Л. Толич

Запах лунника

Не буди лихо…

Глава первая

Мир чудесен! Все вокруг стремится к гармонии: маленькие реки соединяются в большие, пестики посылают поцелуи тычинкам, и рождаются плоды с семенами, паруются разные существа, брачуются люди и продолжают свой грешный род…

Но люди на то и люди, чтобы вмешиваться в ход событий естественных и, больше того, упрямо перекраивать все на свой лад.

Анна Славина была эмансипирована до крайности. Независимый собкор, умна, к тому же хороша собой (вылитая Мишель Мерсье!) — словом, природа наградила Анну «комплектом» достоинств, начисто извратившим естественный ход событий ее жизни. Мужчины опасались ее острого ума и лидерства: женщина на корабле — шторм в море. (При таких-то данных красота — как запал к петарде: сначала вспыхнет, а потом взорвется, но уже где-то там, в облаках, а ты только рот раззявить успеешь, если еще не обгоришь до живого мяса.) Женщины, за редким исключением, ее вообще терпеть не могли.

Но нашей Мишель, простите, Славиной, все было нипочем. Главным для нее была работа. Да какая сумасшедшая! За три года — ни дня, ни ночи отдыха! Личная жизнь собкора заштатного журнала «для баб-с-с» положительно теряла всякий смысл. И Славина вдруг решилась сбежать от этой безумной хронической вакханалии. Умчаться куда угодно. Небеса вняли ее неистовым мольбам, и судьба неслыханно расщедрилась: Анну занесло в деревню.

Нет, не просто в деревню, а в «райские кущи». Других таких не сыскать на всем Черноморском побережье. И вот сейчас Анна была довольна собой и вдобавок совершенно свободна.

Кущи на безымянном хуторе поистине были райскими: и редкостный в южных местах лес, и река в живописнейших берегах, и озеро с чистейшей пресной водой и песчаным дном…

Совершенно голая Анюта целыми днями валялась на ситцевых простынях, разрисованных радугами и облаками, и наслаждалась бездельем. За окошком крепенького саманного домишки звенели соловьиные трели, дрозды заливались над яблоневыми садами, к озеру на водопой выходили косули, зайцы перебегали лесные тропинки, а лиса воровала соседских кур… Рыжая мордастая лиса заглянула и к ней в огород, но там поживиться было нечем. Бурьяны в то лето вымахали до плеч. Как прекрасен этот мир, ах, ах!..

Но чего-то все-таки ей не хватало в этом мире. Нет, нет, речь не о мужчинах. Просто трудно бороться с черной депрессией молодой и красивой женщине в одиночку.

Однако ей нравилась уже сама дерзкая затея побега. Аня втайне даже возгордилась собой, этаким своим дамским робинзонством… Вот оно — то и вылечит ее от хандры, решила она и окунулась в блаженство.

В лесу — ни души… Птицы поют… Воздух, благоухает…

Но представьте: гуляет свободная женщина по лесу, как наяда, наслаждается тишиной и вдруг выходит к старинному кладбищу… Все вокруг оплела, окутала паутиной древность… Десяток полуразрушенных памятников, осевшие могилы с истлевшими деревянными крестами и часовенка посредине… Замшелая, почерневшая от старости, с одиноким, позванивающим на ветру колоколом…

Ане показалось, что за часовенкой мелькнула чья-то фигура.

— Кто-нибудь есть здесь? — негромко окликнула она привидение.

Тень снова мелькнула впереди, но уже отчетливей, материальней. Ей померещилось юное, очень бледное лицо худого юноши, который исчез в глубине кладбища. Вместо того чтобы потерять сознание от испуга, она подумала с досадой: «Мог бы и поздороваться, все деревенские здороваются со мной…» Все же ей стало как-то не по себе… Кладбище как-никак… Но она решила подойти к тому месту, где ей померещилась человеческая фигура, к часовне.

Вблизи часовенка не казалась такой старой. Анна обошла кругом, потрогала сруб рукой — бревна были теплыми и на ощупь гладкими. Какие-то странные флюиды беспокойства носились вокруг. Пальцы Ани задрожали, но в то же время что-то ее привораживало, не давало сдвинуться с места…

На одной из стен виднелось маленькое окошко, прикрытое ставнями. Доски не были сбиты наглухо, только наброшенный ржавый крючок придерживал створки. Не долго думая, Аня заглянула вовнутрь и отшатнулась. На полу в часовне сидела женщина. Она была прекрасна…

Она снова приблизилась к окну и вгляделась в темноту. Там, внутри, сияло неземной красотой беломраморное скульптурное надгробие. Причудливая игра света, проникавшего сюда сквозь густую листву, оживляла нежный овал лица, полуобнаженную грудь, спадающие складки одежды. В тонких пальцах изогнулся стебель полураскрытой розы. Привыкшие к темноте глаза различили икону Пресвятой Богородицы с погасшей лампадкой в углу. Что-то еще поразило Анну… Запах! Терпкий запах с примесью легкой горчинки дурманил голову. Так пахли можжевеловые ветки, набросанные по всему полу вокруг…

Она не знала, как долго пробыла возле часовни. Только неожиданно за спиной робинзонки послышался тихий голос:

— Ангелика… Ее так звали… Она была очень красивой…

Анна вздрогнула и оглянулась. Позади стояло материализовавшееся привидение, тот самый юноша, и смотрел на нее большими грустными глазами.

— Это ты здесь бродил? — сдавленным шепотом спросила Аня, словно боясь потревожить вечный сон древнего погоста.

Юноша кивнул, откинул со лба прядь волнистых волос цвета спелых орехов и, не отводя глаз, продолжил:

— Вы похожи на нее… Я вас уже видел, вы сидели у озера.

— Ты что, за мной следил? — смутилась Анна.

— Простите… — Он по-прежнему смотрел прямо, не мигая, обволакивающим, каким-то мягким взглядом.

— Ну что ты на меня так смотришь? — Щеки предательски полыхнули жаром, красавица скороговоркой пробормотала: — Ты местный?

— Да…

Он больше ничего не добавил, а только продолжал вглядываться в нее, как в икону. У него были чуть припухшие губы и рот неправильной, надломленной формы — рот печального Арлекина. Мягкий юношеский пушок покрывал щеки и подбородок. Густые волнистые волосы спадали до плеч. Что-то в нем притягивало и настораживало одновременно…

Пора было рассердиться за такой долгий назойливый взгляд. Нет, просто следовало рассердиться! Зачем, например, ему понадобилось блуждать по лесу и в упор разглядывать незнакомую женщину, да еще сравнивать ее с памятником? Театр какой-то! Но Анна стояла в нерешительности, теребя в руках панаму, и старалась не смотреть юноше в глаза. От этого взгляда у нее засосало под ложечкой, как от голода. Юноша протянул руку и коснулся ее похолодевших пальцев…

Как завороженная Аня пошевелила губами, силясь что-то сказать. Синие, неотрывно глядящие глаза Арлекина были полны слез, а от его ладони, по-мужски твердой и гладкой, исходило странное, растекающееся по телу тепло… Размякшая от полуденной жары, в блаженной истоме, она была как во сне и не могла выдернуть руку, оттолкнуть этого странного незнакомца… Он вдруг приблизился к ней и поцеловал в губы. И сладкий его поцелуй все никак не отлипал от рта, и к груди поднимался томительный обжигающий жар и заставлял колотиться сердце так сильно, что бедняжка тесно прижалась к парню, стараясь заглушить этот неистовый стук… «Что я делаю, Боже, зачем?!» — пронеслось у нее в мозгу, но руки юноши уже касались ее груди, и она чувствовала задубевшими сосками тепло его ласковых пальцев…

Наконец Анна опомнилась, рывком разомкнула крепкие объятия и побежала прочь, в сторону реки, где белела длинная каменная ограда. «Ну, зачем все это? Он совсем еще мальчик! Тоже мне, сцены пасторальные вздумала разыгрывать, Хлоя Робинзоновна!» — выговаривала она себе, идя быстрым шагом и стараясь подавить внутри разбуженную жажду греха. Немалых усилий стоило не оглянуться назад. Желание сделать это было жгучим. Ничего подобного в ее немонашеской жизни еще не было.

Забор оказался невысоким, сложенным из силикатного кирпича с круглыми прорезями. «Перелезть, что ли?» — рассеянно соображала Анна, не имея никакого представления о том, чем чревата эта затея. В нескольких метрах впереди, на месте ворот, зиял широкий проем, а за ним к большому двухэтажному дому вела асфальтированная дорожка. Вдруг послышался лай собаки, и в следующий миг появилась она сама, на кривых лапах. Собака неслась, поднимая за собой пыль.

Возле ног Анны она остановила свой бег и зашлась сумасшедшим лаем.

— Фу, Красавчик, — послышался резкий окрик, и из-за кустов появился хозяин.

Он шел быстрым шагом, слегка прихрамывая. Тут уж хочешь не хочешь ей пришлось изобразить на лице подобие вежливой улыбки. Красавчик, как и полагалось кобелю с такой кличкой, оказался редкостным уродом из местных мутантов, низкорослым, мощным, вполне вероятно — злобным, но при хозяине выказывал собачью льстивость, вертел задом и мелко трепыхал обрубком хвоста.

— Заходите, заходите! — воскликнул мужчина. — Я, знаете ли, местный страж графских развалин и ужасно люблю гостей… Ха-ха-ха! Вы здесь на даче, конечно? Ну, как вам нравятся наши места? — Не дожидаясь ответа, он подхватил гостью под руку и увлек за собой.

Мужчина был полноват, однако крепкого сложения, круглолиц, с пегим ежиком аккуратно подстриженных волос, светлыми озорными глазами и забавной мимикой: все лицо его двигалось и излучало удовлетворение жизнью в полной мере. От него пахло овощным одеколоном и сносным табаком. Хорошо пахло. Аромат «арбузных корок с нотами сладкого перца». Умеренно остро и без спиртного перегара. Последнего Славина терпеть не могла.

Они миновали просторную веранду с прогнившими половицами, затем пересекли квадратную залу, прошли коридор и очутились в чистом, со свежевымытыми полами, кабинете стража заброшенной резиденции.

— Хотите чаю или кофе? — спросил он галантно.

— Нет, спасибо.

— Беседовать всухую тяжко, во рту сохнет. Могу, правда, предложить вам вина. Сам я на дежурстве не пью.

— А я выпью, пожалуй.

«Почему бы нет? Терять мне совершенно нечего», — решила Аня.

— Отлично! — обрадовался крепыш. — Мой «Розовый Принц» вам понравится, такого ни у кого здесь больше нет.

Он поставил на стол два пузатых стакана, достал из шкафа двухлитровую пластиковую бутылку и наполнил один доверху, а другой на треть. Потом порылся в столе, извлек из ящика слегка привядшее яблочко, аккуратно разрезал на дольки, разложил на листе белой писчей бумаги и пододвинул к незнакомой горожанке.

— За приятное наше знакомство! — воскликнул он жизнерадостно и после маленькой паузы сообщил: — Меня зовут Георгий Васильевич, Жора. А вас?

— Анетта, — отвечала красивая молодая дама, поднимая наполненный до краев стакан (чёрт знает, зачем она так назвалась; наверно, захотелось сразить деревенского увальня).

Георгий Васильевич не к месту хмыкнул. По его мнению, опереточное имя к ней не клеилось. Но симпатию, возникшую с первого взгляда, уже ничто поколебать не смогло. «Кто-то тебя, видать, сильно обидел», — говорили его прицельно прищуренные глаза, а вслух он произнес:

— Это как же по-нашему — Аннушка? Я тебя буду звать Гануся, ладно? Так мою мамку звали.

— Да как хотите, — кивнула гостья, не придавая значения дружескому «ты» и метаморфозе со своим именем.

Между тем вино оказалось и впрямь добрым. Аня выпила все до дна, залпом, словно желая утопить собственную неловкость. Прохладное, терпкое, ароматное и густое, даже чуточку вязкое, вино стянуло губы приятной, едва ощутимой оскоминой. Охранник решительно придвинулся к собеседнице и спросил, интригующе вытянув указательный палец кверху:

— А хочешь, Гануся, я про эти места тебе все расскажу без утайки? — Он снова потянулся за «Розовым Принцем». — Ты, часом, не журналистка? У нас тут жила прошлым летом. В очках такая. Серьезная. Тоже из города.

— Надеетесь продать жареную утку? — не отвечая на вопрос и не интересуясь тем, кто эта «в очках и серьезная», спросила она, в свою очередь.

— Ни-ни, ни в коем разе. Ты уж больно мне приглянулась. Мечтательная. Как есть писательница. Но все нужно сохранить в полной тайне. До поры. Пообещай, что сейчас не будешь болтать лишнего.

— Ну, если вы просите…

Голова приятно кружилась. «Если начнет приставать, трахну по башке стаканом», — прикинула Аня без особого энтузиазма. В ответ на ее вялые мысли предостерегающе зарычал Красавчик.

— Пошел вон, бандит, — прикрикнул на него хозяин и пинком выпроводил бдительного пса за дверь.

Георгий не торопился со вторым тостом. Анна и не ждала ничего интересного. Так, интригует ее мужичок от скуки. Но лицо сделала осмысленное и заинтересованное. Вежливое. А историю Георгий рассказал ей занимательную.

— Давно, еще в царские времена, на этом самом месте стояла барская усадьба, — начал он, подсев к милой гостьюшке совсем близко. — Барин наш, Алексей Николаевич, был человеком разумным и добрым. Вырастил он двух сыновей и овдовел. Погоревал, сколько положено, и стал присматривать себе невесту. Но каких только свахи не сватали — ни одна ему не приглянулась. А выбрал он себе француженку Ангелику. Говорят, девица была графского роду, из самих Салиасов! Графинюшке пятнадцатый годок миновал, и по всему было видать — писаная красавица. Никаких слов нет про красоту ее рассказать. Вот Алексей Николаевич под старость и сдурел: отправил сватов — Толстого с Гагариным в Бельфор (она оттуда родом была, а гостила у тетки своей в Одессе) и обвенчался на Троицу. Тут и начались чудеса. У его сынов друг на друга вражда разгорелась, да такая огневая — до крови. И на кулаках бились, и ножами резались, и с ружей стрелялись… Отец никак в толк не возьмет — с чего бы это? Только скоро тайна открылась: оба мачехиными полюбовниками стали. Выследил-таки старый поганцев и наказал. Жестоко наказал. Одного забил батогом до смерти, а Сергей, меньшенький, удрал на войну и вскорости сгинул без следа. Жену-изменницу барин закрыл в часовне на кладбище, потому как выяснилось, что она носила дитя. Чье семя в ее чреве прижилось — одному Богу известно. Однако барин поостыл после смерти старшего сына и рассудил, что чье бы дитя ни было, а кровинка-то все одно его. В той часовенке француженка Ангелика родила ему сына (или внука, кто разберет?), а сама родами померла. Там ее и похоронили.

— А что за парень по кладбищу бродит? — перебила Аня рассказчика, внезапно вздрогнув от всплывшей перед глазами изящной стати волоокого юноши и тонкого, словно выточенного божественным резцом, его лица.

— Какой парень? — растерялся Георгий Васильевич. — Не примечал я охотников гулять по старому кладбищу… Оно уж, почитай, лет сто как заброшено. Разве только мой оболтус там шляется иногда. — Он смешался и почесал в затылке.

Анна пожалела, что затронула щекотливую тему. Рассказчик, как видно, не готов был распространяться об этом.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросила она, разговор следовало вернуть в прежнее русло. — Ребенок, выходит, остался жив?

— Мальчонку Алексей Николаевич обожал. Кормилица как сыр в масле каталась. Наследник рос баловнем, да только недолго. Как раз подоспела революция, барин никуда убегать не стал, здесь, в усадьбе, его и порешил ревтрибунал, хотя вся деревня за благодетеля своего стояла. Да время такое было, ни хрена не разберешь: кто прав, кто виноват…

— А с ребенком что сделали?

— Ничего, — пожал плечами рассказчик. — Молочная мамка растила его вместе со своими пятью сынами. Она и на их фамилию — Фроловы — мальчонку у комиссаров как своего записала. Барин-то наш был Голубятников. Васька Фролов рос наипервейшим головорезом в селе и безобразником. Девок перепортил без счету, пока не оженили его перед самой войной на молоденькой красуне Ганусе. А сам Васька на войне погиб геройски да так и не узнал, что родила ему Гануся сына, меня, значит. Василию Фролову за геройство памятник возле сельсовета поставили, а я сиротой рос, потому что в голодовку и Гануся преставилась.

— Так вы, значит, родной внук барина Алексея Николаевича?

— Он самый и есть перед тобой, — не без доли бахвальства подтвердил Георгий. — Только от этой родословной у меня одни неприятности.

— Что так?

— Ходят по селу байки про барское золото и многие ценности. Дескать, не мог барин мизинчика своего, Ваську, ни с чем оставить. Кормилица бедствовала до самой смерти и клялась, что ей ничего не перепало. Комиссары тоже из барской усадьбы ни с чем ушли, притом выжгли со злости дом дотла напоследок.

— Барин-то ваш не из бедных был?

— Какое из бедных! Деревня та, что внизу, за озером, на тыщу душ, маслобойни, завод, винные погреба аж до леса. Стада на триста голов на обоих берегах паслись… С конезавода племенных жеребцов на царский двор поставлял.

— Куда ж он все подевал, если комиссарам ничего не досталось?

— То-то и оно. Супружница моя всю нашу совместную жизнь меня пилит: ищи да ищи клад в усадьбе… А где его сыскать? Разве что ты поможешь! Иначе с чего бы тебя сюда занесло?

Охранник подмигнул с хитрецой и расхохотался так заразительно, что и Анюте сделалось весело. Вдвоем они прикончили «Розового принца» и отправились на поиски семейных сокровищ хранителя графских развалин.

Глава вторая

На месте сожженной усадьбы расстрелянного комиссарами коннозаводчика Голубятникова выстроили после водолечебницу и пользовали ее как женский санаторий до самой перестройки. Бесплодные дамы сюда приезжали и все, как одна, благополучно брюхатились. Очевидно, любовные флюиды загубленной француженки творили с женщинами чудеса. Только в новое время что разворовали, что само пришло в негодность, и Георгию Васильевичу достался объект охраны весьма своеобразный. Бывший гинекологический санаторий перепрофилировали в приют для бомжей, и теперь здесь обитало их пятеро. Больше местная мэрия содержать не могла. Времена нынче сложные…

Жора скороговоркой посвятил гостью в круг своих забот и попутно сообщил, что он, майор МВД, служил сельским ментом (эдакий Аниськин в натуре), недавно вышел в отставку и сочетает здесь должности воспитателя, садовника и охранника; что неподалеку стоит воинская часть и что охраняет она подземные склады с авиабомбами и стрелковым оружием. Ну, а если взять в соображение, что хутор аккурат вписывается в тридцатикилометровую зону по периметру Южной атомной, на которой случаются «заштатные ситуации», то никто из серьезных людей и полушки не даст за дивные красоты здешних мест. Последнее пролетело у разрумянившейся от вина милой дамы мимо ушей.

Рассказчиком Георгий был потрясающим и, кроме того, попутно пополнял познания гостьи в ботанике и садоводстве, перечислял сорта кустарников и деревьев, мимо которых они неспешно прогуливались. Охранник прижимал при этом локоть Гануси к своему боку, что должно было, очевидно, изображать намек на ухаживание.

Между тем солнце, завершая дневные труды, садилось за горизонт, укутанный в лиловую мантию грозовых туч, и все вокруг на глазах преображалось. Тенистые аллеи сделались совсем темными. Ветер зашумел в ветвях могучих вековых вязов, поиграл с ивами над озером и унесся озорничать на острова. Загомонили и разом смолкли птицы. Светящиеся облака окрасились нежным пурпуром и погасли. Луна, как спелый апельсин, повисла над головой…

— А знаешь, что за ночка сегодня? — с оттенком интриги спросил новый приятель Анны.

— Ну, ночь… летняя, июльская ночь, — бездумно ответила она.

— Сегодня ночь Ивана Купала. Особенная ночка! До рассвета многие охотники отрыть клад по лесу бродят, а после девки голяком в росе купаются… — игриво поглядывая на красивую гостью, сообщил Жора.

— Да, припоминаю: что-то там про цветущий папоротник есть у Гоголя…

— Вот, вот… — подхватил Георгий Васильевич. — Смотри в оба. Мы чем с тобой занимаемся? Тоже клад ищем…

— Точно, я и позабыла.

— Не торопись, примечай. Гляди на лунник. Он сейчас начнет распускаться…

И спутник указал Анюте на высокие стрелки дивных цветов с лепестками нежно-лимонного оттенка. Крупные цветы снизу на стебле увядали, а верхние бутоны и вправду распускались на глазах: вот отогнулся кончик первого лепестка, за ним расправился другой, третий, и уже весь цветок раскрылся, обнажил светящуюся сердцевинку… Такое чудо Аня видела впервые. Лунника здесь было полным полно, он рос повсюду, весь парк благоухал его тонким пьянящим ароматом…

— Ты вся дрожишь… Что с тобой, Гануся? — спросил Жора, набрасывая женщине на плечи свою куртку и прижимая к себе.

Голова у Анны кружилась, грудь полыхала жаром, ей хотелось сорвать с себя одежду и броситься в озеро. Она плохо понимала слова, и не было сил высвободиться из вторых за сегодняшний день объятий. Он подвел ее к разбитой садовой скульптуре, изображавшей что-то вроде пары горбатых оленей, и Аня, теряя силы, прислонилась к цоколю, ощутив спиной спасительную прохладу.

— Экая ты впечатлительная, — сетовал охранник, поправляя на гостье ветровку. — Гляди, в самых папоротниках стоим…

Вокруг уже не было духмяного лунника, и в голове у Анны начало проясняться. Судя по всему, сознание затуманил непривычный запах. Анна огляделась вокруг и убедилась, что стоит посреди поляны, заросшей папоротником, у останков скульптурной зоокомпозиции на крепком кирпичном цоколе. Внезапно прямо под ногами засиял ярко-красный цветок.

— Глядите! Вот где ваш клад… — прошептала она.

— Да ну! — удивился Жора. — Где ж ему тут быть? Этих олешек в семидесятых годах ставили. Фундамент солдатики настелили…

— Ройте же, говорю вам, — подзадоривала потомка ревнивого коннозаводчика враз ожившая красавица. — Папоротник один раз в сто лет цветет. Вот он вам и указывает, где искать надо.

— Погоди, Гануся, — видно было, что Георгий Васильевич растерялся. — Я сейчас лопату принесу.

— Ну нет уж, дудки, я одна не останусь. И потом, копать нужно сразу, потому что цветок исчезнет, если мы отойдем.

— Правда?

— А вы как думали? Вон как разгорается…

Оранжевая луна изливала на землю тревожный чарующий свет, и цветок действительно сиял. Но серединка его была черна… Охранник стал на колени, намереваясь, наверное, копать руками. Земля здесь была песчаной и рыхлой.

— Да это же мак! — воскликнул он озадаченно.

— Правда?

— Ну конечно же, мак!

Он сорвал цветок и протянул насмешнице, поднимаясь с колен.

— Эх, как вы все испортили! — подтрунивала Анюта над кладоискателем. — Цвел себе папоротник, а когда вы нацелились следственную экспертизу проводить — превратился в обычный мак. Так вам и надо! — Она рассмеялась.

Анне сделалось весело и захотелось в эту волшебную ночь невероятных приключений. Да хотя бы нагишом в росе искупаться! Она сбросила сандалии и начала босиком приплясывать вокруг сказочника, так необдуманно доверившего ей семейную тайну.

Тот сначала стоял в задумчивости, а потом принялся плясать вместе с ней, затем ловко обхватил тонкие, аристократические запястья кокетки, ментовским приемом завел ей руки за спину, прижал к злополучной скульптуре и… стал целовать. Как ни верти, а что-то французистое ему наверняка от бабки перепало…

Целовался он очень даже приятно, хотя признаваться в этом себе искательница приключений не спешила. Ну и вообще, так сразу… Она точно знала, что если сразу, то волшебство закончится очень скоро. А пока она размышляла, внук Ангелины просунул теплую ладонь ей под майку…

Ментовский прием пришелся Анюте не по вкусу. Она вырвалась, рассмеялась, и оба они помчались друг за другом, как одержимые… Они целовались, но так бегло и шутливо, что шансы охранника на серьезный успех растаяли, как розовые блики заката над горизонтом. Они носились вокруг белеющей в темноте пары оленей, пока не выбились из сил. Наконец Георгий догнал ветреницу, подхватил на руки и посадил на кирпичный постамент, а она, чтобы перевести дух, прислонилась к голове олененка…

Вдруг что-то внутри скульптуры хрустнуло, и гипсовая фигура стала разваливаться. Анюта вскрикнула и повалилась прямо на руки мужчине. Тот подхватил ее, плохо соображая, что происходит. Голова олененка съехала набок, и в шее зияло круглое, довольно широкое отверстие. Само по себе оно, может, и не привлекло бы внимания, но в лунном мерцающем свете внутренняя сторона цилиндра отливала холодным металлическим блеском.

Едва Жора разглядел, что случилось, как ночное светило нырнуло за тучи, и сделалось совершенно темно. Но и в темноте глаза, попривыкнув, различали блестящий патрубок.

— Вот чего ты натворила! — попенял охранник шалунье. — Головешку олененку свернула ни за что…

— Погоди ты… — Поцелуи и эта внезапная опасность их сблизила, так что ни о каком «вы» не могло быть и речи. — Тут что-то не то. Смотри, какая гладкая поверхность. — Она провела рукой по кромке.

Не раздумывая долго, Жора сунул руку вовнутрь и вдруг застыл с удивленно выпученными глазами.

— Что? — прошептала Аня, перепугавшись до смерти.

— Тут рычаг, — услышала она. — Отойди, я сейчас нажму.

Онемев от страха и любопытства, Анюта отступила на шаг. В ту же секунду охранник выдернул руку, а скульптура вместе с постаментом бесшумно повернулись, и под конструкцией обнаружился люк. Самый настоящий люк с металлической лестницей, ведущей не иначе как в преисподнюю.

Виновники невольного проникновения в чужую тайну молча переглянулись.

Георгий Васильевич достал из кармана пачку сигарет и закурил.

— Вот что, — произнес он твердым, новым для Анны голосом, — давай-ка я тебя провожу отсюда. Сдается мне, что тому, кто ребус этот отгадывать станет, свернут шею, как ты этому олененку.

— Наверное, это какая-нибудь телефонная развязка, — возразила робко Анна.

— Нет тут телефонных развязок.

— Тогда давай вместе смотреть.

— И внутрь полезешь?

— А что? Лесенка крепкая.

Жора посветил зажигалкой в люк и неожиданно согласился.

— Ладно. Только пошли за фонарем. Не станем же мы в темноте туда нырять.

Они вернулись в корпус. Вряд ли бы Аня нашла в темноте дорогу. Аллеи петляли по парку, оказалось, что они были в дальнем его углу, над самым обрывом к озеру, заросшим молодым орешником. Где-то за лесом громыхало. Ночь была душной, приближалась гроза.

Георгий Васильевич усадил гостью в кабинете, а сам отправился в «бомжовый» флигель. Пятеро его «воспитанников» спали богатырским сном, снаружи запертые на здоровенный амбарный замок. Для чего это было нужно, понять было сложно: из раскрытых окон первого этажа спрыгнуть на землю ничего не стоило. Не откликнулся на призыв хозяина и Красавчик. Своенравный пес загулял на собачьей свадьбе, из соседней усадьбы доносился его яростный лай.

Жора достал фонарь, вооружился охотничьим ножом, коротким ломом, и, озадаченные кладоискатели отправились в обратный путь. Ветер снова рванул с озера, закапали первые капли дождя. Но цель была близка. Спустя несколько минут Георгий первым шагнул в люк. Анна последовала за ним и, сосчитав девять ступенек, спрыгнула.

Они оказались в небольшой рукотворной пещере. Судя по кирпичной кладке округлого свода, пещера служила когда-то входом, может быть, в хозяйские погреба. Но сейчас проверить эту догадку не было возможности. Ход в подземелье был замурован, а стена завалена мешками. Обычными холщовыми мешками среднего размера. Очевидно, этот временный склад кто-то использовал для перегрузки ворованного товара.

— Елки-палки, вот нелегкая! — ругался Жора. — Что же может быть в этих мешках?

Георгий Васильевич осветил мешки фонарем, попинал ногой, затем присел и, не раздумывая долго, срезал завязки у самого верхнего. Внутри виднелись аккуратные пачки, упакованные в непрозрачный целлофан. Он поддел ножом бандероль, разорвал пачку и…

Оба ахнули в один голос: на пол посыпались американские доллары. Новехонькие зеленые стодолларовые купюры. В бандероль было упаковано десять пачек. В мешке оказалось пятьдесят таких бандеролей…

— Я покойник… — едва слышно прошептал Георгий Васильевич.

Молча они засунули обратно проклятые пачки, приподняли несколько мешков и положили вскрытый на самый низ. Затем вылезли наружу, Жора вернул оленей на прежнее место, и все показалось им страшным сном…

Испуганные следопыты не замечали дождя и разыгравшейся грозы. На ватных ногах они поплелись в корпус. Здесь было тихо, как в склепе. Затем они вместе долго шли под дождем в домишко на окраине хутора… Потом Аня поила Георгия чаем и даже пыталась приласкать, так ей хотелось утешить бедного стража графских развалин, разгадавшего небезопасную тайну. Но он не обращал внимания на глупые женские уловки и скоро ушел.

До утра Анна не сомкнула глаз. Наутро прибежала соседка и закричала с порога:

— Ты слышала? Жорку нашего, охранника, ну сторожа, зарезали. Всех бомжей повязали… Боже, что делается на свете!.. — И она побежала дальше, голося на всю улицу.

В голове у Анны помутилось. Очнувшись на полу, она не сразу сообразила, что это было. Потом резко вскочила и помчалась в водолечебницу.

Глава третья

За белым забором толпилось уже полсела. Люди гомонили, обсуждая случившееся. Жору, упакованного в пластиковый мешок, грузили в «скорую». Оказывается, нашли его на рассвете с ножом в груди, прямо в солнечном сплетении. Потом выяснилось, что это был не нож, а армейский штык.

Славина молча выслушивала без конца повторявшиеся подробности, затем незаметно отошла в сторону, обошла белый забор снаружи и, миновав оцепленный милицией участок, быстрым шагом направилась к проклятой скульптуре.

От волнения и страха она онемела. Даже под присягой бойкому собкору не удалось бы вымолвить ни слова. Судорога сводила скулы, Анна дышала с какими-то всхлипами. Вот и тенистая аллея, увядшие цветки лунника наклонили свои сморщенные бутоны… Дальше заросли барбариса, ореховая роща и, наконец, поляна…

Ветер с озера относил голоса и шум в сторону. Здесь было покойно и тихо. Вокруг ни души. Аня подбежала к кирпичному постаменту, влезла на него, ободрав коленку, и вцепилась олененку в горло. Голова как влитая сидела на месте. Со стороны корпусов заливался милицейский свисток. Нужно было побыстрей убираться. Только сейчас она сообразила, какой опасности себя подвергает.

Раз охранник мертв, то вполне вероятно, что и в хранилище ничего нет. В лучшем случае, ее сочтут просто помешанной, а в худшем…

Милицейские свистки раздавались все ближе. Славина слезла с постамента и направилась к обрыву, откуда открывался вид на озеро. Хотелось успокоиться. Но в этот момент из рощи выскочили курсанты с бешеным Красавчиком во главе. Оголтелый пес несся прямиком на нее, но обминул, с разгона уперся передними лапами в цоколь скульптуры, зашелся лаем, потом отскочил, сел на землю, задрал свою здоровенную морду кверху и завыл… Он выл так протяжно и жалобно, что Аня опустилась рядом с ним на колени, обхватила за шею руками и заплакала. Так они стенали вдвоем, окруженные курсантами.

— Поднимитесь и следуйте со мной, — растормошил Славину за плечо один из них. — Вы арестованы по подозрению в убийстве.

— ?!!

— Следуйте за нами. — Долговязый курсант с щегольскими усиками на верхней губе поигрывал новенькими наручниками. — Руки!

Анна послушно вытянула перед собой руки. На кистях защелкнулись металлические браслеты. «Доигралась! — запоздало мелькнула у арестованной трезвая мысль. — Хорошо еще, не застукали на постаменте. Угодила бы прямиком в психушку…»

Слегка отупев от страха и неожиданности, Анна шла по парку в сопровождении юных полицейских, гордых поимкой опасной преступницы, и с ужасом осознавала, что сейчас предстанет перед всем селом в таком позорном виде.

Как только опергруппа с задержанной шагнула на площадку перед зданием, Анины уши резанул истерический крик:

— Это она убила моего Жорку!.. Пусти-и-и!..

Толстая баба в черном платке билась в руках двух дюжих молодцов. Поток брани и грязных ругательств сыпался со всех сторон. Милиционеры плотно обступили задержанную и быстро провели к машине. Задние дверцы распахнулись, Аня очутилась в черном «воронке», в сообществе пятерых бомжей. Заурчал мотор, машина тронулась с места.

Ни одной мысли не было в чугунной голове Славиной. Все выветрились. Она уставилась в пол и сосредоточилась на том, чтобы не свалиться со скамьи во время тряски по ухабам. Скачки продолжались недолго. Вероятно, машина выехала на шоссе. Еще через полчаса задержанных выгрузили в просторном дворе местного райотдела милиции.

— Что это за компания? — спросил дежурный, обмахиваясь фуражкой и вытирая со лба пот.

— Подозреваемые по мокрому на Лесной, товарищ капитан, — отрапортовал долговязый.

— Все?

— Так точно, товарищ капитан.

— И эта… тоже? — Он кивнул на несчастную Аню.

Долговязый замялся.

— А браслеты зачем? Очумел ты, братец. Снять сейчас же!

Курсант подскочил к женщине и одним щелчком разнял наручники.

— От же бублик… Заставь дурня Богу молиться, он лоб расшибет. Ты б еще весь хутор засандалил в кандалы.

Славина не слушала, что отвечал усердный курсант, а только с удовольствием разминала кисти. К тому же ей ужасно хотелось в туалет.

Долговязый со своими подручными проводил задержанных в дом и запер городскую кралю вместе с бомжами на замок в дальней, разгороженной металлической решеткой комнате.

— Фу, прибыли наконец, — сказал кто-то из Аниных «подельников».

Все они сперва показались Анне на одно лицо. Может быть, из-за одинаковых оранжевых жилетов, надетых на голое тело. Но потом она стала различать их по возрасту и комплекции. Среди них был один, коренастый, похожий на цыгана и, очевидно, признанный главным. Он сидел к ней спиной.

Анна задергала решетчатую дверь и потребовала дежурного проводить ее в туалет. Тот и ухом не повел, но на ее счастье, прибыл кто-то из большого начальства, и женщину отвели в дворовый сортир. «Ну вот, теперь можно и осмотреться», — подумала она, слегка успокоившись от прогулки до нужника.

Камера, как уже говорилось, с одной стороны была огорожена толстой решеткой, вроде клетки для хищных животных. Поэтому все, что происходило в другой половине комнаты и даже в коридоре, можно было при желании наблюдать без труда. Анна тем и занялась, пытаясь отогнать навязчивое жужжание в мозгах: «Человека убили… человека убили… сволочи-и-и…» Из коридора доносились неразборчивые голоса и смех.

— Анюта… Как ты здесь оказалась?

Женщина вздрогнула от внезапно раздавшегося над самым ухом басистого шепота, такого мягкого и приятного, что сердце ее сжалось. Этот голос мог принадлежать только одному человеку на свете. И в самом деле: за ее спиной стоял цыган в распахнутом оранжевом жилете, заросший кудрявыми волосами от макушки до пупка. Под смуглой кожей его рук поигрывали мощные боксерские бицепсы. Анна взглянула в его лицо и обмерла. Да, ошибки не случилось: это был друг детства, названый старший брат — незабвенный и не заменимый никем на свете Петька. Петр, исчезнувший семь лет назад, пропавший без вести в Пакистане, не возвратившийся с чартерным рейсом.

Они молча смотрели друг другу в глаза, потом обнялись, постояли еще с минуту, а затем сели на лавку и, держа друг друга за руки, повели нескончаемый разговор…

Между тем сутки пошли на убыль, а кормить арестантов никто не собирался. Только бачок с питьевой водой стоял в углу, да дежурный принес на нос по два куска хлеба. К вечеру в камеру затолкали еще одного подозреваемого. Его тащили по коридору волоком, потому что он сам идти не хотел, громко орал и цеплялся за конвоиров. Арестованного закинули в общую клетку и ушли. Им оказался спортивный парень в шортах и тенниске… Он норовил разжать прутья и кричал, что никого не убивал, но наверняка положит всех подряд, когда выйдет отсюда…

Петр оторвал бузотера от прутьев, кинул на лавку и, слегка придержав рукой, сказал своим церковным басом:

— Господь Бог посылает нам испытания по силам нашим. Смирись, служивый. Лучше расскажи, чего тебя повязали?

— Я не убивал, не убивал… — бормотал спортсмен как заведенный. — Я только подобрал автомат возле часовни, и меня сразу взяли, будто поджидали в засаде… Накинулись, как на волка… Сказали, что штыком заколол… Да на кой он мне сдался? Я же не его бабу трахал… — Он вдруг осекся и как безумный заколотил башкой в стену.

— Прекрати! — рявкнул Петр, стиснув нервного парня за плечи. — Выкладывай нам все по порядку. Все, что знаешь. Мы тут по одному делу. Ты не убивал, и я не убивал. Она тоже не убивала.

Парень вдруг замолчал и только сейчас обвел камеру глазами. Когда он увидел Славину, зрачки его расширились.

— А вы что здесь делаете? — спросил он.

— То же, что и ты. — Она пожала плечами, будто встретились они в парке на танцах.

— Вы — убийца?! — Он вылупился на Славину с неподдельным изумлением.

— Что ты несешь? — Петр предупредительно поднял указательный палец. — Выбирай слова, лейтенант.

— Да, да… Извиняюсь… Понимаете, все это так глупо… Ему воткнули штык в сердце… Какого черта? — вдруг взвился он. — Я военнослужащий, они что, не знают меня?

— Ну и что? — Петр улыбнулся.

— Так ведь Бугай им всем потроха наружу вытащит…

— А сам Бугая не боишься? Небось с его Лизкой траву за часовней мял?

— Ну мял, — нехотя признался парень, — а они навалились: признавайся, мол… Да в чем признаваться? Трахал себе бабу, никого не трогал… Лизка, засранка, трусы натянула и сбежала, а они вцепились в меня…

— Ну, кого-то же надо было притащить… Скоро разберутся… Они ж сейчас активно версию сочиняют.

Пока Петр вполголоса переговаривался с лейтенантом, Анна попыталась сопоставить все, чему оказалась свидетелем.

Отметила про себя, что подозреваемых уже семеро. Из них пятеро бомжей, которые ни сном ни духом, как говорится… В то же время они — просто криминальная классика для обвинителя. Можно паять, что угодно, — социально опасные элементы, общество только спасибо скажет. Вопрос в том, какое общество? Ведь охранника все-таки убили не бомжи. Это же очевидно.

Мотив? Положим, про мотив нетрудно догадаться. Очень бы хотелось, чтобы то, что она видела собственными глазами, оказалось сном в ночь на Ивана Купала. Петру она еще ничего не рассказала об этом. И все-таки дивно. Лейтенанта взяли по подозрению в убийстве. Непонятно только, почему он после убийства наслаждался любовными играми чуть ли не с автоматом в руке, да к тому же рядом с покойником. Тут Анне пришло в голову, что о самом преступлении ей, собственно, ничего толком не известно. Она затормошила Петра и потребовала пересказать все подробно. Друг начал весьма обстоятельно.

— Ну, э-э… Да. Значит, так…

— Ты не такай, а подробно расскажи, как все было.

— Что было? Откуда мне знать, как все было? Нашли его на рассвете. Красавчик всех своим воем переполошил. Мы через окно выпрыгнули и помчались к военной части…

— Зачем? — перебила удивленно Анна.

— Как зачем? Пес повел по свежим следам. До КП довел, а там его чуть не пристрелили, выл, как сирена. Пришлось по загривку треснуть. Затем оттуда же, с КП, позвонили в ментуру. Ну, пока туда-сюда, приехали оперы к семи, затем труповозку вызвали. Дальше сама знаешь.

— Ничего не понимаю. При чем здесь КП военных складов? Какие следы?

— А при том, — вмешался лейтенант, — что меня с автоматом взяли. Значит, убийца был из военной части, сам воспользовался штыком, а оружие выкинул. Вот меня и сцапали, якобы с поличным.

— Выходит, подставили тебя, Ленчик?

— Точно. Только ведь не я один мог найти автомат.

— Так-то так, но следователям в башку втемяшиться может что угодно. Доказывай после…

— Стоп! — не выдержала Славина их препираний. — Нас тут семь человек. Нельзя же всех сразу подозревать…

— Почему? — возразил Петр. — Здесь затишье, провинция. Вдруг заваривается крутая каша. Не зря прокурор с мэром в гости пожаловали.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Аня.

— В окно мельком глядеть надо. Ну, чего глазки округлила?

«Ай да умник, ай да молодец! Милый мой, добрый Петруша, вон где судьба свела нас снова… Боже мой, поистине неисповедимы пути Господни. Петр — бомж! Ну, точно как в поговорке: от тюрьмы да от сумы не зарекайся…» — думала Аня, присев к столу на единственный табурет.

Петр, талантливый, музыкальный, щедрый… Что за проказу учудила с ним судьба? Как же так могло случиться, что он с бомжами — и тут?

А сама-то собкор Славина может объяснить, почему она оказалась за решеткой, да еще в такой компании? С ужасом она представила, как отреагируют на все это ее близкие, если узнают. А ведь узнают, совершенно точно узнают! Такое не скрыть! Строить же предположения по поводу случившегося она не только боялась, а попросту не могла. Но перед глазами все время всплывали пачки долларов. И одна за другой стали появляться в ее голове связные мысли. Сомнений в том, что убийство охранника — дело рук хозяина тайника, у нее не было. Но кто мог быть этим хозяином? Фальшивомонетчики? Но зачем им хранить свой товар таким странным образом? Ко всему прочему, она ни с кем не могла поделиться своими терзаниями. Ни с кем. Даже с Петром. Ведь прикосновение к роковой тайне уже стоило одной безвинной жизни. По всему видно, не случайно Георгий тогда воскликнул: «Я покойник!» То, что опасность угрожает и ей самой, как ни странно, ее странным образом будоражило, взвинчивало нервы. Чувства Ани обострились до предела. А что там Петр говорил про мэра?

— И долго ты будешь смотреть в одну точку? — Петр махнул ладонью перед лицом подруги и продолжил: — Скоро допрашивать начнут. Думай, что говорить будешь. А лучше вовсе молчи. С тебя взятки гладки. Требуй адвоката.

— А я? Мне тоже молчать? — спросил лейтенант.

— Уж ты помолчишь, — фыркнул Петр, — смотри, не матерись без толку. Они этого не любят. Поясни четко, где автомат нашел, почему по лесу шлялся, и стой на своем.

— А ты точно мэра видел? — тревожно спросила Аня. — Откуда ты его знаешь?

— Вот еще невидаль! Да он со своей шушерой каждую неделю в водолечебницу наезжал, а прокурор боксировать заставлял с амбалами из охранки. «Мы тебе, Петр, — говорил, — настоящий ринг здесь отгрохаем. Будешь спортивные традиции возрождать». Я вроде гладиатора их потешал. Только когда одному телохранителю нос сломал, а другому ребра помял, они прыть поумерили.

— Правда? Но это же…

Ничего больше Аня произнести не успела, потому что вошел дежурный и, загремев замком, скомандовал:

— Славина, выходи! Руки за спину.

Она беспомощно оглянулась, Петр подмигнул и незаметно помахал пальцем: мол, помни, ничего лишнего не трепли. Задержанную повели по коридору, завели в кабинет и усадили на стул. За большим канцелярским столом напротив расположился пожилой майор.

— Славина Анна Александровна? — спросил он.

— Да, — подтвердила Аня.

Майор таким же образом назвал дату ее рождения, домашний адрес и род занятий. На последнем он споткнулся и призадумался, подперев кулаком подбородок.

— Собкор, значит, журнала с картинками… — повторил он с ухмылкой. — Ну и как же вы сподобились выкрасть с охраняемых военных складов автомат в комплекте с боевым штыком и последним заколоть своего любовника?

— Не скажу, — отвечала Анна, памятуя совет своего друга, — ни одного слова не скажу, пока вы не пригласите сюда адвоката.

— Еще чего? — удивился майор. — А в подвал с крысами на двое суток не хочешь?

— Нет. Не думаю, что вы на это решитесь.

— Ишь какая! — удивился следователь. Он вышел из-за стола и встал у задержанной за спиной. — Значит, не убивала? Тогда кто? Быстро отвечай.

— Я что, прохожу по делу как свидетель?

Честно признаться: не повернуть головы Ане стоило большого труда.

— Пока нет. — Майор сочно зевнул. — Кто может подтвердить, что ты не выходила из дому между тремя и пятью часами утра?

Славина пожала плечами. Козе понятно, что если человек живет в доме один, то и свидетелей у него нет. Следователь обошел вокруг стола, сел на свое место и начал засыпать подозреваемую вопросами. На одни она отвечала, на другие нет. Все это продолжалось часа два, потом он неожиданно перешел с задержанной на «вы», протянул исписанные листы бумаги, потребовал прочитать и расписаться, черкнул на каком-то клочке свой автограф и громко крикнул в коридор:

— Гребенюк! Проводи пани писаку на свежий воздух. Нате вам две гривни на маршрутку до вашего хутора. И не вздумайте никуда от меня сбежать, потому что я отпускаю вас по подписке о невыезде. Знаете, что это такое?

Анна кивнула.

— Очень рад за вас. Скажите спасибо нашему мэру… Если б не он, вам бы никакие газетчики не помогли, госпожа брехалкина, хм…

В полном недоумении Славина кивнула и пошла прочь из мрачного кабинета.

По дороге домой ее преследовал только один извечный русский вопрос: что делать?

Глава четвертая

Для начала Анна решила как следует выспаться. Впрочем, сделать это оказалось непросто. Близилась полночь. Полная луна фосфоресцировала над озером, оттуда доносился девичий визг, играла музыка… Сверху, с обрыва, было хорошо видно, как девушки нагишом плескались в воде, а потом носились по берегу и прыгали через костры, рассыпавшие искры. Юноши, очевидно, не допускались в такие игры, а только подглядывали из-за дальних кустов и ожидали, когда их призовут подруги, чтобы вместе петь песни, опускать на воду венки из полевых цветов, а после вылавливать и искать суженых. Таковы здесь традиции в ночь на Ивана Купалу, когда вода дарит людям здоровье и силу. Словом, жизнь била ключом, и отсутствие бедного Георгия Васильевича нисколько не сказалось на ее бодром ритме.

Анне было, конечно, грустно. Потому что никогда так остро не ощущаешь быстротечность времени, как после утрат. Был человек, и нет его… А жизнь продолжается. Усталость вскоре взяла свое, и Аня крепко уснула.

Приснился ей странный сон. Будто бежит она по лесу, а под ногами горит трава. Она торопится и бежит быстрее… Огонь уже перекидывается на деревья… Все вокруг пылает адским пламенем… Жар пышет в лицо, обжигает руки… И вдруг из лесу выходит лось. Он пригибает к ней шею, Аня взбирается к нему на спину, прижимается изо всех сил и понимает, что спасена…

Проснулась она в холодной испарине, хотелось пить… За окном занимался рассвет. Небо высветлилось на востоке как раз в той стороне, где случилось ужасное несчастье.

Анна вскочила с постели, натянула платье, и ноги ее сами понеслись в сторону барской усадьбы. Непреодолимая сила тянула ее туда, словно преступника на место преступления…

Ни души не было в водолечебнице. Все здесь будто вымерло. Туманным обрывком метнулся в сознании образ юноши, плечами вспомнила его объятия. Протяжный собачий вой из глубины темной аллеи заставил ускорить шаг. Знакомым путем она вышла на поляну, садовая скульптура белела на высоком цоколе. Рядом сидел верный Красавчик и оплакивал своего хозяина.

Напрягшись до дрожи в коленках, Аня обошла постамент, припомнила, с какой стороны прислонялась к оленям, точно так же закинула руки, но ничего не вышло. Она трогала оленя со всех сторон, разве только за хвост не дергала, потому что зад у скульптуры был отбит начисто. Тогда Аня пошла на крайность и собралась было отшибить башку этому изваянию, но внезапно вмешался Красавчик. Пес встал на задние лапы и мордой потянулся к скульптуре. Она проследила за его взглядом и наконец рассмотрела, что верхняя часть оленя, то есть голова, как бы плотно насажена на шею. Вмиг до нее дошло, что никаких усилий прикладывать не надо: голова просто вращалась по часовой стрелке! Осторожно, очень осторожно она проверила свою догадку: голова поддалась, сдвинулась в сторону точно так же, как прошлой ночью.

Не без трепета Аня сунула руку в бронзовый патрубок и нащупала там выпуклый круглый рычаг. Немного усилий, вот он спружинил, что-то щелкнуло внутри, И постамент плавно развернулся вокруг оси. Взгляду открылись люк и металлическая лестница, ведущая в преисподнюю…

Невольно перекрестившись, Аня подошла к самому краю. Красавчик выжидательно поглядывал то на нее, то на люк, потом тронул лапой лестницу и заскулил. Все ясно, подвесные железяки не для собак.

— Сиди и смотри по сторонам, — приказала она ему. — Ты мне здесь не помощник.

Он понял, сел и навострил уши. Вокруг было тихо. Аня стала спускаться. Привыкнув к темноте, глаза ее различили внутри тайника те же холщовые мешки. Все (или почти все?) были на месте. Невиданная, жгучая ярость ударила ей в голову. Ничего больше не ощущая, кроме обуявшего ее бешенства, она пинала проклятые мешки ногами и выла, кусая губы. Наверху повизгивал Красавчик. Склонив морду набок, он заглядывал сверху вниз.

Мышеловка захлопнулась. Так или иначе, ее теперь убьют, как беднягу охранника.

«Ну, ладно! Я вам пристрою рогожинские миллионы напоследок…»

Почему-то вспомнилась Настасья Филипповна… Нелепая достоевщина полезла в голову… Из нижнего мешка, вспоротого накануне, вывалилась пачка баксов. От неистовых пинков доллары рассыпались по песчаному полу. Непонятно, откуда взялись силы у хрупкой женщины, только она распихала мешки в стороны и выволокла на середину, к самой лестнице, тот, вскрытый, достала початый целлофановый пакет и полезла с ним наверх.

Красавчик недоуменно вертел хвостом, поглядывал в ее сторону преданными глазами. Аня вывалила на траву все пачки, их было девять (десятую растоптала в подвале), в каком-то буйном безумстве она стала разрывать бумажные банковские бандероли и разбрасывать стодолларовые купюры вокруг. Ветерок, словно в насмешку, шевелил и шуршал банкнотами в траве. Завораживающее зрелище рассыпанных вокруг денег туманило разум, она чувствовала, что сходит с ума… А ведь там внизу оставалось еще много мешков. Она даже не знала сколько… «Что же я делаю? Что я делаю?… Здесь миллионы… Несколько миллионов… Новая жизнь… Власть, богатство…» — «Нет, — возражала сама себе Аня, — не бывает новой жизни, есть только другая… другая жизнь, но не моя…» — «И не другую жизнь вовсе, а смерть они принесли Георгию… Сколько еще крови на этих долларах?…»

Она вдруг сообразила, что разговаривает сама с собой, потом зачем-то прикинула: если сложить пенсии всех до последнего здешних хуторян за целый год — выйдет меньше половины одной только пачки зеленых! Какой же властью облечен негодяй, заполучивший столько баксов?! Что для него этот хутор? Живые люди? Райские земли, по одному доллару за сотку? Ей припомнилось, как какие-то парни снимали хутор на видеокамеру, и землемер приезжал обмерять огороды. Может быть, все уже здесь распродано втихаря? Кто же он, кто, этот всесильный подонок?!

Девять пачек… по сто купюр в каждой… Зеленые сотки разлетелись по поляне. Пустой целлофановый пакет она отшвырнула ногой в сторону. Таких пакетов в мешки набито по пятьдесят… «Господи, помоги мне! — взмолилась Анна. — Не дай лишиться рассудка из-за проклятых денег! Все равно конец. Так вот же вам, вот! Пусть все село, весь мир узнает, что здесь творится!»

Она спустилась снова в подвал, вытащила другой пакет, разорвала его зубами и стала разбрасывать веерами, по кругу, чертовы доллары…

Солнце взошло и стояло уже высоко, заливая поляну жгучим июльским жаром, вокруг не было ни души, даже Красавчик исчез куда-то.

— Гады, мерзавцы, трусы… Ну, подходите, подбирайте свои грязные баксы… Тьфу!.. Покажите ваши гнусные рожи народу… Все сюда, все… Эй, люди! — закричала Аня во весь голос.

Теперь она никого не боялась. Помирать, так с музыкой! Третий пакет рассеялся по поляне. Сердце выскакивало из Аниной груди, она взмокла, как загнанная лошадь. Ветер стих, и доллары зеленым ковром укрыли траву вокруг цоколя. Нет, нет, пока еще Аня была в здравом уме, хотя и слегка помраченном. Важным оставалось лишь одно: предать огласке то, что здесь творилось. В этом было ее спасение и справедливость… Но как, как? Кто позволит ей рассказать об этом? В какой газете?!

— Люди! Эй, люди!..

Кто-то обхватил ее сзади за шею и зажал рот рукой. Сопротивляться она и не пыталась. Дыхание перекрыло, и свет померк.

Глава пятая

Очнулась Аня в облачно — радужной своей постели, в домике, покинутом на рассвете. Рядом сидел Петр и заботливо поправлял мокрое полотенце на ее тяжелой еще голове.

— Ах ты бедолажка! — сказал он и погладил свою неразумную подругу по волосам.

Из глаз Ани потекли слезы. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которую пожалел старший брат.

— Попей водички, я холодненькой принес, с родника. — Он поднес к ее губам чашку с водой.

Вода показалась Ане такой сладкой и вкусной, какой она не пила сроду. Петя улыбнулся, поправил подушку, устроил Аню полусидя, у окна, а потом, приложив палец к губам, сказал:

— Тсс, ни слова. Ты будешь молчать и слушать меня. Лады?

Аня кивнула, а что ей еще оставалось?

— Я нашел тебя здесь, в горячке. Ты никуда не выходила, ничего не делала, никого не видела.

У горемычной робинзонки только удивленно полезли вверх брови.

— Анюта, не смотри на мена, как на рождественский пряник. Повторяю: я вошел в дом и застал тебя в горячке. Ты бредила от пережитых волнений. У тебя жар.

— В самом деле? — Слабая надежда на то, что она действительно забылась бредовым сном, зародилась в доверчивой женской душе.

— Абсолютная правда. Вот те крест. — И Петр размашисто перекрестился.

Глядя в зеленые Петькины глаза, Аня наконец сообразила, что если ей что-то и приснилось, так это ее милый дружочек. Или тот юноша? Нет, пожалуй, Петька. Но ведь его судьба возвратила ей в кутузке! Значит, и убийство, и доллары — все было! От безысходности и страха Аня скривилась и застонала.

— Ну, ну, — загудел басом Петр, — я тебе все сейчас поясню. Авось не пропадем вместе, подружка. Когда тебя от нас увели, мы совсем приуныли. Как пить дать мотивчик какой-нибудь пришьют особенный…

Лейтенант тоже скуксился. Он — то уже поверил, что именно его отправят под трибунал за убийство. Однако к утру начались фокусы. Нам выдали спортивные костюмы, велели переодеться и стали вызывать на допрос по одному. Там быстренько оформляли протоколы, потом выдавали уже заполненные ксивы, а мыто их дожидались с весны, еще по ведомости — двести гривен на брата в зубы, и — коленом под зад, без права заезда к родимым, так сказать, пенатам. Выписали даже направления на работу с обязательным койкоместом в общаге.

— Что-то не верится, — потянула Аня с большим сомнением. Петькины завиральные способности с детства всем были известны.

— Чтоб мне ни одного бакса до конца жизни не видать! — поклялся он и продолжил: — Вышли мы, значит, на свежий воздух и ни хрена в толк не возьмем: что все это значит? Ребята разбежались кто куда, а я приперся к тебе, несмотря на запрет. Чуяло мое сердце, что тебе пригожусь, как серый волк. А тебя дома — то и нет. Тогда я через лес в наш питомник дернул. У меня заначка была припрятана, мы ж подрабатывали на дачах, кому печку переложим или крышу подправим. Только собрался в котельную нырнуть, как тут Красавчик меня споймал. Скулит и за штанину дергает. Просто тащит, можно сказать, за собой. Честно, я даже струхнул поначалу. Ну, пошел следом… И открылась передо мной картина — закачаешься: орет безумная баба посреди поляны и расшвыривает во все стороны баксы. Ну, как в американском кино. Поглядел я на это кино и подумал, что пора бабу вырубать, а то докричится сдуру.

— Ах ты, скотина! — возмутилась Аня. — Значит, это ты меня за горло схватил?

— Секундочку! Не схватил, а прижал сонную артерию и аккуратно накрыл рот ладонью. Да, и не перебивай, а то не буду рассказывать. Отнес я тебя в чуланчик, прибрал на полянке быстренько, потом закинул на плечо роскошное тело — в весе ты сильно прибавила за последние десять лет, это точно — и потащил. Тащу и соображаю: если засекут — хана мне. Но Бог миловал, прорвались. Теперь не спеши, думай хорошенько… Думай и решай, как жить дальше, Анюта.

«Вот так установочка! Думай и решай. Да от всего того, что свалилось на мою бедную голову в «райских кущах», и крыше съехать недолго», — вздохнула Аня. Но даже пожалеть себя как следует она не успела. За окном послышались чьи-то торопливые шаги, и следом раздался настойчивый стук в дверь.

Петр приложил палец к губам и скрылся за шторкой. Аня поднялась с постели и впустила гостя на веранду. Почему-то не спросила даже, кто и зачем к ней пожаловал. Ей было все равно.

Между тем на пороге стоял мужчина в очках довольно интеллигентного вида, хотя и несколько взъерошенный, и приветливо улыбался хозяйке.

— Вы Анна Славина?

— Допустим, — отвечала она не очень вежливо.

— Павел Павлович, наш мэр, приносит вам свои извинения по поводу инцидента… Уж будьте милосердны, ради Бога, не стоит, право, шум поднимать в прессе.

— Проехали, как сейчас говорят.

— Ну, спасибо, спасибо, милая, очаровательная Анна Александровна…

Что-то он там лепетал, а Славина отметила про себя, что если мэру известно ее отчество, то это уж неспроста. Тем временем гость заканчивал свою речь:

— …и приглашает вас на пикник. Маленький такой пикничок у озера. Уж не откажите в удовольствии видеть вас в тесной, можно сказать, дружеской компании. К семи часам я пришлю за вами машину.

— Послушайте…

— Никаких возражений! — Взъерошенный очкарик замахал перед носом собкора конторским пальчиком. — У нас гость из Франции! Родственник того самого погибшего майора. Писатель… Можно сказать, ваш коллега в интернациональном масштабе… Его’ бабушка Ангелика похоронена в склепе. Это же легенда! Наш район прославится на весь мир. Вы, как патриотка, не можете оставаться в стороне, тем более — журналистка, опишете все своим золотым пером в «Караване», так сказать, из первых уст.

Теперь Анна уже точно ничего не соображала. Гость вежливо распрощался, галантно поцеловав ей руку. На всякий случай она прикрыла дверь на засов, потом с облегчением прислонилась к стене. Петр тенью выскользнул из своего укрытия и сообщил, что сейчас половина второго. На сборы оставалось не так уж много времени.

— Никуда не пойду. Хоть тресни, не сдвинусь с места, — твердо заявила Аня. — Достали все. Приехала, обрадовалась: тишина, птички поют… На тебе, получи по полной программе.

— Во, дуреха! Ты ж всю жизнь мечтала о приключениях, репортажик нашлепаешь — закачаешься…

— Сейчас же замолчи! — закричала она. — С тобой вечно одни неприятности…

Но Петр, тертый жизнью, не очень — то слушал подругу. Он вышел на веранду, затем вернулся и плеснул ей в лицо из ковшика ледяной колодезной водой.

— Приведи себя в порядок, — потребовал он, — и собирайся, если не хочешь влипнуть по самые серьги. Могу пойти вместе с тобой. Представишь меня как своего шеф — редактора.

Аня чуть не свалилась со стула. Но Петр продолжал развивать свою мысль:

— Бороду сбрею. Усы… Усы надо оставить, это как визитная карточка для хохла. Костюмчик подходящий найдется…

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Куда ж я тебя отпущу одну?

— А если тебя опознают?

— Я что, беглый каторжник? У меня, между прочим, даже паспорт есть общегражданский. И потом, они не станут скандал при госте устраивать. Ты ж популярный собкор, сам папа пригласил на вечеринку.

— А доллары? — вдруг спохватилась Аня. — Что же с этой проклятой капустой делать?

— Какие доллары? — Петр состроил придурковатую мину. — Какая капуста? Понятия не имею, что тебе там на поляне приснилось.

— Ты что? Ты зачем надо мной смеешься? Человек погиб…

Петр вдруг крепко схватил подругу за локти, приблизил свое лицо к ее лицу и отчетливо прошептал:

— Забудь. Все забудь, если жить хочешь. Я тебя, дуру, страхую как профессионал, или ты забыла про черный пояс? Поглядим, что за карусель завертится на пирушке. Никуда нам с тобой не деться с подводной лодки…

От него пахло крепким мускусным запахом здорового мужского пота, запахом, возбуждающим до головокружения… От усталости, страха и напряжения Анино сознание помутилось. Петр стиснул Анюту еще крепче и поцеловал в губы. Она попыталась трепыхнуться в его железных руках, но через мгновение с блаженным ужасом почувствовала, как он приподнял ее и опрокинул на постель…

Через полчаса они оба купались в крошечной баньке, обливая друг друга водой, подогретой на солнце, и все это купание закончилось тем же, чем и первый их поцелуй. «Боже мой, угораздило же меня загреметь в каталажку и нахлебаться впопыхах мужской любви на какой-то забытой Богом окраине!» — думала Аня, разрешая своему другу любить себя с основательностью и со вкусом мужчины, знакомого с восточной школой любовных игр…

Глава шестая

Ровно в семь часов вечера загудел черный «мерседес», и на пороге возник очкарик. Аня, свежая и розовая, как утренний мак, в шифоновом сарафане и прозрачных пляжных тапочках (у озера все равно гуляют босиком, а пальчики на ее ножках были восхитительны), встретила своего сопровождающего весьма благосклонно.

— Прошу вас немного подождать, — сказала она. — С минуты на минуту прибудет мой шеф — редактор.

— Ну как же, на этот счет распоряжений никаких нет…

— Так побыстрей доложите куда надо. Не могу же я бросить своего гостя в день приезда, — капризно потребовала журналистка.

Еще через минуту завыла сирена и к воротам, в клубах желтой деревенской пыли, подлетел бронированный джип. Из джипа выскочил блестящий молодой офицер (лопни глаза — Ленчик!) в парадной форме, распахнул дверцу, стал навытяжку, и на подножку ступил… (нет, надо же было все это пережить!) — на подножку ступил, в летнем шелковом костюме цвета маренго, надетом на голое волосатое тело, цветущий мужчина, выбритый до голубизны, с усами щеточкой над красиво изогнутыми полными губами, с высокими залысинами на крутом лбу благородной лепки и темными густыми вьющимися волосами, стянутыми на затылке кожаным шнурком. На груди его сиял резной православный крест, глаза скрывали очки от «Дюрсо», на запястье поблескивали золотые швейцарские часы, и на всю округу распространялся модный аромат последней французской коллекции «Ришар».

— Пьер Кален, — представился он проглотившему аршин очкарику, стоявшему тоже почему-то навытяжку. — Международный обозреватель светской хроники.

— Очень приятно! — опомнился очкарик. — Прошу в мою машину, или, впрочем, как вам угодно.

— Угодно, угодно, — засмеялся Петр, не выходя из разыгрываемой роли. — Прошу, дорогая. — Он подал бесценной сотруднице руку и, обождав, когда очкарик распахнет дверцу, усадил ее на сиденье, обошел машину и сел с другой стороны.

Ехать до озера было минут семь, Аня только успела шепнуть гастролеру, что весь этот маскарад добром не кончится…

То, что она увидела на берегу, превзошло все ее фантазии. Здесь был возведен охотничий домик из сосновых бревен и придорожная корчма, обнесенная плетеным тыном, с настоящей русской печью, дымившей во всю ивановскую… Вокруг суетились деревенские бабы, наряженные в сарафаны на манер крестьянок из телепроекта «Великие истории», вероятно, и весь антураж тоже был позаимствован оттуда. Собкора с «шеф — редактором» усадили на лавке возле корчмы, и сюда же вприпрыжку примчалась распорядительница. В руках у нее был здоровенный мешок с сувенирами, а сама она напомнила Ане массовичку — затейницу из давно позабытого детства.

— Вы гости? — спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Черт знает что творится. Сколько будет человек? Кто приглашен? Вчера бизнесменов принимали из Канады, позавчера нефтяников из Сургута. Ну, можно это выдержать?

— Нужно, — сочувственно пробасил Петр, получив тут же щипок под локоть, но было поздно.

— Вот! — обрадовалась массовичка. — Вы будете мне помогать. Вы наверняка тут всех знаете. Кто этот молодой человек?

— Где? — спросил Петр. Поблизости никого не было видно.

— Ну вот же, у домика. Ах, уже ушел. Дайте сюда списки приглашенных, что за неразбериха! — закричала она пробегавшему мимо на рысях очкарику и припустила вслед за ним.

Аня переглянулась с Петром и тут же увидела спускающиеся с пригорка две приземистые иномарки и знакомый ей джип. Только сейчас она заметила милицейский «газик» и маленький служебный автобус, спрятанные в кустах. Ни одной души на побережье не было видно. Очевидно, к приезду высоких гостей здесь всех разогнали, пляж основательно вычистили, и только картинные лебеди чинно скользили по водному глянцу изумрудного озера. Как-то чересчур шустро стали прибывать гости, все на одно лицо: в конторских костюмах и при галстуках. По их физиономиям было понятно, что их вытащили прямо из кабинетов, потому что выглядели они растерянными. Женщин среди этой местечковой бюрократической элиты затесалось только две, не считая самой Анны и массовички.

Петр знал здесь буквально всех и пояснил, что непоседливая затейница — завотделом по работе с молодежью. Но внимание Славиной привлекла одна пара, та, что прибыла в джипе. Ленчик выгрузил своих пассажиров возле охотничьего домика, куда следом вошли и другие гости. Блестящий лейтенант, еще вчера благим матом вопивший на нарах, сегодня был неузнаваем. Эдакий элегантный адъютант его превосходительства. Он сопровождал матерого полковника лет пятидесяти, с на редкость неприятным лицом. Не будет большой ошибки, если сравнить его квадратный, будто вытесанный топором фэйс с бульдожьей мордой. С ним была молодая дама в прозрачных шифоновых брюках, сквозь которые откровенно просвечивали крепкие ягодицы, и в блузке, зашнурованной на спине серебристыми тесемками. Дама была хороша собой. И одного взгляда было достаточно, чтобы разглядеть над высокой тульей форменной фуражки полковника во-о-т такие здоровенные рога.

— Давай-ка присоединимся к гостям, — сказал Петр своей спутнице, — чтобы не привлекать внимания. Мы с Ленчиком незнакомы, ясно? С ним наш командор с женкой. Генералиссимус преисподней. — Он имел в виду, конечно же, засекреченные подземные склады, о которых знали даже пяти летние пацаны в округе.

Эта канитель начинала ощутимо раздражать Славину, но она решила, что задавать вопросы глупо, Петру все равно некогда на них отвечать. Они прошли в охотничий домик, и там, глотнув шампанского у фуршетного столика, Аня почувствовала себя спокойней. К тому же в своем сарафане, без лифчика и почти босиком, она тоже неплохо смотрелась: в зеркале отражалась просто, но эффектно одетая женщина приятной наружности…

Между тем гости довольно быстро освоились. Забежал очкарик, всех поприветствовал, подвел к журналистам какого-то долговязого журавля и сказал:

— Познакомьтесь: Анна Александровна Славина — Иван Иванович Кукурузкин, самый главный наш культтурист, это в смысле культурной деятельности и туризма. — Он довольно засмеялся своей шутке. — А своего коллегу вы сами представите, — кивнул он в сторону Петра. — Шашлыки замариновали только три часа назад. Боже мой, что будет, что будет! — Он всплеснул руками и умчался.

— Простите, — учтиво улыбнулся долговязый, — мне невероятно знакомо ваше лицо. Вы с телевидения?

— Нет, — ответил за спутницу Петр, — мы с Книжной ярмарки во Франкфурте.

— Как интересно! — воскликнул культурный деятель, но тут, на счастье, снова примчались очкарик с затейницей, всех попросили выйти для встречи главного гостя. Аня посмотрела на своего друга — он был совершенно невозмутим, ни дать ни взять — международник, проездом из Центральной Европы.

Машин значительно прибавилось, их было десятка два или больше, причем все сплошь заграничные. В ворота как раз заезжал лимузин мэра в сопровождении милицейского газика. Обе машины затормозили в центре лужайки, на которой столпились встречающие, украсившие свои верноподданнические физиономии дебильно-слащавыми улыбками.

К машине мэра подлетел очкарик и еще двое, в одинаковых голубых рубашках навыпуск. Дверцы распахнулись, и глазам приглашенных предстали заморский гость и правитель районного масштаба. Оба приблизительно одного возраста, но француз разительно отличался от своего сверстника: подтянутый, как все французы, его по виду смешливое лицо с крупным тонким носом и живыми глазами, смотревшими радостно, было по-детски удивленным.

Мэр без церемоний взял его под локоть и пригласил к столу. Толпа проследовала за ними, а к журналистам подскочила массовичка и шепотом велела Петру садиться справа от гостя на свободные места. Как-то так получилось, что пока все суетились, Петр запихнул подругу в кресло рядом с гостем, а сам сел по другую сторону, напротив них оказались Лизка с полковником. За спиной мэра стал очкарик и, глядя на Анну, зашевелил губами. Не иначе, докладывает, догадалась она. Мэр улыбнулся и помахал ей приветственно рукой, вроде они тыщу лет уж знакомы. За Петра можно было не волноваться: без бороды и в своих эксклюзивных очках он сделался совершенно неузнаваемым, не говоря уже о костюме и золотом нашейном кресте на двойной цепочке.

Застолье началось почти сходу и продолжалось около двух часов. Затейница организовывала полагающиеся по сценарию тосты и порхала вокруг стола, изображая хозяйку. Она вдохновенно живописала историю расстрелянного Голубятникова, красиво изложила известную всем семейную историю, особое внимание уделив несравненной аристократической прабабке желанного гостя. Француз, впрочем, довольно сносно говорил по-русски. Пил он немного, пригубливая бокал с шампанским и не прикасаясь к напиткам покрепче.

— Прекрасные места, — говорил он Славиной между тостами, — я имею делать здесь райский уголок. Мой дед любил свою родину.

— Кто ж ее не любит? — вставил Петр.

— Мой дед, — начал было француз. — Жалко, что вы его убили.

— Давай выпьем за упокой души его, — откликнулся Петька.

— Давай, — согласился француз, подливая шампанского. — Ты тоже писатель?

— Нет, я критик.

— О, критик! Тогда ты знаешь книги моего деда Сержа. Их читает весь мир! Он написал про Ангелику — маркизу ангелов. Но на самом деле у него был секрет. — Француз, интригуя, подмигнул.

— Который вы желаете нам открыть, — шутливо завершила Анна фразу.

Серж-младший погрустнел и задумался, с лица его сбежала улыбка, но в этот момент его отвлек мэр, задав какой-то вопрос. Застолье тем временем плавно перемещалось из корчмы под открытое небо. Ненавязчиво играли музыканты, на дощатой площадке одиноко танцевала Лизка с двумя кавалерами, судя по всему — телохранителями, которым приказано было развлекать жену командора. Она бросала жаркие взгляды на Ленчика и выделывала откровенные пируэты своей голой попкой, обтянутой прозрачными брюками. Но лейтенант был при исполнении и не отходил от полковника ни на шаг.

— Пойдемте прогуляемся немного, — предложил Серж Славиной.

Анна вышла из-за стола и направилась с ним к шезлонгам, расставленным на берегу. Смеркалось. За озером догорала бледная вечерняя зорька. Солнце село в тучи, их вздыбленные закраины малиново рдели над лесом и отражались в сапфировой воде. Что-то жуткое, мистическое было в этом закате. Француз взял под руку журналистку, предоставив Петру идти рядом, и сказал:

— Вы знаете мой секрет. Я догадался. Ведь вам известно, что мачеха моего деда была француженкой, ее звали Ангелика Салиас? Почему русские так любят свое прошлое? Я много раз вспоминал то, что рассказывал мне дед, но так и не понял главного: зачем они с братом дрались из-за Ангелики? Она же любила обоих…

— Что значит обоих? — возмутилась Анна. — А как же ее собственный муж, Голубятников? Он что же, по-вашему, и в расчет не принимался?

— Ну, как это сказать правильно: муж объелся груш. Так у вас говорят? — засмеялся француз.

И что можно было ему возразить? Одним словом — француз. Он уже кивнул в сторону музыкантов, заигравших какой-то шелестящий блюз, и галантно, с поклоном, пригласил Анну. Петр отступил на пару шагов, освобождая им место для танца, француз легкой, но сильной рукой обхватил партнершу за талию и привлек к себе… Здесь же, на песке, они ритмично задвигались, но вдруг сквозь музыку и расслабленный гостевой гул отчетливо донеслись резкие выкрики со стороны въезда в зону отдыха «Сосновый рай», где проходил сбор.

На дороге, неподалеку от корчмы, где за столом еще восседал мэр, собралась приличная группа возбужденных людей, что-то выкрикивающих в сторону мэра. Их теснили к спрятанному в кустах автобусу на бежавшие в штатском милиционеры. Француз, извинительно кивнув даме, оставил ее в одиночестве и ринулся вместе с Петром в сторону кричащих. В этот момент за спиной у Анны кто-то встал… Она ощутила на шее горячее дыхание. Ее локти мягко, но довольно крепко обхватили сзади чьи-то руки…

Глава седьмая

Почему-то она не испугалась. Может быть, оттого, что изрядно выпила. Музыка заиграла громче, перекрывая шум у ворот. Анна, не оборачиваясь, стала раскачиваться в такт. Но кавалер ее недолго оставался неузнанным.

— Я люблю вас, — прошептал ей голос давешнего юноши с такой тоской, что Анино горло перехватило спазмом. — Я люблю вас, я сделаю для вас все, что хотите. У меня есть деньги… Много денег…

Юноша стал целовать ее голые плечи, все так же оставаясь позади и сжимая ей локти. Она высвободила руки и повернулась к нему лицом. Здесь, у воды, лицо его неестественно белело, и он был похож на пришельца из другого мира. Анна вдруг представила, что точно так же когда-то юный Голубятников стоял перед своей мачехой и молил о любви… Боже мой! Как жаль ей стало того несчастного мальчика! А этот вдруг бросился на колени и прильнул губами к ее щиколоткам, затем выпрямился и прижался лицом к плоскому животу, прикрытому тонкой тканью. Ну, не статуя же она, в самом деле! Она почувствовала внутренний жар, который мгновенно охватил ее, полуголую, до кончиков пальцев, внутри у нее все дрожало и сжималось. Анна попыталась поднять мальчишку с колен, но он и сам живо вскочил, стиснул ее запястья, увлек в рощу. Она плохо соображала, что происходит… Приглушенные крики, шум, волшебная музыка, плеск воды… Бледноликая луна взошла над озером. Нежные, удлиненные, как бутоны нераспустившихся лилий, лимонные соцветья коварного лунника шевелили ожившими лепестками, распрямляли и вытягивали их к призрачному лунному свету… Тонкий, едва уловимый чарующий аромат заструился волнами над травой… Горячие губы мальчика запечатали ей рот, и толчками, медленно стала подниматься снизу обжигающая сладость… И с каждым сладким толчком она взлетала все выше и выше, и летела уже где-то далеко, среди звезд, сама превратившись в огненно — сладкую звездную пыль…

Эйфория прервалась выстрелом, прогремевшим, как показалось Ане, над самым ее ухом. Анна оттолкнула парня и жестом приказала ему затаиться. Зеленая ракета зависла над озером, рассыпая веером искры. Проворно вскочив, Анна бросилась бежать. Выбравшись на тропинку, она еще издали увидала Петра. Тот пытался увещевать расшумевшуюся толпу. Потом она увидела, что француз отчего-то взобрался на стол. Вокруг стола столпилась вся депутатская камарилья, во главе с мэром, а между двумя сторонами щитом встала доблестная милиция.

— Какой ты Голубятников? Тьфу на твою французскую морду! Люди, вы в глаза его бесстыжие поглядите! Ишь какие поминки моему Жорочке закатили! — кричала во все горло грудастая баба, вся в черном. — Да в гробу барин наш, Алексей Николаевич, вместе с сыночком перевернется за такого родственника!

— Живо наследничка откопали… — подначивали из толпы.

— Убили нашего наследника! — вопила баба. — Зарезали ночью бандиты проклятые! Только у него еще законный сынок имеется!

Она подняла над головой на вытянутых руках чей-то портрет. С четырех сторон на столбах вдруг вспыхнули прожекторы, ярко осветившие поляну. Преодолев минутную слепоту, Анна раскрыла глаза и уже без труда разглядела в руках бабы портрет волоокого юноши, с которым… рассталась несколько минут назад.

— Я есть гражданин Франции! — оскорбленно доказывал со стола Серж, потрясая заграничным паспортом. — В память о своих предках я хотел делать бизнес… Я хотел иметь усадьбу нашего рода и строить кемпинг… гостиницу… возить туристов…

— Всех уже нас тут поимели, — выкрикнул кто-то.

— Братья и сестры! Стыдно! Разойдитесь, Христа ради! Уважайте память покойного! — взывал к своей пастве высокий худой священник, размахивая крестом и вместе с Петром оттесняя и прикрывая собой напиравших сельчан от грозной стенки вооруженных дубинками стражей порядка.

Серж, отчаянно жестикулируя и путаясь в словах, требовал пустить его к соотечественникам. Последнее слово не давалось французу. Услышав про наследника, он не на шутку взволновался:

— Где есть мой брат или сестра? Где есть наследник? Почему ты мне не сказал про наследника? — обратился он к мэру.

Мэр что-то шептал на ухо полковнику, а тот кивал и озирался по сторонам.

— Вы можете слезть со стола! — как ни в чем не бывало, словно это было предусмотрено сценарием, распорядилась растрепанная затейница, вынырнув, как чертик из табакерки, между мэром и полковником. — Поговорим спокойно. Ну, бывают же недоразумения. Это же крестьяне, народ…

— Я не есть бандит! — продолжал убеждать присутствующих Серж. — Я не убивал моего родственника! Я его имел любить.

Несколько ловких парней окружили стол, бережно, как статуэтку, сняли француза со стола и понесли к машине.

— Я буду жаловаться в Интерпол! Я буду искать, кто есть убийца!

Голос француза затих в глубине машины мэра, толпу оттеснили в сторону, лимузин развернулся и рванул с места гулянки. Милиция разошлась, иномарки стали одна за другой выруливать на шоссе. Только толпа возбужденных митингующих хуторян никак не могла угомониться, поп с Петром продолжали их успокаивать. Анна присела у разоренного стола и с аппетитом закусила холодной отбивной все впечатления сегодняшнего бесконечного вечера. Но оказалось, что до его окончания еще далеко.

Не одной ей романтическая ночь навеяла сексуальные фантазии. Из охотничьего домика вдруг донесся крик. А произошло там примерно следующее. Разогретый спиртным полковник, обсудив с мэром насущные проблемы, уже намеревался отбыть восвояси, предварительно справив малую нужду прямо в кустах за охотничьим домиком. И в самый момент приятного опорожнения его чуткие уши уловили недвусмысленные стоны. Они показались ему знакомыми и доносились из самого домика, точнее, из распахнутого окна, под которым пристроился полковник. Профессионально подобравшись и ступая бесшумно, он скользнул внутрь наспех сложенной избушки, изображавшей уютный приют с охотничьими трофеями. В полутемной зале никого не было, стены украшали живописно развешанные рога парнокопытных и охотничьи ружья.

Но самое главное — внутри не оказалось ни двери, ни щели, ни того самого окна, из которого доносились пакостные стенания. Ничего не понимая, полковник огляделся по сторонам и даже потрогал бревна, явно пытаясь проверить на прочность их кладку, однако и здесь остался ни с чем. Выбравшись наружу и подкравшись барсом к злополучному окну, он снова прислушался. Как и прежде, оттуда были слышны стоны изнемогающей от страсти женщины. Заскрежетав зубами, командор схватился за кобуру и ринулся к окну. Взору несчастного рогоносца предстала дивная картина: освещенный луной и устойчиво расставив ноги, спиной к нему стоял рослый мужчина в кителе нараспашку и очень добросовестно и ритмично двигал бедрами, крепко обнимая при этом соблазнительно изогнувшуюся даму… Полковник щелкнул предохранителем, но, к счастью для всех, в обойме оказались холостые патроны. Огласив округу отборным матом, обманутый муж полез в окно. А перепуганные любовники, не дожидаясь расправы, нырнули в узкую боковую дверь. Анна стала свидетельницей финальной части этого водевиля. Не утруждая себя любопытством к его персонажам, Анна прислонилась спиной к дереву и ждала неизвестно чего.

О Петре она старалась не думать. И ощущения измены ему у нее, как ни странно, не было. А чувствовала она одну лишь смертельную усталость — и от любовных упражнений, и от всей творящейся вокруг кутерьмы. Еще ей безумно хотелось спать. Она, черт возьми, на отдыхе!

Устали и хуторяне выяснять отношения. Они постепенно расходились, надеясь на Божью справедливость и помощь умного человека, каким им показался Петр, никем, разумеется, не узнанный в своем неожиданном амплуа. Разве только священник, отец Павел, напутствовал гостя с определенным намеком.

— Благословляю тебя, сын мой, на новую жизнь, — сказал он, — пусть Господь дарует тебе здоровье и помощь во всех добрых твоих делах.

Петр поцеловал попу руку и крест, а тот осенил его крестным знамением. Анна и предположить не могла такой набожности у своего друга. Все разошлись, включая пеструю обслугу, наряженную в костюмы хористов, и только охранники кормили собак объедками со стола. Про журналистов, кажется, позабыли.

Глава восьмая

Ночь была сказочной. Окруженная бледным мерцающим нимбом, над спящим озером сияла луна. Легкий газовый шлейф тумана стелился над самой водой. Замер объятый сном лес, ни одного звука не доносилось из мрачной чащи. Седой ковыль дремал у дороги, и только лунник жадно пил ночную росу и распускался повсюду, затопляя одуряющим ароматом волшебный подлунный мир…

Они шли в гору, взявшись за руки, и тихо шептались, боясь потревожить божественную благодать. В такую ночь хотелось молчать и молиться.

— Мы с Жоркой были друзьями, — говорил Петр, — он мне доверял, как себе… А Бугая проглядели оба.

— Как так? Что вам за дело до полковника?

— Тут, понимаешь, разговор особый. Не бабский, извини, вопрос.

— Ну и не начинай тогда, — обиделась Анюта.

— Разве я начинал? Кто-то до нас заварил кашу на ракетных складах…

— А с Лизкой что теперь будет? — невпопад перебила его Аня.

— Да начихать командору на Лизку. Проспится, трахнет пару раз и успокоится. Вот если бы он Ленчика опознал — кранты нам…

Слабо, конечно, верилось в то, что полковник, нагрузившись «до румпеля», позабудет про ночные шалости жены. Впрочем, развивать эту тему спутники не стали, а просто умолкли одновременно, думая каждый о своем.

Славину больше занимал вопрос: как отделаться от Петра хотя бы на остаток этой прекрасной, но слишком уж затянувшейся ночи. Во-первых, она вовсе не была в него влюблена, одиночество и свобода не тяготили ее. Во-вторых, Анна еще не пришла в себя после безумства на озере. Даже если считать, что это просто волшебный запах лунника одурманил ее разгоряченную голову, ей понадобится время, пусть даже короткое, чтобы заставить ее просто нормально соображать.

Тем временем на пригорке уже виднелся славный домишко, притулившийся на окраине леса, над которым опрокинулось звездное небо. Даже сердце защемило у Анны, такой он был чудный и маленький. Эдакий крошечный форпост во вселенной, где недавно она наслаждалась тишиной и спокойствием. Ей захотелось поскорей забраться в постель, зарыться с головой в подушки, натянуть до ушей одеяло и забыться.

Анна невольно ускорила шаг и почти тянула Петра за руку, явно расположенного к общению и не спешащего оставить подругу в покое. Вот уже блеснули в лунном свете оконца зеленой веранды, вяло тявкнула соседская собачонка и вдруг… сердце ее оборвалось и замерло: на скамеечке под орехом кто-то сидел. Ну конечно же, это Алексей! Кто еще может сторожить ее здесь, ночью? Петр на волнение спутницы не среагировал, очевидно, полагая в порядке вещей встретить ночного гостя в ее палисаднике. Анюта в ужасе представила себе, как ее поклонник начнет объясняться с Петром, а потом мастер-каратист будет его воспитывать… Тревожные мысли молниями заметались в ее голове, когда Петр отворял калитку, но… уж неизвестно, к счастью или нет, только на пороге их встретила женщина.

Это была Лизка. Она куталась в шаль, хлюпала носом и сбивчиво объясняла, что сбежала от своего Бугая, который собирался взаправду ее пристрелить, и что только здесь он не станет искать ее, поэтому Ленчик притащил ее сюда перекантоваться на день-другой… Только этого ей не хватало — мавританские страсти в сельской глуши! Аня отмыла расхныкавшейся Дездемоне сопли под умывальником. На руках у той желтели застарелые синяки, а левая скула припухла и покраснела от свежей оплеухи. Она плюхнулась в постель (слава Богу, хозяйка оставила две кровати), сладко потянулась и с улыбкой невинной институтки пожелала хозяевам спокойной ночи. Аня суеверно вздрогнула — покой, как известно, нам только снится. Петр, бесстрастно наблюдавший всю эту мизансцену, вдруг вмешался.

— А что Ленчик? — спросил он полусонную беглянку.

— Ничего. — Лизка наивно удивилась вопросу, будто ее любовник ровным счетом ну никакого отношения не имел к ссоре с мужем, она даже приподнялась на локте и пояснила: — Мой Бычок у него на аркане. Ленчик ему быстро рога свернет. Все темные делишки нам известны: распродал склады, до боеголовок уже добрался. Сегодня опять клиент явился, весь вечер платформы грузили «консервами», вот-вот потащат, аж земля гудит, когда на трассу выруливают…

Аня с другом переглянулись. Она вдруг вспомнила разговор с Георгием Васильевичем и в то же мгновение интуитивно связала его смерть с неизвестным «заказчиком». По позвоночнику у нее побежал мороз и на висках выступили капли холодного пота. «Я покойник!» — зазвучало в ушах, и проклятая «капуста» в распотрошенных мешках поплыла перед глазами.

— Что за клиент? — допрашивал Петр. — Ты его раньше видела?

— Соли ему на хвост хочешь насыпать?

— Соли не соли, а трибунал по твоему Бугаю давно плачет…

— Вот-вот. Он бы меня сегодня точно прикончил, если бы не Ленчик… Чем-то они повязаны, только он не признается. Мой Леньку в леднике на три часа запер, а потом все равно выпустил. Твое, говорит, счастье, что контрольки вскрываешь… А что это такое, кто знает?

— Спи, филерша! — шикнул на нее Петр. — Лучше следи, чтобы на твоих трусиках контрольки целы были…

Лизка откинулась на подушку, отвернулась к стене и обиженно засопела. Аня потянула приятеля за руку и вышла с ним в палисадник.

— Зачем ты с ней так? — укорила она его. — Тоже мне, ангел безгрешный…

— Тсс! — Петр приложил палец к губам. — Мы с тобой сейчас по канату ходим… Вот ты расслабилась: озеро, лебеди… цветочки — грибочки… А здесь из-под земли боевые ракеты контрабандой прямиком к шахидам уходят. Тут база, где столько боеголовок, что их одних хватит полмира разворотить…

— Не надо, — взмолилась Аня, — представляя весь ужас, всю реальность того, о чем говорил Петр. — Мы же ничего не можем сделать… никому помешать…

— Уже помешали. Ты и покойный Жорка… Пока эти оборотни не засекли, что их казну ломанули, все тихо-мирно будет…

— А потом?…

— Суп с котом. Иди-ка ты спать. Сматываться нужно отсюда, и побыстрее. Завтра соберешь манатки и будешь дожидаться меня в гостинице. Той, что на набережной.

«До завтра еще дожить надо», — подумала Аня невольно, чмокнула Петра в щеку, пытаясь изобразить свою безграничную благодарность, и уныло поплелась к умывальнику, прибитому здесь же, в палисаднике, только в углу. Петр отправился в глубь огорода, по пояс заросшего бурьянами и ромашкой, и вскоре растворился в сумраке леса.

Аня вздохнула, сняла сарафан, бросила его на табурет, плеснула в умывальник свежей воды и с наслаждением принялась плескаться. Она вымыла с мылом лицо и руки, облилась водой, тщательно растерла мочалкой ноги, наконец, опустив ступни в тазик, обернулась махровым полотенцем и забылась в истоме.

Где-то негромко прокричал петух, за ним другой, третий. Ночь полновластной хозяйкой властвовала над землей, но уже в ее сладостную тишину, напоенную запахом трав и цветов, вплетались робкие звуки. В стороне проклятых складов брехала собака. Интересно, куда отправился Петр? Его дружба с Ленчиком (ведь именно он привез Петра в джипе!) не давала Анне покоя. О происхождении костюма и всех атрибутов тоже стоило поразмыслить: где он приобрел этот прикид? Значит, кто-то его экипировал с прицелом на комедию с французом. А сам француз? Надо же было тому появиться сразу после убийства Георгия! Может быть, кто-то специально увязывает все концы в гордиев узел? Кому же мешал Георгий? Ведь вопрос о реституции не стоял, ему и в голову не приходило восстанавливать свои наследственные права на усадьбу и земли хутора.

Боже мой! Бедная головушка Ани шла кругом. Она прикрыла глаза и, кажется, крепко задремала, потому что не заметила, как прямо перед ней появился Алеша. Он смотрел на нее огромными печальными глазами, сияющими в темноте бездонными омутами любви. Она хотела заговорить с ним, но не смогла вымолвить ни одного слова. Парень молча опустился на колени возле обнаженной красавицы, зачерпнул воду из тазика, в котором стояли ее маленькие ступни, сложенными в горсть ладонями и жадно выпил, припав тут же губами к мокрым ее ногам. Это был вовсе не сон! Перед Анной воочию стоял на коленях младший Голубятников и покрывал поцелуями ее колени, торопливыми руками стягивая с нее полотенце.

— Да оставь же меня в покое! — вскрикнула наконец женщина, обретя дар речи и отталкивая безумного юношу. — Сейчас же уходи отсюда, или я не знаю, что с тобой сделаю.

— Не гони меня! — взмолился он. — Позволь мне остаться, я как пес стану спать на твоем пороге.

— Послушай, ты же не хочешь устроить здесь цирк для всего села? Твоя мать искалечит меня, и будет права. Выброси из головы дурацкие мысли.

С таким же успехом Анна могла бы все это адресовать соседскому барбосу или корове Милке, жующей свою травяную жвачку за забором. Она стояла, едва прикрытая полотенцем, посреди палисадника, раздумывая, что делать. Алеша смотрел на возлюбленную взглядом несправедливо обиженного юродивого и жалко улыбался.

— Тебе было хорошо со мной, — продолжал он твердить свое, облизывая пухлые полудетские губы, — если мы останемся вместе, я сделаю тебя своей королевой. Я буду твоим пажом и умру по мановению твоего мизинца…

— Что ты такое говоришь! — возмутилась Анна, рассердившись. — Я прошу тебя, уходи!

Юный любовник отступил на шаг, распахнул безрукавку и… женщина едва не лишилась рассудка. Парень, как камикадзе, был обвязан вокруг тонкого торса шпагатом, за которым аккуратно, один к одному вертикально прижимались к животу длинные гильзы, а ниже белела бахрома запалов. В руках у него откуда-то взялась массивная зажигалка, он щелкнул затвором, и длинный язычок пламени слабо осветил снизу его алебастровое лицо. Действовать надо было без промедления.

— У меня в спальне Елизавета, жена полковника, — вдруг вспомнила Аня, пытаясь разыграть спасительный шанс. — Ты славный парень, и мне действительно… — она слегка запнулась, — с тобой хорошо, но это вовсе не значит, что мы станем неразлучны с первого дня. Я ведь старше тебя, в конце концов, у меня семья…

Дипломатия, хоть и хроменькая, сработала, парень погасил зажигалку.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда. — Он, казалось, прочел ее мысли и теперь подыгрывал в тон. — Это петарды. Там, на озере, готовили фейерверк. Я украл их, чтобы высоко над землей засверкали огни в твою честь! В честь нашей любви!

Ну нет. Всему должен быть предел. Только фейерверка здесь не хватало!

— Так зачем же ты обвязался ими, как террорист? — не сдержалась Анна. — Сейчас же сними всю эту аппликацию. И потом, фейерверк устраивают на открытом месте — на холме, например. — Она протянула руку в сторону садов, простиравшихся до самой реки, с противоположной от озера стороны.

— Да, да! — подхватил парень, и глаза его радостно вспыхнули. — Там, на холме, я запалю петарды, и они разноцветными шарами взорвутся в небе! Пусть все узнают, как я люблю тебя!

— Ты сумасшедший…

— Я сумасшедший… — повторил Алеша едва слышно, сбрасывая на траву свой опасный груз, — я за тобой спущусь в ад, как Орфей, или поднимусь на небеса… Я не страшусь ни Бога, ни черта, потому что люблю только тебя. Ты — моя Ангелика, мой ангел, моя жизнь… или моя смерть…

Он шептал свои грешные слова, очаровывая Анну снова гиблым блеском бездонных глаз. Его теплые твердые ладони гладили ее плечи и руки, а губы едва касались щеки. Они оба опустились на колени и как завороженные долго — долго смотрели друг на друга, а густой, опьяняющий запах лунника медленно вздымался к звездному небу и уносил их с собой. Тело его было прохладным и сильным, с напряженными мышцами и пульсирующей веной на шее. Эта вильчатая голубая жилка спускалась к узкой ключице и убегала дальше, к самому сердцу. Анна припала губами к его груди и поняла, что гибнет… погибает по-настоящему и всерьез…

Он исчез, едва только она разжала ослабшие руки. Он исчез, как привидение. Растворился в предрассветном, уже наползавшем с холмов тумане.

…Потом Анна лежала в кровати, не шевелясь, как мертвая, сомкнув свинцовые веки, но сон не шел… Да и кто смог бы уснуть в такую ночь?…

Глава девятая

Глухо кричали петухи по деревне. Сонно тявкали у дороги собаки, и только коты утробно орали на соседской крыше. Из окна потянуло сыростью; ночь разбухла, отмякла в тумане и потихоньку истаивала в густых ветвях старого раскидистого ореха. Где-то далеко, за холмами, зарождалось свежее, росистое утро.

Кто-то легонько стукнул в стекло распахнутого окошка.

— Э-эй! — раздался негромкий шепот Петра.

И следом он сам, легко, спортивно перемахнул через подоконник в комнату. Анна притворилась, что спит. Он сел на край кровати и погладил ее по руке. Вот тут она подскочила. Подскочила, будто ее ударило током, и вытаращила на него глаза.

— Ты чего, Анюта? — удивился Петр. — Ну, прости, если напугал.

Он хотел чмокнуть подругу в плечо, но она замоталась в одеяло по шею и глядела на него, как суслик из норки. Петр вздохнул и заговорил быстро, скороговоркой:

— Плохи дела, Бугаевич всю ночь пьяный по соседям мотался, ее искал, — он кивнул в сторону кухни, где спала Лизка, — а Ленчик грузил клиента. Клиент нервничал. Я хотел его сговорить нас в город свезти, пока гром не грянул. Мы ж на пороховой бочке сидим. За такие бабки, как ты в усадьбе откопала, не то, что хутор — страну, блин, разворотят. В общем, так: буди Лизку, собирайтесь, и чтоб в деревне духу вашего в половине шестого не было. Первый автобус от озера отходит в 5.30. Пошевеливайся, бросай все к чертовой матери. Бери только сумку и документы. Ждать меня будешь в гостинице три дня. Если не появлюсь, отправляйся на пару месяцев отдыхать, не заезжая домой. Ну, хотя бы в Питер смотайся или в Москву. И ни гугу, чтоб ни одна душа не узнала… А Лизке скажи, чтобы у родственников отсиделась. Скоро полковнику не до нее будет. Это тебе на первый случай. — И Петр протянул Ане увесистый пакет. — Здесь ровно триста тысяч. Как говорится, на мелкие расходы.

Аня молчала, замерев со страху в своем коконе, потому что от пакета, который Петр держал в руках, веяло смертью. Впрочем, смертельным риском веяло отовсюду. «Вот она — расплата за мои безумства», — мелькнуло в ее мозгу, но она тут же поняла, что с первого мгновения, с первой минуты ее появления здесь все было предрешено: и безумства, и грех, и искупление…

Отказываться от денег не было смысла, потому что она влипла по самые уши, больше — по темечко. Лизкины проблемы были ничто рядом с её, Аниными.

— Который час? — спросила она.

Петр взглянул на будильник, который стоял на окне, и ответил, что половина пятого.

— Выметайся, — не очень вежливо попросила Аня, — буду будить Лизку и собираться.

— Вот это речь не девицы, но бабы, — улыбнулся друг, у него еще оставался в заначке юмор, — а то раскисла, как квашня в кадке. Я даже оробел, когда ты на меня уставилась. Слышь, Анюта, ты успокойся, я тебя никому в обиду не дам. Еще поборемся…

— Знаешь что, — отвечала она решительно, неожиданно протрезвев и поглядывая за окно, где уже совершенно рассвело, — никуда я тебя не отпущу. Того, что ты принес, нам вполне хватит, даже если все с нуля начинать. Мы едем вместе. — Сказать сказала, но сердце ее заныло. И встало перед глазами Алешино лицо в ночном сумраке.

— Нет, тут у меня дел еще невпроворот, — отозвался Петр и посмотрел на подругу как-то странно. — Ты не думай, что я из-за остальных денег… Такие деньги нам с тобой не нужны… Они — как бы это сказать? — неподъемны для нас, смертных. Дурак тот, кто их прятал. Помнишь китайскую сказку про императора, который любил золото? Он таки да умер на своем золоте от голода…

— Да при чем здесь эти проклятые деньги?!

Какие-то смутные возражения вертелись у недавней кладоискательницы на языке, но Петр не дал ей открыть рот.

— Спасибо тебе, моя подружка, что обо мне печешься… — тихо сказал он и обнял Аню за плечи.

Они молча посидели минуту, словно прощаясь перед долгой разлукой. А ведь она хотела расспросить его обо всем, как он тут оказался, где его столько лет носило? Но уж не теперь… Затем он крепко поцеловал Аню, перекрестил и тем же путем покинул комнату. Она вскочила с постели, набросила халат и стала искать подходящую одежду в дорогу для себя и Лизки. Не могла же та ехать в прозрачных шифоновых брюках! Не без усилий Анна растолкала ее, потому что сон у беглянки был крепким. Затем они умылись, Аня вскипятила кофе, чтобы немного подкрепить силы перед дорогой, и объяснила ночной гостье причины срочной отбывки с территории активных действий полковника Бугаевского.

Пока Лизка пудрилась и ныла, что никуда не поедет, а если хозяйке сильно надо, то пусть оставит ей ключи дня на два, Анна собирала в дорогу то, что могло понадобиться на первый случай.

— Замолчи! — в конце концов прикрикнула она на Лизку. — Из-за твоих шашней все ваши курени Бугаевич перерыл ночью. Напрягись немного и подумай, что ты натворила? Зачем Леньку с командиром стравливаешь? Уймись лучше или выбери одного кого-то. Потому что оба они с оружием, и твои похождения добром не кончатся.

— Что я, что я?! — аж зашлась Лизка, покрываясь красными пятнами.

— Все! Одевайся. Вот спортивный костюм. Выходим через пять минут. Я хату запираю, а там как хочешь. Хоть в ноженьки к своему Бугаю бросайся.

Лизка засопела и стала натягивать спортивные штаны. Аня на секунду присела, чтобы перевести дух. В небе разгоралась чистая утренняя заря.

Откуда-то снизу, как из-под земли, вдруг просочился, а потом стал нарастать и усиливаться протяжный, ужасный вой. Обе женщины вздрогнули и тут же замерли, глядя друг дружке в глаза. Вой усиливался и уже размеренно гудел над хутором, закладывая уши.

— Сирена! — прошептала Лизка. — Операция «Шторм»! Режим военного положения. Идиот, он и в самом деле хочет меня прикончить…

Говорить Аня была не в силах, а только покачала головой. Но с Лизкой начиналась истерика, лицо ее повело судорогой, нужно было что-то сказать.

— Нет, — наконец выдавила она с трудом, — не бойся. Теперь о тебе твой полковник не вспомнит.

— Что? — Выщипанные брови Лизки полезли на лоб. — А ты откуда знаешь?

Аня махнула рукой, но тут в дверях показался Петр и недвусмысленно показал ей на выход. Они вышли в палисадник и остановились достаточно далеко от дверей. Лизка, даже при желании, не могла бы их слышать. Сирена умолкла, а на смену выматывающему вою, как набат, загудели равномерные удары по металлу. Так созывали на общий сбор еще, кажется, в Гражданскую войну.

— Принеси незаметно бабки, — приказал Петр. — Возьми пару крепких мешков для мусора.

Аня протянула ему свою сумку, которую уже держала в руке.

— Здесь все, — отвечала она коротко.

— Молодец. Принеси мешки, надо все срочно спрятать. У тебя на огороде есть летняя яма для мусора, я видел. Туда закопаем. Главное, чтобы ничего не нашли в доме. Бугай пустил своих головорезов по следу, они перетрут здесь все.

Аня бегом вернулась в дом, схватила на веранде моток с пакетами, оторвала два и вернулась. Петр переложил содержимое из сумки в пакеты, связал их узлом и сказал:

— Пусть Лизка домой вернется. Так лучше будет, он ее пальцем не тронет. А сама дуй на лужайку возле старой усадьбы. Там сейчас сбор начнется. Слышишь, как тарабанят!

Назойливые звуки разносились в прежнем ритме. Петр махнул рукой и исчез в бурьяне. Аня пошла уговаривать Лизку и собираться на сход. В отличие от всех остальных ей казалось, что она знает причину тревоги. Но, к сожалению, она серьезно ошибалась.

Глава десятая

Странное зрелище представляла собой зеленая лужайка перед барской усадьбой Голубятниковых, заросшая спорышом и ромашкой. Небольшая кучка недоумевавших жителей хутора столпилась возле заржавевшего флагштока, воткнутого в побеленный известью ступенчатый постамент. Предположительно на этом месте когда-то развевалось красное знамя сгинувшей державы. Люди озирались по сторонам и переговаривались между собой. Кое-кто еще подтягивался из дальних домов. Деревенские, жившие за озером, ближе к хутору, тоже примчались из любопытства. Из них дородной статью выделялась вдова охранника, вся в черном, с портретом своего сыночка в руках.

Возле белого забора, где два дня назад лежал убитый Георгий, стояли солдаты в пятнистой форме, вооруженные до зубов. Тут же двое парней сдерживали на привязи дрожащих от возбуждения псов. Милицейский газик с мигалкой спрятался между двумя крытыми военными грузовиками, возле него не очень уверенно топтались озабоченные оперы. Среди собравшихся Славина вдруг заметила четверых знакомых бомжей, реабилитированных позавчера, и все в тех же казенных спортивных костюмах едкого василькового цвета.

К лужайке, пыля по сторонам, подкатил бронированный джип полковника, из него вылез хозяин оружейных складов, с лицом землисто-бурого цвета. На него было страшно смотреть. Полковник взобрался на постамент и нацелил на толпу оранжевый мегафон.

— Люди! — обратился он к народу. — Сегодня ночью произошло ЧП. Во время перегрузки свежих «консервов» (он так и сказал «консервов»!) украдена начинка из одной банки. Чья это работа — разберемся. Предупреждаю всех, что с этой минуты я исполняю обязанности военного коменданта и объявляю в подконтрольной мне зоне военное положение. Зона ограничивается хутором и деревней за озером. Из Южного гарнизона уже прибыли части для оцепления района и охраны территории. А сейчас всем разойтись по домам и не покидать своих дворов. Детей на улицу не выпускать. За ослушание — военно-полевой суд и расстрел на месте при злонамеренных действиях.

Гробовое молчание воцарилось на лужайке. Солдаты вдруг вклинились в толпу, разделив ее на части, и стали теснить людей к дороге.

— Освобождайте территорию. Быстрее, быстрее! — подгоняли они.

Со всех сторон стали раздаваться сначала одиночные крики, а потом вдруг толпа взорвалась неистовыми воплями. Орали все сразу и во весь голос. И через минуту над поляной уже стоял сплошной ор и началась давка, потому что все лезли почему-то на солдат, подпираемые из задних рядов несогласными с навязанным законом военного времени. Вдруг подряд прогремело три выстрела. Вытянув вверх руку с пистолетом, на постамент взобрался Ленчик. Когда вопли слегка утихли, он прокричал в мегафон:

— Спокойно! Всем расходиться по домам немедленно. Через сутки операция закончится. Проведем розыскные мероприятия — и свободны. Считайте, что это репетиция гражданской обороны. И без самодеятельности. Район оцеплен и охраняется.

— Ты бы лучше атомную охранял! — крикнул кто-то. — А то ваша начинка там бабахнет, и всем хана!

Все снова заорали и замахали кулаками. Ленчик выстрелил еще три раза. «Кажется, у него в обойме шесть патронов», — механически отметила про себя Аня. Но тут солдаты расширили свой клин, а с развилки лесной дороги вырулила здоровенная красная пожарная машина, развернулась и предупредительно включила сирену. Толпа, разделенная надвое, шарахнулась в стороны, а солдаты в мгновение ока оказались на противоположной стороне поляны. Сирена заглохла, и заработал укрепленный над кабиной брандспойт… Мокрые и перепуганные люди бросились к хутору, разбегаясь по домам. Аня предусмотрительно взобралась на широкое основание белого забора и всю эту картину наблюдала со стороны. Теперь она слезла и, как законопослушная гражданка, поплелась исполнять приказ военного коменданта. Навстречу снизу, по центральной проселочной дороге пылили по песку «мерседес» мэра и шоколадное консульское «пежо» с флажком над дверцей.

Славина специально держала дистанцию с соседями, разбредавшимися по своим дворам, потому что ни с кем ни о чем говорить не хотела… Оно и понятно: ведь она знала больше, чем все они, вместе взятые. Но Аня не знала главного: куда подевалась «начинка» «консервов»?… Зато это было известно Петру, и теперь за него оставалось только молиться… При любом раскладе, если станет известно об их причастности к исчезновению «начинки» — можно подводить под биографией финальную черту…

Крепенький выбеленный домишко уже выглядывал из-под ореха, когда машина мэра промчалась мимо, а консульская затормозила у зеленого палисадника. Из машины вышли Серж с пожилым господином весьма приятной, чисто французской наружности: он был сухощав, с седыми волнистыми волосами, подстриженными в гоголевское каре, одет в безукоризненно отглаженный светло-коричневый костюм, но без галстука, в рубашке цвета банановой кожуры с подчеркнуто демократичным апашем. Наследник Салиасов-Голубятниковых поздоровался, поцеловал хозяйке руку и представил своего спутника. Импозантный гость оказался атташе по культуре, который курировал разные перспективные культурные проекты французского толка. Анна пригласила гостей в дом и предложила кофе. Человек, исполнявший обязанности шофера, остался в машине.

Нужно отдать должное обоим французам: разглядывая «гостиную», высотой около двух метров, с кособоким окошком, и мельком взглянув на кровать с железными спинками, покрашенными в голубой цвет (слава Богу, накрытую клетчатым покрывалом), с горой пуховых подушек, они воскликнули:

— О русский дизайн, экзотика! У вас есть печка? Какое чудо!

— Да, — вызывающе ставя на круглый стол электрический чайник, подтвердила хозяйка, — экзотики здесь хватает.

— Мадам, что здесь случилось? — вдруг спохватился Серж. — Если бы не машина Ника, нас бы не пропустили.

— Это военная тайна, — ответила Анна совершенно серьезно.

— Что-нибудь взорвалось? — спросил Ник.

— Пока нет.

— Что значит — пока? Здесь зона межгосударственного контроля атомных станций, и никаких «пока» не может быть. Вы есть шутница. — Он погрозил пальцем.

Славина кисло улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Простите, мадам, — спохватился Серж, заливаясь почему-то краской, — но вам нечего опасаться: рядом с нами на вас распространяется дипломатическая неприкосновенность. Если хотите, мы можем вас вывезти в нашей машине в любое место, даже через польскую границу.

— Не тревожьтесь, Серж. Все в порядке. Скоро эти игры закончатся.

— Ах, это игра! — рассмеялся Ник, и гости переглянулись. — Я так и знал. Вы, русские, большие забавники. Ну, давайте же выпьем и примемся обсуждать дела.

Серж раскрыл свой кейс, извлек наружу бутылку красного «Бужоле», вяленный Кусочками ананас и коробку печенья. Кофе тоже вскипел. Анна поставила пластмассовые кружки для вина и раскрашенное глиняное блюдце вместо пепельницы и приготовилась слушать.

— За возрождение родины моего деда! — с пафосом произнес Серж первый тост. — За прекрасную Ангелику, которой он отдал свою первую любовь и которой посвятил знаменитые книги! За любовь!

Мы выпили, и это было сейчас более чем уместно, несмотря на утренние часы.

— Мы имеем предложить вам, — начал Ник с некоторым напряжением в голосе, — делать культурный проект. Весь мир любит французскую Ангелику. Ведь так? А если объявить, кто был вдохновителем автора? Тогда сюда приедут поклонники со всего мира. Вы меня понимаете?

— Почему же нет? — ответила Славина. — Очень даже хорошо понимаю: вы намереваетесь на месте старой усадьбы устроить туристическую Мекку. А мне какая отводится роль?

— Вы будете директор пресс-центра. Начнем вместе делать брэнд про Ангелику! — воскликнул Серж. — Ваш продюсер очень умный, я приглашаю его к нам, на родину Ангелики в Бельфор. Где он сейчас?

— Здесь!

Сказать, что Аня чуть не свалилась со стула, было мало. В дверях стоял Петр собственной персоной. Он был в джинсах и белоснежной майке, облегающей его мужественную грудь и обнажавшей загорелые бицепсы.

К столу придвинули еще один стул. Разлили по кружкам «Бужоле», и Ане полегчало. Или показалось, что полегчало. Хотя это не важно.

Мужчины ввязались в жаркие споры, и мысленным взором Славина уже окидывала реставрированную усадьбу, что-нибудь типа Абрамцева, и охотничий приют на берегу лебединого озера… Только в эти обетованные красоты никак не вписывались почему-то хуторяне со своими полями редиски, капустными огородами и клубничными грядками. Нет, у потомков Голубятникова и нынешних Салиасов явно были расходящиеся векторы приложения сил. Привали им такое наследство — первые наверняка принялись бы восстанавливать конезавод…

Мужчины прикончили вино, и Серж потянулся за своим кейсом, где у него, очевидно, был походный бар. Однако дружеское застолье было прервано двумя выстрелами и душераздирающим криком из соседнего дома напротив. Французы переглянулись, а Петр в один миг перемахнул через окно и был таков. Анна и ее гости невольно выглянули ему вслед. На улице стояла группа солдат, а за забором посреди двора занимал оборонную позицию одноногий инвалид с ружьем и нещадно ругался и выкрикивал примерно следующее:

— Матери вашей черт! Пошли все корове в трещину! Засранцы сопливые! Забыли, кто перед вами? Героя войны шманать?! Ветерана?! Убирайтесь к лешему от моей хаты, пока целы!

Ветеран не шутил, потому что дуло его двустволки грозно прицелилось в толстого прапора. Несмотря на объявленное военное положение, прапор явно не торопился отдать приказ расстрелять нарушителя на месте. Он рисковал дважды: во-первых, инвалид запросто мог выстрелить, во-вторых, кто будет отвечать, если полковника — самодура запрут в психушку?

— Дед! — миролюбиво начал прапор. — Ну пусти во двор хоть для вида. А может, бандюги тебе в огород чего подкинули? Тебе же на пользу досмотр пойдет…

— Я те подкину, — ярился инвалид, — я те пузо продырявлю дуплетом, через мой труп — пожалуйте в огород!

— Тихо, тихо! — раздался зычный бас Петра, вынырнувшего из-за сарая уже на обороняемой территории. — Угомонись, дед! — На всякий случай он стал спиной к деду, прикрывая его от наступавшей команды прапора. — Не дурите, ребята, — говорил Петр, — приказы полковника — фуфло, и вы все знаете это. Военное положение объявляет командующий. Мэр с ментами уже с Бугаевичем разбираются.

— Все — то ты знаешь! — выкрикнул прапор. — А вот мы тебя, такого умника, и загребем первого.

— Ну давай, попробуй, — согласился Петр, выступая на середину двора.

Прапор махнул рукой, и солдаты ринулись к забору.

— Стоять! — заорал дед, выстреливая два раза подряд, затем он отбросил ружье и вскинул вверх руку.

Что у него было зажато в ладони, догадаться было легко, потому что солдатики — их было четверо — повалились с забора наземь, а под ними оказался трусливый прапор.

Петр шепнул что-то деду, перемахнул через забор, минуя ворота, и встал над кучей копошащихся тел.

— Подъем, вояки! — скомандовал он. — А ну чешите отсюда, пока я не рассердился. И чтобы на хуторе шума не было. Или ты, падла, забыл, сколько оружия спустил за бруствер? В войнушку поиграть захотели? Так вам мужики такую войнушку устроят, что мало не покажется.

Прапор со своими подчиненными отряхивался от песка и угрюмо молчал.

— Вас, между прочим, иностранный дипломат запеленговал, — добавил Петр. — Вон его машина. Что, жидко обосрались? Шагом марш!

И опозоренная команда в два счета ретировалась. Неизвестно, все ли из услышанного четко уразумели высокие гости, непечатные обороты журналистка им переводить не стала, но то, что действия Петра произвели на них неизгладимое впечатление — это было бесспорно. Однако они заторопились уйти, пообещав встретиться со Славиной позже. Она же не стала их удерживать. Аривидерчи, месье!

Глава одиннадцатая

Они пили кофе и молчали. Французское печенье таяло во рту. Петр сказал:

— Хорошее печенье.

И посмотрел на коробку. Дата изготовления. ЧП «Светлячок». От этого «ЧП» журналистка вздрогнула. Сейчас каждый второй — частный предприниматель, но тряхнуло ее от другого ЧП. Славиной сразу вспомнилась бульдожья морда полковника в апоплексической раскраске. Да, такое чрезвычайное происшествие, которому она стала свидетелем, и во сне не приснится…

— Очень тебя прошу никуда из дома не выходить, — сказал Петр. — За меня не беспокойся. К ночи буду.

Услышав такое заявление, Аня совсем приуныла. Если бы не его самодеятельность, ничего, может быть, и не случилось бы. Ну, обнаружили бы немного разбросанных баксов… В конце концов, там почти все оставалось на месте.

— Если б ты не полезла в тайник, — словно читая мысли подруги, напомнил Петр, — купалась бы сейчас в лебедином озере и ромашки общипывала: любит, не любит…

— При чем здесь это?! — вспыхнула Анна аж до пяток.

— Да просто так, — сказал Петр сурово, — к слову.

— А если к слову, то я тебя ни о чем не просила. И между прочим, возвращаться сюда тоже.

— Какой была, такой ты и осталась, — заключил Петр примирительно. — Чего кусаешься? Я же тебя с детства люблю, дурында конопатая, и пока ты в беде — ни на шаг в сторону, даже если погонишь.

От этих слов Аня окончательно сникла… Вот только этого ей и не хватало! Маленькая хозяйка большого дома… Вот только ее судьбу она повторять не намерена ни за какие коврижки. Петр сжал ей руку у локтя и заглянул в глаза.

— Ну, не раскисай, держись. Долго канителиться они не будут. Мэр с прокурором примчались в часть. Француз очень даже вовремя объявился. Это ж бандитский общак, контрабандный. Нельзя волну гнать. Разве бабу в таком деле вычислишь? Ведь когда Жорку убили — все на месте стояло. — Петр умолк и вдруг быстро спросил: — Слушай, а где тебя взяли?

— Ну там, на поляне… — промямлила Аня.

— На какой поляне?

— С оленями…

Повисла долгая пауза. Сразу все стало на свои места.

— Моли теперь Бога, Анюта, чтобы наш Бугай мозжечок не напряг, — шепотом сказал Петр. — Он Ленчика трясет за грудки, а у того полное алиби — его на сутки позже нас выпустили, и с той минуты он от полковника — ни на шаг, разве только меня к тебе подвозил и когда Лизку порол на озере. Но командор пьян был в стельку, сам ничего не помнит…

— Да где же эти проклятые мешки, скажешь ты мне или нет? — Аня чувствовала, что скоро сойдет с ума. — Зачем ты полез в их общак?

— А что же мне делать оставалось? — удивился Петр. — Все равно ведь обнаружили бы утечку и начали охоту на лис. Только тихую, без шума.

— Куда же ты все сложил? Там полтонны «капусты» было… Ведь найдут! Мешки в мусорник не зароешь.

— Это уж не твои проблемы… Ночью я тебя вывезу отсюда, есть надежные люди, не сомневайся.

Как на автомате, Славина вспомнила о пакете, зарытом в яме на огороде. Его содержимое давило на ее разум. Содержимое кошелька, в котором болталось триста рублей и лежало две долларовые сотки на всякий пожарный, — это понятно, это для Ани были приличные деньги, а вот пакет и тем более мешки… Просто ужасный какой-то сон!

— Что-то мы с тобой заболтались, — сказал Петр, — пора сваливать. Ну, будь умницей.

Он шутливо дернул подругу за нос, чмокнул в макушку и через три секунды скрылся за дверью. Стало тихо, только в окно слабо постукивали ветки ореха, раскачиваемые порывами жаркого летнего суховея. «Нужно поспать, — приказала себе Аня, — немедленно лечь и постараться уснуть. Иначе ты свалишься с ног, а впереди ночь… Неизвестно еще, какая…» В самом деле: кому это могло быть известно?!

И она уснула. И проспала несколько часов. Солнце стояло довольно низко, почти напротив окошка, его ослепительные лучи разбудили женщину. Наверное, ей снилось что-то приятное, она проснулась в чудном настроении, с блаженной улыбкой, но как только открыла глаза и поняла, в какую реальность вернулась, сразу сникла. То есть она готова была действовать, что-то предпринимать, но что? Если Петр приказал сидеть дома и не высовываться, значит, следовало так и поступить. Вариантов у нее не было, хотя неизвестность — худшее испытание. Славина попыталась занять себя чтением — бесполезно. Она просто разучилась складывать буквы в слова. Тогда взялась за вязание — у нее на подоконнике валялись спицы с набранной резинкой для жилетки. И тут увидела Лизку. Бедолага тащилась через огород со здоровенным чемоданом в руках. Аня даже обрадовалась и выскочила ей навстречу. Они обнялись, как самые близкие подруги. Лизка всхлипывала, а Аня, подхватив ее чемодан, стала ее утешать:

— Ну, чего ты ревешь? Ушла и правильно. Не любишь ты его, это же козе ясно. А что Ленчик? Почему ты одна?

На радостях, что одиночество кончилось, Аня сыпала идиотскими вопросами, в глубине души страшась услышать какую-нибудь эдакую новость…

— Мой Бугай перерыл всю усадьбу, как тебе это нравится? — сообщила наконец Лизка. — Он окончательно помешался. Никто не знает, что он ищет. Даже Ленчик. Можно подумать, что со складов выкрали боеголовку термоядерной бомбы.

— Как же ты прошла с таким чемоданом? — удивилась Аня. — Везде посты стоят.

— А кто меня тронет? — с вызовом ответила Лизка. — Я ж пока еще законная жена полковника Бугаевича.

— Точно. Зачем же ты ко мне притащилась? Шла бы уже сразу на автобус.

— Как это так? — удивилась Лизка. — Своих в окружении не бросают! Мы ж подруги или как? Твой Петр с моим Ленчиком — не разлей вода. Это я его вчера наряжала в креповый костюм, чтобы он в приличном виде к тебе явился. Он нам рассказал про ваше тюремное рандеву…

И пошло — поехало. Лизку пора было тормозить, потому что она тараторила без умолку, пока Аня варила картошку и нарезала салат из помидоров. Как-то быстро стало смеркаться. Из-за горизонта вдруг полезли сизые грозовые тучи. Стол был накрыт, и женщины собирались приступить к ужину, когда в дверь негромко постучали. Анино сердце екнуло… А на пороге встал Алеша с цветами. Дар речи покинул Лизку, потому что букет был истинно королевским: пышные короны соцветий белоснежных лилий на длинных прямых стеблях с сочными темно — зелеными листьями источали несказанный аромат…

— Вот ты — то мне и нужен! — спохватилась она первой. — Заходи, заходи. Садись вот сюда, — принимая из его рук цветы, принялась командовать Лизавета.

Парень поздоровался и остановил на Ане свой волоокий взгляд. Аппетит у нее сразу пропал, и руки почему-то стали дрожать: никак не получалось нарезать хлеба. Юноша молча присел к столу, а Лизка поставила лилии в бидончик для молока и спросила:

— Ты как из деревни сюда шел? Что, посты на дороге сняли?

— Нет. Стоят. Я вокруг озера махнул, а потом через лес напрямик к огородам вышел.

— Ну, ты даешь! А если бы тебя пристрелили по законам военного времени?

Алеша фыркнул.

— Зачем в меня стрелять? Из-за меня международный скандал будет. Сегодня к нам французы приезжали. Генетическую экспертизу, сказали, сделают. Маманя их целый час баснями угощала.

— Ишь ты! — искренне удивилась Лизка. — Коня куют, и жаба лапу подставляет. Твой батька — Фролов (царство небесное!) на конюшне Голубятникова вырос.

— Зато мой родной дед Василий — сын графини Ангелики, это теперь всем известно! — парировал потомок Салиасов с истинно французским запалом.

— Оставь его! — вскричала Анна с досадой. — Как же мне опостылели эти семейные байки! Какое тебе до всего этого дело? На вот, Алеша, поешь картошечки, — обратилась она в гостю.

Аня накладывала ему на тарелку пюре, а в висках у нее стучало одно: сматываться надо! Сматываться, как советовал благоразумный Петр, словно предвидя весь этот фиолетовый кошмар. Но попробуй теперь смотаться! Даже если получится удрать — так ведь из-под земли достанут, потому что… на воре шапка горит! «О, Господи! За что ж ты мне послал такие мучения? Не зря я презирала деньги… Вот ими Ты меня теперь и испытываешь…» — терзалась заложница непредвиденных обстоятельств.

— У меня все готово! — наминая картошку, объявил Алеша.

— Что готово? — очнулась Анна от своих мыслей.

— Сюрприз! Я же тебе обещал…

Лизка захлопала в ладоши.

— Чудно, чудно! — затрещала она, как сорока. — Вы уже на ты. Я тоже хочу. Говори мне ты, слышишь, французистый ты наш! О лямур, о лямур!.. — запела она, кружась по комнате с бидоном, в котором покачивались лилии.

Анна погрозила болтуну пальцем, а он сказал, глядя на нее в упор влюбленными синими глазами, потемневшими, как озерные омуты, на встревоженную и еще более от этого красивую женщину:

— Пусть все узнают, как я люблю тебя!

— Прошу тебя… — У Ани бессильно опустились руки, слов не было.

— Не бойся. Никто не посмеет сказать о тебе ничего плохого. Я женюсь на тебе.

Лизка прыснула и с грохотом уронила бидон. По полу растеклась огромная лужа, Лизка бросилась на кухню за шваброй. Аня остолбенело молчала.

— Отец Павел меня исповедал и велел приходить нам вместе, — продолжал Алеша, окрыленный молчанием своей избранницы. — Мы обвенчаемся и уедем с тобой в Бельфор, на родину Ангелики. Я уже получил приглашение от Сержа.

— Ты что, клад Голубятникова откопал? — поинтересовалась Лизка, выкручивая над ведром тряпку.

— Может быть, — уклончиво ответил ей ненормальный.

Он был просто вылитым персонажем Марка Твена: принц Уэльский в тряпье нищего Тома Кенти. Впрочем, Славина тоже не чувствовала себя нормальной. Она почему-то однозначно поверила в гипотезу Лизки. Неоспоримая истина: деньги идут к деньгам — всего лишь в очередной раз искала своего подтверждения. Вопрос был в том, как отбиться от этих проклятых денег. Или откреститься. Что не меняло сути дела. Для начала следовало выставить юного принца за дверь. А потом действовать, как ей заблагорассудится.

— Отправляйся-ка домой, к маме, — потребовала она твердо.

— Мама подождет, — ответил «принц» довольно дерзко и засмеялся, а потом серьезно сказал: — Я завтра сватов пришлю. Жди.

И неожиданно быстро вышел.

Снова завыла сирена.

— Это предупреждение, чтобы на улицу не выходили. Ночной патруль ставят. Усиленный, — пояснила Лизка.

— Зачем мы его выгнали? — запоздало спохватилась Анна, все еще глядя вслед Алеше.

— Во-первых, не мы, а ты, — справедливо заметила Лизка, — а во-вторых, он парень не промах, — она смерила подругу ехидным взглядом, — здесь все кочки ему известны.

Последнюю фразу Лизки Аня пропустила. Ей уже было все равно. В этом мире ничего больше от нее не зависело, оставалось плыть по течению. «Замуж так замуж, — размышляла Анна. — А что? Вдруг душа Ангелины в меня вселилась? Вот выйду за наследника Салиасов и стану графиней…» Да, крыша у нее и в самом деле поехала. Аня вдруг почувствовала, что силы ее покидают, ноги ее подкосились, она бросилась на кровать и разрыдалась. В это время Петр и появился.

— Что тут стряслось? — принялся он допрашивать растерявшуюся Лизавету. — Это твоя работа?

— Тьфу, какой идиот! — возмутилась полковница и пояснила скороговоркой: — Алешка приходил, принес лилии, сюрприз обещал, а потом объявил, что нашел клад и женится на ней, завтра свататься будет…

— Так то ж завтра! — усмехнулся Петр. — Что, замуж забоялась идти, Анюта?

Он уже просто хохотал, а разоблаченная феминистка жалобно всхлипывала. Петр сейчас же умолк и принялся ее утешать, как ребенка, поглаживая по голове. А она все ревела и ревела, уткнувшись в подушку, потому что ей, одинокой и свободной, было так хорошо здесь, и вдруг все кончилось…

Но кончилось далеко не все.

Глава двенадцатая

Когда женские слезы наконец иссякли, Петр объявил, что за ними приедет Ленчик с пропусками. Появилась надежда вырваться из этой чертовой западни, так коварно заманившей Славину своими райскими красотами.

Через час все было собрано. Анна мысленно прощалась с домишком, подарившим ей столько незабываемых впечатлений, незаметно прислушивалась и выглядывала за окошко: не едет ли Ленчик? Петр изображал беззаботность и болтал с Лизкой, похоже, они давно дружили. Духота стояла невыносимая. На улице наконец стемнело, время тянулось невыносимо медленно.

Внезапно издалека послышался хлопок, и двор осветила выпущенная в небо ракета. Все трое вывалились в палисадник, пытаясь разгадать, что бы это означало. В следующую минуту все объяснилось: над холмом в стороне садов захлопали приглушенные выстрелы, и вслед за ними в небо взмыли фонтаны разноцветных огней? «Ну, шельмец!» — подумала про себя Славина, невольно восхищаясь юношескому напору и фантазии. А над садом тем временем рассыпался переливчатый звездопад, затем он угас, снова захлопали выстрелы, в небо взмыли пять ракет (она успела сосчитать!) и взорвались над головами разноцветными «кольцами Сатурна». Потом появились громадные звездные шары — целые огненные галактики! Такое звездное объяснение в любви не каждой журналистке могло даже присниться. «Соглашусь! Ей — богу, выйду за него замуж!» — подумала Аня, испытывая детский восторг и хвастливую какую-то, необузданную радость.

В тот же миг раздался настоящий взрыв, над холмами взметнулось пламя и длинным дьявольским языком распласталось над садами. Дальше произошло и вовсе невероятное: с жутким треском к небу взметнулся огненный смерч…

— В погреб, живо! — заорал Петр и втолкнул женщин в низкие дверцы на счастье не запертого погреба, возле которого они стояли.

Женщины скатились по крутой лестнице вниз, а следом за ними — Петр. Земля задрожала, и только теперь раздался взрыв. Нет таких слов, чтобы описать охвативший женщин ужас. Они повалились друг на друга, сначала не ощутив леденящего холода гранитных валунов, из которых был сложен погреб. Через минуту все стихло, и Петр полез наружу. Он заскочил в дом, сгреб с постели перину и одеяла и забросил в погреб. Обе подруги, трясясь от холода и страха, обнялись и забились в угол. Петр крикнул им сверху:

— Пробегусь по соседям, надо людям помочь, — и скрылся.

Аня с Лизкой полезли было следом за своим защитником, но тут над их головами что-то просвистело, ухнуло, и в столб с трансформатором врезался снаряд. Свет повсюду погас, а трансформатор вспыхнул, как факел. Аня с Лизкой снова скатились в погреб и услыхали утробный подземный вой.

Вой нарастал медленно, с невероятно грозной силой. Женщины зарылись в перину и стали причитать, стуча зубами: «Господи, помилуй, Господи, помилуй! Пресвятая Богородица, спаси нас!..» Земля под ними заколебалась, погреб качнуло, в стороне складов рвануло с такой силой, что затворницы оглохли и онемели, обмерев в темноте со страху. Сверху, через дверь полыхнуло жаром, и все стихло…

— Я уписалась… — еле слышно призналась Лизка.

— Это ничего… — прошептала Аня, прижимая к себе дрожащую всем телом подругу.

Сколько они сидели обнявшись — сказать трудно. Там, наверху, что-то трещало и рвалось, щели двери озарялись вспышками, но создавалось ощущение, что по каким-то неведомым законам все проносится где-то над ними и рвется на лугах за рекой. Будто сама Богородица распростерла над ними свой покров.

Крестясь и шепча приходившие на ум слова молитв, женщины полезли наверх. Слава Богу, домик не пострадал, он насуплено выглядывал из — под ореха, с которого облетели почти все листья. По небу метеоритами пролетали пылающие предметы причудливых форм. Несмотря на смертельную опасность, какое-то больное любопытство толкало их к калитке. Им было жутко. Может быть, это конец света и они — последние на земле живые люди?! Но нет. По заваленной обломками ветвей и сучьев дороге, подпрыгивая и кренясь на ухабах, со стороны развилки что-то двигалось, освещая путь яркими фарами. И когда транспорт почти приблизился, из соседнего дома прытко выскочил инвалид. Он был совершенно безумен, абсолютно голый и с гранатой в руке.

— Лягай, танки! — закричал он, целя в лобовое стекло машины, и в ту же секунду швырнул гранату.

Обе женщины провалились под орех, граната взорвалась, но машина продолжала свой ход. Инвалид стоял посреди улицы, расставив руки, и кричал:

— На, дави своего батьку, фашист проклятый!

Машина и в самом деле шла тараном на обезумевшего деда, но вдруг к нему кто-то подскочил и дал такого пинка, что повстанец залетел прямо в собственные ворота. Машина затормозила у зеленой калитки, из нее выскочил Ленчик, а с противоположной стороны улицы появился Петр.

— Все, амба! — сообщил лейтенант с закопченным лицом. — Диверсия по полной программе. Две платформы с «консервами» разнесло. Если сдетонируют боеголовки… Короче, по дороге пока не проехать. Надо переждать. Бугаевича нигде не сыщем, черт его знает, куда подевался. Я отдал приказ всем оставить лагерь и передислоцироваться в усадьбу. Ни хрена не могу понять, что происходит. Связи нет, авиацию вызывать надо: пожары тушить. Поджаримся все, как шашлык на вертеле.

— Если через речку попробовать перебраться? — слабо вставила Лизка.

— На чем? На надувных матрасах?

Снова задрожала под ногами земля, и из ее стонущего нутра вырвался с натугой жуткий гул… Все вместе полезли в погреб, крестясь, как одержимые. Грохнуло уже дальше и в другой стороне. У Ленчика был с собой фонарь, и в его мертвенном свете затворники были похожи на покойников. Даже копоть не скрывала бледности лиц.

— Слышь, — обратился Петр к лейтенанту, — под нами же озеро…

— Как так? — растерялась Аня: ведь озеро лежало внизу, метрах в трехстах отсюда, хутор стоял на холме.

— Да не лебединое, а другое, подземное. Оно совсем близко, в сорока метрах под грунтом; если уровень подорвет — авиация не понадобится, — заключил Петр.

Он еще мог шутить! Ну, разве не идиот? Другими словами: если они не сгорят, то утонут наверняка. Хорошенькая перспектива. Славиной стало опять смешно, но это была уже не истерика, а горестный смех, сквозь слезы: ну, и кому теперь помогут мешки с долларами? Да хоть с чистым золотом! Бедный, бедный император, который любил золото! До него слишком поздно дошло, как жестоко он ошибся, слишком поздно… И день за днем глупые люди повторяют его роковую ошибку. День за днем…

Над ними рвались и рвались снаряды, летели обломки деревьев, и целые пласты земли падали сверху. Анна прогоняла мысли об Алеше, потому что то, что случилось, должно было случиться, и винить парня в этой трагедии было несправедливо. Просто Бог, видно, выбрал его, чтобы наказать всех. За гордыню, за алчность, за блуд, за воровство, за лень, за… Боже, будь милостив к нам, грешным!..

Аня забылась у Петра на груди, а Лизка прижалась к Ленчику, и так они сидели в холодном погребе и ожидали смерти. От огня или воды… По звуку они гадали, в какой стороне ложатся снаряды. На счастье (если это слово можно здесь применить), бомбовые удары приходились на пустынные заливные луга в пойме реки. Хутор стоял слишком близко к смертоносным складам, и, как ни странно, именно это непостижимой волей провидения оставляло ничтожные шансы на выживание его обитателям…

Все корежилось, выло и гудело вокруг, сама земля над складами пылала. Шансов выжить оставалось все меньше. Вопрос смерти, казалось, стал делом времени. И, как песок сквозь узкое стеклянное горло, оно неумолимо истекало…

Глава тринадцатая

Хмурое утро начиналось гнилым кровавым рассветом. Низкие тучи с закраинами цвета спекшейся крови пластались над искореженными холмами. Шел непрерывный проливной дождь. Будто небеса разверзлись и оплакивали поруганную землю. С раскаленной, огнедышащей почвы испарилось такое количество влаги, что никаким ветрам не под силу было сдвинуть насыщенную парами и пылью массу облаков.

Дождь постепенно смывал гарь и копоть. Кроме шума падающей с неба воды, ничего не было слышно. Ни крика петухов, ни блеяния, ни мычания…

Земля так пересохла за ночь, что на глазах жадно впитывала небесную влагу. Петр осмотрел домишко и объявил, что «рукавичка» еще постоит, главное — крыша на месте. Даже печная труба не развалилась.

Аня с Лизаветой переглянулись, решили истопить печь, нагреть воды для мытья и приготовить поесть. Надо было жить дальше, раз уж Господь сподобился в эту апокалиптическую ночь сохранить их грешные жизни.

Дождь внезапно пресекся, будто на небесах задраили шлюзы, и Ленчик погреб в усадьбу, куда переселил своих солдат ночью. Петр взял в сарае лопату и отправился обследовать огород, очень напоминавший делянку лесорубов, по которой прогулялся пожар. Он дошел примерно до середины и стал усиленно что-то раскапывать. Анна примерно догадалась — что, хотя отнеслась к догадке не без доли недоумения: неужели сейчас это так важно? Однако именно это оказалось самым важным в хмурое утро их возвращения к жизни. Петр вдруг распрямился и призывно свистнул, заложив в рот пальцы. Женщины направились к нему, с опаской наступая на обгорелые сучья. Петра уже почти не было видно: он зарылся по грудь в мусор. Словом, подруги по несчастью кое-как осилили путь с препятствиями, и в самый момент, когда сравнялись с Петром, он выпрямился во весь рост, держа на руках безжизненное тело…

Как только не разорвалось Анино сердце! Петр осторожно держал на весу тело несчастного юноши. Его волнистые кудри цвета лесного ореха трепал налетевший откуда-то ветерок, лицо было на удивление чистым, просветлённым, только с восковым, безжизненным налетом. Петр двинулся к дому, женщины за ним. Он вошел в комнату и положил свою ношу на голый матрас, прикрывавший пружинную сетку железной кровати. Аня встала рядом с Алешей и тихо заплакала. Слезы перепачканной сажей невесты капали на его запястья, перевитые тонкими венами, она прикоснулась пальцами к голубой жилке под сердцем и… замерла. Даже дыхание ее остановилось. Аня не почувствовала, а скорее угадала слабое биение Алешиного сердца…

Он был жив! Он бежал, торопился к ней, а вокруг вздымалась и ревела земля. Но прекрасная Ангелика — его Ангел — хранитель — распростерла над ним спасительный покров. А может быть, это была сама Богородица. Он упал в яму на мягкие листья, и вывороченная с корнями калина прикрыла его ветвями от гнева Господня…

Алеша был жив. Он улыбался. Живыми оказались и все до единого жители хутора. Даже коты и собаки, не говоря уже о крупном рогатом скоте, были на месте. Вот только коровы перестали доиться и куры — нести яйца. Но это, конечно же, временно. Наши герои были живы, и это главное. Недосчитались только полковника и засекреченного клиента. Очевидно, они завершали свою сделку в непосредственной близости от своих «консервов», в которые угодила семизарядная ступенчатая петарда «Огненный дракон», как по велению злобной силы изменившая траекторию полета и разорвавшаяся в самом центре загруженной доверху двадцатитонной платформы.

Алеша был жив, он улыбался, и через час друзья завтракали все вместе за круглым столом. Солдаты активно расчищали дорогу. Хуторяне встречали их как воинов — освободителей. Сосед — инвалид стоял посреди улицы и возбужденно рассказывал:

— …тут он выползает из-за угла… — Кто «он»?

— Танк, говорю тебе! — вдохновенно заливал дед.

Здоровое, молодое ржание целого взвода «освободителей» подбодрило его, и он продолжил:

— Ползет, падла, — а я его — раз! Подсек гранатой, под самое брюхо!

Парни ржали до икоты. Люди целовались, смеялись, плакали, выносили на улицы кружки, пили, но… всех мучил один — единственный вопрос: что с Южной атомной? Никакой связи ни с городом, ни даже с деревней за озером пока не было. Над хутором висел непроглядный кисельный туман. На расстоянии метра проступали лишь бледные силуэты. Слабым утешением могло послужить только то, что взрывные волны уходили в направлении, противоположном атомной (по крайней мере, так утверждал Петр), до которой все-таки было около тридцати километров.

Во второй половине дня туман стал редеть, поднялся ветерок, медленно, но настойчиво сносивший морось к реке. Прояснилось…

И что же предстало глазам изумленных жителей? Хутор, который с востока на север огибала река, а с другой стороны, в низине под яром, смотрелся в лебединое озеро, был со всех сторон окружен водой!

Они остались на острове. Одни. Обгорелые, всеми покинутые, посреди океана воды, объятые зловещей тишиной…

Глава четырнадцатая

Паники не было. Есть такое определение, как психическая апатия. После пережитого накануне спасение представлялось островитянам даже удачей. Собственно, так оно и было. И потом, остров оказался достаточно обширным: вся бывшая барская усадьба Голубятниковых, несколько соток леса с усыпальницей прекрасной француженки, хутор на тридцать два двора и даже бруствер, ограждавший зону складов. Этот четырехметровый в ширину бруствер сделался теперь естественной дамбой, за которой разлилось новорожденное море. Хуже всего было то, что вода за дамбой медленно, но неуклонно прибывала. К тому же периодически шел сильный проливной дождь.

Не сговариваясь, все собрались на поляне перед усадьбой. И как-то так само собой получилось, что всенародное вече возглавил Петр. У него всегда имелись задатки лидера коалиции.

— Здравствуйте, человеки! — начал он громогласным басом. — Поздравляю вас, и себя в том числе, со спасением. Остальные успехи — дело нашего с вами будущего, о чем сейчас и пойдет речь.

Все уже давно признали в Петре бригадира бомжей, самого большого из них мастера на все руки.

Канитель на площади продолжалась несколько часов, в результате решено было оборудовать штаб гражданской обороны, дежурить там по очереди, а своих солдатиков Ленчик переименовал в стройбат, который тут же принялся за дело.

В самом же штабе местные Кулибины ломали головы над тем, как выйти в эфир и связаться с «большой землей», потому что, хотя последствия техногенной катастрофы (а то, что произошло, именно так называлось) сказались еще далеко не все, но тем не менее мобилки и радиотелефоны не работали.

Словом, жизнь, можно считать, налаживалась. Все с нетерпением ожидали богатырей МЧС, глаза проглядели, вглядываясь в небо и в необозримые пыльные горизонты, однако низкие тучи никакой надежды на воздушный десант не оставляли.

Заканчивались третьи сутки, вода потихоньку затапливала бруствер, а со стороны озера уже заилила пятиметровый яр, и паника невидимкой стала распространяться по крестьянским подворьям.

Анюта с Лизкой кашеварили у плиты, потому что Петр со своими помощниками переселились в домик под орехом, к ним прибился Алеша. Мужиков надо было кормить, тем женщины и спасались от дурных мыслей.

В штабе круглые сутки кипела работа, одни мужики предлагали строить паром, другие сразу ковчег (кто знает, когда доплывем до своего Арарата?), а третьи пытались удрать в одиночку на самодельных, наспех связанных плотах, но глубина воды оказалась очень приличной даже со стороны реки, где прежде был брод, и они с позором причалили назад.

Видя такую грустную картину, Петр собрал народ.

— Человеки! — воззвал он с постамента. — Докладываю вам, что спасатели идут к нам на помощь, но из-за погодных условий дело затягивается.

— Потонем же, Петр Николаевич! Вода под ногами плещет, — крикнул кто-то.

— С паникерами и саботажниками знаешь, что делают?

— А нам чего делать, нам?! — заорала баба с дитем на руках и зашлась плачем и причитаниями.

Ситуация выходила из-под контроля. Страсти накалялись, и люди могли снести штабную палатку и передавить друг друга от отчаяния. Внезапно прогремел выстрел. Ленчик, оценив ситуацию, вскочил на постамент с флагштоком и выстрелил в воздух.

Толпа притихла.

— Какая сука заорет — пристрелю! Разойтись по домам и всем приготовить паспорта. Перепись на эвакуацию будет. Бабы с дитями — первые. Потом старики. Остальные по буквам алфавита. Живо расходиться! Бе-гом! — И он для острастки выстрелил еще раз.

Люди рысцой затрусили по домам, ругаясь шепотом для облегчения души.

— Надо придумать нестандартное решение, — сказал Ленчик.

— Придумаем, — пообещал Петр.

После обеда он пошушукался с Алешей в баньке, и оба они куда-то исчезли. Зная своего друга, Аня поняла, что нестандартное решение почти готово. Только вот дружбы с Алешей, хоть убей, понять не могла.

Но то, что выкинули оба ее любимых мужчины, превзошло все ожидания.

Вечером над островом снова зазвучал гонг. Калитки захлопали, и через десять минут поляна была полна народу.

— Объявляю всем вам, — торжественно начал Петр, — что потерпевшим от техногенной катастрофы Международный валютный фонд выплачивает компенсацию.

— Или родственникам покойных, — прозвучала поправка сбоку.

— Молчать! — заорал Ленчик, нервы его были явно на взводе, чем-то он напоминал сейчас своего пропавшего без вести шефа.

— Совершенно верно: или родственникам, — спокойно подтвердил Петр. — Но мы все пока еще живы. Как начальник штаба эвакуации гражданского населения, я принял решение выплатить вам всем денежную компенсацию немедленно. Чтобы не было никаких вопросов и кривотолков, поясняю: при чрезвычайных ситуациях идут в ход стратегические валютные резервы. Такой резерв имелся в особом отделе военной части № 1442, командование которой принял на себя Леонид Буравчик, военный комендант нашего острова. По его приказу я приступаю к выплате компенсаций немедленно.

Воцарилась мертвая тишина. На глазах у всего народа Петр извлек длинную ведомость, склеенную из отдельных листков школьных тетрадей, и принялся зачитывать фамилии. Когда подготовительная часть была окончена, двое солдат внесли холщовый мешок и водрузили на стол. При гробовом молчании ошеломленной публики Петр срезал пломбы на рубце и стал выкладывать на стол аккуратно запечатанные пачки, упакованные в целлофан.

Что тут началось! Толпа всколыхнулась, как одно большое живое тело, и люди полезли друг на друга, оттаскивая впереди стоящих, пинаясь ногами и кулаками. Ленчик кричал и стрелял, а потом плюнул, махнул рукой, в ту же секунду его гвардия ринулась между столом и ошалевшими земляками, отбросила последних на край поляны, и только тогда народ утихомирился.

Петр невозмутимо распаковывал пачки, как будто всю жизнь этим только и занимался и происходящее не касалось его никоим образом. Алеша стоял рядом и сосредоточенно помогал. Когда приготовления были окончены, Петр заговорил:

— Возможно, нам грозит затопление…

Толпа взвыла, но быстро затихла.

— Я говорю — возможно! — повысил голос Петр. — Нужно быть готовым к тому, что придется оставить свои жилища. Поэтому каждый из вас — повторяю, каждый! — получит по сто тысяч американских долларов. Такой пайки хватит на новое обустройство, если понадобится. Ну, а если повезет… Тогда пропьем их все вместе! — оптимистически закруглился Петр.

Кто-то попытался аплодировать, но почти все стояли с бессмысленно вытаращенными глазами, хлопая воспаленными от пыли и бессонницы веками. Уже не толпясь, без нарочитого куража, люди смущенно подходили к Петру, черкали закорючки в бумагах и осторожно отступали в сторону, неловко прижимая непривычную ношу к груди и унося в охапках по десять плотных пачек стодолларовых банкнот, запечатанных в банковские бандероли.

Облокотившись о край стола, кряхтя и распихивая по карманам свою долю, инвалид, которого в давке помяли, возмущенно говорил Ленчику:

— Чего теперь с ентим добром делать? Они ж не на пробковой корке нарисованы…

— Не понял? — насторожился военный комендант. — Какая тебе еще корка в американских долларах?

— Вот я и говорю: если б на корке — так канатом перевязать и плыть на них, как на буйках, до самой Америки можно. А енти, если намокнут, они ж, падлы, камнем на дно утянут!

Ленчик покрутил пальцем у виска, — дескать, с кем говорить…

А Анна и представить не могла, что земной рай с лебединым озером, сосновым бором, покрытый пахучими цветами и душистыми заливными лугами, весь этот неповторимый, полный любви мир уместится в одном холщовом мешке, набитом зловонной заморской «капустой»! Тем не менее это было именно так…

И все же Анна отдавала себе отчет в том, что беспощадные законы цивилизованного рационального мира диктуют не сантименты. По большому счету, Петр все сделал правильно.

Только сейчас, когда с каждой минутой, сантиметр за сантиметром, прибывала вода, она поняла, что не сделала чего-то главного, не успела и, может быть, не успеет уже никогда…

Третья ночь навалилась на истерзанный взрывами островок посреди безбрежного океана. Беззакатная, беспросветная ночь… Анна покинула свое жилище и пошла в сторону леса. Чудом каким-то сосновый бор оставался почти прежним, почти ничто не изменилось вокруг, словно не случилось страшной беды. Будто небесные силы укрыли его от возмездия. Под ноги стелилась песчаная тропка, и казалось, что от нее воспаряет слабый, таинственный свет… Накрапывал теплый, парной дождь, распускались нежные лепестки зачарованного лунника… Вот и склоненная над яром сосна, она здесь часами сиживала совсем недавно… Но Боже мой! Что это? У древесных корней плескалась вода. Черная, мертвая вода, в которой отражалось такое же черное мертвое небо. Анюте хотелось кричать, но голоса не было, ужас парализовал ее пересохшее горло. Хотелось бежать — ноги не слушались… Она стояла на холодном песке, а вода потихоньку захлестывала ступни…

В который раз чьи-то сильные руки обняли Анну за плечи и потянули назад. Она обернулась и очутилась в объятиях юного принца! Он впился в губы любимой жадным и долгим — долгим поцелуем, таким долгим и сладким, что в нем растворилось ее отчаяние, исчез страх и захотелось любить… И чтобы он любил ее, как тогда, на берегу озера… Не разжимая объятий, влюбленные опустились на сырую траву, и цветущие стебли лунника сплелись над ними… Он так искренне, так нежно одаривал свою избранницу любовью, что сам Господь простил их. Очищенная страданием, теперь Анна принадлежала только ему, отдаваясь всем телом и всей душой, потому что пока люди дышат, тело и душа неразделимы…

Он целовал ее заплаканные глаза и распухшие губы, ее плечи и налитую любовью грудь, он покрывал поцелуями любимую женщину, соединяясь с ней каждой клеткой, сливаясь в одно целое; и два раскаленных сердца, соединившись в одно, выплясывали дикий танец любви.

Они сжимали в объятиях друг друга, а вокруг них смыкались черные воды, но островок бессмертной любви, заросший духмяными лунниками на длинных высоких стеблях, оставался хранимым благословенными небесами.

— Ты родишь мне дочь! — прошептал Алеша.

— Нет, мы умрем… — отвечала Анюта вовсе без грусти; она знала теперь, что их любовь продолжится на небесах.

— Мы будем жить! — возразил влюбленный ангел. — Моя любовь сильней смерти!

Он вскочил на ноги, раскинул руки и бросил в черные тучи молящий клич:

— Господи, не покидай нас! Я люблю мою Ангелику, как Тебя, Боже! Так смилуйся же над нами!

В этот миг тучи над головами влюбленных разошлись, и с чистого бархатного неба полился на землю яркий, ослепляющий звездный свет.

Глава пятнадцатая

«…Все русское зарубежье Франции собирается в живописном Бельфоре, чтобы присутствовать на венчании в православном приходе Архистратига Михаила единственного наследника графа Альфреда Салиаса. Молодой граф прибыл из России, то есть из бывшей Малороссии, причислившей себя к независимым державам мира. Своего кузена Алекса Салиаса-младшего разыскал на родине предков, несмотря на многочисленные препятствия спецслужб, внук всемирно известного автора «Ангелики» в канун ужасной техногенной катастрофы, разразившейся в тех краях…»

Приблизительно это прочитала Анетта Салиас во французской утренней газете «Partie de plaisir», проснувшись в частной гостинице «Маркиза ангелов», принадлежащей мадам Сорель. Номер был на втором этаже с видом на парк. Садовник подстригал декоративные кусты желтой акации, а по прохладным аллейкам носилась розовая болонка. Была она такой от рождения или ее покрасили специально — неизвестно. Возле садовника стоял широкоплечий темноволосый атлет в клетчатом английском костюме и раскуривал трубку. Он поднял голову и поприветствовал Анетту. Это, конечно же, был ее верный, незаменимый друг Пьер, сопровождавший молодоженов в свадебном путешествии. Заодно он исполнял обязанности распорядителя и управляющего их общими капиталами, под стабильный процент размещенными в трех швейцарских банках.

Алекс еще спал. Супругам Салиас-Фроловым предстояло сегодня осмотреть доставшийся в наследство графский замок далеких предков, который простоял лет сто в угрюмом опустошительном одиночестве. Горничная принесла кофе со сливками и моментально удалилась.

Капризный принц не желал просыпаться и пить кофе, он желал любви. И в этом желания молодоженов полностью совпадали. Они дарили друг другу столько неги и сладости, сколько в состоянии были принять в дар… Анетта и Алекс искали и находили друг друга среди извивающихся скользких простыней и вороха мягких подушек, вновь и вновь начиная сначала свои сладкие игры. Наконец она устала, откинулась навзничь и позволила ему делать все, что угодно, только без ее деятельного участия… Хватит. В конце концов, ей нужно было беречь себя. Молодой супруг осторожно обцеловал живот возлюбленной супруги, ладонями огладил со всех сторон и сообщил, что со вчерашнего дня животик заметно потолстел. Еще бы, крошечной Ангелике, которая росла у Анетты под сердцем, было около 12 недель! Доктор сказал, что если бы она могла распрямить свои ручки и ножки, то сравнялась бы ростом с Дюймовочкой. Алекс гордился невообразимо. Он ходил по улицам Бельфора с таким видом, будто сам вынашивал свою дочку.

О пережитом в «райских кущах» путешествующие русские туристы старались не вспоминать, но в письме от Лизки, написанном вдогонку молодоженам, было сказано, что когда вода полностью спала, «кущи» обрели прежние очертания.

Самым потрясающим выглядело сообщение о том, что нашлись пропавшие без вести полковник Бугаевич с клиентом. Их взяли на турецкой границе при переброске тягачей под ракетные установки. Отловленным клиентом оказался международный террорист, разыскиваемый Интерполом. Больше всех обрадовалась Лизка: во-первых, потому, что Бугаевич все-таки остался жив, но будет лет двадцать сидеть в тюрьме, а во-вторых, ее без всякой канители незамедлительно с ним развели. Отец Павел обвенчал ее с Ленчиком в сельской церкви. Пел хор, и было очень торжественно.

Только один вопрос еще долгое время оставался без ответа: кто же убил Жору Фролова? Анетта боялась, что правда окажется слишком жестокой, и старалась не затрагивать этой темы. Ведь карма старшего Голубятникова, убитого ревнивым отцом, взывала о мщении, а если…

Но однажды явился Серж и заявил следующее.

— У русских есть традиция поминать, — сказал он, доставая из своего кейса любимое «Бужоле». — Давайте будем поминать Джорджа. Я не знал своего кузена, но он был хорошим парнем!

— Отличным мужиком! — подтвердил Пьер.

Все вместе сели за стол и с любопытством уставились на Сержа. Анетта мельком взглянула на мужа — он был совершенно спокоен.

— У вас работали криминалисты из Парижа, я оплатил три экспертизы. И вот заключение. — Серж положил на стол несколько отпечатанных на компьютере листов с фотографиями. — Джордж плохо бегал.

— Да, — подтвердил Пьер, — он хромал.

— Он кого-то догонял или сам убегал и в темноте упал на камень. У него в руке был штык, который от удара о камень направился острием внутрь и перерезал коронарный сосуд…

Присутствующие переглянулись. Алекс откинул со лба волнистую прядь и сказал:

— Так именно все и случилось.

— Ты там был?! — вскрикнула Анетта, не удержавшись.

— Да. Я все видел. Отец прятал в кладовке автомат, на всякий случай… Наверное, тогда у него появились догадки. Он достал оружие, а я умолял его никого не убивать. Я был как помешанный от любви к тебе: мне показалось, что он хочет избавиться от свидетеля. Ведь ты нашла тайник… Отец напал на меня с кулаками, а я схватил со стола автомат и побежал. Тогда он бросился за мной со штыком… Автомат я выбросил за часовней…

Анетта сидела с закрытыми глазами и больше не слушала, о чем говорили… Боже мой, ведь догадалась же, даже во сне видела своего Алешу… С больной души свалился камень. «Благодарю тебя, Господи! — прошептала она. — Мой светлый ангел не виноват ни в чем!.. Это злой рок». Судьба, очевидно, благоволила к влюбленному рыцарю прекрасной Ангелики.

Наши герои помянули Георгия и его отца, всех братьев Голубятниковых, их предков и, конечно же, родоначальницу русских графов Салиасов. А затем выпили за славные русские традиции.

На этом можно поставить точку.

P.S. Вот еще что: молодые остались жить в замке Салиасов, потому что твердо решили: пусть Ангелика родится на своей исторической родине. И потом, в Бельфоре все-таки очень хороший воздух!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Л. Толич
Запах лунника

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая