась и даже попросила прощения у Ларисы Сергеевны за свое оскорбительное поведение. Исправно ходила на работу, была вежлива с мамой, даже как-то вечером попила пиво с Машкой на лавочке у подъезда. Машка теперь подстриглась очень коротко, под мальчика, носила армейские ботинки, растянутый черный свитер и рваные джинсы. Целый вечер она разглагольствовала о музыкальных направлениях, сплетничала про школьных знакомых, расхваливала свою новую университетскую подругу и предлагала раскурить косячок. Санька вежливо отказалась. Непонятно, как можно заниматься такой ерундой. Машка, конечно, не станет наркоманкой, не из той породы. Просто в девятнадцать лет надо бы быть посерьезнее. Когда Машка завела разговор про каких-то ухажеров, которые ей без конца звонят, а она от них скрывается, Санька откровенно заскучала. Слушать чужие окололюбовные бредни было невыносимо, тем более что в устах Машки это звучало каким-то балаганом. Та, конечно, не заметила ничего необычного в поведении подруги: как всегда, слишком поглощена собой. Ну и хорошо. У Саньки не было ни малейшего желания посвящать кого бы то ни было в свои сокровенные переживания. Чтобы не сглазить.

Санька ждала неделю, две, три. Никакого отчаяния, никаких слез, только железобетонная уверенность. И когда однажды вечером она чуть не сбила с ног на пороге своей палатки темную фигуру в капюшоне до подбородка, она почти не удивилась. Пришел, а как же иначе? Заставил себя ждать, конечно, ну ничего, она простит. Зато как хорошо было идти рядом по безлюдным, запущенным аллеям, загребая ногами ворохи разноцветных кленовых и каштановых листьев. Слушать его голос, то мягкий, то звонкий, то задумчивый, то веселый. Понимать, что он рассказывает, шутит, смешит — специально, чтобы понравиться ей, Саньке. Внимательно расспрашивает, сопереживает ее историям, смеется ее шуткам. «Это мой мужчина, нет сомнений. И он знает, что мой. И он не против». Санька не строила никаких планов, не развешивала воображаемых шторок в их воображаемой квартире, как это часто бывает с неопытными девушками. Она просто купалась в своей уверенности: «Мой!» Вкус его легкого, невесомого поцелуя в первое свидание она хранила до утра, время от времени осторожно проводя кончиком языка по своим губам и жмурясь от полноты чувств.

Следующий день тянулся невообразимо долго, издевательски дразня вечером, когда Валера обещал заехать. Но стоило Саньке выйти из палатки и увидеть его, облокотившегося на машину и машущего рукой, весь день забылся, как ничего не значащее мгновенье. Она не была избалована, поэтому старенькая «ауди-сотка» показалась ей чуть ли не лимузином. Валера посадил свою даму в машину и повез в ресторан, который тоже показался шикарным: она никогда не бывала в настоящих ресторанах. Они долго, со вкусом ели, правда, ничего не пили: Валера был за рулем, а Санька наотрез отказалась пить одна. Какой интерес? Она и так чувствовала себя охмелевшей от обилия вкусностей. Попробовать она старалась все, не потому, что любила поесть, а чтобы не обидеть Валеру, который хотел, чтобы она попробовала и того, и этого. И гребешки, и устрицы, и «ах, этот суп здесь совершенно по-особенному готовят», не говоря уже о десертах, которые Санька и сама ни за что бы не пропустила. В итоге ей даже стало немного нехорошо, как если бы она действительно напилась. Зато прощание в машине компенсировало все временные недомогания: поцелуй был таким долгим и жарким, что Санька стала задыхаться. В обычно мягком Валере появилось нечто новое, не грубое, но настойчивое. Он подался к ней всем телом, впился поцелуем в шею, но в какой-то момент остановился, тоже задыхаясь. Санька прильнула к нему, она готова была на что угодно. Но Валера откинулся на свое сиденье и глухо сказал:

— Нет, не сейчас. И не здесь. — Порывисто обернулся к ней и нежно провел рукой по щеке: — Я хочу, чтобы все было красиво.

Санька поймала его руку и поцеловала. Он продолжал:

— Мы не должны торопиться и тесниться. Я хочу пить тебя медленно и смаковать каждый глоток. — Санька закрыла глаза. Никто никогда не говорил ей таких слов. Но вкрадчивый голос Валеры заставил ее встрепенуться: — Когда у тебя выходной?

— У меня нет выходных.

— Нет? Не может быть!

— Но я могу отпроситься у папы.

— Отпросись на субботу и воскресенье. Съездим с тобой на природу, пока еще не очень холодно.

На все выходные отпроситься не удалось. Отец отпустил Саньку только на воскресенье, сказал, что в субботу они с супругой идут на день рождения и в палатке некому будет сидеть. Валера, узнав об этом, немного расстроился, но все равно повез Саньку к озеру, как и обещал.

Воскресенье выдалось тихое, теплое и мучительно красивое. В начале октября часто выпадает неделька-другая таких дней: деревья еще не сбросили свою красно-золотую листву, по густому, ароматному и неподвижному воздуху носятся паутинки, тепло иногда до двадцати градусов. Конечно, все знают, что пройдет несколько дней — и начнутся долгие, изнуряющие дожди, холодные ветры пригонят низкие, темные тучи, а в конце октября запросто может ударить мороз. Но эти последние дни бабьего лета — как глоток перед смертью, слаще вдвойне. В такой день можно не думать ни о чем — только пить влажный воздух всеми легкими и лететь навстречу наслаждениям. Санька открыла окно Валериной машины и, откинув голову на сиденье, глядела на жемчужно-голубое небо, упиваясь влажным октябрьским воздухом. Валера без умолку говорил. Кажется, перенасыщение кислородом ударило ему в голову.

— …посмотри налево. Видишь, березки растут, как букет? Девять стволов из одного корня! Это мы с родителями открыли, когда я был еще маленький. А ты знаешь?…

Валера свернул на неприметную с главной дороги просеку и подъехал чуть ли не к самому озеру. Налюбовавшись серебристым полотном воды, они пошли вверх по пригорку, шелестя мягкой желтеющей травой. Очутившись на вершине, Санька запрокинула голову, встав на цыпочки, потянулась руками к небу и закружилась. Потеряла равновесие, упала и со смехом раскинулась морской звездой. Валера упал рядом и стал подсовывать под нее свою куртку.

— Не лежи на голой земле, простынешь. Сейчас же октябрь.

— Как будто август.

Валера провел кончиками пальцев по ее щеке и задумчиво пробормотал:

— Ты как с другой планеты.

Санька ничего не ответила, только смотрела на него широко открытыми глазами и улыбалась. Валера продолжал осторожно водить пальцами по ее лицу и как будто про себя говорить:

— Глаза… Сначала показались мне серыми. Потом смотрю — вроде зеленые. А сейчас такого же цвета, как небо. Глаза-хамелеоны. А волосы у тебя свои такие рыжие?

— Нет, крашусь.

— А свои какие?

— А никакие. Серые.

— Пепельно-русые, значит. — Он провел пальцем вокруг ее глаз. — Надо же, откровенно татарская кровь, а бровей почти нет. Обычно татарки волосатые и усатые.

— Ну, я же не татарка. А волос у меня мало. На ногах вообще не растут. Все бреются, а я нет. Это плюс. Зато брови приходится подводить — это минус.

— Это мелочь по сравнению с тем, что ноги брить не надо, я тебя уверяю.

Они засмеялись. Валера перевел палец с Санькиного лица на шею.

— Кожа… Как топленое молоко.

У него перехватило в горле, и он припал к ее шее с трогательной жадностью изголодавшегося звереныша. Она с коротким стоном подалась ему навстречу всем телом. Нырнула в ощущения с головой и растворилась в них, задыхаясь от восторга.

Примерно через полчаса они снова мчались в машине. Валера говорил, не умолкая, лишь изредка что-то спрашивал у Саньки и, едва дождавшись ответа, продолжал. Он, казалось, заговаривал сам себя, пытаясь подавить разочарование и неудовлетворенность. Что за удовольствие заниматься сексом с одетой девицей, бестолково таращащей влюбленные глаза? Это все не то. Он должен видеть ее голой, должен полностью впитать в себя все то, о чем грезил, мучаясь бессонницей, воплотить все свои фантазии. Он решил отвезти ее в ближайшую придорожную гостиницу и снять там номер до вечера. Потом передумал. Все равно времени мало, надо еще успеть не очень поздно вернуться: завтра куча дел. Ни выпить, ни расслабиться. Нет, на следующие выходные надо вытащить ее куда-нибудь поосновательнее. Такая чувственность — и… на траве.

Для самой Саньки ее чувственность стала открытием. Очутившись дома, она все никак не могла отойти от этой поездки. При каждом воспоминании о Валериных прикосновениях по телу пробегала выгибающая спину дрожь. Они расстались только два часа назад, но Санька уже скучала. О будущих выходных, которые они собирались провести вместе, ей было даже мучительно думать: так это было далеко. Впереди неделя дразнящих вечеров, когда они смогут только поцеловаться в машине. Но ей было все равно, она с нетерпением ждала завтрашней встречи. Ей мучительно хотелось быть рядом с ним, смотреть, прикасаться, вдыхать его запах.

Следующие дни пролетели очень быстро. На работе Санька автоматически брала у покупателей деньги, выдавала товар, улыбалась или хмурилась, но мыслями всегда была с Валерой, считала часы и минуты до восьми, когда можно было закрыть палатку и плюхнуться на сиденье машины. Они обычно катались по городу, останавливались ненадолго в тихом ресторанчике, каждый раз в новом, и говорили, говорили… Только раз Санька пригласила Валеру в гости, подумав: «А какого черта? Почему я всегда боюсь матери?» Но матери они так и не дождались: она задерживалась на работе. Санька дала посмотреть свои рисунки, Валера их внимательно изучал и хвалил. Она взялась писать его портрет, но ничего не вышло: получалось слишком идеализированно и не похоже. Санька не могла сосредоточиться и поймать изюминку, в конце концов отложила это и стала показывать свои фотографии. Валера был благодарным слушателем: он с интересом внимал семейным преданиям и подолгу рассматривал каждую фотографию, расспрашивая и комментируя. Под конец вечера у Саньки возникло стойкое ощущение, что она знакома с этим человеком всю жизнь, о чем она не преминула ему объявить. Валера в ответ нежно ее поцеловал, чем и ограничился: в любой момент могла появиться мама, да и поздно уже.

Долгая неделя подошла к концу, в пятницу вечером они расстались пораньше, чтобы хорошо выспаться: автобус в город Н-ск шел рано. Но Санька провертелась полночи, сгорая от нетерпения скорее оказаться наедине с любимым. Утром она еле встала и в автобусе всю дорогу мирно сопела, уютно положив голову на Валерины коленки. Очнулась окончательно, уже стоя посреди шумного, пестрого Н-ского вокзала. Первым делом Валера повел ее в ближайший крупный магазин, где, особо не выбирая, купил черное приталенное, пальто, изящные ботинки и модную сумку, которая стоила дороже, чем пальто и ботинки, вместе взятые. Санька немного опешила от такой неожиданной щедрости, но Валера только замахал руками на ее робкие попытки протестовать. Заставил здесь же переодеться и долго уговаривал выбросить старые шмотки, но она не сдалась. Потом поймали такси и доехали до маленького частного отельчика, в котором ему приходилось и раньше останавливаться (у здешней хозяйки сногсшибательные завтраки). Расположились не спеша и глядя друг на друга голодными глазами. Санька бросилась было в его объятия, но Валера решительно остановил ее. Он хотел оттянуть удовольствие; кроме того, для законченной сервировки блюда под названием «Александра» необходимо было сделать некоторые покупки.

Они пешком пошли в старый город, благо, расстояния были невелики. Долго бродили, держась за руки, по замшелым мостовым, кормили голубей на площади у фонтана, целовались на набережной. Валера показывал красивые здания, рассказывал о них массу историй, легенд, смешных случаев. Он был очень начитан, любознателен и искренне хотел удивить и развлечь свою собеседницу. Санька купалась в его внимании и предупредительности, таяла от нежности и желания, когда он, делая паузу в рассказе, вдруг обнимал ее и целовал или гладил щеку или брал прядку ее волос и нюхал, блаженно прикрыв глаза. Попутно они зашли в магазин женского белья, где Валера купил для нее дорогущий комплект из невесомого красного кружева. Санька смутилась окончательно: суммы, которые Валера потратил на нее за каких-то полдня, превосходили ее представления о здравом смысле. Но это было еще не все. Следующие покупки были совсем странными — длинная шифоновая юбка с тропическим узором и коротенький темно-красный топ. На улице было не больше десяти градусов, но Валера не стал объяснять покупку летней одежды, а повел Саньку в индийскую лавчонку с расставленными в витрине слонами и кальянами. Там он приобрел широкое, как воротник, ожерелье с самоцветами, массивные браслеты из черненого серебра и две цепочки с крохотными бубенчиками на ноги. В довесок он взял связку курительных благовоний и несколько красных свечей. Санька уже ничего не понимала, но вещи ей понравились.

Тем временем приближался вечер, и они уже порядком устали и проголодались. В изысканном ресторане им поднесли вместе с меню букет маленьких свежих роз кремового оттенка. Валера чуть было не заказал по привычке пиво, но вовремя одернул себя и взял шампанское. Обильный ужин мог бы сыграть с его планами злую шутку, поэтому он ограничился легкими салатами и ассорти из морепродуктов. Санька размякла, но глаза ее возбужденно горели — сегодняшний день был сказкой в ее серой жизни. Шампанское быстро ударило ей в голову, и язык стал предательски заплетаться. Валера решил, что девушка созрела и, оставив половину угощения недоеденной и недопитой, быстренько расплатился. Перед тем как взять такси, они зашли в магазин, где купили еще бутылку шампанского, фруктов и зачем-то банку клубничного джема.

Валера любил, чтобы все было красиво, основательно и без спешки. Он был гурман и ценил детали. В гостинице он зажег курительные палочки, ароматические свечи, сделал приглушенный свет и набрал ванну с пышной шапкой пены. Достал из рюкзака плеер с миниатюрными колонками и включил негромко диск с псевдоэтническими мелодиями. Медленно, наслаждаясь каждым шагом, он раздел Саньку и отнес ее в ванну на руках. Аккуратно подколол волосы и нежными, ласкающими движениями вымыл ее, задерживаясь на интимных местах. Помассировал ступни. Она уже царапала себя в исступлении, но он не торопился. Вытер, достал из ее сумки косметичку и стал красить: немного неровно, но чрезвычайно густо подвел глаза и, выбрав самую яркую помаду, накрасил губы. Этой же помадой поставил точку на лбу. Одел в новое белье и одежду, потом подумал и снова раздел. Лифчик с трусами швырнул в угол, открыл банку с клубничным джемом и щедро намазал ей соски и самые сокровенные складочки. Делая это, он с трудом сдерживался, закусывал губу, но мужественно надел на нее топ, юбку, ожерелье и браслеты на руки и на ноги. Защелкнув последний замочек, отпрянул подальше, чтобы не поддаться искушению и не наброситься на свое создание сразу же, упал на диван и отодвинулся в самый угол. Санька поняла, что он от нее хочет, и стала танцевать. Она с детства была очень пластичной и прекрасно чувствовала ритм. Сначала скромно, потом все больше и больше распаляясь, входила во вкус и стала получать удовольствие от своих движений. Валера открыл бутылку шампанского. Дальнейшие события слились в сплошную вакханалию, и они не заметили, как, измотанные, уснули уже на рассвете.

На следующий день проснулись ближе к обеду, когда хозяйский завтрак уже успел кануть в небытие. Оставалось всего несколько часов до автобуса, и Валера решительно пошел в душ, желая немедленно освежиться. Когда он вернулся, Санька потягивалась на широкой кровати и урчала. Она обожала котов, всю жизнь у них дома жили представители усатого племени. Санька свято верила, что поняла их язык и умеет разговаривать по-кошачьи. Она различала какие-то особые интонации в беспорядочном кошачьем мурканье и умела мастерски им подражать. Кроме того, часами наблюдая за своими питомцами, чтобы сделать зарисовки, она изучила и их движения. Валера, зайдя в комнату, обнаружил на кровати голую Александру на четвереньках, которая, выгибаясь всем своим аппетитным золотистым телом, то с чувством подается вперед, замирая на прямых руках и вытягивая ноги в струну, то, оттопырив крепкий круглый зад, перемещает центр тяжести обратно, медленно скрючивая и разгибая пальцы. При этом она задумчиво мурлыкает и искоса смотрит на Валеру, лукаво улыбаясь. При других обстоятельствах эта сцена показалась бы ему чрезвычайно глупой, но сейчас в ушах застучала кровь, и он бросился на эту бесстыдную кошку, захлебываясь зверским аппетитом. На автобус они прибежали в последнюю минуту.

Обратная дорога пролетела незаметно. Они дремали, взявшись за руки, изредка приоткрывая то один глаз, то другой, и улыбались, встречаясь взглядами. Приехали уже поздно. Валера, как обычно, довез Саньку на такси до дома, долго, нежно поцеловал ее и подождал, пока она скроется в подъезде. За все это время они обменялись от силы двумя-тремя словами, компенсируя молчание красноречивыми взглядами и понимающими улыбками. Санька даже не спросила, приедет ли он завтра: вопрос показался нелепым и неуместным. Утомленное сознание не рождало никаких мыслей, только благодарное ощущение блаженства. Дома Санька разложила подарки, не реагируя на заинтересованные взгляды матери, легла в постель и мгновенно заснула.

На следующий день Валера не приехал. К восьми часам вечера Санька уже успела собраться и, радостно улыбаясь, выглянула в окно, но не увидела его машину на привычном месте. Выскочила из палатки и, не закрывая дверь, обежала кругом весь автовокзал. Машины не было. «Просто задерживается», — думала она, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Вернулась в палатку и сидела там до десяти вечера, но так и не дождалась. «Мало ли, сегодня не смог — завтра приедет. А то привыкла каждый день. Он же занятой человек. А позвонить мне некуда. Вот в следующий раз надо не забыть взять у него номер телефона, — успокаивала себя Санька по пути домой. — Не может же раз — и прекратиться. У нас все только начинается. И такие необыкновенные отношения не прекращаются так просто. Такого не бывает». Успокоившись окончательно, она почти сразу же заснула. Сказывалась еще усталость вчерашнего дня, тело болело воспоминаниями о бурной любви.

Но и на следующий день он не приехал. Санька снова сидела в палатке до десяти и костерила себя на чем свет стоит: «Идиотка, ну почему не взяла у него телефон или адрес? Как узнать, что с ним случилось? С ним же что-то случилось! Может, в аварию попал. Или… — она вспомнила все гангстерские фильмы, которые смотрела, — или конкуренты убрали с дороги». В эту ночь она почти не спала, представляя себе картины с окровавленным Валерой — одну страшнее другой. Всю следующую неделю она покупала свежие газеты и лихорадочно просматривала криминальные хроники: нет ли его фотографии среди пропавших без вести? Не упоминается ли «ауди» в сводках ГАИ? К пятнице она так извелась, что решилась на беспрецедентный шаг: пошла к соседке и обзвонила все морги и больницы, телефоны которых нашла в телефонном справочнике. В основном ее просто посылали подальше: ведь она не могла назвать даже фамилии. Но она упорно перезванивала и- истерично кричала, чтобы ей сообщили обо всех молодых людях от двадцати до двадцати пяти лет по имени Валера. В больницах и моргах сжаливались и объясняли, что ничего похожего к ним не поступало.

Санька была в отчаянии. Она только сейчас полностью осознала, что ничего не знает о Валере. Они много говорили, он рассказывал кучу историй, но только не о себе. Вернее, о себе он тоже рассказывал, но то, что считал нужным: что у него в детстве были кот и собака, что он любит читать фантастику и у него нет ни брата, ни сестры, что в школе он писал стихи, но потом перечитал их в университете и все выбросил. А факты? Что конкретное Санька могла о нем сказать? Только то, что он год или два назад окончил университет, по образованию юрист, работал в каком-то банке (кто ж запомнит их названия?), сейчас с другом организовал фирму и возит из Польши канцтовары. У него темно-синяя «Ауди-100», даже номер она не знает. Ей и в голову не приходила такая бредовая идея, что надо смотреть на номер. Он живет с родителями — неизвестно даже, в каком районе. Он часто обедает в ресторанах, не любит ночные клубы, но иногда все же заглядывает, но в какие — неизвестно. Любит плавать в бассейне, но тоже не сказал, в каком именно. Сгруппировав все скудные сведения, вторую неделю Санька посвятила охоте. Теперь она старалась закрыть палатку как можно раньше и каждый вечер обходила все кабачки, в которых они бывали. Благо, самый крупный и популярный бассейн в городе находился недалеко от ее дома. Наверняка он ходит плавать именно сюда. Санька изучила расписание и в конце каждого часа, вплоть до закрытия, дежурила у дверей. Она взяла несколько отгулов и шаталась по городу, всматриваясь в каждую проезжающую машину. «Город не такой уж большой — где-нибудь мы должны столкнуться». При этом каждый день продолжала покупать газеты и просматривать милицейские сводки.

Она забывала поесть, почти не спала и к концу второй недели истощилась физически и морально. В голову стали приходить неприятные мысли. Вспомнились его загадочно-красивые слова: «Я хочу пить тебя медленно, смакуя каждый глоток». А что, если он пил-пил и выпил? Допил и выбросил. Нет, выбросил — это не про него. Аккуратненько отставил в сторону и пошел по своим делам. Нет, не может быть. Чересчур цинично. И сложно. Зачем ему надо было так с ней возиться, дарить подарки? Просто чтобы затащить в постель? Подарки. Пальто, обувь и сумку Валера купил, чтобы не стыдно было рядом ходить. А все остальное он приобрел для себя, неужели не понятно? Нарядил, как куклу, накрасил, зажег свечки, включил музыку и попользовался со вкусом, толком, расстановкой. Попользовался и оставил реквизит актрисе на память. Санька в ярости сгребла все индийские побрякушки, похватала из шкафа тряпки, и, смяв комком, выбросила в мусор. Села на пол, обхватила голову руками и тихонько, жалобно завыла. А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг ему больно, он ее зовет, ждет? Давясь рыданиями, Санька вытащила обратно из ведра все свои подарки и бережно разложила обратно по местам. Может, позвонить в милицию? Нет-нет, уже глупости в голове завелись.

Голова совсем распухла, ничего не соображает. Еще мать в душу лезет. Опомнилась, дошло до нее, что у дочери мужчина появился, и давай утюжить: когда ты уже переедешь к нему, когда поженитесь? Ключевой вопрос, конечно, когда переедешь. У мамы тоже мужчина, им надо где-то встречаться. Мужчина-то без жилплощади. Да ведь и мама уже не юная супермодель, прямо скажем. А пожить в свое удовольствие хочется. Санька все это прекрасно понимала, но еще примерно месяц жила ожиданием. В свободные дни обегала привычный уже маршрут их с Валерой прогулок и бассейн. Покупала газеты (кстати, эта привычка так с ней и осталась), звонила в морги и больницы. Решилась-таки позвонить в милицию, узнала, не заявляли ли о пропаже такого-то и такого-то. Получив отрицательный ответ, повесила трубку, когда пошли расспросы. В рабочие дни сидела в палатке допоздна, вглядывалась в темное оконце. Напросилась с Машкой несколько раз по ночным дискотекам. На материнские расспросы отвечала уклончиво, замкнулась в себе. Но прошло время, и Санька поняла, что все, можно больше не ждать. По той или иной причине, но Валера больше не появится. Первый раз в жизни мелькнула предательская мыслишка: ничего не получается в жизни, все как-то криво. Может, того?… Но мыслишка была несерьезная, а вот мама уже на полном серьезе дулась на дочку за то, что та не спешит устраивать свою и, соответственно, ее, мамину, личную жизнь.

После одного непростого домашнего разговора Санька сидела на работе и меланхолично чертила домики на краю газеты (рисовать ей не хотелось с того памятного вечера, когда она придумала монаха-воина). Тусклое небо в окошке заслонила чья-то лопоухая голова.

— Привет, Саша. Как твое ничего?

А, этот… Как его? Дима. Давненько не было. Со времен первого наплыва мужского внимания, когда она только начала работать в автовокзальной палатке, пожалуй, он один и остался: иногда заходит что-нибудь купить и поболтать. Все время приглашает погулять, каждый раз получает насмешливый отказ, но ничего — не унывает. Навещает примерно раз в месяц. Последний раз заходил в самом начале Санькиного знакомства с Валерой, она его довольно резко тогда отшила. Думала, больше не придет. Явился, голубчик. Голос деланно удалой, искусственные нагловатые нотки, а смотрит глазами побитой собачонки, просительно и выжидающе. Господи, надо же иметь такие уши. Аж светятся.

— Слышь, Димон, — развязно сказала Санька, — а деньги у тебя есть?

— А что? — насторожился Димон, ожидая от нее привычной колкости.

— Что-что. Есть, говорю, или нет?

— Смотря на что.

— Чтоб напиться.

— На это хватит.

— Напиться хочу.

— Есть, есть…

— Чтоб блевать. Чтоб валяться.

— Ну, зачем же так?

— Именно так!

— Во сколько работу заканчиваешь?

— В восемь. Нет, можно и в семь.

— Я зайду.

В восемь часов вечера Санька уже сидела в дешевом кабачке с явными пережитками советского прошлого и глядела на Диму мутными глазами. Она еще не валялась, но успела привести себя в довольно жидкое состояние.

— Давай еще, наливай.

— Эй, эй, не гони, подруга. Ты как прям с цепи сорвалась. Случилось чего?

— Случилось. Мать из дома выпирает, у нее, вишь, хахаль завелся. А дочка, блин, мешает. Дочке уже девятнадцать лет, ей пора очистить помещение.

— Ничего себе, родная мать? Ну ты бедолага.

— Не то чтобы прогоняет. Так, намякивает. Смотрит искоса. Что за жизнь? — И Санька, неожиданно и для Димона, и для себя, бурно разрыдалась.

— Сань, Сань, ты чего? Ты, того… Не надо, слышь? — Он беспомощно поморгал, подсел рядом и попытался обнять.

— Не трогай меня! — Она дернулась, отпихнула его и чуть не снесла со стола свою тарелку с нетронутым салатом.

— Ладно, ладно. Ты, это… Хочешь со мной жить? Я, правда, сейчас с родителями, но сниму квартиру, только скажи.

— Квартиру снимешь? Ты кем хоть работаешь?

— Охранником в банке..

— В ба-а-анке? Каком банке? — Санька оживилась было, но сразу сникла. — А, какая разница. Так что, платят, говоришь, хорошо?

— Нормально, хватает. Могу и тебя устроить, если хочешь. У меня кадровичка знакомая, а они как раз новые обменники открывают.

— Спасибочки, нас и здесь неплохо кормят. Знаешь, кто хозяин палатки? Мой отец.

— Так чего он тебе с жильем не поможет, если такой богатый?

— Да какой он, на фиг, богатый… Одна палатка, и та еле-еле… — Санька сделала неопределенный жест рукой и потребовала: — Ну, наливай же ты! — Опрокинув очередную рюмку, поморщилась и продолжила: — Твое предложение, конечно, очень своевременно. Но если мы будем вместе жить, то придется трахаться?

— Наверное, придется, — засмущался Димон.

— Ну и что? Трахаться так трахаться. Почему бы и нет? — И звонко оповестила почтенную публику: — Я хочу трахаться!

Дима втянул голову в плечи и стал быстро-быстро оглядываться, при этом лицо у него приобрело странное выражение: рот растянулся до ушей, но глаза бегали затравленно.

— Саша, ты чего? Не кричи так! На нас уже смотрят.

— Ну и пусть смотрят! Я хочу… — окончание фразы она промычала в широкую ладонь Димона, которую он мягко, но плотно припечатал к ее рту.

— Пора тебя изолировать от общества, подруга, — подытожил он и отвез ее домой на такси.

Назавтра Дима пришел в палатку в семь часов вечера. Санька пригласила его посидеть, пока она закрывается. Заварила чаю, достала черствое печенье и стала не спеша собираться. Все было довольно мирно: Димон курил, рассказывал анекдоты, Санька даже снисходительно посмеивалась, но, на беду, явилась Лариса Сергеевна.

— Эт-то что такое? Эт-то кто такой?

— Это Дима.

— А что Дима делает в палатке, рядом с кассой? И почему ты собираешься раньше времени? И почему он здесь курит? И что ты вообще себе позволяешь?

Санька, игнорируя Ларису Сергеевну как явление, продолжала неспешно собираться. Дима почувствовал себя немного неловко и вежливо вступил в разговор:

— Я просто зашел забрать Сашу. Думал, она в семь закрывается, поэтому вот… Не беспокойтесь, я могу выйти, подождать на улице.

— Можешь, так выйди! Потом будем удивляться, почему денег в кассе не хватает. Шастает всякая шантрапа!

Димон, конечно, не был похож на министра культуры, но и назвать его шантрапой было слишком. Это был среднего роста, крепкого телосложения двадцатипятилетний мужик, одетый вполне прилично, хоть и не дорого. Лицо с крупным носом, широким ртом и маленькими, немного дремучими глазами, было абсолютно некрасиво, но в нем не было ничего уродливого или ущербного. И вполне понятно, что такой мужик, отслуживший в армии, отучившийся в среднем мореходном училище, проходивший несколько лет в море и работающий охранником во вполне респектабельном банке, мог обидеться на определение «шантрапа» и подозрение в воровстве. Димон обижался так же, как обижаются подобные ему люди:

— Ты, прошмондовка тупорылая, кошелка старая, курва трипперная! Ты че только что сказала?

Санька звонко расхохоталась, а Лариса Сергеевна пошла пятнами, издала тонкий визг и пулей выскочила из палатки. Через пять минут она влетела обратно с вокзальным милиционером Пал Петровичем.

— Вот! Этот! Пришел грабить! А она! Его! Навела!

Пал Петрович знал Саньку и даже когда-то с ней заигрывал. Он вопросительно посмотрел на «наводчицу», та в ответ покрутила пальцем у виска.

— Я те покручу! — мгновенно отреагировала Лариса Сергеевна. — Тварь! Вылетишь отсюда, как пробка! Отец выгонит тебя поганой метлой! И давно пора!

Милиционер для порядка строго обратился к Димону:

— Ваши документы.

— Пожалуйста. Всегда при мне. За девушкой зашел, за любимой. А тут тетя ненормальная.

— Разговорчики.

— Так точно!

Тем временем Лариса Сергеевна вытащила из сумочки мобильный телефон размером с телевизор «Шилялис» и, значительно взглянув на всех, потыкала в кнопочки.

— Але. Витя! Тут такое! Твоя Александра мужиков в палатку таскает. Я тут пришла, а он расселся и курит, смотрит, как она кассу собирает. Я его попросила выйти, так он меня чуть не убил! Да! А я тебе сколько раз говорила? Ты же меня не слушаешь. Не просто так, а я настаиваю! Не хватало, чтобы нас еще ограбили и закопали здесь.

Пал Петрович покосился на Ларису Сергеевну, отдал Димону документы и сердито сказал:

— Очистите помещение.

После чего вышел из палатки и пошел очень быстро, не оглядываясь. Лариса Сергеевна, пряча трубку в сумочку, крикнула:

— Куда же вы, товарищ милиционер?! — И, обращаясь к Саньке: — Сейчас отец приедет, он разберется. А пока выметайтесь отсюда.

Нарушители сидели на скамеечке рядом с палаткой и весело болтали, когда приехал отец. Санька с улыбкой подалась ему навстречу и начала:

— Пап, слушай, ну она дает…

— Александра, это ты послушай. — На пороге палатки появилась торжествующая Лариса Сергеевна и одобрительно закивала. Отец, даже не глядя в сторону Димона, продолжал: — Мы многие твои выходки терпели, но это уже перебор. Ты прекрасно знаешь, что посторонним нельзя находиться в палатке. Ладно, когда это была твоя старая подруга, я закрывал глаза, хотя тоже не следовало бы. Но сейчас!

— Да я не собирался там сидеть, — вступился Димон, — я зашел, чтобы ее забрать, думал, что она до семи…

Перебив его на полуслове и по-прежнему не глядя в его сторону, отец продолжал:

— Я знаю, что у тебя не сложились отношения с Ларисой Сергеевной, но это не дает тебе права ей грубить. Она все-таки моя жена (упомянутая дама на эти слова закивала так, что прическа слегка растрепалась). И как я должен реагировать, когда ты постоянно ее оскорбляешь? Я всегда тебе прощал: то ты болела, то еще что-нибудь. Но сейчас уже чересчур.

— Папа, это значит, что я уволена?

Отец молчал, кусая губу. Он смотрел то на жену, то на дочь: видно, что в нем происходила нешуточная борьба. Санька с жалостью понаблюдала эту борьбу и решительно заявила:

— Ладно, я вижу, что тебя прижали. Выкручивают, чтобы ты взял на работу эту, как ее… Зинку? Бери, не мучайся. Я не пропаду. Меня Дима обещал в обменник устроить.

— При чем тут Зинка? Сашенька, ты пойми…

— Пап, я все понимаю. И знаю, что ты понимаешь. Ты прекрасно знаешь, что Лариса Сергеевна высосала из пальца эту ситуацию. Все подстроено.

— Конечно же, нет!

— Ладно, не важно. Если тебя совесть мучает, тогда не увольняй меня. Я сама уволюсь. Я увольняюсь. Все? Все довольны? — Она перевела взгляд на Ларису Сергеевну, дрожащую одновременно и от удовлетворения, и от негодования. Потом на растерянного отца. — Пока, папа. Извини, если что не так. И я на тебя зла не держу.

С этими словами она встала и пошла, не оглядываясь. Димон затрусил следом.

— Саша, а зарплата? — Отец подался было за ними, но его остановил грозный голос Ларисы Сергеевны:

— Ага, ты еще побеги, поуговаривай. Отдай им все деньги. Гос-с-спади, какой дурак!

Вот таким кардинальным образом, за каких-то два дня, жизнь Саньки совершенно изменилась. От отца поехали домой, где она сказала мирно сидящей у телевизора матери:

— Мама, это Дима. Дима, это мама. Мама, я переезжаю жить к Диме.

Потом покидала в сумку трусы, лифчики, зубную щетку, развернулась и ушла из дома. Мать так и осталась сидеть у телевизора с застрявшим во рту бутербродом. Выйдя из подъезда, Санька на минуту замерла, окидывая взглядом пустынный двор в размякшей грязи с торчащими раскуроченными ржавыми качелями. Посередине того, что осталось от песочницы, маленький кудлатый кобелек усиленно охаживал большую старую суку с плешивыми боками. Картина оскорбила ее взгляд настолько, что она прикрыла глаза и покачнулась.

— Чего встала? Пошли.

Она очнулась, взглянула на человека, который должен был стать ее новой семьей, и эта ухмыляющаяся физиономия с торчащими красными ушами показалась ей органичной и неотъемлемой частью уродливого дворового пейзажа. Санька вздохнула. Пора проснуться и посмотреть на жизнь трезво. Ее жизнь — это и есть грязный двор, мерзко совокупляющиеся облезлые дворняги и недалекий мужик с грубым лицом. Надо просто с этим смириться. Хотя бы на время.

Оттуда они поехали на квартиру, которую Дима снял сегодня утром, по дороге накупили шампанского, хлеба, колбасы и шоколада. Квартира оказалась однокомнатной хрущевкой со старой, потертой мебелью. Предусмотрительный Димон уже привез туда видеомагнитофон и кучу кассет, как выяснилось, в основном порнографических. Санька порнографию еще ни разу в жизни не видела, поэтому даже не знала, как реагировать. Попыталась было подыграть, изобразив возбуждение, но стало тошно, и первую ночь они провели врозь. Санька любезно разрешила Димону спать на полу в комнате, а не на кухне.

Следующий день был у него выходным, а Санька почувствовала неожиданный прилив радости от навалившейся свободы и от произошедших изменений в привычном укладе жизни. Возможно, это не мужчина ее жизни, возможно, это не квартира ее мечты, но если бы паранойя с бесконечным ожиданием Валеры продлилась еще немного, психика могла бы не выдержать. Вместе с радостью она ощутила благодарность к Димону, и он, узрев потеплевшее выражение Санькиного лица, поспешил этим воспользоваться и очутился-таки в ее постели. Санька не испытала ничего похожего на то, что испытывала в постели с Валерой. Откровенно сказать, она вообще ничего не испытала. Но хоть не тошнило, как вчера.

Сняв накопившееся со вчерашнего вечера напряжение, Димон стал добродушен и словоохотлив. Он, конечно, видел, что девушка в него, как бы это сказать помягче, не влюблена, но оптимистичная натура не позволяла ему отчаиваться. Напротив, все лучше, чем он предполагал. Разве мог он мечтать полгода назад, что эта девчонка, непреодолимым образом притягивающая его соблазнительными формами и странным, рассеянным взглядом, окажется с ним под одним одеялом? Он понимал, что с ней что-то случилось и дело, кажется, не в одной матери. Раньше она просто не замечала никого, а когда Дима появлялся перед ней слишком навязчиво, отмахивалась, морща нос. Не то чтобы Санька была хамовата, напротив: свое раздражение она старалась всеми силами скрывать, выбирала самые корректные выражения. Видно было, что она из той породы людей, которые чувствуют угрызения совести, даже случайно нагрубив кому-нибудь (исключение составляла разве что Лариса Сергеевна). В последний раз, когда он приходил в палатку, Санька заметно похудела, лицо ее осунулось, под глазами залегли тени, но это делало ее красивее, чем обычно: резче обозначилась линия скул, взгляд стал совсем потусторонним. Увидев его, она напряглась, брякнула что-то раздосадованно, будто ожидала увидеть кого-то другого. Димон тогда зарекся приходить снова, но соблазн был слишком велик: он жил в пригороде и ездил из дома на работу и обратно на электричке, а автовокзал находился рядом с железнодорожным. Поэтому каждый день — через три, — когда у него была смена, он проходил неподалеку от манящей палатки. Не выдержал, заглянул позавчера и получил приз: Сашу в расстроенных чувствах, желающую напиться. Не поверив счастью, свалившемуся нежданно-негаданно, он на следующий день отпросился с работы и посвятил все утро разъездам по сдаваемым внаем квартирам, пока не остановился на этом скромном гнездышке. Конечно, хрущевка, конечно, страшненькая, но зато с телефоном и в самом центре города, недалеко от работы. И какая ему разница, что там случилось, главное — она здесь, рядом с ним, лениво потягивается и плавным жестом набрасывает на плечи его рубашку.

— Надо бы… — зевок, — домой съездить за вещами. И в магазин зайти за продуктами. Машины у тебя нет, конечно.

— Я куплю. В эти выходные вместе поедем на рынок, ты сама выберешь.

— Да ладно заливать, машину он купит.

— Не веришь? Ну-ну. Вот поедем и купим. Я и без тебя хотел покупать, уже сумму накопил. На десятилетку в хорошем состоянии хватит.

— Я в них не разбираюсь. Мне все равно, лишь бы ездила.

Смотрит искоса, чуть-чуть улыбается и шлепает босыми ногами в ванную. Димон откидывается на подушку и сладко жмурится. «Моя, — думает он и подмигивает пыльному кактусу на подоконнике. — Теперь моя, не отвертится».

Через неделю Санька, пройдя инструктаж в банке, уже вышла на работу в пункте обмена валюты, открытом недавно при супермаркете. Магазин-то большой, но место все равно неудачное. Какой же дурак, идя за продуктами, будет валюту сдавать? Ну, были, конечно, клиенты, но немного: вокруг куча обменников, а этот еще и новый, неизвестный. Поэтому работа у нее получилась — не бей лежачего. С утра накупит всяких газет и тоненьких недорогих журналов — и сидит до обеда, шуршит. Потом отобедает бутербродами, приготовленными дома, напьется чаю — и раскладывает пасьянсы на компьютере. Каждый клиент — как ясное солнышко, хоть какое-то разнообразие. Зато после работы заезжает Дима на раздолбанной «мазде», купленной в субботу за полторы тысячи. Они едут в магазин, покупают всякой всячины — и домой. Как-то быстро Санька почувствовала, что у нее есть свой дом. Пусть временный, не особо красивый — зато она здесь хозяйка. Следит за чистотой, пытается создать уют вазочками и салфетками, связанными самолично крючком. Димон умилялся тому, что ее приводит в восторг любая мелочь: вчера купил набор свечек, на который она с вожделением смотрела в магазине — получил бурю страстных поцелуев прямо у кассы. Еще впечатлило то, что его девушка по образованию повар-кондитер. Санька удивилась, что сей факт оказался столь важен в совместной жизни, и показала мастер-класс, приготовив роскошный обед: суп-пюре, котлеты в соусе, два вида салата и пышный яблочный пирог. Димон почувствовал себя на вершине блаженства и даже не приставал к ней с сексом — тихо переваривал все съеденное, как удав, вытянувшись на диване. Теперь Санька каждый день выдумывала какое-нибудь новое блюдо, и это, как ни странно, доставляло ей удовольствие. Когда она узнала, что Дима обедает в столовке, стала заворачивать еду с собой, а в свободные дни (она тоже работала сутки через трое) сама приносила ему на работу. Делала это исключительно из соображений экономии семейного бюджета, но Димона все равно пробирало чуть ли не до слез.

Поразительно то, что при таком основательном подходе к совместной жизни Санька не видела в ней никакой перспективы. Она вела себя как хорошая хозяйка и покладистая жена потому, что так ей представлялось правильным в сложившихся обстоятельствах. Нет, здесь не было какого- то хитрого расчета, далеко идущих коварных планов. Наоборот, это было плаванье по течению без единой мысли о будущем. Когда мать, по прошествии месяца с того момента, как дочка ушла из дома, простодушно спросила: «А когда вы поженитесь?», Санька только дико посмотрела на нее. Какая женитьба, о чем это мама говорит? Вероятно, она когда-нибудь «женится», но не на этом же ушастом гоблине! Она не собирается иметь от него детей. Детей рожают от других людей: красивых, умных, благородных. И не на съемной убогонькой квартире, и не в машине, которая вот-вот развалится, и не от этой деревенщины. Маме она ничего такого говорить не стала, а вот Машке высказала все свои соображения. Машка очень удивилась и задала глупый вопрос: «А на кой тебе тогда с ним жить, если он такой урод?» Нет, определенно подруга никогда ее не понимала и не поймет. Откуда сытенькой, благополучненькой девочке из хорошей, любящей семьи понять ее ситуацию? Саньку тогда очень разозлила фраза: «Если ты поливаешь грязью человека, с которым живешь, значит, ты поливаешь грязью себя». Да что она может сказать — никогда ни с кем не жила, кроме мамы и папы? Санька надулась было, но скоро оттаяла: теперь под рукой всегда телефон, и было мучительно сложно удержаться от соблазна и не обзвонить за день всех знакомых. А кроме Машки близких знакомых у нее почти не было, да и не с кем было так продуктивно, часа на два, потрепать языком.

О будущем Санька старалась не думать. Ей все время казалось, что жизнь, которой она сейчас живет, чья-то чужая. Ее жизнь — это непыльная, денежная работа в чистеньком офисе, просторная квартира с красивой мебелью (а лучше дом), любимый муж — интеллигентный красавец, румяные, веселые дети. Конечно, Санька понимала, что для такой жизни ей бы не мешало получить приличное образование, побольше бывать во всяких интересных местах, где ходят интеллигентные красавцы, и вообще что-нибудь делать. Но делать ничего не хотелось: было лень, да и так вполне уютно. Димона она не любила, но и отвращения к нему не испытывала. Было с ним как-то спокойно, надежно. Ей нравилось, как он бесхитростно хвалит ее стряпню, как он смотрит на нее преданными глазами, но никогда не признается в своих чувствах. Нравилось играть с ним по вечерам в карты, даже его скабрезные анекдоты нравились. Многое, конечно, и раздражало. Например, курение. Она тоже курила, но только в компании, под выпивку, под музыку и задушевный разговор. Но, когда с утра приходишь на кухню, желая приготовить завтрак и с чувством глубокого удовлетворения его проглотить, а тебя встречают клубы сизого дыма, аппетит куда-то девается. После Санькиной пламенной речи Дима переместил свою курилку на балкон, а в холодное время — в подъезд, но его пропахшая табаком одежда вызывала у нее брезгливость. Кроме курения, ее раздражала привычка переводить серьезные темы в шутку, жульничать в «дурака», носить носки до запаха и многое другое. Однако по-настоящему портило жизнь одно: его одержимость сексом. Он на полном серьезе следил за новинками порнопродукции, менялся с друзьями кассетами, листал какие-то потрепанные журналы с нереальными картинками. Насмотрится и потом от нее чего-то подобного хочет. А Саньке не по себе. Она старалась не сравнивать Диму с Валерой (как сравнить землю с небом?), вообще старалась Валеру не вспоминать, но здесь не получалось. Она прекрасно знала, какие ощущения может испытывать от секса с любимым человеком, но с Димоном и близко такого не было. Она бы вообще предпочитала оставить в своих с ним отношениях все, как есть, кроме одного — постели. Живут они неплохо, Санька обута, одета, обласкана, и было бы совсем хорошо, если бы не ежевечерний долг.

Дима пытался приобщить подругу к просмотру своей видеотеки, но у Саньки это вызывало обратный эффект, и он оставил ее в покое. Единственные моменты, когда она немножко расслаблялась и была почти ласкова, — в легком алкогольном опьянении, и то почему-то только винном. От пива она тут же засыпала, от водки становилась грубой и агрессивной, но легкое полусладкое вино превращало Александру в ленивую, благодушную кошку, разрешающую с собой побаловаться, и даже иногда игривую. Шампанское же навевало на нее грусть, граничащую со ступором, и это оставалось для него загадкой. Его знакомые девушки, женщины и бабы обычно были готовы на все после шампанского и шоколадки. Санька же была особым случаем. Непредсказуемо грустит, непредсказуемо смеется, может обдать холодом, через минуту приласкать, чтобы еще через минуту жестоко посмеяться. Конечно, с ней непросто, но она стоит некоторых трудностей понимания. За одну возможность созерцания ее выгнутой спины Димон был готов выслушивать намеки на свою колхозную сущность хоть сутки напролет. А уж когда она приносит ему обед в кастрюльке… Это, братцы, любовь. Но он ей ни за что не признается.

Через пару месяцев совместной жизни Димон решил познакомить свою невесту с родителями. По этому поводу у них состоялся серьезный разговор.

— Зачем? Вот зачем, объясни мне! — кипятилась Санька, нервно шинкуя овощи для салата. — О чем мы будем говорить? Какой тебе интерес?

— Мне — большой! Мои родители должны быть в курсе, на ком я хочу жениться.

— Какая женитьба? Ты что, жениться на мне собрался?

— А ты не собралась?

— Нет.

— Да-а-а? Офигеть. А чего ты тогда здесь стоишь? Чего мне еду готовишь? Иди к своей маме и живи у нее.

— Я не могу жить у своей мамы.

— Значит, я типа временного прибежища?

До Саньки наконец дошло, что она обидела человека. Открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное и утешительное, но с ходу не придумала, а только рубанула ножом мимо огурца и здорово порезала себе палец.

— Ой!

— Чего?

— Палец. Ой-ой-ой…

— Ничего себе, как кровь хлещет. Подожди, я сейчас.

Дима сбегал в ванную, вернулся с пластырем и зеленкой.

— Давай свой палец.

— Мамочки, как щиплет.

— Терпи. Вот, все.

— Дим…

— Ну?

— Не обижайся, а?

— Еще чего, обижаться я буду, — буркнул Димон и, нахохлившись, отвернулся. «Боже, как ребенок», — растроганно подумала Санька, потом разозлилась на себя. «Хороший человек, старается для меня. А я — как сука последняя». Тронула его за плечо, заглянула в глаза и вкрадчиво продолжала:

— Я же вижу, что ты обижаешься. Просто это как-то неожиданно — женитьба. Ты же мне раньше ничего такого не говорил.

— А что, я должен делать предложение руки и сердца на коленях? Если дело в этом, я могу.

— Да нет, не в этом. Просто…

— Чего заладила — просто, просто! Просто я хочу на тебе жениться, а ты не хочешь. Так и скажи.

— Я хочу с тобой жить. Мне нравится с тобой жить. Ты мне нравишься. Но женитьба — это серьезный шаг. Люди женятся, чтобы рожать детей.

— А ты что, детей не хочешь?

— Хочу, но не сейчас. Мне девятнадцать лет…

— Самый возраст!

— Но я еще хочу поучиться, поработать, что-то сделать. Не знаю что, но мне еще рано влезать в семейную жизнь, я не готова.

Димон присвистнул и печально усмехнулся:

— Ну дела! Наш разговор звучал бы нормально, если нас поменять местами. А тут мужик зовет замуж, а девчонка отказывается. «Я не готова». Анекдот!

— Согласна, обычно все девушки спят и видят — выйти замуж поскорее. Но ты сейчас о себе подумай. Зачем тебе этот штамп в паспорте? Ты что, думаешь, если я захочу уйти или ты захочешь, этот штамп сможет нас остановить? Он, наверное, имеет смысл, когда рождаются дети, а мне сейчас не до детей. И тебе тоже! Посмотри, у нас нет своего жилья, зарплаты маленькие, образования, профессии нормальной нет, вообще ничего за душой!

— А что, ты думаешь, детей рожают только люди с высшим образованием и кучей денег?

Санька не нашлась, что ответить, но она уже устала от препирательств и утомленно махнула рукой:

— Ничего я не думаю. Хочешь, чтобы я пообщалась с твоими родителями? Хорошо, поехали. Только не надо разговоров о свадьбе и о детях, пожалуйста.

— А как я тебя представлю: сожительница?

— Да хоть так.

Димон представил ее «моя подруга Саша». Мать — Катерина Васильевна, высокая, сухопарая женщина с тонкими и, вероятно, когда-то привлекательными чертами лица, холодновато кивнула и изобразила кислую улыбку. Отец — Сергей Дмитриевич, или просто Митрич (его так даже жена называла), коренастый мужичок с чем-то неуловимо обезьяньим в физиономии и жестах, добродушно осклабился и проворковал нечто наподобие «здравствуй, деточка», но цепкий прищур маленьких глазенок не обманул Саньку. Она сделала правильный вывод, что никому здесь не нравится по определению, потому что никто из сыновних подружек не может им понравиться, если только не они сами ' выбирали. А тем более эта городская цаца. Ни рожи, ни кожи, а строит из себя больше, чем весит. Можно подумать, кур никогда не видела: пялится на них, как в цирке. А за столом? Боже ж ты мой, салфеточку ей. А полотенцем не утрешься? В общем, как был Митенька дурак, так и остался. И бабы на нем воду возят.

Стол накрыли в тесноватой гостиной, заставленной громоздкой мебелью, которая была мечтой советского мещанина пятнадцатилетней давности. В то время чета Демчуков жила вполне респектабельно: отец был начальником среднего звена в местной милиции, а мать работала в бухгалтерии Колосковского совхоза. Потом они поуходили на пенсию, тут и перестройка подоспела, обесценив все запасы сберкнижек на глазах изумленной публики. Все, что осталось, — этот дом семидесятого года постройки, причем плохой постройки: фундамент ни к черту, везде сырость, даже кое-где плесень на стенах. Дом, сарай, гараж да небольшой участок земли под сад-огород. Жизнь заставила — пошли подрабатывать к пенсии кладовщиками. Работали посменно, один за другим, и какую-то нащупали там малюсенькую жилку, которая позволяла зарабатывать на хлеб, масло, а иногда, по праздникам, и на икорку хватало. Дочку удачно выдали замуж, сына пристроили по давним милицейским связям в банк, в охрану, можно сказать — жизнь удалась. Конечно, отец хотел, чтобы сын продолжил семейную традицию и стал ментом, таким, как батя, но время диктует свои правила: охрана престижнее, город ближе. Разросся в последнее время, подступил к самым воротам, того и гляди, проглотит Колосково;

— А что, Сашенька, это Митя тебя на работу устроил? — певуче спрашивала мать, которая, кстати, пела весьма неплохо, проводя выходные дни на занятиях украинского хора. Отец все время молчал и активно набивал живот стоящими на столе разносолами.

— Да, — отвечала Санька и тщетно пыталась придумать, что же еще к этому прибавить, чтобы не показаться невежливой собеседницей.

— Вон оно что. А ты где-то учишься?

— Не-а. Но я собираюсь.

— На кого?

— Может, на экономиста.

— Так там сейчас все платно.

— Ну… да… — Санька опять приуныла, чувствуя свою вину за транжирство Митиных времени и денег.

— Все платно, все дорого, — вздохнула Катерина Васильевна и притворно забеспокоилась: — Кушай, кушай, чего же ты сидишь? Давай я тебе курочки положу.

Отец шумно вздохнул, вытер рот ладонью, откинулся на спинку стула и смачно отрыгнул. Санька вздрогнула всем телом, но больше никто ничего, казалось, не заметил.

— Все, наелся, — объявил он и подмигнул Саньке. — Митька, подлейка нам еще водочки. Ну, так сказать, за знакомство.

Санька вяло чокнулась и отхлебнула из рюмки маленький глоток, после чего, стараясь не кривиться, опрокинула в себя стакан сока.

— Нет, ты хлянь, как она пьет! — Отец сипло усмехнулся и назидательно сказал: — Водка пьется залпом, — после чего продемонстрировал эти слова на своем личном примере.

— Я так не могу, — промямлила Санька и жалобно посмотрела на Димона.

— Учись, уже не девочка, — подытожил Митрич и, брызгая рассолом, схрумкал огурец.

Мать двусмысленно улыбнулась на его слова и еще более певуче спросила:

— Сашенька, а сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— О, я в этом возрасте уже Наташу родила, Митенькину сестру.

Постепенно обстановка немного разрядилась, но Санька продолжала ощущать на себе пристальные взгляды, и что-то ей определенно подсказывало, что взгляды были недобрые. Вряд ли она кому-то здесь симпатична, кроме Димона. Почему такое предубеждение с самого начала, не зная человека? Вероятно, это та же порода людей, что и незабвенная Лариса Сергеевна, которая ненавидит всех в принципе, ни за что. Санька с тоской посмотрела на Диму, ей страшно хотелось побыстрей уехать, но он был занят разговором с матерью и не обратил на этот взгляд никакого внимания. Зато Митрич обратил внимание.

— Чего страдаешь, Саша? Надоели мы тебе?

— Ну что вы. Просто… э-э-э…

— Дак выпей еще! Чего рюмку греть!

В итоге Санька здорово наклюкалась, и Димон был уже не рад, что не увез ее пораньше. Она так старалась всем понравиться, так норовила никого не задеть, что окончательно потеряла координацию движений, то и дело опрокидывая свой стакан и роняя вилку. Апогеем стал ее выход в туалет, когда она, изо всех сил пытаясь не шататься, врезалась в торшер, который, падая, смел с журнального столика громоздкую хрустальную вазу. От вазы ничего не осталось: несмотря на свою кажущуюся толщину, она была довольно хрупкая. Санька, чуть не плача, стала путано извиняться, Димон поспешил увести подругу в прихожую, где самолично завязал ей шнурки на ботинках. В машине Санька заснула, чтобы проснуться уже утром с чугунной головой. Катерина Васильевна же с Сергей Митричем, оставшись наедине, на разные лады обсуждали «эту чучелу», полностью сходясь во мнениях:

— От же ж, писявка, нажралася. Сначала вся из себя: пить она не может и вся из себя прынцесса. Видали мы таких прынцесс.

— Не говори, папочка. Ох, чую, натерпится Митенька с этой девкой, ох натерпится. Знакомы без году неделя — а она уже хавальник открыла: и живет у него, и на работу устроилась.

— А Митька, дурак, уши развесил!

— То ли еще будет.

Санькина мама, напротив, была в восторге от Димочки. Еще бы, с уходом дочери ее личная жизнь мгновенно наладилась, тело было удовлетворено, душа спокойна, что дочка со взрослым парнем живет, да и их приезд оставил самые радостные впечатления. Димон накупил потенциальной теще всевозможных подарков — от среднедорогого крема для лица до шоколадных конфет с ликером, в беседе с Любовью Андреевной демонстрировал свое глубочайшее уважение и серьезные намерения относительно Александры. Мама таяла и под конец визита расцеловала Димона в обе щеки и замучила объятиями Саньку, которая все время оставалась рассеянной и как бы непричастной к происходящему.

Незаметно прошел год их совместной жизни. Жизни довольно однообразной: работа, кухня, карты, видео, постель. Иногда наезжала мама Люба, совсем редко Катерина Васильевна с Митричем. Пара Димоновых друзей раз в два месяца, пара партий в дурака с Машкой. За все лето всего пять вылазок на пляж. Дожди, слякоть, совместный грипп с температурой и одинаковым осложнением на уши (кстати, очень сближает). Потом грянул первый банковский кризис. В городе вымерла половина из всех существующих финансовых учреждений, в том числе и то, где работали Санька с Димоном. Он остался в подвешенном состоянии, а ее сразу же пригласили в обменник другого банка. Конечно, не просто так, постаралась Машкина сестра, которая работала в отделе контроля банковской деятельности местного Центробанка. Как бы то ни было, уже через неделю после сокращения Санька сидела в самом известном казино города и бойко меняла валюту. Димон же перебивался случайными заработками. Наступил момент, когда стало нечем платить за квартиру. Санькиной зарплаты не хватало, чтобы снимать квартиру и покупать еду. Так сам собой встал вопрос о переезде к Димоновым родителям. Санька изо всех сил сопротивлялась, предлагала снять квартиру подешевле, на окраине, но долгие вечера расчетов показали: жить им надо на бесплатной территории. Когда они объявили маме Любе, что деньги кончились и они съезжают из своего гнездышка, у той было настолько жалобное лицо, что сомнений не оставалось: единственный путь — в Колосково.

Неверно было бы предположить, что Катерина Васильевна и Митрич были недовольны этим переездом. Наоборот, они летали на крыльях. Вот оно, развлечение в их скучной жизни: девка сына — не жена, не невестка, не мать их внуков — просто девка на птичьих правах. Возбуждение было так велико, что первую неделю они даже к ней не придирались. Ходили по дому без всякой цели и потирали руки, многозначительно переглядываясь. Да и Санька первое время старалась носу не показывать из крохотной Димоновой комнатенки, где места хватало только на раскладной диван и комод с телевизором. Она жила, прислушиваясь и присматриваясь. Откуда-то из раннего детства она четко усвоила мысль, что в чужой монастырь со своим уставом соваться по меньшей мере глупо. А по большей — опасно. Это было тяжело после года полновластного хозяйствования на собственной кухне, но Санька честно старалась, вплоть до того, что мысленно фотографировала месторасположение всех предметов, чтобы, беря их, всегда класть на место с точностью до миллиметра.

Но старания были напрасны. Началось с того, что Саньке была адресована претензия о неучастии в общественно полезных делах, например мытье посуды. Санька, всегда старавшаяся убирать за собой и Димоном, стала убирать за всей семьей. Но вскоре возникла следующая претензия, которая заключалась в недовольстве ее чрезмерным участием в общественно полезных делах, а то «уже хозяйку с кухни выжила». Саньку это поставило в тупик. Она стала лихорадочно размышлять, что же сделала не так, где проявила бестактность и нечуткость. Где разумная грань, золотая середина, которой она должна придерживаться? Но никакой разумной грани не было, не было ни капли логики в этой кухонной войне, как и во всех кухонных войнах. Саньке это предстояло понять, лишь набравшись опыта. Пока же она изо всех сил балансировала на грани скандала, стремясь сохранить видимость хороших отношений.

Тем временем Димон подвизался в перегоне машин из ближнего зарубежья для косвенно знакомых братков. Середина девяностых — золотая эпоха подержанных иномарок. Машины гоняли из Польши, Германии и Голландии. Прибыли — фантастические. Поначалу этим занимались все кому не лень, но постепенно несколько крупнейших околобандитских структур подмяли этот бизнес под себя, «купив» таможню и устранив конкурентов. Первую машину Димон пригнал самостоятельно, заняв деньги у друзей. Выгодно ее продал, отдал долг, купил Саньке шубу из нутрии и, воодушевившись первым успехом, решил продолжать, тем более что ему как раз хватало денег на закупку следующей машины. Мысленно подсчитывая барыши с продажи этой следующей, он попал в поле зрения одной из таких структур, которая через своих представителей дружелюбно намекнула ему, что работать надо либо на них, либо никак. Поняв, что надо делиться, Димон вздохнул и стал работать на них. Барыши были несоизмеримо ниже, чем он рассчитывал для себя, но все лучше, чем жить на одну Санькину зарплату.

В одну из таких Димоновых поездок Санька тихонько сидела в их комнатке и вязала крючком нарядные прихватки, подвывая под нос песенку, звучащую по телевизору. Дверь без стука распахнулась, и на пороге появилась Катерина Васильевна.

— Что ты, Сашенька, от нас спряталась? Пошла бы, посидела со стариками, чаю попила. А то совсем как неродная.

Внутренне сжавшись, Санька послушно прошла на кухню и села за стол напротив Митрича. Катерина Васильевна поставила перед ней дымящуюся чашку и присела рядом, уютно подперев рукой щеку. Повисла неловкая пауза. Санька вопросительно посмотрела на Димоновых родителей. Они выжидающе смотрели на нее. Первым прервал молчание Митрич:

— Дак кто, говоришь, твоя мать-то?

— Закройщица в ателье.

— А батя?

— У него палатка на автовокзале.

— Что, вместе не живут?

— Они развелись, у него другая семья. — Санька недоумевала, все это было уже сто раз рассказано. Но Митрич крякнул и поцокал языком, словно слышал все в первый раз и это его чрезвычайно впечатлило. Слово взяла Катерина Васильевна и сразу с места в карьер:

— Сашенька, скажи, голубушка, что ты хочешь от нашего сына?

— Хочу? А что я хочу?

— Вот я и спрашиваю, что ты хочешь от Митеньки?

— Да ничего…

— Вы странно живете. Не расписываетесь. Я думала, Митенька против, но он сказал, что против ты. Я этого не понимаю.

— Не уважаешь нас? — внезапно вскипел Митрич. — Жрешь у нас, пьешь, спишь, как дома, а замуж — нос воротишь?

Санька, разинув рот, дико уставилась на него.

— Че рот раззявила? Строит из себя, б…

— Папочка, папочка… Митрич! — Катерина Васильевна повысила голос, и муж умолк. — Успокойся, папочка. Сашеньку совсем напугал. — Она повернулась к ошалевшей Саньке и певуче продолжала: — Пойми, голубушка, мы родители и хотим знать. Митенька уже взрослый человек, ему пора иметь семью, детей. Не обижайся, но, нам кажется, ты не очень подходящая пара для него. Ему нужна хорошая девушка, добрая, а ты — себе на уме. Никто не знает, что ты задумала.

— Ничего я не задумала, — пробормотала Санька. Она решительно не могла найти нужных слов, просто не представляла, как себя ведут в таких ситуациях. Больше всего ей хотелось вскочить и бежать — очень быстро и без оглядки. Такую возможность ей немедленно предоставил Митрич.

— Ничего не задумала? Ну тогда греби отседова, чего сидишь тута? — дыхнул он ей в лицо прокисшим чесноком.

Санька отшатнулась. Перевела взгляд на Катерину Васильевну, ожидая, что та опять скажет что-нибудь вроде «папочка, не пугай Сашеньку», но та молчала и откровенно торжествующе смотрела на нее. Санька встала и пошла в комнату на деревянных ногах. Там огляделась невидящим взглядом, еще не понимая, что же ей делать. С кухни доносились обрывки голосов: «Митеньке скажет», «ну и пущай говорит, я, что ли, не хозяин?», «Петровны дочка — такая красавица», «сидит здеся, как у себя дома», «гляну-ка в шкатулку, все ли золото цело». Санька послушала немного, потом закрыла ладонями уши, зажмурилась и зашептала: «Нет-нет, это не про меня». Усилием воли встряхнулась, вытащила из угла свою сумку и стала быстро-быстро кидать в нее вещи дрожащими руками. Лихорадочно натянула пальто, ботинки и пулей вылетела из дома.

Уже на полпути к железнодорожной станции она вспомнила, что оставила в ванной все свои кремы, расчески, шампуни и зубную щетку. Замедлила было шаг, но потом одумалась и бросилась бегом. Электрички ходили часто, и уже через полчаса она стояла на автобусной остановке на привокзальной городской площади. Стояла и думала: как же явиться на глаза матери? Что сказать? Почему-то правда показалась ей такой неправдоподобной, что просто необходимо было выдумать какую-то историю. Дома еще никого не было, и Санька принялась бесцельно бродить по квартире, рассеянно беря в руки то одну знакомую вещь, то другую. В голове было пусто, никакой правдоподобной истории не придумывалось, и она решила сказать правду. Мелькнула идиотская мысль: «Может, мама хоть пожалеет?»

Любовь Андреевна пришла довольно поздно под ручку с мужчиной и в хорошем настроении. Она кокетливо смеялась в коридоре, говорила что-то деланно — капризным, как у маленькой девочки, тоном, мужчина в ответ что-то басил, и оба снова заливались колокольчиковым смехом. Однако, когда мама переступила порог комнаты и увидела перед собой бледную и задумчивую дочь, ее милое настроение рассеялось, как дым.

— Сашенька, в чем дело?

За ее спиной возник мужчина, который, даже на непридирчивый Санькин взгляд, был по меньшей мере лет на пятнадцать моложе матери. Его лицо можно было бы назвать симпатичным, если бы не бугристая, изрытая оспой кожа. Мужчина оценивающе осмотрел Саньку с головы до ног, задержал взгляд на груди под лопающимся от натяжения свитером, подмигнул и довольно осклабился. Санька вздрогнула от отвращения. «Еще немножко, и я стану ненавидеть всех людей», — подумала она и решила больше не обращать внимания на этого упыря.

— Мам, меня выгнали Димкины родители. Он еще не вернулся. Я поживу, пока он не приехал и не снял квартиру.

— Э… Поживешь?… — Мама беспомощно оглянулась на упыря, тот пожал плечами. — Конечно, доча, поживи. А у меня такая новость, — ее глаза загорелись от воодушевления, — представляешь, мы с Юрой уезжаем за границу. — Она нежно взяла упыря за руку и продолжала, глядя уже на него влюбленным взглядом: — Юра работает в фирме, посылающей людей на заработки в Европу. Мне он нашел место в Греции, горничной в гостинице. Пока я там буду по туристической визе, подзаработаю денег, — она многообещающе подмигнула Саньке, — он оформит все документы, и мы переедем к нему в Голландию. И поженимся.

— А почему сразу не поженитесь? — немного агрессивно спросила Санька.

— Потому, лапушка, — развязно ответствовал Юра, — что это может помешать оформлению документов на жительство.

— Ну, вам виднее.

— Наверное, виднее, я в этом бизнесе уже пять лет. — И он с мягкой укоризной посмотрел Саньке в глаза. Потом продолжал, обращаясь уже к матери: — Ладно, Любушка, я тогда пошел. Завтра мы едем сама знаешь куда, не забыла? Ну и хорошо. Пока, любимая. — Он с чмоканьем присосался к материному рту, а когда отлепился, одарил Саньку похабнейшим взглядом и даже еле заметно провел кончиком языка по губам. Ее передернуло, и она поспешила отвернуться. Юра, напевая, скрылся за дверьми.

Любовь Андреевна, явно стесняясь, посеменила на кухню и принялась там шумно возиться, рассказывая дочери что-то незначительное преувеличенно — бодрым голосом. Санька вполуха слушала с нарастающей тревогой. Неужели и здесь проблемы? Господи, почему нельзя просто нормально жить, не мучая и не обманывая друг друга?

— Мама, — Санька возникла на пороге кухни, и Любовь Андреевна вздрогнула от неожиданности, — мама, не связывайся с ним. Неужели ты не видишь, что этот человек… плохой, черный.

— Уф-ф-ф, какая чушь. Александра, с какой стати ты берешься мне советовать? Я жизнь прожила и, наверное, лучше в людях понимаю. Разбирайся лучше с собой. Что у вас там произошло?

— Ничего. Не сошлись характерами. Димка приедет, и все наладится, не беспокойся.

— Ну и хорошо, — поспешила подытожить мама, обрадовавшись, что разговор свернул с неприятного направления. — Будешь кушать? У меня блинчики с капустой.

Димон приехал через два дня и, едва заглянув домой, сразу отправился к Саньке.

— Да не парься, все нормально! Я с этой машины прилично наварил. Можем снять хату на полгода вперед, а там уже как-нибудь. Сань, не парься, говорю! Забей! Я прекрасно знаю своих родителей. Помню, как они укатывали Наташкиного мужа. Если они с тобой так, то я вообще с ними общаться не буду. Пошли они! Сами проживем, ничего.

После недолгих поисков они нашли однокомнатную хрущевку с телефоном в центре, почти такую же, как и первую. Даже мебель похожа. Когда явились к Саньке забирать ее вещи, их ждал неприятный сюрприз.

— Все, Сашенька, все, — рыдала мать. — Тысячу долларов! Все, что было, даже больше. Пятьсот долларов моих: то, что я накопила за последние два года. И еще пятьсот заняла. Триста — у бабки твоей. Еще двести — у Витьки, представляешь? Даже у него заняла! Господи, какой ужас! Что же мне делать?

— Я его найду! Прирежу ублюдка! — кипятился Димон, хотя прекрасно понимал: Юру сейчас найти можно разве что в Греции, да и то вряд ли.

У Саньки, конечно, вертелось на языке: «А-а-а, я ж тебе говорила!», но она подавила неуместное злорадство, обняла мать и погладила по голове, как в детстве:

— Не плачь, мам, ну не плачь. Мы дадим тебе пятьсот долларов. Димка прилично наварил с этой машины…

Квартиру они все-таки сняли, хотя у них не хватало денег даже на еду. Благо, была машина — по вечерам Димон стал шоферить. Санька изучила газеты бесплатных объявлений, выяснила месторасположение всех оптовых складов в городе и ездила затариваться картошкой с макаронами за тридевять земель, на окружную дорогу. Кое-как дотянули до Нового года. Утром тридцатого декабря, отпуская Саньку с круглосуточной смены, директор обменника, уже в подпитии, изумился:

— Ты что, Александра Викторовна, хочешь сказать, что деньги свои здесь не крутишь?

— Как это?

— Етить твою… Слушай, пока я добрый.

Санька слушала и светлела лицом. И как это она сама не додумалась? Все так просто! То-то ее сменщики ходят довольные, как зажравшиеся коты. Действительно, почему бы не обманывать банк, если он платит им такие копейки? И первый махинатор здесь — директор обменника. Будучи человеком нежадным и великодушным, он делится со всеми работниками, закрывая глаза на их махинации. На следующий же день Санька охотно согласилась посидеть вместо занятого коллеги и влегкую заработала за полдня сумму, позволившую накупить всем родным и близким подарки, а также составить настоящее новогоднее меню к праздничному столу. Димон, явившийся только к десяти часам, устало выкладывал из кармана выручку, по ходу рассказывая свои приключения:

— …два мордоворота. Я даже испугался, такие серьезные ребята. А оказалось — ничего, спортсмены какие-то. Вот, Ляксандра, тебе припас кое-что… — и трепетно извлек из внутреннего кармана маленький нарядный пакетик в золотую звездочку. В нем оказалась тушь, увеличивающая объем ресниц, которую так усердно рекламировали по телеку, и дорогая помада брусничного цвета. Санька ахнула и принялась тут же краситься. Димон с любовью наблюдал за этим, пока Санька не опомнилась:

— Чего это я? Для тебя тоже кое-что есть. — И вытащила из своей сумки коробочку, элегантно запакованную в серебристо — зеленую полосатую бумагу. В коробке оказался набор: кошелек, ремень и ключница из блестящей черной кожи. Димон недавно потерял (или украли?) кошелек, и подарок был как нельзя более актуален. С восхищением он рассматривал это сокровище, гадая, откуда у нее столько денег. Он примерно представлял, сколько это может стоить. Санька взяла его за локоть и торжественно ввела в комнату с обильно накрытым столом, горящими свечами и мигающими гирляндами на маленькой искусственной елочке. Узрев на столе бутерброды с красной икрой и целый ассортимент копченостей, он не выдержал:

— Санька, ты че? Ограбила кого?

Она рассмеялась и в двух словах поведала о своем нечаянном обогащении. Димон слушал и мрачнел.

— Ты, слышь? Поосторожнее. Если заметут, достанется не директору, а тебе, поняла?

— Да ладно, там все давно свои дела улаживают, кроме меня. Я, как всегда, самый тормоз. И никого не замели. Но я осторожно, ты не бойся. Давай сядем и забудем про всю фигню. С Новым годом тебя!

Санька действительно была осторожна, и поэтому ее не замели. После праздников грянули проверки, и несколько особо жадных голов полетели. Но ее это не зацепило. Спасли интуиция, осторожность и, в кои-то веки, везение. После проверок пришлось потуже затянуть пояса, но со временем все успокоилось, и Санька потихоньку снова стала крутить небольшие суммы. Другого выхода у нее не было: гонять машины становилось чем дальше, тем невыгоднее, и частенько Димон оставался без заказов, пытаясь заработать извозом. Извоз тоже не всегда спасал: иной раз расходы на бензин превышали прибыль. Одним словом, Санька нечаянно оказалась главной кормилицей. Видимо, почуяв это, приехали мириться Катерина Васильевна с Митричем. Были разные слова из серии «доченька», «мы ж сердцем болеем», «лишь бы вам было хорошо» и т. п. Были трехлитровые банки соленых огурцов, помидоров и квашеной капусты, а также целый рюкзак разнообразного варенья. Санька с Димоном милостиво приняли дары, но переезжать обратно наотрез отказались, равно как пресекли на корню тему о «создании семьи». Они до сих пор были не расписаны, и Димон даже не пытался заводить об этом разговоры, чтобы не ругаться с Санькой и самому не расстраиваться. Сама же Санька находилась при своем мнении. Димону она говорила, что еще не время, надо самим встать на ноги, а подруге Машке жаловалась:

— Не могу, Маш. Ну, живем вместе, ну, привыкли уже друг к другу, притерлись. Но все кажется, что надо подождать, что мое место не с ним. И детей от него иметь не-хо-чу!

— Мне просто парня жалко. Нормальный ведь мужик и к тебе хорошо относится. Вы уже три года вместе. Долго он еще протерпит?

— Знаешь, что удивительно? Всем его жалко. Всем он нравится. Такой добрый, такой душевный. А на самом деле он не такой! Он себе на уме! Мне говорит: я, мол, с родителями общаться не буду, я тебя в обиду не дам, — а сам ездит к матери и меня еще попрекает, если я о них плохо отзываюсь. А как мне о них еще отзываться?

— Да ладно, ладно, ради Бога, — Машка испуганно замахала руками. — Только вот… не он же тебе голову морочит, а ты ему. Поэтому жалко его. И тебя тоже, но его жальче.

— Не люблю я его, Маш. Притерпелась, даже в постели нормально стало, но знаю — не мое. Все думаю: вот-вот должно что-то произойти. Такая иной раз тоска берет. — Санька тяжело вздохнула, потом вдруг мечтательно заулыбалась. — Охранник один в казино все вертится вокруг, приглашает куда-нибудь. Симпатичный.

— Да-а? А ты чего?

— Как я пойду, если Димон за мной каждый раз заезжает? Да и не в этом дело. Все равно бы никуда не пошла. Не смогу я ему изменить. — Она снова тяжело вздохнула.

— Какая разница, если не любишь?

— Большая. Пока я с ним живу — не смогу изменить.

— Так уйди от него, блин!

— Не могу. Жалко.

— Тьфу! Как поговорю с тобой — одна каша в голове.

Еще через год у Саньки начался, с позволения сказать, карьерный рост. Ее пригласили в кассу самого банка. Зарплата там была несоизмеримо больше, чем в обменнике, но о левых деньгах не могло быть и речи. Поначалу Санька наотрез отказалась. Никакая зарплата не сравнится с дивидендами от ее собственных денег, вложенных в валюту. Но в то же время прошел дурной слушок о том, что вот-вот примут закон и все обменники закроют, валюту можно будет менять только в банке и только по предъявлении паспорта. Не то чтобы Санька поверила такой глупости, но немного призадумалась о будущем. Да еще Машка капала на мозги: иди в банк, учись на экономиста, делай что-нибудь. Димон с советами осторожничал. В принципе, он думал как Машка, но время было не очень подходящее, чтобы отказываться от реальных денег в обмен на какие-то перспективы. Лавочка с машинами прикрылась, и он был счастливым безработным, который днем учился дома кулинарному искусству, а вечером пытался подшабашить на еле живом «опельке» (наследнике мирно усопшей раздолбанной «мазды»). Думала Санька отчаянно долго, так что завкассой, толстая и усатая Эльвира Иосифовна, начинала уже нервничать. Тогда Димон сказал: «Соглашайся» — и она согласилась. Димон, в свою очередь, согласился уступить воззваниям своего отца и пошел ментом в ведомственную охрану Колосковского мясокомбината. И тоже не денег ради, а во имя неких туманных перспектив. Митрич пообещал поднять все свои старые связи и помочь сыну поступить в юридический институт. «Отучишься, Митька, кэпа дадут. А кэпа дадут — может, квартирой разживешься. Тока в очередь надо прям щас становиться», — наставлял Митрич.

Жить они снова переехали к Димоновым родителям. Теперь все осторожничали: у Саньки зарплата чуть ли не в три раза больше, чем у их Митеньки, и продукты она покупает, и еду на всех готовит, и по хозяйству первая помощница. Теперь она стала «дочечкой» и «роднушенькой». Катерина Васильевна даже поцапалась с Наташей, защищая Саньку от незаслуженных нападок. Но это был скорее демонстративный акт, нежели искреннее проявление чувств. Все прекрасно понимали, что по сути отношение родителей к Митенькиной девке нисколько не поменялось, и при удобном случае вся неприязнь выплеснется наружу грязной пеной. Санька понимала это лучше других и старалась не давать повода. Никогда, даже на самых, казалось бы, задушевных застольях не позволяла себе расслабиться и сказать лишнего, хотя певучая Катерина Васильевна так и норовила усыпить ее бдительность излияниями нежности. Санька собралась в кулачок, вела себя предельно корректно, но отчужденно, чем подпитывала растущее раздражение хозяев дома.

На работе появились новые обязанности, новые лица и новая ответственность. Санька вдруг осознала, что ей не приходилось работать в коллективе. И у отца в палатке, и в обменниках она сидела одна и была сама себе хозяйка, никогда не задумывалась над тем, как одета и причесана, без стеснения напевала или ковыряла в носу. Здесь выяснилось, что касса — это собрание разновозрастных и разнокалиберных девиц, женщин и даже бабулек, основной жизненный интерес которых — это собрать как можно больше сведений друг о друге и, внимательно все проанализировав, вынести на обсуждение общественности. Поначалу близорукая Санька решила, что на нее никто не обращает внимания — все погружены в свою работу с деловыми, напряженными лицами. Днем позже она выяснила, что каждая деталь ее туалета, цвет помады и маникюр, не говоря уже о таких определяющих столпах, как туфли и сумочка, были разобраны по ниточкам и придирчиво оценены. Это ее изумило, рассмешило и настроило на определенный рабочий лад. На последние деньги купила себе костюм и новые туфли, маме дала задание сшить несколько разноцветных блузок и сумку из кстати залежавшегося куска замши. С первой зарплаты она наконец-то заказала себе очки в тонкой, элегантной оправе и, поставив этот завершающий штрих, теперь органично сливалась с офисной мебелью.

По возрасту Саньке была наиболее близка высоченная красотка Люда, которая и стала ей товарищем и гидом на новой работе. Люда редко сидела на месте, в основном она ходила по коридорам на своих длиннющих ногах, как на ходулях, и была главным поставщиком и распространителем всех банковских сплетен. В свободное от сих тяжких трудов время она без конца подправляла макияж на своем крупном грубоватом лице, особое внимание уделяя правильному распределению помады на толстых, лоснящихся губах. У нее была семилетняя дочка, которая жила преимущественно у бабушки и дедушки, дабы не мешать маме наслаждаться молодостью. Главным предметом гордости Людмилы была огромная силиконовая грудь, которую она сделала на деньги своего последнего «кошелька». Все многообразное мужское племя Люда делила на «кошельков» и «кобельков». Первые — это те, кто может подарить своей любовнице новую грудь (шубу, билет на Сейшелы), а кобельки — это такие симпампулечки для «хорошего траху». Мужчину своей мечты Люда определяла лаконично: «кошелек» и «кобелек» в одном флаконе. Тех, кто не подходил ни под один из двух критериев, Люда за мужчин не считала. Саньку она жалела как ущербную: «Это ж надо, с ментярой жить» — и взяла над ней что-то вроде шефства.

Другие сослуживицы тоже благосклонно относились к новенькой. Придирчиво изучив все стороны Санькиной жизни, они пришли к заключению, что она «хорошая девушка», «классная баба» и вообще «свой человек». Действительно, завидовать ей было не в чем: ни особой внешности, ни богатого мужа, ни блата, ни каких-то необыкновенных талантов у Саньки не было. Вела она себя скромно, доброжелательно, уважала старших, не задавалась перед молодыми. Вскоре ее все полюбили, научили всему, что могли сами, и даже когда через год работы ей дали старшего кассира с небольшой прибавкой к зарплате, никого это не обозлило. Даже Люда, которая проработала гораздо дольше Саньки, но до «старшего» так и не доросла, надулась было, а потом махнула рукой: «Тебе эта прибавка хоть погоду сделает. А мне — одну помаду купить. Я сюда не для денег хожу, а для души».

В сентябре девяносто восьмого касса гуляла на дне рождения у Эльвиры Иосифовны. Сначала, как водится, обсуждали насущную тему: полетит их банк или нет? Одни кричали: «Пора бежать!», другие: «Надо сидеть до последнего!», но потом все подпили и расслабились. Людка принялась, как обычно, рассказывать такие анекдоты, от которых Димон бы ушел в монастырь. Разговор плавно сполз в сплетни и даже кое-где в интимные откровения. Эльвира Иосифовна, вышедшая в бухгалтерию выпить с тамошними тетками, вернулась и страшным шепотом объявила:

— Мать моя женщина, какой у нас новый начальник юротдела! Конфеточка!

— Да-а-а? — Людмила мгновенно выудила откуда-то гигантскую косметичку и стала подправлять макияж.

— Люд, я все хотела спросить — как такая большая косметичка помещается в такую маленькую сумочку? — сытым голосом промурлыкала разомлевшая от еды и вина Санька.

— Помещается, помещается. Главное, надо с любовью, — сказала Людмила и заржала каким-то своим мыслям. Потом посерьезнела и трагическим тоном объявила: — Мой последний «кошелек» — импотент. Заработался, савраска, етить его… А я уже неделю не трахалась. Скоро, епрст, на стенку полезу! — эффектным взмахом закрыла косметичку и решительно встала. Подошла к шкафу, повертелась перед зеркалом, расстегнула одну пуговку на рубашке и прошествовала к двери, напевая: — Конфеточка, конфеточка…

— Щас его Людка обработает, — засмеялись тетки, а девчонки помоложе, толкаясь, последовали за Людмилой.

Санька осталась сидеть с бокалом красного в руке и поддерживать беседы о лучшем способе закатывать помидоры. В голове же роились мысли, далекие от помидоров. Она уже около месяца под разными предлогами увиливала от постели с Димоном, поэтому слова Людки «на стенку лезть» показались ей очередной скабрезной шуткой. Ей хотелось любви — страстной, безумной, как в кино, как в романах. Хотелось сгорать от нетерпения, кричать, рыдать. Хотелось чего-то… Но она знала, что вот сейчас посидит еще немного, потом позвонит Димону, и он приедет ее забирать. Дома они приготовят ужин, поедят, помоют посуду и закроются в своей комнате. Посмотрят кассету, которую возьмут по дороге в прокате. Поиграют в карты. Лягут в кровать. И так изо дня в день, из года в год. Он начнет приставать к ней, она попробует увильнуть. Не то чтобы Димон был ей противен, — за почти пять лет совместной жизни она научилась получать с ним удовольствие. Просто ей было так беспробудно лень этим заниматься, что расшевелить мог разве что умеренно принятый алкоголь. Который, кстати, был принят, вопрос только — в умеренном ли количестве. Итак, решила Санька, если она не заснет, то, пожалуй, не будет сегодня увиливать. А то бедный Димка уже начинает всерьез на нее дуться. Санька набрала домашний номер.

— Димк? Ну приезжай. Да чего тут сидеть. Все напились, я домой хочу. Ага. Ну, давай.

Она положила трубку и подхватила тему о закатке лечо: рассказала свой рецепт, который считала самым лучшим. Пришла Людмила с девушками, наперебой обсуждавшими «заиньку» и «лапопулечку». Только Людка не разделяла всеобщего воодушевления.

— Ай, не знаю… Какой-то он… Налейте мне. Обижаешь, Семеновна, беленькой! — Она могуче булькнула в себя полную рюмку и, кинув в рот маслину, продолжала: — Симпатичный, конечно, но не в моем вкусе. Какой-то квелый: педик, что ли? Хотя в тихом омуте черти водятся. Поглядим. — И она принялась набирать номер своего «кошелька».

Многие помоложе последовали ее примеру; те, кто постарше, наоборот — развеселились: «Эх, щас молодежь разбежится — хоть попляшем». Санька поглядывала в окно и потягивала из бокала, стараясь не напиться. Увидев внизу грязно-белый «опелек», быстро распрощалась и, несмотря на уговоры остаться, упорхнула. По дороге она мысленно настраивала себя на бурную любовь и поздоровалась с Димоном долгим поцелуем.

— Ой, какая ты хорошая сегодня. Чей, говоришь, день рождения?

— Ёсифовны. Возьмем кассетку посмотреть?

— Какую хочешь?

— М-м-м… Эротическую.

— Да ну? Это что-то новенькое. Ты мне сегодня определенно нравишься.

В игривом настроении они доехали до дома, ввалились на кухню и стали готовить ужин, щиплясь и хихикая. Катерина Васильевна была на дежурстве. Следом за ними вошел Митрич, сел на табуретку и мрачно сказал:

— С голоду подохнуть можно. Две бабы в семье, а жрать нечего.

— Подождите немножко, сейчас сардельки сварятся. Хотите пока бутербродик сделаю? — угодливо спросила Санька.

— На хрен мне твой бутербродик, я жрать хочу.

— Пять минуточек…

— Бать, а что, там пусто? — прервал Димон Саньку и заглянул в холодильник. — Подожди, так тут суп стоит — целая кастрюля и картошка жареная в сковороде, с обеда осталась. — Он вопросительно взглянул на отца.

— Иче, я буду готовить, что ли?

— Зачем готовить? — возмущенно спросила Санька. — Разогреть, и все.

— Ты тут самая умная — возьми и разогрей. — У Митрича, видимо, было боевое настроение. Но и у Саньки, к сожалению, настроение было прямо-таки бойцовское. Она прекрасно знала об этой странной особенности Митрича — полной неспособности обслужить себя на кухне. Анекдотом запомнился случай, когда он почти неделю болел животом, объевшись сырых сосисок. Санька уже привыкла, что его надо кормить чуть ли не с ложечки, и обычно ее это забавляло. Сегодня, однако, взбесило. Возможно, дело было в любовном настрое, который она так упорно растила и лелеяла в себе целый вечер, а Митрич с выражением оскорбленного достоинства на обезьяноподобном лице сводил весь этот настрой на нет.

— Нет, я не понимаю, — голос у Саньки зазвенел, — неужели так трудно вытащить кастрюлю из холодильника и поставить ее на плиту? Интересно знать, как вы едите, когда я и Екатерина Васильевна на работе? Голодаете?

— А че ты тут разоралась, мля? Если в доме две бабы — имею право на уважение.

— При чем тут уважение?

— Саш, перестань. — Димон видел, что подруга разошлась, и попытался мирно урегулировать конфликт, уведя ее в комнату. Но не тут-то было.

— Подожди, Димон. — Санька нервно отбросила его руку и подперла бока. — В доме падишах объявился. Может быть, за вас еще жевать?

— Саша, хватит уже! — Димон начинал сердиться.

— Нет, не хватит! Я все время молчу, всегда! Молчу и улыбаюсь. А сейчас хочу высказаться. Вот вы говорите, бабы должны обслуживать вас на кухне. Хорошо, я согласна. А вы, как мужчина, что вы делаете? Сарай чинить — Митя. Ремонт делать — Митя. Все, до последнего гвоздя — Митя. А когда он с больным горлом лежал, у вас наглости хватило его заставить латать крышу.

— Слышь, ты, — Митрич дождался своего часа, чтобы высказать все, что думает, — че свой хавальник открыла? Не забывайся, где находишься. Живешь здеся, не жена ему даже, жрешь, спишь — дак молчи в тряпочку.

— Я, между прочим, всю зарплату на вас трачу. Еду покупаю на всех, а вы жмете свое!

— Кто жмет, кто жмет? Че ты брешешь?!

— Будто я не видела, что у вас в погребе колбаса вся в плесени уже. И это когда у нас с Димкой не было денег — все на ремонт машины потратили. Ели одну картошку, а у них плесневело. Постыдились бы!

— Все, мля, закрой пасть, а то щас получишь! В родном доме всякая прошмондовка будет мне указывать!

— Кто?

— Кто слышала!

— Дима!!!

— Пошли. — Димон схватил ее за локоть и потащил в комнату.

— Ты слышал? Сделай что-нибудь!

— Что сделай? Ты перешла уже все границы.

— Не верю своим ушам! — Санька обалдело уставилась на него. — Да я же тебя защищала.

— Не надо меня защищать. Надо просто не ругаться. Ты прекрасно знаешь папашу, чего привязалась?

— Я привязалась? Да это он! Нет, подожди. Ты должен быть на моей стороне!

— Я всегда на твоей стороне. Но сегодня ты полезла в драку.

— Он назвал меня прошмондовкой. Я требую…

— Что ты требуешь? — устало спросил Димон и опустился на диван. — Колбасу какую-то приплела. Сами забыли небось…

— Как же, они забудут!

— Не важно. Кто тебя за язык тянул? Папаша, конечно, еще тот фрукт. Но все-таки он хозяин этого дома, и с ним так нельзя.

Санька села на диван рядом с ним и бессмысленно уставилась на противоположную стену. Приступ гнева прошел, но в голове роились горькие мысли. «Я ругаюсь из-за колбасы. Неужели это я? Не может быть! Что со мной стало?»

— Знаешь что, Димон, — почти ласково сказала Санька, — я не могу здесь больше жить. Не могу и не хочу.

Он удивленно поднял глаза:

— А куда же мы пойдем?

— Мы — никуда. Думаю, нам надо пожить раздельно. Хотя бы какое-то время. Так что я поеду к маме. Я так больше не могу.

Санька ожидала, что он начнет протестовать, уговаривать, но Димон задумчиво смотрел на нее. Наконец он медленно произнес:

— Я тебя подвезу.

Больше они в этот вечер не сказали друг другу ни слова. А через два дня на работе Санька встретила Валеру.

Кризис августа девяносто восьмого года стал кризисом и для небольшой компании, торгующей канцтоварами, а также для многолетней дружбы двух ее директоров.

— Валерка, продадим все, что накупили, и выкарабкаемся! — кричал Артур. — Может, придется еще немножко занять или взять кредит, и тогда сможем вообще перейти на другой уровень, подумай! Столько незанятых ниш, а мы сидим на своем добре и задом не шевелим.

Валеру огорчали такие разговоры. Он все подсчитал и знал, что не выкарабкаются. А давать в долг им сейчас никто не будет — у всех проблем по горло. Про кредит вообще смешно. Совсем недавно он приобрел себе уютное гнездышко, обустроил на свой вкус, купил машину, тоже «ауди» (слабость у него к этой марке), но уже новенькую, с иголочки А-6. Наконец-то он жил в комфорте, успокоился, стал набирать вес, а тут такое. Да фиг с ней, с работой. Его уже позвали начальником юротдела в один банчок, устоявший после кризиса и даже вроде бы разбогатевший на нем. Зарплатка неплохая, особенно если учесть, что основные потребности в жилье и средстве передвижения он удовлетворил. А на еду, одежду, непритязательные развлечения и приличный отпуск хватит. Он, Валера, не гордый. Не то что Артур — для него мысль о том, что над ним кто-то будет начальником, просто невыносима. Привык сам командовать, ну и пусть командует дальше.

Валера вспомнил, с каким вкусом, толком, расстановкой он выбирал себе жилище. Всегда мечтал поселиться в Центральном районе — красивом, зеленом, с почти полностью сохранившейся довоенной архитектурой. Только была небольшая загвоздка: квартиру-то в старинном доме купить несложно, даже очень большая и красивая будет не очень дорого стоить. Но зато придется вгрохать огромные деньги в ее переделку, замену всех коммуникаций… Даже не денежные траты, а расход своих драгоценных нервов отпугнул Валеру от этого хлопотного предприятия. Тогда он обратил внимание на новостройки й через некоторое время нашел, что хотел. Чудесный пятиэтажный домик, безупречно вписанный в столетний квартал, тихий центр, охраняемая территория, подземные гаражи — что еще человеку надо? Окончательно его убедил правильный вид из окон: красные черепичные крыши и булыжная мостовая, выглядывающая из пышных кущ огромных старых каштанов. Приценившись, Валера понял, что это ему по зубам, и с почти чувственной любовью принялся за дело. Выкупил мансарду еще на стадии строительства, заказал перепланировку на свой вкус: снес почти все стены, добавил панорамное остекление, прорубил французский балкончик в ванной комнате, выход под камин, а также множество мелочей: ниши, многослойные потолки, разноуровневые полы и продуманное до мельчайших подробностей освещение. Валера не стал тратиться на дизайнера, он сам прекрасно представлял квартиру своей мечты и никому бы ее не доверил. Строители, как всегда, задерживались со сдачей дома, и Валера весь извелся, как от безответной любви. Получив вожделенный ключ, он засел за каталоги и назаказывал самых дорогих отделочных материалов и сантехнику. Сделал полы с подогревом, расставил ультрамодную мебель, домашний кинотеатр и музыкальный центр свежайших моделей, кухню, напичканную последним словом техники и даже визуально напоминающую скорее борт космического корабля, чем домашний очаг. Своим руками выложил камин и страшно этим гордился.

И теперь Артур предлагал все это продать, чтобы вложить в какую-то очередную сомнительную идею. Валера понимал друга: ему надо идти вперед, искать приключений, бороться, самоутверждаться и так далее. Все это похвально и достойно уважения, но так напряжно для него, для Валеры. Понимая чувства партнера, он также понимал, что сам другой человек. Ему не нужна работа ради работы, зарабатывание денег ради денег. Деньги ему нужны для комфортного житья, удовлетворения своих потребностей и некоторых прихотей. К чему эта постоянная гонка? Всегда найдутся люди более богатые и удачливые — и что же, гнаться за ними вечно, чтобы утолить Артурову зависть? Скоро им будет по тридцать, зачем обязательно гробить свою жизнь в стремлении к богатству, когда можно прилично жить в достатке? Пятилетняя гонка вооружений утомила Валеру, ему хотелось иметь побольше свободного времени, завести постоянную подружку, жениться, наконец. Почему бы и нет? Дети ведь тоже когда-нибудь нужны. Валера всегда содрогался при этой мысли и спешил вспомнить, что ему еще нет тридцати и с детьми можно пока подождать.

Он постарался донести свои мысли до Артура и, хотя понимал, что вместе они работать уже не будут, надеялся расстаться мирно. Но мирные расставания были не в почете у Валериного друга. Он долго кричал, уговаривал, стыдил, обещал, чем основательно истрепал нервы обоим. Под конец, когда Валера устало заявил, что останется при своем, Артур назвал его бабой, тупицей и вырожденцем. Валера хотел было драться, но передумал, так как знал, что Артур сильнее, а с него на сегодня было уже достаточно унижений, чтобы еще и получить по морде. Старой дружбе пришел конец, и это опустошило обоих. Артур забылся в поисках денег и в организации нового бизнеса, а Валера ничем пока не мог заполнить образовавшуюся пустоту. С девяти до шести полупраздное времяпрепровождение в офисе (спасибо, дали свой кабинет), а потом… Были, конечно, пара-тройка приятелей, примерно столько же девушек, которых всегда можно было пригласить провести вместе вечер, но растерянность от потери близкого человека проходила очень медленно.

Валера месяц проработал на новом месте и уже отчаянно скучал. Не то чтобы он жалел, что не принял предложение Артура: ни за что бы не согласился так рисковать своим благополучием, но авантюрной нотки в жизни стало не хватать. С тоски он начал присматриваться к дамам на работе, благо, их было много и все крутили перед ним задами. В один прекрасный день он шел по коридору навстречу одной из самых заметных: то ли бухгалтерша, то ли кассирша — крупная девица в откровенно вызывающих нарядах и с манерами порнозвезды. Ужасная бабища, содрогнулся Валера, его всегда пугали такие вульгарные персонажи, царящие на пространстве радиусом в километр вокруг себя. Хотя, хотя… Может, в этом он найдет некое разнообразие, некий фактор новизны. Но что-то отвлекло его внимание. Что-то маленькое, с первого взгляда незаметное. Какая-то тень, семенящая рядом с порнозвездой. Точно тень из прошлого.

Валера остановился как вкопанный и почувствовал, что задыхается. Щекотка, сбившая его дыхание с привычного ритма, поползла к низу живота, и он ощутил, как кровь приливает к ушам. Нахлынула необъяснимая волна, перед глазами мелькнули обрывки, как из полузабытого кино: медленно потягивающееся золотистое тело, упругий изгиб спины, солнечные блики, играющие в прозрачных глазах-хамелеонах. Он не смог бы объяснить, почему его так впечатлила встреча с девушкой, брошенной пять лет назад. Может быть, взволновало не столько воспоминание о девушке, сколько воспоминание о том периоде жизни: острота новых начинаний, мечты и надежды, преданная дружба? Нет, все не то. Взволновало именно воспоминание о девушке. Оно возбуждало Валеру, как тринадцатилетнего мальчишку. С трудом он взял себя в руки и стал думать, как же себя вести. Первая мысль — сделать вид, что не помнит. Но Саша, увидев его, тоже остановилась и стала диковато таращиться, невольно привлекая внимание своей спутницы. Значит, надо как-то общаться. Валера окончательно пришел в себя и критически осмотрел свой давний предмет страсти. Выглядит неплохо. Кубышкой не стала, фигура все та же (о, эти бедра!), одета прилично: узкая юбка чуть ниже колен, приталенный пиджак (эта талия!), каблучки очень кстати, и очки ей, как ни странно, идут. Валера сглотнул и изобразил на лице лучезарнейшую улыбку:

— Боже мой, Саша, какие люди! Вот не ожидал тебя увидеть!

Санька хлопала глазами, по лицу рябью пробегали самые разные эмоции. Валеру вполне устраивало ее молчание, и, не давая опомниться, он продолжал:

— Слушай, а ты здесь давно работаешь? Да? А я недавно. Всего месяц, но странно, что не встретились раньше. Ты знаешь, где мой кабинет? Вот здесь, по коридору направо — начальник юротдела. Ты заходи! Зайдешь? Заходи как-нибудь, поболтаем. — Потом вдруг испугался, что она ляпнет что-нибудь лишнее своим любопытствующим товаркам, и решительно схватил ее за локоть. — А пошли прямо сейчас! Уже конец рабочего дня, попьем чаю. Да на пять минут, больше не задержу. — И буквально волоком потащил ее в свой кабинет.

Захлопнул дверь чуть ли не перед носом у порнозвезды и хотел было сделать приглашающий жест радушного хозяина: мол, присаживайтесь. Но вместо этого на секунду замер, глядя в Санькины расширившиеся зрачки, и неожиданно для себя щелкнул замком на двери и набросился на нее, прижал к стене, схватил правой рукой за волосы на затылке и оттянул голову назад, левой скручивая ее руки за спиной. Снова на секунду замер, наблюдая, как лицо перед ним медленно искажается то ли от боли, то ли от страсти. Нервно выдохнул и вцепился губами и зубами в ее шею.

Санька сначала не поверила своим глазам и хотела было прошмыгнуть мимо. Потом решилась еще раз взглянуть на это видение и остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Несомненно, это был он. Немного пополнел, отрастил маленькую щегольскую бородку, другая прическа, залысины на лбу чуть глубже. Но это он. И он ее узнал.

Оба стояли посреди коридора и смотрели друг на друга — одновременно испуганно и жадно. Саньку трясло. Сначала она хотела закричать, наброситься на него, разорвать на клочки, изуродовать это холеное лицо, почувствовать вкус его поганой крови на своих губах. Потом решила гордо вздернуть голову и пройти мимо, излучая всеми флюидами презрение и отвращение. Но не смогла сдвинуться с места. А потом вдруг в голову пришла простая и светлая мысль, которая поставила все на свои места: это судьба. Первое появление Валеры в ее жизни было мистическим, а это второе — и подавно. Ведь она только что рассталась с Димкой. Причем даже не по своей воле, а как-то само собой получилось. И сразу встретила его. Как будто кто-то за нее все решает и делает. Это и была последняя здравая мысль в ее голове. То, что было потом, вспоминалось как безумный вихрь: он тащит ее куда-то, хлопает дверью, набрасывается, ненасытно целует и кусает, делает больно, но эта боль заставляет ее сладко стонать и выгибает тело дугой. Он задирает ей юбку, срывает трусы так, что от них остается одна бахрома. Она закусывает губу, чтобы не кричать. Потом он нежно приглаживает ее растрепанные волосы, усаживает в кресло, садится сам и говорит светским тоном:

— Тебе чаю или кофе?

— Салфетку. Спасибо. Отвернись. Можешь повернуться. Чаю.

Глядя, как Валера деловито возится с кружками, она не могла понять: это тот человек, который только что практически изнасиловал ее, держа на весу и ненасытно рыча? Вот этот лощеный молодой джентльмен с любезным, но совершенно отчужденным выражением лица? Санька тряхнула головой и вызвала в себе недавнюю злость. Она не позволит морочить себе голову, ей не нравится игра в прятки. Глядя прямо в глаза, жестко спросила:

— Почему ты тогда меня бросил?

Валера помолчал. Он честно пытался сформулировать даже для себя — почему? Все произошло как само собой разумеющееся, он и не собирался поддерживать с ней длительных отношений. Так, поиграть.

— Ну?! — Санька требовательно сверлила его глазами.

— Наверное… Не хотел слишком сильно привязываться.

— Почему?

— Как тебе сказать…

— Скажи как есть.

— Вероятно, боялся. Не хотел связывать себя по рукам и ногам, когда начиналось столько новых дел.

— Я не входила в твои планы?

— Что-то вроде того.

— Я могу это понять. Но я не могу понять, почему ты исчез так просто, без единого слова? Я же волновалась! Думала: а вдруг ты попал в аварию? — Санька вдруг очень живо вспомнила свое тогдашнее состояние, и ее опять затрясло. Голос сорвался на крик: — Ты знаешь, что я почти полгода каждый день звонила в морги, больницы и в милицию: не умер ли, не заболел, не пропал?

— Саша…

— Просматривала все газеты — не было ли какого-нибудь несчастного случая? — у нее из глаз брызнули слезы.

— Сашенька…

— Изо дня в день — я чуть с ума не сошла! Да сказал бы мне — не хочу с тобой, но я ведь не знала! А вдруг ты не можешь? А вдруг тебе больно?

— Саша, я урод. Поверь, сейчас я бы так не поступил. Тогда я поступил… безответственно.

Она разрыдалась и не могла больше говорить. Валера вскочил со своего места, подошел к ней. Протянул было руку, отдернул. Стал ходить кругами. Потом рывком сел рядом на корточки, отнял ее руки от зареванного лица и заглянул в глаза.

— Саша, не надо. Теперь все будет по-другому. Пожалуйста. Поедем ко мне.

Мама ужасно обрадовалась, когда Санька зашла домой за вещами.

— С Димочкой помирилась? Ну, слава Богу. А где он? Чего не зашел?

— Некогда.

— Ну, привет передавай. Заезжайте в выходные, я пирожков испеку.

— Ага.

Мама, конечно, не обратила внимания на то, какие вещи она собирала в сумку. А вещи были странные для конца сентября: летние маечки, юбочки, купальник. Чтобы утешить Саньку, да и самому развеяться от непроходимой скуки, Валера решил взять отпуск. Конечно, после месяца работы ему бы отпуск никто не дал, но для этого и существовал дядя Вова, главврач многопрофильной больницы и лучший папашин друг. С таким другом семьи можно смело рассчитывать на больничный по крайней мере дней на десять. Как раз хватит, чтобы недельку поваляться где-нибудь на солнышке и на дорогу туда-обратно. Сильно тратиться Валере не хотелось, поэтому Канар и Маврикиев он Саньке не обещал. Что-то подсказывало, что она будет вполне счастлива в любом месте, только бы с ним. Поэтому он прицелился на более доступные курорты. Для Турции и Кипра, пожалуй, поздновато, а вот для Египта — самое то. Косые взгляды на работе его не пугали: во-первых, то, что гордо именуется юротдел — двое подчиненных — парнишка после университета и студентка четвертого курса — вполне справятся и без него. Да и начальство весьма лояльное, поэтому поиск работы ему не грозит. Во-вторых, на самый неблагоприятный случай у него есть альтернатива — другой банк с такой же зарплатой, куда его тоже звали. Что же касается Саньки, то она по простоте душевной даже не знала, проработав здесь больше года, полагается ей отпуск или нет.

В непривычной обстановке дни тянутся очень медленно, и Саньке показалось, что прошла не неделя, а по меньшей мере месяц. Но теперь, выйдя из самолета и вдохнув промозглую сырость родного воздуха, она с тоской осознала, что все волшебство позади. Наступают будни, но они не будут такими серыми и безысходными, потому что Валера по-прежнему рядом.

Она украдкой полюбовалась его стройной фигурой и отточенными, но непринужденными движениями, когда он получал багаж, и тоска отступила. Впереди все только хорошее: вечера у камина, совместные приготовления обедов, прогулки по осеннему лесу и, конечно, много-много любви. А потом, через некоторое время, может быть, даже… А чего стесняться, ей скоро двадцать пять, имеет же она право подумать о детях!

— Пошли, — весело сказала она и направилась к выходу.

Валера странновато взглянул на нее и пошел следом. Усадив Саньку в такси, он открыл было рот, чтобы назвать Санькин адрес, но, встретив ее безмятежную улыбку, смутился и сказал свой. Войдя в его квартиру, она, не глядя, бросила сумку в угол и побежала к огромному окну.

— Как все-таки у тебя здорово! — и закружилась, на ходу снимая куртку. Потом улеглась на ковер, зовуще взглянула на него и нежно муркнула: — Мр-р.

Валера улыбнулся, но несколько натянуто. Честно говоря, он ожидал, что она поедет к себе домой, и был не готов делить свое жилье с кем бы то ни было. Одно дело — комната в отеле, другое — его личная территория, к которой он относился ревниво, как к драгоценной супруге. Но выпроводить Саньку сейчас у него не хватило духа, и он решил отложить решение этого неприятного вопроса на пару дней. Однако к такому положению вещей надо было привыкнуть, и поэтому Валера сделал вид, что не замечает Санькиных призывов, и стал не спеша разбирать вещи. По правде говоря, он за эту неделю пресытился сексом и под конец уже перестал бросаться на Саньку при каждом удобном и неудобном случае. Сейчас же он поймал себя на мысли, что в первый раз за все время ее изогнутая спина и томное мурлыканье не вызывают у него никаких чувств, кроме легкого раздражения.

Санька же нисколько не обиделась на его невнимание (ну, устал человек, делом занят) и, раскинувшись на ковре, стала мечтать, глядя в потолок. Она забабахает Валере шикарный ужин, он ведь еще ни разу не пробовал ее стряпню и наверняка будет в таком же восторге, как Димка. Санька помрачнела. Со дня нечаянной встречи с Валерой в коридоре она ни разу не вспомнила про Димона. Интересно, он ее искал? Заезжал к матери? А почему ей, собственно, интересно? Это пройденный этап, она должна забыть. Но осадок все же есть. Первый раз в жизни она поступала, как стерва, и это было непривычно. Представлялось несчастное, растерянное Димкино лицо, и сердце щемило. Чур меня, чур! С какой стати? Он ведь сам ее отпустил. Позволил отцу оскорблять, унижать свою, считай, жену. Санька попыталась вызвать в себе злость к Димону, но ничего не вышло. Сердце по-прежнему щемило. Она решительно тряхнула головой, вскочила с ковра и обняла Валеру.

— Пошли в магазин, накупим всего, и я тебе такой ужин приготовлю — закачаешься.

Прошла неделя совместной жизни. Пусть с чьей-то точки зрения это мало, но для Саньки каждый день был откровением. Утром они вместе уезжали на работу, но за квартал от банка Валера выпускал Саньку из машины, и дальше они шли врозь. Конечно, она предпочла бы не скрываться, но Валера убедил ее немного поиграть в прятки, а то «мало ли, кто как захочет поспекулировать на этом». В первый день в отделе Саньку засыпали вопросами, отметили загар. Она сказала, что ездила в Египет с подругой.

— А то твой, считай, каждый вечер у дверей с цветами караулит.

Санька вздохнула. Проблемы только начинаются. Надо объясняться с Димоном. Про Валеру никто не заикался — никому бы не пришло в голову, что у них связь. Только Людка подозрительно спросила:

— А че это, ты с юристом нашим главным знакома?

— Да-а… Это друг моего бывшего.

И тема была исчерпана. Стараниями Валеры никто ни о чем не догадывался. Все были в курсе Санькиной ссоры с гражданским мужем и думали, что она просто переехала к маме. Людмила даже вознамерилась познакомить ее с «приличным кошельком».

С Димоном Санька столкнулась посреди недели, когда бдительность была усыплена его долгим отсутствием. С букетиком маленьких красных розочек, рядом с видавшим виды «гольфом», наследником еле живого «опелька», с жалко — заискивающим, щенячьим выражением грубоватого лица, он улыбнулся и робко двинулся ей навстречу.

— Саш, привет. Я тут пожил без тебя и понял, что невмоготу. Поехал к твоей маме, а она говорит, ты у меня. Мы с ней чуть с ума не сошли, пока тебя искали. Где ты была? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — В понедельник на смене был, а вчера подъезжаю, смотрю — ты уже за поворотом исчезаешь. Я за тобой — а тебя нет. Как испарилась. — Димон выдавил нечто, похожее на смешок, и, как бы опомнившись, протянул цветы: — Это тебе. Бархатные, как ты любишь.

Санька машинально взяла букет. Господи, ну как сказать? Сил нет смотреть в эти глаза, полные преданности и всепрощения. Она отвела взгляд и промямлила куда-то в сторону:

— Дим, не надо. Я не могу, я не готова.

Он растерялся. Видимо, надо сказать что-нибудь более сильное, значимое, чтобы она поверила и вернулась. Димон набрал полные легкие воздуха и выдавил из себя то, что еще ни разу в своей жизни не говорил:

— Сань, я… тебя… я тебя люблю. — Сказал и стало легче, слова полились сами собой: — Не могу без тебя. Пожалуйста, поехали домой. Отец тебя ждет, он хочет извиниться. Мама тоже. А я просто не могу без тебя. Если хочешь, снимем квартиру, я подсчитал, если возьму еще одну смену, то как раз будет хватать.

По Санькиному лицу текли ручьи. Она не думала, что будет так тяжело. Но тут из-за поворота показался капот серебристой «ауди»: Валера немножко проехал вперед, чтобы посмотреть, что же ее так задерживает. Санька смахнула слезы и быстро сказала:

— Дим, извини. Мне очень тяжело, честно, но я должна идти. Меня ждут, — и поспешила прочь. Димон похлопал глазами, но оправился и рванул за ней. Догнал, схватил за руку и развернул к себе.

— У тебя что, кто-то появился? Так быстро? Когда успела?

— Пусти.

— Не ври, не может быть. Просто треплешь мне нервы. Зачем?

Санька выдернула руку и побежала. Заскочила в машину и прошептала:

— Быстрей, быстрей.

Бросила взгляд на удаляющуюся фигуру Димона, на его растерянное лицо и, испустив вздох, больше похожий на стон, откинулась на сиденье.

— Это кто? — с прохладцей спросил Валера.

— Я с ним прожила пять лет.

— Ты с ним рассталась из-за меня?

— Нет. Мы поссорились, а через два дня я встретила тебя в банке. Судьба, — улыбнулась Санька и нежно погладила его коленку.

Валера снова посмотрел на нее тем странным взглядом, который она в последнее время все чаще на себе ловила и не могла понять. Он ее смущал. Санька опустила глаза и обнаружила, что до сих пор сжимает в руке скромный букетик из красных бархатистых розочек. Она опустила стекло и, не глядя, вышвырнула цветы. Валера слегка поморщился и строго сказал:

— Можно было это сделать и в урну.

Санька смутилась окончательно, чувствуя, что любимый ею недоволен. Она затравленно втянула голову в плечи и тупо уставилась в окно.

Дома Валера попытался разрядить обстановку расспросами о Димоне. Санька послушно рассказывала, где он живет, кем работает, но ее эти разговоры не вдохновляли. Ей было неловко, а Валера, напротив, почувствовал некоторые новые ощущения: легкий укол ревности, которую он, впрочем, полностью контролировал, повлек за собой сексуальное желание. Он даже намеренно растил в себе чувство ревности, чтобы желание было сильнее. Это была своего рода игра, погоня за яркими ощущениями. Санька была счастлива оттого, что Валера ее по-прежнему хочет, и переживания от встречи с Димоном притупились.

Вообще-то в последние дни ей не раз приходилось втягивать голову в плечи. Жить с идеалом оказалось не так-то просто. Надо было постоянно контролировать свои слова, поступки. Еще по дороге на курорт она, помнится, сказала нечто залихватское и была тут же облита ледяным душем: «Саша, я многое готов терпеть в девушках, но только не грубость. Меня пугают грубые люди, я от них бегу». Это прозвучало как угроза, и Санька тогда впервые по-настоящему испугалась. Она изо всех сил старалась быть деликатной, демонстрировать хорошее воспитание. В Египте она изъявила восторженное желание ездить на экскурсии, потому что, во-первых, ей было действительно интересно, а во-вторых, она хотела показать свою развитость и любознательность Валере. Но, как ни странно, он остался недоволен. Еще бы, он все это уже видел, а приехал за тем, чтобы валяться, купаться и заниматься сексом. Поэтому экскурсии были только в первый день на фоне недовольно поджатых Валериных губ, остальные дни они валялись, купались и занимались сексом. Санька делала все, в чем в свое время отказывала насмотревшемуся порнухи Димону. Делала с удовольствием, а не только чтобы угодить. Вообще говоря, ей были чужды выкладки из глянцевых журналов вроде «как привязать мужчину с помощью постели». Она не читала глянцевых журналов и не стремилась искусственно привязать Валеру. Санька искренне полагала, что они и так связаны судьбой, отдавала себя всю без остатка и страшно боялась вызвать неудовольствие любимого.

Неудовольствие она, однако, вызывала все чаще и чаще. Бедняжка ломала голову, но дело было не в ней, вернее, не в ее поведении. Просто Валера полагал, что слишком затянул с прощанием. Иногда ему даже нравилось, что Санька рядом, нравилось, что она наводит чистоту в доме, что вкусно готовит. Банально и смешно, но именно Санькины кулинарные способности несколько продлили срок ее пребывания в Валерином доме. Однако — хорошего понемножку. Рано или поздно от нее надо избавляться. Вопрос о том, чтобы жить с ней, даже не рассматривался. Валера хотел остепениться, но абстрактно, не сейчас и не с этой девушкой. Свою жену он представлял себе совершенно иначе. Вернее, четко сложившегося образа у него в голове не было, но совершенно точно это была далеко не Санька. Уж конечно, она должна быть более красивой и длинноногой. И, несомненно, более образованной и эрудированной. Не просто правильная девочка, а личность с изюминкой. В отношениях с Александрой со стороны Валеры присутствовала доля благотворительности. А идеальные отношения с любимой женщиной представлялись ему все-таки партнерскими. Одним словом, не то. И решать проблему надо было в ближайшее время, а то слишком уж уютно обустроились Санькины кремы, расчески и зубная щетка у него в ванной. Вещи из сумки давно переместились в шкаф и заняли там скромное, но вполне определенное место. Валерина мягкотелость грозила прописать гостью надолго.

В пятницу он пораньше уехал с работы и скрупулезно собрал в пакет все Санькины пожитки до последнего носового платка. Затем снова поехал к банку и стал, как обычно, поджидать ее за поворотом. Вскоре появилась и она, возбужденная и порозовевшая. Валера оценивающе оглядел ее и подумал было: «А что, если еще разок, последний», но тут же одернул себя: «Еще последний, и еще последний, и это никогда не кончится».

— Представляешь, он опять ждал у входа. Машина стоит. По-моему, он меня не заметил. Странно, что вчера не приезжал. А, ну да, у него же смена сутки через двое.

Санька перевела дух и выжидательно посмотрела на Валеру. Он ответил ей странным взглядом, которого она боялась и не понимала.

— Поехали, Саш, посидим куда-нибудь. Все-таки пятница. Отдохнем, расслабимся.

— А домой? Мне бы переодеться.

— Ты и так прекрасно выглядишь.

— А машину ты не хочешь поставить? Или расслабляться будем без алкоголя?

— Ничего, немного можно. Если что, машину на стоянке брошу.

Санька кусала губы от желания еще что-нибудь спросить. Ее глодали дурные предчувствия, но она заставила себя верить, что это какой-нибудь приятный сюрприз. Валера умеет их делать, вспомнить хотя бы, как он в Египте усыпал постель лепестками цветов или нырнул с аквалангом и вытащил огромную жемчужину, как будто сам нашел. Санька настроилась на лучшее и лучилась улыбкой, когда он усаживал ее за столик тихого, стильного ресторанчика. Правда, пятничное расслабление она бы представила себе лучше где-нибудь в развлекательном центре, где еда плавно переходит в дискотеку, но ресторан так ресторан.

— М-м-м, я хочу есть. Мне вот это, это и это. — Санька потыкала в меню пальчиком и доверительно, как научилась у Валеры, улыбнулась официантке.

— Мне то же самое, бутылку вина — вот этого, и пачку «Мальборо-лайт».

— Валер, ты же бросил!

— Да, три года как не курю. Но сегодня что-то хочется. Да, девушка, будьте добры еще зажигалку. И знаете что — не надо вина. Принесите-ка лучше водки. Бутылку ноль пять. Пусть будет Финляндия, все равно. И томатный сок.

— Валера, ты меня сегодня удивляешь. Оказывается, мы и водку пьем?

— Я сам себя иногда удивляю, Саша.

Принесли сигареты, он сразу же закурил и откинулся на спинку кресла.

— Хочешь?

— Ой, я сто лет не курила. Боюсь, что не полезет.

— Ну ладно. — Он рассеянно обвел взглядом зал. Потом резко, так, что Санька вздрогнула, подался вперед и спросил: — Скажи честно, ты не хочешь вернуться к этому своему Димону?

— Почему ты спрашиваешь?

— Он явно хочет тебя вернуть. А ты в тот день, когда встретила его, была очень расстроена, плакала.

— Ты что, думаешь… Валера, хороший мой! Ну что ты такое говоришь? Я хочу быть с тобой, честно. Мне жалко Димку, он любит меня. Но это не значит, что я хочу к нему вернуться.

— Зря.

Санька изумленно вытаращилась. Принесли водку, Валера молча налил ей, себе, залпом выпил и сказал ледяным тоном:

— Лучше тебе все-таки вернуться к нему.

— Я не понимаю…

— А ты выпей.

Санька послушно влила в себя полную рюмку, закашлялась и стала жадно запивать соком. Валера молча проследил, как она вытирает красную струйку с подбородка, и продолжил:

— Все равно у нас с тобой ничего не выйдет. А с ним ты можешь создать нормальную семью, жить по-человечески, рожать детей. Я не смогу тебе дать всего, что ты заслуживаешь.

— Я у тебя ничего не прошу. Просто быть рядом.

— Сейчас просто рядом, потом не просто рядом. Не важно. Ты хорошая девушка, ты заслуживаешь нормальной жизни. Со мной только намучаешься.

— Я просто люблю тебя, просто хочу быть рядом, ничего больше, — пробормотала Санька и, как ни сдерживалась, залилась слезами.

— Ну, начинается, — процедил Валера и налил себе еще водки. Выпил, закурил и стал нервно барабанить по столу пальцами.

— Не надо так, ты совсем чужой, это не ты, — всхлипывала Санька.

Валера молча нагнулся, вытащил пакет с ее вещами и поставил на стол.

— Что это?

— Твои вещи.

— Нет.

— Да.

Валера скрестил руки и отчужденно наблюдал за Санькиными мучениями. Хвала водке, на трезвый рассудок он бы этого не выдержал.

— Куда… куда же мне идти?

— К Димону своему.

— Он не примет меня назад.

— Почему, если он все еще караулит возле работы — есть шанс.

— Караулит, чтобы дать по морде.

— Слушай, в конце концов, у тебя есть мама, папа, родственники. Ты же не сирота. Найдешь, куда пойти.

Санька молча плакала, обняв себя руками. Валера начинал злиться. Что за драма, неужели нельзя расстаться цивилизованно?

— Саша, ты сама виновата, — стал он выговаривать с нарастающим раздражением, — вбила себе в голову: судьба, судьба… Удивляюсь, почему женщины падки на всю эту ерунду? Судьба, гороскопы. Не бывает судьбы, бывают совпадения. — Санька при этих словах закрыла лицо руками и стала тихонько раскачиваться из стороны в сторону. — Господи, ну что ты как на похоронах? Скажи что-нибудь!

— Я… думала… ты меня… любишь…

— Я что, говорил тебе это? Неужели не понятно, что я просто хотел тебя трахнуть!

— Неправда!

— Элементарно! Признаюсь, я очень сильно хотел тебя трахнуть. Так сильно я, наверное, никого не хотел. В тебе что-то есть — запиши это как комплимент. Но мы уже натрахались выше крыши. Все, вопрос исчерпан.

— Нет! Я знаю, что не исчерпан. Ты ведь меня до сих пор хочешь. Разве не так? — Санька отняла руки от лица и с надеждой взглянула на Валеру. — Так, я же чувствую.

— Мало ли кого я хочу. Только этого недостаточно. Господи, да пойми ты, я тебя не люблю и жить с тобой не желаю. Нам с тобой и поговорить-то не о чем.

Санька окаменела. Она уже не плакала — просто сидела, тупо уставясь в свою рюмку, и силилась что-то сделать. Что? Выпить, закурить сигарету, налить соку, дать Валере по морде, встать и уйти? Что же делать? До последних слов она всерьез не верила в эти штучки: «я не смогу тебе дать то, что ты заслуживаешь» и прочее. Если хочет как женщину, значит, все в порядке. Но «я тебя не люблю и жить с тобой не желаю» оглушили ее. Мыслей не осталось, кроме свербящей: «Что же делать?» Валера, полюбовавшись на ее ступор несколько минут, видимо, сам решил закончить эту сцену.

— Ну ладно, я пойду. Удачи тебе…

Он не договорил и вопросительно уставился куда-то поверх Санькиной головы. Она же по-прежнему не в силах была шевельнуться и встрепенулась, только услышав знакомый голос.

— Под этого, что ль, ты легла? Быстренько же у тебя получается. Или не быстренько? Или давно уже за моей спиной стараешься?

Санька медленно повернулась и непослушными губами прошелестела:

— Димка.

Димон возвышался над ними, скрестив руки на груди и трепеща побелевшими ноздрями. Он изо всех сил пытался сохранить насмешливо — презрительное выражение лица, но пальцы гвоздями впивались в бока. Холодно взглянув в жалкие Санькины глаза, он продолжал ровным голосом:

— Жил с девушкой, думал, что знаю, оказывается — ни фига. Знал бы, что шлюха, не терпел бы Столько.

— Теперь знаешь, — убито пробормотала Санька и опустила голову. Жизнь казалась ей законченной.

— Теперь знаю, — согласился Димон и не сдержался: напускная холодность ему изменила, лицо исказилось. Подавшись вперед, он облокотился сжатыми кулаками на столик и заглянул ей в лицо. — Только вот скажи — я просто хочу знать — как тебе с другим живется? Тоже жрачку ему готовишь, да? В карты играешь, трахаешься, смотришь телевизор — все, как со мной? Или по-другому? Мне просто интересно!

— Слышь, мужик, ты чего-то напутал, — подал голос Валера, у которого уже слегка заплетался язык, — она со мной не живет. Насколько я знаю, она живет у Людмилы из своего отдела. — Санька и Димон изумленно уставились на него, чем воодушевили на развитие сюжета. Валера махнул рюмку, расплылся в довольной улыбке и обратился к Димону: — Хочешь водки? Нет? Ну и не надо. О чем это я? А-а-а. Так вот, я ей говорю: бросай своего ментяру и переезжай ко мне. Две недели обхаживаю! А она ни в какую. Не могу, грит, забыть своего Димочку. Хочу, грит, а не могу. Ну, что с ней делать? Ты ее еще раз шлюхой назови, может, она обидится и пошлет тебя?

Димон не стал слушать дальше, сгреб Валеру за грудки и довольно ощутимо тряхнул. Занес было кулак, но передумал, бросил его обратно в кресло и беззлобно сказал:

— Отдохни тут… — потом повернулся к ошалевшей Саньке и протянул ей руку: — Поехали домой.

Она молча вложила пальцы в его ладонь и послушно, как ребенок, пошла следом. Валера, посмеиваясь, налил себе еще рюмку. В машине Димон открыл бардачок и вытащил оттуда маленький хрустящий пакетик, наполненный разноцветными полупрозрачными медвежатами.

— Вот, вожу с Собой на всякий случай … Твои любимые.

Санька съела всех желатиновых мишек за пять минут и улыбнулась сквозь слезы. Наконец-то она едет домой.

Дома Санька с достоинством выслушала сбивчивые извинения Митрича и засмущалась в страстных объятиях Катерины Васильевны. После знакомства с истинным лицом прекрасного принца она готова была даже полюбить своих свекров. К Димону она испытывала всепоглощающую, слепую благодарность и больше всего на свете боялась, что он узнает правду. Поэтому дала четкие инструкции Людмиле о том, как себя вести и что говорить. Та спрашивала, заговорщицки подмигивая:

— Дак у кого ты все-таки ночевала?

— У одной старой подружки. Димон ее терпеть не может, поэтому я сказала, что у тебя, чтобы он лишний раз не напрягался.

— Да ла-а-адно, небось у хахаля какого-нибудь. Гы. Не выдам, не выдам, не дрейфь, — и со вздохом: — Дался тебе этот мент. Я для тебя такого «кошелька» присмотрела. Эх! Не пропадать же добру — сама его пощипаю.

Жизнь потекла своим чередом. С историей про житье у Людки все уладили, и теперь главным страхом Саньки стал страх столкнуться с Валерой в банке. Пару раз она мельком видела его в коридорах и сразу же старалась ретироваться, заглушая в себе все эмоции, кроме желания спрятаться. Вскоре этот страх перерос в навязчивую болезнь, грозя привлечь к себе внимание, и тут Саньке был уготован неожиданный подарок. Завкассой Эльвира Иосифовна была приглашена во вновь открывшийся филиал крупного столичного банка и не замедлила принять предложение, / прихватив с собой нескольких любимиц, среди которых оказалась и Санька. На сей раз Александра не мучилась сомнениями, она ушла бы и на меньшие деньги — было бы куда. А здесь еще и неплохая прибавка, да и Ёсифовна вполне прозрачно намекнула на некие перспективы. Это влило в Саньку уверенность в своих силах, и летом она поступила на экономический факультет. Поступила — громко сказано, просто у нее появилась возможность оплачивать учебу, зарплата позволяла. Тогда же и Димон созрел для юридического института. Правда, у него учеба была бесплатной, а у Саньки — платной, что давало повод для косых взглядов со стороны Митрича и Катерины Васильевны. Дальше взглядов дело не шло: деньги-то были Санькины, придраться не к чему, поэтому она делала вид, что их косые взгляды направлены куда угодно, только не на нее.

Учиться им здорово помогала Машка — скачать курсовые из Интернета и воспользоваться компьютером для работы. Машка вышла замуж, и все ее модные подруги куда-то подевались. Зато они стали чаще видеться с Санькой. Этому способствовало и то, что ее муж с Димоном прониклись взаимной симпатией и подружились. Машка всегда старалась быть во всем первой: тусовщицей, карьеристкой, а теперь женой и матерью. Не прошло и года со дня свадьбы, как она родила первого мальчика, а еще полтора года спустя — второго. Уставшая, вечно невыспавшаяся, она грозилась, что не успокоится, пока не родит третьего. У ее мужа при этом горели глаза, и он заявлял, что займется решением сего насущного вопроса безотлагательно.

Чем больше Санька смотрела на них, тем острее ощущала прореху в своей собственной жизни. Она знала, что Димон испытывает подобные чувства. Поэтому в один прекрасный день она собрала все свои гормональные таблетки и выкинула их на помойку. Димке решила не говорить, чтобы устроить роскошный сюрприз. Но прошел год, другой, а сюрприза все не было. Санька уже не просто волновалась, она впадала в отчаяние. Сдала все мыслимые и немыслимые анализы — все в порядке. Тогда добрые люди посоветовали сделать анализы мужу. Пришлось раскрыться перед Димоном и потратить добрые полгода на уговоры и убеждения. В конце концов он сдался и прошел неприятную процедуру. Результат вверг в шок: всего пятнадцать процентов активных сперматозоидов. Для Димона это было сродни обвинению в гомосексуализме. С горя он напился, забрел на какой-то заброшенный завод, зачем-то полез на трубу, но ржавая скоба не выдержала веса, и он полетел вниз. Умудрился упасть так, что переломал обе ноги, но жив остался. Следующие полгода Санька была его сиделкой, медсестрой и добытчиком. Учебу удалось не бросить только благодаря Машке и ее мужу, которые фактически всю письменную часть взяли на себя. На работе знали о Санькиных проблемах и удивлялись ее работоспособности. Ёсифовна даже сделала ее своим заместителем, хотя такой штатной единицы в отделе не было предусмотрено. Должность была неофициальная и заключалась в том, чтобы помогать заведующей выполнять некоторые, так сказать, индивидуальные просьбы филиального начальства. Это был бесценный опыт для Саньки как для будущего экономиста — научиться множеству легальных и почти легальных денежных фокусов.

Дома же она отпаивала постепенно крепнущего Димона витаминами на пчелиных продуктах и пивом со сметаной, ревностно защищая его интересы перед бессовестными родителями, проявлявшими, по ее мнению, мало чуткости к проблемам сына. Поправившись, Димон вновь пожелал сдать ненавистный анализ и, как одержимый не мог ни о чем думать до получения результата. Наконец-то он мял в дрожащих руках искомую бумажку и нерешительно смотрел на Саньку. Она откровенно посмеивалась над ним:

— Да выкинь ты эту фигню и не морочь голову.

— Ты че — выкинь? Зря я, что ли, мучился?

— Ну, тогда разворачивай, чего тянешь?

— Боюсь. Раз, два, три… Ой! Уже семьдесят пять процентов. А такое бывает?

— Говорю тебе, выкинь эту промокашку. Даже если пять процентов — это абсолютно не важно.

— Для меня, между прочим, важно! — обиделся Димон.

— А для меня — нет. Потому, — Санька хитро скосила глаза, — потому что я и без этой бумажки уже на втором месяце.

Приблизительно неделю Димон носил Саньку на руках; потом они подали заявление в ЗАГС и через два месяца тихо, без помпы, без гостей и даже без фотографий расписались. Родители, и Димкины, и Санькины, смертельно обиделись, что им не предоставили возможности напиться на свадьбе. Санька добросовестно пыталась донести до них свои соображения: что глупо и даже неприлично ей напяливать на себя белое платье — символ невинности — после почти десяти лет гражданского брака. Но родители продолжали дуться еще долго. Первым на контакт пошел Санькин отец, который развелся с Ларисой Сергеевной и женился в третий раз на Санькиной ровеснице, знойной пышнотелой Светлане. У Виктора Звонарева должна была родиться четвертая дочь от третьего брака: Светлана была уже на седьмом месяце беременности. Санька благосклонно приняла молодую жену отца — в ее глазах она была благородной освободительницей от зла, воплощенного в Ларисе Сергеевне. Они стали наведываться друг к другу, деликатно стараясь не сталкиваться при этом с мамой Любой. Весть о Санькиной беременности всех примирила, даже бабушка напомнила о себе, пригласив молодоженов в гости. Вера Устиновна была уже совсем плоха, не вставала с кровати, но мыслила трезво и изъяснялась, как прежде, громогласно.

— Подойдите, — повелела она Саньке с Димоном и обратилась к последнему: — Что, небось мальчика хочешь? Вижу, что хочешь. Не жди напрасно. Будет девочка. В нашей семье только девочки рождаются.

— А в нашей семье встречаются и мальчики, — рассерженно огрызнулся Димон, правда, уже после того, как они вышли от бабушки. — А ты сама-то кого хочешь? — подозрительно спрашивал он Саньку, на что та неизменно отвечала:

— Я хочу ребенка.

Чем ближе к родам, тем больше усиливалась паника. Чуть ли не каждый день Санька звонила Машке и пытала ее — как оно бывает. Поначалу подруга охотно и во всех подробностях описывала свои роды и все слышанные ранее истории про роды, но потом Санькин болезненный страх стал ее раздражать. Особенно разозило желание добровольно сделать кесарево сечение.

— Если природой заложено рожать именно таким образом, значит, это самое правильное, — кричала Машка. — Если больно, значит, надо терпеть! Все терпят — и ничего. От боли не умирают. Не думай о себе, думай о ребенке!

— От родов умирают, — ныла Санька.

— Ага, в позапрошлом веке, может, и умирали.

— Я боюсь даже кровь из пальца сдавать.

— Хватит из себя цацу строить, — отрезала Машка, — я тебя знаю с первого класса, и ты никогда не была трусихой.

Этот аргумент, как ни странно, подействовал. Действительно, когда-то она была сильной, выносливой и бесстрашной. Что случилось, почему она превратилась в размазню? Ходить пешком разучилась — все Димон возит, стала бояться крови, дурных примет. Санька взяла себя в руки и родила. Рожала долго, мучительно, но ни разу не крикнула, а только, сцепив зубы, дышала и дышала. Без единой мысли, только с тупым упорством не сбиться с ритма. Ей казалось, что это никогда не кончится, что вся жизнь — это сплошные выворачивающие наизнанку спазмы. Но это кончилось и пришли другие чувства: любовь, нежность, тревога. После всего Санька небрежно отмахивалась: «Не так страшен черт, как его малюют», и со временем ей самой стало казаться, что это вполне терпимо и ничего не стоит перенести снова. Она даже как-то в компании Димона, Машки и ее мужа ляпнула:

— Один ребенок — это, конечно, мало. Надо хотя бы двоих.

Машка с мужем зааплодировали и опорожнили свои пивные кружки, а Димон возбужденно вытащил из кармана блокнот и торжественно провозгласил:

— Я записываю! Потом не отвертишься.

Но Санька, конечно, отвертелась, во всяком случае, на ближайшие несколько лет. Она видела, как тяжело Машке, родившей детей одного за другим. И вообще, условия у них были разные. У Машки хоть квартира своя есть, а они с Димоном так до сих пор и ютятся в крохотной комнатушке свекорского дома, только теперь уже втроем. Димке таки «дали кэпа», то есть присвоили капитанское звание, когда он учился на четвертом курсе своего эмвэдэшного института, но богаче они от этого не стали, и до своего жилья им было как до луны. Маленькая Варька тоже не давала расслабиться и требовала к себе больше внимания, чем ожидалось. Как всякие неопытные родители, Санька и Димон старались добросовестно выполнять все требования и предписания врачей. В итоге просто замотались, регулярно делая ребенку УЗИ мозга, тазобедренных суставов, сердца, стоя на учете и у невролога, и у хирурга, и у ортопеда. От массы зачастую противоречивых рекомендаций кружилась голова. Да еще Варвара оказалась лентяйка из лентяек, предпочитавшая орать круглые сутки, нежели рассасывать тугие Санькины соски. В результате плохо прибавила в весе, пришлось ввести докорм. Попробовав бутылку, маленькая упрямица стала отвергать мамину грудь, отчего молоко стало убывать, а Санька — погружаться в уныние. Месяцев до пяти ей удавалось всеми правдами и неправдами впихнуть в дочку хоть какие-то порции грудного молока: ночью девчонка спросонья еще брала грудь, а днем Санька до синяков сцеживалась. Потом молоко пропало окончательно, и Санька впала в депрессию — ей так хотелось быть образцовой матерью и кормить ребенка до двух лет, а идеала не получалось. Но прошел месяц, и героическая борьба за молоко стала забываться, на смену пришла новая проблема: зубы у Варятки лезли чрезвычайно болезненно и с высоченной температурой. Еще на полгода Санька с Димоном забыли про сон. Но и к этому состоянию они привыкли со временем, зато с чем можно сравнить счастье, когда ребенок говорит «мама», «папа», «дай», делает первые шаги и залепляет родителям первые звонкие пощечины и слюнявые поцелуи?

Когда Варваре сровнялся годик, Санька приняла непростое решение о выходе на работу. Ее зарплата была в три раза больше, чем у Димона, а «детские» пятьсот рублей были и здесь, и там одинаковы. Димон уходил в экзотический для мужика и капитана милиции отпуск по уходу за ребенком, но дома сидеть не собирался, намереваясь немножко подзаработать перегонкой машин в Москву на пару со своим старинным другом Толяном. С Варюшкой оставались сидеть не чаявшие в ней души баба Катя и деда Митрич. В последнее время, особенно после рождения внучки, отношения в семье потеплели. С Катериной Васильевной Санька почти дружила, с Митричем была осмотрительна, но в целом дружелюбна. Перестав зацикливаться на себе, она попыталась взглянуть на все их глазами, и это помогло найти понимание. Действительно, иногда она раньше перегибала палку, иногда была откровенно не права. И Митрич — не злодей какой-нибудь, а старый, усталый дядька, которого всю жизнь уважали за твердость и честность, а с уходом на пенсию стали ноги об него вытирать. Свекровь — не хитрая, двуличная стервоза, а жизнь пожившая мудрая женщина, которая иногда просто не в меру осторожничает. Мама Люба — не эгоистичная, сластолюбивая кошка, а самая обыкновенная, можно сказать, классическая дама с несложившейся личной жизнью, каких тысячи. Она столько обжигалась на мужчинах, что плюнула на это дело и полностью переключилась на работу и любимую внучку, которой посвящала свои выходные. Папа Витя, несмотря на насыщенность своей личной жизни, оставался внимательным отцом и нежным дедом. С ним и знойной Светланой они и вовсе дружили семьями, Санькина маленькая сестра была всего на пять месяцев старше ее дочки.

На работе завкассой приняла Александру с распростертыми объятиями. Оказывается, отдел разрывали интриги: конкуренты пытались выдавить Эльвиру Иосифовну на пенсию. И она вскоре ушла, предварительно введя Саньку во все дела и оставив ей в наследство свое кресло. Так нечаянно Санька стала Александрой Викторовной, увесистой фигурой.

Примерно в то же время Димкин друг и партнер, тоже нечаянно, завел романтическое знакомство с одной московской бизнесвумен, старше его на десять лет. Дама владела сетью магазинов, была не очень красива, но весьма богата и до странности влюблена в неотесанного Толяна. Все вокруг сразу зашебуршились, засплетничали, захихикали. Пожалуй, один Димон верил в то, что там действительно есть чувства и его друг отвечает искренней взаимностью сорокапятилетней женщине. Как бы то ни было, Толян в скором времени перебрался в Москву, и у Димона завелись с ним какие-то делишки, в подробности которых он не посвящал даже Саньку. Просто в один прекрасный момент сеть магазинов богатой дамы появилась и в родном городе. Димон пересел с почтенной старушки «вольво» (наследницы видавшего виды «гольфа») на пожилой, но все еще респектабельный «мерседес» и, воспользовавшись какими-то еще существующими ментовскими льготами, получил участок земли в родном Колоскове, на котором планировал строительство дома. Не какого-то изысканного особняка, а самого простого, не очень большого, но вполне удобного домика. Двадцать минут езды до города, чистый воздух и живописное озеро неподалеку перевесили все аргументы в пользу городской квартиры. Денег пока не хватало, но неожиданно помогла бабушка, как это ни кощунственно звучит. Вера Устиновна умерла после долгой болезни, завещав свою скромную двухкомнатную квартиру единственной внучке. Строительство дома пошло веселее. Санька уже начала задумываться о втором ребенке (все эти карьеры ее мало волновали), но Варятку отдали в садик, и она стала без конца болеть, поэтому вопрос о пополнении семейства сам собой отложился.

В один из обычных рабочих дней Санька сидела в своем кабинете, закопанная в бумагах по самые уши, одной рукой держа трубку внутреннего телефона и ругаясь с главбухом, а другой нервно набирая в который раз номер мужа. Чертов абонент был недоступен, а Санька хотела напомнить про лекарства для опять заболевшей дочки, которые он должен купить по дороге. В самый критический, неподходящий, нелепый момент дверь кабинета отворилась и вошел… Валера. Аккуратно закрыл ее за собой, сел в кресло напротив Саньки, положил ногу на ногу и с улыбкой уставился на нее своими ясными глазами.

Недавно Валера справил тридцать третий день рождения и, как это часто бывает с мужчинами в его возрасте, задумался над своей жизнью. Окинул взглядом, разложил по полочкам, оценил и приуныл. За последние пять лет, с того момента, как он расстался с Артуром и предпочел непыльное место банковского клерка отчаянной борьбе за выживание, в его жизни абсолютно ничего не поменялось. Он продолжал работать начальником юротдела все в том же банке, жить все в той же мансарде, ездить на уже не новой А-6. Зарплата, конечно, росла, но отнюдь не вровень с ценами, и поэтому в последнее время он стал все чаще отказывать себе в некоторых прихотях: непременном курорте два раза в год, постоянном пополнении музыкальной коллекции и шопинге в Европе. С недавних пор его стали раздражать огромные траты на жилье.

«Зачем платить сторожу, — думал Валера, — он все равно не спасет от воров и угонщиков. Гораздо практичнее сделать ворота с сигнализацией и провести в каждую квартиру тревожную кнопку. Придется, конечно, скинуться, но в итоге выйдет дешевле». Дома он стал отключать газовый котел уже ранней весной и включал его ближе к морозам — он, который предпочитал перемещаться по квартире исключительно в трусах, обеспечив африканскую жару. Теперь непременными домашними атрибутами стали толстые вязаные носки и шерстяной свитер. Он увлекся процессом экономии и уже несколько раз ловил себя на поступках, достойных заправского скряги. Это его удручало. Но еще больше Валеру удручало собственное одиночество. После Артура у него так и не появилось равноценного друга. Была масса приятелей, коллег, знакомых тусовщиков, бывших партнеров и сокурсников, но никто не сделался частью его жизни. Та же картина была и с девушками. Он даже стал более благосклонно прислушиваться к разговорам родителей вроде «а вот у Иван Иваныча, зам зава чего-то-там, такая дочка — красавица, умница…». Валере было тридцать три, он был нормальным человеком, желающим иллюзии бессмертия. Он созрел до детей.

Еще его глодала зависть. Артур тогда, пять лет назад, все-таки раздобыл денег: всеми правдами и неправдами занимал, закладывал имущество, брал под процент, но раздобыл-таки и, что самое важное, сумел вовремя попасть в нужную струю. Поставил на мобильные телефоны — и выиграл. Сначала небольшие партии, угол в универмаге, потом сеть магазинов — и вот он уже оператор, один из монополистов; другой рукой занимается недвижимостью и, с недавних пор, строительством. Богач: вилла на Средиземноморье, яхта, автопарк, красавица жена, сын и дочка. И все это за пять лет. «Кто не рискует, тот не пьет шампанского?» — горько усмехаясь, спрашивал себя Валера и подливал недорогого виски.

Единственная отдушина — женщины, но и они уже не всегда были к нему безоговорочно благосклонны. Он по-прежнему оставался симпатягой, разве что залысины еще чуть-чуть углубились да обрисовался животик. Но, видимо, постоянная хандра оставляла некий отпечаток на лице: губы частенько оказывались брюзгливо поджаты, резче вырисовывались складки у носа. Уже не каждая юная красавица в модном ночном клубе соглашалась составить ему компанию. Да и сам Валера был порой излишне придирчив. Даже если девушка ему очень нравилась вечером, наутро он, как правило, мечтал, чтобы она поскорее убралась. Одна задержалась у него аж на две недели, даже ключи от квартиры получила. Но однажды Валера поймал ее на том, что она тайком, днем, пока он на работе, привела мамашу — показывать свои будущие хоромы. В тот же вечер потребовал вернуть ему ключи и отвез вместе с вещичками домой. «Фальшь, везде фальшь, — с тоской размышлял Валера, — и расчет. Никакой искренности. Проститутки — и те честнее». К проституткам он, впрочем, не обращался по идейным соображениям — был принципиальным противником продажной любви. «Вот оно, это слово, — думал он, — дожил до тридцати трех лет и понял, что в жизни не хватает любви». Любовь у него ассоциировалась с преданными женским глазами, детским смехом и домашним пирогом. Тоска по человеческому теплу с каждым годом росла, но признался он себе в этом только сейчас. Были моменты, когда он думал: «Вот оно, наконец-то», — но всегда разочаровывался. То девушка была всем хороша, но карьеристка, не желавшая становиться женой и матерью, то относилась к нему с откровенно меркантильным интересом, то просто самого не цепляло. Валера много думал, вспоминал, сравнивал и пришел к выводу, что единственной женщиной, которая его по-настоящему любила — искренне, преданно, с готовностью к любой жертве, была Санька. Он вспомнил этот короткий, но яркий роман, и снова, как раньше, кровь прилила к ушам, как у тринадцатилетнего мальчишки. У Валеры были женщины красивее, шикарнее, искушеннее, но никто так безумно не возбуждал его, как она. Почему он тогда ее прогнал? Санька его раздражала? Нет, раздражало то, что она не уходит. А почему он хотел, чтобы она ушла? Ждал принцессу? Боялся погрязнуть в бытовухе, привыкнуть к домашним котлетам? Дурак! Хандра прошла, и Валера начал действовать.

Первым делом он выяснил судьбу Саньки через свою бывшую любовницу-однодневку Людмилу. И приятно удивился, узнав, что та получила образование и продвинулась по служебной лестнице. Социальный статус — вот оно, недостающее звено, без которого Валера считал Саньку себе не парой. Теперь — никакой благотворительности, только партнерство. То, что Санька замужем за тем самым ментярой и к тому же родила ребенка, его не смущало. Что ж, детей он в последнее время любит, а этот чурбан, как его, Димон, что ли, — это разве помеха? Санька, помнится, была самозабвенно влюблена в него, в Валеру, а такие чувства легко не гибнут. Окрыленный, не испытывающий никаких сомнений, он не стал откладывать в долгий ящик: сделал себе через знакомых пропуск во внутренние помещения конкурирующего банка и явился прямиком в кабинет завкассой Александры Викторовны.

Она здорово изменилась. Колобком не стала, как он когда-то предрекал, но талия заметно расплылась, а грудь увеличилась размера на два. Лицо при этом похудело, черты стали четче, под скулами элегантно темнели ямки слегка запавших щек. Строго, со вкусом, но без претензии одета. Валера даже слегка оробел: он не ожидал увидеть перед собой такую взрослую, серьезную женщину. Робость — это было что-то новое в его отношении к Саньке, и это новое понравилось ему. Интересно было бы посмотреть, как она сердится, командует, отчитывает подчиненных. От этих мыслей Валера неожиданно почувствовал сильнейшее возбуждение. С трудом взял себя в руки, сел в кресло и приветливо улыбнулся. Санькины волосы, такие же рыжие, как и раньше, были собраны назад и чуть вверх, как ему всегда нравилось. «Надо будет сразу посадить ее на диету, — подумал Валера, — и заставить сделать завивку. С густыми волнистыми волосами это будет роскошная, чувственная…»

— Валера? — Санька сняла изящные очки в тонкой золотой оправе и диковато посмотрела на него. Все тот же сквозной взгляд прозрачных серых глаз. Рассеянно протерла очки и вернула их на место. Расплылась в дружественной улыбке: — Действительно, Валера. Боже, какие люди! Каким ветром к нам?

Все немножко не так. Он ожидал другого: слез, объятий или даже пощечин — любого подтверждения, что чувства к нему живы.

— Дела, дела, — в тон ей ответил Валера, но тут же одернул себя: не светские беседы пришел вести. Он согнал со своего лица идиотскую улыбку, подался чуть вперед и очень серьезно, глядя ей прямо в зрачки, сказал: — На самом деле к тебе.

— Ко мне? — Улыбка у Саньки стала растерянной, и она теперь больше походила на ту девушку, которую Валера знал раньше. Он приободрился.

— У меня к тебе разговор, — и, покосившись на разрывающийся телефон, добавил: — Но, я вижу, ты очень занята. Может, пообедаем вместе?

— Ой, я не смогу на обед уйти — куча дел. Уже забыла, когда последний раз нормально обедала. Бутерброды вот беру из дома. — Она тоже покосилась на звонящий телефон и легким движением руки убрала звук. — Ну вот. Пять минут у нас есть, — и заинтересованно уставилась на него.

Валере снова стало не по себе. «Пять минут у нас есть»! Она что, думает, он взаимозачетную аферу собирается предлагать? Но отступать было уже поздно, и Валера ринулся напролом:

— Переезжай ко мне!

— Что?!

— Слушай и не перебивай, — для верности он схватил ее за руку. — За то, как я поступил с тобой, убить мало, я знаю, но послушай, ты всегда умела слушать. — Он перевел дух и продолжал уже спокойнее, тихонько поглаживая пальцем ее ладонь: — Мы тогда расстались, потому что я боялся в тебе утонуть. А сейчас мне тридцать три, и я хочу утонуть именно в тебе! Хочу с тобой жить, чтобы ты мне готовила еду, рожала детей. Мы с тобой знакомы десять лет, и никто не относился ко мне так, как ты. И я ни к кому так не относился. Из всех ты была особенная, единственная…

— Валера, Валера… — Санька мягко высвободила свою руку и задумчиво посмотрела на него.

— Я знаю, что у тебя ребенок. Это прекрасно, он будет мне как родной.

— Это девочка. И у нее есть родной отец.

— А ты все с ментом своим живешь? — неожиданно агрессивно спросил Валера.

— Димка ушел из милиции. Сейчас работает на москвичей, открывает магазины.

— А-а-а, тогда понятно, — едко протянул он, — Дима стал богатеньким и нравится тебе гораздо больше, чем раньше.

— Денег стало побольше, но отнюдь не так много, как хотелось бы. Мы все еще не можем позволить себе жить отдельно от родителей. — Санька была удивлена Валериным ехидством, и это его пристыдило.

— Извини, я просто не могу о нем слышать. Ты… ты же была и остаешься… моя девочка. — Его голос внезапно охрип. — Я знаю, что ты скажешь: надо было говорить об этом раньше, пять лет назад, тогда все сложилось бы по-другому.

— Слава Богу, что ты мне этого не сказал и все сложилось, как сложилось, — спокойно ответила Санька, и Валера удивленно вскинул голову. — Не представляю, как бы я с тобой жила. Ты такой сложный человек.

— Постой, ты же меня любила!

— Не просто любила, я тебя боготворила, — усмехнулась она.

— И я, Саш, все эти годы я любил тебя. Только сейчас понял это и признался самому себе. Но при чем тут он? Его-то ты никогда не любила!

Санька медлила с ответом. Запиликал мобильник, она рассеянно бросила в трубку: «Сейчас не могу, перезвоню». Вздохнула, принялась медленно, скрупулезно наводить порядок на столе. Валера завороженно наблюдал, как она собирает скрепки, раскладывает сваленные в кучу документы по стопочкам, подвигает телефон и письменный прибор так, чтобы они стояли в одну линию. Наконец она заговорила:

— Знаешь, Валера, я тебе на самом деле ужасно благодарна. Все эти годы, когда я вспоминала о тебе, все время хотела сказать «спасибо». Серьезно, я не шучу. В тот раз… в нашу последнюю встречу… ты меня очень здорово выручил. Мог бы плюнуть или даже подставить, но ты так ловко меня выгородил перед Димкой. Он действительно поверил, что я ему не изменяла и жила у Люды. Он до сих пор мне доверяет. И я так… счастлива. — Санька застенчиво улыбнулась и, помолчав, продолжала: Знаешь, всю жизнь я была собой недовольна, думала, что у меня все идет не так, как у нормальных людей, что я невезучая, тупая, страшная и вообще какой-то отброс. А сейчас я думаю: Господи, что я такого хорошего сделала, за что мне такое везение? Почему, за какие заслуги меня любит Димка — так чисто, так сильно, все прощает, слепо верит, потакает моим капризам? Как случилось, что самый лучший, умный, добрый мужчина на земле нянчится с такой бабищей, как я? За что мне это чудо, наша Варварка? Тьфу-тьфу, волнуюсь за нее больше жизни. Не буду больше говорить, боюсь сглазить, — закончила Санька и мечтательно посмотрела действительно сквозь Валеру, как будто он был стеклянный.

Так они посидели с минуту: он глядел на Саньку, а она — на какие-то свои мысли. Первым паузу прервал Валера, холодно отчеканив:

— А ты располнела.

Сказал и тут же мысленно отругал себя за тупую злобность. Но Саньку это ничуть не задело. Она вспомнила, как Димон ласково называет ее «плюшка моя», — и лицо засветилось улыбкой. Валера дословно не знал, о чем она подумала, но примерно догадывался. «Небось этому гоблину деревенскому даже нравится, что она толстая». Но злобу сменила апатия. Он очень явственно почувствовал себя лишним, молча встал и вышел из кабинета. А Санька еще некоторое время смотрела в пустоту и нежно улыбалась. Потом опомнилась, будто ей стукнули по затылку, и схватила мобильник.

— Димка? Ну, наконец, а то «недоступен, недоступен»… Домой едешь? Жаропонижающее купил? А сироп от кашля? А от аллергии, конечно, не догадался? Обязательно надо! Супрастин или диазолин — только детскую дозу. Как зачем, помнишь, врач говорила — чтобы не было аллергических осложнений. Смотри мне — детскую дозу! Как приедешь, сразу измерь ей температуру и перезвони. Жаропонижающее давай, только если больше тридцати восьми. И не подпускай свою маму, а то она опять все напутает. Все! Пока.

Санька вздохнула с облегчением, потом опять озадачилась и подозрительно посмотрела на телефонный аппарат.

— Ой, что же это я?

Включила громкость, и он сразу же зазвонил.

Вечером, после очередного сумасшедшего дня, она уложила дочку и устало вытянулась рядом с мужем на кровати. «Надо же, Валера приходил, — вспомнила она, — бывает ведь такое. Прямо как в кино! Димке, что ли, рассказать? А, спит уже. Да и не следует, наверное». Санька зевнула, поцеловала мужнину колючую щеку и, едва закрыв глаза, провалилась в крепкий сон.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Наталья Черёмина
Все не так