Александр Башибузук

Страна Арманьяк: Бастард. Рутьер. Дракон Золотого Руна

© Александр Башибузук, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Бастард

От автора

Я писал эту книгу с удовольствием, почти с таким же, с каким в юности сам зачитывался рыцарскими романами. XV век. Время, когда государство еще не представляло собой безликую машину, а персонифицировалось выдающимися людьми, титанами Ренессанса. Эпоха, в которой еще не умерли такие понятия, как рыцарство, честь, долг и любовь, – не может не восхищать, несмотря на то что порой она была жестокой и в ней случались предательство и подлость. Но… она не более жестокая, не более подлая, чем наше время. Всегда и во все времена тяжело было жить человеку, попавшему в жернова истории.

Толчком для моего обращения к этой теме и этой эпохе стал роман Дмитрия Старицкого «Фебус. Принц Вианы», открывший для меня волшебную страну Гасконь. И мне захотелось поделиться с вами, мои читатели, своим восхищением людьми, ее населявшими. Зуд в пальцах отличает писателя от всех остальных людей. Я сел за клавиатуру и… сам не заметил, как написал весь роман.

По традиции я хочу выразить свою признательность писателям Игорю Негатину и Дмитрию Старицкому за то, что они открыли для меня свои творческие лаборатории, откуда я щедро черпал опыт старших товарищей по цеху.

Глубокую благодарность я приношу кандидату исторических наук Юрию Дмитриевичу Борисову за его неоценимые исторические консультации.

А также редакторам этой книги за то, что они так старательно возились с моим несовершенным текстом. В книге, которую вы только что сняли с магазинной полки, есть и их труд.

Пролог

– Что хотела? – Звонок жены, как всегда, оказался не вовремя.

– Нам надо поговорить.

Женушка в своем амплуа. Невообразимо печальный голос, сдобренный почти наполовину страданием. Денег просить будет как пить дать…

Ах да… она уже пять лет как бывшая женушка, но каким-то удивительным образом я не могу думать о ней как о бывшей, она всегда настоящая; так сказать, крест, который я несу и буду нести. Я удивительно легко схожусь и расхожусь с женщинами, но Людка осталась у меня в сердце вечной занозой. Без каких-либо шансов от нее избавиться.

– Я за рулем… – Зараза!.. Крутанул руль и едва ушел от «крузака», вздумавшего устроить обгон через две сплошных. – Давай завтра… или послезавтра.

– Тебе все равно… Ты наплевательски относишься ко мне, тебе наплевать на дочь, тебе наплевать на всех, кроме тебя… – У жены прорезались визгливые нотки в голосе…

М-да, так и не поменяла она свой репертуар, а пора бы, сейчас эти истерики ничего, кроме дикой злости, не вызывают.

– Я-за-рулем… твою мать!.. – прорычал я и бросил телефон на сиденье.

Да что за день сегодня такой… Сначала в федерации все мозги высушили, теперь Людка… Да задрали, уроды!

Принял вправо и остановился на обочине. Нашарил в бардачке пачку «Житана», щелкнул зажигалкой…

Опять заверещал телефон. Мельком глянул… Ага, опять Плеханов…

– Да, Михаил Иванович…

– Сань, ты подумал?

– Да, Иваныч.

– Так что, едешь?

– Нет.

– Вот объясни мне на русском языке, почему? У тебя что, бабло мешками валяется?! – Мой собеседник – председатель федерации спортивного фехтования – последние слова проорал в нешуточной ярости.

– Нет, не валяется… – Я постарался голос не повышать, все равно бесполезно: Иваныч всегда слышит только себя и возражений не принимает никогда. – Я тебе сегодня все уже сказал, – произнес спокойно и раздельно.

– А ты повтори… Потому что я отказываюсь понимать этот бред.

– Я доведу Жихарева до чемпионата и возьму с ним золото; если я сейчас уйду, парень не подготовится и медаль уйдет венграм.

– Да начхать мне на медаль, мне сейчас из министерства звонили, а им начхать на меня, а мне начхать на твой идиотизм. Арабы сидят у меня в приемной. Ты сейчас приедешь и подпишешь контракт; если ты его не подпишешь, я снимаю тебя со сборной… Ты меня понял? Ты будешь тренировать этих гребаных арабов и если надо, то и по деснам станешь лупиться со всеми их шейхами…

– А не пойдешь ли ты, Иваныч… к шейхам. – Отрубил телефон и опять закинул его на сиденье. – Гребаные уроды! – со злостью выкрикнул в лобовуху и двинул по рулю.

Зачем мне такое счастье… Манал я этих арабов вместе с их Катарами[1]. Бабки, конечно, совершенно неприличные получаются: вот втемяшилось в голову сыну короля сделать свою команду чемпионами мира – и хоть кол на голове теши. Ладно… Кажется, все верно делаю: еще побыкую чуток и, глядишь, в контракте лишний нолик прибавится.

Опять запиликал телефон. Да что же это такое…

– Я уже все сказал! – заорал в трубку.

– Александр Вячеславович, вам необходимо срочно прибыть в министерство, на пятнадцать ноль-ноль у вас встреча с министром; вы меня слышите? – сообщил мне совершенно спокойный женский голос.

А вот это уже серьезно. Если Иваныча я могу послать, то министра… м-да… кажется, с лишним ноликом не сложится…

– Я буду.

– Пожалуйста, не опаздывайте…

– Не буду… – Рванул с места – и одновременно с истошным воем гудков увидел несущуюся на меня морду громадного грузовика…

Глава 1

…Темнота, расцвеченная сверкающими звездочками, вдруг резко исчезла, сменившись режущим светом, тупой болью, пронизывающей голову, и чьими-то мягкими, нежными и сухими губами у меня на щеке…

– Да что за… – Открыл глаза и увидел пофыркивающую лошадиную морду.

Лошадь?

Конь?

Кобыла?

Нет… Жеребец.

Что за нафиг?

Где это я?

Коняка, увидев, что я пришел в себя, радостно фыркнула и опять полезла слюнявить лицо.

– Фу… тьфу ты… отстань, – попытался отодвинуть ее морду – и уставился на свою руку в…

Мама дорогая… на ладони была надета самая настоящая латная перчатка[2].

– Что за… – Глаза поневоле опустились ниже и разглядели всю руку, обтянутую кольчугой с наручами…

И белый балахон с вышитым на нем каким-то гербом. А под ним…

Черную, с золотой насечкой, составную кирасу…

И широкий кожаный пояс, украшенный узорными бляхами…

И торчащий эфес с круглой причудливой чашкой…

И высокие ботфорты из рыжей замши…

Господи… на них золотые шпоры!

Шпоры?

Когда?.. Когда я успел заявиться в клуб к реконструкторам и нажраться там вусмерть с Денисом?

Стоп… Какой клуб? Какой Денис? Я же…

Где моя машина?

Где урод – водила грузовика? Задницу наизнанку выверну…

Пошарил глазами вокруг…

Дубовая поросль, ручеек журчит между покрытыми зеленым мхом камнями, и здоровенная оседланная вороная коняка с притороченными к седлу сумками и вьюками. Моей «Витары» и тем более грузовика с уродским водилой не наблюдалось.

Что за черт?

Голова не просто болит, а раскалывается. Нащупал ссадину на лбу, всю в засохшей крови и… И слипшиеся от крови волосы…

Волосы?

Уставился, скосив глаз, на черную, без седой волосинки, длинную волнистую прядь…

Да что за черт, у меня уже лет пять как волос на голове не наблюдается! Все, что еще растет, безжалостно стригу под ноль…

Попытался вскочить и запнулся о длинную шпагу в кожаных, окованных железом ножнах. С лязгом многочисленных железяк шлепнулся на колени и в лужице воды увидел молодую физиономию в обрамлении шикарной шевелюры…

– Мама… – в ужасе жалобно прошептал и еще раз притронулся ко лбу, сразу заорав от боли. – Твою же душу в капель… не сплю же…

Надо позвонить!

Полез в карман… и не нашел кармана… Вместо него – какие-то хреновины на обтягивающих штанах в виде… в виде… память услужливо высветила актера Домогарова из сериала «Графиня де Монсоро»… там на нем примерно такие же колготки были надеты.

Потянул из ножен тесак с закрывающей руку причудливой чашкой. Сантиметров сорок будет, обоюдоострое узкое граненое лезвие, память опять услужливо подсуетилась – «дага»[3], и сразу вспомнилось второе слово: «эспада»[4]. Тренер по фехтованию я или кто? У меня дома на стене такие висят: дага – моя гордость, старинная, а эспада – новодел, но качественный. Подарили в Кастилии, когда был там на соревнованиях…

Подтянул к себе эспаду… она и есть. Тяжелая, длиной сантиметров восемьдесят пять, можно рубить и колоть, на чашке причудливо изогнутый захват… золотая чеканка… россыпь мелких камней, и главное… полный аутентик, хрен спутаешь… мечта Портоса.

– Тьфу, бред какой-то…

Еще раз посмотрелся на себя в лужу…

Парень лет двадцати пяти, с длинной брюнетистой шевелюрой и ободранным лбом. Не то чтобы красавец, но и явно не урод, морда волевая, нос зачетный, горбатый и длинный, можно даже сказать – тоже волевой. В воде отражался белый балахон, стянутый в поясе ремнем. На балахоне вышитый герб в виде геральдического щита со вздыбленными львами по всем его четвертям. А под балахоном еще кираса… Или панцирь? Никогда в доспехах особо не соображал, вот в оружии – совсем наоборот…

«Составная кираса», – опять подсуетилась память. Да откуда я это знаю?

Под кирасой – кожаный камзол… Да не камзол, а колет[5], под колетом белая рубаха из довольно грубого по современным меркам полотна, тоже полный натурэль… На шее тяжелая золотая цепь с массивным крестом и вторая цепь, тоньше и изящнее, с какой-то ладанкой.

Штаны… вернее, колготки… шоссы и пуфы… Да, это пуфы, и ботфорты чуть ли не до паха, да еще под коленом ремешком стянуты…

Да что за карнавал, едрена вошь, и почему у меня морда юнца, а не сорокалетнего нормального мужика? Тут поневоле в чертовщину всякую поверишь…

Присел на валун и задумался…

Я тренер сборной страны по сабле… Должен был подписать контракт с федерацией Катара… Выкореживался, набивая цену, и не подписал, за что был серьезно вздрючен председателем нашей федерации и вызван на ковер к министру для вздрючки на более высоком уровне…

А потом?

В памяти ясно отпечаталась мощная решетка радиатора грузовика, летящая мне навстречу…

Ну… получается, потом я умер…

Вздохнул свежего, такого вкусного пряного воздуха…

Да нет, не умер.

Встал и несколько раз присел… бодренько так присел; отлично… только лоб болит, да долбаные колготки в зад врезаются…

Зачерпнул из ручья воды и промыл лицо.

Ерунда, кожа расцарапана да шишка порядочная, сотрясения вроде нет… подобрал с травы малиновый берет с пучком павлиньих перьев. Надо же, как авантажно… берет с перьями; насколько помню, пейзане в Средние века головные уборы другие носили… Значит, не пейзан, слава богу.

Ну ладно, там я погиб, а здесь что со мной случилось, да и кто я?

– Слышь, коняка, а я кто? – поинтересовался у коня, норовившего поймать губами мое ухо.

Жеребец всхрапнул и закивал головой.

– А мог бы и подсказать, Роден. – Бесстрашно протянул руку и потрепал коня по морде.

Роден! Роден… похоже, из моей памяти отрывками все-таки прорываются какие-то воспоминания…

– Так ты – Роден?

Жеребец согласно кивнул, всхрапнул и полез губами в лицо…

– Но, не балуй…

Получается… получается, меня каким-то загадочным образом занесло не пойми куда, да еще и вселило в чье-то тело… И как это? Там помер, а здесь ожил. С одной стороны, прикольно, а с другой… да что за черт, чешется же все.

Содрал перчатку и потер шею… м-да… да ты, братан, минимум месяц не мылся. Вот это не очень… мыться срочно… да и переодеться не мешает…

– Давай, Роденушка, посмотрим, что у тебя в сумках. – Взвесил в руке тяжеленный шлем, притороченный к седлу, похожий на спартанский, только без гребня и творчески переработанный.

M-да… барбют называется, всплыло название… не мои это знания, я сроду в доспехах и всяких там латах особо не разбирался. Это память старого хозяина тела, скорее всего, подсказывает.

– Слушай, братан, подсказывай давай все и сразу, а не порциями… – обратился внутрь себя.

Оттянул тугую бронзовую пряжку на чересседельной сумке и разложил все содержимое на травке, затем проделал ту же процедуру со второй. Отвязал вьюк позади седла.

Ну, что у нас есть…

Развязал шнурок на тяжелом мешке… вот это я понимаю. Повертел в руках маленький золотой кружок с выбитым на нем мужиком на коне и с мечом. Золото. В мешке килограмм, не меньше, это сколько же в долярах будет?

– Окстись, придурок, – рявкнул на себя в голос, – какие доляры?! Нет, надо срочно определяться, куда меня занесло и, главное, в кого…

Память услужливо подкинула название монеты – конский франк…

И тут я внезапно понял…

Это не сон…

Это не шутка…

И я не брежу и определенно не свихнулся…

Внезапно накрыло ощущение полной беспомощности и дикого ужаса; так накрыло, что я сел на камень и впал в мрачное уныние, отказываясь понимать все, что случилось со мной. Это в книгах про попаданцев бравые парни моментом вписываются в жизнь и, вооруженные массой знаний, переворачивают все в истории с ног на голову.

А я?

Судя по надетым на меня доспехам – Средние века. Главный источник знаний про Средние века у меня – книги Александра Дюма… И все. Разве что еще Вальтер Скотт.

Больше же ничего не знаю. Совсем ничего…

Не врач я…

Не ученый…

Не гениальный полководец…

Не инженер…

Не химик… твою же мать, я даже не имею ни малейшего представления о составе пороха, который, судя по книгам, назубок знает любой приличный попаданец!

Я не знаю истории! Совсем!

Я умею только фехтовать.

Да, черт возьми, я это только и умею, но… умею фехтовать современной спортивной полукилограммовой саблей, которой даже при всем желании барана не зарубишь, а здесь мечи должны быть тяжеленными: вон только моя эспада больше кило весит…

Куда ни ткнись, везде…

Состояние рассудка с каждой секундой становилось все плачевнее, я моментами впадал в дикую ярость, злой на весь мир, проклиная судьбу и неизвестные силы, сыгравшие со мной такую пакостную шутку. Ярость сменялась диким унынием, когда рука сама тянулась к кинжалу – прекратить всю нелепость моего положения. Я действительно не знал, что делать. Несмотря на мою обертку из этого мира, я остался тем, кем был, и не видел никаких перспектив для выживания. Не радовало даже молодое и сильное тело… твою же мать, здесь же, судя по крошкам моих знаний, тут даже зубы рвут кузнецы, а люди не моются никогда! Добавим чуму, тиф и всякие дизентерии…

Я не знаю, сколько просидел, занимаясь самобичеванием, но, как ни странно, привел меня в чувство голод; банальный голод и зуд давно не мытого тела.

Солнце, весело пускавшее зайчики через прорехи в листве, ушло к горизонту. Стало немного прохладнее.

– Сдохнуть? – спросил я сам себя и повертел страхолюдную дагу. – Вот взять и заколоться этой железякой…

Но, несмотря на полное уныние и упадочническое настроение, этот вариант не привлекал. Жить хотелось. Жить и пользоваться всеми благами жизни и молодого, полного сил тела… Да и чума с тифами не так страшны…

Заурчало в животе. Вспомнил, что сегодня вечером собирался в испанский ресторанчик с Юлькой Сенчиной, тренером молодежки…

Не-э-эт… сдохнуть я всегда успею. В данном периоде истории это как раз совершенно не трудно. По крайней мере, сначала надо набить чем-то пузо.

Вытащил и расстелил на траве темно-зеленый плащ из плотного сукна и на него вытряхнул все содержимое сумок.

Сразу отсеял все несъедобное в сторону, развернул несколько свертков из грубой, но сравнительно чистой холстины и подвинул к себе полный кожаный бурдюк.

Выдрал пробку, нюхнул, затем влил в себя несколько полновесных глотков…

Вино! И неплохое вино. Терпкое, с приятной кислинкой, с миндальным послевкусием. Поискал современные аналоги и не нашел… Но хорошее вино, черт побери!

Да, именно, черт побери.

Судя по фильмам, у дворян… а я надеюсь, судя по золотым шпорам, что я дворянин, – это самое распространенное ругательство. Значит, не будем выпячиваться из эпохи.

В свертках оказалось несколько приличных ломтей копченого мяса и сыра. По паре головок лука и чеснока, пучок незнакомой мне зелени с пряным запахом и в завершение – большая булка слегка черствого, но чертовски вкусного сероватого хлеба.

Ну-ка… мясо пахнет какими-то специями и копченостями, вроде свежее… червей, по крайней мере, не наблюдается.

Набил полный рот и даже замычал от наслаждения. Сыр вообще оказался похож на божественный нектар. Не остановился, пока не умял треть припасов. Уже лучше… И всякая ерунда в голову перестала лезть. Воистину желудок у мужиков прямо связан с мозгами.

С насыщением пришло почти благостное настроение. Порылся в вещах и выудил мешок с запасным бельем и одеждой. Сразу зазудело немытое тело, и я обнаружил, что содрать с себя винтажные, приличествующие эпохе одежды – не самое простое дело.

Снял пояс с оружием, стянул котту через голову; как подсказала память, балахон этот назывался коттой. Панцирь-то и остальное железо снять оказалось просто: лишь расстегнул замки и пряжки и отложил в сторону.

А вот дальше… Дальше дубы услышали много нелестного про средневековых модельеров… Зараза, ну как можно изобрести штаны из трех… вру, гульфик забыл, – четырех частей… Сука, где вы, Сен-Лораны и Гуччи?..

Не знаю, что мне больше помогло: мат или дикое желание помыться, но, повозившись, я разделся и полез в ручей, с ужасом понимая, что рано или поздно мне придется одеваться.

Ни мыла, ни мочалок и тем более шампуней в припасах я не обнаружил и, просто набрав глины пополам с песком, выдраил это тело до скрипа, периодически оглашая лес дикими воплями… Вода холодная, сцуко! Самая что ни на есть ледяная.

Жеребец пощипывал травку; всхрапывая, удивленно косился на внезапно сдвинувшегося хозяина. Судя по его ироничным глазам, прежний обитатель моего тела подобными вещами особо не заморачивался.

Ледяная вода и чистота полностью привели меня в сознание. Как мог, осмотрел свое новое тело… Весьма, весьма… Ноги, конечно, слегка… Вернее – благородно, так правильней будет, – кривоваты. А вот плечевой пояс и руки прямо бугрятся сухими мускулами, хоть на подиум иди красуйся. Ростом я, получается, сейчас поменьше буду, чем раньше. Где-то сантиметров под сто шестьдесят пять, против моих ста девяноста в прошлом… да и хрен с ним, не важно, главное – естество есть в наличии, и не маленькое.

Оп-па… А пацанчик и повоевать успел. На плече грубо зарубцевавшийся шрам, на предплечье целых два… И на ноге заросшая дырка, как будто грубо выдирали… Ну да, явно не пулевое, стрелу, скорее всего, и выдирали.

Размялся, согреваясь, и остался полностью доволен своей новой оболочкой. Взял эспаду и проделал несколько мулине[6] в три темпа… А вот это никуда не годится. Даже совсем печально. Скорости никакой, тело приказов мозга слушается с опозданием… Нет, все мои знания и умения остались при мне, вот тело… тело не мое. Да и эспада… Ну как можно фехтовать такой тяжелой железякой?

Я как-то был приглашен в клуб исторического фехтования, где парни на энтузиазме разучивали приемы по копиям трудов древних мастеров. Пригласил меня Степка, сын моего давнего приятеля Дениса; у молодежи, несмотря на желание и литературу, мало что получалось. Провозился я с ними и с самим собой пару месяцев, да и потом периодически заглядывал… затянуло это дело.

Так вот. Современная школа отличается от средневековой, как небо и земля. Нет, основа та же, но одно дело махать тяжеленной эспадой, больше похожей на меч, а совсем другое – легкой как пушинка современной саблей. Да и, скорее всего, местные бретеры такого понятия, как «правила спортивного фехтования», просто не знают, и не надо им придерживаться дорожки и отступать после каждого удара.

Но! Парень, похоже, этой самой железякой махал с детства, так что все не так критично. При необходимости, а то, что она будет, я убежден наверняка, наверстаю.

Обсох, и лес перепугала очередная порция мата. Пока завязал все эти шнурки и застегнул все гребаные пряжки, нервы опять оказались на пределе.

Не факт, что все сделал в правильной последовательности, но вроде получилось, да и память тела помогла. Хозяин умел, мне его умения и достались. Вот только память прорывалась кусками и не по порядку. По ругательствам, извергаемым из моей глотки вперемежку с родными, русскими, я понял, что хозяин был французом… или испанцем… бог его знает, но скорее всего, французом. Как звучит слово «дерьмо» на языке лягушатников, я знаю.

Значит, я во Франции… и это хорошо. Испания у меня ассоциируется со страшным словом «инквизиция» и кострами. Книга про Тиля Уленшпигеля, наряду с «Тремя мушкетерами», в детстве настольной была… Собственно говоря, тогда я и увлекся фехтованием благодаря именно им.

Пора посмотреть, что у меня, кроме денег и жратвы, еще есть. В лесу пока достаточно светло, и я начал наводить ревизию…

В отдельном мешке оказались некоторые дополняющие приблуды к доспехам. Облегченная кольчуга, латная юбка[7], набедренники[8], поножи[9], наколенники[10] и сабатоны, сиречь латные башмаки. А это что… Ага, горжет[11]. Таким образом, получается, у меня в наличии полный комплект готического доспеха. Не турнирного, боевого. Такой значительно легче и подвижность в нем, не в пример турнирному, лучше. По легендам, рыцарей в турнирных латах рычагом-краном на коня сажали.

Так, а щит? Есть, приторочен к седлу. Небольшой, с тем же гербом, что и на балахоне, то есть котте, кажется, такие щиты тарч[12] называют.

Доспехи – очень тонкой искусной работы, с золотой и серебряной насечкой и из одного комплекта. С виду неимоверно дорогие. Значит, получается, я рыцарь. Другим в Средневековье такие латы носить было не по чину. А если я рыцарь, то где, в конце концов, мое рыцарское копье и мой оруженосец?

Где они все?

Так… стоп… а какого рожна это тело валялось здесь без сознания и с ободранным лбом?

Огляделся, и все стало на свои места. В зарослях проломана целая просека…

Ну да, получается – на полном ходу вылетел из седла и двинулся башкой о массивный узловатый корень… вон рядом с ним и берет валялся. А вот куда и, главное, от кого я так спешил?

Негодующее ржание отвлекло меня от раздумий… Вот я лох… Это тебе не свою «Витару» в гараж поставить.

– Сейчас, Роденушка, сейчас… – потрепал жеребца по холке и, немного поматерившись, расседлал. С эти делом я знаком, все-таки казацкого роду: все каникулы в детстве на Кубани в станице проводил и с дедом в ночное ездил. Принцип тот же, только все маленько архаично и с лишними наворотами. Обтер жеребца пучком травы и накрыл легкой попоной, которая нашлась среди вещей.

А коник знатный: рослый, очень массивный, не першерон, но около того, с крутой шеей, длинной гривой и сильными длинными ногами… вроде такие и должны быть у рыцарей, а порода называется андалузской…

Ну, андалузец так андалузец…

– Красавец ты мой… – Поискал, но не нашел ни овса, ни ячменя… а должны они вообще быть? Вроде должны.

Ладно, утро вечера мудренее. Отрезал краюху хлеба, чуть присыпал крупной серой солью и скормил коню. Завтра будем отсюда куда-нибудь выбираться, а пока только вот так и травка с листиками. Затем стреножил жеребца и полез дальше разбираться с имуществом.

С оружием оказалось лучше, вернее – обильнее…

В кобуре при седле нашелся арбалет[13]. Самый настоящий арбалет, не большой и не маленький. Средний. С петлей, куда ногой упираются, когда руками взводят, и реечным воротом к нему, – это значит механизированный взвод. Солидная изящная работа. По дереву костяные резные накладки, все металлические части – с гравировкой. Тул[14] с тремя десятками коротких толстых болтов тоже нашелся. Конечно, пулемету я бы больше обрадовался, но с поправкой на эпоху это равноценное оружие. Так что радуемся тому, что есть.

Попробовал взвести руками, без ворота… и взвел. И второй раз подряд взведу, а вот третий уже не получится, тугой до невозможности, да и ладно: как говорил тот же Иваныч, чем туже, тем приятней.

Вложил болт, прицелился в дерево и нажал на спуск. Тренькнул механизм, и стрела с гулким стуком вонзилась в ствол. Подошел посмотреть… Ого, сантиметров на шесть-семь влезла – хрен вытащишь. Правду писали, что на близком расстоянии большинство доспехов пробивает… да что же такое… ладно, пускай торчит.

Вытянул из ножен, прикрепленных к седлу, тяжеленный и длинный обоюдоострый меч. Жуткое оружие. Таким можно на скаку вражину пополам развалить, и меч называется бастард[15], это я и сам знаю, потому что крепится он не к хозяину, а к коню.

А это что за мессер? Стилет… нет, мизерикорд – длинный, сантиметров тридцать пять, четырехгранный клинок с крестообразной гардой и ручкой, обтянутой потертой кожей. Сразу видно, что боевое оружие. Побежденных добивать.

Ну что же: что старому хозяину этого тела было необходимо, и мне пригодится. Хотя совершенно не понимаю, как я это буду делать. Вот ни разу я еще никого не зарезал.

Что у нас тут еще… Обоюдоострый кинжал, похожий на меч в миниатюре. Этот уже украшен побогаче, ручка из желтой кости, золотая насечка, навершие рукоятки – золотое, усыпанное мелкими сколами рубинов, гарда тоже вся в чеканных узорах и камнях. А вот это уже парадная штука, вон ножны какие авантажные, но клинок у кинжала заточен на славу, если пырнешь – мало никому не покажется.

Стоп, это что за ерунда?

В сумке торчал арбалетный болт[16]. Не мой, у моего наконечник не такой, и оперение черное, а тут зеленое.

А вот и второй в подбивке седла застрял.

Вот оно что… а за парнем-то гнались и палили из арбалетов. По наитию осмотрел заднюю пластину кирасы. Ага, неглубокая четырехгранная вмятина в районе поясницы. Как раз по форме наконечника арбалетного болта. Вот почему он несся куда глаза глядят… ой… не вляпался ли я в какую-то межродовую вражду или еще чего похуже?

Черт, я же не знаю ни года, ни даже века! Может, тут война вовсю идет… какая там?.. Во… Столетняя или Алой и Белой Розы… может, тут неподалеку Жанка, которая д’Арк, с войском лихачит… Ой, мама… канать надо, канать…

– Тьфу, придурок, – в сердцах обругал сам себя. – Куда? Сиди ровно на попе и не рыпайся. Вон стемнело уже, спать ложись…

Для ободрения и улучшения настроения выхлебал половину наличного вина, положил рядом с собой заряженный арбалет и остальные «колющие и режущие», под голову примостил седло, закутался в плащ и улегся, засыпая на ходу. Винцо и нервное напряжение свою роль сыграли…

– Ну а чё…

Может, я принц какой наследный?

Или царевич какой?

Ага, спи, царственный придурок: по принцам из арбалетов не пуляют…

Или пуляют?

Все, хватит, засыпаю… завтра, все завтра…

Мысли путались, чувствовал я себя дико уставшим и разбитым. Что и не удивительно: не каждый день в средневековую неизвестность закидывает.

А что удивительно – ни в коем разе удрученным этим обстоятельством себя я не чувствовал.

Мама дорогая… Кажется, мне вся эта история начинает нравиться…

Глава 2

Ночь прошла беспокойно. Ближе к утру стало сыро и холодно, вся трава покрылась росой. Всю ночь в лесу что-то ухало, скрипело и подвывало, пугая Родена, да и меня тоже, заставляя при каждом шорохе просыпаться и хвататься за арбалет.

Окончательно я проснулся, едва рассвело, и, к своему удивлению, обнаружил, что хорошо отдохнул и выспался. Давно забытые ощущения! Последний пяток лет я по утрам, кроме головной боли, ничего не чувствовал…

М-да… трудно привыкнуть, что ты разом помолодел лет этак на двадцать пять.

И помолодел-таки…

Естество дыбилось с дикой интенсивностью, грозя порвать эти чертовы суконные колготки.

Ничё… придет время, попробуем и местный слабый пол. Конечно, если… если они не воняют аки звери лесные… Знаете, историки на этот момент намекают вполне определенно.

Оправился, умылся и полез в сумки за припасами, есть хотелось просто зверски. Еще одно качество молодого тела. Умял половину оставшейся еды, но вина не тронул, просто попил восхитительной родниковой воды.

Сразу захотелось поваляться на травке и послушать птичек, но пересилил себя и занялся делом.

Окончательно разобрал оставшиеся вещи, нашел четыре подковы с ухналями, набор оселков для заточки оружия, бутылочку льняного масла – тоже за оружием ухаживать, и походный мужской туалетный несессер в коробке из тисненой кожи.

М-да… Бритва с костяной ручкой странной формы, флакон зеленого стекла с какой-то пахнущей ромашкой эмульсией и дико архаичной конструкции ножницы, больше похожие на прибор для стрижки овец. U-образная пластина, концы которой в свою очередь еще развернули остриями друг к другу и заточили. Да и позолотили еще для авантажности… техника на грани фантастики… Но с грехом пополам режут. Завершало комплектацию набора полированное небольшое серебряное зеркало.

Всласть насмотрелся на свое новое лицо, затем, шипя и чертыхаясь, побрился и подровнял небольшую бородку… Вот никогда в жизни не носил – и на тебе, в наследство досталось. Ладно… сбривать пока не буду, может пригодиться. Может, без нее здесь мужику западло ходить.

Нашлась даже аптечка, в средневековом варианте, конечно: завернутый в холстину спутанный пучок ниток… ага, корпия[17] называется. Несколько рулонов льняной ткани… Бинты! Ёптыть, все в мусоре… Как они здесь выживали? Пара небольших глиняных горшочков с горлышками, затянутыми вощеной бумагой. В одном густая, почти черная, остро пахнущая мазь, во втором мазь желтая, пахнет вроде аммиаком. Знать бы еще, когда, какую и где применять. Вспомнился целебный бальзам матушки д’Артаньяна… ага, это тоже что-то похожее… Стоп, стоп… Вот что-то и проясняется…

Д’Артаньян-то в Менг приехал в берете, за что и был освистан и оплеван. Все уже носили шляпы…

Значит, я не во времена Ришелье попал, а значительно раньше, к тому же огнестрельным оружием и не пахнет… М-да, глубокомысленный вывод. Историк, ёптыть! Время действия ближе к событиям, описываемым в «Графине де Монсоро»? Хотя там уже аркебузы изобрели…

Вот черт его знает, не получается из меня аналитика, нечего и пытаться.

А вокруг природа поражала благолепием, громадные дубы перемежались молодой порослью, воздух казался нектаром, серебряным звоном журчал ручей, прыгали по веткам и чирикали разноцветные птички. Парадиз, одним словом.

Парадиз парадизом, а определяться надо…

Открыл небольшую кожаную сумку – и даже присвистнул. В ней оказался письменный набор: бронзовая чернильница, пучок перьев, нож для их очинки и завернутая в ткань небольшая книга в кожаном переплете с бронзовыми застежками.

Вот даже как, а у нас в книгах средневековых дворян сплошь неграмотными обзывают. Открыл и осознал, что понимаю эти затейливые завитушки.

Оперся спиной на седло, нашел последнюю запись и начал читать…

«…отец, милостью Божьей конте Жан V д’Арманьяк[18] повелевает мне ехать в Арагон к рею Хуану просить милости и заступничества от хулителя и угнетателя свобод дворянства богомерзкого руа франков Луи XI. Волею Божьею мы остались без союзников и осаждены в славном городе Лектуре, последнем оплоте прав и истинных поборников свобод. Войско оного Луи, управляемое кардиналом Жилем Жоффруа, устраивает приступы и всячески наносит урон защитникам и нашим приверженцам.

Видит Бог, что я с большей охотой с мечом в руке отражал бы приступы, однако повинуюсь воле отца. Сегодня вечером в сопровождении оруженосца своего и двух копий кабальеро я попытаюсь выскользнуть из осажденного Лектура…»

– Твою же кобылу в трещину… – только и смог выразиться, прочитав эти строки.

Потянулся к бурдюку с вином, сделал глоток и опять углубился в чтение. Оторвался от книги, только когда разобрал последнее слово… Это был дневник виконта Жана де Лавардан и Рокебрен, сына Жана V, конта д’Арманьяк?

Черт! Это что? Я теперь Жан? Веселенькое имя, ядрена вошь! Хотя в принципе ничего. По-нашему Ванькой буду.

Но все равно! С досады метнул кинжал в дерево, а потом еще полчаса бегал по поляне, оглашая лес матом и рубя кусты эспадой. Сука, это западло, это голимая подстава. Зачем же так глумиться над заслуженным тренером страны, дважды чемпионом мира, чемпионом Олимпийских игр и просто хорошим человеком? То есть надо мной. За что? Мало загнать в Средние века, так еще и в тело этого… как его? Бастарда! Незаконнорожденного ублюдка. Это по нынешним временам вроде как дело естественное и понятное. А в Средние века бастардов дворянского положения даже метили красной полосой поверх герба. Вон и у меня на щите такая же. Только что обратил внимание.

Наконец выдохся, угомонился и постарался проанализировать информацию. Все равно все уже случилось и надо поблагодарить неизвестных шутников хотя бы за то, что я оказался в теле этого бастарда д’Арманьяка, а не, к примеру, в теле неандертальца. Да и вообще за то, что дышу…

Жан V, конте д’Арманьяк, папаша мой, судя по дневнику его сына, личностью был, гм… несколько специфической, до такой степени эпатажной, что его умудрились при жизни дважды отлучить от церкви, и сейчас сидит он в городе Лектуре, осажденном войсками руа франков, которому он намеренно ставил палки в колеса не один десяток лет, а я собственно из города свалил, направляясь с поручением отца в Арагон, за помощью.

А сегодня… Получается, 4 мая 1473 года. Господи… это же почти семьсот лет, назад… тьфу ты, вперед. Твою же душу наперекосяк, никак не могу воспринять время, в котором я очутился…

Но все это семечки. Самая прелесть оказалась в том, что я мало того что незаконнорожденный, так еще незаконнорожденный в особо извращенной форме. Папаша-то – Жан V. А мамаша моя… Мамаша моя – Изабелла, есть родная сестра этого самого Жана. То есть я граф, виконт и много чего еще там… и одновременно – никто. Бастард в кубе, одним словом. По нынешним временам это жуткий коктейль!

Учитывая, что я автоматом стал врагом этого самого царственного Луи, ни дна ему, ни покрышки, коктейль получается смертельно ядовитый. В дневнике не указывалось конкретно, что папаша и руа… непонятно, какой руа… если Луи, то, значит, король… Но король – это Людовик, а если Луи – то руа…

Ладно, пока не важно.

Так вот: то, что эти товарищи меж собой конкретно не поделили, описано крайне замысловато. Сплошной бред насчет ущемленных прав, но, очевидно, все здесь серьезно. А как с врагами в подобные времена расправлялись, всем известно…

– Не хочу в Бастилию… Не хочу на плаху… Не хочу к палачу в гости… – невольно в голос заорал я.

Действительно не хочу…

Нет, это я точно брежу; вот сейчас полезу в сумку, найду мобилу, позвоню Иванычу, и он меня отсюда увезет к таким милым, симпатичным и щедрым шейхам. В отчаянии полез в сумку, но мобилу не нашел…

В сумке лежали в кожаных тубусах несколько грамот, которыми папаша подтверждал право наследования мною поместий, титулов и разных земель.

Да… как бы того ни хотелось, а с головой у меня все в порядке. Даже осознаю, что, если папашку грохнут, грош цена этим всем бумагам. В дневнике о том неоднократно намекалось.

Как же все-таки я хочу свихнуться…

Господи, помоги!!! Обязуюсь стать образцовым семьянином, перестать бухать и тягаться по девкам… Даже назад с Людкой сойдусь, только помоги, верни меня обратно! Сделаю я из арабов чемпионов мира…

Не помог.

Не захотел.

Так и остался я сидеть в этих дурацких суконных двухцветных колготках посередине дикого леса. Одна штанина одного цвета, вторая – другого.

Маразм!

Рука сама потянулась к бурдюку, и несколько добрых глотков вина постепенно привели хаотичный поток мыслей к некой логической направленности.

Выход есть. Выход всегда есть. И я его найду.

Если старый греховодник, то есть папенька мой, считает, что рей Арагона может помочь, то, значит, так и есть. Недвусмысленно намекается, что сей Хуан и еще несколько царственных товарищей из Бургундии и Гиени – никак не друзья этому Луи-Людовику. То есть получается: враг моего врага – мой друг. К тому же дворяне Гаскони – а я, черт возьми, получаюсь гасконец – поддерживают папашу. Не все, но многие. Король, попросту говоря, собирается урезать дворянские вольности и сделать из нашего края свою вотчину… Сами понимаете, гордые гасконцы, мягко говоря, не совсем согласны с этими инициативами.

Напрашиваются следующие выводы: срочно мчать в Арагон с письмом… Ага… Вот оно и письмо, запечатанный восковыми печатями тубус… И вести домой подмогу. Бить Людовика в хвост и гриву, отстаивая гасконские вольности.

А что нам, гасконцам? Принадлежность к столь прославленной национальности льстит нешуточно, даже некая лихость в мыслях появилась.

И почему я не выбрал на жизненном поприще стезю историка? Вот сейчас бы знал заранее, чем эта катавасия закончится. Ан нет, я не историк, поэтому гадание на кофейной гуще получается, то есть авантюризм чистой воды. Но как ни суди, без авантюризма из этой истории не выпутаться.

Значит, что… Сбежал я из Лектура вчера. Город, судя по записи Жана… тьфу ты… моей же записи, хорошо укреплен, силы в нем значительные, и может продержаться еще долго. Собственно, и держится он уже три месяца…

А сколько мне переть до Арагона?

И вообще, где я сейчас нахожусь… преемник-то мой никакой картой не озаботился.

Ладно, пора собираться и куда-нибудь направляться: деньги есть, язык понимаю, внешность благородная, натура гасконско-русская; значица, все шансы на успех имеются. Безопаснее, конечно, со свитой, но… нету. Вчера, очевидно, все пали, прикрывая мой отход. Вечная вам память…

Уложил все вещи обратно, из доспехов надел только кольчугу и поверх нее – кирасу, хватит пока, потом оседлал Родена.

– Ну что, Жан Жанович д’Арманьяк, голова боится, а руки делают, пора и делом заняться… Дранг нах Арагон, едрит ее в качель… – Запрыгнул в седло, повертел булками, умащивая седалище, лихо заломил берет и слегка тронул шпорами жеребца. – Поехали, родной…

Роден сам выбрал направление и неспешно потрусил в просвет между зарослями. Скотина умная… куда-то да вывезет, а я пока покручу головой по сторонам, рассматривая средневековый лес.

Лепота… воздух чистейший, даже голова кружится, живности море. Куропатки, фазаны, даже небольшое стадо косуль мелькнуло. Представляю, какая здесь рыбалка. Природу активно загаживать начнут только через несколько столетий. Ну, ничё… Это даже просто отлично. Еще один положительный момент в моем перевоплощении. Всякими ГМО и прочими гадостями травиться не буду.

Вот даже не знаю, как считать… Повезло мне или нет? Это с какой стороны посмотреть.

С одной стороны, полная задница: ни медицины, ни цивилизации, воюют все против всех. Того и гляди на ровном месте борзый дворянчик протазаном[19] по башке пригладит, или церковники во благо Господа спалят за неосторожное слово. Хотя мне кто-то говорил, что просто так они никогда не сжигали, и даже когда палили салемских ведьм, основания на то имели железобетонные. А еще чума, холера и всякие там проказы… это тоже не шутка. Добавим личную вражду с королем… или руа… один черт, неприятно.

Так вот… плохо это или нет? Не знаю… Скорее, не просто плохо, а архихреново.

А с другой стороны, вселился я в тело молодого парня…

Стоп. Не с той стороны начал. По-другому начну…

В двадцать первом веке я концы отбросил однозначно. А здесь ожил, значит, получил шанс прожить еще одну жизнь… и мне кажется, что один этот момент перевешивает все вышеприведенные аргументы. Вспомни, Саня… тьфу ты… Жан, как ты зачитывался по малолетству дядюшкой Дюма и Вальтером Скоттом. О подвигах мечтал, приключениях. Сражаться за свою даму сердца хотел, сублимируя детские эротические фантазии. Вот те, пожалуйста… Наслаждайся. Чувствую, приключений на мою пятую точку приготовлено – вагон и малая тележка.

Как я и говорил, все просто архихреново, но как это ни странно звучит, наряду с диким страхом прослеживается мой интерес ко всему этому. То есть своими уже ничему не удивляющимися циничными сорокапятилетними мозгами осознаю, что хочу этой жизни попробовать. Очень боюсь, но хочу… Да, тысяча чертей, хочу!

Хочу увидеть Париж, прогуляться по монастырю кармелиток, где д’Артаньян пырялся с гвардейцами. Станцевать на приеме в Лувре, если, конечно, его уже построили. Хочу завалить какую-нибудь герцогиню де Шеврез и отодрать ее со всей юношеской пылкостью, предварительно проткнув пару кавалеров на дуэли…

Стоп, стоп, Жан Жанович, это тебя уже не туда понесло… Кавалеры сами тебя могут проткнуть, а герцогиня, согласно бытующему у моих прежних современников мнению, должна вонять аки зверь лесной. А в Лувре дамы и кавалеры гадят за портьерами. Читал, что во избежание загаживания дворцовых площадей всё разрисовывали крестами, надеясь, что дворянчики не будут гадить на символ христианской веры.

– Да, я такой… все могу опошлить… – сообщил я любопытной сойке, уставившейся на меня с дерева. – И опошлю. И нечего бояться. В своем мире я уже помер, то есть здесь живу авансом, так что давай, друг родной, учитывай свои жизненные ошибки и начинай жизнь с чистого листа. И плевать мне с высокой горы, что я необразованный неуч и не знаю рецептов пороха. Обойдусь. Органичнее вольюсь в местное общество, за своего то есть проканаю.

Не скажу, что настроение было особо боевое, скорее всего – совсем наоборот, но как-то всегда по жизни у меня получалось находить хорошие моменты даже в самых пакостных случаях. Надеюсь, и сейчас получится.

Роден неспешно трусил среди деревьев, умудряясь на ходу обрывать молодые листочки с веток. А я, наслаждаясь природой, тоже неспешно, уже без паники обдумывал свои дальнейшие действия.

Насколько я понимаю, надеяться на чудо, которое меня вернет назад в Москву, не стоит. Все окончательно и обжалованию не подлежит… Да и не у кого обжаловать, честно говоря. Остается только как можно быстрее вливаться в местную жизнь и постараться выжить. Что является очень и очень трудной задачей.

По скудным сведениям из дневника моего предшественника, все в реальности совсем не так, как я думал. В моем понятии в Средневековье была такая большая страна, как Франция… а, оказывается, все совсем не так. Есть куча самостоятельных территорий, которые соединяться в одну страну не спешат, и даже открыто того не желают. Нормандия, Бургундия, Аквитания, Анжу, Гиень да Гасконь… и живут там совсем не французы. И есть руа, то есть король франков Людовик XI, который все эти территории хочет заграбастать под свою власть и объединить в одну страну. Что, на мой взгляд, задача исторически необходимая, если опускать истинные причины, движущие этим самым руа. И недаром его здесь недруги называют Луи Всемирный Паук.

Определенных успехов на этом поприще данный товарищ добился. К примеру, моего папеньку загнал за облака…

Стоп, стоп… какая историческая необходимость? Плевал я на нее с высокой колокольни. Совсем забываю, кто я теперь. В задницу этого мироеда. Враг он мне сейчас, и точка. Значит, надо уцелеть и при этом нанести ему как можно больше урона и неприятностей, в идеальном варианте – совсем со свету сжить. Угнетатель дворянских свобод… на шпагу волка…

Стоп… это кто сейчас во мне говорит?

Жан Жанович бастард д’Арманьяк, виконт де Лавардан и Рокебрен, или Александр Вячеславович Лемешев, тренер сборной России по сабле?

Да вот не знаю… Александру Вячеславовичу наплевать с высокой башни на Луи Паука, ему бы выжить, и все.

А вот Жану Жановичу совсем наоборот… у него со смертью папеньки начнется самое настоящее скатывание в низы, если не что похуже. И ненавидит он оного Луи всеми фибрами своей души…

Вот и получается, что во мне как-то начинают уживаться два очень разных человека… Конечно, хочется верить, что Александра Лемешева во мне больше… конечно, больше. Во всяком случае, пока я себя ощущаю именно им.

Задачки у меня, однако… На ходу вынул из сумки бурдюк и сделал еще пару глотков. Для пущего успокоения и плавности мыслей.

Огляделся по сторонам.

Лес вокруг… Признаков людей и всяких построек пока не наблюдается. Вот и ладно… не готов я пока общаться. Еды еще на день хватит, если что – дичину какую-нибудь завалю…

А это что?

Коняка вывезла меня к развалинам совсем древней часовенки. Настолько древней, что она полностью заросла кустарником и совсем развалилась. Да и не часовенка это, скорей всего, а храм языческий, ёптыть…

Неожиданно из кустов вынесся с громадной дубиной наперевес заросший до бровей здоровяк в грязной хламиде и босиком. Я в ошеломлении смотрел, как он с ревом заносит дубину…

Успел только схватиться за шпагу, как вдруг Роден, став на дыбы, заехал этому хулигану копытами в грудь.

Мужик, выронив палку, сложился и улетел в кусты.

– Да что за… – Я наконец-то выдрал клятый клинок из ножен, вот никак не хотел он вылезать.

Спрыгнув с коня, направился к кустам, куда так бесславно закинуло непонятного мужика.

– Ты живой, дурачок?

В ответ донеслись тихие хрипы, бормотание и шуршание.

– Ты смотри… живой, – удивился я и швырнул в направлении звуков кусок камня. – Вылазь, придурок, а то уши обрежу.

– Милости прошу, господин… – донеслось из кустов, но никто так и не показался.

– Явись пред моими глазами, смерд, не заставляй предать тебя смерти ужасной, но справедливой… – неожиданно выпалил я и оторопел.

Это не я сказал… вернее, я… да не тот…

Не знаю, что подействовало, но мужик выполз на карачках и вдруг с низкого старта бросился на меня…

Ха, опять безрезультатно. На полпути зацепился об корень и грохнулся головой об валун. На этот раз он приложился качественно, даже гул по лесу пошел, и замер без движения. Во дает…

Взял под уздцы Родена, собиравшегося совсем затоптать неприятеля – воистину боевой коняка, – и, чуток погладив его по морде, привязал к дереву. Иначе он совсем моего «языка» изведет и лишит возможности хотя бы определиться, где я нахожусь.

Подошел поближе и ткнул бесчувственное тело носком ботфорта.

Живой, собака, что и странно… По идее, его еще Роден должен был прибить. Конь-то под тонну весом, никому мало не покажется.

Мужик непереносимо вонял смесью костровой гари и пота, хламида на нем практически сгнила и пестрела прорехами. Косматые волосы и борода полностью закрывали лицо, но тело, хотя и истощенное, поражало своими размерами, вернее – габаритами. Мужик был неимоверно широк в кости и могуч. Ростом чуть выше меня, но шире почти вдвое.

– Вот и «язык» нарисовался… – Отворачивая лицо от смрада, я спеленал разбойника путами для коня.

Вот так… Кажется, надежно.

Оглянулся на жеребца. Роден по-своему возмущался, фыркал, недовольный тем, что я использовал его имущество на столь непотребные цели. Или хотел добить бедолагу… Этого я уже не узнаю. Одно ясно: если бы не конь, получил бы я дубиной однозначно. Надо срочно тренироваться вытаскивать эспаду из ножен…

– У-у-у-у… – замычал мужик и открыл глаза.

– Ты что это, собака, разбойничать вздумал? А? На виселицу захотел? – поинтересовался я у разбойника, подавляя желание просто взять и перерезать ему глотку.

Опять Жан Жанович во мне прорывается.

– Милости прошу, благородный господин… – опять забасил мужик, стараясь незаметно для меня попробовать веревки на прочность.

Не… ну смотри, какой хам…

Я приставил к его горлу клинок даги и как можно спокойнее поинтересовался:

– Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен тебя прирезать, собака?

Мужик не произнес ни слова, только угрюмо зыркал глазами по сторонам.

– Как тебя зовут? Кто твой хозяин?

– Я свободный! – с вызовом буркнул разбойник. – Я Уильям Логан, из Ланарка.

– Это где?

– В Скоттии…

– Где?

– По-вашему – Шотландия.

– А что здесь делаешь? Воевал бы на родине с англами. Или проще на путников нападать?

Шотландец от возмущения даже рыкнул и отвернул бородатую морду.

М-да… кажется, больное место задел… по фильмам знаю, что не дружат они с англичанами. И, кажется, совсем недавно, а может, и прямо сейчас рубятся с ними не на шутку.

– Что рычишь, борода? Вот что мне с тобой делать?

– Убей… Мне все равно…

– Так не бывает… – Пощекотал кончиком клинка его подбородок. – Почему скрываешься в лесу? В розыске? Вина на тебе есть?

– Вины нет. Розыск есть… – буркнул мужик.

– Розыск без вины не бывает. Ладно… рассказывай. Обещаю, если есть на тебе преступление какое, сам решу судьбу твою. Выдавать не буду. Говори, а то я найду способ развязать тебе язык.

– Зачем оно тебе, кабальеро? Я в твоей власти, делай, что должно, и покончим с лишними разговорами.

– Вот даже как… – Пристально посмотрел шотландцу в глаза.

Как на моем месте поступил бы Жан Жанович, у меня сомнений нет. Глотку от уха до уха, и все дела. Он же дворянин… кабальеро… странно, при чем здесь кабальеро… вроде во Франции нахожусь, рыцарь по, крайней мере, привычнее звучит. Ладно, со временем разберусь, дело совсем не в этом. Дело в том, что я дворянчик средневековый только с виду, ну и чуть-чуть натуры проскакивает, а в остальном вполне цивилизованный человек двадцать первого века, и просто так резать глотки мне претит. Конечно, можно съехать на обстоятельства, внедрение в образ и запросто прикончить этого бедолагу, и даже очень подмывает это сделать, опять же свидетелей нет… но не буду…

– Сколько дней не ел?

Мужик изумленно уставился на меня и промолчал. Ага… видно, здорово я из образа благородного кабальеро выбиваюсь…

– Понятно… долго. Клянись Пресвятой Девой Марией, что не будешь пытаться убежать, когда я тебе развяжу руки.

– Клянусь Девой Богородицей, что не буду чинить вреда тебе, кабальеро, и не буду убегать, – недоверчиво глядя мне в глаза, пообещал шотландец и протянул руки.

– Смотри… – Я развязал путы. – Сиди здесь без движения, я сейчас.

Вытащил из сумки еду и на большой ломоть хлеба положил кусок мяса. Прихватил бурдюк с вином и вернулся к пленнику.

– Ешь… – Сунул хлеб в руки шотландцу и присел в стороне на валун, который он минутами ранее безуспешно пытался расколоть своей башкой.

Бурдюк с вином оставил себе: губами к горлышку он прикоснется только через мой труп. Смердит же, как падаль.

Уильям с едва сдерживаемым рычанием набросился на еду, уничтожив хлеб с мясом мгновенно.

– Руки ладошками сложи… – налил ему в них вина. – Перекусил? Больше тебе пока нельзя. Рассказывай давай… Ты не понял? Живее, а то скоро мое терпение закончится.

– Спрашивай, благородный кабальеро, все тебе расскажу. – Уильям выковырял из бороды последние крошки и отправил их в рот. – Только я тебя, бастард д’Арманьяк, не понимаю. Зачем оно тебе?

– Откуда ты меня знаешь? – попытался я скрыть изумление.

Получается, что Жан Жаныч был известный персонаж или… или я ни хрена не разбираюсь в Средневековье, что скорее всего.

– Твой щит, кабальеро. – Пленник показал рукой. – Герб д’Арманьяк, полоса бастарда. Тебя же я не знаю.

– Ты обладаешь познаниями, неведомыми для смерда. Берегись, если ты врешь… – позволил я выпятиться в себе Жан Жановичу.

– Я же тебе говорил… не смерд я. – Шотландец поморщился. – Положение мое, воля злого рока и проклятие моего рода, преследующее нас со времен Брюса…

– Говори, – приказал я.

Как все интересно… сейчас он окажется прынцем в изгнании. Средневековье, ёптыть.

– Я из великого клана Логанов… – прокашлявшись, начал повествовать Уильям. – Воины нашего клана – сподвижники Роберта Брюса[20], законного кинга Скоттии. Двое из нас сопровождали Черного Дугласа[21], когда он вез сердце короля в Святую Землю, и погибли, покрыв клан славой. Мой предок был шерифом Ланарка, получил эти земли от самого Брюса и был повешен тираном Эдуардом Карнарвонским[22], мужеложцем и содомитом, пусть горит его душа в аду…

– Это, конечно, все впечатляюще… – прервал я Логана. Плеснул ему еще вина в ладони и приказал: – Давай эти истории оставим на потом. Ближе к делу.

– Это же история нашего рода… – попытался возмутиться шотландец, но, увидев мое недовольное лицо, поспешил продолжить: – Моя семья – лэрды[23], входящие в клан Логанов…

– Что такое лэрд?

– Мы землевладельцы… ну… нетитулованные дворяне. – Уильям немного смутился. – Но лэрды также заседают в палате лордов в одном помещении…

– Короче!

– Нас прокляли, и дела семьи покатились под гору. Жены перестали родить мальчиков, посевы не всходили, на скот напал падеж. Мужей наших поражало безумие, они стали предаваться непотребному…

– Ты меня уже достал…

– В общем, меня во искупление грехов рода отправили в монастырь…

– Так ты монах? – Я расхохотался.

Вот ну никак не похож этот громила на монашка. Все что угодно, только не это.

– Был… – мрачно насупился Уильям. – Доминиканцем.

– И сбежал?

– Сбежал.

– От чего? Не по нраву епитимьи[24] и палка настоятеля? Девок непотребных захотелось? – ехидно поинтересовался у шотландца.

Ну от чего еще можно сбежать из монастыря; по мне, так только по этим причинам.

– Поспорил…

– Я тебя сейчас кинжалом ткну, rojai bistree… – Последние слова у меня вырвались по-русски, и я невольно осекся… так и спалиться можно.

– Меня перевели в аббатство Сен-Север во Францию переписчиком летописей, так как я грамоте и искусству писания образов обучен. А там я поспорил с настоятелем по поводу некоторых теологических определений Фомы Аквинского.

– Убил? – догадался я.

– Нет… – тяжко вздохнул Уильям. – Связал и порол вервием… А что? Он поносил меня и сквернословил, не признавая очевидные догматы.

– Ой, не могу… – чуть не задохнулся от хохота.

Это же надо… теологический диспут с насилием… ну, красавчик.

Отхохотав, налил ему еще вина и дал хлеба.

– Продолжай, парень, ты мне уже нравишься.

– Закрыли меня в монастырскую темницу на месяц, наложили епитимью. Обязали носить вериги семифунтовые и уязвлять плоть голодом и плетью… Ну, и сбежал я… Пробирался ночами до Арагона, хотел наняться воевать с маврами. По пути подрядился расписать базилику в соборе Святой Марии, что в городе Оше…

– Кого на этот раз?

– Местного каноника… – признался Уильям. – Повадился, собака, ходить к девице Мари, дочери местного булочника… Там и поспорили…

– Опять Фома Аквинский[25]?

– Не-э… – заржал шотландец. – О достоинствах оной девицы. По итогу схватила меня городская стража, заключили в темницу, всплыл побег из монастыря, появились обвинения в ереси и колдовстве. В лучшем исходе – виселица. В общем, выломал решетку и бежал. Вот… теперь в этом лесу обретаюсь. Прости меня, кабальеро. Не корысти ради напал на тебя, а от отчаяния и голода великого.

– Так откуда ты о моем гербе знаешь?

– Я все в геральдике знаю. Многие свитки и книги переписывал, в том числе и с перечислением именитых родов и их гербов.

Вот так… даже не знаю, как назвать эту встречу. Чем-то этот громила мне симпатичен и даже может быть полезен…

– Так, грешник… развязывай-ка себе ноги, и пошли к воде.

– Зачем? – недоуменно уставился на меня шотландец.

– Зачем? Ты же смердишь аки зверь лесной; пошли, человека из тебя будем делать. Да не бойся… топить не буду. И не вздумай брыкаться, проткну…

Почему я так поступил? Все просто: помимо уверенности в том, что от этого громилы вреда для меня не последует, скорее всего, мне к тому же нужен человек, который разбирается в нюансах этого времени… спалюсь же… да и какой благородный рыцарь без оруженосца? Правильно, получается ущербный рыцарь, или, как тут говорят, кабальеро. А оно мне надо? Я как все.

Глава 3

Посекундно оглядываясь, Уильям привел меня к ручью и застыл, ожидая всяких пакостей. Очень уж я не вписывался в его видение кабальеро.

– Что застыл? Скидывай с себя тряпье и мойся, – приказал я, вволю насладившись его растерянным видом. – Да не бойся, я не содомит. Снимай, сказал, песья башка, не бойся – удачу не смоешь. Ее у тебя и так давно нет.

Шотландец сбросил хламиду и, почесывая худое, но мощное тело, полез в воду. Удовольствия при этом он явно не испытывал. Я, покрикивая при явном саботаже помывочных процедур, вытащил свои туалетные принадлежности. Критически посмотрел на средневековые ножницы и стал подтачивать кинжал. Ножницы в данном случае были бесполезны.

Уильям в это время громко бормотал какие-то молитвы… очевидно, водяных бесов прогонял, натирая себя песком и глиной. Это по моему повелению, а то он собирался плеснуть водичкой на себя и на этом закончить.

– Тебе самому-то приятно ходить вонючим, как осел? – поинтересовался я у испытывающего адские для него муки Логана.

– Настоящий скотт должен быть вонюч и волосат… – буркнул монах.

– Ага… тогда это ты точно. Скажи лучше, где это мы находимся? Я тут немного заблудился.

– Десять лиг[26] до города Оша и вдвое больше до Лектура.

– Ближе что-нибудь есть? – Бог его знает, сколько составляет эта лига…

И Жаныч не подкидывает воспоминаний… будем считать лигу за милю. Не будешь же у расстриги спрашивать очевидное.

– Есть… Флеранс… – буркнул шотландец, натирая шею песком, и в очередной раз поинтересовался: – Скажи, кабальеро, зачем тебе я? Зачем ты заставляешь меня мыться?

Достал уже…

– Жизнь тебе дарю и хочу взять тебя в слуги. Считай это моей прихотью. А вонючий слуга мне не нужен… если хочешь, можешь прямо сейчас уходить… – Я махнул в сторону леса.

– В слуги? – озадачился шотландец. – Я же преступник.

– Мне наплевать, здесь моя земля, и один я решаю, кто преступник, а кто нет. Я так хочу, а будешь спорить, получишь по башке… Ну? Решай! – позволил я себе разозлиться.

– А где ваш оруженосец? – Уильям немного успокоился: видимо, на этот раз я в образ попал.

– Погиб. Свита тоже. Все умерли. Один я остался… и довольно об этом. Здесь вопросы задаю я. Я тебе уже сказал… не хочешь – свободен.

– Я согласен… но я же…

– Ты сейчас преступник, которого ждет не дождется ошский палач, больше никто… а лэрд ты или кто, еще большой вопрос. Дворяне по лесам не прячутся в рубище и с дубинами не нападают. Ты понял? Служи верно, и мои милости придут к тебе, – сообщил я шотландцу гневным и надменным тоном.

Вона как… быстро я в роль вошел. Даже нравиться стало. И правильно. Надо сразу ставить на место, слугам только волю дай. Хотел сначала произвести его в оруженосцы, но потом решил подождать и узнать своего новоявленного спутника получше. Пусть сначала послужит. Да и хрен его знает, что он за человек. Великим знатоком душ я себя никогда не считал. Видя, что Логан еще колеблется, поспешил закрепить успех.

– Рано или поздно ты сдохнешь в этом лесу или все-таки попадешь на виселицу. Я же тебе предлагаю жизнь. И возможность возвыситься.

– Я согласен, господин… – Уильям вылез из ручья и стал на колени. – Я буду служить вам не щадя живота своего, и отныне моя жизнь – ваша.

– Так-то лучше. Возьми. – Я бросил ему свою старую котту и запасные… короче, трусы.

Другого названия этих коротких штанов из полотна с завязками под коленями я не знал, а Жан Жанович подсказывать не спешил.

– Да не надевай… подожди. Сначала садись на камень. Бери кинжал и скобли себе голову. Наголо… затем бороду. Сколько получится, потом уже бритвой.

Через час предо мной предстал молодой парень. От того, насколько разнился прежний образ с нынешним, я даже присвистнул.

– Сколько же тебе лет?

– На Благовещение двадцать будет… – пояснил Уильям и отчего-то покраснел, сам с удивлением рассматривая свою физиономию в луже.

– Понятно; теперь надевай что есть. Не замерзнешь… Доберемся до города, приобретем тебе нормальную одежду.

– Спасибо, господин… – поблагодарил шотландец. – Вы очень добры ко мне. Я отплачу как смогу.

– Куда ты денешься… Отныне и навечно нарекаю тебя Туком, слугой своим, – торжественно продекламировал я. Ну а как его назвать?

Монах!

Из Англии!

Здоровый как кабан!

Только Тук, по аналогии.

– Тук францисканцем был, – буркнул по своему обыкновению Уильям.

– Так ты знаешь…

– Кто в Британии не знает про Роба Локсли, графа Хаттингтонского и его товарища братца Тука! – сообщил шотландец, повергнув меня в полное удивление.

И пропел баском:

Дрожат богачи,

Веселится народ:

Славный парень Робин Гуд

На ярмарку идет…

Я тихо выпал в осадок. Вона как… не выдумали легенду. Правда, значит. Твою же кобылу в дышло… к живой истории приобщаюсь. Так еще д’Артаньяна встречу… стоп, разве что его прапрадеда, кажется. А что, он же тоже гасконец и где-то в этих местах обретается. В Беарне… во.

Поудивлялся про себя, но виду не подал и рыкнул на своего нового слугу:

– Мне плевать, кто он был. На тебе еще кусочек сыра, и пошли. Жрешь сыр, идешь впереди лошади по направлению к городу и рассказываешь все, что знаешь про обстановку. Пошел.

– Вам, господин, не стоит показываться в этой местности, – неожиданно сообщил мне свежеиспеченный Тук.

– Почему это?

– Вы должны сами знать…

– Говори… меня по голове в битве двинули, сутки без памяти лежал… почти все забыл, – постарался выкрутиться я.

Эта версия совсем недалеко от правды лежит.

– Ага, так бывает, – подтвердил Тук. – Моего дядюшку секирой по голове двинули, так он не только память потерял, но и речь. Мычал как корова до самой смерти.

– К делу. Меня твой дядюшка мало интересует. Почему не стоит показываться?

– Вы же из Лектура с боем уходили? – спросил Тук и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Когда началась осада Лектура, я как раз последние дни в Оше был. Он уже давно под управлением сенешалей руа франков находился. Все знали, что прежний господин, ваш отец Жан Пятый д’Арманьяк в опале и осаждаем в Лектуре. Ну и вы, я так понял, с ним были, а сейчас вырвались из города. Как только городская стража или кто из гарнизона увидят ваш герб, тотчас схватят. Да и на дорогах войск достаточно. Подкрепления и обозы… так что, господин, если хотите услышать мое мнение…

– Давай без виляния. Говори. – Я тихо порадовался тому, что нашел этого громилу.

Сам бы, ничтоже сумняшеся, вперся в город и, конечно, попался бы. Не иначе ангел-хранитель меня в новой личине опекает.

– Только не гневайтесь, господин… – Тук скорчил скорбную рожу. – Из-за заботы о вас предлагаю и ни в коем случае не хочу оскорбить вашу честь кабальеро…

– Братец Тук, если хочешь наладить со мной отношения, научись говорить прямо, а не вилять задом… – Меня уже порядочно стала доставать манера Логана выдавать информацию крайне витиевато и в час по чайной ложке.

– Надо сменить герб ваш и цвета…

Мгновенно во мне взбунтовался прежний обитатель тела, и я заорал, выдергивая эспаду из ножен:

– Да я тебя на куски порублю, собака!..

Тук проворно отскочил в сторону и запричитал:

– Я же говорил… зачем сразу «на куски»… умный на стену не полезет, умный в ворота войдет… сами сгинете, а мне что делать?

Я постарался сразу взять себя в руки. Не знаю, что Жан Жанович нашел крамольного в словах Тука, мне это предложение показалось толковым и дельным.

– Тихо; не причитай, подойди… – поманил я рукой Тука. – Как ты себе это представляешь?

– Я мог бы нарисовать вам новый герб под стать новому званию и имени, но у меня красок нет. Но я могу сходить в Флеранс и купить их у маляра. Но в таком виде меня сразу задержат. Вот так…

– Дальше…

– Если вы мне одолжите ваш меч, я посижу у дороги и оденусь, а потом и в город сбегаю…

– Разбойничать собрался? – констатировал я.

– Ну, а как… одежки ваши мне не по размеру и не по чину. Опять же… цвета… – немного смутился Тук. – Вы не сомневайтесь, благодетель вы мне есть, не сбегу и не выдам вас, господин. Ну, есть еще один способ… Вы подождете какого-нибудь кабальеро и вызовете его на поединок. Ну, а дальше – как Господь решит.

– Вот так просто вызвать на поединок?

– Ну а что такого? За даму сердца или еще по какой причине… И все. А затем имущество его переходит к вам. – Тук недоуменно развел руками, дивясь моей непонятливости.

Ну да… времена такие, все никак не впишусь. Все очень просто. Но вызывать никого на поединок мне не улыбается. Палка о двух концах, знаете ли. Могут эти самые рыцари меня и того…

– Не спеши… – решил я как можно дальше оттянуть решение этого вопроса. – Давай потихоньку двигать к дороге, а там ясно будет. И ты это… слишком много воли взял, пришибу за дерзкие речи твои… понял?

– Ага… – довольно кивнул Тук. – А можно, ваша милость, сыра еще кусочек?..

– Возьми… и это… песню, какую там знаешь, запевай, про баб… скучно мне.

Тук радостно напихал полный рот сыра, бодренько двинулся по тропинке и, прожевав, баском загорланил:

Я в детстве парень был недюжий,

Я хреном гвозди забивал…

Да… со слугой мне повезло. Ну, по крайней мере, пока так. Что дальше будет – не знаю, но очень хочется верить, что не хуже.

Роден неспешно трусил за Туком, а я, покручивая головой по сторонам, обдумывал, как проскочить мимо всех неприятельских пикетов. Тук прав, гербы и цвета здесь вроде паспорта, причем надежного паспорта. Получается, ни один дворянчик по собственной воле не перекрасится: честь рода, фамилии и все такое. И не соврет, когда его спросят, кто он такой, по тем же причинам. Так это родные для этого времени дворяне, не я.

Во наивные…

Мозги современного человека, искушенного в разной казуистике, совершенно не протестовали против изменения личины. Вон сколько у меня титулов; разобраться бы еще, что они означают. Но насколько я понимаю громкие титулы и фамилии, как мои, например, у всех на виду, а про мелкопоместного дворянчика с окраин могут и не знать. Ну, едет себе кабальеро, да и пусть едет. Мало ли куда, может, нехристей воевать или паломничество совершать. Если судить по Вальтеру Скотту, можно себе еще обет какой-нибудь выдумать. И прокатит, надо только с Туком проконсультироваться, а то можно навыдумывать…

Глянул по сторонам. Лес заканчиваться не собирался, наоборот, стал чаще, появились завалы из павших деревьев, но тропинка, по которой вел меня шотландец, виднелась ясно…

– Ваша милость, а можно мне арбалет ваш? – попросил Тук, выведя меня из раздумий. – Может, дичину какую подобью. Так вечером свежим мясцом побалуемся.

– Сколько еще до дороги? – поинтересовался я.

И не думая передал арбалет со стрелами шотландцу… Потом спохватился и понял, что сделал явную глупость. Потянулся к эспаде, но Тук, как бы поняв мои опасения, состроил серьезное лицо, стал на одно колено и заявил:

– Ваша милость, не думайте про меня плохого. Клянусь: никогда и ни при каких обстоятельствах не причиню вам вреда. Мужчины из рода Логанов ни разу не нарушали свои клятвы. До последнего дыхания я буду хранить вам верность и защищать ваше тело.

– Да ладно… ничего такого я не думал, – невозмутимо заявил я, качественно покривив душой. – Ты вопрос слышал? Сколько еще до дороги?

– К ночи доберемся, ваша милость. Я как можно дальше забрался, да и вы тоже, – виновато пояснил Тук, осматривая арбалет.

– Хорошо. Тогда начинай искать место для ночевки.

– А чего его искать – скоро будет старая разваленная римская башня, я в ней ночевал раньше, пока не заметил неподалеку людей. Там и остановимся. От нее как раз пару часов до дороги.

– Веди и болтай меньше… Да, и озаботься мясом, – продолжил я разыгрывать из себя подлинного бастарда Жана д’Арманьяка виконта де Лавардан и Рокебрен. Хотя насколько я догадываюсь, лицедейство мне не очень-то удается. Настоящим кабальеро надо родиться и быть дитем своей эпохи. А у меня с этим не сложилось. Да и ладно: думаю, пообтешусь до известных пределов, да и частичка настоящего д’Арманьяка, оставшаяся во мне, подскажет.

Продолжили путь, перебрались через мелкую речушку и болотце на ее берегу. Там я приказал Туку нарвать кизилу, и он, пыхтя от усердия, нарвал целый подшлемник.

Еще через пару сотен метров шотландец ловко подстрелил маленькую косулю, выскочившую прямо на нас. Закинул ее на плечи и двинулся вперед, опять горланя скабрезные баллады.

М-да… народец-то хоть и средневековый, но в этом плане не очень от современного отличается… ха… даже поизобретательнее будет, хотя грубее и пошлее.

Когда солнце окрасило кончики деревьев багрянцем, показалась полностью заросшая плющом полуразвалившаяся башня. Когда-то она гордо взмывала вверх, наводя страх на галлов и кельтов, и даже сейчас, почти развалившись, вызывала почтение.

Прикоснулся ладонью к шершавой, поросшей мхом поверхности, внезапно увидел на долю секунды суровых воинов в римских доспехах и шлемах с плюмажами. Видение было мгновенным, но поражало своей реалистичностью… да… за каждым камнем здесь – история. Кровь, сражения… не сразу давались римлянам гордые галлы, или кто тут еще водился.

– Обиходь коня, потом костер разожжешь, – приказал Туку. – Кресало в сумке, а косулю давай сюда.

Попробовал кончик кинжала ногтем и быстро освежевал дичину. Наука нехитрая. Охотой с детства балуюсь. На шкуре быстро порубил мясо на куски, промыл слегка водой, потом притрусил солью из бронзовой солонки и в завершение выдавил на него спелый кизил.

Не терплю плохо приготовленное мясо. Мясо, как и женщина, требует к себе достаточно внимательного отношения, но и в свою очередь легкой небрежности, хорошенько разбавленной грубостью. Никакого сюсюканья. И тогда оно получается достойным настоящего мужчины. Обязательно большими кусками, чуть подгорелыми сверху и недожаренными внутри, с крупинками пепла на румяных бочках, с запахом дыма… мм… Боже, как же я проголодался!..

Быстро ошкурил несколько ореховых прутьев, насадил мясо и уселся ждать, пока прогорит большой костер, запаленный Туком.

– Что сидишь, бурдюк с вином давай.

Перед водружением мяса на костер надо выпить. Святая традиция. Покачал бурдюк в руке… Пара литров осталось. Нормально… Но во что же Туку налить?

Вдруг приметил легкий блеск в кустах возле самой стены башни.

– Посмотри-ка, братец, что там блестит?

Шотландец покопался и вытащил старинный кубок, покрытый грязью и мхом.

– А ну давай его сюда… – Повертел в руках и поскреб кинжалом… Вот это да! Серебро, не иначе, да еще и с камнями красненькими. М-да… в наше время враз бы разбогател с такой находкой. А здесь? А здесь вот так будет…

Окликнул шотландца.

– Очисти его, да получше. Песочком потри. Будет тебе из чего винище хлебать. Да живее.

Пока Тук трудился, я отгреб прогоревшие угли в сторону и приладил на рогульках импровизированные шампуры. Моментально потянуло завораживающим запахом, затрещали на углях капельки жира.

Мм, вместе с окружающей натуральностью – полный парадиз…

Налил шотландцу в кубок вина и сделал сам добрый глоток.

– Ну как, орясина? Благодать?

– Ага, ваша милость. Девок бы еще…

– Это точно… – поддерживаю.

Молодой организм уже прямо кричит и требует. Но решил подразнить бывшего монашка:

– Какие тебе девки? Ты же вроде монах?

– Не лежала, ваша милость, у меня к этому делу душа, прости, Господи, за дерзкие слова… – Тук перекрестился. – Насильно отдали. Ну какой из меня монах? Смех и грех…

– Ну да… ладно, считай, я тебя сана лишил, расстрига… Переверни мясцо… Да вот так, и вином сбрызни из кубка. Молодец… чего пялишься – удивляешься, как благородный сьер с готовкой управляется?

– Нет, – помотал головой Тук.

– Не ври, собака… так уж и быть, поясню. Вот кто я?

– Ваша милость…

– Это понятно, – перебил я шотландца. – Еще кто?

– Ну… – растерялся Тук. – Кабальеро.

– Это тоже понятно. Кто еще? Стоп… не отвечай; сначала мясо давай. – Взял шампур, подул и вгрызся в обжигающее, шипящее мясо…

М-да… Ради этого стоит жить. Запил вином и продолжил:

– Ну, говори.

– Мужчина? – наконец сообразил шотландец.

– Во-от… дошло наконец. А каждый мужчина должен уметь обиходить себя сам. Даже кабальеро. Жизнь наша полна опасностей, в одночасье можно лишиться и оруженосцев, и свиты – вот как я сейчас. Занятие охотой входит в семь благородных страстей кабальеро и включает в себя не только умение охотиться, но и умение дичь приготовить. Вот скажи, что бы ты сожрал с большим удовольствием: кусок сырого мяса или отлично приготовленного жареного?

– Ну, дык, вештимо, шареный… – прошамкал бывший монах набитым ртом.

– И я тоже. А что же делать, если жрать хочется, а никого рядом нет? Во-от… Мясо жарить, а его жарить – уметь надо. Понял, орясина?

– Да, ваша милость, все понял, – энергично закивал Тук. – Преклоняюсь пред вашим умом, ваша светлость.

– То-то же. Подай еще мяса… Молодец… Но запомни, это касается только походной еды. Остальные разносолы пускай готовят люди, для этого предназначенные. Понял?

– Понял, ваша милость.

– Молодец, давай рассказывай, что ты там насчет герба толковал.

– Ну, так… вот только не бросайтесь на меня с мечом… – Тук опасливо покосился на меня.

– Не буду. Рассказывай… я сегодня добрый. – Тут я не соврал.

Сытная еда, отличное вино и относительный комфорт привели мою светлость в отличное расположение духа. К тому же Тук, как бы это сказать точнее… Правильно себя вел. Я приметил, что парень достаточно умен. Умен не в буквальном смысле слова, а по-житейски мудр и рассудителен, умеет правильно выделять приоритеты. Вот понял, что в его случае единственно правильным решением будет держаться меня – и демонстрирует свою преданность всеми способами. И как-то верится, что он при случае действительно будет защищать своего господина изо всех сил. Не знаю, возможно, он просто человек своей эпохи, в которой все зависит от твоего господина или покровителя, а возможно, здесь именно умение выделять приоритеты. Во всяком случае, я немного расслабился в его отношении, хотел бы он – уже давно всадил в меня стрелу… ан нет.

– Надо герб заменить и поменять титул с именем или вообще снять с себя знаки сословные… – Тук привстал на корточки, готовый при малейшем моем возмущении пуститься наутек.

– Сядь… я два раза не повторяю. Сказал – не буду гневаться, значит, не буду. Вот ты понимаешь, что ты сказал? Предать род, предать предков… опозорить свое имя, сан кабальеро… это неслыханно. В роду д’Арманьяк никогда так не поступали…

Я развивал мысль, стараясь вбить в голову шотландца мысль, что он предлагает мне святотатство и неприемлемые для благородного сеньора[27] вещи. Всем нутром чувствую, идет такой поступок вразрез с образом благородного кабальеро, и Тук может что-то заподозрить.

– Объясни мне ход твоих мыслей.

– Ну как, ваша милость… понимаете… когда перед лицом маячит эшафот, не до благородных манер. Вы уж извините, но про вашего отца легенды ходят. И как его ненавидит благочестивый руа франков Луи – тоже не секрет. Луи не оставит вас в покое. Вы его козырь против вашего отца. Я, со своей стороны, понимаю, что неспроста вы из Лектура бежали. Простите за дерзкие слова, но если есть цель, то ее надо достигать любыми путями…

– Не твоего ума дело – цели мои, – прервал я Тука.

М-да… Парень действительно умен не по сословию и времени.

– Я терплю дерзкие речи твои, ибо добр сегодня. Вот скажи, если ты так мыслишь, почему бы тебе не донести на меня? И вину свою покроешь, и, может, милостей отвалят.

– Ну как? – Парень заколебался. – Я же поклялся, а род Логанов…

– Вот не лги мне… – рыкнул я. – Истинную причину говори и не испытывай моего терпения, собака. Я твою душонку насквозь вижу. Ответствуй.

– Все просто, ваша милость. – Тук склонил бритую голову и тихо ответил: – Не будет милостей за вас; по крайней мере, мне. Все получит тот человек, кому я донесу… дурное это дело. А я как должен был пойти на эшафот, так и пойду. Но… можете меня прибить… даже заколоть, но я тоже честь имею, хоть и покрыл свою голову постыдными делами. Я истинный сын своего рода… и за добрые дела всегда воздаю сторицей. Вы же меня спасли, не дали сдохнуть как зверю. Накормили, одели, на службу взяли… я даже сначала не поверил, худое про вас мыслил. Так не бывает… вы же благородный кабальеро… Зачем вы это сделали, ваша милость?

– Не причитай… На еще немного вина, и веток в костер подбрось… – Я не знал, что ответить слуге.

Не рассказывать же, в самом деле, кто я и что казнить первого встречного у нас не принято.

– Зачем, говоришь? Все тоже очень просто. Видение со знамением было у меня, когда в беспамятстве лежал.

– Какое видение, ваше милость? – Тук благоговейно вытаращил глаза, и мне стало даже немного стыдно за обман невежественного средневекового парня.

– Святой… – Я напряг мозги, стараясь вспомнить хоть какого-то подходящего к эпохе персонажа. – Святой апостол Петр осенил меня крестным знамением и напутствовал.

– Сам апостол Петр… – ахнул шотландец и стал истово креститься.

– Да… именно он. Изрек… – Теперь я мучительно придумывал, чего же он там изрек. – Изрек он… говорит, предначертано тебе спасти душу раба божьего на пути твоем. Очистить его от скверны и принять участие в судьбе его. И будет он тебе верным слугой, и совершишь ты богоугодное дело тем самым… Вот так, Тук. А не будь знамения, то мой меч – твоя голова с плеч, ибо ты преступник, греховодник, вор и подлая душа. Теперь понятны тебе действия мои?

– Да, ваша милость, богоугодные дела вы вершите.

– Ладно… я же добрый сын церкви нашей, в отличие от тебя, распутник. Так ты мне и не ответил, что там в гербе моем надо изменить.

– У вас лента бастарда и червленые львы по четвертям… вот если полосу убрать и на первой и четвертой четверти львов тоже извести, получится герб сьоров де Сегюр.

– Откуда они, эти… де Сегюры и откуда это ты знаешь?

– Это один из ленов ваших же земель. Переписывал я как-то труд аббата де Брюльи, там и видел, а я ежели что раз увидел, до самой смерти помнить буду.

– Не бубни… Ну, переделаешь ты – и что? Мало того, что гореть мне в аду за грехи, порочащие род мой, так и в городе обман распознать могут…

– Ваш грех я на себя возьму… – Тук три раза подряд перекрестился. – Да и не большой это грех. Лен-то этот – ваш, и вы всегда можете принять название его. Да и не будем мы в городах задерживаться… А куда, кстати, мы направляемся, ваша милость?

– Не дерзи, собака. А направляюсь я в Арагон ко двору рея Хуана, а ты… запомни, хам, ты сопровождаешь меня. Вот так! – назидательно рявкнул я и швырнул костью в шотландца.

Вот не лежала у меня душа, честно говоря, так строить своего новоиспеченного слугу, но роль свою надо было играть до конца. Насколько я понимаю, не бывало в эти времена добреньких дворян, да еще и ведущих себя запанибратски со слугами. Вот пройдет время, произведу его в оруженосцы… Кусочки знаний подсказывают, что можно, тогда и посмотрим, а пока только так. Ну и милостивым, как смогу, буду.

– Ладно, ближе к городу обговорим еще раз… Тебе сколько денег надо – приобрести облачение, доспехи и оружие, приличествующие слуге моему?

– Ну, я не знаю, ваша милость… Сколько сочтете нужным и как пожелаете меня облачить… – замялся Тук.

– Не хитри, скотина…

Я покопался в мошне, висевшей у меня на поясе. Вроде две монеты золотые, такие же, как у меня в казне, три серебряные и горсть медяков… Ага, соответственно франк, су и денье… Сколько же дать? А, была не была… забрал оба золотых и кинул Туку.

– Держи, собака, и помни мою доброту.

– Ваша милость… – ахнул шотландец и кинулся целовать руки.

– На место… – Спрятал руки, но недостаточно быстро: успел обслюнявить все-таки, урод.

Э-э-эх, кажись, все-таки попал впросак. Много дал… Да и ладно, не забирать же назад.

– Это тебе с жалованьем далеко наперед, понял?

– Понял, понял, – торопливо закивал шотландец и засунул монеты за щеку. – Экипируюсь, как положено. Все возьму, не сомневайтесь.

– Я и не сомневаюсь, – буркнул я. – Так, я буду спать. А ты службу неси. Под утро разбудишь и сам немного отдохнешь. Да… прибери остатки еды и костер поддерживай… все, отбой.

Я прилег на вальтрап[28], закутался в плащ, положил под голову седло и почти мгновенно заснул. Вино и сытная еда разнежили, да и настроение было не самое плохое.

Все пока складывалось как нельзя лучше, и что-то подсказывало, что так и будет дальше.

Эх, Жан Жаныч… мы еще города на копье и выкупы за пленных брать будем… Люди-то тут по-своему наивные, ёптыть. Это как в анекдоте про Василия Ивановича и Петьку: «И тут мне как поперло…»

Жизнь рыцарская такая!

И герцогинь… это… наклонять куртуазно хочу обязательно…

И вообще всех наклонять.

Романтика, ёптыть…

Глава 4

– …запомни, сын мой, тяжкие это времена, чувствует мое сердце – они наступят очень скоро… – Невысокий коренастый человек с головой, растущей прямо из плеч, обращался ко мне, стоя с факелом в руках.

– Да, отец… – сам того не осознавая, ответил я. – Клянусь родом и честью: распоряжусь в случае нужды согласно заветам вашим.

Стояли мы в длинном темном помещении со сводчатым потолком, сложенным из тесаного камня. У противоположной стены стояло несколько сундуков, окованных железом, и запечатанные бочонки.

– Отец мой так же завещал… – Мужчина вдруг исчез в ярких лучах солнца.

– Что он вам завещал, что?.. – Я внезапно проснулся и зажмурился от лучиков света, пробивавшихся сквозь листву.

Тьфу ты… Сон приснился, прям как наяву, воспоминания Жан Жановича пробиваются… Что там, в сундуках, интересно? Точно золото и брильянты, а что еще… Надо при случае сон досмотреть: может, что полезное и увижу.

Потянулся и встал.

Тук бдил с арбалетом на коленях.

Роден, всхрапывая, щипал травку, покрытую росой; увидев, что я проснулся, фыркнул, шагнул ко мне и сунул голову мне под мышку.

– Хороший, хороший конь… – потрепал я его по холке. – Сейчас я тебя напою, красавец.

Сходил к ручью, обмылся до пояса, потом набрал воды в кожаное ведро и напоил коня.

Тук еще не лег.

– Чего ты сидишь, идиот[29], ложись, пара часов у тебя есть подремать. Я же тебе вчера говорил…

– Я не идиот, ваша милость… – обиделся Тук. – Я латыни обучен. Отец пономарь две дубины об меня изломал, но заставил выучить требник наизусть…

– Ну не идиот, ладно, все равно ложись… – Видимо, я опять что-то не то ляпнул.

Тут все наоборот получается. Хорошо, что хоть приметил, как тут крестятся, еще не хватало в еретики записаться. Вон Варфоломеевская ночь[30] не за горами.

Прикрикнул на слугу:

– Ложись, сказал!

Скинул колет и, оставшись в одной камизе[31], потянул из ножен эспаду и дагу. Надо тренироваться как можно чаще. В любой момент понадобиться может. Вот еще бы учителя получше найти… Весь опыт работы с дагой у меня ограничивался участием всего в двух семинарах известного мастера Пабло Фернандеса, ну еще чуть-чуть сам тренировался. С саблей, конечно, все совсем наоборот, но, как я уже говорил, это не совсем то, что надо здесь и сейчас.

Сначала повторил все приемы маневрирования[32], потом все батманы[33] и контртемпы[34], затем мулине и закончил финтами[35]. Подобрал ритм и с возрастающей интенсивностью еще пару раз все прогнал по кругу. Тело чертова кабальеро сопротивлялось, тормозило, но я загнал себя как лошадь, взмок, и все-таки осталось недовольство. Работать еще и работать, хотя прогресс есть.

Хотел опять идти к ручью, как увидел вытаращенные глаза Тука, который спать и не собирался, а тайком подсматривал за мной.

– Чего вылупился, монашек?

– Ваша милость… вы… вы великий мастер, я такого никогда не видел.

– Что не так? И что ты вообще мог видеть, деревенщина?

– Я видел много схваток, я постоянно прислуживал в монастыре, когда наш аббат тренировался, а он великий мастер, он иногда даже допускал меня потренироваться с ним, вы же все делаете очень быстро, гораздо быстрее и по-другому.

– Ты умеешь работать с оружием?

– Да, ваша милость. Предпочитаю шотландский палаш[36], глефу или алебарду. С детства отец учил. Да и опыт есть, два раза ходил на род Макги, за передел земель клана.

– Молодец. Если не хочешь спать – значит, не будешь. Идем, польешь мне…

Сколько было времени, когда мы двинулись в путь, я не знаю, такое понятие, как наручные часы, станет актуальным только через несколько веков. Приходилось ориентироваться по солнышку. Так вот, оно уже поднялось на ладошку над деревьями, зато я успел отлично потренироваться, плотно позавтракать остатками жареного мяса и насовать оплеух Туку, когда он вздумал отказаться от умывания.

Лес становился реже, мощные дубы все чаще перемежались густым подлеском, пару раз тропинка терялась, но шотландец уверенно находил ее вновь.

– Совсем недалеко осталось, ваша милость, скоро будет дорога паломников, вы бы щит перевернули гербом внутрь, что ли…

Каких паломников будет дорога? Решил не спрашивать: все же родовые земли, и я просто обязан это знать, но щит спрятал в чехол, нашедшийся в переметной сумке.

Вдруг донеслись истошные вопли и пронзительный женский визг, перемежаемый хохотом и грубыми криками…

– Что за черт? Где-то недалеко…

– Не поминайте имя нечистого всуе, ваша милость, грех это. Я быстро… – Тук, на ходу взводя воротом арбалет, быстро исчез в кустах.

Я спешился, привязал Родена и тоже двинулся вперед, похвалив самого себя за предусмотрительность, заставившую надеть с утра кольчугу и кирасу. Вот, кажется, и пришло время применить свои умения на практике…

Черт, а стремно-то как…

Мужские вопли тем временем стихли, раздавались одни женские крики, перемежавшиеся хохотом и гиканьем.

Приметил направление и стал осторожно продираться сквозь кусты. Голоса стали громче…

– Ваша милость… – появился шотландец. – Там разбойники. Грабят, однако.

– Сколько их?

– Десяток. Вооружены чем попало. Есть луки и рогатины, у нескольких – мечи. Я могу по крайней мере трех пристрелить, пока они спохватятся. Ну они нам не противники. К тому же там парочка девок есть, мужиков-то они уже кончили. Ну что, идем? – Глаза Тука горели азартом.

– Suka… – ляпнул я вслух по-русски.

Вот же напасть! Придется ввязываться в заварушку. Не хватало еще в глазах собственного слуги упасть ниже плинтуса. Десять человек! Это же армия, в натуре.

– Ваша милость, надо думать быстрее… – поторопил шотландец. – Пока они заняты.

– Пасть закрой, зубы повыбиваю… Я здесь решаю, смерд, – зашипел я на Тука, восстанавливая свое реноме. – Смотри. Делаешь выстрелов столько, сколько сможешь, а когда они спохватятся, вступаю в дело я. Ты же, когда я их займу, продолжай стрелять. Понял?

– Ага… – радостно кивнул шотландец.

– Возьми с коня меч; не дай бог потеряешь – распну лично.

Идем.

Будь у меня полный доспех для коня и владей я искусством конного боя, как любой из местных кабальеро, то тактика напрашивалась очень простая и сверхэффективная. Десяток легковооруженных разбойников для конного рыцаря не соперники вовсе. Разметать конем, с седла дорубить остальных, и всех делов-то… Ан нет, не могу. Коня сгублю и сам сгину. Не владею я этим искусством.

Чертыхаясь, направился за Туком. Когда крики и гогот стали слышаться совсем рядом, сделал знак шотландцу обойти поляну с другой стороны.

Сам, пригнувшись, прошел еще несколько метров и осторожно раздвинул ветки.

Ёптыть… Классическая картина. Злые разбойники изобретательно угнетают добрых пейзан. В данном случае только пейзанок.

На большой поляне стояло несколько телег и небольшой крытый возок. Лошади привязаны к деревьям. Валяются с десяток трупов в лужах крови, а возле телег на травке разношерстно одетые мужики употребляют по назначению двух женщин. Бедняжки уже даже не визжат, только тихо и болезненно стонут.

Еще несколько злодеев роются в сундуках и корзинах.

Сколько их всего… ага, так и есть, десятеро.

Четверо попарно сношают двух девок, шестеро мародерничают.

Еще три женщины и пожилой мужик у возка связанные сидят.

Разбойничающая братия вооружена разношерстно. По крайней мере у двоих прямые мечи, у третьего – длинный нож и лук. У остальных колющего и режущего не видно, побросали, наверное, мешает предаваться разгулу.

Ну, монашек, не выдай: трое по меньшей мере твои.

Мама дорогая, чего же так ноги трусятся…

Находящийся в сторонке от остальных разбойник, увлеченно роющийся в кожаном чемодане, вдруг без звука упал лицом вниз. Из его затылка торчал арбалетный болт. Ржание лошадей, хохот разбойников совсем заглушили щелчок выстрела, и остальные не обратили на внезапно умершего товарища никакого внимания, один из них как раз напялил на себя кружевной чепец и кривлялся, изображая девку.

Ну же… Есть! Второй завалился на бок, пуская кровавые пузыри и судорожно хватаясь за шею, в которой торчал болт.

На этот раз разбойники повскакивали и загомонили, хватаясь за оружие.

Один из них вложил в тетиву длинного лука стрелу и застыл, всматриваясь в заросли.

Давай же… Должен успеть…

Есть!

Парень с луком завалился на спину с болтом в груди.

Мой выход. Они уже поняли, откуда стреляют…

Выскочил из кустов и, пробежав несколько метров, с налету рубанул по затылку ближайшего ко мне разбойника в бурых суконных колготках и драной кольчуге до пояса. Мужик ничком повалился на землю с разваленной почти пополам головой. Выкрутил руку и на обратном махе рассек лицо второму, успевшему обернуться. И уже на ходу вбил клинок в низ живота, под ржавый нагрудник, третьему. Успел заметить в его раззявленном воплем рту гнилые пеньки зубов и пнул ногой, снимая тело с клинка.

Развернулся к телегам и как раз увидел, как на землю оседает с болтом в животе еще один разбойник. А затем, ломая кусты, на поляну с ревом влетел Тук и снес одним махом голову следующему.

Из двоих оставшихся один сразу упал на землю и прикрыл голову руками, а вот последний оставшийся в живых, здоровенный детина в справной панцирной кольчуге[37] до колен и шлеме-мисюрке, успел отскочить и даже отмахнуться длинным фальшионом[38] от шотландца.

– Тук, назад! – заорал я. – Он мой!

Шотландец отбежал в сторону и переместился за мою спину. Умница… Вот только какого хрена я это заорал… Опять гребаный бастард из меня вылез…

– Иди сюда, смерд.

Я встал в классическую стойку. Дага в согнутой руке у груди, эспада кончиком клинка смотрит в лицо детине.

Разбойник не стал себя упрашивать, подбежал и с хеканьем рубанул клинком сверху вниз.

Ну это слишком просто, парень… Я щелкнул эспадой по его фальшиону, сбивая клинок в сторону, и, одновременно с шагом вперед, ткнул его дагой в шею, засадив ее до чашки. Крутанул кистью, проворачивая клинок. Шаг назад… Все!

Громила булькнул, захрипел, зажимая рану, из которой толчками били струйки темной крови, и рухнул на колени.

С непонятным удовлетворением, граничащим с сексуальным наслаждением, я пнул это тело ногой, заваливая на землю, и обстоятельно вытер о его штанину лезвие эспады.

Не понял…

Твою же мать, что со мной? Мне ЭТО нравится… Тошнотворный запах крови пьянит, как аромат изысканного вина, предсмертные хрипы радуют и бодрят.

Что за хрень?

Даже потряс головой, отгоняя наваждение… Нет, не прошло, все так же прет…

Адреналин сейчас мозги взорвет…

Каждая клетка тела переполнена возбуждением и наслаждением этим отвратительным зрелищем…

Твою мать, да у меня стояк! Нет, радость победы на дорожке, особенно когда я выиграл Олимпиаду, была очень похожа, но не до такой же степени!..

Надо срочно отвлекаться и потом разбираться со своими впечатлениями, по любому это не я, а гребаный бастард д’Арманьяк. Лично я, прежний, уже блевал бы дальше, чем видел.

Оглянулся… Тук связывал оставшегося в живых разбойника.

Тот, которому я всадил в живот эспаду, скрутился калачиком на земле и вибрирующе выл.

Еще один получивший болт в середину груди содрогался в конвульсиях, рыхля ногами землю и судорожно вырывая руками пучки травы.

Остальные вроде готовы.

Господи, помимо трупов, организованных нами, на поляне валялось еще десяток других… жутко изувеченных и расчлененных.

– Тук, помоги им… – махнул рукой в сторону недобитых разбойников. – Нет, стой, сначала ко мне. Как ты там говорил? Кто я?

– Шевалье[39] де Сегюр, ваша милость, – заговорщически зашептал Тук. – Совершаете поездку в Арагон, желая влиться в христианское войско на борьбу с нечестивыми агарянами.

– Ага, понял… – И зашагал к связанным людям.

Подошел поближе и понял, что они не дворяне. Возможно, зажиточные горожане, но никак не благородное сословие. Это было видно по покрою одежды. Ткани добротные, возможно – дорогие, это даже я могу понять, но покрой простоватый и все в одних оттенках.

Разрезал веревки, сделав шаг назад, чуть склонил голову и немного пафосно произнес:

– Вам ничего больше не угрожает. Вы свободны.

Пожилой мужчина с ходу повалился на колени, пытаясь поцеловать мои сапоги. Пожилая женщина, запричитав, тоже повалилась на землю, а две девушки, очень похожие друг на друга, такие черноволосые кудрявые очаровашки, просто обнялись и разрыдались.

– Хватит слезу пускать… – Я сделал еще шаг назад. – Кто вы такие и как сюда попали?

– Исаак бен Маттафий, ваша милость, ювелир из Лектура, ваша милость… – Мужик никак не хотел отпускать мои ботфорты.

Вот так так… Скажи еще, что ты меня знаешь…

– Вы меня должны помнить, ваша милость, вы изволили заходить ко мне в лавку…

М-да… за что боролись, на то и напоролись. Ну что, дать команду Туку порубать и их… а девок сначала попользовать по назначению?.. Вот ни капельки не верю, что еврей меня не выдаст. Только доберется до первых королевских стражников – и пожалуйста…

Стоп, а как он выбрался из города?

– Как ты выбрался из города? – озвучил я свою мысль.

– Горе… горе постигло город… Нет больше славного Лектура, – запричитала женщина, очевидно, жена ювелира.

– Как нет? Что с отцом? – Я схватил еврея за воротник и вздернул вверх.

– Нет, ваша милость, славного конта Жана Пятого. Как бог есть… разорвали франки на клочки вашего батюшку, – прошептал ювелир, стараясь не смотреть мне в глаза.

– Рассказывай!

– Добился он почетной капитуляции, впустил войска кардинала Жоффруа в город, а они начали резню, и вашего батюшку первого закололи и выбросили на улицу… Какое горе, ваша милость…

– Заткнись… – Отбросил ювелира в сторону и пошел к лесу.

Как же это?.. Что теперь?.. – задавал я себе один и тот же вопрос на разные лады и никак не находил на него ответ.

Никаких родственных чувств к своему гипотетическому папаше я не испытывал, да и какой он лично мне отец? Разве что прежнему обитателю тела, от которого, кроме самого тела, мне достались неясные кусочки памяти и остаточные выбрыки в характере. Я все это прекрасно понимал, но все-таки чувствовал странную тоску по человеку, которого никогда не видел. Представлял только как единственного союзника в этом совершенно чужом для меня мире и вот сейчас неожиданно его лишился…

– Ну и что дальше… – Я со злостью срубил куст папоротника.

Приехали! Ни титула, ни имения… Ничего вообще, твою мать. Хоть с маврами езжай воевать. Ну, Луи… задал ты мне задачку…

Вдруг в голове возникло совершенно ясное видение ослепительно красивой женщины в монашеском одеянии…

Кто это?

Вот дурень… Это же моя мать! Ясно же было писано в дневнике, что я зачат от связи брата и сестры. Где она? Память услужливо напомнила, что мать в монастыре в Валенсии, и добавила, что после ее пострига отец женился законно на Жанне де Фуа, дочери Гастона, графа де Фуа, принца Вианского и Элеоноры Арагонской, инфанты Наварры. И Жанна была подле отца в городе… Она же была на сносях… Это получается, она носит брата или сестру мою.

Не-э-эт… Ничего еще не кончилось! И дядюшка Шарль[40] в Бастилии сидит… Есть кого спасать. Ну, Луи, держись…

Далеко я уйти не успел, развернулся и помчался опять на поляну – забрезжил вновь найденный смысл жизни в этом мире. Именно забрезжил: что делать дальше, в деталях я так и не представлял пока.

Тук, насколько я понял, прикончил раненых разбойников и сейчас преспокойно и методично обшаривал карманы трупов.

Старик-еврей с женой и дочерями стояли на коленях возле безжизненного тела и читали какие-то молитвы на незнакомом мне языке.

Еще две девушки, похоже, служанки, именно те, над которыми разбойники беспредельничали, собирали разбросанные вещи и складывали их в телеги.

Какой-то он непонятный еврей… Насколько я помню, они должны в это время одеваться по-другому. Знак на них вешали, кажется, или шапки специальные заставляли носить… Точно не помню. Да и ювелиром он не может быть… Из цехов гнали взашей всех инородцев. Это уже позже они это ремесло оккупировали. Точнее не знаю. Да и эти крохи я почерпнул из потрепанной книженции без обложки, валявшейся в родительском доме. Как раз приезжал им помочь по хозяйству и дом подправить. Ну, ладно… Сейчас все это и выясню попутно. Мне главное – узнать про мачеху.

Тем временем ювелир закончил молиться и, оставив женщин подле тела, подошел ко мне.

– Кто это там лежит? – спросил я его.

– Племянник мой, ваша милость… – скорбно ответил еврей. – Кинулся на разбойников и погиб, сражаясь. Воинственный был мальчик.

– Все мы когда-нибудь умрем. Рассказывай все от начала до конца и не вздумай ничего утаивать. Почему ты без знака? – Особо церемониться с иудеем я не собирался.

С ними, насколько я знаю, никто в эти времена не церемонился. Ничего против них не имею… в своем времени, но, к сожалению, я сейчас не в нем. Главное сейчас – не выдать себя излишней толерантностью и терпимостью. Последствия могут быть совсем непредсказуемыми.

– Я и моя семья – выкресты. Вы должны это знать, ваша милость… иначе я никак не стал бы ювелиром.

М-да… опять ляпнул, не подумав, надо постараться исправить положение.

– Я почти ничего не помню, еврей. Был ранен во время ухода из города и потерял память, но речь не об этом. Ты и твоя семья творили не христианский обряд возле тела! Знаешь, что за это бывает? Ты продолжаешь исповедовать веру свою, несмотря на крещение? – вкрадчиво спросил я еврея.

– Знаю, ваша милость… – Ювелир опять упал на колени. – Не выдавайте, ваша милость, по гроб своей жизни благодарны мы вам и будем еще больше благодарны. Ваш отец всегда был расположен к моей семье…

– Почему ты назвался еврейским именем, а не христианским?

– Так вы знали меня именно под ним… зачем скрывать…

– Встань, старик. Не выдам я тебя. Встань, я сказал. Рассказывай все по порядку. Как погиб мой отец? Стой… Сначала обдумай все, а я пока отдам распоряжения слуге.

Оставил старика и подошел к Туку.

– Всех ободрал?

– Да, ваша милость! – радостно осклабился шотландец и подкинул на ладони тугую мошну. – Все сюда собрал. Еще не считал, но тут почти только серебро. Меди мало. Это разбойнички жидов пощипали. Сами-то они дрань дранью. А вот сюда я собрал цацки всякие. Прикажете еще жидов поосновательней тряхнуть?

– Нет. Сначала я с ними потолкую. Ты пока выбери себе подходящее оружие и облачение. И доспех, если есть. Да… сходи за Роденом и присмотри себе коня здесь, – показал рукой на привязанных лошадей еврейской семьи. – Служанок драть только по согласию. Понял? И посматривай вокруг.

– Понял… – сразу поскучнел Тук, но вслух недовольства не высказал, побежал выполнять распоряжение.

Вернулся к ювелиру. Старик стоя ждал меня там, где я его оставил.

Служанки его уже расстелили на траве ковер и положили на него несколько подушек.

Да… странностей все больше. Если ювелир говорит, что город разграбили, то как ушел он со всем имуществом? Вот только попробует, собака, врать – напущу на него Тука…

– Ваша милость, позвольте предложить вам сесть… – Еще раз склонился в поклоне старик.

– Позволяю… – опустился я на ковер и показал ему рукой на место напротив себя.

Вот даже не знаю, правильно поступаю или нет. Вроде нормально. Старик крещеный, то есть уже совсем не еврей. Да и не могу я его стоя заставлять рассказывать. Судя по виду, ему крепко от разбойников досталось.

– Давай рассказывай, как погиб отец.

– Позавчера он объявил почетную капитуляцию на условиях неприкосновенности его людей и города. Руа франков даровал ему право проследовать для личного оправдания ко двору. Но как только войска кардинала Жоффруа вошли в город, началась резня…

– Подробнее давай…

– Начали ее вольные лучники[41] Гийома де Монфокона… а его светлость графа убил лично некий Пьер ле Горжиа. Тоже лучник. Я слышал, как он пьяный горланил об этом.

– Я запомнил эти имена… – От злости я даже зубами заскрипел.

М-да… Не ожидал я от себя таких эмоций. По сути, граф мне никто… а подсознательно родственные чувства все-таки сказываются.

Приказал еврею:

– Продолжай. Где жена моего отца?

– Она невредима. Ее сегодня должны были отвезти в Родез со всей ее свитой, под охраной. Это я слышал от самого кардинала.

– Дальше.

– Город полностью разграбили и разрушили, а в довершение еще подожгли. Жителей почти всех убили… – По щеке старика покатилась слеза. – Там остались сын мой и брат с семьей. Я не успел их спасти.

– Как ты сам спасся? Я смотрю, ты даже имущество с собой прихватил? Говори правду.

– Выкуп заплатил… Выкуп! Меня сразу с семьей, со всеми, кто в доме находился, взяли в плен люди самого кардинала и под страхом смерти запретили остальным причинять вред нам. Дело в том… – Старик замялся.

– Говори. Не бойся.

– Я… я имел раньше с ним дело… и с самим руа франков тоже. Устраивал им займы, договаривался с некоторыми евреями в Оше и других городах вплоть до Валенсии, Арагона и Барселоны.

– Как? Тебя не презирают твои соплеменники за измену вере?

– Нет, ваша милость. Мы многострадальный народ, и законы наши позволяют, дабы отвести смерть, принимать чужую веру. К тому же деньги и дела, связанные с ними, не имеют ни веры, ни национальности. Я уважаемый человек среди своих… Да и не только. Вы же знаете, хулу на нас возводит низшее духовенство и чернь, сильные же мира сего предпочитают приближать и пользоваться нашими услугами…

– Я это знаю… – соврал я, хотя ничего подобного и не подозревал.

Да, все верно. Деньги, деньги… и еще раз деньги.

Поинтересовался:

– Как вы попались разбойникам?

– Из Лектура нас вывели люди кардинала и сопровождали по пути Святого Иакова[42] пять лиг, как им приказал кардинал Жоффруа… А потом они вдруг стали требовать совершенно неподъемную сумму, чтобы охранять нас дальше… – Еврей всплеснул в негодовании руками. – Да, ваша милость, требовали очень большие деньги за сопровождение до Оша. Откуда у меня? Все, все до последнего су отдал на выкуп.

– И вы решили следовать дальше сами. Так?

– Да, ваша милость. Со мной было шесть дюжих вооруженных слуг и Самуил… простите, ваша милость… Симон, племянник мой. Очень искусный в обращении с оружием мальчик, храбрый и сильный как Давид. До этого самого места дошли нормально, у меня есть охранная грамота от кардинала, но стало темнеть, и мы сошли с дороги для ночевки. Кто же мог подозревать, что на нас нападут эти коварные филистимляне. Нас таки застали врасплох… Ваша милость, гора мускулов без мозгов – это бедствие. Да, это мои слуги – их вырезали очень быстро. Симон дрался как лев и поразил четырех разбойников. Но он не успел надеть доспехи, и его коварно убили стрелой. Пепел на мою седую голову, не уберег я надежду нашего рода… – заплакал еврей.

– Не спеши посыпать голову пеплом. Я вижу, у тебя еще две красавицы-дочери.

– Да, ваша милость. – Ювелир гордо улыбнулся и позвал дочерей. – Девочки мои, идите сюда и благодарите нашего спасителя.

Девушки вместе с матерью подошли. Мать осталась чуть в сторонке, а дочки ювелира повалились мне в ноги.

– Встаньте, девочки, и представьтесь, – приказал я, чувствуя определенную неловкость.

Что за мода: чуть что – падать в ноги… хотя признаюсь, ощущения от этих поклонений были двойственные… даже немного нравилось. Но этот момент я списываю на остатки бастарда во мне… возможно.

– Мария-Луиза, ваша милость, – прощебетала девушка чуть плотнее и повыше и присела в приветствии.

– Анна-Мария, ваша милость, – представилась вторая, что сложением изящнее, и неожиданно густо покраснела.

Надо сказать, что дочери у ювелира очень миловидные. Несомненно, в них просматривались признаки семитской крови. Выбивавшиеся из-под чепцов волнистые волосы цвета воронова крыла. Легкая смуглость, характерные носы и красиво очерченные полные губы, развитая, несмотря на возраст, грудь. Но все это только подчеркивало их экзотическую красоту. Хороши девочки… где-то лет по пятнадцать-шестнадцать… в самом соку…

– Эугения-Магдалина, ваша милость. – Жена ювелира повторила вслед за остальными процедуру падения на колени и принялась целовать мне руки. – Пусть хранит вас святая Богородица…

– Встань… – Я поднял за руку женщину. – Не надо. Я сделал то, что сделал бы любой кабальеро…

И жена… жена тоже у еврея еще о-го-го… плотная дама лет сорока пяти с выдающейся, разрывающей лиф грудью и крепким задом. Даже личико еще пышет свежестью, ярко выраженные еврейские, скорее даже испанские, черты лица…

Так, надо брать себя в руки, а то мое упавшее было естество вновь стало наливаться силой.

Да, кстати, эти дамы, вопреки возведенной на них современными историками хулы, не воняли. Совсем. От Эугении-Магдалины даже пахло чем-то цветочным: кажется, розами.

– Куда вы следовали? – поинтересовался у ювелира.

– В Ош, ваша милость. Планировали остановиться у родственников. Мой родной брат там проживает. А потом? Потом – не знаю. Скорее всего, отправимся в Барселону. Это родина моей жены… Хотя не представляю, как дальше жить. Мы разорены, полностью разорены…

Вдруг раздался испуганный крик, я обернулся и увидел, как Тук поднимает за шиворот оставшегося в живых разбойника и ставит его на колени с целью… Ну, с какой еще целью? Конечно же хочет лишить его головы. Ну и хрен с ним. Пусть рубит. Начнешь выпытывать, зачем он стал разбойничать, услышишь душещипательный рассказ о печальной судьбе и нужде, выведшей его на большую дорогу… и самое неприятное – что это, скорее всего, правда.

Некогда мне… мда… быстро выветрился налет цивилизованности, а может…

Раздавшееся хекание Тука, свист, тупой стук и шум падающего тела просигнализировали о том, что все мои намерения поучаствовать в судьбе разбойника и наставить его на путь истинный уже опоздали.

М-да… Надо будет в следующий раз соображать быстрее…

– Я не смогу вас сопровождать до Оша… – высказал наконец-то свою мысль еврею. – Я спешу по своим делам. Но сейчас день, и, я думаю, вы благополучно доберетесь до Флеранса. Да и мое общество, как вы понимаете, вряд ли будет вам полезным, а скорее всего – опасным. О моем положении ты прекрасно осведомлен.

– Я понимаю, ваша милость. – Ювелир склонил голову. – Во Флерансе я найму охрану до Оша. А сейчас я хочу отблагодарить вас…

– Ты можешь отблагодарить, предоставив в мое распоряжение одну из лошадей и некоторую одежду для моего слуги, – прервал я еврея. – Сам видишь, он остался практически голым.

– Этого мало, ваша милость. Вы совершили несоизмеримо больше, чем моя скромная благодарность. – Еврей торжественно поднял палец. – Но мне кажется, мы еще встретимся, и я смогу быть вам полезным, а пока, в дополнение к коню моего племянника, позвольте подарить вам его доспехи и оружие. А помимо этого, еще одну маленькую безделицу.

Ювелир встал, подошел к возку и, склонившись, стал ковыряться в его днище. Потом заглянул еще внутрь и вернулся с письменными принадлежностями.

– Примите для начала от меня вот это. – Старик протянул на ладони золотой перстень.

Массивный, грубоватый, но по-своему изящный и красивый, по центру большой, ограненный в виде кабошона рубин, окруженный россыпью изумрудов.

Благодаря своей бывшей женушке я за годы совместной жизни научился разбираться в ювелирных изделиях. Еще бы… Большую часть моих и своих заработков Людка спускала на побрякушки.

Да… Ценная вещь, не знаю, как по нынешним временам, но в современное мне время это целое состояние, особенно камень.

– Это моя работа. Лал[43] родом из Персии, – гордо заявил ювелир. – Вы всегда, в случае нужды, можете этот перстень продать, но я прошу вас по возможности сохранять его. Я знаю, что он принесет вам удачу. И сейчас я напишу рекомендательное письмо. Насколько я понимаю, вам нужно как можно быстрее выбираться из земель руа франков в безопасное место. Значит, практически наверняка вы окажетесь в Арагоне. В Сарагосе найдете Эзру бен Элизеера, он скромный меняла в еврейском квартале[44], и покажете ему мое письмо. Поверьте, этот достойный человек при вашей нужде поможет вам в довольно больших пределах.

Ювелир быстро, каллиграфическим почерком начертал несколько строк, сделал оттиск своей печати и посыпал бумагу мелким песком. Потом стряхнул его, свернул письмо в трубку, сложил в пенал и подал мне.

– Вот, ваша милость.

– Почему ты так щедр? – Честно говоря, я не ожидал столько благодарностей от ювелира.

Несмотря на многие байки о скупости евреев, достаточно часто оказывающиеся правдой, Исаак абсолютно не показался мне прижимистым. Это могла быть просто сиюминутная слабость, вызванная впечатлениями от спасения, или действительно истинная натура еврея. Но… что-то мне подсказывало, что, помимо этого, есть еще причины, пока скрытые от меня. Хотя если разобраться, это могла быть обычная расчетливость. Семья оказалась в полном моем распоряжении, ничто не мешало мне продолжить дело разбойников, и старик просто откупался. Вот даже не знаю, как реагировать… Но в любом случае ничего я не теряю, а только приобретаю.

– Воспринимайте мои дары как осознанную благодарность, ваша милость. Поверьте, я не щедр. Я просто уже много жил и много видел. Судьба – такая своевольная госпожа, что не знаешь, где она наградит тебя, а где накажет… – очень загадочно ответил Исаак. – Но не будем много разговаривать. Идемте, примите доспехи, оружие и коня. И мне, и вам надо спешить.

Доспех оказался полным вариантом кольчато-пластинчатого[45], такие еще юшманами[46] называют или бехтерцами. Явно не европейского производства, и ювелир это подтвердил, сообщив, что его привезли из Святой Земли итальянские купцы. На первый взгляд он мне впору. В комплект прилагались чешуйчатые перчатки и шлем-иерихонка со сдвигающимся наносником, козырьком, наушами и пластинчатой бармицей[47] типа «рачий хвост», наручи[48] и поножи, а также небольшой круглый щит с коническим умбоном посередине. Доспех новый, не посеченный и на первый взгляд очень дорогой, с золотой насечкой и тонкой гравировкой.

Доспех еще больше укрепил меня в мысли, что ювелир не так прост, как кажется, такую ценность у него в плену должны были отобрать однозначно, и то, что он так просто расстался с ним, более чем доказывало наличие каких-то его планов на меня… или просто… даже не знаю, что сказать. Вот только неспроста все это.

Из оружия мне в наследство достался меч, очень похожий на мою эспаду, с таким же сложным корзинчатым эфесом, только длиннее, шире и чуть тяжелее. Не знаю его названия, прежних знаний не хватает, а бастард не спешит подсказывать. Очень похож на хаудеген[49], но насколько я помню, оружие такого типа появилось намного позднее. Заточка обоюдоострая, так что явно не палаш. Возможно, какая-то переходная модель или фантазия оружейника. Меч оказался от толедского мастера и тоже очень высокого качества. Племянник ювелира успел покромсать им четырех разбойников, пока его не расстреляли из лука.

– Ваш племянник был хорошим воином, – сказал я еврею в желании сделать ему приятное.

– Да, – печально кивнул Исаак. – Он мечтал быть кабальеро, но понимал, что никогда им не станет. Ему оставалось только упражняться в воинском искусстве. И я, и его отец не одобряли это занятие, но и не мешали. У него была очень светлая голова, и он обещал стать хорошим помощником отцу. Но не будем отвлекаться, ваша милость. Время… время течет не в нашу пользу. Займемся лошадьми.

В завершение я оказался обладателем неплохого жеребца по кличке Роланд. Довольно массивного, хотя он и меньше, чем мой андалузец, но тоже какой-то испанской породы, только менее ценной. С хорошим седлом и упряжью. Как раз для Тука.

На самом деле нам был нужен еще один конь. Поклажи с учетом добычи и наследства от погибшего племянника оказалось много, и я быстро сторговал у ювелира еще одну лошадку, оказавшуюся лишней – у одной телеги отвалилось колесо, и ее пришлось бросить. Обошлась мне иберийская кобылка в три франка. Исаак не хотел брать денег, но я настоял, вызвав у Тука бурю молчаливых эмоций. Ну никак шотландец не хотел понимать хорошего обращения с евреем, даже принявшим христианскую веру.

Тук, пока я вел беседы, отлично прибарахлился. Ему достался запасной комплект одежды того же несчастного племянника, и выглядел он в нем более чем прилично. Хотя бритая голова в порезах портила все впечатление. Положение спас обычный гасконский берет.

Из оружия он обзавелся здоровенным фальшионом. Отличной, почти новой кольчугой из плоских колец, содранной с главаря разбойников; по-другому называли бы ее байданой. Шлемом-мисюркой со сплошной бармицей и еще выглядевшим совершенно страхолюдно каким-то подобием алебарды.

Вот, собственно, и все, если не считать некоторых мелочей. Таких как прибор для письма, комплект запасного белья и одежды и жуткий набор хирургических инструментов, принадлежавшие тому же покойному Симону. Погибший парень оказался врачом. Ну и собственно денег и ювелирных украшений, собранных Туком с трупов.

Заставил Тука помочь собрать и сложить в телегу трупы евреев и их обслуги. Разбойников же бросили там, где и лежали.

Попрощались и двинулись в путь. Исаак с домочадцами – в сторону Флеранса, а я в – сторону Родеза.

Почему Родеза?

Я собрался догнать кортеж, сопровождающий мою мачеху, вынашивающую моих же, еще не родившихся, братика или сестричку.

Достаточно идиотский поступок… но это на первый взгляд.

Да, мне должно быть абсолютно наплевать на новообретенных родственников. По большому счету оно так и есть, но все же с маленькими исключениями… Ситуация, в которой я оказался, как ни смягчать ее определение, остается полностью… хреновой, если сказать одним словом. Никаких перспектив. Ни в ближайшем будущем. Ни в достаточно отдаленном. Сам по себе я, возможно, и проживу, но наличие такого могущественного врага, как Луи Паук, сводит шансы на это к полностью призрачным.

Мелькали мысли свалить на Восток или вообще податься на Русь, но туда еще добраться надо, да и смысла нет, если честно. Кто меня там ждет?

Остается что?

Единственный выход… сопротивляться. Использовать все возможности, чтобы насолить Пауку. Для чего отправили мачеху в Родез, сомнений у меня не вызывало. Если вреда ей он причинить, скорее всего, не осмелится – все-таки она дочь Гастона Вианского, то ребенок умрет однозначно. Он законный наследник страны Арманьяк, которую Паук так успешно присоединил к своей короне, и конкуренты ему не нужны.

Вот я и задумал отбить мачеху, правда, сам еще не знаю как. И вернуть ее в Наварру, где она благополучно выносит ребенка. Насколько я понимаю, наваррцы тоже явно не союзники Пауку.

Я абсолютный дилетант в средневековой политике, но свой первый шаг вижу именно таким. Прав я или не прав, очень скоро прояснится. Скорее всего, не прав, но знать, что моим еще не родившимся братику или сестричке грозит смерть, и ничего не предпринять – я не могу.

Что же будет дальше? Не знаю… Возможно, захочу увидеть свою мать.

Глава 5

Покачивался в седле и рассматривал карту, которой меня снабдил Исаак. Позади меня следовал Тук, гордо восседая на своем коне и ведя в поводу кобылку, груженную нашими припасами и снаряжением.

Ну что же – едем в графство, или, как здесь сейчас говорят, кондадо Родез. Город Родез находится там же. Надеюсь, что еврей прав и мачеху везут именно туда. Очень надеюсь перехватить кавалькаду на половине пути. Конечно, это маловероятно, хотя кто его знает? Не могу судить о скорости передвижения по средневековым дорогам, я их даже пока в глаза не видел. Мы вообще еще из леса не выехали. Д’Артаньян у Дюма вроде быстро передвигался…

В общем, мысли ни о чем. Видно будет…

Тук на ходу пересчитал деньги, взятые нами трофеем. Оказалось тридцать два су и двадцать денье. И еще четыре обола. По нынешним временам совсем неплохо. А с учетом того, что мои собственные деньги пока не тронуты, даже отлично. В средствах ограничений нет, и есть еще полный мешочек золотых и серебряных безделушек. Я хотел поначалу заставить шотландца вернуть их хозяевам, но потом понял, что не стоит. Чересчур уж благородно…

Неплохо стычка прошла, очень полезно, и не только в материальном плане. Общение с Исааком много дало для моего понимания эпохи и немного сблизило меня с ней.

Самой схваткой я тоже остался доволен. Именно результатами, а не своими действиями. Бойцы из разбойников никакие, разве что их главарь посильнее, но посильнее только в физическом плане. Как боец тоже никакой. А вот действовал я медленно. Очень медленно… Придется сильно попотеть, возвращая свою прежнюю форму, «сломать» новое тело и научить всему заново. Не страшно, больше тренировок с практикой – и все будет в порядке… Ха… Если раньше не зарубят, конечно.

Тук вообще оказался бравым воякой – под стать своему прообразу. Стреляет хорошо и рубится неплохо. Хорошая находка. Так что не все так плохо, шансы на выживание в этой эпохе есть, главное – приложить к этим шансам еще немножко удачи. Ко двору пришлись бы знания… но их нет.

Забрезжили просветы в лесу, и скоро мы выбрались на неширокую грунтовую дорогу, на которой кое-где проглядывали замощенные тесаным камнем участки, очевидно еще римской работы.

И сразу я увидел местных обитателей, то есть население. Люди шли мелкими группками по дороге, таща свои скудные пожитки в руках и тележках. В основном женщины, дети и старики. Мужчин было совсем мало. Все грязные, оборванные и изможденные. Со следами побоев и насилия…

Да это жители Лектура спасаются от побоища… Точно, больше некому. Ювелир же рассказывал, что город практически сровняли с землей, а жителей почти всех истребили.

Люди проходили мимо меня и опасливо прижимались к обочине, снимая шапки и кланяясь… не хватало еще, чтобы кто-нибудь опознал меня, но выяснить обстановку все же следует…

– Ты… Да, ты.

Я указал рукой на молодого парнишку лет пятнадцати, с разбитым в кровь лицом и перевязанной рукой, которой он придерживал на плече корзину с пожитками. За его порванную блузу цеплялись два ребенка. Мальчик и девочка, возрастом лет по пять каждый.

– Приблизься.

– Да, господин. – Паренек низко поклонился и положил корзину на землю.

Детки спрятались за его спину.

– Откуда идешь?

– Из Лектура, господин. – Парню явно было больно, и он придерживал перевязанную руку другой рукой.

– Что сейчас там?

– Смерть… – мрачно сообщил парень. – Резня продолжается. Говорят, руа франков приказал убить всех.

– Значит, войска еще там?

– Ночью были еще там, а сейчас не знаю, господин…

Вот, собственно, все, что я хотел узнать. Посмотрел по сторонам и, увидев, что образовался промежуток между группами беженцев и рядом никого нет, нашарил в мошне несколько серебряных монет и отдал пареньку. Больше ничего, к сожалению, я сделать не могу, как бы ни хотел.

– Потрать эти деньги с умом… – бросил я изумленному беженцу и тронул поводья Родена.

Надо двигаться. Если повезет, то кортеж с мачехой отправится в путь только сегодня, и есть шансы где-нибудь его перехватить.

Проехали несколько лиг, коней не погоняли, они шли легкой рысью, быстрее пока смысла нет. Дорог в Родез несколько… Вот и гадай, по которой из них повезут мачеху. М-да… затея моя, несмотря на благородные задачи и все такое, попахивает идиотизмом все больше.

Время шло к обеду, и мы, съехав с дороги в лесок, остановились перекусить.

– Ваша милость… – Тук раскладывал припасы на походной скатерти. – Дозвольте поинтересоваться.

– Давай…

Настроения разговаривать у меня не было, но слуга на то и слуга, чтобы развлекать своего господина. Может, что интересное скажет…

– Куда мы едем, ваша милость?

– Тебе не все равно?

– Нет, конечно. – Шотландец бросил на меня взгляд, проверяя, не разозлил ли господина его дерзкий ответ.

– Почему, изъяснись, а то получишь в голову.

– Ну как… Судьба моя связана с вами. Куда ваша милость, туда и я. Даже если вы направляетесь в пекло. Но все же хотелось бы знать: туда ли? Я хотя бы приготовился.

– В пекло? – Я взял кусок мяса, критически осмотрел его и взял другой. – Нет, не в пекло. В Родез.

– Если я спрошу вашу милость, зачем мы туда направляемся, вы будете ругаться? – На лице шотландца промелькнула лукавая улыбка.

– Уже спросил. Все-таки надо тебя вздуть, бестия хитрая. Не знаю, что тебе ответить… пока не знаю. Возможно, придется драться. Будешь?

– Обязательно, ваша милость. Это приятнее, чем поклоны бить. Что может быть лучше, чем горячая схватка и кровь врага на клинке? – убежденно заявил шотландец.

– А умереть не боишься? – поинтересовался я.

Мне показалось, что Тук отвечал совершенно искренне.

– Нет… – Шотландец помотал головой. – Для мужчины смерть с оружием в руках почетна.

– А пекло?

– Мне место там гарантировано. Так что не стоит и трепыхаться.

– Не юродствуй. Все могут быть спасены… и вознесены… – Попытался вспомнить какие-нибудь цитаты из Библии – и не вспомнил, поэтому решил дальше не продолжать.

Тук не ответил, молча перекрестился, достал из переметной сумы небольшой бочонок и положил к еде.

– Что это?

– Это, ваша светлость, тот напиток, про который благочестивый аббат Виталь дю Фур сказал так. – Тук приосанился и продекламировал с научным видом: – «Если пить арманьяк умеренно, он обостряет ум, помогает вспомнить прошлое, веселит, продлевает молодость и заставляет отступить немощь; излечивает подагру и язву при употреблении внутрь, а раны – при наружном применении, уменьшает зубную боль. Робкому человеку полезно подержать арманьяк во рту – это развязывает язык и придает смелость». – Шотландец плеснул на донышко деревянного стаканчика темной жидкости и протянул мне: – Это жженое вино, аббат назвал его «арманьяком», мне разочек довелось допить остатки после нашего настоятеля: отличная штука, ваша милость, хоть и не имеет изящества благородного вина. Надо употреблять осторожно, ибо арманьяк крепок и очень коварен.

М-да… Арманьяк. В Гаскони же нахожусь, на родине этого славного напитка. Пивал, пивал… до сих пор дома в баре непочатая бутылка «Le Bas-Armagnac» стоит. Стоит… стояла… и не у меня уже точно… Людка квартиру к рукам приберет. Да и бог с ней. Уже не имеет никакого значения. У меня сейчас… гипотетически, конечно, парочка замков есть.

Взял стаканчик и осторожно попробовал… Тьфу ты… а я-то думал, что божий нектар сейчас вкушу. До настоящего арманьяка этому пойлу – как до Пекина в известной позиции. Грубый вкус… Нет, сходство с потомком прослеживается, но не то… Явно не то. Нет благородства. Видимо, с веками его производство отладили и отшлифовали, а пока… пока и так сойдет. Во всяком случае, пить можно… хотя бы в качестве антисептика.

М-да… разочарование…

– Ты где его нарыл?

– Ну так… из воза жидовского забрал… – Тук смутился. – Неча поганить благородные напитки нечистыми руками.

– Я тебе разрешал их грабить? – поинтересовался я.

Не-э-э… разброд и шатания надо пресекать в самом зародыше. Ты смотри… какая средневековая непосредственность.

– Нет, ваша милость… – Тук скорчил виноватую рожу.

– Ну и ладно… – решил вдруг смиловаться.

Все-таки парень для меня старался… да и не обеднеет от этого ювелир.

– В следующий раз спрашивай, что можно, а чего нельзя. Понял?

– Понял… – повеселел шотландец. – Тут это… Ваша милость… не мешало бы провианта добыть. Еды уже совсем мало, да и зерна для лошадок приобрести не мешает. Особенно для вашего жеребца, ему травки мало.

– И что ты предлагаешь? – Я отправил в рот последний кусок сыра.

А за ним пойдет ветчина с хлебом – и все… больше еды нет. В магазин сходить надо… тьфу ты, черт… ага, в супермаркет. Придурок! Неожиданно для себя разозлился… да и шоссы эти постоянно сползают… Дурацкая средневековая мода. Изловлю первого попавшегося портняжку и совершу прорыв в порточном деле, научу его шить нормальные штанцы.

– Надо к постоялому двору выдвигаться, там все и купим, – пояснил Тук. – Он обязательно должен стоять на этой дороге. По ней же паломники постоянно ходят… Эх, если бы вы знали, какие паштеты тут делают…

– Тук, ты осел. Это моя земля, и я знаю, что здесь делают, а чего – нет!.. – заорал я, пытаясь отвязать гульфик.

Приспичило, как назло, в кустики сходить, а шнурки… да что же это такое…

– Ой… Ваша милость… Я запамятовал… – Шотландец побледнел, понимая, какой упорол косяк.

– Фу-у-у… – Наконец справился с завязками и уже из кустов свирепо, совсем по-петровски, у Толстого же читал… рявкнул: – Смел ты стал, собака, смотри: три шкуры спущу, сволочь! Собирайся, поедем к чертову постоялому двору. И только попробуй сейчас что-нибудь вякнуть, скотина!

Из кустов вышел уже немного подобревшим. Это был не я… Я довольно милый, добрый и толерантный человек: так мне, по крайней мере, все в глаза говорили, а того, что за спиной вякали, я из принципа не замечал. Это во мне бастард шалит, и Средневековье отпечаток накладывает… Да, хорошо сказал. Именно Средневековье.

Тук моментально все собрал, и мы двинулись дальше по направлению к Лектуру.

Дорога была совершенно пустынной, только разок мимо протопали босыми пятками четыре мужика в белых балахонах с нашитыми на них раковинами, похожими на эмблему «Шелл». Паломники… кто еще так изгаляться будет. Спасения ищут. М-да… Просящий да обрящет… Кто ищет, тот всегда найдет. В том числе и неприятности на свою голову. Вот как я, например.

С правой стороны началась довольно высокая протяженная возвышенность, на склонах которой рос виноград, а дальше пошли грушевые и яблочные сады. Культурненько так. Все ухоженное.

– Тук, ты что молчишь? Рассказывай. – Мне надоело ехать молча.

– Что рассказывать-то, ваша милость? – буркнул шотландец, все еще дуясь на мою немотивированную агрессию в его сторону.

Это если в духе двадцать первого века сказать, а по меркам окружающей эпохи по-другому будет звучать. Как бы правильнее сформулировать… ага… дуясь на мое справедливое желание проявить право господина на наказание своего слуги. Да, именно так.

– Какие у вас девки в Шотландии? Дают?

– Ну, какие дают, а за каких и голову могут срубить, – оживился Тук. – Эх, девок бы…

– Это да… – согласился я, прислушавшись к своему организму.

– А вот вы знаете, ваша милость, какой у нас национальный символ?

– Чего? Чертополох, кажется… или юбки ваши?

– Не юбки, а килты, ваша милость. Попробуйте по горам в шоссах побегать, враз «юбку» оденете. Да, чертополох. А знаете почему?

– А хрен вас, шотландцев, поймет. Напихали полный зад колючек врагам в древности или вам напихали?

– Не-э-э… – хохотнул шотландец. – Как-то спустились шотландцы с гор встретить людей еловых лесов на побережье, но пока добирались, устали, да и пива перебрали. Решили стать на ночлег, а с утра уже разобраться с врагами. Но ночью враги, сняв обувь, решили тихо подкрасться, и один из них наступил на чертополох. Завопил. Предки проснулись и наваляли незваным гостям по первое число. С тех пор у нас чертополох называют «the Guardian».

– Кто такие люди еловых лесов?

– Северяне. Даны. Предки с ними не ладили… Ваша милость, стойте… – Тук пришпорил свою лошадь и выскочил вперед, прикрывая меня. – Там кто-то есть…

За поворотом стояло несколько телег, валялись трупы лошадей и людей.

А еще – несколько воинов сноровисто обыскивали мертвецов и имущество. Это были не разбойники, а вполне строевые солдаты, и их было много, человек двадцать. Рядом с ними расположились несколько всадников, в грабеже они участия не принимали, только что-то повелительно покрикивали.

– Это вольные лучники руа франков, – встревоженно сообщил Тук, – они нас уже заметили. Попробуем скрыться?

– Не суетись… Едем, как ехали, и помалкивай. – Я направил жеребца в сторону всадников.

А что мне еще оставалось делать? Щит со своим гербом я спрятал, так что буду косить под Сегюра. Уйти уже не успеем, лучники быстро ежиков из нас понаделают. Наслышан… Да и не к лицу благородному кабальеро непонятно кому тылы показывать. Это не бастард во мне говорит, это я сам в полной памяти и сознании заявляю. Или не в сознании…

Рассмотрел солдат. Точно лучники. Кожаные короткие штаны, доспехи тоже почти у всех кожаные, железные шлемы, похожие на перевернутую суповую миску, короткие широкие мечи, больше похожие на большие ножи. Длинные луки и колчаны. И не двадцать их, а гораздо больше – чуть подальше еще группа стоит. А вот всадники больше похожи на кабальеро. По крайней мере, один из них, сидевший на мощной вороной лошади в защитном снаряжении, облаченный в полный миланский доспех[50] и шлем-армет[51]. Остальные сидели на лошадках помельче, да и одеты не так пышно, в основном в хауберки[52]. Свита, скорее всего.

Один из свиты, заметив нас, выкрикнул короткую команду. Лучники мгновенно бросили мародерствовать и выстроились в ряд.

Рассмотрел на щите у кабальеро герб. На желтом фоне – синий лев с красными когтями, ставший на дыбы… темный лес для меня; а вот на синей котте – золотые лилии, это уже знакомо. Тотемы Луи.

Кабальеро дождался, пока мы подъедем, и, тронув шпорами коня, заставил его сделать несколько шажков нам навстречу.

– Виконт де Граммон, лейтенант вольных стрелков его величества, – представился он, подняв забрало шлема. – С кем имею честь беседовать?

– Шевалье де Сегюр, – представился я в свою очередь.

– Ваша милость… – склонил шлем в приветствии де Граммон.

– Ваша милость… – ответил я тем же.

– Позвольте поинтересоваться целью вашей поездки. – Голос де Граммона немного смягчился.

На долю секунды задумался, а не пора ли мне бить его перчаткой по морде за дерзостные вопросы, и пришел к выводу, что нет. Не пора. Соотношение один к пятидесяти не способствует излишнему проявлению гордыни, и все такое.

– Следую в Арагон исполнить обет свой.

– Я не сомневаюсь, что цель вашего обета – истребление богомерзких мавров, – оживился мой собеседник, и я заметил, что, несмотря на габариты, виконт еще очень молод. Вон бородка-то – как у телушки на…

– Позвольте сохранить мой обет в тайне, виконт, однако замечу: он направлен на прославление и укрепление христианской веры, а также прославление моей дамы сердца, – завернул я в ответ, согласно своим представлением о рыцарстве, естественно почерпнутым из книг и своей фантазии.

– О-о-о… не сомневаюсь, вы покроете свое имя славой, – пылко ответил де Граммон. – Однако почему же вы не называете имя своей дамы?

– В этом и заключается мой обет… – вежливо выкрутился я.

Как просто: обет – и все… хоть кол на голове теши. Наивные люди…

Виконт оживился еще более и стукнул себя по правому плечу, на котором был закреплен дурацкий бант с лентами серебряного и желтого цветов:

– Шевалье де Сегюр, моей дамой сердца является графиня Аделаида де Шато-Рено, самая благочестивая и прекрасная дама на этом свете. Не согласитесь ли вы засвидетельствовать это прилюдно и громогласно?

М-да… Кино и немцы… Ну кто меня за язык тянул приплетать даму? Так засвидетельствовал бы – и до свидания. Нет же… ляпнул. Теперь признаю – и заплюют. Собственный слуга в спину тыкать пальцем будет.

К виконту приблизился немолодой дядька с пышными усами, торчавшими из хауберка, и что-то тихонько шепнул. Отговаривает, что ли?

Не… Не получилось.

Де Граммон, не глядя, отмахнулся и уставился на меня.

Мужик еще раз шепнул и, не дождавшись ответа, покачивая головой и бормоча что-то, отъехал в сторону.

– Я не могу признать графиню Аделаиду де Шато-Рено самой прекрасной и благочестивой дамой, так как моя дама сердца обладает этими достоинствами превыше всех остальных… – наконец выдавил из себя и услышал, как восхищенно охнул Тук за моей спиной.

– В таком случае… – обрадовался де Граммон. – В таком случае истину определит поединок.

М-да… Молодому балбесу не терпится с кем-нибудь подраться… а еще лейтенант лучников его величества руа франков Луи XI… Тьфу… Вот как это называется? Третий день как в этой эпохе, а уже четырех жмуров на свой счет записал… и вот пятый намечается. Увы мне, увы…

– В таком случае истину определит поединок, – обреченно согласился я. – Выбираю поединок на мечах без щитов.

– В каком смысле – «без щитов»? – озадачился де Граммон.

– Согласно новомодным правилам поединков, принятым в среде благородных кабальеро, вызываемый выбирает оружие, на котором предстоит сражаться, – охотно подсказал я.

Вот никак мне не улыбается пыряться копьями на лошадях. Не умею я, да и копий этих у меня нет. Чертов бастард, когда улепетывал из Лектура, посеял их где-то. И слава богу; а щит вообще для меня зло…

– Ну… это, наверное, самые последние правила… – даже покраснел де Граммон, – я не имел возможности к ним приобщиться. Все на войне да на войне…

– Я в любом случае уверен в вашем благородстве, виконт, – блеснул я куртуазностью. – Но что это мы? Давайте сражаться.

Выбрали в стороне от дороги ровную полянку. С лучниками на дороге остались сержанты, а Граммон с пажом, оруженосцем и тем самым усатым дядькой, как и я с Туком, стали готовиться к поединку.

Граммон спешился и потянул из седельных ножен здоровенный полуторный фламберг[53]. В своем полном миланском доспехе и с этой «пилой» в руке он выглядел эпически.

Я сначала напялил шлем на голову, но потом плюнул, снял и отдал его Туку, вылупившему на меня удивленные глаза. Вот как ему объяснить, что я, кроме мотоциклетных, никаких шлемов сроду не надевал.

Де Граммон, разминаясь, выписывал фламбергом вольты с такой скоростью, что по поляне ветерок шелестел. Увидев меня с эспадой в руках и без шлема, ехидненько улыбнулся, но смолчал, куртуазничать не стал. А его спутник вообще ухмыльнулся во всю свою усатую рожу.

Ну ладно, господа, небось уже имущество мое оглядываете? Посмотрим… Хотя мечом парень впечатляюще машет…

– Ну что, приступим? – заявил лейтенант в нетерпении срубить мне голову или чего там еще.

– Приступим… – Я внимательно осматривал доспех де Граммона в поисках уязвимых мест и никак не находил. Куда ж тебя пырнуть, салабон: под мышку, что ли…

– Э-э-х… – Лейтенант не стал тратить время на лишние разговоры, мгновенно сорвал дистанцию и рубанул фламбергом сверху вниз, на полпути переведя удар в диагональ.

Ого… вот это скорость! Я едва успел отскочить и достать его кончиком эспады по забралу. Впрочем, без особого успеха. Сталь звякнула о сталь, даже искра проскочила, но на лейтенанта это не оказало ровно никакого воздействия. Он рыкнул и рубанул меня по коленям.

Молясь, чтобы клинок выдержал, вскользь отпарировал удар эспадой, сбив его меч так, что фламберг врезался в землю, и от души рубанул в щель между шлемом и горжетом, а потом, подскочив, еще два раза ткнул дагой, целясь в шов на кирасе…

Однако! Эспада попала, куда целился, но удар, не пробив броню, только заставил лейтенанта покачнуться. А вот дагой я просто не попал. Навыка-то почти нет…

Де Граммон заревел, выпрямился и вслепую наотмашь махнул фламбергом, едва не снеся мне голову.

– Nu, kapets tebye, salabon!.. – разозлившись, рявкнул я по-русски.

Чуть не срубил мне башку, поганец…

Пользуясь тем, что фламберг от размашистого удара увело в сторону, в расхлест[54] три раза рубанул по шлему резвого виконта, сплющив забрало и вмяв верхнюю часть внутрь вместе с плюмажем, и вдобавок сделал еще одну вмятину сбоку, в районе уха.

Удары раздались звонко, де Граммон выронил фламберг из рук, шлепнулся на колени, потом ничком повалился на траву.

Так… Дело сделано, а что дальше? Вроде у меня для таких целей «свинокол» граненый есть… Только что-то не хочется виконта добивать…

Дядька с усами встревоженно вскрикнул, очевидно, усмотрев на моем лице кровожадные намерения, но с места не сдвинулся.

Нет, не буду добивать. Даже если не захочет сдаваться, не буду. Неплохой парень. Не грубил…

Подошел к телу и попытался поднять забрало… Хрен там, заклинило намертво, но крови не видно; значит, живой. Подоспели оруженосец с усатым, и общими усилиями мы наконец-то стянули железный горшок и подшлемник с головы виконта.

Де Граммон оказался целехоньким, если не считать здоровенной шишки, на глазах вспухающей на лбу.

Оруженосец брызнул водой ему в лицо, и парень, замычав, очнулся, поводя вокруг ошеломленными глазами.

– Виконт де Граммон, вы побеждены, но так как я, согласно данному обету, не могу объявить вам имя своей дамы сердца, освобождаю вас от признания ее исключительных добродетели и красоты… – вывел я формулу, самому себе не очень понятную.

Ну а как… Еще начнет кобениться, и придется во исполнение традиций рыцарских приколоть его. Дикие люди, однако… Средневековье, ёптыть…

Лейтенант тоже не совсем понял, что я сказал, но очумело кивнул головой.

Рядом облегченно вздохнул усатый, и они вместе с оруженосцем и пажом утащили парня в сторону, где стали его разоблачать и всячески хлопотать, приводя окончательно в чувство.

– Ваша милость… это было… это было!.. – раскудахтался Тук, помогая мне присесть на попону.

Устал я… вроде ничего особо изнурительного не произошло, а ноги дрожат и дыхалка сбилась… не мое тело, не мое… тренироваться еще и тренироваться.

– Позвольте представиться. Шевалье Рауль де Люмьер, – подошел ко мне усатый мужик. – Виконт де Граммон уполномочил меня провести переговоры о выкупе его доспехов, оружия и коня.

– Какие ваши предложения? – У меня не было особого желания торговаться.

Хотелось свалить как можно подальше, и побыстрее. Мало ли что у них на уме: сейчас кликнут лучников, и поедешь в Бастилию за надругательство над королевским лейтенантом. А там и плаха недалеко.

А с другой стороны…

Поединок был – был.

Я победил – победил.

Отказываться от трофеев – значит полностью выйти из образа. Сомневаюсь, что бастард поступил бы подобным образом.

– Десять золотых франков, – озвучил цену усатый и слегка смутился.

Сколько? Кажется, меня хотят обмануть? Промолчал и только удивленно приподнял правую бровь.

– Десять франков и десять су, – решительно рубанул ладонью усатый.

– Вы это серьезно, шевалье? – протянул я, всматриваясь в усы собеседнику.

Я, конечно, в ценах пока не очень соображаю… скажем даже – совсем не разбираюсь, но совершенно ясно, что меня хотят самым наглым образом надуть. Нехорошо… а еще кабальеро.

Усатый смутился. Он уже скинул кольчужный капюшон, и на усатой роже хорошо просматривались черты продувной бестии.

– Десять франков, десять су – и мы можем предложить вам некоторые ценные вещи в счет погашения долга, – внес он существенную поправку.

Это уже лучше, а если немного поиграть с рыцарским гонором…

– Шевалье, как бы вам сказать… Спорили мы с виконтом о достоинствах наших дам сердца, поэтому я не хочу осквернить благородный поединок низменной торговлей. Я могу принять любую сумму без обсуждения.

Тут уже вмешался сам де Граммон. Приковылял и заявил, что он не может принять от меня такой щедрый подарок. Поединок был, он проиграл и теперь должен передать в мое распоряжение коня, доспехи и оружие. Или выкупить их у меня. Так было, будет, и вообще шевалье де Сегюр, то есть я, может своей неоправданной щедростью оскорбить виконта де Граммона.

– Ни в коем случае, виконт. Но…

– Жюль де Граммон всегда платит свои долги! – надменно рявкнул лейтенант и подозвал своего пажа: – Робер, бегом в обоз за моими вещами!

– Хорошо, ваша милость… – Паж испарился в мгновение ока, и через несколько минут вернулся с крепкой лошадкой, нагруженной вьюками.

На поляне расстелили ковер, бросили несколько подушек. Паж Жюля притащил бурдюк с вином, кубки, нарезал на блюде копченый окорок и сыр. Лейтенант и его усатый спутник расположились напротив меня, его окружение – в стороне, а Тук – позади меня.

Вот это другое дело. Процесс стал меня захватывать, торговаться я люблю: наверное, в бабушку пошел. Она, пока продавцов на рынке до слез не доводила, не успокаивалась.

Рауль де Люмьер, тот самый усатый, первым взял слово:

– Я думаю, шевалье, нам стоит для начала определить полную стоимость имущества, положенного вам, согласно правилам проведения поединков.

Я вежливо кивнул, соглашаясь с ним. Послушаем.

– Мы оцениваем имущество в триста турских ливров, – важно заявил Люмьер. – В эту цену входят дестриер[55], боевой доспех для коня, полный боевой доспех виконта и оружие, находившееся при нем и при коне во время поединка. То есть фламберг, секира, кинжал, мизирекорд, тройной моргенштерн[56] на короткой ручке и арбалет.

Я сразу не ответил, изображая раздумье. Изображал для шевалье и виконта, а сам лихорадочно пытался сообразить: что такое турский ливр[57]? Вот не сталкивался я еще с такой монетой. С конскими франками, су, денье, оболами – да. А с турским ливром – нет. Вся эта груда железа с конем в придачу должна стоить по нынешним временам достаточно много. Но сколько? Твою же кобылу в дышло… Ну что мне стоило в историки пойти…

Вдруг я услышал, как сидевший позади меня Тук пробормотал:

– Хорошая цена…

Усатый тоже услышал его слова и поинтересовался:

– Просветите, пожалуйста, нас, шевалье, в каком статусе находится ваш спутник. Имеет ли он право участвовать в нашем разговоре?

– Уильям Логан из клана Логанов, лэрд Шотландии. Выступает в статусе моего эскудеро[58] и готовится к посвящению в сан кабальеро. – Я грозно уставился на усатого, выпалив эту тираду с незнакомыми мне терминами… ага, бастард подсказал. – К тому же, шевалье, он не участвует в разговоре, а оказывает необходимую помощь мне, согласно вассальному долгу. Вы против этого, шевалье? В таком случае…

– Нет проблем, шевалье, – поспешил заявить усатый, – это ваше право. Ну так как, вы согласны с ценой?

– Согласен, – важно кивнул я.

– По праву победителя вы можете потребовать вышеперечисленные предметы или согласиться на компенсацию деньгами либо иными ценными предметами, – заученно произнес усатый. И горестно вздохнул.

Ага… приходилось тебе уже торговаться… или де Граммон успел до меня на кого-то нарваться, либо тебя самого приголубили. Ну что ж… Доспех и конь знатные, но раздевать лейтенанта королевских лучников чревато непредсказуемыми последствиями. Де Граммон и де Люмьер, конечно, благородные кабальеро, возражать не будут, но и, скорее всего, ничего не заметят, когда лучники, пылая справедливым гневом за обиду, нанесенную их командиру, сделают из нас ежиков.

– Насколько я понимаю, вы не располагаете вышеназванной суммой. Поэтому я соглашаюсь на компенсацию иными предметами, – сделал я свой ход.

– Отлично. Для начала получите десять франков и десять су, – Люмьер выложил на ковер монеты, – а в качестве разницы виконт может предложить вам следующее…

Паж распаковал вьюки и разложил вещи на ковре.

Ого… Много всего. Мое внимание сразу привлекла эспада, лежавшая поверх остального добра. Красивое оружие. Ножны украшены червленым серебром, без аляповатости, в меру. Чувствуется вкус у мастера.

Эфес сложный, корзинчатый, витые дуги переплетаются, хорошо закрывая руку и образуя своеобразный узор, стилизованный под растительный. Навершие отлито в форме головы льва с изумрудными глазами. Стильная эспада, черт подери…

Потянул клинок из ножен… Да он в форме фламберга выкован! Изгиб волны не ярко выражен, мешать скользящему парированию не будет, и вместе с тем – рубящие удары таким клинком наносят ужасные, долго не заживающие раны. Тут все дело в заточке, она двойная, что-то наподобие пилы. Клинок подлинней моего будет, а весит ненамного больше…

– Эта эспада работы мастера из германского Золингена, – пояснил де Граммон. – Дорогая вещь, рубит доспех как масло. Мне ее подарил сам руа Луи.

– Не знаю… легковата, – изобразил я сомнение, хотя уже решил, что клинок не отдам. – Во сколько вы ее оцениваете?

– Мы оцениваем ее в двадцать турских ливров… – поспешил де Граммон, заставив поморщиться усатого.

Я посмотрел на лейтенанта. Простодушное лицо, совсем молодой, а хитрить пытается…

– Виконт, я пойму, если вы оцените в эту сумму ваш полуторный фламберг. А это игрушка…

– Секретом производства стали, из которой сделана эта игрушка, владеет всего один мастер на всю Германию. Это же работа самого Амбруаза Ройтенберга. Посмотрите, шевалье, на орнамент на клинке, – возмутился Люмьер. – Так больше никто не украшает. Ей цена двадцать пять ливров, не меньше.

Клинок матового серо-синеватого цвета был покрыт узором из переплетающихся виноградных лоз…

Я посмотрел на лейтенанта:

– Так сколько?

– Я уже оценил ее в два десятка… – буркнул де Граммон, не смотря на де Люмьера. – Пускай так и будет.

Продешевил лейтенант. Ну, извини, никто тебя за язык не тянул.

– Согласен. – Я передал клинок Туку.

Взял с ковра небольшой металлический баклер[59]. Всего сантиметров тридцать в диаметре. Такие, насколько я помню, кулачковыми щитами еще называли.

– Работа английских мастеров. К нему еще прилагается вставной шип, – опять не удержался де Граммон, но цену предусмотрительно не назвал.

Красивый щит. Накладки узорные, из бронзы, кажется. И самое главное – не тяжелый. Припоминаю, что еще до того как даги перестали быть оружием простолюдинов, существовал специальный благородный стиль фехтования, который так и назывался: «Эспада и баклер».

Вещь нужная. Мой тарч тяжелый, с ним управляться еще учиться надо, а если случится… не дай бог, конечно, против нескольких противников рубиться, совсем без щита не обойтись.

Я вопросительно посмотрел на усатого, понимая, что именно он назовет цену, и не ошибся.

– Ливр, – озвучил сумму Люмьер. – Большая редкость. Сейчас таких уже не делают. Сами понимаете, шевалье, мы предлагаем его только из большого уважения к вам.

– Очень признателен… – кивнул я. – Пусть будет так.

Стоит минимум треть заявленной суммы. Да и ладно. Вещь нужная, тем более что неизвестно, когда я еще получу возможность пополнить свой арсенал. Пускай считают, что надули. Еще себя кабальеро называют. Цыгане…

Следующим лотом шел походный поставец серебряной посуды удивительно тонкой работы, на четыре персоны, в маленьком чемоданчике из тисненой кожи. Не знаю, как здесь, а в современности этот набор достоин стоять на королевских столах… или у олигархов, что равноценно, если даже не престижнее. Нынче, то есть в будущем, короли измельчали-то, не чета нынешним… Тьфу ты… совсем запутался. Будущее – прошлое. Короче, поставец богатый. Как раз мне к лицу. Люмьер и Граммон заломили за него целых двадцать пять ливров, мотивируя тем, что это работа известных турских ювелиров, и одного серебра в нем пять фунтов. Опять где-то соврали…

– Да зачем он мне? Я привык жить по-походному. Эта роскошь расслабляет…

– Не скажите, шевалье. Мы сами привыкли к походному быту, однако бывают случаи, когда требуется соответствовать своему положению. Вам этот набор как раз подойдет, – попробовал польстить мне Люмьер.

– Ну, раз вы так считаете… – с сомнением повертел поставец в руках. – Двадцать ливров, говорите…

– Двадцать пять, красная цена – двадцать пять. Но вам отдадим за двадцать три, – заспешил Люмьер и, пока я не передумал, сунул мне в руки еще и большой кубок. – Венецианская работа. Таким не стыдно салютовать за столом у лиц царственной крови, и всего за пять ливров.

Тьфу ты… Торгаш какой-то, а не кабальеро. А где благородство и куртуазность?.. Нет, в книгах вас гораздо благороднее описывают.

Кубок как кубок. На литр, если не больше. Тоже серебряный, с вставками из эмали, расписанными сценками псовой охоты. Грубо обработанные гранаты по ободкам. Тяжелый. Ладно, берем. Тука-то посудой я обеспечил, да еще римской, раритетной даже в Средневековье, а сам из бурдюка винище хлещу. Вот теперь все как положено.

– Три… и только из большого уважения к вам, – назвал я свою цену.

Де Граммон вознамерился что-то сказать, но Люмьер его опередил:

– Три и десять солей[60].

Вот зараза… торгаш, чистый торгаш, а не кабальеро.

– По рукам, и еще бурдюк этого замечательного вина. – Я отпил из кубка. – Кстати, откуда оно?

– Из Коньяка, – объяснил де Граммон, повергнув меня в изумление. – Сорт винограда называется Финь-Шампань.

Вот так… Шампань из Коньяка. Идет вразрез с моими знаниями – хотя все правильно. Коньяк еще не изобрели. Арманьяк есть, а коньяка еще нет. А Финь-Шампань – это тот сорт винограда, из которого коньяк и будут делать. Все равно вино замечательное. В меру терпкое, с легкой игристостью. Куда там современной порошковой бурде.

– Вы получите вино, шевалье, – не смотря на кислую рожу де Люмьера, заявил де Граммон. – Я хочу вам предложить вещь для истинных ценителей.

– Вы меня заинтриговали, виконт.

Лейтенант кивнул пажу, и тот развернул небольшой сверток.

Шахматы… Черт подери, шахматы. Открыл резную шкатулку из сладко пахнущего сандалового дерева и взял в руку фигурку из нефрита. Искусно вырезанный бородатый мужик в митре и мантии. Ферзь? А это его оппонент из слоновой кости. Крепостная башня… Это тура. А вот мужик в короне сидит на троне со скипетром в руках – король. Кони есть, а слонов что-то не вижу. Вот пешки в виде пеших воинов в конических шлемах, кольчугах, с мечами и щитами. Шахматная доска не складывается, стоит на золотых ножках в виде львиных лап. Квадраты из эбенового дерева и белой кости… по рантам инкрустации из золотых и серебряных пластинок…

– Сколько? – сам по себе вырвался вопрос.

Я хочу обладать этими шахматами, пускай даже они покроют весь долг де Граммона.

– Три… – начал лейтенант, но его перебил Люмьер.

– Пятьдесят ливров, шевалье, – непреклонно заявил он.

– Сколько? – в изумлении переспросил я. – Это же цена отличного курсе[61].

– Они стоят того. Их делали в Милане, на заказ для Филиппа III Бургундского, а он проиграл их в кости моему отцу, – надувшись, заявил виконт.

Врет, собака… так… пятьдесят… да я еще даже на сотню не набрал. Беру, не торгуясь, добра еще много… компенсирую.

– Хорошо, – согласился я, вызвав кучу положительных эмоций на лицах шевалье и виконта.

Не удержался и поубавил им радости:

– В придачу к шахматам пойдут четыре мешка фуража моим лошадям и вот эта сумочка.

Я выудил из кучи вещей мужскую поясную сумку, расшитую золотом и жемчугом.

Особо радости я не убавил; похоже, они все-таки надули меня порядочно. Да и ладно. Все равно в прибыли.

– Посмотрите на этот арбалет, шевалье. С пятидесяти шагов пробивает насквозь человека в полном доспехе. – Люмьер подал мне арбалет. – Немецкая работа. Всего три ливра.

Арбалет как арбалет. Тетива взводится реечным коловоротом. Вся деревянная часть вырезана из светлого дерева в форме какого-то мифического чудища. Прикладом служит свернутый в дугу его хвост. Дуги металлические, с золотой гравировкой. По ложу костяные резные накладки. Можно вешать за специальный крюк, как к поясу, так и к седлу. Чуть меньше и легче моего. А он мне нужен?

Подставил свой кубок пажу, дождался, пока он его наполнил, отпил и передал арбалет и тул с болтами Туку. Пригодится. Шотландец будет таскать мой, а я – этот. Подучиться стрелять бы из него не помешало.

Дальше виконт выставил шлем-салад[62] со сдвижным забралом и как бонус – три павлиньих пера на плюмаж. Не знаю, чего ему было больше жалко: шлема или перьев, но рожа при этом была довольно скорбная.

Шлем вместе с перьями забрал за семь ливров. Переплатил, конечно, безбожно, но мне он показался более удобным, чем мой барбют, по размеру пришелся впору, да и к моему готическому доспеху по цвету и стилю подходит. А перья на плюмаже – вообще отпад. Кстати, снимаются, можно менять на другие.

Беру и отдаю свой барбют Туку.

Следом в ход пошла глефа[63] с изящным, хищной формы лезвием. По словам Люмьера – итальянской работы и тоже какого-то жутко знаменитого мастера.

Ее я сразу отложил в сторону. Вот не представляю себя с палкой, у которой наконечник напоминает лезвие от косы. Какой-то неблагородный вид получается, да и работать ей могу разве что как битой.

Вдруг пришла мыслишка в голову, как еще маленько развести незадачливых кабальеро.

– Всего золотой, – попытался уговорить меня Люмьер. – Такой глефой удобно действовать и в пешем строю, и конным.

– Я не торгуюсь, шевалье, – сделал скорбное лицо. – Я вижу, что вещь стоящая.

– Так в чем дело?

– Давайте сначала рассмотрим предметы действительно ценные, которые позволят закрыть основную часть долга, а потом уже доберем остатки, – закинул я удочку.

Скоро мне уже грузить имущество будет некуда, а они предлагают всякую малоценную хрень. Огласите весь список, пжалста…

– Это законно, – качнул головой уже основательно подпивший де Граммон и заорал на пажа: – Робер, тащи мою шкатулку с драгоценностями!

– О-о-о!.. – воскликнул де Люмьер и хватанул вина из кубка. – У… у Жюля есть хорошие камни…

– Так давайте выпьем до дна, за… за честь кабальеро… – поднял я кубок.

Приметив, что де Люмьер и де Граммон уже хорошенько подшофе, решил накачать их окончательно. Сговорчивее станут, да и при нашем отъезде меньше проблем будет. Мало ли что у них на уме… у кабальеро-то средневековых. Благородство, согласно доступным мне историческим источникам, очень частенько перемежалось откровенной подлостью… в первую очередь у благородных кабальеро.

Выпили, закусили…

Опять выпили и закусили…

В промежутке я сторговал за смешную цену ту самую лошадку, на которой привезли имущество де Граммона, вместе с упряжью. Пригодится. Не буду же я осквернять своего Родена неблагородной поклажей.

Допили вино, и когда де Граммон уже не совсем ясно понимал, где он находится, и порывался скакать рубить драконов, а де Люмьер хотя и соображал, но постоянно норовил свалиться на бок, приступили к драгоценностям.

Я сам хорошо подпил, но пока держался; видимо, бастард неплохо тренировался по части алкоголя.

Почти весь остаток долга, по ценам Люмьера, конечно, покрыли массивное узорчатое ожерелье с шикарным топазом на подвеске и два перстня. Один с изумрудом, а второй с неизвестным мне камнем розового цвета. Очень красивым и просто громадным по размеру.

Глефу тоже забрал походя. Туку будет. У него уже есть алебарда[64], теперь будет и глефа. Или я сам как-нибудь обучусь ею орудовать.

Да, еще забрал серебряный таз для умывания и рулон батиста. На портянки сойдет, если что.

По итогу сторговались. Конечно, как потом сказал мне Тук, ободрали они меня не меньше чем на сто золотых. Скопидомы… Торгаши, а не рыцари. Не ожидал. Похоже, эти совсем не рыцарственные качества средневековых рыцарей писатели просто пропускали в своих книгах.

Помимо массы полезных вещей я получил нечто гораздо более ценное для меня. Де Граммон попутно спьяну выболтал мне всю диспозицию в Арманьяке.

Лейтенант направлялся с отрядом своих лучников в Флеранс на усиление. Город, оказывается, уже был под управлением сенешаля руа франков, и планировалась легкая акция устрашения горожан, дабы неповадно было поддерживать моего папеньку.

Знаем мы эти легкие акции. Всех ограбят, изнасилуют и так далее…

Лектур действительно вырезали почти полностью. Ушло очень мало жителей, а сейчас войска ждали, пока утихнут пожары, и собирались даже срыть стены замка и самого города.

Отца… Отца растерзали. Исаак не соврал. Причем убили его именно те, о ком он рассказывал. Жюль, так звали де Граммона, не одобрял это и, не стесняясь, костерил Гийома де Монфокона, совершившего поступок, негожий для кабальеро. Грозился при случае вызвать его на поединок, что только добавило моих симпатий к лейтенанту. Впрочем, он так же, не стесняясь, костерил и моего покойного папашу… Ну, это ладно. Папик, как выяснялось, гадиной был еще той.

И еще я узнал, возможно, самую важную вещь. Мачеху мою отправили не в Родез, а в замок Бюзе Сен-Такр. Это гораздо ближе, чем Родез. И отправили ее только сегодня утром, целой и невредимой, вместе с ее свитой. Но… кортежем с ней поехало столько солдат и кабальеро, что отбить ее по дороге не получится в любом случае. Проще самого себя сразу дагой проткнуть. Вот так…

Узнал я еще, что все владения семьи Арманьяк заняты королевскими войсками, и везде уже назначены управители и наместники. Долбаный Всемирный Паук раздает их налево и направо. В том числе и мои виконтства Лавардан и Рокебрен… Твою же мать… Даже сеньорию Сегюр…

И еще один момент. Меня ищут, опрашивают всех и трупы опознают. Правда, пока не знают, что я сбежал, думают, что сгорел при пожаре или разорван при бесчинствах. При прорыве мои люди замаскировали все под вылазку и все полегли как один, так что выдать побег некому.

Расставались вполне дружески. Виконт и шевалье так и не заподозрили, что человек, за поимку которого их могли возвысить, все это время пил с ними вино и выдуривал разные ценности. Обе стороны остались довольны собой.

Я остался не раскрыт, узнал много полезного и даже немного разбогател, а эти скряги вполне были уверены, что развели меня на деньги. Впрочем, в чем-то они и правы. Таки развели… перегибать палку в моем положении было крайне неразумно.

Попрощались – и мы двинулись в путь. Кабальеро любезно подсказали, что примерно в лиге, по направлению к Лектуру, будет приют для паломников, который содержат монахи-доминиканцы, и там можно остаться на ночлег и пополнить припасы. Туда мы и направились. Напряжение последних дней сказывалось, и хотелось наконец-то поспать в кровати, хотя я очень сомневаюсь, что в приюте есть таковые.

Ну что… Еще один день прожил. Жив, главное, остался… А мог и сгинуть, возможностей выпало предостаточно.

На деньги и имущество поднялся, кучу благородных дел и подвигов совершил. Настоящий кабальеро, ёптыть… И знаете, несмотря на кучу банальных бытовых неудобств, мне нравится все, что со мной происходит. Как народился благородным рыцарем… может, так и есть, и я попал в свое место и время? Не знаю, точно пока ответить не могу, но тихо балдею от самого себя в нынешней роли.

Глава 6

– Тук, собака, ты зачем позоришь мою честь кабальеро? – поинтересовался я у шотландца, когда мы отъехали на порядочное расстояние от места схватки.

– Ни в коем разе, ваша милость. – Тук ехал позади, на ходу упражняясь с глефой. Подаренный шлем он тоже сразу напялил на голову, так и ехал в нем.

– Даю тебе последний шанс признаться, – вяло попробовал воззвать к его совести.

На большее не было сил. Схватка, вино и жирный окорок не располагают к активности. Да и не злился я, честно говоря. Так… просто поболтать захотелось.

– Не знаю, о чем вы, ваша милость… – Голос Тука стал подозрительно умильным.

– Кто спер окорок в мешке? Тот, который не успели нарезать на стол… И не вздумай, собака, отказываться.

– Ну, разве это называется «украл»? Все равно они все нам должны. Пускай скажут спасибо, что вы так благородно с ними поступили.

– Не смей совать свое рыло в дела благородных господ. Вот как тебя назвать, скотина?

– Как? Сами Туком нарекли, – осторожненько ответил шотландец.

– Не придуривайся… – Я отмахнулся от здоровенного жука, собравшегося приспособить мой берет под посадочное место. – Ты лэрд. По крайней мере, себя так называешь. То есть благородного сословия считаешься. Сам говорил, лэрды в палате лордов заседают. И при этом: беглый монах, колдун… сам говорил – обвиняли, прелюбодей, разбойник, редкостный пройдоха и в довершение ко всему этому набору – ворюга. Может, тебя сдать куда надо?

– Не надо, – буркнул Тук. – Я вам еще пригожусь.

– Вот даже не знаю… подумаю еще. Как тебе сегодняшний денек?

– Уф… – фыркнул шотландец. – Отличный денек, ваша милость. Вы были сегодня великолепны. Как вы его по шлему! Я даже толком ничего заметить не успел. Бам-бам-бам… и он уже на земле валяется. Научите?

– Подумаю. Ты слышал, как я этим франкам говорил, что ты эскудеро?

– Слышал, ваша милость, – радостно ответил шотландец.

– Для чего я взял на душу грех вранья?

– Ну… – В голосе шотландца поубавилось радости, и он задумался. – Дабы… дабы дать понять франкам, что я имею право находиться рядом, и вообще поубавить у них спеси.

– Примерно так и есть. Чего нос повесил?

– Ну, так…

– Эскудеро хочешь быть?

– Ну…

– Понятно. Служи, а я подумаю. А пока какой из тебя эскудеро? Вон окорок спер, скотина.

– Я же во благо… – смутился шотландец.

– Благими намерениями выложена дорога в ад. Понятно? Приучись думать, прежде чем что-то делать.

– Ваша милость, кажись, огонек маячит. Не иначе – приют.

Впереди, в быстро наступающей темноте, помигивал тусклый огонек. Через несколько минут в сумерках нарисовался силуэт какого-то строения.

Подъехав поближе, я увидел на обочине несколько небольших одноэтажных зданий, огороженных сложенным из плоских камней высоким забором. Возле ворот на шесте была прикреплена маленькая лампадка, а сами ворота украшены раковиной, подобной тем, которые я видел на паломниках.

– Стучи…

Тук спешился и несколько раз сильно стукнул рукояткой кинжала по воротам, потом через короткий промежуток – еще раз.

За забором басовито взвыло несколько собак, послышались шаги, и низкий хриплый голос поинтересовался:

– Кто беспокоит странноприимную обитель?

– Его милость шевалье де Сегюр, – рявкнул в ответ шотландец таким голосом, как будто за воротами стоит сам руа франков.

– Что вам надо? – не высказывая никакого почтения, поинтересовался голос.

– Отдых, ночлег и место для молитвы, – ответил я сам.

Тук своим голосищем может напугать монахов так, что на нас еще и собак спустят.

– Это приют для паломников, а не гостиница, – спокойно ответил голос. – К тому же у нас все переполнено. Уезжайте…

Вот те новость… похоже, монахи особого почтения к благородным кабальеро не выказывают. Или я родом не вышел. Не разберешь. Доминиканцы… что-то знакомое… ага, псы Господни[65], читал… Ворота им выбить, что ли. Нет, нельзя, тогда за мной еще и церковники гоняться начнут, а это уже похуже будет, чем Всемирный Паук…

Вдруг из-за ворог раздался голос второго человека. Явно постарше, но сильный и уверенный:

– Куда вы следуете?

– Следуем в Арагон, служить торжеству веры Христовой над магометанами, – постарался я замотивировать свою цель богоугодным и, следовательно, позволяющим смягчить монахов делом.

– Сколько вас?

– Я и мой слуга, при нас четыре лошади.

– Подойдите к двери. – В воротах отворилось маленькое окошко, и за ним в свете факела мелькнуло бледное лицо.

Невидимые собеседники удовлетворились осмотром, ворота, заскрипев, отворились. За ними стояли два монаха в длинных светлых балахонах, подпоясанных широкими кожаными поясами. Монах повыше и поплотнее держал в левой руке здоровенную узловатую дубину, а правой сдерживал на поводке большого лохматого пса, хрипевшего и пускавшего слюни.

Рядом с ним – второй монах, ростом пониже и потоньше комплекцией, с виду гораздо старше первого.

– Проезжайте, – пожилой показал рукой во двор. – Лошадей и слугу проводят. А вы, шевалье, пройдемте со мной.

Приказав Туку в первую очередь накормить лошадей, я спешился и проследовал за стариком, рассматривая приют.

Во дворе с правой стороны – длинное низкое здание, крытое соломой, стены сложены из камня, рядом с ним под навесом расположились несколько лошадиных стойл. Пустых, только в крайнем меланхолично жевал сено осел… или мул, не знаю, этих животин видел только по телевизору. Да и темно уже было.

С левой стороны расположилось такое же здание. Из него доносится богатырский храп нескольких человек… ага… паломники ночуют…

Каменный дом по центру, больше остальных, причем у меня создалось впечатление, что сложен он на древнем, еще римском, если не старше, основании. В стене блестят слюдой несколько окон, больше похожих на бойницы. Стены увиты плющом, крыша из черепицы. Сразу понятно, что в нем обитают сами монахи, а не паломники.

Во дворе чистенько, насколько, конечно, можно рассмотреть в сумерках, несколько дорожек замощены булыжниками. Где-то журчит ручеек. Почему-то пахнет яблоками и грушами. Я повертел головой, стараясь все рассмотреть поподробнее, но солнце уже практически зашло, и виден был только сам двор.

Ну что… Ожидал, согласно своим скудным знаниям о Средневековье, что будет хуже. Грязи и нечистот во дворе не наблюдается, наоборот, все довольно пристойно. Может, это только в монастырях так? Насколько я понимаю, монахи всегда были продвинутей остальных в плане быта. Не знаю… Но пока впечатления неплохие, будем посмотреть дальше…

Старик отворил мощную, окованную железными полосами дверь и пропустил меня внутрь.

Сразу за дверью, в царящем полумраке – горели только два масляных светильника, – я рассмотрел просторное помещение с большим, обложенным камнем камином и длинным столом с лавками посередине комнаты.

В большой нише в стене стояла деревянная, искусно вырезанная в полный рост статуя мужика в сутане и накинутом поверх нее плаще с пелериной. В руках мужик держит посох с навершием в виде креста. Святой какой-то, Иисуса Христа так не изображали.

За столом три монаха что-то едят из деревянных плошек. На нас не обращают ни малейшего внимания.

В комнате немного пахнет ладаном и травами. А вот и они, на притолоке сушатся.

Как интересно все, я первый раз в монастыре. Или это не монастырь, а просто монастырский приют? Для меня разница не понятна, но все равно интересно.

В книгах о Средневековье писатели не всегда детально описывали быт и обстановку, в которых находились их герои. Я в детстве даже представлял все наяву, додумывая, но сейчас представлять нужды не было, все передо мной, даже потрогать можно. Подавил в себе желание шлепнуть по тонзуре ближайшего монаха…

Черт, как же все интересно…

Старик на секунду задержался перед статуей, перекрестился и свернул в боковой коридор. Прошел до его конца и толкнул дверь.

В небольшой келье со скромным распятием на беленой стене и тусклой лампадой под ним он обернулся ко мне и сказал:

– Слава Господу Богу нашему, ты жив! Где ты пропадал, Жан? Я уже думал – тебя схватили.

Вот так! Уж чего я ни ожидал, только не такого развития событий.

И что отвечать?

У монаха строгое худое аскетическое лицо, небольшая аккуратно постриженная бородка, глаза умные, смотрят пронизывающе… так и хочется душу излить.

Получается, знает бастарда, и мало того, даже ждал. А в дневнике об этом ни слова. М-да… отпираться и бить в грудь, крича, что я не Жан и далеко не бастард д’Арманьяк, смысла нет. Он же меня узнал…

– Не все прошло гладко… падре… – постарался я ответить обтекаемо и без подробностей.

– Ты уже знаешь, что случилось с твоим отцом?

– Да, падре… Он умер…

– Его подло убили. – Лицо старика исказилось от гнева. – Приказ убить отдал сам узурпатор. Без сомнений!

– Я знаю.

– Его накажет Господь! – Старик яростно вздел руку вверх, на лице промелькнула дикая злоба.

– Я не сомневаюсь, что так и будет, падре, но сейчас мне бы хотелось знать, что делать дальше. Все планы рухнули, – постарался я направить разговор в нужное русло.

Проклятия и кары небесные на голову Луи – это, конечно, хорошо, но желательно определиться с земными делами. Моими делами. Сам я в этом мире еще как младенец, а вот старик – знать бы еще, кто он, – может реально растолковать, что к чему, и направить на путь истинный. И желательно, чтобы этот путь не привел меня к плахе… или дыбе… черт, кто же он? И бастард ничего не собирается подсказывать…

Старик взял себя в руки и сказал:

– Я рад, что у тебя, как всегда, холодная голова. Ладно, обо всем потом. Сейчас я прикажу приготовить воду, омоешь чресла, потом поешь, и поговорим. – Старик открыл дверь, собираясь уходить, но обернулся и спросил: – Кстати, почему ты не назвал пароль у ворот?

– Я его не помню. Когда уходил из Лектура, упал с лошади и ударился головой. – Я показал на ссадину на лбу. – Многое вылетело из памяти. Даже с трудом вспомнил, кто я есть.

– Такое бывает, Господь поможет тебе все вспомнить. – Старик перекрестил меня и вышел.

Я присел на узкую кровать, стоявшую у стены, и осмотрелся. Аскетическая обстановка. Очень напоминает монашескую келью. Скорее всего, она и есть. Скромное распятие на стене. Грубо сколоченный стол и стул. На столе рукописная книга, прибор для письма и толстая восковая свеча в бронзовом подсвечнике.

Кто же этот старик?

Если размышлять логически…

Знает бастарда близко, обращается по имени и на «ты»…

Паука ненавидит реально, ненависть так и сквозит…

В приюте определенно – главный, а может, и не только в приюте. Это заметно по его властности… Смирением от него и не пахнет…

Ждал меня, даже на этот счет был приготовлен пароль; значит, есть реальный план.

А что гадать, пока все складывается неплохо… Вон даже союзник неожиданный нарисовался.

На всякий случай вытянул дагу из ножен, положил рядом и прилег на кровать.

Только сейчас почувствовал, как устал; спина, не привычная к долгим поездкам, задубела намертво. А то ли еще будет? До Арагона путь не близкий… кони да лошадки, основное средство передвижения, ёптыть, до паровозов – века и века…

Скрипнула дверь, и вошел старик. В руках он нес глиняную миску, накрытую ломтем хлеба, и большой кувшин.

Заметив обнаженную дагу, сказал:

– Ты здесь в безопасности, Жан, нет нужды осквернять обитель обнаженным оружием. – Монах поставил еду на стол и присел рядом на кровать. – Вставай, поешь, воду для тебя греют, монахи уже совершили омовения, так что придется подождать.

– Где мой слуга? – В миске оказалось вареное мясо с зеленью и чесноком, а в кувшине – удивительно вкусный шипучий, слегка хмельной напиток.

– Он ухаживает за лошадьми. Позже его покормят и устроят на ночлег. – Монах тоже налил себе в глиняную кружку из кувшина. – С каких это пор ты стал беспокоиться о слугах?

– Когда вокруг тебя одни враги, даже в слуге можно найти друга.

– Ты взрослеешь, мой мальчик, – одобрительно кивнул монах.

– Хороший у вас… – Я показал пальцем на кувшин и запнулся, не зная, как назвать напиток.

– Это да, – согласно кивнул монах. – Сидр в этом году удался на славу, отец Бартоломео – известный мастер на весь Арманьяк, жаль только страдает грехом невоздержания. Но хватит о пустом. Рассказывай, Жан.

Я прожевал кусок мяса, оказавшийся очень вкусной говядиной, отпил сидра и спросил напрямую:

– Я думаю, стоит начать с того, падре, что вы мне скажете, кто вы. Я многое вспомнил, а вот вас – нет.

– Неисповедимы пути Господни! – Старик перекрестился. – Я бы предпочел, чтобы ты забыл другие вещи. Я твой духовник. Имя мне Иаков, я приор ордена братьев-проповедников в этой провинции. Имя мое в миру нет нужды называть, да я его уже и сам забыл.

Ну вот… Потихоньку все начинает проясняться, хотя кто такой духовник, для меня все равно непонятно.

– А что вы делаете, падре Иаков, в этом приюте? – задал вертевшийся на языке вопрос.

По моему разумению, приор провинции – слишком большая шишка в церковной иерархии, чтобы находиться в каком-то захолустном приюте для паломников.

– Видимо, ты действительно многое забыл… – грустно покачал головой старик. – Я здесь, чтобы встретить тебя, оказать посильную помощь и при необходимости дать убежище. Я получил письмо с голубем от твоего отца, упокой Господь его душу и прости грехи, и сразу под видом инспекции выехал сюда. Теперь вспомнил?

– Смутно…

– По большому счету это уже не важно. Теперь расскажи о планах твоих. – Старик пристально посмотрел мне в глаза.

– Планы… – Я добавил сидра в кружки себе и доминиканцу. – А что вы, падре, сами знаете о моих планах?

– Жан, Жан… – покачал головой старик. – Ты каким был, таким и остался, хотя излишняя предосторожность – это не самая худшая твоя черта.

– Предосторожность сейчас жизненно необходимая черта, падре. Прошу вас ответить на мой вопрос.

– Насколько мне известно, ты должен был отправиться в Арагон, искать помощи у рея Хуана. Не так ли? И как ты понимаешь, сейчас это предприятие потеряло всякий смысл, мой мальчик. – Говоря это, старик перебирал косточки четок и не переставал смотреть мне в лицо.

– Почему, падре? Хуан не стал питать приязни к Луи. В Арманьяке еще есть наши сторонники, и если одновременно с вторжением они откроют боевые действия здесь, положение Всемирного Паука станет очень шатким. Бритты обязательно воспользуются этой войной и вторгнутся на побережье. Добавим Бургундию и Гиень, которые также поспешат отхватить свой кусок. Так что не все так печально, как кажется. Сложно, не спорю, но все равно повода опускать руки я не вижу. Это, конечно, я обрисовал идеальный вариант, но даже если он наполовину свершится, Луи надолго, если не навсегда, потеряет свои позиции на Юге, – сам от себя не ожидая такой горячности, пылко выложил я свои соображения.

О подобном развитии событий я думал чуть ли не с первого дня попадания в этот мир. Информацию к размышлению дали записи в дневнике бастарда и дополнились обрывками сведений, почерпнутых из общения с евреем Исааком, де Граммоном и де Люмьером. Окончательно же все оформилось в более-менее прорисованный план только сейчас, в разговоре с духовником.

Доминиканец, не перебивая, дослушал до конца и задал тот самый вопрос, на который я так и не смог в своих размышлениях найти ответа:

– Не спорю, идея при правильном ее воплощении в жизнь может быть хороша. Но что тебе с нее? Кем ты себя видишь после освобождения фамильных земель?

– Паука должна постигнуть кара за совершенные предательство и злодеяния…

– Жан! – перебил меня отец Иаков. – Оставь Паука в покое, его судьба предрешена Господом, и поверь, ему воздастся сторицей. Я задал вопрос: что лично ты получишь от этой войны, кроме удовлетворенного чувства мести?

– Я верну себе свое место, падре!

– Твое место – в монастыре, мой мальчик, – грустно сказал старик. – Ты плод кровосмесительного греха, и тебе не место в мире. Ты занимал определенное положение, пока был жив твой отец. После его смерти, запомни, никто и никогда не поддержит твои права. Я считаю это величайшей несправедливостью, но…

– Как это, падре? Я же бастард, а вы не поддерживаете позицию церкви, матери нашей! – со злостью выпалил я доминиканцу.

Причем я даже не знаю, кто я был в этот момент: бастард д’Арманьяк или Александр Лемешев. Старик озвучил мое реальное положение, которое я наотрез отказывался понимать и принимать своими мозгами человека двадцать первого века. И теперь от осознания реальности меня душила дикая злоба в моих обеих ипостасях.

– Да, не удивляйся, в данном случае я не поддерживаю официальную позицию церкви по некоторым причинам… – Старик допил сидр, поставил кружку на стол, секунду помолчал и продолжил: – Ты плод любви, Жан… запретной, но любви. Ты достоин заменить своего отца. Ты обладаешь для этого всеми качествами. Ты вырос на моих руках. Я тебя люблю как собственного сына. И мне достаточно этих причин, чтобы не соглашаться с твоим нынешним положением. Но, увы… этого мало. Тебе лучше смириться. Война же лишь ввергнет наши земли в пучину раздора и не принесет тебе ровным счетом ничего.

– Падре… я не хочу с этим мириться. Жизнь есть борьба: не важно, против чего, но ты жив, пока борешься. Мне не место в монастыре…

Старик, услышав стук деревянных подошв в коридоре, прервал меня, приложив палец к губам.

В дверь стукнули, и после приглашения в комнату вошел невысокий молодой монах с выдающимся крючковатым носом, бросил на меня быстрый взгляд и с поклоном доложил приору:

– Отче, вода готова.

– Хорошо, ты свободен. Теперь удели внимание слуге нашего гостя. – Отец Иаков жестом руки отправил монаха. Подождал, пока шаги его затихли, и сказал мне: – Доедай, мой мальчик, и пойдем, я тебя провожу и покажу, где что.

Доедать и допивать, собственно, уже было нечего. Я когда волнуюсь, то жру как крокодил. Да и мясо оказалось очень вкусным, хотя, по-моему, немного недосоленным.

– Я уже. Благодарю вас, падре. Мне надо взять запасную одежду.

Старик несколько удивленно посмотрел на меня, но провел в конюшню. Там около похрупывающих овсом расседланных коней сидел Тук и с поражающей скоростью наворачивал ложкой в большой миске.

Увидев меня, он подскочил.

– Ваша милость, я расседлал и обтер коней. Братья любезно выделили нам отборного овса…

Я одобрительно кивнул ему, взял чистое белье и последний чистый набор одежды из сумок, подумал и забрал с собой грязное белье. Невелика шишка, постираю и сам… главное, чтобы никто не подсмотрел, как я это делаю, – явно самозванцем посчитают, да еще и придурковатым.

Помещение, где мылись монахи, немного удивило. Баней оно, конечно, не было, но какие-то сходные черты наблюдались.

Несколько деревянных лоханей, каменные лавки вдоль стен и даже шкафчики без дверей с гвоздиками для одежды. Пол выложен каменной плиткой, есть сток воды. И главное, в помещении чисто…

Вот как после увиденного не плюнуть в рожу современным историкам, расписывающим поголовную нечистоплотность в Средневековье? Одно им счастье, что они в будущем, а я в прошлом.

Для меня приготовили большущий железный котел горячей воды и медный, поменьше, с холодной. Несколько грубых льняных простыней, плошку с густой, комковатой, едко пахнущей субстанцией неопределенного цвета и большой глиняный кувшин с жидкостью, пахнущей ромашкой. М-да, похоже, аналоги мыла и шампуня. Полный банный парадиз… в средневековом варианте, конечно. Да и ладно. На безрыбье… сами знаете, какую позицию примешь. Ничего. Выживу – будет средневековым неряхам революция в банном деле. Еще какая…

Вымылся до скрипа; субстанция, заменяющая мыло, мылилась плоховато, но отмывала, а вот аналог шампуня привел мои волосы в невообразимо пушистое состояние, куда там разным «Нифеям» и «Проктурам-Гемубелям» вместе взятым.

С бельишком повозился, конечно, подольше. Объемы несоизмеримо больше, чем у современного. Камиза вообще на сарафан в сборках похожа. Но справился. Одеваться в свою одежду не стал, не быстрое это дело, а накинул приготовленную мне сутану и влез в сандалии с деревянной подошвой. Тоже, к счастью, чистые.

Вот так… Теперь патлы остричь, тонзуру на макушке выбрить, и чем не бенедиктинец? Хотя нет. Категорично нет. Хрен вам, а не монастырь.

Никогда и ни за что… Не мое это. Даже в иезуиты, хотя они по своей деятельности моей натуре и поближе будут. Старик совсем, наверное, из ума выжил, такое мне предлагать. Хотя он предлагает искренне… Искренне заблуждаясь.

Не я стану контом д’Арманьяком, так им станет мой еще не родившийся братик. Вот что-то хочется верить, что мачеха носит мальчика. Уж он-то имеет все права. На худой конец дядюшку Шарля вызволю из Бастилии. А сам? Сам при них… Посмотрим. Вариантов море… Мое инцестное происхождение доказать документально надо. Я с матушкой еще не беседовал. Могла она теоретически согрешить? Могла… Да масса вариантов. Главное – загнать Паука куда подальше…

Нет! Никаких монастырей. Хрен вам всем.

Я еще средневековых девок не пробовал…

Всего четырех людишек извел…

Только в одном поединке поучаствовал…

Ни одной графини я еще не совратил, тем более – герцогини…

Вот так! Настроение если особо не поднялось, то сам я точно наполнился бодрой уверенностью.

Ну все, Паучок, кто не спрятался – я не виноват…

От избытка чувств смахнул эспадой пучок сушеной мяты, висевший на притолоке, и отнес белье Туку с приказанием высушить до утра или готовиться к взбучке.

Теперь можно опять с приором дискутировать.

Старик так и находился в моей комнате, на столе разместились новый кувшин с сидром и деревянная плошка с фруктами.

– Жан, у меня такое странное впечатление, что тебя подменили, – встретил меня проницательный бенедиктинец фразой, заставившей насторожиться.

– Почему, падре? – По спине прошел холодок…

Неужели все-таки прокололся?

– Не знаю… – Лицо старика выражало легкую растерянность. – Ты мне кажешься другим… Лучше, что ли. Или просто повзрослел?

– Потеряв отца, падре, сразу взрослеешь… – выдохнул я облегченно.

Пронесло…

– Ну да. – Старик согласно кивнул. – Испытания тебе выпали не из легких. Ничего, мальчик мой, все скоро закончится. Я смогу выхлопотать тебе сан в Италии… или даже при Ватикане. А пока переждешь время в монастыре.

– Падре… – я налил полную кружку сидра и ухватил прошлогоднюю грушу в плошке, – неужели вы меня так плохо знаете? Как вы могли подумать, что я соглашусь?

– Жан, это не шутки. Луи – очень мстительный человек, он не успокоится, пока не изведет последних людей из рода Арманьяк. Ты уже знаешь, что твой дядя Шарль в темнице, а де Немюра преследуют по пятам, и я уверен – скоро схватят и казнят. Жан, я не отговариваю тебя от мести. Но месть – это такое блюдо, которое подают холодным. Надо выиграть время.

– Я все это знаю. Есть один очень существенный момент. Они уже в руках Луи, а я еще нет.

– Это дело времени, мальчик мой. Тебя ищут, ищут целенаправленно, как ты этого не понимаешь? – Приор досадливо отодвинул от себя кружку с сидром.

– Падре… – мне почему-то стало жалко старика, – я обещаю подумать над вашим предложением. Правда… Я серьезно подумаю. Положение мое действительно не из легких, но я хочу уверить вас, что не буду совершать глупых поступков и совать свою шею в петлю.

– Господь, внуши этому отроку разумение… – перекрестил меня старик.

– Я открыт для его наставлений… – И тоже перекрестился. – Падре, вы же знаете, что моя мачеха на сносях?

– Да, сын мой, я знаю, что ее пощадили, но где она сейчас – не ведаю.

– Какие права на наследство будет иметь ее ребенок? Мальчик. Будем считать, что родится мальчик.

– Всё… формально – всё. Брак твоего отца с Жанной де Фуа освящен церковью, и права наследования никто не сможет оспорить. Но… – Приор сделал паузу. – Но, Жан. Для того чтобы эти мысли имели хотя бы малейший смысл, дитю надо сначала родиться, а потом Всемирный Паук должен пожелать отдать земли. Как первое, так и второе крайне маловероятно. Как ни печально это звучит, но это так.

– Я понимаю. – Потянулся к кувшину и вдруг обратил внимание на свою руку в сутане… и неожиданно родилось решение: – Падре, а есть в замке Бюзе Сен-Такр представители вашего ордена?

– Есть, фра Варсонофий состоит там замковым капелланом… – Приор недоуменно на меня уставился.

Через несколько секунд недоумение сменилось пониманием, и еще через мгновение старик гневно заговорил:

– Ты сошел с ума. Я все понял: Жанну перевезли в замок Бюзе? Так? И ты собираешься сунуть свою голову в пасть льву. Воистину Господь лишил тебя разума. И не проси. Я не хочу брать грех твоей смерти на свою душу…

Скоро приор выдохся, замолчал, отдуваясь, и стал глушить сидр кружками.

Я как мог спокойно и рассудительно изложил свои соображения, потом затих еще на пару минут, пережидая, пока спадет очередной приступ его гнева.

Не знаю, как мне удалось убедить приора, но он, обвиняя меня в полной тупости, все-таки написал письмо с сопроводительной запиской к капеллану замка Бюзе.

В письме ничего крамольного не было. Приор интересовался здоровьем капеллана и приглашал его на теологическую конференцию при приорате. В записке же указывалось, что с письмом направлен брат Фома, которому и предписывается вручить фра Варсонофию оное.

Задумал я довольно простой план. Проникнуть неузнанным в замок. Все. На этом план заканчивался, и начиналась дикая импровизация. Программа-минимум: попытаться что-нибудь предпринять для очистки своей совести. Хотя бы увидеть мачеху. Программа-максимум: похитить ее и сопроводить в Наварру.

Пока не имею ни малейшего понятия, как осуществить заключительную часть своего плана. Пока…

– Жан, пообещай мне… – Старик уже смирился с тем, что ему не удастся уговорить меня совершить постриг.

– Что, падре?

– Пообещай мне и поклянись на распятии, что будешь беречь себя. – Приор тяжело встал, снял со стены распятие и дал мне в руки. – Клянись, что, после того как убедишься в тщетности своих попыток, ты вернешься ко мне и совершишь предначертанное. Обратишься к Господу.

– Клянусь, падре, – поклялся искренне.

Не люблю шутить с высшими силами. Я действительно очень тщательно буду оберегать свою шкуру и постараюсь не совершать глупых поступков. И действительно, после того как пойму тщетность своих планов, приму постриг. Это правда. Но… Сразу говорю, я одновременно клянусь, что использую любую возможность, любую лазейку для исполнения своих намерений и буду бороться, пока не достигну своего. Я честен пред собой и пред Богом.

Вторую часть клятвы я произнес про себя, поцеловал распятие и отдал приору. Мы еще немного поговорили, и, когда настала глубокая ночь, он ушел, оставив меня наедине со своими мыслями.

К этому времени я уже находился в полубессознательном состоянии. Слишком много событий произошло за один день, и организм просто не выдержал напряжения.

Положил рядом с кроватью на табурет заряженный арбалет и эспаду. Дагу положил рядом с собой на кровать и только закрыл глаза, как сразу провалился в глубокий сон.

Глава 7

– …мой отец завещал мне казну эту, так как я сейчас завещаю ее тебе, сын мой. Запомни, употребить ее должно только во славу рода нашего. Клянись. – Коренастый человек протянул мне блеснувшее в тусклом свете факелов распятие.

Да что такое… приору клянись, теперь этому клянись…

– Клянусь, отец мой… – произнес я, осознавая, что досматриваю свой прошлый сон, как вдруг человек передо мной опять исчез в ярком свете…

– Daite son dosmotryet, svolochi! – в отчаянии заорал я, открыл глаза и увидел в свете свечи встревоженное лицо приора.

– Вставай, Жан, вам надо срочно уезжать.

– Что случилось? – Я рывком встал с постели.

– Исчез из приюта Симон. Послушник. Тот, кто приходил к нам в келью… – Лицо приора было встревоженным и злым одновременно.

– Как это произошло? – Матерясь про себя, стал натягивать шоссы.

– На него наложено покаяние: творить молитву по четыре раза в ночь. Брат Гаспар – тот, которого вы видели у ворот, – пришел будить этого негодника и обнаружил только пустую постель. Вышел якобы по нужде, стервец, перелез через забор и скрылся.

– Думаете, он узнал меня и побежал доносить?

– Скорее всего, так и есть… – Приор подал мне колет. – Возможно, он подслушал наш разговор, возможно, где-то видел тебя раньше, но это уже не важно. Тебе надо срочно уезжать.

– Куда он побежал?

– В Лектур. Туда три часа быстрым шагом… Обратно на лошадях примерно час. Исчез он, скорее всего, около двух часов назад. Гаспар видел, как он выходил в нужник. Вот и считай, сколько у тебя времени.

– Где этот бездельник… – Я никак не мог пристегнуть наплечники[66] к кирасе. – Выдеру собаку!

– Он седлает лошадей. – Приор неожиданно ловко помог мне. – Я с ним разговаривал. Он пройдоха, но, кажется, надежный человек. Можешь на него положиться.

– Что с вами будет, падре?

– Ровным счетом ничего… – Старик язвительно улыбнулся. – Я принадлежу к ордену, с которым у Паука пока не хватит сил справиться. И он это прекрасно понимает. Я могу даже не пустить его воинов сюда. Если он подаст жалобу в епархию, то ему придется доказывать, что я принимал именно тебя.

– Падре… удави этого поганца. Как его… Симона.

– Зачем? – Лицо приора исказилось зловещей гримасой. – Он будет гнить в монастырской темнице да конца века своего. А век у него будет долгим. Уж я позабочусь об этом.

– По мне, так ему надо просто перерезать глотку. – Я застегнул пояс и натянул берет. – Ну что, падре… Давайте присядем на дорожку.

– Зачем? – непонимающе уставился на меня доминиканец.

– Примета такая есть.

– Все в руках Господа нашего, а приметы, сын мой, – отголоски язычества невежественного, – наставительно сказал приор. – С Богом. С дороги уходите как можно глубже в лес. Погоня будет двигаться вам навстречу. Когда они не обнаружат вас здесь, то, скорее всего, будут проверять дорогу в Ош. Сомневаюсь, что они додумаются искать вас так близко от Лектура.

– Спасибо, падре, за все. Благословите меня…

– Благословляю, сын мой, но идем, надо торопиться.

На улице уже светало, Тук успел оседлать лошадей и сложил вещи. Приор перекрестил нас еще раз и затворил ворота.

– Ну что, Тук… похоже, пока Бог на нашей стороне. – Я, подъехав, хлопнул своего слугу по плечу, выбив целое облако пыли. Вот поганец… так и не привел свою одежду в порядок.

– Бог – в нас, ваша милость, – убежденно заявил шотландец и перекрестился.

– В нас так в нас. В лес сворачивай. – Я тронулся с места.

Э-эх! Жизнь наша благородная, как говорится, и опасна и трудна… ничего… вот сегодня нам опять повезло, и нет никаких оснований думать, что дальше будет по-другому. Вперед, в замок Базе. Надеюсь, из меня получится образцово-показательный монах-бенедиктинец…

– Тук.

– Да, ваша милость… – Шотландец зевнул.

– Пасть закрой, муха залетит. Ты латынь знаешь?

– Знаю… Требник наизусть.

– Давай учи меня. Всему, что должен знать монах.

– Зачем это вам, монсьор?

– Не твое дело, доедем – узнаешь…

– Вот чует мое сердце неприятности… – пожаловался Тук.

– Не скули. Давай… Как будет по латыни «Господь»?

– Domine.

– Отлично… Domine… А «Господь с вами»?

– Dominus vobiscum…

– Еще лучше…

К обеду я твердо зазубрил несколько фраз на латинском языке. Не так все трудно, как мне сначала показалось. Сомневаюсь, что обычные монахи виртуозно знают латынь. Тук, к примеру, может шпарить на этом языке, не останавливаясь, достаточно долго, только вот большую часть декламируемого им текста он сам не понимает. Заучил наизусть, и все. А он еще как раз из продвинутой части монасей. Так что мне десятка фраз с головой хватит… надеюсь.

Проголодались и решили перекусить на живописной полянке, заросшей травой; углубились мы в лес достаточно далеко, и осторожничать нужды не было.

Тук выложил на скатерть мясо, хлеб, сыр и снял притороченный к седлу бочонок с сидром. Гостинцы из приюта. Пока я беззаботно дрых, мой верный слуга обеспечивал нас провиантом. Говорит – не крал, и я ему верю: слышал, как приор распоряжался обеспечить нас провизией. Еда, кстати, отличного качества. Хлеб так еще даже теплый. А сыр… В сыр я влюбился раз и навсегда. Подарок с небес, а не сыр.

– Тук.

– Да, ваша милость.

– Вот зачем ты мне служишь?

– Как «зачем»? – Шотландец чуть не подавился куском хлеба.

– Все, вопрос снимается… – М-да, ляпнул, не подумав.

Судьба у него такая… Карма…

– Ладно, другой вопрос: а… забудь. Нет вопросов. Возьми лучше карту и глянь, в какую нам сторону ехать. Так, чтобы на армию Паука не наткнуться.

Сам взял кубок с сидром и откинулся спиной на ствол дубка.

Еда есть, деньги тоже, с оружием все в порядке. План… по крайней мере, руководство к действию – тоже имеется. Погоня, по идее, уже нас проскочила и перекрывает пути на Ош и Кондом… Вот же средневековые гасконцы затейники: так назвать город, без всяких на то оснований… Насколько мне известно, данный городок к знаменитому резиновому изделию не имеет ни малейшего отношения.

Так вот, погоня нас должна потерять – если она, конечно, была. Послушник-то на самом деле мог и по девкам сорваться.

– Тук, ты карту посмотрел?

– А что мне ее смотреть, ваша милость, я и без нее вас выведу. Придется только большой крюк сделать.

– Это ничего. Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет.

– А если горка небольшая? – попытался возразить мне Тук.

– Вот не перечь мне, собака. Сказал так – значит, так, а ни в коем случае не этак. Запомни две прописные истины. Хозяин всегда прав, а если он не прав – то это тебе показалось. Понятно?

– Конечно…

Неожиданно, примерно в полукилометре от нас на запад, раздался трубный голос рога, проревевшего какой-то осмысленный мотив.

– Что за… – Я прислушался – и практически на грани слышимости различил заливистый лай собак.

– Не знаю, ваша милость. – Тук вскочил и стал запихивать в сумки остатки еды. – Возможно, просто охота.

Охота? Что-то сильно масштабная… черт… если они движутся в нашу сторону, то выжмут нас прямо на армию Паука.

– Надо туда… – Тук привязал сумки и вскочил на коня. – Так мы проскочим между ними и Лектуром…

– Если повезет, проскочим, – добавил я и обругал себя последними словами за излишний оптимизм.

Твою же мать… собаками меня еще никогда не травили.

Взяли невысокий темп, не хотелось коней загонять, лес стал гуще, и можно запросто вылететь из седла, наткнувшись на сук.

Черт… неужели это за нами охотятся? Не может быть… разве… разве что приора уже допрашивают с пристрастием искусные палачи, и он соловьем заливается с «испанскими сапогами» на обеих ногах. Не верю я в безграничную человеческую стойкость, под пытками разговорится любой, даже самый крепкий. Твою же кобылу в трещину… и у Тука не поинтересуешься о вероятности такого сценария. Нет, скорее всего, нет. Доминиканец же говорил, что плевал с высокой башни на Луи. А вообще – хрен его знает…

Проскакали пару километров, лай собак стал ближе, чертовы твари как привязанные тянулись за нами.

Роден ровно скакал, не высказывая никакой усталости; мне показалось, даже с удовольствием.

Тук на своем Роланде тоже не отставал, да и вьючные лошадки бойко перебирали ногами.

Собаки периодически азартно взлаивали, перекликаясь между собой. В рог же трубили все еще далеко.

Выскочили на неширокую мелкую речушку и сотню метров проскакали прямо по воде, сбивая след…

Бесполезно.

Совсем рядом, яростно захлебываясь, залаяли собаки, я собрался пришпорить Родена, но пошел такой бурелом, что продвигаться дальше можно было только шагом. Твою же мать! Приехали…

– Тук, загоняй лошадей вон к тем выворотням, – я ткнул рукой в сторону завала из деревьев, – да привяжи их покрепче.

Завал образовался у подножия довольно высокого холма, один склон которого осыпался, образуя обрыв, и кони там были надежно прикрыты. Почти со всех сторон.

Сам соскочил с седла, вытащил арбалет из кобуры и перекинул через плечо перевязь с тулом. Потом привязал Родена. Снял щит, доставшийся мне в наследство от покойного племянника Исаака вместе с трофейным шлемом. И побежал к поваленному громадному дубу, перекрывающему путь к нам.

Тук через мгновение оказался рядом со мной и принялся, яростно крутя воротом, взводить арбалет.

– Ну что, скотт, похоже, мы добегались?

– Это они добегались! – Тук весело сверкнул глазами и, увидев, что я тоже взвожу арбалет, посоветовал: – Чуть ниже берите, ваша милость, стрела при выстреле подскакивает.

Они добегались? Спорное суждение… похоже, как раз мы. Вложил стрелу в желоб и попробовал прицелиться… Нет, придется, если выживу, произвести небольшую революцию в оружейном деле. Куда это годится – ни прицела, ни приклада?.. Сука! Целиться приходится по верхней грани наконечника. Спасибо хоть арбалет тяжеленный, подрагивание рук от волнения на прицеливании не сказывается.

С треском смялись кусты, и на полянку выскочили две хрипящие собаки. Взрыли лапами опавшую листву, притормаживая и высматривая добычу… Твою же душу богу в качель… Это «баскервили» какие-то. Телята с клыками…

Гладкошерстные, странного шоколадного окраса широкомордые собаки. Я даже не знаю, какую аналогию с современными породами провести: скорее всего, помесь дога с мастино. В надетых на них кольчужных нагрудниках одним только своим видом они наводили ужас…

Тренькнул арбалет Тука. Пес справа, получив болт прямо в морду, покатился по земле.

Я тоже почти наугад прицелился и даванул на спуск. Щелкнуло, арбалет довольно сильно дернулся, и болт… Болт, благополучно миновав цель, улетел в чашу…

Клятый пес сориентировался и рванул вперед. Я схватился за эспаду, но меня опередил Тук. Перескочив через бревно, шотландец поймал острием глефы собаку, упер древко в землю и перебросил ее через себя, потом со всего размаху несколько раз рубанул по хрипящей и визжащей туше. Ткнул острием, добивая пса, и издал победный клич…

– Назад, придурок!.. – заорал я и увидел, как еще два пса вылетели на поляну… ну вот и моя очередь геройствовать пришла. Перескочил через бревно, прямым выпадом вбил клинок в раззявленную пасть и покатился по земле, выпустив эспаду из рук, сбитый с ног вторым псом…

Обдало зловонием из смрадной пасти, зубы проскрежетали по горжету, долбаный пес целился в горло…

– Fu… nelsya! Nasad, skotina, fu!.. – заорал я с испуга и, ударив одоспешенным локтем пса по морде, умудрился скинуть его с себя. Потом на выдохе всадил дагу ему в пузо.

Одновременно с моим ударом Тук глефой развалил собаку почти пополам…

– Давай назад… – Уперев ногу в собачью морду, я вытащил эспаду, ринулся обратно за бревно и заорал Туку: – Заряжай арбалет, ne tormosi…

– Слушаюсь, ваша милость…

– Долбаная тварь… – Утер собачью слюну с лица. – Фу… мерзость…

Протрубил рог, и на поляну выскочили несколько всадников.

Первого сразу снесло с седла выстрелом шотландца: он, в отличие от меня, бил пока без промаха.

Я же опять безобразно промазал.

Оставшиеся в седлах всадники смешались, попытались развернуть лошадей, и… Тук еще раз удивил меня. Шотландец вскочил и метнул глефу как копье, выбив второго всадника. Глефа вонзилась тому в поясницу.

Пока я пытался опять взвести арбалет, охотники развернули коней и скрылись в чаще.

Толком нападавших я не успел рассмотреть. Лишь заметил, что они не кабальеро. Кони не те, да и тяжелых доспехов не видно. Скорее всего, опять вольные лучники. Или бог его знает кто, но то, что они охотились за нами, уже не вызывало сомнения. На синих коттах[67] были лилии Паука.

В чаще опять несколько раз взревел рог и раздался громкий приказ – спешиться.

Потом затрещали кусты, и к первой группе добавились еще люди. Судя по тяжелому топоту копыт – на этот раз именно тяжеловооруженные рыцари…

Песец…

Тук быстро прицелился – и раздавшийся вслед за выстрелом вопль в кустах просигнализировал о том, что он и на этот раз не промахнулся.

В ту же секунду по бревну стеганули с десяток стрел, превратив его в импровизированный частокол. Я едва успел спрятаться, от испуга матерясь на русском языке как сапожник…

Следующий десяток секунд стрелы летели без остановки, не давая высунуть голову. Тук ужом прополз за бревном и, высунув арбалет, опять выстрелил. Не знаю, что он там рассмотрел, но не промазал, это точно. В чаще всплеснулся вопль, перешедший в заунывный вой.

– Обойти пытался… – пояснил шотландец и опять заработал воротом.

Вот это парень стреляет! Точно добрый ангел меня на него навел. Даже стало немного стыдно за некоторые выражения в его адрес. Без шотландца мне точно конец наступит преждевременно. Выживем, приближу…

– Не стреляйте, не стреляйте!.. – На поляну вышел молодой парень в гербовой котте, размахивая копьем с привязанной белой салфеткой. – Барон Гийом де Монфокон предлагает переговоры!

– С каких это пор он стал бароном?! – неожиданно для себя заорал я.

– Не соглашайтесь, ваша милость… – горячо зашептал Тук. – Чую я какую-то пакость. Это же он дал подлую команду убить вашего батюшку…

– Знаю… – рыкнул я со злостью.

Да… Именно эта скотина. Исаак про него рассказал, де Граммон подтвердил.

Заорал пажу:

– Передай своему хозяину, что его вызывает на поединок Жан Шестой, милостью Божьей конт д’Арманьяк!

– Ваша милость… – Тук укоризненно посмотрел на меня.

– Молчи, я знаю, что делать… – Надел салад на дагу и приподнял шлем над бревном.

И почти в тоже мгновение его со звоном откинуло в сторону сразу тремя стрелами, и еще несколько просвистели мимо… тьфу, черт… снайперы средневековые. Вот те и переговоры. Только высунешься – сделают ежика, уроды. Мама, роди меня обратно! Вот это вляпался… Какого хрена я кобенился с шейхами? Не иначе меня за вредность и непомерную жадность сюда закинуло…

Подобрал шлем с травы. Сталь отличная, стрелы оставили только легкие царапины, которые при желании быстро заполирует кузнец. М-да, очень не хочется, а надеть придется. Напялил салад на голову и затянул ремни. На мое счастье, он не крепился к горжету, и голова оставалась подвижной. Затянул ремни и поднял забрало: не знаю, как они умудряются смотреть через эти щелки – по мне, так ничего не видно.

Осмотрелся по сторонам…

В конном строю нас атаковать бесполезно, в завалах лошади ноги поломают. Только пешим порядком и только в лоб, разве что проберутся на холм и оттуда будут обстреливать. Прыгать сверху – чистой воды самоубийство. Высоко, да и на сучья напорешься почти наверняка. А на случай стрельбы у меня есть Тук. Стрелкам придется высовываться над обрывом, где они будут представлять отличную мишень, а нас как раз за ветками почти и не видно…

– Держи второй арбалет… – подвинул оружие шотландцу. – Посматривай назад…

На поляну опять вышел паж и издевательски манерно сообщил:

– Господин барон велел передать, что он знал конта Жана Пятого д’Арманьяка, но ему он лично срубил башку. Жана Шестого он не знает, а с незаконнорожденным ублюдком отлученного от церкви еретика он сражаться не может, так как… – Ахр-р…

Паж, не договорив, свалился на землю, хрипя и прижимая руки к животу. Это Тук недолго думая всадил в него арбалетный болт.

– Ты что творишь?

– Мое законное право – наказать подлеца за оскорбление моего господина. – Шотландец пожал могучими плечами и яростно завертел арбалетным воротом.

Опять защелкали стрелы по бревну, и на поляну, сомкнувшись строем, прикрываясь щитами и высунув между ними короткие толстые копья, вышло девять солдат. Я с непонятным облегчением приметил, что копейщики – без тяжелой защиты: в тарелкообразных шапелях без забрал и в стеганых гамбизонах[68] с нашитыми редкими бляшками. Уже лучше… Хотя это большого значения не имеет… Много солдат; как ни вертись – окружат и копьями затыкают…

– Логаны, вперед! – вдруг завопил шотландец, разрядил арбалеты в строй, свалив одного человека, и, схватив алебарду, вскочил, собираясь перепрыгнуть через бревно.

– Куда, идиот… – Я едва поймал его за пояс. – Сиди здесь и присматривай за холмом…

Тук обиженно засопел, присел и стал взводить арбалеты.

Я выглянул, опять пригнулся и стал прикидывать диспозицию. Через бревно лезть к атакующим смысла нет. С левой стороны тоже не пройдешь, дуб упирается в сплошной завал. Будут обходить справа…

Значит, так тому и быть. Фермопилы, мля… а я за триста спартанцев сойду.

Не, не хочу спартанцем, достоверно известно, что данные товарищи друг друга пользовали, не стесняясь. Не по масти мне…

Буду этим… политруком Клочковым. Велик Арманьяк, а отступать некуда!

Взял щит в левую руку и приготовился. Страха не было… Вру, был. От волнения била такая крупная дрожь, что даже зубы стучали. Но деваться некуда. Палачи в Средневековье на диво изобретательны. Даже думать про них страшно.

Тук успел подстрелить в ногу еще одного копьеносца. Второй выстрел пропал даром, болт пробил щит, но застрял, не нанеся врагу никакого вреда.

Солдаты, все так же прикрываясь щитами, слаженно перегруппировались и попарно, больше расстояние не позволяло, появились в проходе.

Первая пара с хеканьем ткнула в меня копьями, причем уроды сделали все по-хитрому: один ударил в щит, пытаясь сбить его в сторону, а второй чуть задержался, собираясь пырнуть уже в открытое тело.

Черт! У них почти все получилось. От удара мгновенно онемела левая рука, щит увело в сторону, но вот следующего момента они не предусмотрели, да и не могли предусмотреть. Откуда солдатикам знать, что у непонятного бастарда дома полный ящик медалей разного достоинства, в большинстве, конечно, золотых, и он владеет клинком, на сотни лет опередив все стили фехтования, которые здесь только начинали зарождаться.

Клинок молнией метнулся к солдатам и, распоров лицо первому, срубил руку по локоть второму. Я скользнул вперед ко второй паре и классическим косым ударом разрубил шлем вместе с черепом третьему, а затем, вывернув кисть, прямым выпадом ткнул острием в лицо четвертому.

С хлюпом выдрал эспаду из глазницы и сразу же отскочил назад, прикрываясь щитом. Оставшиеся в живых копейщики не побежали, как я тайно надеялся, а просто отогнали меня короткими выпадами копий.

Зато не дремал Тук. Над плечом гулко прожужжал болт и, с хрустом пробив кость, впился в скулу пятому копьеносцу. А вот шестому уже я сам, сбив в сторону древко копья, воткнул эспаду в бедро.

Седьмой… седьмой ублюдочный урод поступил, по-моему, совсем нелогично, но, к сожалению, очень практично. Он, скотина, метнул копье, окончательно отбив мне левую руку под щитом, и, выхватив короткий широкий меч, с ревом прыгнул вперед, на лету нанося удар.

Едва успев отпарировать, я вынужден был сделать шаг назад и с грохотом завалился на спину, споткнувшись через истошно воющего солдата, скорчившегося на земле и баюкавшего обрубок руки.

Чертов копьеносец в упор поймал щитом болт из арбалета, вскрикнул (видимо, его куда-то все-таки достало), покачнулся, но все равно шагнул вперед, высоко занося меч и серьезно настроившись прикончить меня.

Что произошло дальше, я помню и буду помнить всю жизнь…

Долбаное забрало долбаного шлема при падении закрылось сразу, сократив мне весь обзор до узенькой щели.

Щит при падении оказался под задницей, и я с ужасом понял, что никак не успеваю его вытащить.

Ожидая, что вот-вот моя голова разлетится на кусочки, я зажмурился и наугад ткнул эспадой в сторону солдата… Клинок во что-то уперся, а затем мягко скользнул дальше. Рев, переходящий в бульканье, – и тяжелая туша, омерзительно воняющая потом и почему-то – дерьмом, рухнула на меня, прижав к земле.

Судорожно подавляя позывы рвоты, забарахтался, пытаясь скинуть дергающееся тело, но Тук имел на этот счет свое мнение. Хекнув, он рубанул по еще живому солдату, и меня обдало струей горячей крови…

Такого издевательства организм уже не выдержал, и меня вывернуло на свои же ботфорты.

– Твою же мать… – Со злости я ткнул дагой в шею копьеносцу без руки, и от его булькающего хрипа изрыгнул остатки рвоты из своего многострадального желудка. Но на этот раз – на солдатика.

– Вы целы, ваша милость? – обеспокоенно спросил Тук и оттащил изрубленное тело в сторону.

– Что со мной станется… – Я посмотрел на валяющиеся изуродованные трупы, и меня чуть было опять не стошнило.

– А чего это вы? – удивился шотландец.

– Не твое дело. За холмом следи, – буркнул я и, смягчившись, добавил: – Ты это… молодец. Отлично стреляешь.

– Дык дело-то нехитрое. – Тук расцвел, прицелился из арбалета – и опять в кустах кто-то завопил. – С малолетства приучен.

– Научишь… – Я чуть приподнялся и сразу получил стрелу в основание нашлемника для крепления плюмажа. – Вот ублюдки! Сколько же их там?

– Так известно. Кабальеро пару человек, оруженосцы ихние да пажи. Копейщиков мы выбили всех да половину лучников тоже. Осталось всего два стрелка. Вот и считайте…

– Сам сосчитай… – Я никак не мог сообразить, сколько человек осталось.

– Семь-восемь человек, – сообщил шотландец, подумал и добавил: – Но вообще-то пажей и оруженосцев может быть больше.

– Бастард! – заорали из леса. – Сдавайся! Гарантирую, будешь моим личным пленником!

– Ваша милость… – зашептал Тук, закидывая взведенные арбалеты за спину. – Разговаривайте подольше, я их обойду…

Попытался поймать парня за пояс… сгинет же зазря, но не успел. Шотландец уже уполз в бурелом. Пришлось кричать в ответ; не отвлеку, так хоть время потяну:

– Ты представься сначала!

– Барон Гийом де Монфокон, сеньор де Сегюр.

Де Сегюр! Нет, ты понял?!

– Сеньорию тебе Паук за убийство моего отца нарезал? – Я от злости хватил кулаком по дереву.

– Руа волен распоряжаться своими владениями, – нагло заявил невидимый мне собеседник.

– Пока я живой, земли – не его.

– Если будешь сопротивляться воле его величества, то быстро перестанешь быть живым, бастард. Сдавайся. Руа милостив к своим пленникам. Глядишь, выторгуешь свою никчемную жизнь и будешь гнить в монастыре живым и здоровым. – Барон расхохотался.

– Я подумаю… Ты мне лучше скажи, как меня нашел?

– Тоже большая задача… ты подумал, что мы тебя будем искать на дорогах к Ошу, а сам подался поближе к Лектуру. И ясно как день, что ты собрался уйти в лес. Не спорю, бастард, умно. Но я эту загадку быстро разгадал. Кстати, твой духовник молчал до последнего…

– Ты поднял руку на церковника и теперь будешь гореть в аду! – Я чуть не выскочил из-за бревна.

– Моя добродетель перевесит мои грехи… – Барон опять заржал. – Но хватит. Сдавайся. Сейчас сюда прибудут три копья жандармов, и мы выкурим тебя как крысу…

– А ты сам попробуй, собака. Иди сюда, урод, я тебе bebichi посрубываю.

– Это ниже моего достоинства, бастард. Короче, у тебя четверть часа на раздумья…

Ничего не понимаю… Положение, конечно, аховое. Нас двое, противников же – человек восемь-десять. Но подкреплений в ближайшем будущем у них не будет однозначно. Как его вызовут? Сомневаюсь, что они возят с собой почтовых голубей, а что такое рация, люди еще не будут знать века четыре. Даже если у них есть голуби – пока эта птаха мира долетит, пока доберется подкрепление… сутки, не меньше. А вот взять меня долбаный барон не может. Силенок маловато. Мы и так большую часть выбили… и выбьем еще. Так что он голову мне морочит, собака?

Ну, сука… только попадись. На медленном огне изжарю, на кол ублюдка посажу. Это какой же извращенной и порочной натурой надо обладать, чтобы посметь на доминиканца руку поднять…

– Эй, барон? Хотя какой ты барон? Если свинью нарядить как кабальеро, она все равно свиньей и останется…

Никто не ответил…

Что за…

Не успел я даже удивиться, как в зарослях раздался глухой стон, затем еще кто-то заверещал, как заяц, и сразу же прозвучало несколько воинственных воплей, среди которых я различил голос шотландца… твою же мать…

Сильно не раздумывая, перемахнул через бревно и ринулся в заросли на шум схватки.

Навстречу мне сразу выступил коренастый кабальеро в полном миланском доспехе и котте с лилиями Паука. На голову мужик напялил салад с наглухо задраенным составным забралом и пышным плюмажем. В руках он держал здоровенный цвайхандер[69], положив его на правое плечо.

За ним, чуть поодаль, стояли двое парнишек в легких кольчугах, только с отдельными элементами латной защиты. Причем вразнобой, как будто поделили комплект между собой. У одного были наручи, а у второго поножи. Первый держал в руках обычный прямой меч и круглый щит без герба, а второй, в старинном норманнском шлеме, вооружился протазаном.

– Я виконт… – начал было представляться кабальеро, даже не сняв с плеча меч, но я, пропустив эти условности, на бегу рубанул его эспадой по внутреннему сгибу локтя, так удобно подставленному под удар, а затем, когда его развернуло, засадил до чашки дагу под мышку.

– Мне не важно, кто ты… – Не останавливаясь, выдрал оружие и срубил парня с протазаном в руках, изумленно уставившегося на меня. Располосовал ему рубящим ударом плечо.

Второй мальчишка успел замахнуться мечом, но получил граненое лезвие в живот.

– Извини, парень, ничего личного… – С прокрутом вырвал клинок и, оттолкнув пажа плечом, помчался на крики и лязг железа, доносящиеся из зарослей.

– Только попробуй сдохнуть, клятый скотт… – прорвался я через кусты и увидел, как Тук отмахивается своим фальшионом сразу от трех мечников. Четвертый безуспешно пытался встать на колени, раз за разом падая на бок.

Тук держался, но явственно припадал на правую ногу, полностью залитую кровью.

– Ко мне, уроды! – истошно заорал я и увидел, как в тот же самый момент один из нападающих снес меч шотландца в сторону, а другой наотмашь рубанул его по груди.

Тук вскрикнул и осел на землю, а мечники одновременно развернулись ко мне и, прикрывшись щитами, организовали что-то вроде строя.

Это, скорее всего, были оруженосцы так и не успевшего мне представиться виконта или, возможно, даже самого барона. Одеты поосновательнее, чем пажи, у всех на головах бацинеты, длинные кольчуги, у одного так вообще что-то похожее на юшман. Набедренники, наголенники и наручи. У двоих в руках почти одинаковые полуторные мечи, у третьего шотландский палаш с вычурной гардой. Держатся без страха, движения уверенные…

Так, а где барон? Где эта сука? На коттах у оруженосцев какие-то красные быки… а у третьего – крепостная башня на червленом поле, и по левой стороне синяя и белая вертикальные полосы. Барона не вижу…

– Где барон?

– Тебе до этого дела нет, гнусный бастард, – рявкнул в ответ самый крупный из оруженосцев, тот, что в юшмане.

– Мне как раз есть дело, сопляки… Обещаю: если скажете, отпущу живыми… – почти спокойно пообещал им.

– Смерть бастарду! – одновременно проревели оруженосцы и слаженно напали.

Ну, сами напросились. Вы мне еще за Тука ответите… Сбил палаш с удара и обратным ударом ткнул в лицо крайнему нападающему. Затем отскочил в сторону и отбежал на несколько шагов.

Парень, которого я ударил, зажимая руками хлынувшую кровь, опустился на колени. Оставшиеся притормозили и развернулись ко мне.

– Последний раз спрашиваю, где де Монфокон? Присягаю, вы позавидуете мертвым, если не скажете… – спросил еще раз, сдерживая в себе дикую злобу. Подождал пару секунд и добавил: – Все. Время истекло…

Никакого сожаления и тем более откровенной жалости я не чувствовал. Более того, с самого начала схватки почти не руководил собой, отдав все на откуп инстинктам и эмоциям. Осознавал себя как Александр Лемешев, но половиной меня управлял Жан, бастард д’Арманьяк. Получился довольно уродливый симбиоз, но мне с ним было удивительно комфортно.

Радовало еще то, что особого кайфа, такого, как в первый раз, я не почувствовал. Был азарт, было желание выжить и победить, было стремление убить своих врагов – и никакого сексуального возбуждения. Я отлично себя чувствовал, осознавая, что эти две личности прекрасно поладили между собой, в случае необходимости дополняя и уравновешивая друг друга. Очень удобно оказалось: решения, нежелательные для Лемешева, но необходимые в окружающей средневековой обстановке, принимал бастард. А действия, неприемлемые для него, и общее руководство осуществлял Лемешев. При этом никакого раздвоения личности я не чувствовал.

Но хватит об этом. Чувствую, мне еще не раз придется обдумать все эти коллизии с моими личностями, так что не будем отвлекаться. Тут вообще-то меня зарубить пытаются…

Возможно, если бы парни имели выучку получше и побольше опыта, у них бы и получилось нанести мне какой-нибудь урон. Все-таки я никогда в жизни не сражался с несколькими серьезными противниками одновременно. Но к их несчастью, ни первым, ни вторым парни не обладали и через пару секунд распластались на земле, захлебываясь кровью.

Самый старший из них успел вскользь чиркнуть меня по наплечнику и сейчас с распоротой шейной артерией заливал траву почти черной пузырящейся кровью, вырывая в конвульсиях траву вместе с землей.

Его товарищу повезло немного больше. Он умер мгновенно. Клинок эспады перерубил одновременно с кольчужной бармицей шейные позвонки.

Подошел к стоящему на коленях последнему, оставшемуся в живых, и опрокинул его ударом ноги на спину. У оруженосца оказалась сильно разворочена скула и поврежден левый глаз. Парень, зажимая рану, постанывал, но тем не менее смело посмотрел мне в лицо.

– Ты хочешь умереть, эскудеро?

– Я в твоих руках, бастард, – ответил ломающимся юношеским баском парень.

– Где барон?

– Он бросил нас и сбежал. Обманул… – Парень задыхался, почти теряя сознание, из-под руки толчками выплескивала кровь. – Сказал, что обойдет тебя с тыла, приказал напасть, а сам ускакал… Сделай так, бастард, чтобы об этом узнал каждый благородный кабальеро…

– Сделаю это. Зажми покрепче рану, я пощажу тебя… – Срезал у него кусок котты и дал в руки: – Зажимай: может, тебе повезет и ты выживешь.

Вдруг понял, что совсем забыл про Тука, беспощадно обматерил себя, развернулся и подбежал к шотландцу. Увидев его живым, с облегчением перевел дух.

– Живой, дружище! Ну ты меня и напугал!

– Живой… ваша милость… – Тук зажимал на груди длинный, но неглубокий порез. Меч прорубил кольчугу и гамбизон, но тело сильно повредить уже не смог.

– Убери руки… вот… будешь жить, старина, – сделал я вывод, осмотрев рану.

Крови, конечно, натекло порядочно, но сама рана была глубиной всего несколько миллиметров, хотя и пересекала грудь наискосок до самых ребер.

– Ты сиди… я сейчас… – На радостях помчался проверять, не остался ли кто в живых.

Позволил выпятиться в себе бастарду и приколол двух недобитых лучников. На самом деле это была не жестокость, а милость. С такими ранами в эти времена не выживают.

Потом нашел еще одного с болтом в плече, прислонившегося к дереву.

– Что вы сделали с приютом доминиканцев? Говори – и я подарю тебе быструю смерть.

Лучник скривился, закашлялся, потом утер кровь с подбородка и хриплым, надтреснутым голосом заговорил:

– Барон приказал… Монахов порубили всех… Со стариком он сам забавлялся. Но приор крепким оказался… Тогда барон приказал его повесить…

– Где этот… Симон его зовут. Тот, кто меня выдал.

– Не знаю… кажется, остался в лагере… – Лучник закашлялся опять.

Кровь текла из его рта уже не переставая.

– Ладно… молись.

Лучник забормотал слова молитвы, а потом, чувствуя все-таки к себе легкое чувство омерзения, я аккуратно проткнул ему сонную артерию дагой.

– Ну и урод ты все-таки, Сашка… – почти безразлично сказал сам себе и еще раз пробежался по поляне.

Разглядел полоску крови, ведущую в лес, и, пройдя по ней, нашел успевшего уползти на пару десятков метров копейщика. Это был тот самый солдат, которому я проткнул ногу возле бревна. Разговора с ним не получилось, солдат вздумал отмахиваться мечом, и я недолго думая с облегчением приткнул его подобранным копьем. Действительно с облегчением, не пришлось раненого добивать… А так – вроде как в бою.

Собрался взять аптечку, которая досталась мне от бастарда, и обнаружил, что чертовы лучники все-таки успели здорово навредить. Лошадка, которую я получил от де Граммона как выкуп за доспехи, лежала на земле с тремя стрелами в боку и уже испускала дух.

Твари… такую лошадь погубили. Потом вспомнил, что в наследство нам достался добрый десяток лошадей, и немного оттаял. Все равно жалко, но ничего уже не поделаешь.

Прихватил аптечку и бочонок с арманьяком – сойдет вместо спирта, и вернулся к Туку, по пути проверив неизвестного виконта с несчастными мальчишками, которых только сейчас стало по-настоящему жалко.

Не знаю… К счастью или к несчастью – это, наверное, смотря кому, – виконт и его пажи уже отошли в мир иной. Горевать о них особо было некогда, да и, здраво размышляя, незачем. Они умерли с оружием в руках, как настоящие кабальеро, и, скорее всего, сами себе другого конца не желали.

Оруженосец с распоротой щекой лежал без сознания, кровь не останавливалась, продолжая толчками выплескиваться на траву… Ну что я смогу тут сделать, твою мать… Сам же напал. Чем я ему сейчас помогу? Плюнул и направился к шотландцу. Не мой это грех…

Снял с Тука кольчугу и гамбизон. Потом камизу.

– Ну что, братец Тук, будем тебя лечить, – сообщил шотландцу, с опаской следившему за моими манипуляциями.

– А чего там, ваша милость, лечить-то? Писануть на тряпку да приложить, а потом перевязать. Делов-то.

– Я тебе сейчас на голову писану! Ты что, придурок, сдохнуть хочешь? – рявкнул на него и смочил арманьяком чистую тряпочку.

– Так это же пить надо, ваша милость, зачем добро переводить? – Тук сглотнул слюну и вожделеюще посмотрел на бочонок.

– Ладно… заслужил сегодня. – Я налил половину чашки и сунул в руки шотландцу. – Жри давай и не мешай.

Особых навыков в медицине я не имею: так, лишь все то, что должен уметь любой мужик. Главное – не умение, а энтузиазм. И вообще гарант успеха любой операции – это хорошо зафиксированный пациент.

Действуя в основном по наитию, обработал края раны арманьяком; сам, конечно, предварительно пропустил внутрь полкружечки. Промокнув импровизированным тампоном кровь в ране, снял крышки сразу с обеих баночек с мазями.

И что дальше?.. Подумал и наложил ту, что пахла лучше. Кровь, кстати, довольно быстро после этого унялась. Затем сложил в несколько раз бинт, положил на рану и поверх плотно забинтовал. А что… мы, медики, такие… изобретательные.

– Все, дружище. Теперь будешь жить, – хлопнул шотландца по ноге.

– Ай!.. Ваша милость… Нога!.. – завопил тот.

– Тьфу, черт, что же ты молчал, придурок… – Я уставился на довольно глубокий разрез, зияющий на бедре.

– Так я думал, вы видите… а это… можно еще полстаканчика? Очень уж хорошо эта штука боль отшибает…

– Alkogolik… – сообщил я ничего не понявшему Туку.

– А стоит ли, ваша милость, заклинания говорить… богопротивно это… – ужаснулся шотландец.

– Это не заклинания, придурок. Пей… – Сунул кружку и принялся обрабатывать по той же схеме рану на ноге.

Закончил и предупредил шотландца:

– Смотри у меня, лежи без движения. Крови ты все-таки много потерял. Времени у нас много. Пока барон приведет подмогу – не меньше десяти часов пройдет. Мы успеем далеко уйти. И пойло больше не трогай, по башке получишь.

Немного посидел, соображая, что в первую очередь надо сделать. Лошади и трофеи… у меня всего хватает с избытком, а Тука надо по первому классу экипировать… заслужил парень. Виконт-то неизвестный вроде размерами подходит. Значит…

Притащил за ногу его труп к шотландцу и обязал обдирать по мере сил. Потом собрал все оружие и сложил в кучу, откинув в сторону более достойные на первый взгляд образцы. Хотя в эту категорию попал только цвайхандер виконта и шотландский палаш его оруженосца… Вру, еще мизерикорд[70] и кинжал того же неизвестного кабальеро. Остальные образцы ни качеством, ни особой красотой не поражали. Да и куда нам столько…

Юшман с оруженосца тоже вознамерился отдать шотландцу, но сам его снять с трупа не смог. Противно… Крови как со свиньи натекло.

После недолгих раздумий и этот труп отволок поближе к Туку, который, несмотря на раны, с энтузиазмом уже почти полностью ободрал доспех с виконта.

Большая часть лошадей разбежалась, но боевой конь виконта и еще пара лошадок так и стояли, привязанные к дереву.

Опасливо подошел к караковому жеребцу. Зверюга здоровенная, похоже, той же породы, что и мой Роден.

– Тише. Тише, мальчик, ты же не будешь возражать, если у тебя появится новый хозяин… – приговаривая, я зашел сбоку, стараясь не испугать коня.

Жеребец всхрапнул, покосился глазом, вздрогнул, но не укусил.

– Умница, хорошая лошадка… – Похлопал коня по шее и, нащупав пряжки седельных сум, осторожно расстегнул и сбросил их на землю. Затем отстегнул кобуру с арбалетом и ножны с полуторным мечом, при виде гарды которого память услужливо подсказала название. Скьявонеска это. Предок скьявоны[71] – палаша, которым вооружены ватиканские гвардейцы. Полетел на землю тяжеленный тарч в чехле. Потом по гербу Тук разберется, кого я на тот свет отправил.

Отвязал поводья – и чертово животное… Ну, как его еще можно после этого назвать? Коняка хватанула меня зубами за руку, выдрала поводья из рук и галопом умчалась в лес, задрав хвост грубой.

– Долбаная скотина… – с чувством выругался.

Еще хорошо, что рука в защите, а так прокусил бы, как пить дать.

– Чтоб тебя волки сожрали!

– Ваша милость… Так надо было ему морду коттой закутать… – подал голос шотландец. – Эх… жаль. Хороший крессе был. Ладно хоть что-то с него досталось.

– Не жалей, пути Господни неисповедимы. Только он знает, что дать, а что забрать. Ты доспех ободрал?

– Ну да, делов-то, тут у кабальеро еще три десятка дукатов[72] и чуток серебра в мошне было…

– Это хорошо. Теперь все это твое… Кроме дукатов, конечно. Серебро пополам.

– Благодарю, ваша милость… – Шотландец, покряхтывая, встал и вознамерился произвести свой обычный ритуал целования моих рук.

– Брось… Сам знаешь, не люблю. Слушай задачу. Уроды подстрелили нашу лошадку; значит, надо выбрать из трофеев коня получше и перегрузить все. Забираем все что нужно и валим куда-нибудь подальше. Куда, чуть позже решим. И не хватайся за все. Я делаю, а ты подсказываешь, как лучше, и помогаешь. Время пошло… Только нос не задирай, пришибу…

– Благодетель вы мой… Как можно…

– Еще раз так выразишься, собака, сдам в инквизицию на опыты. Какая тут лошадь лучше?..

Со всеми делами справились довольно быстро. Теперь встал вопрос, куда податься.

От своих намерений посетить замок Бюзе я отказываться не собираюсь, все равно сделаю, что задумал, но… Но барон поднимет всю округу на уши, и так просто по дорогам не попутешествуешь: схватят, со всеми вытекающими из этого последствиями.

– Ну? В какую сторону отправляемся?

– Я думаю, ваша милость, нам следует продолжить путь по тому же направлению. Обойдем Лектур с востока по большой дуге. В лес они больше не полезут, будут на дорогах дежурить. С божьей помощью как-нибудь проскочим. А пока желательно убраться как можно подальше от этого места и переждать денек-другой. Так что туда. – Шотландец рукой показал на восток.

– Туда так туда… – Мне было почти все равно, как раз стала наступать разрядка после боя, и голова практически ничего не соображала.

Хотелось просто лечь и заснуть. К тому же тело бастарда еще не привыкло к темпу, с которым я махал оружием, и отчаянно протестовало. Болели все мышцы без исключения: сам себе казался столетним стариком.

К вечеру забрались в неимоверную глушь, даже солнце с трудом пробивалось через кроны вековых деревьев. Я приметил полянку около небольшого озерца и скомандовал привал.

Тук себя чувствовал неважно, был бледный как мел, даже разговаривал с трудом. Уложил его на попону и опять осмотрел раны. К счастью, воспаление не началось, только слегка покраснели края, но главное – раны перестали кровоточить. Не знаю, что за мазь досталась мне от бастарда, но она работала неплохо. Наложил ее опять и перебинтовал, прописав шотландцу полный покой до завтрашнего утра. Попутно наорав, когда он собрался натаскать хворосту.

Налил ему полную кружку арманьяка, заставил выпить и с облегчением вздохнул, когда шотландец почти мгновенно уснул.

Расседлал коней, обтер их, как мог, и задал по доброй порции овса. Лошади – наше всё, беречь надо.

Наконец занялся собой. Залез в озерцо и долго плескался, смывая с себя пот и кровь. Потом тщательно вычистил одежду и ботфорты. Клятые солдаты… Ну никак не хотели помирать эстетично. Заляпали меня всякой гадостью по самое не хочу. Грязное это дело – людей убивать… м-да… в прямом и переносном смысле.

– Брр… мерзость какая. – Вспомнилось несколько особо отвратительных эпизодов. – Ладно, бастард. Дело по нынешним временам житейское… пообвыкнешься как-нибудь…

Захотелось поесть чего-нибудь горячего. Натаскал хвороста, развел костер и водрузил над ним медный котелок, которым Тук тайно одолжился у доминиканцев. Ворюга… Радует только, что тащит не в свою пользу… Так уж и быть, отпускаю ему этот грех.

Пошарился по запасам и нашел мешочек с какой-то крупой, очень похожей на кукурузную муку крупного помола. Но явно не кукуруза, да и хрен с ней. Съедим. Побольше окорока, поменьше крупы, пару кусков сыра и топленого масла не забыть, вот те и ужин…

Теперь займемся оружием, пока вода закипает. Клинок на эспаде в нескольких местах поцарапался, появилась пара щербинок, к счастью, небольших. Вооружился оселками и за несколько минут вернул ее к прежнему состоянию. Конечно, полирнуть не мешает, да нечем, доберусь до мастера – отдам в работу. Смазал клинок льняным маслом и отложил в сторону, занявшись дагой. По ней работы оказалось чуть больше, скололся маленький кусочек острия.

Затем занимался доспехом. Кровью он оказался заляпан по самое не хочу. А это потенциальная ржавчина, что совсем не хорошо.

Пока работал, закипела вода. Посолил как следует, и забросил все ингредиенты сразу. В конце сушеных травок закину, запах приятный, напоминает прованский сбор из супермаркета; вот тебе и еда, достойная кабальеро.

Подумал немного – и отправил свой готический доспех с эспадой вместе в багаж. А взамен достал юшман, доставшийся в наследство от племянника Исаака, иерихонку и эспаду-фламберг де Граммона.

Еще раз подумал и заменил фламберг на меч того же племянника. Жалко такую драгоценность… Оставим ее для парадного варианта. Еврейский меч не хуже моей эспады будет, почти такой же легкий и даже на несколько сантиметров длиннее. Клинок, правда, у основания широковатый, но… посмотрим. Поупражняюсь немного, и сразу все станет ясно.

Примерил доспех – и остался доволен. Классом защиты он, конечно, уступает готическому, но в разы удобнее и, главное, легче. К тому же он с юбкой, надежно прикрывающей ноги почти до колена. Да и надевается не в пример быстрее. Как жилет, на крючки посередине.

Иерихонка тоже и легче, и удобнее, чем салад. По крайней мере, обзор ничем не ограничивается. Наручи и поножи с кольчужными рукавами тоже имеются.

Почему я так поступил? По ряду причин.

Хочу изменить свою внешность. С утра бородку сбрею – и будет полный порядок. Доспех бастарда приметный, вполне могут и по нему опознать. А мой новый доспех, хотя и устарел немного, смотрится импозантно, дорого, да и внешность меняет радикально.

Есть еще одна причина. За несколько схваток, в которых успел поучаствовать, убедился, что «родной» доспех к моему стилю фехтования подходит мало. Мое основное преимущество – в скорости и подвижности. Буром переть и надеяться, что ответные удары не прошибут защиту, я не собираюсь. Пока, по крайней мере, масштабных битв не ожидается. Так что меняем имидж.

Закипело варево на костре. Засыпал травки и разгреб угли, убавляя жар. Еще немного – и можно будет питаться.

Теперь трофеи… Двуручник… Ну его в задницу, такую тяжесть. Пойдет Туку. Скьявонеску тоже – тяжела не в меру. Обычный полуторный меч с двумя долами, идущими от основания почти до конца клинка. Гарда причудливая: один конец перекладины загибается к рукоятке, а второй – к клинку. Так себе… Не вижу практического применения в своих руках. Шотландцу сойдет.

Шотландский палаш? Опять шотландцу, опять Туку, все-таки национальное оружие. Хотя нет… попридержу его. В ближней схватке лучше палаша не придумаешь, да и качественно его сделали. С претензией.

Так, пороемся в сумках… стоп, а арбалет?

Достал арбалет из кобуры… мать моя женщина, он не болтами, а свинцовыми пульками стреляет. Такие, кажется, шнепперами[73] называются. Так сказать, промежуточный вариант между арбалетом и аркебузой. Красивый…

Привлекла внимание костяная накладка на прикладе… Оп! Совсем интересно: накладка повернулась на шарнире, открыв небольшой ящичек. Вытащил ящик и увидел прядь светлых женских волос, обернутую в батистовый платок с замысловатой монограммой.

М-да… Сам того не ведая, я безобразно прервал чью-то историю любви. Печально… Настроение от этого испортилось, и я решил арбалет как можно быстрее кому-нибудь продать… или вообще подарить. Грустные мысли он навеивает, сцуко, душу корябает.

В сумах нашелся стандартный походный набор, похожий на тот, что обнаружил сам у бастарда сразу после переноса. Правда, тут еще присутствовал маленький деревянный ящичек с какими-то косточками: святые мощи, скорее всего, и небольшой молитвенник в золотом окладе. Набожный виконт попался… Ладно, белье шелковое, совершенно новое – значит, забираю, верхнюю одежду тоже, а остальным пусть Тук распоряжается… арбалет тоже пока себе оставлю, благо запасная тетива, мешочек с пулями и пулелейка присутствуют. В общем, все и так мое, шотландец просто отвечать за сохранность будет.

Снял котелок с огня и потащил к Туку.

– Вставай, лежебока, хватит косить под больного.

– Как это, ваша милость, – «косить больного»? – Тук продрал глаза и с шумом втянул воздух носом.

– Это значит – притворяться. Держи тарелку и кубок. Пить сегодня будем. Много. Помянем убиенных нами, все-таки божьи души. А ты прочитай молитву, какую знаешь, за упокой душ.

– Хорошо, ваша милость… – Тук зачерпнул полную миску каши и отправил в рот. – Мм… вкушно, ваша милошть…

– Молитву сначала прочти, обжора, да погромче, я повторять буду, потом уже жрать. Экая ты, Тук, свинья все-таки…

Пробормотал молитву вслед за шотландцем. Странно, но так захотелось. Что-то подсказывало; так надо. Не знаю: возможно, это бастард во мне или что-то еще, но помолился я, и стало немного легче. Исчез груз с души… Ты смотри, так скоро и набожным стану. Причудливы воистину твои дела, Господи.

Варево оказалось на высоте, под него отлично пошел предок арманьяка. Весьма, знаете, недурственно, особенно когда бочонок показал свое дно и было уже все равно, что пить. В конце концов мы объелись и здорово захмелели.

– Вот, шотландец… скажи, – я ткнул кружкой по направлению к Туку, – ты сегодня боялся?

– Не знаю… ваша милость.

– Как это? – Я с третьей попытки наколол кончиком даги ломоть ветчины.

– Не успел, а потом уже некогда было… ик…

– Вот и я так… а теперь скажи: я, наверное, кажусь тебе странным? Только правду говори.

– Правду… скажу. Сначала казались, больно вы не похожи на местных. Теперь вижу, что вы просто умный. Грамотный. Как бы сказать, чтобы не разозлить вашу милость…

– Валяй. – Я милостиво махнул рукой.

– Два человека в вас… – выпалил Тук и испуганно посмотрел мне в лицо.

– Что, так заметно?.. – по инерции ляпнул я и поспешил исправить вопрос: – Почему ты так считаешь?

– Не знаю… – смутился Тук. – Я запутался совсем. А какая разница, ваша милость? Вы хозяин, я ваш слуга, меня все устраивает, и я благодарю Бога за то, что вы меня нашли.

– Понятно… – Я немного успокоился.

Просто я действительно знаю много неизвестного в этой эпохе, и этот факт никак не мог не бросаться в глаза. Тем более Тук постоянно находится со мной, все видит и слышит.

– Слуга, говоришь? Знаешь что, дружище… ты доказал своей службой, что достоин большего. Назначаю тебя своим эскудеро… что там в таких случаях говорят? Я что-то позабыл.

– Ваша милость! – Тук рванулся было опять целовать руки, но сдержался.

– Так что надо сказать?

– Я не знаю, – смутился шотландец, – вы уже все вроде сказали… Только маленький вопрос… В эскудеро пожизненно, или с правом закончить обучение и стать кабальеро?

– Не знаю, решу потом. Видно будет. Служи – и будешь вознагражден. Только вот обязанностей слуги с тебя никто не снимал. Знаю, что неправильно, но пока так. Не нравится, можешь отказаться…

– Нет, ваша милость, я со всем согласен! Я другого слугу к вам не допущу… – завопил Тук.

– Вот и молодец. Давай выпьем…

Напились до безобразия, да, в буквальном смысле слова. Я даже не помню момент, когда лег. Даже малейшей мысли не мелькнуло установить дежурство. Пронесет авось…

Глава 8

– …клянусь, отец мой, что буду приумножать и беречь казну, не щадя жизни своей, и потрачу ее только на благо рода нашего, – говорил я, положа руку на Евангелие в серебряном окладе.

Сон приснился под утро и начался именно с того момента, на котором прервался в приюте. Та же каморка, божьей милостью конт Жан V д’Арманьяк, то есть мой отец, предо мной, и сложенные у дальней стены сундуки и бочонки.

– Я принимаю твою клятву. – Отец тяжело оперся о мое плечо. – Пошли. Нам скоро в путь.

– Я помогу вам. – Взял отца под руку и, освещая путь толстой свечой в подсвечнике, повел его по низкому и узкому коридору.

Поднялись по ступенькам, отец отпер большим ключом массивную кованую решетку, мы прошли, и он запер ее опять. Затем повернул кованое бра на стене, и решетку с легким шорохом закрыла опустившаяся сверху каменная плита.

– Иди посмотри, нет ли кого наверху, – попросил отец.

Я кивнул головой и… и проснулся.

– Твою же мать… – в сердцах выругался. Когда я уже досмотрю этот сон до конца? Интересно же, куда папаша сокровища припрятал… Ну ладно… всему свое время. Пока мне они все равно ни к чему.

Растолкал пинками Тука и встал сам. К счастью, никакого синдрома вчерашнего дня не было. Голова ясная, настроение великолепное. Очередное преимущество молодого тела. Вот только… Вот только надо женщину. Срочно. Иначе… иначе не знаю. Грех какой-нибудь совершу.

– Э-эх… кофейку бы… да нету, – пожалел я и поинтересовался для смеха у Тука: – Дорого нынче кофе?

Ожидал, что шотландец не поймет, о чем я, но, к моему удивлению, он ответил:

– Сарацинская[74] зараза-то? Не знаю, ваша милость. Дорого, наверное. Как ее можно вообще по доброй воле в себя лить? Не понимаю. Что для сарацина хорошо, для христианина – смерть.

– Это точно, – обрадовался я.

Значит, кофе уже появилось в Европе. Ага… А порох?

– Тук, а хорошая аркебуза[75] почем?

– Тоже дорого, но это совсем никчемная вещь. Грохот, дым, а толку почти нет. Я пять раз из арбалета выстрелю, пока эту аркебузу заряжать будут.

Вот так… Просто изумительно. Вот и одно из применений моих знаний. В оружии, в том числе и огнестрельном, я неплохо разбираюсь. Вполне смогу местным мастерам подсказать, как кремневый замок сконструировать. Если аркебузы есть, то и пушки тоже. Тут я тоже могу несколько идей подкинуть. Живем! М-да… есть поправочка: если выживем, конечно.

Посмотрел на раны шотландца и остался их состоянием доволен. Гноя нет. Даже воспаления. Сменил мазь и забинтовал все обратно. Затем загнал шотландца умываться.

А сам начал упражняться со своим новым оружием. Согнал с себя семь потов, но результаты радовали. Тело постепенно начинало подчиняться. Новой эспадой… не совсем, конечно, эспадой, но буду это оружие называть так, тоже остался доволен. Тут в основном оперируют тяжелыми мечами, и моей старой эспадой парировать такие удары сложновато, можно сломать. А этим клинком – вполне.

Сбрил кинжалом бородку, затем позавтракали хлебом и сыром, больше было нечем: вчерашнюю стряпню вечером сожрали подчистую.

Потом погнал Тука драить котелок. А что? Работа посильная, не кирпичи же заставляю носить.

Решил твердо провести на этом месте еще один день, пускай ажиотаж, связанный с моей персоной, уляжется. Завтра, помолясь, двинемся в путь, да и Тук, надеюсь, уже нормально в седле будет сидеть.

Возник вопрос времяпрепровождения, и я взялся за арбалет. Ну, в самом же деле, шотландец стреляет как Вильгельм Телль, а я? Два раза выстрелил – и мимо. Позор. Будем учиться.

Рассмотрел, что болты, доставшиеся от де Граммона, – разные. Тул был разделен перегородкой пополам.

Вытащил болт с деревянным оперением, окрашенным в черный цвет. Наконечник четырехгранный, с коротким острием. Между гранями поверхность плоская. А вот из другого отделения: у болта оперение красное, и наконечник уже трехгранный, более вытянутый. Между гранями утопленные полукруглые пазы, и весь наконечник закручен в одновитковую спираль.

– Тук, для чего этот болт? – показал я его шотландцу.

– О… ваша милость, это дорогой. Виретоне называется. Такие делают дойчи. У нас их по одному су за пару продают. Зато дальнобойные… Смотрите – у него и оперение под спираль идет. При полете болт закручивается и летит дальше и точнее. Даже на излете может пробить кольчугу или гамбизон. Болт как бы ввинчивается в тело. Если слабая защита, может и насквозь прошибить. Приберегите их.

– А как он по доспеху? Мой готический пробьет?

– Нет, видите – острие вытянутое. Согнется или сломается. По броне лучше вот этими, более тупыми. Но есть и виретоны по броне: такими, кажется, как раз доспех и испытывают. Потом соответствующее клеймо на нем ставят.

Ты смотри… Идея нарезов в зачаточном состоянии. Побережем.

Пересчитал дорогие болты и стал практиковаться обычными. И практиковался практически целый день, к вечеру уже уверенно поражая мишень… Ну, почти уверенно. Еще обязал себя при первой возможности найти мастера потолковей и объяснить, как сделать на арбалет нормальный приклад и целик. Уверен, что меткость моя при этом повысится в разы… Привычней все-таки, чем под мышкой крюк, изображающий приклад, держать.

Так, с перерывом на обед и попутным изучением католических молитв, прошел день.

Вечером опять плотно перекусили и выпили немного винца. Хорошенько выспались и с раннего утра, как и планировали, отправились в путь.

Сны, кстати, в эту ночь мне не снились.

Когда солнце переместилось в зенит, выбрались из пущи. Лес пошел реже, причем почему-то даже без хвороста и кустарника. Какой-то слишком культурный лес. Тук подсказал, что хворост пособирали местные вилланы[76]: за пиратскую порубку деревьев их беззастенчиво вешали.

Еще пару часов – и выбрались на лесную дорогу, больше похожую на тропинку.

А еще через час на горизонте увидели легкие дымки. Это был Лектур. То есть то, что осталось от города.

Взяли правее, собираясь его объехать, и наткнулись на первую деревню. Дотла разоренную деревню. Разлагающиеся трупы тягали по улице собаки, все близлежащие деревья усеяли облепленные вороньем повешенные вилланы… или сервы[77]… сейчас уже не разберешь. Да и просто не разберешь.

Я даже пришпорил Родена, стараясь быстрее проехать этот ужас, вполне достойный кисти Иеронима Босха.

За что? Понятно, папаша получил свое из-за вражды с Всемирным Пауком, а их-то зачем? Ну заберите все, ограбьте, изнасилуйте, но жизнь-то оставьте, какая польза от мертвых вилланов? Не понимаю бессмысленной жестокости.

– Тук.

– Да, ваша милость.

– Неужели это сделали солдаты? Смысл-то в этом какой? Деревенька же все равно кому-нибудь достанется во владение. А так – что с них уже взять?

– Это не солдаты, ваша милость.

– А кто?

– Наемники. Рутьеры[78]. Руа франков всегда пользуется их услугами. Дешевле, чем содержать регулярные части. Да и кабальеро после обязательных сорока дней службы приходится платить. А он умеет считать денежку.

– Кто такие рутьеры? – Я порылся в своей памяти и не нашел определения этому слову.

– Наемники. Их сейчас по-разному называют: компаньоны, бриганды, живодеры, но я предпочитаю их звать рутьерами. Они страшные люди. Сброд разных национальностей. Считают себя семьей. Странные у них обычаи: поговаривают, что они поголовно еретики и поклоняются сатане. Живых вообще не оставляют. Но воюют крепко. На них всегда спрос есть. Это, скорее всего, они и сделали. Их почерк, – Тук показал на повешенные вверх ногами трупы, – видите – у всех животы вспороты. Они, как пить дать они.

– А как руа на это реагирует?

– Как будто вы не знаете, монсьор. Ему все равно; правда, в последнее время поговаривают, что их преследуют за зверства.

– Тьфу… урод и уроды… – Не смотрел на трупы, пока мы не проехали деревню.

Что я еще могу сказать? Тут впору завопить по примеру классика: «О времена, о нравы…» Только от этого легче не становится. А в современные времена Европа удумала учить нас, темных славян, демократии и толерантности. Еще раз тьфу…

Пошли поля, заброшенные и вытоптанные, а кое-где даже сожженные. Скорее всего, специально. Похоже, Паук решил помимо моего папеньки наказать и его народ. Паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Издержки войны, а она, зараза, гуманной не бывает… М-да, чего-то я расчувствовался, пора завязывать.

Дал размяться Родену, перейдя на галоп. Жеребец с удовольствием поддал – и скоро деревня и поля скрылись позади.

Дорога была абсолютно пустынной, только изредка перелетали громадные стаи ворон, торопясь успеть к пиршеству, организованному для них армией Паука. Ни дна тебе, ни покрышки, урод…

– Тук.

– Да, монсьор.

– Что у нас с конями, перековывать не надо? – поинтересовался у шотландца, прекрасно зная, что пока не надо.

Просто надоело молчать.

– Да нет, монсьор… Все вроде в порядке, я лошадок осмотрел.

– Да?.. А ты как себя чувствуешь?

– Хорошо, монсьор. На мне как на собаке заживает. – Тук похлопал по груди. Доспехи я ему запретил надевать, а то он на радостях собирался напялить кольчугу с кирасой, и теперь шотландец ехал в одном колете.

– Ладно… Если что – говори, остановимся, посмотрю твои раны.

– Все в порядке, монсьор.

– Да что ты заладил: монсьор да монсьор… О, смотри, кого это несет? – Я заметил группку людей на дороге.

Впереди шел странной дергающейся походкой какой-то мужик, а за ним тянулась маленькая толпа.

– Не знаю… – Тук приложил руку козырьком ко лбу, прикрываясь от солнца. – Оружия вроде нет. Может, паломники?

– Тебе видней… Наготове, если что, будь…

Странная процессия приблизилась, и я рассмотрел людей подробнее. Впереди шел обнаженный по пояс мужик, что-то уныло и однообразно распевая на латыни, и в ритм лупил себя по спине плетью. Компания из десяти человек, идущая за ним, в точности повторяла его движения и тоже завывала, добавляя громкости в момент ударов.

– Ochrenetj… – только и смог сказать.

Мужики реально себя лупили. Ни о какой имитации и речи не было. На хвостах плеток блестели маленькие гвоздики, при каждом ударе врезающиеся в тело. Кровь текла ручьями, но странную процессию это не останавливало.

Поравнявшись с нами, предводитель выкрикнул короткую команду и вместе со своими спутниками упал на дорогу. Причем все попадали в разных позах. Некоторые на спину, некоторые на живот. Пара мужиков, лежа на боку, замерла в младенческой позе, еще несколько прижимали пальцы к губам, один вообще загнулся в позе, связанной с упоминанием одного популярного ракообразного.

Полежав несколько секунд, главный опять рявкнул команду, все повскакивали и, перестав себя бичевать, побрели дальше, оставив меня в величайшем охренении.

– Тук, что это было? – поинтересовался я у скалившего зубы шотландца.

– Флаггеланты[79], монсьор.

– А подробней?

– Последователи францисканца Антония Падуанского. Искупают грехи, уязвляя плоть свою. – Тук небрежно махнул в сторону странной процессии.

– А чего на землю падали?

– А они завсегда так. Те, кто на пузо падали, – прелюбодеи, на спину – вроде убийцы…

– А те, что пальцы к губам прижимали, что-то лишнее сболтнули? – догадался я.

– Что-то вроде. Клятвопреступники, скорее всего. Тот, что загнулся, наверное, содомит. Раньше церковь приветствовала их аскезу[80], а сейчас не одобряет. Почитает за сектантов, но и не препятствует. Странные люди, монсьор. Питаются только хлебом, водой и злаками, спят только на соломе. Женщин к себе на арбалетный выстрел не подпускают.

– С женщинами – это да… – Упоминание женщин вызвало у моего организма уже обещающую стать постоянной определенную реакцию.

Вот напасть… Хоть Тука дери. Тьфу ты, нечистый… всякая хрень в голову лезет. Я разозлился.

– А ты чего зубы скалишь, скотина. Люди грехи свои искупают, а ты ржешь. Как дам по башке! А еще бывший монах…

– Нельзя меня по башке, монсьор, – Тук улыбнулся, – я геройски раненный при защите вашей милости. Рука у вас не поднимется.

– Еще как поднимется. Ладно, proechali…

– А на каком это языке вы говорите, ваша милость? – осторожненько поинтересовался Тук. – Что-то очень знакомое.

– А ты что, языкам обучен? – Я не ответил на его вопрос.

Вряд ли он подозревает о русском языке. А врать не хотелось.

– Ну да… Гельское[81], ну то есть родное свое скоттское наречие знаю, франков понимаю, окситанский[82], васконский[83], латынь… – Тук запнулся. – Почти знаю. Немного на языке дойчей говорю.

– Это… Это русский язык. Был у меня один… один соратник, научил.

– А-а… русы… знаю. Я понял, о каких вы русах, монсьор. То есть языка их я не знаю, но про русов слышал. Хорошие воины, говорят. Но сам их никогда не видел.

– Это они могли, – согласился я.

Вот бы повстречать земляков… Да нет их здесь.

– А что, в этих местах их совсем нет?

– Нет, ваша милость. Разве что у сарацинов в рабах встречаются.

– А ты еще каких-то русов знаешь?

– Конечно, монсьор, переписывал я как-то карту. Так вот, есть русы из Русильона, что в Провансе, есть из княжества Русланд, что в герцогстве Австрийском. Какие еще… Вот русы из Венгерского королевства. Или с юга Ютланда[84] еще, из графства Шверинского и знаю, что есть русы с Арконы, что на острове Руян[85] в Варяжском море[86], но те – закоренелые язычники. Вот.

– Ничего себе… – тихонько пробормотал я.

Ого, сколько русов. Но эти все не те, я о других. Поинтересовался у Тука:

– Я не о тех, что ты упомянул. Я о литовских, московских и новгородских русах. О них что-то знаешь?

– Что вам сказал, и все. Других на карте не было.

– Тогда – неуч ты. Эти самые главные, – вынес я приговор Туку.

– Как скажете, монсьор.

Я почитывал некоторых псевдоисториков и борзых писателей, которые расписывали, как русские витязи колесили по средневековой Европе и в крестовые походы запросто ходили, но честно говоря, сомневаюсь, что это так и было. Разве что отдельные экземпляры, да и то совершенно случайным способом. Врут товарищи безбожно или передергивают. Некоторые из них и современных итальянцев к русскому народу причисляют, мотивируя словом «этруски». Ага… русские, однозначно. А Атлантида – ваще хохлы!

Нет, а все-таки кто сейчас на Руси правит? М-да… История – явно не мой конек. Иван какой-то там, скорее всего. Может, даже и Грозный… или Калита… Нет, не знаю. Вот будет номер, если встречу какого-нибудь витязя Добромысла Никитича. А что, была же княжна Анна Ярославовна королевой франков – Анной Русской, в какие-то совсем древние времена. Мог и витязь забрести. Ладно, встречу – познакомлюсь, а пока о другом голова болит.

– Тук, есть хочешь?

– И пить, монсьор, тоже!

– Я тоже не против. Ищи место…

– Подождите, ваша милость… впереди опять кто-то есть. – Глазастый Тук кого-то рассмотрел впереди на дороге. – Повозка и солдаты, кажись.

Этого еще не хватало… Хотя добраться до замка и никого не встретить – надеяться не стоит однозначно.

Действительно, примерно в паре сотен метров от нас, впереди на дороге стоял какой-то возок и несколько фигур рядом с ним.

– Тук… ты, если что, в схватку не лезь. Заряди арбалет и воюй с расстояния. Понял?

– Понял, монсьор… а если…

– Я те дам «если». Я приказал, ты исполняешь.

Подъехали поближе.

М-да… Сегодня какой-то день знакомства со средневековыми реалиями. Если попаду назад, историки на части порвут как особо ценного очевидца.

На дороге стоял возок с закрепленной на нем железной клеткой. Именно такой, какую частенько можно было увидеть в фильмах про инквизицию. А в клетке сидела на корточках маленькая хрупкая женщина в грубой холщовой рубашке и кожаном, глухом колпаке на голове. Я даже засомневался, женщина ли она вообще, смахивала фигуркой больше на мальчика, но кое-какие выпуклости все-таки рассмотрел. Девушку заковали в ручные и ножные кандалы и вдобавок приклепали цепью к самой клетке.

Лошаденка, что везла возок, лежала на боку рядом с ним, без особого успеха делая слабые попытки встать на ноги. Жалобно всхрапывала и вообще выглядела довольно печально.

Три мужичка, в шапелях, гамбизонах и с алебардами, сидели безучастно на обочине, а вокруг возка метался упитанный монах-францисканец и осыпал проклятиями попеременно девушку, лошадку и стражников. В разной последовательности.

Как бы все понятно, даже мне, неискушенному в местных реалиях. В возке ведьма, кто еще может быть; знаем, в кино видели, так их и возили. Мечется достойный представитель инквизиции, а мужики с алебардами – стражники. Картина налицо. Как интересно… А ведьма хоть настоящая?

Честно говоря, я в них верю. Жена моя бывшая и мамаша ее особенно – самые настоящие ведьмы. Шучу, конечно, но в ведьм верю. Были, знаете, прецеденты.

– Тук, это я все правильно понял?

– Да, ваша милость… ведьма, спаси меня господи… – Шотландец с испуганным лицом часто крестился. – Видите, она и лошадь уморила. Не хочет на судилище ехать.

– На герб глянь. Откуда стражники?

– Да кто его знает… отсюда не видно. Кажись, из Флеранса… давайте мы их объедем… или вообще в лесу переждем. Мы же перекусить собирались… – Тук говорил шепотом, как будто нас могли услышать.

И видно было, что он действительно боится, только я не понимаю: чего?

– Экий ты трус… ничего не бойся. – Я направил жеребца к повозке. – На меня колдовство не действует, и на тебя, как моего эскудеро, соответственно. Не трясись, по шее дам.

По мере нашего продвижения стали доноситься хулительные вопли.

– …бездельники, сделайте же что-нибудь!.. – вопил монах стражникам.

– А что мы можем сделать? Мы вам, фра Бонифаций, сразу говорили: лошадь не справная, надорванная, помрет по дороге, а вы и слышать не хотели… – бубнили стражники в ответ.

– Вот я на вас жалобу великому инквизитору напишу… – грозился фра Бонифаций.

– Да пишите куда хотите, падре, мы тут при чем?.. Может, это она лошаденку погубила, – вяло отбивались стражники.

– Ничего… вот доберемся до Тулузы… там живо тебе шкуру спустят, отродье диаволово… – перешел монах к ведьме.

– А не хочешь напоследок, монашек, тела женского, горячего попробовать, а? Так я тебе дам… – отвечал приглушенный колпаком язвительный молодой голос. – Воспользуйся, а то рассержусь и вообще мужской силы лишу…

– Изыди, сатана, не вводи во искушение, – забубнил монах, истово крестясь.

– Ага… испугался… Ты потрогай меня за грудь… упругая, красивая; небось каждую ночь прелести женские снятся… А грех сла-а-а-адок, не бойся, монашек…

– Господи, избавь меня от лукавого… – Монах отбежал от возка на десяток шагов, заметил нас и шикнул на стражников, призывая встать.

– Что здесь происходит, святой отец? – как можно равнодушнее поинтересовался я.

– А с кем имею честь разговаривать? – подозрительно уставился на меня маленькими глазками францисканец.

– Я шевалье де Сегюр. Поубавь прыти, францисканец. Тон мне твой дерзостный не нравится, монах; может, научить тебя вежливости? – для порядка рыкнул я.

А то будет тут каждый встречный и поперечный с благородным кабальеро на повышенных тонах беседовать. Непорядок.

– Не грозись, кабальеро! – взвизгнул монах. – По поручению я действую епископа Тулузского. Доставляю ведьму и блудницу Марианну из Флеранса на разбирательство святейшего инквизитора Аквитании, Гаскони и Прованса. Данный случай требует его личного рассмотрения, и ты, кабальеро, должен мне оказать содействие.

– Что ты там лопочешь, жирный хряк? – немного разозлился я оттого, что не знаю, насколько он мне может что-то там указывать.

Интересно, какое отношение ко мне имеют инквизиторы и всякие епископы. Они власть церковная, а я… В общем, непонятно… С инквизицией в любом случае шутки плохи, но и прогибаться под этого борова не хочется. А верещит скотина – как под кастрацию идет.

– Да как ты смеешь, у меня есть грамота… – Монах выхватил из сумки кожаный футляр и случайно ударил им Родена по морде…

Вот ей-богу: я не хотел такого развития событий. Какое мне дело до этого францисканца, стражников и их подопечной ведьмы? Правильно, никакого. Может, она действительно ведьма. Ехал себе и ехал. Тук вон… вообще предлагал свернуть перекусить. А так…

Роден справедливо возмутился, встал на дыбы и лягнул францисканца передними копытами. Представьте себе удар копытом боевого коня весом чуть ли не с тонну. Причем правое копыто угодило монаху точно в лоб.

Я, конечно, мог это предотвратить, но не успел… не великий мастер в верховой езде, во-первых, а во-вторых… не захотел. Больно уж монах противный.

Францисканца откинуло в сторону, шмякнуло об повозку, по которой он и сполз на землю в бессознательном состоянии. Жирное лицо залило кровью. Ведьма как будто увидела, что случилось, и визгливо расхохоталась.

Стражники привстали, но, увидев в руках Тука арбалет, живенько сели на место. Один, видимо старший среди них, даже примирительно поднял руки.

– Вы видели, что оный монах совершил предерзостный поступок, но моя рука его так и не коснулась?.. – поинтересовался я у стражников, положив руку на эфес эспады.

– Видели, ваша милость. Совершенно предерзостный поступок совершил фра Бонифаций. Видно, ведьма ему разум помутила, – с готовностью согласились и даже немного подкорректировали версию события стражники.

– Подтвердите при необходимости? – Я нащупал в мошне три серебряные монеты и кинул их стражникам.

– А как же, ваша милость. Вот вернемся назад в Флеранс и сразу подтвердим, – чуть ли не в пояс поклонился старший.

– Вот и отлично. – Настроение начало понемногу подниматься.

Да и монах остался, вопреки моим опасениям, в живых. Стражники снесли Бонифация с дороги и, оборвав подол его же сутаны, перевязывали ему голову.

Францисканец постанывал, но пока в себя приходить не собирался.

– Кабальеро… кабальеро… подойди… – От неожиданности я чуть не подпрыгнул.

Звала меня ведьма.

– Ваша милость… – предостерегающе прошипел Тук, но я, ведомый непонятной силой, спешился и подошел к клетке.

– Что ты хотела, ведьма?

– Сильный… сильный… могучий мужчина… – прошептала ведьма. – Почему ты не боишься меня?

– Ты действительно ведьма?

– Да, – обыденно ответила девушка.

– Почему ты не запираешься? Ты же знаешь, что с тобой сделают.

– Буду запираться – сделаю себе только хуже, – пожала плечиками ведьма. – Спасибо тебе.

– За что? Я же тебе не помог… и не помогу.

– Не надо… меня не сожгут… нас сейчас мало жгут, все катарам… все катарам, потом, позже… позже будет страшно… – как в трансе забормотала девушка и вдруг пронзительно запричитала: – Тебя двое… вас двое… его двое. Один наш, другой не наш. Один добрый, второй злой. Одному будет плохо, второму никак… Нельзя тебе быть добрым, нельзя злым… ступай своей дорогой и найдешь их. Одного уже потерял… второго потеряешь… иди, спеши… все равно успеешь и не успеешь…

– Ваша милость… Монсьор, да очнитесь вы…

– …две… две отметины князя на тебе… одна на одном, другая на другом… он вас примет, они тебя примут… поделись кровью… поделись силой… спасешь одну, одного, всех… Да-а-ай си-и-илу!!! – Странные, непонятные слова заворачивались вокруг меня коконом и уносили в темноту.

Вдруг сильный толчок выбил меня из круговорота, и я с удивлением обнаружил, что меня тащит за шиворот шотландец подальше от возка.

– Он мо-о-ой! – страшно взвизгнула ведьма и забилась в конвульсиях, сотрясая клетку.

Два стражника бросили монаха и, подскочив к возку, стали бить ведьму тупыми концами алебард. Старший подошел ко мне и участливо посоветовал:

– Ехали бы вы, ваша милость… Не надо вам тут находиться, она так нашего капитана сгубила… Как бог есть, начисто сгубила: высох весь и за седмицу помер.

– Так она настоящая ведьма? – изумленно пробормотал я.

– А какая же еще, – ухмыльнулся стражник, – самая что ни на есть. Езжайте, сейчас фра Бонифаций очнется, вопросы начнет задавать. Оно вам надо?

Как в тумане добрел до рвущегося с повода и хрипевшего Родена, вскарабкался в седло, рванул галопом с места и смог остановиться, только проскакав с километр.

У меня никак не получалось распутать завязки сумки и достать флягу. Казалось, если я срочно не выпью пару глотков вина, помру на месте. Руки било крупной дрожью, состояние было таким, как будто я сдал пару литров крови и пробежал потом пару километров на время.

– Тук… дай вина!.. – заорал я подъехавшему шотландцу и спрыгнул с коня.

– Ваша милость, отойдем подальше от дороги… Там перекусим и винца попьем, а вам и полежать не мешает, – уговаривал меня шотландец, как ребенка, увлекая в лес, – да и лошадкам следует отдохнуть, вон как жеребца загнали.

– Все… все, я в порядке… – забрал у Тука повод Родена.

Сознание понемногу начало проясняться, но руки продолжали дрожать.

– Тьфу ты, чертовщина…

– Она самая… – согласно кивнул головой шотландец. – Сильная ведьма, очень сильная…

– Расстилай скатерть, – показал я шотландцу на полянку. – Жрать хочу – не могу.

– Сейчас, ваша милость, все сделаю… – Тук привязал коней и засуетился с едой. – Сейчас поедим, выпьем – и полегче станет, тока мне непонятно, монсьор, какого… вы к ней полезли…

– Болтай меньше. – Я прилег на травку и, не дожидаясь, пока шотландец разложит еду, приник к бурдюку. – Фу-у-у… Божья благодать… Вино жизнь возвращает. Вот скажи мне… много здесь ведьм? В Гаскони-то…

– Я это… вторую вижу, хотя на первую односельчане, скорей всего, наговорили… Безобидная старушка была. Но говорят, их много. Я читал много книг. Так там все разложено по полочкам…

– Тьфу ты… – Я впился в кусок хлеба с сыром. – Я думал, это враки…

– Да какие враки, монсьор. – Тук уставился на меня. – Мать наша церковь совершенно определенно по этому поводу высказывается. Неужто не верите…

– Верю, шотландец, конечно, верю… – постарался исправить свой промах. – Я о другом… Естественно, церковь наша в своих утверждениях непогрешима. Но, братец… Ты должен понимать, что некоторые слуги церкви используют веру в своих корыстных целях.

– Это как? – Тук ошеломленно застыл с куском мяса, наколотым на кинжал.

– Ты что, тупой? Вот скажи, какого хрена ты из монастыря сбежал?

– Я вам, монсьор, говорил… А-а-а… я понял, о чем вы… Так то не добрые сыны церкви… Ну да, в монастырях процветают пороки, стяжательство и корыстолюбие, сам в таком был… Но какое это имеет отношение к ведьмам?

– Обыкновенное. Могут недобросовестно провести расследование, намеренно не обращать внимания на явный оговор, да много чего могут эти не добрые сыны церкви… Вот я и думал, что… короче, какая разница, что я думал. Верую, истинно верую. Сегодня сам все на своей шкуре испытал… Долбаная ведьма. Что сидишь, вино по кубкам разливай…

– Я знаете как испугался, монсьор, чуть не обмочился… – Тук добавил вина в кубки. – Но потом как-то справился.

– Молодец! – похвалил я Тука и прислушался к своему организму.

Тремор постепенно проходил, слабость тоже… Еда и вино сработали. Это я еще легко отделался. Не будь шотландца рядом, бог знает, что могло случиться. Нет… Твою же душу богу в качель: настоящая ведьма… Допил вино и налил снова. Омерзительное чувство страха никак не хотело проходить.

Однако, немного подкрепившись, я приказал Туку собираться, и мы опять двинулись в путь. Хотелось убраться как можно дальше отсюда.

Местность так и оставалась практически пустынной; проехали еще одну разграбленную и сожженную деревеньку и только к исходу дня встретили живых людей. Группу монахов-францисканцев, возле небольшой придорожной часовни. Как ни странно, я даже обрадовался, увидев их, щедро одарил милостыней и кое-какой провизией.

Монахи направлялись в Прованс, совершенно случайно сбившись в кучку, и остановились на ночлег возле часовни, которую сейчас понемногу приводили в порядок. Кто-то совершенно загадил ее, именно в буквальном смысле слова, и даже разбил каменную статую святого Варфоломея, чьего имени часовня и была.

Францисканцы по пути совсем обнищали и претерпели немало лишений. Проходящий отряд наемников здорово их поколотил, ограбил и даже смеху ради продырявил им сутаны. Так что теперь монахи выглядели довольно живописно.

Меня этот факт здорово удивил. Я всегда считал, что церковь в Средневековье заправляла всем и монахи почти всегда были неприкасаемы (если не считать религиозных войн), чем и пользовались, здорово беспредельничая и угнетая население. Это я о правильных монахах, принадлежащих к правильной конфессии. Сами подумайте, какой идиот в эпоху торжества инквизиции будет связываться с церковью? Живо на костер угодишь. Однако действительность оказалась совсем другой и никак не вписывалась в якобы исторические факты, описываемые некоторыми авторами, особенно советскими.

– Фра Игнатий, а кто эти безбожники, которые так над вами поизгалялись? – поинтересовался я у одного из монахов, улыбчивого крепыша средних лет.

Францисканец сидел на камне рядом со мной и пытался прутиками заделать прорехи в своей сутане.

– Рутьеры, сын мой. Они, безбожники. Прости им Господь их прегрешения… – У монаха синел под глазом здоровенный бланш, на лбу запеклась кровью длинная ссадина, но он выглядел бодро и постоянно улыбался. Такой приятный в общении дядька.

– А опишите мне их.

– Безбожники. – Фра Игнатий опять расплылся в улыбке. – С виду чистые безбожники.

– А серьезно?

– Отряд, человек семьдесят. По говору я понял, что они фламандцы. В белых, длиной до колена, коттах. Половина арбалетчики, остальные – пикинеры. Вооружены добротно, почти все в бригантинах[87] и пехотных саладах. Обоз с ними шел: несколько непотребных девок и разный сомнительный люд… Да, еще… капитан у них приметный. Очень высокий и худой, через все лицо рубленый шрам. В ухе сережка алмазная. Лошадь у него тоже особенная. Настоящий андалузец, как ваш, но белый, без единого пятнышка. Звали его… дай бог памяти… Не жеребца, а капитана… Иоганн. Точно Иоганн. Нас было совсем собрались лишить жизни, но он не разрешил. Правда, как раз он и приказал сутаны нам порвать. Потом уже. Вот и все, что я знаю, сын мой.

– И куда они направлялись? – поинтересовался я у монаха.

Что-то совсем мне не хочется с этими наемниками встречаться, исход этой встречи будет печален в первую очередь для нас.

– Куда – не знаю, сын мой. По этой дороге шли, в том же направлении, что и вы. Получается… нас они встретили вчера вечером… значит, вас, дети мои, они опережают на день пути… Да, на день; может, чуть больше.

М-да… Похоже, и деревеньки – их рук дело. Ну ладно, надеюсь, в густонаселенной местности они беспредельничать не будут. Местные сеньоры за истребление своих кормильцев быстро их на ноль помножат.

– Еще кто-нибудь за это время проезжал?

– Никого, сын мой. Война совсем опустошила эти места, – грустно покачал головой францисканец.

– Спасибо за сведения, святой отец. Можем мы чем-нибудь еще вам помочь?

Монахи были мне симпатичны… Какими-то настоящими мне показались, и хотелось сделать для них как можно больше… В рамках разумного, конечно.

– Нет, сын мой. Вы и так сделали достаточно. Езжайте с Богом, а мы будем за вас молиться. – Фра Игнатий протянул руку для благословения.

Остальные монахи тоже стали осенять нас крестным знамением, кивали головами, показывая, как они будут усердно молиться, и дружно затянули какую-то молитву.

– Ну, все… Божья благодать нам теперь точно обеспечена, – сказал я Туку, отъехав подальше.

– А как же, монсьор, мы благочестивы аки агнцы Божьи… – хохотнул шотландец.

– Не богохульствуй, еретик. А то сейчас сам тебя дубиной благословлю… – беззлобно ругнулся я.

После общения с францисканцами мое гнетущее состояние, оставшееся после ведьмы, как рукой сняло, даже поднялось настроение. Вот и не уверуй после этого… Надо добраться до церкви и заказать обедню «во избавление». М-да, батенька… Совсем ты в религию ударился, а раньше вроде не страдал излишней набожностью.

– Ваша милость, давайте вон за тот холм свернем, там и заночуем. С дороги не видно, да и рощица там с речушкой, – прервал мои размышления Тук и показал рукой на видневшуюся невдалеке рощу. – Если хотите, можем до Монсгарюка добраться, там постоялый двор обязательно должен быть.

– Нет, давай здесь. Вымыться хочу быстрее, ведьма будто излапала меня всего, грязным себя чувствую… – Я чуть пришпорил Родена и свернул с дороги.

На самом деле была еще одна причина, по которой мне не хотелось ночевать в городе. Мы еще находились на землях, принадлежавших семье Арманьяк, и совершенно не хотелось быть вдруг кем-то узнанным.

– А я бы не отказался, если меня бабенка половчее соберется полапать, – ухмыльнулся Тук.

– Сейчас я тебя полапаю… Да не шарахайся: повязки-то надо сменить…

Место для ночлега оказалось отличным. Роща из старых ореховых деревьев вся поросла высокой густой травой, и кони с удовольствием за нее принялись, после законной порции овса, конечно.

Осмотрел раны шотландца, но сначала пришлось вскипятить воды и отмочить присохшие бинты. На груди все оказалось нормально, края начали подживать, а вот порез на ноге опять стал кровить. Оно и понятно, он глубже, да и верховая езда не способствует заживлению. По-хорошему бы надо Туку отлежаться минимум неделю и вставать только в сортир с костыликом… Ан нет, не получается. Времени у нас нет… Совсем. Одна надежда на мазь и крепкое здоровье шотландца.

Оставил своего новоявленного эскудеро кашеварить, предварительно заставив вымыть руки и снабдив строжайшими инструкциями, сам полез в реку мыться.

А потом, разойдясь, еще и Родена загнал в реку и хорошенько отдраил.

Пока коня мыл, совершенно неожиданно приметил и вскоре набрал почти полсотни раков. Один в один похожих на современных, правда, необычайно крупных.

Вода как раз закипела, и я недолго думая в два приема отправил весь улов в котел.

Немного побаивался: вдруг французы в эти времена не очень-то жалуют раков, и я в очередной раз присяду в лужу, но все оказалось в порядке. Тук весь изошел от нетерпения, пока добыча сварилась. Слопали по паре штук, а остальное оставили на десерт, под вино.

Скушали сборный кулешик, отдышались и принялись с толком и расстановкой за вино с раками.

– Фу… куда так жрать… – Я откинулся на седло и распустил пояс. – А ты ешь, не стесняйся, тебе как раненому герою положено. Разрешаю…

– Лопну же, ваша милость… – Тук постепенно начинал набирать жирок и выглядел уже не таким худым, как при нашей первой встрече.

– Не лопнешь. Давай рассказывай, как священник исповедь принимает… – Я старался узнать как можно больше о католической вере, во время маскарада все может пригодиться.

– Монсьор, а зачем вам это? Я приметил, что вы и облачение монашеское из приюта прихватили, – осторожно поинтересовался Тук. – Не поймите меня превратно, я же могу и чего хорошего присоветовать. Зачем вам в монаха переодеваться?

– Догадливый… – Смысла скрывать от Тука свои намерения уже не было. Преданность свою он доказал с лихвой и действительно мог помочь советом. – Ладно… расскажу, подлей вина в кубки. Дело в том, что я хочу попасть в замок Бюзе. Просто так меня туда не пустят, мало того – вероятно, попытаются убить, вот я и решил сменить личину. И не вздумай сейчас пороть чепуху по поводу чести кабальеро и всякую подобную хрень. Для достижения моей цели все способы хороши… Ну, почти все. Против меня никто честно играть не собирается, вот и получат в ответ то же самое, с лихвой.

– И не подумаю, монсьор… – Тук, улыбаясь, покачал головой. – Все хорошо к месту, честь кабальеро в том числе. Это же я вам присоветовал титул и имя сменить. Забыли?

– Не забыл. – В действительности же я совсем упустил из виду, по чьему совету стал де Сегюром.

– Зачем вам в замок? Повидать кого хотите?

– Да. Эти уроды увезли туда жену моего отца. Она на сносях, и если родится мальчик, он будет единственным законным наследником страны Арманьяк. Наследником, который пока не запятнал себя враждой с Пауком. Дядя мой в Бастилии, второго гоняют как зайца и тоже возьмут со дня на день, и формально у Паука есть на это причины, но истинное дело – в землях, он собирается присоединить их к домену короны. А малыш в этих восстаниях не запятнан, и, значит, отбирать у него наследство нет причин. В случае если Паук все-таки это сделает, возмутятся очень многие. Это попрание свобод дворянства. Следовательно, что?

– Мальчик не должен родиться… – Тук покачал головой. – Да… Не зря руа франков Всемирным Пауком прозвали… Но как вы собираетесь вытащить контессу[88]? Это же невозможно в одиночку.

– Не знаю… пока не знаю… Но разведать все я обязан. Пускай даже сгину… Но этот еще не родившийся мальчик – надежда всего нашего рода и единственная возможность нам вернуть свое. Если он благополучно вырастет, то не будет необходимости даже воевать. Мы все сделаем по закону. Паук вернет Арманьяк.

– Ваша милость… – Тук тяжело поднялся и тут же стал передо мной на одно колено. – Это благородная цель. Дело, за которое не стыдно умереть. Я клянусь… клянусь своей жизнью, что пойду за вами до конца, и призываю Господа Бога засвидетельствовать мою клятву. Примите ее, монсьор…

– Я принимаю, Уильям Логан, твою клятву! – Поступок Тука меня немного ошарашил.

Но шотландец говорил с таким пылом и страстью, что я растрогался чуть ли не до слез.

– Встань, братец, и налей нам вина. Вместе мы скрутим голову Пауку, как паршивой курице…

Вечер закончился на отличной ноте. Мы опять наклюкались, допив все вино, и обсудили много важных моментов, о которых я даже не подозревал. Шотландец оказался еще тем хитрецом, и я, ложась спать, был уже гораздо более уверен в успехе своей миссии. Касаемо ее первого этапа. А вот как вытащить Жанну? В общем, пока не знаю… Но вытащу обязательно.

Глава 9

– Базиль, отдай распоряжение сейчас же начинать работу. – Отец сидел в кресле в маленьком кабинете и отдавал распоряжение коренастому горбуну в черных одеждах. – Каким образом перестроить часовню, ты знаешь.

– Не сомневайтесь, ваша светлость. Все будет выполнено точно по вашим указаниям. – Горбун низко поклонился. – Через седмицу работы закончат.

– Я не сомневаюсь, Базиль. В ком угодно, только не в тебе, мой добрый друг. Я знаю, что скоро к замку подойдут войска Паука, но я отдал распоряжение не сопротивляться и сдать его по первому требованию, дабы избежать ненужных жертв и разрушений.

– Я в курсе, ваша светлость; очень мудрое решение. – Горбун опять поклонился. – Разрешите мне идти?

Я сидел рядом с отцом и ловил каждое слово, прекрасно понимая, что опять вижу сон, и боялся даже пошевелиться, чтобы не проснуться.

Как только горбун вышел, отец повернул голову ко мне и сказал:

– …ваша милость, ваша милость… вставайте. Кто-то сюда едет…

– Все-таки ты зараза, Тук… опять не дал досмотреть. – Открыл глаза и чуть с досады не врезал шотландцу по морде. – Кто там едет? Зачем?

– А я откуда знаю… – Тук на всякий случай немного отодвинулся. – Его пока только слышно, но еще не видно.

Я прислушался… действительно к нам кто-то приближался, пьяно горланя фривольную песенку про белошвейку Мари и артель лесорубов.

– Ну и чего ты переполошился? Это какой-то пьянчужка… Подожди, подожди… – Я прислушался, голос показался мне очень знакомым. – Туды ж твою в качель! Тук, мигом в кусты – и взять живьем эту скотину…

Я узнал голос! Симон! Сволочь Симон! Симон, сбежавший из приюта и предавший меня и приора Иакова. Ублюдок… Есть все-таки Бог на небе…

На поляну, треща ветками, выехал большой упитанный мул. Верхом на нем сидел мертвецки пьяный Симон, горланил песню и что-то прихлебывал из оплетенной соломой глиняной бутыли.

Увидев лошадей, Симон недоуменно потряс головой и тут же вылетел из седла, выбитый из него мощным ударом. Тук, неслышно появившись из кустов, с одного удара послал бывшего послушника в глубокий нокаут.

– Отличный удар, дружище, теперь вяжи его… Да, и мула тоже не забудь привязать… пригодится, – приказал я Туку, чувствуя, как сердце наливается радостью и одновременно бешеной злобой.

Шотландец спеленал Симона, посадил спиной к дереву, затем плеснул ему водой в лицо.

– А… Что… Зачем… – Симон таращил глаза, ничего не понимая.

– Хватит мычать, скотина. Давай rasduplyaisya, padla… – Я приподнял ему голову, просунув под подбородок кинжал. – На какие денежки гуляешь, ублюдок? На тридцать сребреников?

Симон потряс головой и наконец узнал меня, а затем и Тука, поигрывающего мечом.

– А-а-а… Зачем… Не может быть… Ваша милость… – с ужасом завыл бывший послушник и несколько раз подряд громко испортил воздух.

– Тьфу, свинья. Тук, угомони его… только пока не до смерти… – Я отошел в сторону и отвернулся.

Раздался звук сильного удара, затем еще один. Симон взвизгнул и затих. Трясущийся крупной дрожью, с подбитым глазом и расквашенным носом, послушник представлял собой совсем печальное зрелище, а в довершение ко всему он еще и умудрился обмочиться. Мерзость… тварь, слабоват оказался на расправу. Ну ничего, мы еще даже не начинали…

– Ва… в-ваша мил-л-лость… Не надо!.. Христом Богом молю, не н-надо… – Симон зарыдал, пуская сопли и слюни.

– Ответь мне на один вопрос, сволочь. Зачем?

– Н-не знаю… Бес попутал…

– Как ты меня узнал, сволочь?..

– Видел раньше с вашим батюшкой… и разговор ваш с приором тоже подслуша-а-ал… Не губите, ваша милость…

– Кому доносил?

– Не-э-э… Н-не знаю… Добежал до лагеря и потребовал у часовых отвести к главным… Привели в палатку, там было много людей… Потом в другой палатке еще один кабальеро… Его все называли Гийомом и бароном… Допросил меня и выдал награду… Обманул, сволочь… Дал всего три золотых франка… Остальное обещал потом, но солдаты вытолкали меня взашей…

– Опиши мне этого барона, – потребовал я.

Скорее всего, это был де Монфокон, которого я знал только по голосу. Барон умудрился сбежать, так и не показав лицо.

Кольнул Симона кинжалом.

– Описывай барона, скотина. Приметы, одежду… Всё.

– Высокий, как вы… Очень смуглый… Глаза как у змеи холодные и под правым старый шра-а-ам… – Симон, недоговорив, опять зарыдал.

– Клянусь апостолом Павлом, я выпущу тебе кишки… – Тук со всей силы двинул послушника эфесом палаша по голове. – Отвечай на вопросы его милости…

– В корацину… В корацину, крытую алым бархатом, был одет… Лицо худое, губы тонкие…

– Цвет волос?

– Черные… черные… до плеч, ваше сиятельство…

– Все, закрой рот…

Я отошел и позвал к себе Тука.

– Мне от него больше ничего не надо. Твои предложения?

– Повесить сволочь! – решительно заявил шотландец. – Только дозвольте, я над ним немного поработаю.

– Пытать? – Немного поколебался: слишком заманчиво было посмотреть на муки урода, и все-таки я отказался. – Не надо, дружище. Мы не палачи. Тащи веревку…

В очень многих прочитанных мною книгах герои, свершив справедливую месть, долго разглагольствовали на тему того, что отмщение все же не принесло им полного удовлетворения… А мне принесло! Абсолютное и полное удовлетворение!

Когда предатель задергался на веревке, на душе стало очень спокойно и даже радостно. И нечему удивляться, вся моя псевдоцивилизованность испарилась еще в первый день пребывания в этой эпохе, и я не могу сказать, что особо сожалею о ней. Мне все нравится…

С настроением позавтракали и отправились в путь. Спустя несколько часов показался донжон[89] замка Бюзе.

Приехали.

Замок стоял на высоком холме, немного в стороне от одноименного поселения. Старинный, еще норманнской постройки, он смотрелся величественно и красиво на фоне неба и подавлял своей мощью окружающую местность.

До него оставалась еще почти лига, но мы уже свернули с дороги в лесок. Согласно моему плану, вместо бастарда д’Арманьяка дальше продолжал путь святой отец Фома. Фра Фома из ордена доминиканцев.

Мул, случайно нами приобретенный, оказался кстати, и я, переодевшись в облачение доминиканца, еще раз обговорил с Туком план действий, взгромоздился в седло и двинулся в путь.

Сняв доспехи и оставив оружие, почувствовал себя голым как младенец, не удержался и все-таки прицепил под рясу мизерикорд. Больше для собственного успокоения. Если меня раскроют, не поможет и целый арсенал. Останется только вежливо поздороваться с палачом… и попрощаться.

План был достаточно простым. Тук оставался с лошадьми в лесу, а я проникал в замок, благо повод был достаточно законным. А дальше… дальше только могу догадываться. Разведаю обстановку, посчитаю охрану… Нет, даже не буду гадать. Все по обстановке… Экспромтом.

Мул размеренно потрусил по дороге, а я, натянув капюшон поглубже, принялся изучать окрестности.

Страха не было. Вообще. Почему, сам не знаю. Не хочу даже задумываться над этим. После переноса я очень изменился… Даже не так. Попробую сформулировать по-другому. Я очень сильно вжился в свой новый образ. До такой степени, что остаточная эмоциональная связь с прежним обитателем нового тела практически меня в него и превратила. Да, я мыслил как Александр Лемешев, но уже был бастардом д’Арманьяком. Пусть так… жаловаться не собираюсь, да и некому. Еще раз повторюсь – меня все устраивает.

По дороге прошли несколько крестьян, как будто сошедших с картин средневековых художников, несущие на спинах вязанки хвороста. Встретилась довольно симпатичная девушка, погонявшая осла с притороченными корзинами. Все они низко мне кланялись, а я важно их благословлял. Из образа вроде не выпячивался, крестьяне на первый взгляд воспринимали благословения как положено. Девушка даже руку поцеловала. Эх, разложить бы ее прямо на травке и принять обстоятельно, по расширенной программе исповедь… Да нет времени… Ничего. В первом же борделе наверстаю.

Ничего трудного. Подумаешь, святой отец Фома… Надо будет – самого папу римского сыграю. Есть, правда, одно достаточно серьезное несоответствие образу. Тонзура. Выбривать ее я наотрез отказался, рассчитывая спрятать шевелюру под капюшоном. Не будут же меня обыскивать и раздевать… Кроме того, Тук пояснил, что это достаточно обычное явление – отсутствие рукотворной лысины у монасей. Должно прокатить…

Жанна де Фуа, я еду за тобой…

Еще раз прислушался к себе – и вдруг, как по мановению волшебной палочки, окружающий пейзаж сменился фруктовым садом… Что за хрень…

Вцепился в луку седла от неожиданности… а оказалось, что я сжимаю подлокотник резного кресла. В недоумении посмотрел вокруг и обнаружил, что нахожусь в цветущем фруктовом саду и сижу в кресле напротив очаровательной девушки со светло-русыми, дивно красивого золотистого оттенка волосами. В кремовом, расшитом жемчугом платье, затянутом золотистым пояском под самой грудью. Треугольный вырез был задрапирован прозрачной тканью, не столько скрывавшей, сколько подчеркивающей очаровательную выемку на груди.

– Магда, я не вижу Фике. Эта несносная собачонка опять куда-то запропастилась. Найди ее, она где-то в саду, – обращалась девушка к пышнотелой женщине в глухом черном платье.

Дождалась, пока женщина с поклоном удалится, и повернула ко мне свою красивую головку.

– Жан, вы необычно молчаливы сегодня. Я требую, чтобы вы начали улыбаться.

– Ваше желание, контесс, для меня закон, – склонил я голову в поклоне.

Каким-то странным образом я говорил и одновременно наблюдал за сценой со стороны. К примеру, видел, что маленькая левретка[90], которую якобы ищет камеристка Магда, преспокойненько сидит позади моего кресла и никуда сбегать не собирается.

Девушка довольно улыбнулась и кокетливо поправила локоны, выбивающиеся из-под прозрачного покрывала, стянутого на лбу золотой диадемой.

– Мне скучно, Жан: ваш отец постоянно в разъездах и некому даже почитать мне перед сном. Вы же умеете переводить с итальянского на человеческий?

– Да, моя госпожа. – Я опять склонил голову.

– Прекрасно. – Девушка весело и звонко, как колокольчик, рассмеялась. – Вы будете сегодня вечером переводить. Намедни мне прислали из Рима очень интересную книгу, некого Боккаччо…

– Всегда к вашим услугам, контесс…

– Прекрати, Жан. – Девушка притворно рассердилась и топнула ножкой в парчовой туфельке. – Называй меня просто Жанна. Не забывай: я твоя мачеха и ты должен мне повиноваться во всем…

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Я ошеломленно обнаружил, что опять сижу верхом на муле. Даже ущипнул себя… Не сплю; значит, не сон. Что за черт… Открыл флягу, смочил ладонь и протер лицо… Твою же мать, опять проделки бастарда.

Видение поражало своей правдоподобностью и четкостью образов. Я даже разглядел тоненькую пульсирующую голубую венку на высокой грациозной шее девушки…

Стоп! Это же Жанна де Фуа… Три тысячи чертей, она же меня соблазняла! Очень непосредственно и невинно, но соблазняла, и ее усилия нашли отклик. Возбуждение осталось и после видения. Даже вернувшись в реальность, я все еще ее хотел: в паху все скрутило тянущей сладкой болью…

– Да не может же быть… – опять плеснул водой в лицо.

Клятый бастард меня скоро с ума сведет. Сны, видения… прямой путь в дурку… не знаю, есть «желтые дома» в Средневековье или нет. Надо постараться взять себя в руки…

Вдруг впереди на дороге показались клубы пыли, и скоро я различил нескольких всадников, усиленно погонявших лошадей. Немного насторожился, но особого значения не придал. Мало ли кто едет… Я монах, божий человек, что с меня взять?..

Через несколько минут четыре латника осадили разгоряченных коней возле меня и, подняв тучу пыли, загородили мне дорогу. Здоровенный усач в хауберке рыкнул с седла:

– Монах?

– Отец Фома, из общины братьев проповедников, – скромно представился я, стараясь отвечать спокойно и благостно, – следую в замок Бюзе, к капеллану отцу Варсонофию с письмом от приора Иакова.

– Тебя-то нам и надо, – обрадовался усач. – Следуй за нами, фра Фома, да не отставай, а то пришпорю твоего мула копьем.

– Куда? – выдавил я из себя вопрос.

На такое развитие событий я совсем не рассчитывал. Похоже, экспромты начинаются с самого начала. Ну, хоть голову не рубят и руки не вяжут, уже хорошо…

– Туда, куда ты и направлялся, монах. В замок. Там тебе все объяснят. Вперед, отче, и поспешай, иначе поедешь кверху задницей, поперек моего седла, – гаркнул усач и, не вдаваясь в долгие объяснения, развернул и пришпорил коня.

М-да… Даже не знаю, что сказать… Воспримем случившееся как данность. Все равно в замок и направляюсь. Вообще-то меня особо никто и не спрашивает…

Четверть часа усиленно погонял мула, стараясь сильно не отставать от латников. Наглотался пыли, полностью отбил себе задницу – мул скакал ужасно тряско, – но успел.

Замок вблизи оказался еще величественнее, но, к моему удивлению, не таким большим, как показался сначала. Не очень разбираюсь в фортификации, но это, скорее всего, изначально был бастион, уже впоследствии перестроенный в замок. Четырехугольной формы, по углам башни. Стены высоченные, с большими машикулями[91]. Перед подъемным мостом – пара башенок барбакана[92]. Такой замок непросто взять даже правильной осадой, не то что с налету.

Подвесной мост оказался опущен, а крепостные ворота открыты. Герсу[93] как раз начали поднимать.

– Шевелись, монах, шевелись… – погонял меня усатый и неожиданно огрел моего мула плетью.

Иоф (я успел назвать своего мула, по примеру Тиля Уленшпигеля, Иофом) жалобно заржал, рванул с места и внес меня в замковый двор, чуть не скинув с седла. Я с трудом остановил бедное животное и спрыгнул на землю, собираясь попросту набить морду наглому латнику, но меня остановил зычный голос:

– Святой отец, не горячитесь. Подойдите ко мне.

Я обернулся и чуть не столкнулся со средних лет рослым кабальеро в золоченой кирасе и щегольском малиновом берете.

– Не тратьте свои усилия попусту, падре. Солдаты грубы по сути своей и недостойны вашего внимания. – Кабальеро слегка поклонился. – Я виконт Гастон дю Леон.

– Отец Фома, из братства отцов проповедников ордена Святого Доминика. – Я сдержанно кивнул, хотя злость продолжала сдавливать горло, и мне все еще очень хотелось прирезать усатого латника. – Потрудитесь объяснить мне, виконт, с какой стати ваши солдаты захватили меня столь бессовестным образом.

– Подождите, святой отец, я вам скоро дам ответы на все ваши вопросы. – И кабальеро отошел к подбежавшему низенькому толстяку в коричневой одежде горожанина.

Я, пользуясь возможностью, прислушался.

– …ничего не могу… ваша милость… – Толстяк разводил руками и тряс головой так, что его массивный красный нос колыхался, как курдюк овцы на бегу. – Кровотечение… часы сочтены…

– Я прикажу тебя повесить на крепостных воротах, собака… – Виконт в ярости вырвал кинжал из ножен. – Ты же клялся…

– …плод… нельзя предусмотреть… – Я улавливал только обрывки фраз, но ясно видел, как толстяк в отчаянии бухнулся на колени и попытался обхватить ботфорты виконта.

Аптекарь одним своим видом вызывал омерзение: остроконечная голова, покрытая редким рыжеватым пушком, тоненькие кривые ножки и как противовес выпирающему брюху – обширный рыхлый бабский зад.

Вдруг очень захотелось, чтобы кабальеро с размаха двинул его сапогом в морду…

– Оставьте его, Гастон… – Во дворе появился новый персонаж.

Еще один кабальеро, только в алой корацине. Худой, с наглым презрительным выражением на лице. Он был уже здорово навеселе и продолжал вливать в себя вино из глиняной бутылки. Кабальеро рыгнул, покачнулся и выдал глумливым тоном:

– Этому ублюдку и подстилке Арманьяков самое место в аду… Так что аптекарь сотворил благое дело, отправив их туда разом.

– Еще одно ваше слово, барон Гийом де Монфокон, и мы скрестим клинки! – Лицо дю Леона исказилось от ярости. – Потрудитесь уйти, я приказываю вам как сенешаль[94] округа.

Барон! Де Монфокон! Рядом! Стоит сделать всего несколько шагов и всадить клинок чуть выше горжета…

Рука сама потянулась под сутану за мизерикордом, и только диким усилием воли я смог ее остановить.

– Ладно, ладно, Гастон… уже ухожу… – миролюбиво забормотал барон, но я заметил, как блеснули ненавистью его глаза. – Право слово, не стоит нам ссориться… одно же дело делаем…

Де Монфокон развернулся и, пошатываясь, скрылся в пристройке к донжону.

– Итак, фра Фома, – кабальеро обернулся ко мне, – насколько я понял из объяснения сержанта, вы сами следовали в замок. С какой целью?

– У меня письмо к отцу Варсонофию, вашему капеллану. – Я достал письмо и показал его дю Леону. – Письмо от приора нашего ордена.

– М-да… Воистину удачнейшее и одновременно нелепейшее совпадение… – Кабальеро озадаченно повел головой.

– Я жду ваших объяснений, виконт, и если их не последует, о случившемся будет извещен генерал нашего ордена, – едва сдерживая себя, сквозь зубы процедил я.

На самом деле по обрывкам разговора я уже примерно понял, что случилось, но все равно гнал свои догадки прочь, боясь, что случилось непоправимое.

– Отец Варсонофий в результате нелепейшего случая умер, – досадливо кривясь, объяснил виконт. – Он, будучи под воздействием горячительных напитков, упал со стены замка. Так что вы не сможете выполнить свою миссию. Однако нам необходимы ваши услуги, святой отец.

– Что вы от меня хотите?

– Вы просто исполните свой долг. Примете исповедь от одной особы и отпустите ей грехи… Увы, к моему величайшему сожалению и не по моей воле, эта особа сейчас при смерти. Если Господь не явит чудо, то вам еще придется совершить погребальный ритуал.

– Ведите… – не стал я тратить время на лишние разговоры.

Не было больше никаких сомнений… Эти твари меня опередили… Видит бог, я отомщу, отомщу так, что содрогнутся небеса…

Поднялись по винтовой лестнице на самый верх башни. Виконт открыл маленькую дверцу и жестом руки приказал удалиться аптекарю, успевшему забежать в комнатку впереди нас и теперь демонстрирующему показное усердие, сидя на скамеечке и щупая пульс у смертельно бледной женщины, лежащей на кровати.

– Контесс, – виконт поклонился, – я выполнил ваше желание и свой долг христианина. Священник со мной.

Женщина… скорее, девушка лежала без движения с закрытыми глазами, разметав по подушке веером золотистые волосы. Она попыталась что-то сказать, едва пошевелив начавшими синеть губами, но не смогла и только чуть кивнула головой.

У меня все поплыло перед глазами…

– Жан… Жан… Жан… – Девушка крепко сжала бедра и, ускоряясь, принялась скакать, как дикая амазонка на необъезженном жеребце, размахивая головой и хлеща меня по лицу спутанной гривой волос. Разогнавшись до невероятного темпа, она вдруг хрипло вскрикнула и, содрогнувшись, упала мне на грудь.

На несколько секунд замерла и откатилась в сторону. Я убрал прядь волос с ее покрытого испариной лба и поцеловал в губы.

– Я тебя люблю, Жанна… и всегда любил…

– Я знаю… – Девушка торжествующе улыбнулась и укусила меня за губу. – Ты гораздо лучше, чем твой отец…

– Не говори так…

– Но это правда… – Жанна опять вскарабкалась на меня. – Надо повторить, милый. Я хочу быть уверена, что зачала…

– Жанна! Не усугубляй наш грех…

– Молчи. – Девушка прижала пальчик к моим губам. – Я все делаю правильно. Роду Арманьяк нужен наследник. Мое предназначение – родить Арманьяка, и я его рожу в положенный срок, наперекор всему. А если один Арманьяк должен в этом деле помочь другому Арманьяку, то так решил Господь. Я молилась, и мне было откровение. Но… Жан… я делаю это с удовольствием, так как тоже полюбила тебя…

Сознание внезапно вернулось, и я опять увидел комнатку с ободранными стенами, едва прикрытыми ветхими гобеленами, грубую кровать и Жанну…

Мою Жанну…

– Выйдите все, – взвыл я, стараясь не потерять сознание от всего произошедшего.

– Я не могу их оставить наедине. – В комнатку ввалился де Монфокон. – У меня на этот счет есть совершенно ясные приказы.

– Вы мне мешаете совершать церковное таинство. Вы же прекрасно знаете, что я должен остаться наедине с этой женщиной, и свидетелем исповеди может быть только Господь Бог! – Я чуть не вцепился барону в глотку, наяву почувствовав, как поддаются под моими пальцами его шейные позвонки.

– Хватит блеять, монашек, приступай к делу, иначе эта сука помрет без причастия. Меня вынесут из этой комнаты только мертвым. – Монфокон гнусно рассмеялся и влил в себя еще вина из бутыли.

– Барон, вы недостойны носить золотые шпоры. – Гастон дю Леон сделал шаг вперед и швырнул свою перчатку к ногам де Монфокона. – Имею честь сегодня в час пополудни скрестить с вами клинки.

– Ну что же. Я с удовольствием снесу вам голову, виконт… Нет, скорее всего, я пожалею вас. Голову вам снесет палач за измену. – Лицо барона исказила злобная гримаса, и он зловеще расхохотался. – Но это будет чуть позже. Пока эту суку не исповедуют, я не выйду из этой комнаты.

Я остановил дю Леона, потянувшего из ножен рапиру.

– Да будет так, виконт. Я совершу должное, даже в присутствии этого кабальеро. Вы же с аптекарем должны покинуть нас.

– Не забудь, барон! Ровно в час пополудни, возле замковой часовни! – Виконт круто развернулся и, таща за шиворот аптекаря, скрылся за дверью.

Я подошел к двери и задвинул тяжелый засов, затем вернулся и присел рядом с постелью. Барон как раз отвернулся, собираясь подвинуть стул поближе к нам, и мне без помех удалось достать мизерикорд и спрятать его в широком рукаве сутаны.

Собой в этот момент я не руководил, разумом и телом полностью завладел бастард д’Арманьяк. Почему так произошло? Не знаю… хотя догадываюсь. Да и плевать. Плевать на все. Я сейчас хочу только одного. Вырвать жизнь из этого ублюдка.

Встал и, сделав быстрый шаг к барону, всадил ему клинок туда, куда и намеревался во дворе. Чуть повыше горжета, под самый подбородок.

Легкий хруст…

Выпяченные в недоумении глаза де Монфокона…

Горячая струя крови, ударившая мне в руку…

Удар оказался верным, мизерикорд пробил сонную артерию и трахею. Барон пытался закричать, но синеющие губы извергли только легкое сипение. У него подогнулись ноги, и я, подхватив тело, мягко опустил его на ковер.

Присел возле него и откинул капюшон:

– Знай, собака, тебя убил Божьей милостью конт Жан Шестой д’Арманьяк, отомстив за всю свою семью…

Барон стекленеющими глазами уставился на меня, попытался протянуть руку, что-то прохрипел, но в тот же момент его тело дернулось в страшной конвульсии, и через несколько секунд де Монфокон испустил дух.

– Тварь… – Я плюнул на тело.

– Ты отомстил за меня и за своего сына, Жан… – раздался позади меня зловещий шепот.

Обернулся и увидел, как Жанна де Фуа приподнялась на постели…

– Жанна! – бросился я к ней.

Смысл сказанного молнией пронзил мое сознание.

– Ты пришел за нами, Жан, я верила… – Девушка обмякла в моих руках. – Они убили нашего мальчика. Заставили меня выпить зелье, и случился выкидыш. Это он, он заставил меня выпить… – Жанна указала тонким пальчиком на тело Монфокона.

– Он уже в аду… – постарался я ее успокоить.

– Мальчик… был мальчик, совсем уже большой… Я должна была родить тебе сына… Я ухожу к нему, Жан… – Лицо Жанны исказилось в предсмертных судорогах. – Я ни о чем не жалею, любимый… Прости…

Девушка сильно дернулась и обмякла.

– Отпускаю тебе все грехи, сестра моя, покойся с миром… – Я перекрестил ее тело и закрыл покрывалом лицо.

Потом прочитал молитву, которую откуда-то знал. Чувствовал себя полностью опустошенным, по лицу лились слезы, но мысли были четкими и ясными.

Как же так?

Почему меня заполняет щемящая тоска, а из глаз сами по себе катятся слезы?..

Я же не имею к этой несчастной женщине и ее ребенку никакого отношения…

И зачем я обрек себя на смерть? Из замка живым мне уже не выбраться…

– Да потому, что я и бастард – теперь одно целое и его горе автоматически становится моим… – прошептал я сам себе и решительно встал.

От кого-то я слышал отличное выражение. Умирая – убивай…

Оттащил тело барона в угол, затем на деревянных ногах подошел к двери и отодвинул засов.

– Мне нужен аптекарь. Заходите, мэтр, она умирает, и я могу не успеть, – сказал я толстяку и втащил его в комнату, захлопнув дверь перед носом дю Леона.

Очень хотелось вырвать у него признание о том, кто приказал отравить Жанну, но вместо этого молча вонзил ему клинок под лопатку.

Аптекарь приглушенно вскрикнул и ничком повалился на пол.

Все… Пока все…

Рывком распахнул дверь.

– Заходите, виконт, я сделал свое дело…

Дю Леон шагнул в комнату и, увидев валяющиеся на полу тела, выхватил рапиру.

– Именем его величества Луи Одиннадцатого, ты арестован, монах… – Виконт вдруг запнулся и тряхнул головой. – Это ты, бастард?

– Да, это я. И я счел своим долгом отправить в ад этих мерзавцев. Я в своем праве, виконт, не так ли? А теперь делай, что должен, – сказал и скрестил руки на груди.

Убить виконта вполне реально, но из башни я не выйду в любом случае. В ней десятка два латников в полном вооружении и еще человек пятьдесят, если не больше, – во дворе и на стенах, и что-то мне подсказывает, что сейчас я поступаю правильно.

– Ты действительно в своем праве, бастард. Этим ублюдкам давно приготовили место в аду… – Дю Леон задумался, на его лице отразились какие-то внутренние сомнения, и наконец, тяжело вздохнув, с видом человека, принимающего тяжелое, но верное решение, он произнес: – Уходи. Я не поступлюсь своей честью кабальеро, отпустив тебя… Я лишь немного нарушу клятву верности своему сеньору. Он вассал Паука. Но Паук – не мой сеньор. Сам знаешь, бастард: вассал моего вассала – не мой вассал. Так что в данном случае я могу поступить по совести, потому что сеньор моего сеньора – не мой сеньор. Но знай, бастард, через половину часа после твоего отъезда я подниму тревогу и вышлю погоню. Большего времени я тебе дать не могу. Идем, я проведу тебя, только сначала оботри от крови свои руки…

Не веря в случившееся, я покорно пошел за виконтом. Воистину чудеса чудесатые. Ни на что большее, чем кандалы и свидание с палачом, я не рассчитывал.

Спустились вниз. На молчаливый вопрошающий взгляд того самого усатого сержанта, стоявшего на посту возле выхода из донжона, дю Леон со смешком сказал:

– Монах свое дело сделал. Там сейчас аптекарь и де Монфокон. Аптекарь оживляет контессу, а барон опять вгоняет ее в гроб…

– Ха… – хохотнул сержант, обдав нас густым чесночным перегаром, зачем-то подмигнул мне, и мы беспрепятственно прошли во двор.

– Виконт, вы только что приобрели себе друга и брата. – Я внимательно посмотрел в глаза дю Леону.

Честный взгляд… Вот даже не знаю, как пояснить, по каким признакам я его охарактеризовал как честный, но это так. Резкие волевые черты лица… Чем-то дю Леон напоминал мне Шарля Ожье де Батца, де Кастельмора, графа д’Артаньяна, генерал-лейтенанта Франции, прообраза знаменитого героя романов Дюма, с его средневековой гравюры.

– Оставьте, бастард. Я поступил по велению своего сердца и ни о чем не жалею. Но вы мой должник. Барона де Монфокона должен был убить именно я. И я вам этот долг еще вспомню, – рассмеялся виконт.

– Как барон оказался здесь?

– Приехал вчера, рассказал, что убил вас в честном сражении. Меня немного насторожило то, что он прибыл один, без свиты и своего отряда. Но, к сожалению, я не обратил особого внимания на это. Как раз прибыли сеньор де Кастельно де Бретену с аптекарем мэтром Гернадоном и предъявили мне приказ руа допустить их к контессе. Барон присоединился к ним, и… В общем, вы уже знаете, чем это закончилось. Я протестовал, но они уверили меня, что не нанесут ей вреда.

– Я действительно сражался с отрядом барона. Я и мой эскудеро уничтожили его полностью.

– Как? Весь? – изумился виконт.

– Да, около двадцати человек. Но не стоит удивляться. С нами был Бог, так как мы сражались за правое дело. Де Монфокон перед этим вырезал приют для паломников ордена доминиканцев и лично подвергнул пыткам их приора, отца Иакова. Так что Господь вложил меч мщения в мои руки. Но… после того как погиб весь его отряд, даже его пажи, которых он заставил сражаться, де Монфокон не принял бой, а позорно сбежал…

– Святая дароносица!.. – воскликнул виконт. – Как он мог… Эта собака недостойна носить золотые шпоры.

– Именно так, но уже не стоит об этом разговаривать. Он получил свое. Виконт, у меня есть время задать вам еще один вопрос?

– Задавайте. Я подниму тревогу именно в тот момент, когда обнаружу, что барон и аптекарь закололи друг друга. Вас же буду искать только как свидетеля, способного пролить свет на это загадочное событие, – ухмыльнулся виконт.

– Как Жанна попала сюда и какую роль вы в этом сыграли?

– Я сумел во время резни в Лектуре спасти контессу и ее свиту. Солдатню уже никто не контролировал. Вы уже знаете, что случилось с вашим батюшкой?

– Да, виконт. Не будем на этом останавливаться.

– Хорошо… Хоть он и был номинально моим врагом, я все равно преклоняюсь пред его смелостью и доблестью. Упокой Господь душу этого мудрого и храброго человека… – Виконт перекрестился. – Так вот. Его преосвященство кардинал Жоффруа приказал мне сопроводить контессу в этот замок и содержать ее тут до распоряжений Луи. Остальное вы уже знаете… Но, Жан… вам пора.

– Еще раз, виконт: вы мне теперь друг и брат, – я снял с пальца перстень, доставшийся мне от де Граммона, который я, к счастью, забыл снять перед отправкой в замок. – Примите этот перстень в дар как залог нашей дружбы.

– Воистину щедрый подарок… – Виконт рассмотрел перстень и сразу надел его на палец. – Я принимаю вашу дружбу, Жан. Не переживайте, контесса будет погребена достойно своего положения и по христианскому обычаю. А теперь – вперед. Помните, у вас всего половина часа…

Как только я пересек крепостной ров, спало наваждение, которое и руководило всеми моими поступками в замке. Я опять стал Александром Лемешевым и одновременно с этим на меня напал холодящий кровь ужас.

Твою же мать… Как? Как я умудрился совершить столько глупостей? Воистину совсем ума лишился. Такое только в страшном сне может присниться. Заколол двух человек в замке, полном солдат, и благополучно свалил… положительно у меня с мозгами не в порядке.

Бастард… Бастард! Это не я. Черт… Я даже не говорил во время этого ужаса своим языком. Одна возвышенная благородно-куртуазная хрень. Фу… Мама дорогая… Пронесло…

Вместе с постэффектами от совершенных поневоле безумств, пришла тихая грусть. Как ни крути, в этой эпохе я все-таки бастард д’Арманьяк. Живу его жизнью, ношу его имя, вынужден продолжать его дело… черт возьми, я уже и в мыслях называю себя его именем!

И… и переживаю его потери как свои. Да… Как ни крути, именно я потерял сейчас свою любимую женщину и своего еще не родившегося сына. И именно мои слезы сейчас льются от бессильной злости…

Ну, Паук… Не знаю, как случилось в исторической действительности, вряд ли благоприятно для бастарда, но в моем варианте будет совсем по-другому. Я перепишу старую шлюху-историю на новый лад. Присягаю своей жизнью.

А теперь надо как можно быстрее добраться до Тука…

Погонял несчастного мула так, что он пал без сил примерно за пару сотен метров до того места, где меня ждал шотландец с лошадьми.

Оставшееся расстояние преодолел бегом, по пути крикнув смазливой пастушке, гнавшей коз, что дарю ей мула, лежащего на дороге впереди нее.

Влетел в лесок и стал быстро срывать с себя монашеское одеяние.

– Ну как, монсьор? – Тук подскочил и стал помогать мне.

– Всё сделал. Гореть в аду портному, придумавшему эти дурацкие шоссы… – Споткнулся в спешке и рухнул в кусты.

– Как – всё? – восхищенно ахнул шотландец и помог мне встать.

– Так… Неси кольчугу… де Монфокон уже в аду…

– Господи, чудесны произволения твои! – воскликнул Тук. – Надеюсь, что эта скотина познала муки перед смертью.

– Не знаю… Плевать… Но он сдох… Доспех давай, орясина, через пять минут за нами вышлют погоню…

– Плевать, монсьор! – Тук затянул ремни на кирасе. – Мне уже ничего не страшно. С вами Бог, ваша милость, иначе нельзя сказать. Только по его воле можно совершить такой подвиг. Куда мы сейчас?

– В Арагон! Я подниму весь мир против ублюдка Паука…

– Поднимете, никуда от вас мир не денется, а вот верного эскудеро, при благородном кабальеро, орясиной обзывать негоже. – Тук строптиво фыркнул и поправил наплечник. – Я тут, можно сказать, весь измаялся, вас поджидая, уже штурмом замок брать собрался, а вы – орясина…

– Тук… Ты мне больше, чем эскудеро. Понял? – Хлопнул оруженосца по плечу. – Понимаю, что негоже тебя хаять, но это я любя.

– Это как? – отшатнулся шотландец.

– Да не бойся ты. Братской любовью… – Застегнул пряжку на поясе и попрыгал. – Ну вроде все. По коням, мой брат, мой друг, верный эскудеро и вечная орясина. Да не кривись, не кривись, не буду больше…

Глава 10

– Контессе нездоровится, и она не может вас принять. – Камеристка Магда склонилась предо мной в глубоком реверансе.

– Что с ней, Магда? Возможно, стоит вызвать мэтра Пелегрини и он ее осмотрит?

– Не извольте беспокоиться, ваша милость…

– Я передумала, Магда; вы можете войти, Жан. – Дверь покоев Жанны де Фуа приоткрылась, она нетерпеливо поманила меня пальчиком и приказала камеристке: – А вам, Магда, следует остаться здесь и проследить, чтобы нас никто не побеспокоил.

Я прошел в будуар. Основное место в нем занимала громадная кровать с шелковым балдахином, ноги утопали по щиколотку в ковре, привезенном из Леванта. Стены покрывали драпировки из парчи и бархата, оттеняя гобелены с искусно вышитыми шелком идиллическими картинками. Но более всего привлекали к себе внимание усыпанные жемчугом четыре трехсвечных шандала из чистого золота. А в них стояли большие восковые свечи полуметровой высоты…

Я припомнил, как скуповатый по жизни отец потратил на эти покои целое состояние по первому требованию Жанны.

Ранее в них проживала моя матушка Изабелла, но, после того как она ушла в монастырь и отец женился, молодая жена ни секунды не захотела мириться со старой обстановкой.

– Жан, нам надо поговорить, – немного нервно заявила девушка и прогнала с кровати левретку.

– Я всегда к твоим услугам, Жанна, и не далее как вчера сам просил тебя об этом, но ты сослалась на головную боль. А позавчера ты заявила, что плохо спала и у тебя нет настроения. А еще раньше…

– Не надо продолжать. – Жанна со злостью зашвырнула в угол большую венецианскую куклу. – Я тебе все объясню.

– Тебе недолго придется объяснять… Я примерно уже все понял. Ты больше меня не любишь. Так ведь?

– Это жестоко, Жан: видит бог, все совсем наоборот… – Жанна встала, собираясь подойти ко мне, но потом сдержалась и опять села на кровать. – Ты ничего не можешь понимать… Я… я… я, слава Присно деве Марии, понесла!

– Как это?

– Как обычно это происходит с женщинами. – Девушка скорчила недовольную гримаску. – Разве можно быть таким недогадливым? И теперь мы… Мы не сможем больше любить друг друга.

Жанна говорила решительным тоном и сейчас была совсем не похожа на веселую взбалмошную девочку, какой она, по сути, и являлась в свои девятнадцать лет.

Жанна на секунду задумалась и продолжила:

– Я люблю тебя, Жан, но прежде всего я контесса д’Арманьяк. И не могу ставить любовь превыше долга.

– Но как это может нам помешать?

– Все очень просто. Я должна благополучно родить наследника. Родить сына твоему отцу. Сына, который унаследует все. И никто никогда не должен узнать, что на самом деле – это твой сын. Следовательно…

Солнце мазнуло лучиком по глазам, сразу прогнав сон. Жанна исчезла, и вместо нее я увидел рядом с собой на кровати целую копну русых вьющихся волос и выглядывающие из нее пухлую щечку и вздернутый носик…

– Во как… – озадаченно произнес я вслух.

Рядом со мной лежала, повернув головку набок и оттопырив аппетитный задок, очень миловидная девчонка. Совсем юная.

– Сон… Долбаный сон…

Эти сны и видения скоро мне мозги взорвут. Почти каждую ночь, да и нередко днем, я проживаю прошлое бастарда. Кусочками, отрывками… вот как сейчас. Когда вижу отца – еще ничего, а вот Жанна убивает настроение на целый день. Не помогают убеждения самого себя, что я не имею никакого отношения к ней и ребенку – мало того, откровенно подставлял голову под палаческий топор, пытаясь их спасти… Бесполезно.

– Ладно, переживу. Так… А девка эта откуда взялась?

Головная боль, легкая тошнота и пересохший рот помогли вспомнить…

После того как я сбежал из замка, мы отправились в Арагон. Справедливо полагая, что в Гаскони нам делать нечего, я повернул в Лангедок. По пути ничего особого не произошло, передвигались в стороне от дорог, в основном лесами.

Достаточно комфортное путешествие получилось, только один раз пришлось засылать Тука в деревеньку: прикупить зерна для лошадей и провизии. Охотились: я прилично освоил арбалет и даже подстрелил большого оленя с сотни шагов.

Конечно, мы пообтрепались и пропахли костром, несмотря на то что я периодически устраивал помывки и постирушки.

Но в общем я остался доволен, главное – не пришлось опять убивать. Дело не в моей исключительной моральности, я тут успел уже отправить в ад кучу людей, просто… даже не знаю, что сказать… в общем, каждый отправленный на тот свет человек ложится лишней тяжестью на сердце… как-то так.

Через несколько дней мы добрались до Тулузы. Большой по средневековым меркам город и хорошо укрепленная крепость. Несколько впечатляющих соборов. А замок графа Тулузского так вообще шедевр фортификационного искусства.

Остановились в гостинице «Медведь и бык», расположенной в промежутке между первым и вторым кольцом стен. Подальше от толкотни. Оказались единственными постояльцами и фактически спасли хозяина от разорения, у него как раз приходило время оплаты аренды и еще каких-то закладных. Дело в том, что в гостинице постоянно останавливались торговцы красками, но война в Арманьяке как-то нарушила этот бизнес, и теперь гостиница простаивала. Так что хозяин заведения с нас пылинки сдувал и окружил максимальным комфортом. Ну… в его средневековом понятии.

И тут нас понесло… В городе оказалось неимоверное количество проституток. Причем представительницы этой древнейшей профессии были объединены в цех! Такой своеобразный профсоюз: отстегивали городу мзду на совершенно законных основаниях и строго им, то есть городом, контролировались. В части медицины – в первую очередь. Что не может не радовать, согласитесь. Проститутки – истинное спасение в некоторых случаях. С этим тоже невозможно не согласиться.

Так вот. По первому требованию наш хозяин мэтр Эммануил вызвал дюжину девчонок разной степени привлекательности и возраста. Скажу прямо – откровенно негодного товара не было…

Короче, в себя я пришел… да сегодня и пришел, не минуло и трех дней от приезда.

Пили, ели… Нет, скорее всего, хлебали взахлеб и жрали, и предавались любовным утехам напропалую. Короче, устраивали оргии. Благо кровать в моей комнате оказалась широченная. Правда, с матрасом, набитым сеном, но это ерунда. Сено-то свежее.

Проститутки… Короче, я был лучшего мнения о средневековых представительницах этой профессии, начитавшись всяких «Анжелик» и иже с ними… Хотя полное невежество девки компенсировали неподдельным энтузиазмом. Пришлось немного обучить контингент, и все наладилось. В общем, оторвались с Туком за все дни воздержания с лихвой…

Опустил руку с кровати и нащупал кувшин. Сидр пролился в глотку божественным нектаром. Воистину царский напиток – никакого пива не надо. Хотя и всевозможные сорта пива мы тоже продегустировали. Так себе… Одним словом – Франция. Возможно, в Германии пиво и получше, но здесь – отвратное.

Так, а что мы сегодня собирались делать, помимо бражничанья и удовлетворения похоти?

Ага, завтра собирались отбыть… значит, собираем припасы и готовимся к походу…

Нащупал висевший в изголовье шнур и пару раз дернул. Средневековый телефон, однако: веревка через блоки идет к колокольчику у хозяина. Мэтр Эммануил, расхваливая и демонстрируя свою гостиницу, выдал эту систему как невиданное новшество, придуманное им лично. Врет, конечно… да какая нам разница.

Встал и оправился в ночную вазу. Затем толкнул девушку.

– Вставай, как там тебя…

Дева мгновенно проснулась и, мурча, потянулась, выпячивая выдающуюся грудь с крупными сосками…

– Хотя нет. Бегом подмыть свою лохматку – и назад в постель.

Да, так правильней будет, мое естество требовало еще одного совокупления… или двух…

– Луиза я… – Девушка хихикнула, мигом умчалась к большому тазу на кованой подставке и через пару минут опять оказалась на постели.

– А мне все равно… – Развернул ее ноги к себе, закинул на плечи и рывком вошел. – Подмахивай давай… Луиза. Как я тебя вчера учил… Ум-м-мница…

Мог бы и не напоминать: девушка отрабатывала свои деньги старательно и, кажется, даже не притворялась. Хотя кто ее знает? Древнейшая профессия все-таки, со своими древнейшими же уловками.

– Вызывали, ваша милость? – Дверь открылась, и в проеме возник хозяин.

Мэтр Эммануил, абсолютно не впечатлившись происходящим действием, застыл в подобострастной позе. Рожа красная, лысый череп блестит, морда круглая, усы торчат как у Чапаева, передник всегда чистый, да и сам опрятный. В меру тороватый, в меру хитроватый, в меру умный и понятливый. Образцовый хозяин.

– Завтракать… Нет, сначала мыться… Две бочки горячей воды и на обмывку бочку…

– Уже приготовили… Согласно вашим приказаниям. Вчера вечером вы изволили…

– Молодец… Что у тебя на завтрак?.. – Я даже не подумал сбавлять ритм… Средневековье, ёптыть. И я в нем. Сам я стеснительностью и в прошлой личине особенно не страдал, а деве так вообще все пополам. – Сделай омлет с трюфелями из десяти яиц… Нет, из пятнадцати, и паштеты свежие подай… Что там еще у тебя есть?

– Могу предложить большого запеченного угря под чесночно-луковым соусом. Улов утренний.

– Во… Давай угря, сидра ледяного… пару кувшинов; и буди моего эскудеро… пусть сюда идет… – Я проголодался как волк и был готов сожрать не то что угря, а целого кабана.

– Как прикажете, ваша милость… – Хозяин испарился, аккуратно прикрыв дверь за собой.

– Давай, Lizka, поддай… – Я ускорился.

– Da, da, da… Porwi menya… Razorwi menya popolam… А-а-а… О-о-о… – завопила проститутка, смешно ломая русские слова.

Надо же… Запомнила все. Я вчера ее по пьяни научил, прикола ради…

Мозги взорвались наслаждением, и я бурно извергся в девушку.

– Фу-у-ух… – откинулся на кровать.

– Ну как, ты доволен? – Рассмеялась девушка и чмокнула меня в грудь. – Я все выучила, только, правда, не понимаю, что говорю.

– Тебе и не надо… Заслужила… премию… – Я рывком встал. – А теперь – свободна. Скажи моему эскудеро, чтобы добавил тебе су к положенной плате.

Дева заверещала от радости и стала натягивать платье.

– Да слышал я, монсьор, слышал, – буркнул Тук, оказывается уже появившийся в комнате. – Баловство это. Денег на всех не напасешься.

– Дай, я сказал… – пришлось рыкнуть.

Тук в своем амплуа, но я, честно говоря, очень доволен его прижимистостью, даже перепоручил ему все расчеты и передал расходные деньги. Ну никак я не въеду в местную денежную систему…

– Как скажете…

– Вот именно. А остальных рассчитай строго в рамках. А теперь пошли мыться и завтракать, дел сегодня невпроворот. Да… скажи хозяину, чтобы распорядился прибраться в моей комнате и завтрак нам накрыл здесь.

– Пора бы и пажа нанять… – опять заворчал шотландец, но все-таки отправился выполнять поручение.

М-да… Средневековые иерархичные заморочки. Эскудеро быть на побегушках – не по рангу. Правда, шотландец ворчит больше из вредности, но все равно надо этот момент исправлять. Ранги и иерархия в этом времени превыше всего.

– Не ной. Сегодня, если что, и наймем, а сам в помывочную возвращайся. Утренний туалет будешь совершать, неряха…

Хозяин приготовил для нас в специальном помещении два больших деревянных корыта, полных горячей воды. Такие… кхм… ванны, одна радость: дерево чистое, отскобленное, и корыта простынями застелены. Это, значит, чтобы в задницу заноз не загнать. Комфорт, ёптыть… Даже мыло присутствует. Сильно пахучее и совсем не похожее на привычное для меня кусковое мыло – жидкое и комковатое, но тем не менее – это мыло. Я, после вынужденной партизанщины по лесам, откровенно наслаждался этим весьма сомнительным, но все-таки комфортом.

– Рассчитал, монсьор, – вернулся Тук, притащил кувшин грушевого сидра и тоже полез в свою лохань.

– Чего ты ворчишь, как старик? Денег вроде хватает. – Я отпил из стакана. – Мм… благодать. Надо с собой бочонок прикупить.

– Прикупим, монсьор. А денежек много не бывает. – Тук с наслаждением плескал горячую воду на красный, едва затянувшийся шрам, пересекающий грудь. – Нам еще с хозяином гостиницы рассчитываться и припас в дорогу закупать. Вы вон еще и наряд парадный покупать собрались. Да кузнеца оплатить, да оружейника, стирку белья и одежды, опять же куафера вашего. Сдался он… Я сам смогу вам волосы подрезать. Опять же кисти и краски надо прикупить. Вляпаемся с этим гербом-то… к гадалке не ходи…

– Не бурчи. Давай прикинем, что нам у оружейника надо.

– Известно что… вашу эспаду, дагу и доспех отполировать, кольчуги в чистку отдать да болтов к арбалетам прикупить. Ну и… если разрешите, я свой фальчион и палаш тоже переточить отдам, да еще кое-что по мелочам.

– За мой счет? Ладно, разрешаю.

Вымылись и вернулись в комнату.

Хозяин уже расстарался, и едой, собранной на столе, можно было накормить отделение голодных солдатиков… Или нас двоих.

Готовил он сам. Не очень притязательно, но вкусно, и самое главное – на кухне была если не идеальная чистота, то где-то около того. А это громадный плюс. Дизентерии мне еще не хватало…

Угорь оказался божественным. Запеченный целиком на подушке из трав, он таял во рту, а с соусом можно было и гвозди съесть, настолько он мне показался вкусным. А вот с гарнирами у средневековых поваров оказалось бедновато. Готов полжизни отдать за картошечку, но где же ее возьмешь?.. Хрен знает, когда ее привезут из Америков. Пришлось довольствоваться крупным горохом.

Вина не употребляли, ограничились ледяным сидром. Он вообще, как я заметил, здесь за воду идет.

Только поели – пришел куафер, то есть парикмахер, с подмастерьем. Ловко обрезал мне волосы по плечи. Оказалось, так благородные кабальеро нынче носят. Справившись со стрижкой, парикмахер собирался накрутить мои волосы на плойку зловещего вида, разогретую в жаровне с углями… Брр… Только не это. Еле отбился, зато прикупил у парикмахера несколько флакончиков довольно хорошо пахнущих эссенций. Вместо одеколона сойдут. Брил он меня моей бритвой, тщательно вымытой и мной же продезинфицированной остатками арманьяка. Побрил мастерски.

После приведения себя в надлежащий порядок отправились к оружейнику. Я не пылал желанием гулять по городу, впечатлений хватило за время путешествия от городских ворот до гостиницы.

Вонь… страшная вонь и грязь. Народец помои прямо на улицу выливает, особо не разбирая, кто по улице едет или идет. Улочки узкие, грязь посередине улиц по колено. Некоторые бюргеры даже устройства, похожие на ходули, используют, чтобы не замазаться. Знатные же особы на лошадях, в каретах и портшезах[95] перемещаются. В общем, сплошной средневековый парадиз.

Тьфу, зараза… все ожидаемые впечатления – коту под хвост.

Но ехать надо. Оружие содержать в порядке просто жизненно необходимо, да и любопытство разбирало на арсеналы средневековые поглазеть.

Тук же, в отличие от меня, был в полнейшем восторге от города. В Тулузе, оказывается, был похоронен в резиденции доминиканцев сам Фома Аквинский, кумир шотландца. Кстати, я с удивлением узнал, что доминиканцев еще называют якобинцами. В честь очередного святого Иакова.

Хозяин рекомендовал оружейника-итальянца. Некоего Джузеппе Бернулли из Милана. По словам мэтра Эммануила, итальянец поставляет оружие и доспех на весь Лангедок, и благородные кабальеро, бывает, даже рубятся за право у него их заказать вне очереди.

Ну что же… поглядим. Я вроде пока свою покупательную способность не потерял. Есть во мне одно качество, и оно, кажется, сохранилось в новом теле. Очень люблю разные кунштюки, особенно относящиеся к холодному оружию. Дома… ну, в общем, вы меня поняли. Дома, в прошлой жизни, я собрал впечатляющую коллекцию, справедливо считаясь одним из самых серьезных коллекционеров в городе. А сколько из меня крови выпила жена, догадываясь об истинной стоимости некоторых экземпляров… Жуть…

Лавка оружейника располагалась на рыночной площади в самом центре города, куда мы добрались, не заплутав – нас провела служанка из гостиницы.

На вывеске ожидаемо изображен рыцарь в полном турнирном доспехе, на богатырском коне, безжалостно насаживающий на копье жуткого вида чудовище, и герб гильдии оружейников Тулузы: два скрещенных копья на фоне кирасы. Почтенный оружейник Джузеппе Бернулли был, по словам хозяина гостиницы, как раз главой этой самой гильдии… или цеха, что в общем-то одно и то же.

Возле входа два паренька приняли у нас коней, а в торговом зале встретил сам хозяин. Высокий, тощий, широкоплечий типичный смуглый итальянец возрастом далеко за пятьдесят.

– Рад видеть благородных кабальеро в своей скромной лавке.

Хозяин был достаточно любезен, но особого подобострастия я не заметил. Знает себе цену. Принял он нас в небольшом кабинете возле торгового зала, сразу предложил мне присесть в кресло, безошибочно угадав в Туке эскудеро и оставив его стоять.

Хотя ошибиться было трудно. Я, как мог, вырядился, повесил на шею цепь, выигранную в поединке у де Граммона, а на палец надел перстень от ювелира Исаака. Добавим бархатный жакет, берет с перьями, эспаду-фламберг – и вот она, картина благородного и, главное, состоятельного кабальеро.

– В первую очередь мне хотелось привести в порядок свое оружие и некоторые части доспеха. А далее ознакомиться с вашим ассортиментом; кстати, о нем ходит молва не только в Лангедоке и Гиени. С лучшими его образцами. – Я сделал акцент на последней фразе.

– Я не заслуживаю вашей столь щедрой похвалы. – Итальянец вежливо склонил голову в бархатной шапочке, тряхнув седыми кудрями. – Но у нас, конечно, есть несколько достойных вещей, которые могут удовлетворить самые взыскательные требования. Как мне вас называть, благородный кабальеро?

– Шевалье де Сегюр. Ограничимся этим, – подпустил я в голос загадочности. Пусть думает, что к нему наведался какой-нибудь герцог инкогнито.

– Прекрасно, ваша милость, – кивнул оружейник в ответ, изображая лицом полное понимание моих причин скрывать свой основной титул. – Я сейчас распоряжусь, и ваше оружие осмотрят. А пока, ваша милость, мы попробуем очень достойное вино с моего личного виноградника.

Итальянец два раза хлопнул в ладоши, и возле нас мгновенно оказался рослый молодец, как две капли похожий на хозяина. Парень притащил графин с вином, бокалы, блюдо с фруктами, затем отправился с шотландцем за оружием и доспехами.

– Мой сын Джованни, – гордо представил его итальянец, разливая вино в бокалы. – Со временем, надеюсь, превзойдет меня в ремесле. Однако поговорим немного о деле. Что бы вы хотели посмотреть, ваша милость? Хотя подождите, не отвечайте… Я уже вижу, что вас может заинтересовать. Я покину вас всего на несколько минут.

Итальянец встал и скрылся за дверью. Я воспользовался моментом и осмотрелся. Все в комнате говорило о состоятельности хозяина. Дубовые резные панели, искусно вышитые гобелены со сценами битв и головы зверей на стенах. Резная палисандровая мебель. Даже посуда на столике оказалась серебряной, с золотой инкрустацией. Прибыльное, однако, дело – торговать оружием. С умом торговать, конечно.

Мэтр Эммануил говорил, что итальянец прибыл в Тулузу десять лет назад совсем бедным и за это время сумел развернуться…

– Вот, ваша милость… – прервал мои размышления итальянец и бережно положил на стол дагу в черных, окованных червленым серебром ножнах. – Я вижу, у вас эспада работы почтенного Амбруаза Ройтенберга из Золингена, так вот эта дага как раз будет ей в пару. Она его же работы и вполне подходит по стилю.

Оружейник снял ножны с даги и показал клинок, выкованный также под фламберг, только с более выраженной гранью и волной.

Я осмотрел оружие. Дага явно не делалась в пару моей эспаде, хотя эфес и смахивал переплетением витых дужек, образующих растительный орнамент. Но клинок все равно поражал своей красотой и тщательностью отделки. Больше всего мне понравилось, что, несмотря на красоту и пышность отделки, это было несомненно боевое оружие.

Итальянец взял дагу в руки и, загадочно улыбаясь, сказал:

– Вы видели еще не все достоинства этого клинка, смотрите…

Оружейник повернул кольцо под навершием и прижал большим пальцем кнопку у основания рукоятки. Неожиданно раздался звонкий щелчок – и из навершия выскочил десятисантиметровый трехгранный шип.

– Неожиданно. С такой конструкцией я еще не встречался… – Я с интересом осмотрел смертоносное навершие.

В прошлой жизни я видел много разных конструкций даг: от трехлезвийной, когда от основного клинка отходят веером в стороны еще два, до даги, совмещенной с кремневым пистолетом. Но такой – нет. Хотя средневековые мастера умудрялись изготавливать куда более причудливое оружие, так что нечего и удивляться.

Оружейник, увидев некоторые сомнения на моем лице, рассыпался в комплиментах:

– Насколько я понимаю, вы, ваша милость, владеете стилем «Эспада и дага», и, судя по вашему боевому оружию, владеете прекрасно. Царапины и щербины свидетельствуют об этом. Так вот – этот прекрасный клинок предназначен именно для вас и будет хорошим сюрпризом для ваших врагов.

– Не знаю, мэтр, этот сюрприз, конечно, очень интересен, правда, пока практического применения ему я не вижу. Но оружие достойное. Сколько вы за него хотите?

Я решил приобрести дагу. На повседневную носку у меня была моя старая, а эта достойно будет смотреться в парадном варианте. На хороший понт. А здесь, я смотрю, у кабальеро все на нем держится, так что можно и потратиться.

По своей сути, моя парадная эспада и вот эта дага являются оружием боевым, но у меня никогда не поднимется рука, разве что в самых исключительных случаях, пользоваться ими по назначению. Красивые же… А каждая рубка оставляет порой неизгладимые отметины на клинке, и мне просто жалко уродовать такую красоту. Для этих целей есть рабочее оружие, вот им как раз и будем справляться.

– Скажу сразу, ваша милость, она недешева, но цена до последнего обола справедливая. – Итальянец хитровато прищурился. – Но предлагаю о цене поговорить позже, после того как вы осмотрите остальные образцы.

– Не возражаю. – Я отпил вина и изобразил на лице легкую заинтересованность.

Пришел сын оружейника и произнес несколько фраз на итальянском языке.

– Джованни говорит, что ничего страшного с вашим оружием нет. Мы все поправим за пару дней, – перевел итальянец.

– К сожалению, у меня нет столько времени, я завтра с утра отбываю.

– Никак не возможно, ваша милость. Предстоит достаточно трудоемкая работа. – Джузеппе, враз обретший знание окситана, развел руками. – Со шлема надо снимать подклад, зашлифовывать царапины, воронить и опять приклепывать подстежку. С оружием еще сложнее, на нем особое воронение. К тому же мы до предела загружены работой. У меня все три мастера даже ночуют на работе.

– Мэтр Бернулли, снаряжение необходимо мне завтра с утра. Я думаю, если вы успеете, то мы оба останемся довольны. Я – работой, вы – вознаграждением, – пришлось мне толсто намекнуть итальянцу на дополнительную оплату.

– Мы постараемся, ваша милость… – Оружейник попытался скрыть довольное выражение лица.

Ладно, один-ноль в твою пользу, но тут не повозмущаешься. Я не собираюсь оставаться в этом городе ни единого лишнего дня. И так задержались, плоть свою удовлетворяя.

– Пришлете снаряжение в гостиницу «Медведь и бык» завтра с рассветом. А сейчас, мэтр, показывайте остальные ваши сокровища. Кстати, у вас есть вещи вашей работы?

– Кое-что есть, но сам я уже почти не работаю, разве что для души. Слава Господу нашему, в этом уже нет необходимости. – Оружейник самодовольно улыбнулся. – На меня работают три отличных кузнеца, чеканщики и доспешники, да и сын уже перенял все фамильные секреты мастерства. Но иногда все-таки тянет, и я вожусь со сталью. У нас с ней давняя привязанность, перешедшая во взаимную любовь… Но что-то я разболтался. Простите, ваша милость, старику его слабости. Сейчас вам все покажут.

Оружейник опять хлопнул в ладоши, и из-за двери появились двое работников. Они принесли на бархатных подушках образцы оружия и снаряжения.

– Вот на первый взгляд обычная перевязь для шпаги. – Джузеппе взял в руки богато расшитую перевязь. – Красивое тиснение на коже, не правда ли? А вышивка? Достойна высших мира сего. Парадный вид; однако в ней есть маленький секрет. Между слоями кожи вшито кольчужное полотно особого плетения, очень тонкое и практически невесомое, но вполне способное остановить прямой удар рапирой, и как раз перевязь закрывает грудь. Посмотрите, она осталась очень гибкой…

Провел ладонью по перевязи. Работа впечатляющая, не перестаю удивляться искусству средневековых мастеров. Вышивка серебром… как раз для меня, люблю его холодный блеск гораздо больше, чем золотой. Для «высших мира сего», говоришь… Ну-ну… Так это именно для меня. Я им стану: если не в ближайшем будущем, то в обозримой перспективе – точно…

– Я оценил эту вещь, мэтр, – солидно кивнул головой, – но, как вы и советовали, вернемся к обсуждению ее цены в конце моего визита.

– Вы истинный ценитель… – Итальянец удовлетворенно улыбнулся, отложил перевязь в сторону и взял в руки другую вещь. – Это обычный пояс. Им очень удобно опоясываться поверх колета при повседневной носке и даже при дворе. Но опять же в нем есть маленький секрет…

– И я попробую его сам угадать… – Я взял пояс в руки.

На первый взгляд секреты и негде прятать. Кольчужное полотно смысла нет вшивать, пояс узкий, шириной всего в пол-ладони. Застежка тоже серебряная, стилизованная под львиные лапы, цепляющиеся друг за друга когтями. Бляшки в виде львиных голов. Вдруг под рукой в задней части пояса стало прощупываться небольшое утолщение… так… потянул за львиную голову – и в руке оказался небольшой кинжал. Всего сантиметров десять длиной… бляха как раз и образовывала ручку. Лезвие было обоюдоострое, чуть пружинило и как раз за счет этого и было незаметно. Черт… прообраз самого настоящего тычкового кинжала. Очень эффектно… Но как-то не вяжется с оружием благородного кабальеро, встречающего опасность лицом к лицу. Более похоже на оружие шпиона и тайного убийцы… Нравится очень, возьму обязательно, но надо как-то свои желания обыграть. Возмутиться, что ли…

– Мэтр, работа блестящая. Но вы забываетесь, предлагая подобную вещь мне. Это оружие больше к лицу…

– Убийце, вы хотите сказать, ваша милость? – деликатно прервал меня оружейник. – Позвольте не согласиться. Это оружие самообороны. Для того чтобы воспользоваться им с дурными намерениями, надо эти намерения иметь. Жизнь подкидывает нам иногда такие неожиданности, которые очень сложно предусмотреть. И если бы мир состоял из одних благородных сеньоров, то и подобному оружию не было в нем места.

– Вы мудры, мэтр. – Я с показным сомнением отложил пояс в сторону. – Я подумаю, вернемся позже к этой вещи. Что у вас есть еще?

– У нас есть все. Даже можем подобрать на вас уже готовый доспех…

– Нет, латы меня не интересуют. У меня есть несколько комплектов, и они вполне меня устраивают. Хотя… У меня есть отличный полный кольчато-пластинчатый доспех левантийской работы, и мне надо под него гамбизон.

– Есть, ваша милость. – Торговец радостно всплеснул руками. – Только вчера доставили из Нарбона. Отличные поддоспешники работы богомерзких сарацин. Но справедливости ради могу сказать – они отличной работы и очень подходят для носки в жаркое время. Их пошили из ткани, изготовленной из шелка-сырца. Очень подходят под бехтерцы и юшманы. Отлично амортизируют и защищают. Уже вижу, один из комплектов будет как раз вам впору. Отдельные его части даже усилены кольчужным полотном. Пройдемте, ваша милость, надо примерить…

Пробыл я в оружейной лавке не меньше двух часов, и это того стоило.

Во-первых, договорился о ремонте нашего оружия.

Во-вторых, приобрел немало действительно нужных вещей. И самое главное – многое узнал о расстановке политических сил на Пиренейском полуострове.

Оказалось, что рей Хуан Арагонский действительно спит и видит, как отберет у Всемирного Паука Руссильон, совершенно беспредельно отжатый у него ранее руа Франции. Значит, мне туда дорога.

Конечно, пребывание у итальянского оружейника обошлось мне недешево. За дагу он запросил ни много ни мало аж четыре турских ливра. Совершенно беспредельная цена. Торговался я как цыган, но сбил цену до двух ливров и пятнадцати солей. Зато все остальные покупки, включая ремонт снаряжения, обошлись мне в ту же сумму.

Приобрел еще шелковые гамбизоны, себе и Туку. Три десятка болтов для арбалетов и боевое копье для себя, ни разу даже в руках такое не держал, но какой кабальеро без копья? Дал себя уговорить приобрести перевязь и пояс с секретом.

В свою очередь продал шнеппер, доставшийся мне с трофеями от неизвестного рыцаря. Кстати, его стоимость покрыла больше половины наших покупок. Итальянец оценил его в три с половиной ливра и явно надеется еще наварить на перепродаже.

Уже собираясь уходить, осторожненько поинтересовался огнестрельным оружием.

– Мэтр, вы же знаете, сейчас все больше в моду входят эти грохочущие штуки…

– Ваша милость интересуется пистолями и аркебузами? – оживился итальянец, и так пребывающий в отличном настроении. Видимо, все-таки ободрал меня, зараза.

– Ну да… Хотелось бы посмотреть… ради чистого интереса.

– О… ваша милость. Я точно так же поначалу сомневался, а сейчас провожу с ними практически все время. Знаете, за этим оружием будущее! – убежденно заявил итальянец.

О-о-о! Если бы ты знал, насколько ты прав, итальянец… Очень скоро эти грохочущие трубки сведут на нет практически все защитное железо… Кстати, они же его и возродят – уже в виде бронежилетов. Но сказал оружейнику обратное, не хочу выходить из образа:

– Это вряд ли, мэтр. Оружие для черни. Благородный кабальеро никогда не унизится до такого надругательства над мечом и копьем. Однако если у вас есть образцы, то я с удовольствием полюбопытствую. Так, ради интереса…

– Конечно, есть. Прошу вас пройти в мой личный кабинет.

В результате я стал собственником короткой аркебузы с колесцовым замком[96], усовершенствованным самим мэтром Бернулли, который приспособил к нему складное неотъемное ушко, как на заводных игрушках, вместо громоздкого ключа для завода замка.

По сути, аркебуза подходила под прообраз кавалерийского карабина, калибром примерно миллиметров двадцать. Ствол короткий – почти полметра, так что вполне удобно и с седла стрелять.

Сразу же и попробовал ружье на заднем дворе. Когда в ушах перестало звенеть, а дым рассеялся, что произошло примерно в одно время, оказалось, что мягкая свинцовая пуля на пятнадцати шагах проломила старую кирасу, приспособленную под мишень. Конечно, разброс был ужасный: целился в грудь, а попал в самый низ. Но все же…

Если сравнивать с современными образцами, эта аркебуза – совершеннейшее зло и анахронизм в чистом виде. Ни приклада, ни мушки, заряжаешь минут пять, не меньше. Но! Но по нынешним временам она же и настоящая вундервафля. Если правильно ее применять.

А я знаю, как ее приспособить. Сразу заказал у оружейника три мара[97] свинцовой картечи, предварительно объяснив, что это такое, и забрал весь порох, что у него был, а это два мара, не меньше, то есть примерно полкило. Да… Еще приметил кусок толстого войлока и, нарисовав пробойник по калибру ствола, вытребовал все это в придачу. Пробойник мне тоже должны были доставить утром. Не знаю, понял ли мастер, зачем мне все это надо, скорее всего – нет, но я рассчитываю, что с помощью калиброванных пыжей и кожаных прокладок сделаю бой аркебузы резче и точнее. Сам же мастер в этом направлении даже не думал, а в качестве пыжей использовал обычные тряпки.

Седельная кобура и комплект для зарядки, вместе с набором пирита[98], тоже перешли в мое пользование.

Я, конечно, мог навскидку дать десяток рецептов мастеру, как усовершенствовать это оружие, перескочив через целую эпоху, но не стал этого делать.

Глупость с моей стороны? Нет. Убежден, что нет, и буду пользоваться своими знаниями очень осторожно впредь… Или даже вообще не применять.

Во-первых, не место и не время.

Во-вторых, совершеннейше убежден, что человечество развивается по строго утвержденному Господом Богом плану, и не мое дело вмешиваться в Божье произволение. Разве что очень осторожно и строго дозированными порциями, и желательно не форсировать создание новых образцов оружия. Не созрели люди пока. А для себя, строго для личного употребления, я эту ружбайку немного усовершенствую. А выполнит работы надежный человек, которого я сразу после этого и упокою… может быть… или нет… Короче, видно будет.

Отвалил за аркебузу в комплекте всего ливр, что несказанно удивило. Шнеппер, плюющийся пульками, стоил три с половиной, а почти полноценное огнестрельное оружие – в треть этой цены, даже еще дешевле. Но особо голову не стал ломать над этим казусом. Какая разница, мне же выгоднее.

Совсем собрался уходить – и опять мастер подкинул интереса. Жеребец мой, по воле случая, остался совсем без защиты, и я для него приобрел легкие, не турнирные, доспехи. Стеганые, с кольчужным подкладом: нагрудник, кринет[99], накрупник[100], вальтрап и пристегивающуюся к нему защиту боков. Все достаточно легкое и вполне способное защитить от стрелы. Только наголовник был посерьезнее и собран из щитков. К моему счастью, вся лошадиная амуниция оказалась довольно темного цвета и без аляповатых вышивок. Лишь по углам серебряные вензеля и окантовка.

Тук получил вариант попроще, без кольчужного подклада и без вышивки, просто простеганные в несколько слоев, с наполнением из пакли. А что? Эскудеро должен соответствовать кабальеро, но ни в коем случае не быть равным по пышности. На том и стоим.

А вот на обновки для лошадей пришлось раскошелиться. Все вместе обошлось мне в пятнадцать ливров. Недешево, но необходимо. В общем, денежки, добытые по пути, испарились. Но это не страшно. Есть еще увесистый мешок с конскими франками, доставшийся в наследство от бастарда, и два десятка дукатов от рыцаря, зарубленного мной в битве с отрядом де Монфокона. Пускай этого урода черти в аду жарят без передышки и с особой изобретательностью. Не рыцаря. Он как раз мне ничего плохого не сделал. А этого чертова барона. Так что деньги есть. Правда, надо еще сообразить, в каком соотношении эти дукаты ходят к франку. Но это несложно. Вряд ли сильно дешевле, золота в них вроде по весу столько же.

У Тука, когда я озвучил цену за покупки, чуть глаза из орбит не вылезли из-за моей расточительности, но с ценой шотландца немного примирило то, что он сам и его жеребец тоже получили обновки, к тому же я разрешил ему выбрать кинжал за мой счет. Но все равно он еще долго бурчал под нос, пока я не прикрикнул. Вот правду говорят в анекдотах, что шотландцы – народ прижимистый, если не жадноватый. Но я все равно доволен, все-таки он о моей мошне заботится. А то я могу мигом все спустить и не заметить.

Наконец выбрались от оружейника и прямым ходом направились к портному. Мэтр Бернулли был так любезен, читай – доволен барышами, что отправил с нами провожатым своего сына. Джованни показал путь и отрекомендовал нас соответствующим образом.

Много времени в этой лавке я не потерял. Готового платья не было… Скорее всего, в эту эпоху такого понятия вообще нет. Портной, тщательно обмерив меня и Тука, записал требования и пообещал к утру все доставить. На ткани я не поскупился: исключительно бархат, парча, шелк и батист. Так же исключительно темно-синего и черного цвета. Чем довольно сильно разочаровал портного: он-то собирался мне впаривать материал чисто попугайских расцветок. Но у меня просто созрели некоторые идеи по поводу моей внешности, и они как раз требовали скромных расцветок. Да и не терплю я все яркое.

Но от ми парти[101] не отказался, боясь вывалиться из образа кабальеро, – все же это дворянская привилегия. Поэтому одну штанину на шоссах мне сделают темно-синей, а вторую черной. Чертова мода… Кабальеро разряжаются как попугаи, обозначая таким образом цвета своего рода.

По сравнению с потраченным у оружейника комплект парадной одежды и комплект повседневной одежды вместе с несколькими комплектами белья с полотенцами и салфетками обошлись в сущую безделицу, но все равно это не сильно обрадовало шотландца. Вот же прижимистый Тук. Порой не в меру.

После портного мы собирались к сапожнику заказать мне новые ботфорты и туфли, но попали как раз на любопытное зрелище, происходящее на главной площади перед собором.

Судя по стечению народа, ходить по лавкам смысла не было, все пришли полюбопытствовать… на казнь. Да, самую обыкновенную казнь. Изловили шайку разбойников, которых вместе с парой еще чем-то провинившихся несчастных и собирались изобретательно извести при полном стечении простого люда. И не только простого…

Над толпой возвышалась покрытая богатой драпировкой большая трибуна, на которой толпилось с десяток кавалеров и дам. В центре на троне восседал сам наместник Тулузы. Трибуну окружала цепь латников в коттах с окситанским крестом на груди. Ну и, конечно, везде реяли флаги с гербом, на котором лилии, два здания (не разобрал какие) и баран. Веселенький такой герб. А про лилии понял. Тулузское графство перешло под корону Франции сразу после Альбигойских войн[102]. Так что город сейчас под оммажем[103] у Паука. Информация к размышлению. Поберечься бы надо.

Мало того, к трибуне прилепилось несколько портшезов, из которых жаждала кровавого зрелища публика родом пожиже.

Удивило большое количество женщин, как среди знати, так и среди простого народа. Хотя чему удивляться: женский пол ничем не уступает мужскому, а по части кровожадности порой и превосходит. Вот только маскировать свои чувства умеет не в пример лучше. Я не возмущаюсь, просто отдаю должное женщинам.

Мы остановились тоже посмотреть. В любом случае, пока толпа не разошлась, проехать куда-либо возможности не представлялось.

К эшафоту преступный народ доставили в двух возках под эскортом копейщиков. Выволокли одетых в серые хламиды несчастных – похоже, над ними уже успели поработать так, что половина из них уже сами ходить не могли, – и поставили на помосте в рядок, на колени.

Появился мужичок в черной мантии и зачитал длинный свиток, в котором перечислялись их преступления. Долгий список, однако. Было далековато, да и толпа бурлила и вопила, выражая свое негодование, но в основном то, что зачитывали, я разобрал.

Шайка некого Бернарда из Муасака – шел длинный список имен и прозвищ – обвинялась… В общем, обвинялась в обычных для разбойного люда делах, из которых самым невинным было поругание чести девиц и женщин. Кстати, упоминалась и содомия, что меня нешуточно удивило. Я всегда считал, что царящие в современных Европах нравы родом из глубокой древности. Хотя казалось, что нетрадиционные нравы вполне обычны, особенно среди знати, и на них закрывают глаза до поры до времени, пока не появляется необходимость поставить это в вину по политическим мотивам. Не знаю и судить не буду, пока я со средневековыми геями не встречался. И дай бог, не встречусь.

Еще отметил, что, судя по речи судейского чиновника, было проведено тщательное следствие, с опросом свидетелей и даже некоторым медицинским освидетельствованием жертв. Некий медикус Жирома свидетельствовал что одна из жертв после того как ее поджарили на вертеле, еще жила двое суток его усилиями. Под каждое преступление была указана соответствующая статья разных эдиктов[104] и ордонансов[105]. То есть закон, в его средневековом варианте, конечно, действовал, и нельзя было кого ни попадя просто так вздернуть на виселице или всяко-разно изничтожить.

По совокупности преступлений семерых разбойников приговорили к колесованию.

Соответствующее приспособление было на эшафоте возведено заранее. Этакие жуткие колеса с зубцами, одним своим видом наводящие мысли на законопослушность.

Далее разбойникам предоставили возможность обратиться за помилованием к наместнику. Осужденные по очереди излагали свои просьбы, толком я не слышал, что они там вопили, но вроде давили на жалость.

Конт благодушно одного из них и помиловал, заменив колесование виселицей.

Добрый правитель у жителей Тулузы.

Не знаю, насколько это обрадовало самого разбойника, но толпа бурно выразила ликование милостивостью своего правителя.

Счастливого помилованного первым и повесили.

Священник быстренько его исповедовал.

Два помощника палача подтянули разбойника к виселице, нахлобучили мешок на голову и надели петлю.

Затрубили трубачи в нарядной одежде цветов графства, исторгая из длинных фанфар с флажками что-то заунывно-бравурное, после чего сам палач и дернул за рычаг. Как бы «минус один».

А вот остальные как минимум ему позавидовали. Сначала им переломали все кости на колесах, причем с великим искусством: ни один из них не потерял сознание во время пытки. Затем изломанные тела тащили на особый станок, где палач, ловко действуя жуткого вида топором, по очереди отсекал члены, заканчивая головой. Помощники ловили отрубленные руки и ноги, показывали толпе, которая бесновалась в экстазе, и складывали в корзину. Действовали экзекуторы сноровисто, ловко и быстро, но все равно действо затянулось на добрую пару часов.

Предпоследним оставили мясника, который нарушил правила своего цеха. Обсчитывал, обвешивал, нарушал ценовую политику и даже подменял говядину человечиной. Хотя этот пункт здоровенный краснорожий детина наотрез отказывался признавать, яростно вопя о своей невиновности.

Не знаю, виноват он был или нет, но приговорили его к банальному лишению головы, без всяких надругательств над плотью. Взлетела секира, раздался глухой стук – и голова скатилась по специальному желобу в корзину. Все просто и без особых затей.

А вот последний акт палаческого действа достаточно сильно смутил. Не скажу, что меня особо шокировали предыдущие казни. Чувствовал я легкое отвращение, и не более того. Во-первых, я находился далеко и не мог рассмотреть все в подробностях, во-вторых, совершенные преступления заслуживали подобного наказания. Но с этой женщиной поступили даже не жестоко, а вообще за гранью добра и зла.

Некая Люсьена отравила своего мужа – добропорядочного бакалейщика Бономе, к тому же сержанта городского ополчения, следовательно, вдвойне уважаемого. Отравила она его в целях присвоения имущества, и вообще за время брака совершила массу преступлений. Помимо супружеских измен, она обвинялась в ненадлежащем почтении и уходе за своим мужем. Обвинение поддерживал ряд свидетелей, главными из которых, как я понял, были матушка несчастного мужа и его брат, наследующий лавку покойного со всем имуществом.

М-да… Если за такое казнить, треть современных женщин можно извести не напрягаясь. В некоторой степени средневековое общество попрогрессивней будет…

Любовник Люсьены тоже должен был предстать перед народом на эшафоте и предстал, но уже в мертвом виде. Судя по обвинению, благополучно помер во время дознания.

Приговорили Люсьену к погребению живьем вместе с отравленным мужем. Тут же приклепали ее цепями к трупу супружника в гробу, заколотили крышку и увезли на кладбище.

Женщина, вполне миловидная пухлая блондинка средних лет, не сопротивлялась совсем, казалась полностью безучастной и даже глуповато улыбалась. Парадокс, однако. Потом уже мне Тук объяснил, что палачу, скорее всего, сунули родственники преступницы мзду или она сама подсуетилась, и он ее подпоил особым зельем, так что женщина совсем не осознавала, что с ней происходит.

Вот так… Очень удивляюсь, что в Средневековье еще есть преступность. При таких наказаниях мысль о противоправном должна исчезать еще в юном возрасте.

Любовника даже его собственная смерть не освободила от наказания. Труп оскопили, причем специальным инструментом в виде кривых ножниц, и потом ему срубили голову.

Все… Финита. Разгоряченная толпа, разочарованно ропща, стала расходиться. Бедный народец, возмущение его можно понять, развлечений-то никаких. Интересно, театры уже есть или нет?

Как я говорил, зрелище меня особо не впечатлило, но зато настроение испортилось. Скопление громадной толпы, жуткие рев и вонь, знаете ли, не способствуют хорошему настроению.

Но к обувщику мы все-таки попали, и я заказал то, что хотел. Правда, от туфель местного фасона отказался. Это какой-то кошмар, а не туфли. Длиннющие носы у некоторых особо дорогих экземпляров свидетельствовали о родовитости и богатстве носителя. Мне так мастер вообще предложил туфли с носами, привязывающимися к колену. Тихий ужас… у туфель подошва деревянная, и вдобавок они все на одну ногу. Среднюю… Таким понятием, как левая и правая нога, мастера пока не заморачиваются совсем.

Но пару ботфортов из очень качественной кастильской замши я себе заказал. Туку тоже.

Опять же их должны были доставить поутру в отель. Темпы, однако, у местных ремесленников… но я верю, что все будет сделано в точности по заказу и вовремя. За клиента, особенно богатого клиента, ремесленники тут будут бороться до последнего. Собственно, в чем проблема? Будут работать до утра – и всех делов. Мои деньги – ваша работа. Хлеб за ртом не бегает.

Дальше мне надоело шастать по городской грязище и вдыхать ароматы средневекового города, да и интерес пропал. Несмотря на то что городские церкви, в частности базилика Сен-Сернен и кафедральный собор Сент-Этьен, поражали красотой и величественностью.

Оживился я только в той части рынка, где торговали пряностями. Опрятней и чище там было, и пахло не в пример лучше. Правда, когда узнал цены, то чуть с лошади не упал. За мар черного перца наглые барселонские торговцы просили аж пять лиардов[106]!

Торговали пряностями исключительно купцы из Барселоны. Почему так? А бог его знает, опять, наверное, какие-то цеховые заморочки. Как я успел узнать, торговля в Средневековье подчинялась массе правил и законов, за нарушение каковых головы урезали безжалостно. Да и внутрицеховые правила поражали своей суровостью. К примеру, число подмастерьев и учеников строго регламентировалось, считалось, что мастер большее число может обучать только с ущербом для своего производства, что недопустимо.

Или, к примеру, подмастерье, пока не станет мастером, не имел права жениться. А вот хрен его знает почему.

Пряности мы все-таки взяли. Две унции[107] черного перца. Тук чуть в обморок не упал, а мне плевать. Так я желаю – и все тут. Люблю я острое. Шотландец, правда, все равно торговался, как еретик за спасение души, и цену таки чуток сбавил.

Зато сухие смеси местных трав шли почти за бесценок, чем я и воспользовался, накупив их изрядно.

На этом мне окончательно все надоело, и я отправился в гостиницу, оставив Тука докупать фураж для лошадей. Знаю, что опять станет сбивать цену, затягивая процесс покупки до бесконечности. Оно мне надо? Да и не дело благородному кабальеро столь низменным делом заниматься.

Поесть захотелось, винца попить и поразмышлять. В своей комнате завалился на кровать, вытребовав у хозяина досочку, покрытую воском, и стило, и стал придумывать себе герб и девиз, попутно прихлебывая молодое божанси и ожидая, пока мэтр Эммануил запечет для нас гуся и пару каплунов.

История с сеньорией Сегюр, которую я взял себе в титул, мне не нравилась все больше. Это была земля Арманьяков и в любом случае меня связывала с семейством. Без встреч с благородными сьорами не обойтись, не по пустыне едем, и кто-нибудь из них вполне может при упоминании моего титула связать меня с Арманьяками, поголовно находящимися в опале. Даже обязательно свяжет, так как знание геральдики и владетельных родов входит, чуть ли не в первую очередь, в обучение знати. Значит?

Значит, надо от сеньории Сегюр и всех опознавательных знаков, связанных с Арманьяками, избавиться безжалостно. Есть благовидный повод. Обет. Будет звучать примерно так.

– Я взял обет скрывать свой герб, цвета рода и основной титул и принять темные облачения до тех пор, пока собственной рукой не уничтожу сотню… нет, две сотни сарацин во исполнение торжества христианской веры, – торжественно и выспренно продекламировал я в потолок.

Слушай, а отлично звучит! Так, а теперь девиз на щит. Вернется Тук и тут же мне его намалюет.

Как там было у Вальтера Скотта… Рыцарь, лишенный наследства? Нет, мне это не подходит. Воспримут не так. Все, что связано с бастардством, долой однозначно.

Ага… Да что за хрень в голове вертится!

– Никто, кроме меня! – вдруг выпалил и понял, что попал в точку. – Так и напишем на черном фоне серебряными буквами по-латыни. А герб… А никакого. Черный фон с серебряной окантовкой – и все. Отлично будет смотреться. Доспех-то у меня исключительно вороненый.

Стоп… Я же заказал себе сине-черные шоссы… Надо будет и синенького в герб добавить. Значит… Значит, на синем фоне будет черный фигурный щит, на котором уже и будет надпись серебром. Полное рококо, до которого и не дожить мне.

– Да ты, батенька, просто монстр геральдических символов, – похвалил я себя, наградил бокалом вина и принялся придумывать имя.

А титла… Пусть так и будет – шевалье де… де… де… Знаний и воображения катастрофически не хватает… Шевалье де Розмарин… де Барбарис, де Хмели-Сунели… Вот млять…

Опять набулькал вина в бокал.

Шевалье де Карабас? Ну нет… Может, лучше по писателям пройтись? Шевалье де Голон, шевалье де Дюма? Шевалье де Мопассан. Полный бред!

Насколько я понимаю, титла отождествляется с владением земелькой. Есть, к примеру, земелька Вик-Фезанзаге. Вот мой папаня и был в дополнение к основному титулу этим виконтом де Вик-Фезанзаге. А земелькой можно при желании и отдельно стоящий хутор обозвать. Как проверишь, есть ли такая? Правильно – никак. Значит, я буду шевалье де Дрюон. Где-то я читал, что предки данного сочинителя получили титлу дворянскую от Наполеона Бонапарта… Или не они? Да какая разница. Хорошо звучит! Шевалье де Дрюон. Вполне по-французски. А имя оставим Жан.

Фу-у-ух… Придумал. Где там этот Эммануил хренов? Жрать хочу – не могу.

Вдруг внизу раздались оглушительный грохот, звон и пронзительные вопли хозяина. Мне даже на секунду показалось, что его проткнули вертелом, так истошно он вопил… Может, разбойники?

Втиснулся в ботфорты и, прихватив эспаду, слетел вниз, готовый спасать хозяина и расчленять злоумышленников…

Но увидел следующую картину.

Разбойников не было…

Хозяина никто вертелом не протыкал и вообще никаких увечий не наносил.

На полу в кухне валялся перевернутый шкаф и гора посуды.

Почтенный мэтр Эммануил, красный как рак, носился по кухне с присно упомянутым вертелом за щуплым чумазым пареньком. Мальчишка проявлял чудеса изворотливости и выскальзывал из рук мэтра как угорь. Хозяин же попыток не оставлял и, впустую полосуя воздух железякой, завывал как сирена.

Я пожалел, что со мной нет аркебузы. Бабахнул бы в потолок в лучших разбойничьих традициях – и конец суматохе. Правда, возможен инфаркт у хозяина, но это уже ерунда.

Легонько постучал кончиком эспады по медному котлу.

Ноль эффекта. Вопли и топот заглушали все звуки. Меня никто не собирался замечать.

Немного разозлился, спихнул котел со стола на пол и рявкнул громче медного звона:

– Achtung! Tudit naperekosyak!.. Мэтр Эммануил, объяснитесь, что здесь творится?

Паренек заметил меня первым и, мигом сориентировавшись, юркнул ко мне за спину.

Хозяин по инерции кинулся за ним и чуть не наткнулся на кончик эспады.

– Я еще раз спрашиваю: что здесь творится, мэтр? – пришлось повысить голос.

– Он… он… – Хозяин, пыхтя как паровоз и задыхаясь, не мог вымолвить ни словечка.

– Мэтр, успокойтесь, – пришлось смягчить тон. – В любом случае он от вас никуда не денется.

Паренек, услышав эти слова, испуганно пискнул и забился в угол.

Мэтр отдышался и выпалил:

– Это исчадие ада, ваша милость, опрокинуло мой шкаф с посудой, испортило баранью тушу, залило новую скатерть вином, уронило перечницу в суп и…

– Это не я… – пискнул паренек.

– А кто?! – взвыл хозяин. – Взял на свою голову, погубит меня когда-нибудь моя же доброта. Убью, не пожалею, возьму грех на душу…

– Тихо, тихо… Кто он такой?

– Работник мой. Пожалел на свою голову сироту. Мне нужен был слуга, а тут он из Арманьяка с беженцами пришел, говорит – сирота. Нешто я без сердца. Обогрел, приютил…

– …обобрал… – продолжил я за хозяина.

– Что? – Мэтр в недоумении выпучил глаза.

– Не обращайте внимания, мэтр. Ну и что вы собрались с ним делать? Убить? – поинтересовался я. – Ваш вертел вполне для этого подойдет. Только надо бить в живот прямым уколом. Тогда вы проткнете желудок, и мальчишка будет помирать долго и мучительно.

– Н-не надо! – Мальчишка попытался сбежать, но я его успел поймать за шиворот.

– Н-нет… – Мэтр испуганно уронил вертел на пол и в смущении спрятал руки за спину.

– Как тебя зовут, маленький негодник? – Я легонько встряхнул паренька.

– Франсуа… Франсуа, Франсуа меня зовут, в-ваша… м-милость. – У парнишки зуб на зуб не попадал от страха.

– Ну, и что с тобой делать?

– П-поймите… П-простите…

– Сколько тебе лет?

– Ч-четырнадцатый на Рождество п-пойдет…

– А не скажешь! – подивился я.

Мальчишка показался щупленьким и худющим. Вот что с ним делать? Выгонит его на улицу хозяин, как пить дать… Или пришибет. Много ли ему надо? В чем только душа держится…

– С лошадьми обращаться умеешь?

– Да, ваша милость… С малолетства…

– М-да… Мэтр Эммануил, что вы с ним собрались сделать, без шуток?

– Не знаю! – Кабатчик уже успокоился, но все равно пыхтел от злости. – Выгнать бы его, но я успел вложить в него деньги…

– Сколько?

– Опять же одежда… передник… колпак…

– Сколько?

– Пять… пятнадцать денье! – выпалил метр.

– Короче, получишь семь денье, и я его забираю себе в слуги.

– А ущерб? – взвыл хозяин.

– Тогда оставляй его себе, но мы закупимся провизией в дорогу на стороне, – равнодушно бросил я мэтру и подтолкнул мальчишку в его сторону.

– Договорились, – поспешно заявил хозяин гостиницы.

– Вот и ладно. Франсуа, будешь служить нам? – поинтересовался я у мальчика.

– Буду, ваша милость! – Парень изобразил что-то вроде поклона вместе с реверансом и, покачнувшись, чуть не упал.

Экое он все-таки несчастье… Чувствую, пожалею я о своем решении… Хотя без слуги уже никак не обойтись… Или пажом его сделать… Нет, пока – в слуги.

– Вот и хорошо. Нанимаю тебя в слуги. Жалованье положу достойное. Но есть одно условие!

– Какое, ваша милость? – Паренек настороженно на меня уставился.

– Вымыться! До скрипа! Переодеться в чистое. И быть таким всегда. Иначе я тебя повешу на первом же суку! – грозно зарычал я на паренька.

– Я его отдраю как медный таз. Блестеть будет, – поспешил меня заверить хозяин гостиницы, боясь, что сделка сорвется.

– Н-не надо! Я сам, – возмущенно пискнул мальчишка. – Обязуюсь.

– Вот и хорошо. Есть во что достойное у тебя переодеться?

– Есть, – живо заверил он меня. – Чай, не сервом был. Верхняя одежда есть и две смены белья.

– Хорошо. Сейчас вернется мой эскудеро. Пойдешь с ним на рынок, и выберете облачение моих цветов. Для тебя. Парадное. Все, свободен, бегом марш мыться, а вас, мэтр, попрошу ко мне. Поговорим о провизии.

В результате деловой беседы хозяин обязался поставить мне трех гусей копченых, два окорока оленьих и один свиной, все разного копчения, половину большого круга твердого овечьего сыра от горных басков (уверял, пройдоха, что хранится долго) и по маленькому кругу сыров одижье и бри, масла оливкового глиняную бутыль, топленого коровьего низкую крынку. Сушеного гороха, бобов, дробленой пшеничной крупы в насыпку и мешочек грубой муки. Конечно же вязанку полюбившихся мне копченых угрей и напоследок три больших каравая хлеба. Ах да… совсем забыл. Еще три примерно пятилитровых меха с вином из винограда Финь-Шампань и десятилитровый овальный бочонок с яблочным сидром. Бочонок у нас с собой был – подарок из доминиканского приюта, так что платить пришлось только за сидр.

Ударили по рукам, но я быстро сбил все довольство с хозяина, заявив, что окончательный расчет с ним проведет шотландец, предварительно согласовав цены. Уж этот цену собьет наполовину, если не меньше.

Когда мэтр Эммануил накрыл стол, вернулся Тук, красный и довольный, заявив, что весь фураж он прикупил по сходной цене.

Только сели обедать, как нарисовался Франсуа. Чистый, переодетый и с тощим узелком в руках.

С первого взгляда он мне показался страшненьким, что и зачлось в совокупность моей жалости к нему. Но сейчас он предстал в совсем другом виде. Так же, как и прежде, он казался довольно тщедушным, но стройным, с отличной осанкой. Теперь же проявились правильные черты лица, легкая скуластость и смуглость кожи, рот с пухлыми, но красивыми губами. И слегка вьющиеся кудри до плеч цвета воронова крыла. М-да… Красавчег, однако. Такого в девчонку нарядить – никто и не заметит подмены. Щуплый вот только… Не знаю, как с конями будет справляться… Ладно! Откормлю! Все равно уже не выгонишь.

Парень переоделся в потертую короткую, но чистую курточку. И, к моему удивлению, в шоссы с пуфами. Где он их раздобыл, интересно, явно не по сословию одежка. Правда, все одноцветное и изрядно потрепанное. И на ногах были раздолбанные и расползшиеся сапожки…

– Это Франсуа, наш новый слуга, – представил я его Туку. – Просил – вот, получай.

– Чё-то он дохлый какой-то… – с сомнением буркнул шотландец.

– Я сильный! – гордо заявил парень и отчего-то покраснел.

– Это дамуазо[108] Уильям Логан, мой эскудеро. Поступаешь в его полное распоряжение, – проигнорировал я ворчание Тука и бахвальство пацана. – А тебе, дамуазо, придется после обеда сходить с ним на рынок и подобрать какую-никакую кольчужку с кинжалом и еще одежонку темно-синего цвета, как парадную. Но в рамках, без роскошества. Ну, сам знаешь…

– Знаю, – на удивление покладисто согласился шотландец. – Только кольчужку ему больно жирно будет. Жак[109] сойдет, хотя видел я и кольчужки подержанные – дешевые. А кинжал я свой старый отдам. Он ему и как меч будет. Поддоспешник тоже мой перешьем. М-да… Без защиты никак. Заяц пукнет – и пришибет невзначай. Что ж ты, парень, дохлый-то такой? Это сколько же денег-то потратить придется, чтобы откормить тебя?

– Я мало ем… – смутился Франсуа.

– Это и плохо! – в один голос рявкнули мы с Туком, заставив вздрогнуть паренька.

– Давай, парень, возьми себе со стола еды, сколько осилишь, и иди вон в уголке поешь, – разрешил Тук и посмотрел в мою сторону, ожидая одобрения.

Увидел кивок и продолжил:

– И сидра налей, вон кружка деревянная стоит. А вот вина тебе не видеть еще лет пять. Пока жирок не наешь. Все, вперед. Выполнять не прекословя, иначе уши обдеру.

Вот таким нечаянным образом у меня появился слуга. Пока слуга… Проявит себя – станет пажом, а дальше посмотрим. И плевать мне, что он из третьего сословия[110]. Прав был Петька, который рассейский первый и великий: близких надо подбирать и возвеличивать из черни, они тогда служат не за страх, а за совесть, а родовитых ненавидят и давят со всей классовой ненавистью. Вот так…

Сразу после еды мы с Туком, предварительно выгнав из комнаты Франсуа, обсудили мои идеи по смене имени. Тук полностью одобрил задумки и быстро оформил щит, начертав красивыми буквами девиз и добавив обрамление из переплетающихся завитушек.

К моему удивлению, оказалось, что ему в сборнике сословий встречался похожий по названию бретонский род. Только он звучал как Друон. А наплевать. Все равно буду де Дрюоном. Сразу после этого шотландец помчался в город заказывать новые котты и экипировать Франсуа.

Непотребных девок вызывать я не стал и на вино не налегал. Тук соответственно тоже. Парнишку он забрал ночевать в свою комнатку.

Заснул я мгновенно и проспал без сновидений до рассвета.

С рассветом стал принимать работу от ремесленников.

На первом этаже уже стояла целая делегация сразу от нескольких цехов города.

Первыми принял, естественно, оружейников во главе с сыном главы цеха. Оружие и доспех они подправили мастерски: даже всматриваясь, следов повреждений рассмотреть не удавалось.

Болты к арбалетам оказались высочайшего качества. Мэтр Бернулли в качестве подарка от фирмы прислал нам лишние две дюжины, в отличном, тисненой кожи колчане, и литров на десять бочонок вина, которое мы пробовали в его лавке. Вино, надо сказать, отменное, в меру кисловатое, терпкое и хорошо выдержанное. Я его понимаю. Заработал он на мне не менее пятнадцати турских ливров. А это гигантская сумма по нынешним временам. Городской бальи получает в год меньше.

Портняжки превзошли самих себя. Все оказалось готово строго по заказу, по мерке, и тоже без подарков не обошлось. Дюжина носовых платков из тончайшего батиста, правда, мерзкого голубоватого цвета. Да, собственно, какая мне разница, хоть розового.

Котты и костюмы получились представительные и богатые. Правда, и заплатил за весь заказ изрядно. За срочность. Транжира я, однако…

Ботфорты особо порадовали, по моему заказу к ним пришили два ремешка с пряжками, охватывающие ногу на щиколотке и под коленом, и теперь не было нужды привязывать их к поясу. Но все равно, как только найду сапожника попонятливее, так сразу объясню, чем отличается правый сапог от левого. А то эти разнашивать… То еще удовольствие.

Пришло время собираться. Лошадок нагрузили с горой, и я очень пожалел, что так непредусмотрительно бросил мула. Сейчас бы он как раз пришелся к месту. Но в общем-то ничего страшного. Лошади крепкие, а груз хоть и громоздкий, но тяжел в меру.

Наконец, собравшись, мы подъехали к городским воротам и, как только они открылись, пропуская подводы с провиантом, покинули город.

Кстати, мэтр Эммануил, нас провожая, даже слезу пустил, но сверх оплаты никакой провизии не дал. Сволочь.

Глава 11

В нужном нам направлении протекала Гаронна, беря свое начало в отрогах Пиренеев, но она не проходила через страну Фуа. Туда можно было добраться по притоку Гаронны – Арьежу, протекающему через графство, но барку нанять оказалось проблематично и дорого.

Во-первых, плыть пришлось бы против течения, пользуясь услугами бурлаков, правда использующих для этого упряжки волов, а не ручной труд. А это дорого, да и не быстро.

Во-вторых, с судна при необходимости быстро не сбежишь, а я всегда предпочитаю свободу маневра.

Так что путь предстоял исключительно на лошадях, что у меня не вызывало в общем ощущения больших проблем. Как-то я уже свыкся с седлом.

Ехали не останавливаясь до вечера, пообедали на ходу хлебом и сыром. Населенных пунктов сторонились и держались реки, по берегам которой рос густой лес.

Франсуа посадили на нашу тягловую кобылку Розу. Она хоть и была порядочно нагружена, но воробьиный вес парнишки даже не почувствовала. Так он и ехал с торчащими в стороны длинными ногами. Спина у кобылки уж больно широкая была, не по размерам паренька.

Тук приобрел для него старую, многократно латанную и потертую кольчугу старинного одинарного плетения и короткий стеганый жак. И сразу заставил все надеть для приучения тела к доспеху. Франсуа сразу потолстел и стал жутко неуклюжим.

Шотландец сразу как-то тепло воспринял Франсуа, но тем не менее не упускал ни малейшей возможности для его муштры. Но как-то по-отечески это у него получалось. Не ожидал я, честно говоря, такого от сурового скотта.

Сам парень не мог нарадоваться своему новому положению и проявленной нами доброте. Стараясь во всем услужить, хватался за все сразу, с вполне предсказуемым результатом. Примерно таким же, как на кухне мэтра Эммануила. Слава богу, пока без критических последствий.

К счастью, лошади приняли паренька доброжелательно. А Роден, который злобно фыркал и норовил укусить даже шотландца, стал выказывать к Франсуа явные признаки расположения.

Нашлась еще одна явная польза от мальчика. Он очень ловко обслуживал нас во время еды, оказалось, что даже умел готовить, и причем неплохо. Правда, приходилось сторониться его во время этого действа, слишком были велики шансы стать обваренным или заляпанным.

Как бы там ни было, на привале он состряпал для нас очень недурственный кулешик, умудрившись не пересолить и не переперчить.

Перекусив, я сразу стал выспрашивать его историю:

– Рассказывай.

– Что рассказывать, ваша милость?

– Все. Где родился, где крестился, как попал в Тулузу. Только не вздумай врать, – состроил зверскую гримасу. – Тук, что мы с ним сделаем, если соврет?

– Как что, монсьор? Спустим штаны и выдерем нещадно. – Шотландец хохотнул. – А потом еще раз выдерем, так что зад поперек треснет.

– Не надо меня драть! Я родился в Саматане, это бастида[111] неподалеку от л’Иль Журдена. Отец был… кожевенником. – Франсуа запнулся. – Да, кожевенником. Потом пришли войска руа франков и взяли наше поселение приступом. Отца и мать убили. Так я остался один. – Франсуа зажмурился, отчаянно стараясь удержать слезу, не удержал, оттер кулаком и продолжил: – Пришлось бежать. Кое-какие деньги у меня были, так что выжил. С беженцами добрался до Тулузы. Остальное вы знаете.

– М-да… Не реви, парень. Экая ты плакса… Не реви, сказал, уши надеру. – Я шутливо дернул паренька за ухо. – Все плохое закончилось, началась совершенно другая жизнь. Полная…

– Вы очень добры ко мне, ваша милость… – Мальчик неожиданно дал волю слезам.

Я застыл в растерянности, но ситуацию поправил шотландец. Он мгновенно поймал паренька за чуб, приговаривая:

– Не реви, щенок, не реви, щенок, уши обдеру.

И потащил его учить расседлывать лошадей.

М-да… У парня глаза совсем на мокром месте. Даже не знаю, что сказать. В это время мальчики четырнадцати лет считаются вполне самостоятельными, вовсю уже сражаются и по борделям шастают. А этот… Может, психическая травма у него какая? Какая психическая травма в Средние века! Эта болезнь от современной изнеженности появилась… А может, и нет. Вот же себе слугу подобрал: добродетель, едрит твою…

Прошелся по поляне и вышел к берегу Гаронны. Мы следовали как раз против ее течения. Река как река, довольно широкая и быстрая. Наш берег пологий, а противоположный вода подмыла, и образовался обрыв. Густые рощи по берегам. Через несколько километров русло сузится, и будет паромная переправа. И соответственно поселение при ней. Надо подумать, как его объехать.

– Ох, и рыбалка, наверное, здесь… – восхищенно заявил я, приметив, как здоровенная рыбина шлепнула хвостом по воде, подняв легкую волну.

Искупаться, что ли? Вечер, а солнышко еще припекает. Поискал глазами шотландца и мальчишку. Оказалось, что они, закончив с лошадьми, устроили тренировку с оружием. Тук показывал Франсуа приемы обращения с глефой, а мальчишка усердно и вполне сноровисто повторял за ним.

– Тук, Франсуа! Бегом ко мне! Купаться будем! – заорал я, принявшись стягивать ботфорты.

– О, это дело! – радостно заявил Тук, который стал гораздо чистоплотнее под моим влиянием. И тоже стал раздеваться.

– А тебе что, особое приглашение надо? – спросил я мальчишку и, не дожидаясь ответа, приказал: – А ну, скидывай одежонку.

– Я попозже, – пояснил Франсуа. – Я тут добро посторожу. Негоже без присмотра оставлять. Да и посуду надо помыть.

– Ну, как знаешь. – Я попробовал ногой воду и с разбегу прыгнул в реку. Вынырнул и погрозил кулаком мальчишке: – Чтобы потом обязательно вымылся. Смотри мне!

– Обязательно… – Франсуа собрал посуду и ушел за камыши, напоследок пояснив свои действия: – Я подальше мыть буду, вы же здесь купаетесь, ваша милость, так что не буду воду поганить.

– Тук, тебе не кажется, что он немного странный? – поинтересовался я у шотландца, уже обсыхая на берегу.

– Не… монсьор. Я с ним поговорил. Просто мальчишкой отец не занимался. Одна матушка. В монастырь его готовили, вот он и неприспособленный. Ничё… Жилка, кажись, в нем есть, а дурь я из него быстро выбью. Шкура у него, чай, не железная. Хороший парень, монсьор, не сомневайтесь. Все на лету схватывает. А хилый, потому что наголодался. На моего покойного братишку похож… – неожиданно добавил Тук и смутился.

Ага… Вот и объясняется расположение шотландца к Франсуа. Хотя ничего плохого я в этом не вижу.

– Смотри сам. Осторожней с ним пока. Совсем же хиленький… Вот отожрется, тогда и бери в оборот.

– Ага… – Шотландец быстро плел из ивовых прутьев какую-то конструкцию.

– Это ты на рыбу?

– Ну да. Свеженькой побалуемся.

– Это дело.

Меня прямо подмывало порыбачить, но как-то я крючками и лесой позабыл запастись в Тулузе. И как назло, булавки подходящей нет. Ничего, как до первого кузнеца доберусь – закажу. Рыбалить я люблю, дворянское положение и Средние века вокруг совсем не повод забрасывать любимое занятие.

Из кустов вылез Франсуа. Он нес отдраенную до блеска посуду, а по влажной одежде и мокрым волосам было видно, что он действительно купался.

– Вымылся?

– Я это… когда мыл, в воду свалился, вот и пришлось заодно искупаться. – Паренек тряхнул мокрыми волосами и, глянув на меня, опять слегка покраснел.

– Да что ты постоянно краснеешь, парень? – Я голяком развалился на песке позагорать под вечерним солнышком, а бельишко вывесил на кусты подсушиться. – Прям девчонка какая. Стой… А ты уже девок пробовал?

– Пробовал… и не одну! – важно заявил Франсуа и поспешил ретироваться.

Врет пацан… Однозначно врет. Ну ничего, это дело поправимое. В первом же городе станет паренек мужиком. Лично за уши в бордель оттащу. И куда стеснительность денется…

Тук, к моему большому удивлению, наловил по камышам своей примитивной плетенкой полтора десятка средних – сантиметров по сорок длиной – речных угрей.

Тут я не удержался и, хотя уже начинало смеркаться, принялся за готовку. Рыбу выпотрошил и вымыл под моим присмотром Франсуа. Затем я уже сам, присыпав тушки солью с перцем и сушеными травками, завернул их в лопухи и плотно обмазал глиной. Ну и в костер, конечно.

Тук, и особенно Франсуа, следили за мной со священным трепетом. Ничего себе! Сам господин решил их накормить.

Через полчасика, после того как я расколотил запекшуюся глину и раздался божественный аромат испеченной рыбы, нас уже не смог бы оторвать от еды сам Всемирный Паук со всем своим войском.

Сказать, что рыба получилась вкусная, – ничего не сказать.

А с винцом… В общем, божья благодать и пища богов.

С набитыми желудками завалились спать. На этот раз я все же решил выставить посты. И так пока филонили безбожно. Когда-нибудь такая беспечность выйдет нам боком.

Первым дежурил Франсуа, его я обязал нести службу до полуночи. Все равно больше не высидит, парень на глазах засыпал. Вооружил его арбалетом, но главным оружием у пацанчика являлся голос. Он должен был вопить как резаный при малейшей опасности. После Франсуа бдит Тук, почти до рассвета. Сам вызвался. А затем уже я.

Часы отсутствовали, так что пришлось обойтись луной. Но, думаю, справимся.

Сон пришел, как всегда, незаметно…

– Почему вы уезжаете, мама? Неужели нельзя не подчиниться? – с отчаянием обращался я к очень красивой женщине, одетой в глухое черное платье и с такого же цвета покрывалом на голове. Женщина поражала своей красотой, хотя ей было уже далеко за сорок. Правильные тонкие черты лица и огромные синие глаза с длинными пушистыми ресницами делали ее похожей на сказочную фею.

– Так надо, сын… – Моя мать осторожно промокнула батистовым платочком набежавшую слезинку. – Я знала, что ты придешь меня проводить, мой мальчик.

– Я тебя увезу…

Мать прервала меня жестом руки и строго сказала:

– Я тебе уже сказала. Так надо. Ты уже не маленький и должен понимать. Нашему роду нужен наследник. Законный наследник. У твоего отца есть единственный путь заставить понтифика отозвать отлучение.

– Я понимаю, но очень хочется постоянно видеть тебя рядом, мама…

– В моих мыслях мы всегда рядом, сын… – Изабелла д’Арманьяк опять промокнула глаза и печально, ни к кому не обращаясь, сказала: – Мои дети – мой самый большой грех и одновременно самая большая любовь.

– Не говори так. Дети не могут быть грехом!

– К сожалению, могут. – Контесса встала. – Мне уже пора, Жан. Заботься о брате и сестре.

– Не упоминай при мне этих свиней. Они не удосужились даже прийти проводить тебя. Они… Они осудили отца и собрались просить милости у Паука. Ты представляешь!

– Ты их должен понять! Вы все в очень тяжелом положении, даже несмотря на то что отец признал вас. В любой момент это решение могут оспорить.

– Я должен только тебе и отцу за свою жизнь, мама! Не говори мне больше об этих отступниках.

– Жан! – Мать с мольбой воздела руки. – Вы должны быть вместе!

– Этому никогда не бывать. Идем, я помогу тебе спуститься по лестнице. И знай, матушка, я обязательно приеду к тебе в Барселону…

Сон прервался сам по себе, и я, почувствовав что-то мокрое на щеке, с удивлением понял, что плакал во сне.

Усилием воли прогнал накатившую грусть и, приподнявшись, осмотрелся.

Еще было совсем темно; Тук сидел возле тлеющего костра и что-то тихо напевал под нос, Франсуа, свернувшись комочком, спал у него под боком. Лошади, привязанные к деревьям, тревожно всхрапывали и беспокойно перебирали ногами.

– Тук, что с конями?

– Зверя, наверное, чуют, вот и пугаются. Чего вы так рано, монсьор, встали? Еще пару часиков спокойно можете почивать.

– Заснешь тут с вами. Раздувай костер. – Я встал и натянул ботфорты. – Тревожно мне что-то, шотландец. Шевелись, шевелись и мальчишку буди…

– Как скажете. – Тук подбросил веток в угли и стал махать щитом, раздувая огонь.

Я выбрал себе из кучи хвороста сук потолще и сунул его в костер. За факел сойдет… что же такое чувство пакостное…

Костер стал разгораться, темнота понемногу отступала, но вдруг сразу в нескольких местах вокруг нас раздался хриплый переливистый вой, между деревьями стали мелькать красные парные огоньки, а отблески разгорающегося костра начали выхватывать из темноты юркие приземистые тени.

– Волки, мать твою!.. – заорал я, выхватил эспаду и побежал к лошадям. – Коней вяжи покрепче, живее…

– Слушаюсь, ваша милость! – Тук подскочил ко мне.

В одной руке он держал палаш, в другой – горящий смоляной сук. За спину он закинул сразу два взведенных арбалета.

– Держи другую сторону, – приказал я шотландцу и вдруг с ужасом осознал, что не вижу Франсуа. – Где парень, Тук?

– Да кто его знает? – Скотт напряженно всматривался в темноту. – Может, на дерево взобрался?

– Здесь я, ваша милость. – Из кустов появился Франсуа, таща за собой большую корягу.

Поднапрягся и закинул ее на костер. Затем выхватил кинжал и стал рядом с нами.

– Возьми лучше глефу. – Шотландец ногой подвинул к мальчику лежащее на земле оружие. – Только не руби, а коли, старайся близко не подпускать.

– Хорошо… – Франсуа поднял оружие.

Несмотря на подрагивающий голос, выглядел он решительно, да и глефу держал уверенно. Вот и хорошо. Правду Тук говорит: есть жилка в парне.

Лошади бесились, неистово ржали и лягались. Если бы мы не привязали коней, они давно бы вырвались и ускакали в лес, после чего о них можно было бы позабыть.

Волки шныряли вокруг нас, взвизгивали, подвывали, но не нападали. Зверей отпугивал разгоревшийся костер, да и маловато их было для нападения, всего с десяток.

Все это очень нервировало и утомляло. Каждую секунду ожидать нападения, не имея возможности даже присесть, и постоянно напрягать глаза, всматриваясь в темноту, – удовольствие не из приятных. К тому же периодически раздающийся волчий вой, леденящий кровь, настроения не улучшал. И пить, как назло, хочется…

– Прикрой меня, – бросил я Туку и подбежал к вещам.

Схватил бочонок сидра и кубок, затем спешно вернулся к лошадям. Отдал все шотландцу.

– Пей, потом дашь парню.

– Благодарю, монсьор. – Тук отдал мне факел, положил на землю палаш и, выбив пробку, налил полный кубок напитка. – Но сначала вы, ваша милость…

Восхитительно запахло яблоками, и сразу немножко поднялось настроение.

– Ну ладно… – Я взял кубок – и в этот самый момент из темноты, вытянувшись в прыжке, вылетела темная тень.

Выронив кубок, схватился за эспаду, но Франсуа опередил меня. Отчаянно закричав, мальчик сделал шаг вперед и поймал волка на лезвие глефы.

Удержать зверя на древке он не сумел, и тяжелая туша, выбив из его рук оружие, опрокинула мальчика на спину.

Мы с Туком одновременно всадили в волка клинки, зверь хрипло завыл, хватаясь зубами за сталь. Вот же живучий, зараза… Осторожно ткнул эспадой еще раз, пинком скинул тушу с мальчика и оторопел, увидев залитое кровью лицо.

Твою же мать, неужели цапнул?

– Прикрывай меня… – крикнул шотландцу и оттащил Франсуа за шиворот подальше от бившегося в конвульсиях зверя.

Оглянулся в поисках фляги с водой и, не найдя, плеснул парнишке в лицо сидра. Жидкость смыла кровь, и я с облегчением перевел дух, увидев, что парень целый.

– Вот, засранец, перепугал-то как! – На радостях я влепил мальчишке подзатыльник.

Франсуа дернулся и, открыв глаза, еще отчаянней завопил, пытаясь отползти от меня.

– Тише, тише… – Я поймал его за ногу. – Куда ты?

Парнишка повел глазами и, увидев совсем рядом щелкающего клыками издыхающего волка, слабо вскрикнул и, нащупав древко глефы, стал яростно тыкать ей в зверя.

– Хватит! – пришлось остановить парня. – Ему уже хватит. Давай лучше вставай – и к лошадям. Попробуй их успокоить.

– Бегом, бегом, парень, Матильде на морду котту набрось, враз успокоится!.. – Тук, прокричав это, вскинул арбалет и, быстро прицелившись, нажал на спуск.

Щелкнула толстая тетива – и в кустах раздался пронзительный визг.

– За Брюса! О-го-го… – Шотландец бросил арбалет на землю и кинулся в темноту, размахивая факелом.

Вот ненормальный! Твою же мать…

– Ura-a-a! Za Rodinu! Za Stalina!.. – завопил я по примеру Тука и осекся.

«Тьфу, млять… пришло же в голову такое кричать…» – мелькнуло в голове, но деваться было некуда, и я, подхватив горящий сук, кинулся следом за шотландцем.

Не знаю, чьи вопли перепугали волков, но вблизи нашей стоянки, кроме единственного зверя, бешено грызущего торчащее в боку древко болта, мы больше никакой живности не обнаружили.

Скорей всего, я и спугнул. Это же надо было такую хрень орать!

Хотя, если разобраться, вовсе это и не хрень. С этим кличем погибали наши деды и прадеды, идя в бой. И попробуй им тогда сказать, что они кричат не то. Быстро перевели бы в неживое состояние. Так что будем считать, что во мне заговорила генная память. Дед мой три войны прошел и закончил воевать командиром кавалерийского эскадрона в Маньчжурии. Полным кавалером ордена Славы.

Светало. Я доколол подраненного Туком зверя и притащил его на стоянку. Оба волка оказались просто гигантских размеров. В длину, вместе с хвостом, одной со мной высоты. И весили килограмм по пятьдесят-шестьдесят. Какие-то волчьи великаны…

– На человечинке отожрались, – пояснил Тук. – В Арманьяке. Там еды сейчас хватает.

– А какого… тогда их сюда принесло?

– Не знаю, монсьор. Скорее всего, охотиться на них стали. Твари эти в наших местах редкие; говорят, чаще всего они в горах встречаются. На границе с Арагоном и Наваррой. – Тук перевернул за лапу зверя. – Дозвольте, монсьор, я себе хвосты возьму. Шкуры у них сейчас негодные, а вот хвосты употребить можно.

– На шлем себе прицепишь? – догадался я.

– Ну да. Предки мои вообще черепа медвежьи и волчьи на шлемы крепили. Давно это, правда, было.

– Два – не годится. Или один, или три, – растолковал я шотландцу. – Один Франсуа отдай. Его заслуга в этом трофее тоже есть.

– И то дело. Малец-то духовитый нам попался. Как я вам и говорил. И не такой хлипкий, как казалось: вон как зверя знатно пыранул. Ничё… я его еще поднатаскаю.

– Не помешает, – согласился я. У меня родилось некоторое намерение в отношении мальчика. – Кстати, где он?

Франсуа сидел на корточках перед вторым зверем и осторожно трогал тушу кинжалом. Он уже успел умыться и теперь выглядел вполне пристойно. Правда, лицо имел бледное, как у ожившего мертвеца.

– Иди сюда, – подозвал я его.

– Да, ваша милость, – быстро подскочил ко мне мальчик.

– Ты молодец. Хорошо держался, – похлопал его по плечу.

– Это мой долг перед вами, ваша милость. Я старался, – вежливо склонил голову Франсуа.

– Впредь так и действуй, и моя милость не обойдет тебя. – Я выудил из кошеля серебряную монету и отдал пареньку: – Держи, купишь себе что-нибудь.

– Благодарю вас…

– Не благодари. Живо камизу себе застирай, а то пятна крови останутся. – Я ткнул пальцем в пятна на рубашке паренька.

– Потом… – Франсуа отшатнулся.

– Сейчас! – На самом деле я неспроста решил заставить Франсуа заняться стиркой. Закралось у меня легкое подозрение…

В общем, я было совсем уверился, что мой слуга – девчонка. Конечно, я привык видеть в современности инфантильную молодежь с полным отсутствием определяющих половых признаков. Но я сейчас не в современности… То есть в современности, да не той. В пятнадцатом веке метросексуалов не бывает.

– Завтрак готовить надо, я попозже… – попробовал отговориться Франсуа.

Девка! Сто процентов – девка. Пацан бы разоблачился без особого стеснения.

– Тук, иди сюда! – позвал я шотландца и, когда тот подошел, приказал: – Стяни с него камизу.

– Я сам! – Франсуа решительно вскочил и стал стягивать курточку. Затем вытащил из штанов камизу и тоже снял ее через голову.

Нет! Сисек нет. М-да… А я уже совсем утвердился в женской сути своего слуги. Худющий… кожа да кости… Но не беда. Кости есть, а мясо нарастет. Хотя что-то не мальчиковое в фигурке есть…

– Вы, ваша милость, думаете, что я девчонка! – с обидой выкрикнул Франсуа. И потянул завязку на штанах. – Могу и достоинство свое показать.

– Не надо. Достаточно. Я удовлетворен. Вперед, стираться!

Ограничимся уже увиденным: не девка! Однозначно. Конечно, отсутствие груди до конца ничего не проясняет. Бывали у меня в жизни случаи. Но! Парень разделся сам, а если бы он был девочкой, выполнить это – полный разрыв шаблона для целомудренного Средневековья.

Ладно… хватит экспериментов. Да и Тук совсем не одобряюще косится. Прикипел к парнишке. Хотя если он похож на его покойного брата, то и не удивительно.

– Монсьор… – укоризненно протянул шотландец, – да парень он. У меня глаз наметанный. Ни в жисть не спутаю. Просто он стыдливый. Говорил же – его в монастырь готовили…

– Все, не ной. Должен же был я как-то проверить. Закрыли тему. Завтракаем, собираемся – и в путь.

Позавтракали всухомятку хлебом и сыром, собрались и, не мешкая, выехали. Я намерился как можно быстрее попасть в Фуа. Там сейчас правила родная сестра Луи XI – Мадлен Французская. Вдова погибшего на турнире Гастона де Фуа. Конечно, формально правила не Мадлен, а ее шестилетний сын Франциск Феб, но именно при нем она и состояла регентшей. Или как тут говорили – региной.

Расчет у меня простой. Вряд ли меня будут искать в Фуа, где правит сестра Паука… Во всяком случае, я очень надеюсь на это. Да и миновать Фуа по пути в Арагон не удастся.

К тому же в Фуа я надеялся найти проводника через Пиренеи. Удобные перевалы, через которые двигались торговые караваны, все были плотно перекрыты войсками Луи. Напряжение с Арагоном у франков все возрастало. Нередки были пограничные стычки, а с учетом того, что меня активно разыскивали, путь мне через них был заказан. А без проводника искать переходы через Пиренеи – занятие для клинических идиотов. Эти горы и в двадцать первом веке остались в категории труднопроходимых и непредсказуемых, а в Средневековье – и подавно.

Я припомнил, как проезжал их вместе с командой по пути на соревнования в Испании. Мы тогда следовали в Памплону, через Ронсевальское ущелье. Просто оторопь брала при взгляде в жуткие провалы, на дне которых бурлили неистовые горные речушки. И погода менялась мгновенно. Безоблачное небо и солнышко в считаные секунды сменились свинцовыми тучами, шквальным ветром и градом. Я тогда очень боялся, что автобус сметет в пропасть порывом урагана. Снег там, кстати, на многих вершинах и перевалах лежит круглогодично. Представляю, что там сейчас творится… В общем, проводник нужен.

Еще до обеда добрались к притоку Гаронны. Река Арьеж по ширине не отличалась от своей более известной сестры, но была мельче, с изобилием отмелей и перекатов. В этом месте она была еще судоходной, но уже в предгорьях, где и расположен Фуа, таковой быть переставала, превращаясь в бурный горный поток.

Переправились на другой берег на пароме, обычной барке с экипажем из десятка паромщиков с шестами. Коренастые мужички бодренько переправили нас, содрав за переправу целых пять су. Немало, но в этом виноват я сам, надо было сразу начинать путешествие по левому берегу.

По берегам Арьежа раскинулись заливные луга с множеством пасшегося на них скота. Перемежались луга ореховыми и дубовыми рощами. Вид открывался красивейший, а с учетом того, что погода стояла великолепная, путешествие, несмотря на ночное происшествие, обещало быть приятным.

Франсуа немного дулся за устроенный мной досмотр, но явно этого не высказывал. Еще бы! Только попробовал бы… Из благих целей я. Не хватало еще девушку заиметь в компанию. Проблемы одни… бытовые. Слава богу, до такого отвратного слова, как «эмансипация», еще сотни и сотни лет.

Мне надоело отмалчиваться, и я попросил Тука спеть что-нибудь. Больно хорошо у него это получалось. Мой преемник в теле бастарда, оказалось, понимал английский. Знал и я его, но современный, который отличался от нынешнего, как небо от земли. Примерно так, как отличается церковно-славянский от современного русского языка.

Тук не стал чиниться и затянул балладу:

Расскажу я вам повесть

Давних времен

О принце великом,

Зовут его Джон…

Я сам не заметил, как стал подпевать шотландцу, а вскоре в наш хор вплелся и голос Франсуа. У парнишки оказался чистый, хрустальный, хотя и не сильный альт. Так мы и ехали, распевая во всю глотку и пугая пестрых соек:

Везут его в Тауэр

Ночью сырой.

За гордыню и славу

И дерзкую речь

Его голова

Покатится с плеч.

– Тук.

– Да, монсьор.

– Крамольная же песенка.

– Да есть немного. Но народу не запретишь.

– Запретишь при желании. Надо делать так, чтобы нечего было запрещать.

– Так не бывает. Народец-то всегда недовольный.

– Это ты точно подметил. Что там у нас впереди?

– Городок Памье при замке Ля Февр. К исходу дня доберемся. – Тук изучил карту назубок, причем обладал поистине энциклопедическими знаниями в географии средневековой Франции. По его словам, библиотеку аббатства Сен-Север он проглотил за год.

– А нам в этот Памье надо? – Образ средневекового города ассоциировался у меня только с грязью и вонью. Да еще клопами, которых я все-таки обнаружил в гостинице у мэтра Эммануила.

– Да нет в общем-то. Припаса хватает. Вот, конечно, мне хотелось хоть одним глазиком глянуть на собор Святого Антония. Говорят, воистину красив он. Да и монахи помогут душу на благочестивый лад настроить беседами богоугодными.

– Ты что, шутишь? – Я посмотрел на шотландца.

Так и есть. Зубы скалит.

– Я тебе сам душу настрою на любой лад.

– Это вы можете, монсьор, – хохотнул Тук.

– Могу, – согласился я. – Франсуа!

– Да, ваша милость, – ответил мальчик.

Он ехал позади нас и держал повод второй вьючной лошади.

– Чего молчишь?

– Не след слуге вмешиваться в разговор господ.

В общем-то правильно отвечает парень, но какая-то ирония все-таки проскальзывает. Ох, непрост пацан. Голову под заклад даю – непрост.

– Правильно мыслишь. Как ты считаешь, следует нам в Памье заезжать или нет? Я вот думаю тебя в бордель отпустить. Естество побаловать. А?

– Как прикажете, ваша милость, – смиренно согласился Франсуа и подпустил в голос немного радости: – Можно и в бордель.

Опять правильно. Возможно, мне кажется, но после истории с волками и моим досмотром он стал немного раскованнее… или сделал правильные выводы.

– Ладно, я позже решу… – В город мне все-таки совсем не хотелось. – Выбирайте место для привала. Обедать пора.

Выбрали под привал красивую поляну на самом берегу реки. Костер не разводили, перекусили всухомятку ветчиной, сыром и хлебом. Запили все сидром, коего все еще оставался приличный запас. Сравнительно приличный. На вечерок… И все.

Отошел отлить – и спугнул здоровенного кабана, отлеживающегося в камышах. Зверюга, к счастью, нападать не собиралась и просто убежала, проломив просеку в кустах.

Рекордный экземпляр. С полтонны весом, не меньше…

– Ты видел? – в изумлении крикнул Туку.

– Подсвинок, – пренебрежительно махнул рукой шотландец. – Вот у меня дома вчетверо больше встречаются.

М-да… Опять я не делаю поправку на эпоху. Дичь-то не в пример больше современной будет. Я где-то читал, что здесь еще должны сохраниться реликтовые быки – туры, зубры и пещерные медведи. Вот бы поохотиться на таких… Только опять поправочку надо делать. Охотиться придется с рогатиной или даже с кинжалом. Высший знак проявления охотничьего мастерства у благородных охотников. Придется вспомнить ритуалы и термины. Не исключено, придется поучаствовать. Когда-то я много читывал про средневековую парфорсную охоту[112].

Как ни хотелось поваляться-понежиться на травке – все-таки ночное приключение сил и нервов забрало немало, да и не выспались мы, – пришлось ехать. Я решил в город не заезжать для ночлега, а остановиться на ночь, не доезжая лиги три. Все ж меньше хлопот с гостиницей, к тому же на свежем воздухе оно и пользительней будет.

Так и сделали. Проехали довольно большую деревеньку, и поля с яблоневыми садами при ней, и остановились в буковой роще на холме возле реки, спугнув небольшую стайку серн. Прыткие животные умчались так быстро, что я даже не успел руку к арбалету опустить.

Пока Тук и Франсуа обустраивали нашу стоянку, я понаблюдал с холма за окрестностями.

Удивительной прелести местность.

С юга уже были хорошо заметны отроги Пиренеев, а сами вершины гор терялись в облаках, поражая своей величественностью.

Вся долина реки покрыта дубовыми и буковыми рощами, в промежутках между которыми лежали великолепные пастбища с роскошной травой по пояс.

Я приметил тянувшийся по дороге караван из нескольких повозок, охраняемых парой десятков всадников и таким же числом пеших воинов. За ними, немного отстав, следовали еще всадники и еще несколько повозок. Такой приличный караван. Из-за расстояния гербов на коттах почти не было видно, и я подозвал Тука.

– Кто это?

– Щас глянем. – Шотландец прикрылся ладонью от заходящего солнца. – Груз какой-то везут. Смотрите, монсьор. На коттах щит в красную и желтую полосы. Значит, это латники из Фуа… Не из Барселоны же?

– Что же они могут везти?

– Наверное, серебряную руду, монсьор. Тут копи есть неподалеку. Или железо… А за ними кабальеро с окружением пристроился: видать, спешит в Памье до захода солнца успеть. А вот он – из Беарна. Красных быков на гербе видите? А дальше непонятно. Торговцы, скорей всего. Или странствующие фигляры. Или жонглеры. Все на ярмарку в Фуа едут.

– В Фуа, говоришь? А скажи-ка мне, братец, что про Мадлен Французскую говорят?

– Вдова она. Муж, конт Гастон де Фуа, на турнире пал два года назад. Умом и красотой изрядна. Но больше про ее волосы даже ваганты[113] поэмы складают. С золотом сравнивают.

– Прям так уж хороша? – У меня проснулось желание увидеть правительницу Фуа.

А возможно, и не только увидеть…

– Сам не видел, монсьор, но говорят – так. И двор ее считается самым изысканным и веселым на Юге, самому хочется побывать, фрейлин пощупать… – Шотландец мне заговорщически подмигнул.

– Нам сейчас не до тисканья, Уильям, – ответил я шотландцу, хотя подумал совсем о другом.

Молодой организм – что с него возьмешь. Но к моему молодому организму все же прилагались довольно старые и повидавшие всякого мозги. Это я так скромно – о своих. Поэтому удовлетворить инстинкты я еще успею. Дело надо делать.

– Что там за ситуация в Фуа?

– Сейчас все спокойно, монсьор. Крошка Феб, после своей бабки Элеоноры, – первый претендент на трон Наварры. И вполне может так случиться, что он его все-таки займет. Тогда будет совсем по-другому.

– Феб – сын Мадлен Французской? – уточнил я.

Все эти родовые хитросплетения следовало крепко запомнить.

– Да, – Тук кивнул, – Феб – кличка, потому как красавчик. А так зовут юного принца Франциском. Так вот. Почти наверняка трон достанется ему. Вот тогда и начнется. Принц-то, скорее всего, еще несовершеннолетний будет, и Мадлен станет региной еще и Наварры. Вот тогда и придется ей покрутиться. Надо будет срочно сына женить, да не просто так, а чтобы обрести сильных союзников. Вот ей и придется выбирать между франками и арагонцами. Почти наверняка она будет склоняться к франкам. Все-таки сестра Луи… Хотя даже не знаю, тут много вариантов. И родственные связи – не главное. Мадлен может попытаться сыграть и свою партию.

– Понятно. Если получится, нанесем визит Мадлен. Примут нас, как думаешь?

Я интересовался не просто так. Действительно не знаю, как в пятнадцатом веке визиты совершают. С предварительным уведомлением? По предварительной записи? Согласно родовитости? А вот хрен его знает!.. Погонят еще взашей…

– В каком смысле «примут»? – Тук озадачился. – В случае нашего визита мы будем представлены ко двору однозначно.

– Под какой личиной представляться будем?

– М-да… – Тук задумался. – Под истинной, ваша милость. Это же Фуа. Не забывайте, монсьор, что ваша мачеха невинно убиенна по приказу Паука. А она тоже де Фуа. После этой истории дворяне графства не допустят, чтобы вам причинили вред. Мало того – вы зароните в их души гнев против Луи, а это тоже немаловажно.

– Я понял, Уильям. Ты же будешь представлен как мой эскудеро, дамуазо Уильям Логан. Тебе нечего стыдиться своего имени.

– Благодарю, монсьор. А Франсуа? – Тук пристально посмотрел на меня. – Вам по статусу своему необходим паж…

– Мне его пажом объявить? – Я прервал Тука. – Он же не нобль!

– А бог его знает, кто он… – задумчиво буркнул шотландец. – Мне кажется, парень скрывает свое истинное происхождение. Не из простолюдинов он. Как пить дать – не из простолюдинов.

– Тук, не мути воду, приучись говорить со мной прямо. Я понял: ты хочешь, чтобы я его приблизил. Так?

– Монсьор? – Шотландец немного смутился, но глаз прятать не стал. – На все ваша воля, монсьор.

– Пошли есть. Я подумаю. – Я не стал давать ответа шотландцу.

Проблемы большой не вижу в возведении паренька в новый для него ранг, но подумать стоит.

Поужинали и прикончили остатки сидра. Я особо по этому поводу не огорчился, вина хватает, да и в первом же поселении по пути можно запасы пополнить. Стемнело быстро, и я, распределив дежурства, завалился спать.

Как говорится, будет день, будет пища.

Вкусная пища…

Хочу шашлык…

Хорошо промаринованный…

Поджаристый…

С корочкой…

Из кабана…

Завтра и завалю…

Из аркебузы…

А что нам стоит!..

Глава 12

Такого сна в моем новом теле я еще не видел! И видеть больше не хочу. Все ночь носился по каким-то темным переулкам, удирая от убийц в черных масках с прорезями для глаз.

Оружия у злодеев я не видел, но точно знал, что они хотят меня убить.

Три раза просыпался и только закрывал опять глаза – сон начинался ровно с того момента, на котором кончился предыдущий.

А финал-то какой!

Забежал в чей-то домик и там, за приют и убежище, усердно сношал дебелую толстуху! Почему-то в русском кокошнике и бикини!

В особо извращенных позициях! После которых камасутра детской гимнастикой покажется.

Брр… Кошмар! Нет, ужас!

Проснулся задолго до утра весь разбитый и отправил Тука спать. С рассветом взял эспаду с дагой и загнал себя в мыло, с удовлетворением отметив, что постепенно мастерство возвращается. До истинной моей формы, конечно, далеко, да и не факт, что она вернется окончательно, но доволен остался. Потом взял баклер и заставил на себя нападать Тука с глефой, потом с палашом – все равно не спит. Три пота согнал с себя, да и с шотландца тоже, но от неприятного осадка после сна и следа не осталось. Вымылся в реке, потом мы плотно позавтракали и, собравшись, отправились в путь.

В Памье не заезжали, обогнули его стороной и к вечеру добрались до Фуа, главного города одноименного графства в живописной долине реки; через него, помимо Арьежа, протекала еще одна речка поменьше, под названием Лабуиш.

Так как город находился в предгорьях, отсюда хорошо просматривались и сами горы, теряющие свои заснеженные вершины в облаках, и глубокие долины с блестевшими как серебро горными речушками и водопадами.

Замок Фуа показался задолго до самого города, так как расположился на высокой скале и казался полностью неприступной твердыней.

Тук, покопавшись в своей памяти, заявил, что его так и не смогли захватить во время Альбигойских войн, как предводитель крестоносцев Симон де Монфор со своим войском ни старался. В итоге последствия нашествия крестоносцев для графства Фуа оказались не столь фатальны, как для их соседей – графов Тулузы.

Я так и не смог понять, какого хрена именно крестоносцы штурмовали Фуа, вроде магометан и всяких остальных нехристей поблизости в описываемое время не водилось, но переспрашивать не стал.

А замок… замок воистину поражал своим величием и неприступностью.

Как ни старался, так и не получилось мне представить, как его вообще можно штурмовать. Совсем небольшой гарнизон играючи сдержит и сбросит со стен вдесятеро большее войско.

Узкая дорога вела серпантином по скале к главным воротам, на всем протяжении полностью открытая для обстрела со стен. А три главные башни – две в плане квадратные и одна круглая повыше, – даже если бы стены взяли, оставались бы еще неприступны.

Заметил, что большой круглый донжон был почти современной постройки. Камень еще не успел потемнеть, да и стиль строения очень отличался.

– Монсьор, не припоминаете, на какие денежки конт Гастон Третий Феб построил этот донжон? – Тук показал рукой на круглую башню.

Я изобразил мыслительный процесс (хотя припоминать было нечего, клятый бастард на этот счет не оставил абсолютно никаких воспоминаний) и посетовал:

– Нет, Тук. Я уже смирился с тем, что потерял большую часть своей памяти. Ну и на какие?

– На деньги вашей семьи, ваша милость. – Тук произнес эту фразу деликатно, даже с сожалением, очевидно опасаясь моего гнева.

– Как это получилось?

– Точно не припомню… Кажись, в тысяча триста шестьдесят втором году, если память мне не изменяет, война была между родом Фуа и родом Арманьяк. В том же году, в битве при Ломаке, вашего прадеда вместе со всеми его вельможами и взял в плен Гастон. Кстати, в этом замке и содержал, пока выкуп не выплатили. Вот на эти деньги он замок и достроил.

– Но ты откуда все это все знаешь? – удивился я. – Опять читал где-то?

– Да, монсьор, – довольно улыбнулся Тук. – Вот память у меня такая особенная. Что раз прочитал, уже даже булавой из башки не выбьешь.

– Силен. А может, попробуем все-таки выбить? Булавы, правда, нет, так я тебя камнем по башке трахну, – съехидничал я.

– Не-э-эт. Не надо, монсьор, – шутливо изобразил панику шотландец. – А вдруг получится? И вообще меня по голове бить вредно. Гадить буду где попало.

– Ты и так грязнуля, где ни попадя гадишь. Так что не бойся. Ну что же… Получается, они мне должны. Значит, имеем законное право перетоптать у них всех непотребных девок, всех добропорядочных девок и всю благородную свиту контессы, – рассмеялся я.

Такая перспектива меня очень привлекала.

– Ага, монсьор, – довольно заржал Тук. – Я только «за».

– И я… – пискнул позади Франсуа.

А когда я обернулся, парень густо покраснел.

– Слышали, монсьор?! – Шотландец от избытка чувств хлопнул парнишку по плечу, чуть не сбив его на землю. – Слова не мальчика, но мужа. Для тебя, Франсуа, все непотребные девки в этом городе – за мой счет.

– Не спеши, братец. А вдруг он окажется еще тот ходок и разорит тебя вчистую, а я за тебя платить не собираюсь. Франсуа, тебе какие девки нравятся: попышнее или поизящнее? – решил я немного подразнить мальчика.

– А все равно, – попытался изобразить солидный басок Франсуа, – абы все нужное на месте было.

От нашего дружного хохота чуть не упал с осла неспешно трусивший нам навстречу толстый монах. А потом он еще долго провожал нас взглядом и что-то бурчал под нос. И правильно, толстозадый. Только вякни что… И сан церковный не спасет от тумаков.

Франсуа с каждым днем нравился мне все больше: сразу видно – парнишка умом не обделен. Больше молчит, внимательно слушает, даже, кажется, расторопней и половчей стал. О девках заговорил. Вот что значит правильное окружение для мальчика. Чему его могла научить мать, даже при всей ее любви к нему? В жизни подростков есть определяющий момент: «мужское воспитание». Очень правильный обычай: приставлять мальчиков пажами к кабальеро. Если выживали, то однозначно воинами и настоящими мужиками становились…

Пажами? Пажом? А что! Все в моей воле…

– Всем стоять, – торжественно скомандовал я. – Быстро спешились.

Тук и Франсуа, недоуменно переглядываясь, исполнили команду.

Слез с коня и приказал мальчику:

– Подойди ко мне, Франсуа!

Мальчишка настороженно приблизился.

– Яви мне свое полное имя! – потребовал я. – И подумай, прежде чем говорить. Я догадываюсь, что ты укрыл от нас многое.

Как я уже говорил, было у меня чувство, да и у Тука тоже: парень что-то скрывает; и как выяснилось, в этом мы не ошиблись.

– Франсуа де Саматан, – запинаясь, пробормотал мальчик. – Законный и единственный сын шевалье Франциска де Саматана, баннерета конде Арманьяк, доблестно павшего при обороне Лектура.

Вот так даже…

– Франсуа де Саматан, я, шевалье де Сегюр, беру тебя в пажи для обучения с последующим производством в эскудеро и, если проявишь ты достаточные доблесть, благородство и ловкость в воинском деле, с возможностью посвящения в кабальеро. Стань на колено и произнеси клятву верности.

Как звучит формула принятия в пажи, я, естественно, не знал. Даже не представляю, существует ли вообще таковая. Но, кажется, впросак не попал и сказал все верно, торжественно и красиво. Во всяком случае, Тук расплылся в одобрительной улыбке и энергично закивал.

– Клянусь хранить верность вам, мой сеньор, ценой жизни своей, и Господь свидетель тому. – Франсуа, пунцовый как рак, преклонил колено и застыл словно изваяние.

– Я принимаю клятву твою. А теперь встань, паж, и приступай к службе своей…

Я немного поколебался в раздумьях: не надо ли что еще сказать или сделать, но так и не придумал. Сойдет и так. Шотландец бы уже подсказал…

Не удержался и поинтересовался:

– Чего скрывался, дурачок?

– Не ведал я, чей вы сторонник, господин. Из рода нашего я один остался и обязан сохранить жизнь свою для законной мести. – Франсуа нахмурился. – Знаю, что поступил бесчестно, но жажда мщения моей сильнее чести.

– Не вижу я в поступках твоих бесчестья. Но остерегись больше говорить нам неправду…

Вот таким образом я вдобавок к эскудеро обзавелся еще и пажом. Дело за малым осталось. Вернуть себе наследственные владения.

Ха… за малым… Хотя пока не вижу ничего невозможного…

Мы достигли города, находясь в приподнятом настроении, причем Франсуа и Тук – особенно; они светились как праздничные фонари.

Миновали парные барбаканы перед рвом, проехали по крепостному мосту и, назвавшись страже, оказались в городе Фуа.

Кстати, въездную пошлину за вход с нас по причине благородного происхождения не взяли. Мелочь, а приятно.

Дело шло к вечеру, поэтому пришлось озаботиться ночлегом. Да и перед визитом к контессе надо расфуфыриться, хотя бы вымыться и переодеться как минимум. Многодневные конные прогулки чистоте не способствуют. А едкий конский пот не перебивают никакие благовония.

– Служивый, не подскажешь, где нам можно остановиться в вашем славном городе? – спросил я начальника караула у главных ворот и явил в руках монетку для быстроты его размышлений.

Вояка довольно крякнул, протянул ладонь размером с садовую лопату и, получив серебряный обол, солидно заговорил:

– Это значится, ваша милость, вам надо в «Лилию и Розу», заведение солидное, мэтр Гренадон содержит. Тама все как раз для благородных господ.

– А…

– Не извольте беспокоиться, ваша милость. – Служака угадал по моему выражению лица, о чем я хотел спросить. – У него прямой договор с мамашей Пишот, девки у нее – по высшему разряду. Прожженные лярвы, искусные! Даже иноземки есть!

Вояка ухмыльнулся и завистливо поцокал языком.

– Ха… Туда едем, монсьор? – Тук при упоминании о блудницах был готов ехать куда угодно.

– Ну, а куда же? Только, служивый, ты бы дал провожатого! – Я выудил вторую монету.

– А как жа!

Десятник рявкнул – и около нас нарисовался чумазый парнишка в бургундском колпаке, штанах по колено и деревянных сабо.

Примечательно, что монетку получил сам вояка и, очевидно, уже потом выделит какие-нибудь крохи мальцу. Бизнес налажен, ёптыть…

Сам город, по первым впечатлениям, не особо отличался от Тулузы. Те же узкие улицы, та же запутанная планировка, но было и отличие. Улицы оказались мощенными камнем под уклон к центральной оси мостовой, и грязь скапливалась как раз посередине. По краям можно было вполне проехать и даже пройти, не изгваздавшись.

И воздух! Воздух был намного чище! Возможно, виной тому предгорья и постоянный ветерок, а возможно, просто чистотой в городе более продвинуто занимаются. Во всяком случае, мне уже в Фуа нравится.

Заведение «Лилия и Роза» – солидный каменный дом о двух этажах и с третьим, в виде мансарды. Мощенный камнем двор с конюшнями и добротными служебными постройками дополнял впечатление. Гостиница явно не из рядовых.

Я приготовился к явлению хозяина, как там его… мэтра Гренадона – и не ошибся в своих ожиданиях.

Через мгновение во двор выскочил могучий, но слегка тучный мужик лет пятидесяти в темном одеянии горожанина, на ходу надевающий кирпичного цвета фартук и сопровождаемый целой толпой челяди.

У нас мгновенно приняли коней, и хозяин рассыпался в приветствиях.

– Мэтр Гренадон, хозяин этого заведения, – басил хозяин. – Рады, очень рады приветствовать благородного кабальеро. Заведение окажет вам достойный прием. Мы в состоянии удовлетворить самые взыскательные требования. Как мне именовать благородных кабальеро?

– Виконт де Лавардан и де Рокебрен, – небрежно представился я.

Бастардство и принадлежность к Арманьякам я решил пока не упоминать. Это уже позже. Во дворце, когда начну местную знать и контессу смущать злодеяниями Паука и донесу до них известие об обстоятельствах смерти Жанны. А хозяину и этих титулов с головой хватит.

– Со мной мой эскудеро дамуазо Уильям Логан и мой паж, дамуазо Франсуа де Саматан, – представил я спутников.

– Очень рад, очень, – глубоко кланялся хозяин. – Мы в состоянии разместить вас со всеми мыслимыми удобствами.

Хозяин произвел благоприятное впечатление. Опрятен, что самое главное; глаза умные, короткий ежик седых волос, рожа чисто бритая, добродушная. Разве что излишне любезен, но то от жажды наживы и желания не потерять клиента. Простительно.

– Показывай давай свое заведение. Мы посмотрим, – великодушно разрешил я.

Гостиница впечатлила, и в первую очередь – размерами кухни. В очаге вполне поместился бы на жарку средних размеров мамонт. Но сейчас слонятину заменяли два ягненка и несколько каплунов. Крутил вертела поваренок в белом колпаке и белой же холщовой курточке, а вот руководил процессом необъятный толстяк с закрученными кверху усами на красном как кумач лице. Поварской колпак элегантно сбит набок и похож из-за этого на Пизанскую башню.

– Ваша милость, дозвольте вам представить главного повара моих гостиниц мэтра Дюбуа. – Хозяин с почтением подвел нас к шеф-повару, который, похоже, как раз и являлся главной местной достопримечательностью.

– Буду рад услужить вашей милости, – дежурно буркнул Дюбуа и сразу отвлекся, наградив подзатыльником поваренка, замешкавшегося с вертелом.

– Мэтр Дюбуа владеет всеми секретами галантной кухни Прованса и Лангедока, и его частенько приглашает к себе на помощь сам главный повар губернаторского дворца, мэтр Томазо Бернарделли…

– Убедил, показывай комнаты, – прервал я хозяина, а то он, похоже, настроился петь оды своему повару еще долго.

Не спорю, кухня впечатлила: опрятненько, посуда блестит, опять же размеры… и мяско на вертеле шкварчит, запахи аппетитные распространяя.

Мэтр Гренадон выделил нам в проживание целый двухэтажный флигель, пристроенный к основному зданию с правой стороны. С двумя спальнями, одна побольше, а другая поменьше – на втором этаже, и столовой вместе с помывочной – на первом.

Мебель резная дубовая, гобелены и шпалеры на стенах не пыльные, шитые шелком. Кровати с новыми тюфяками, набитыми конским волосом, а не соломой. В моей спальне даже окошко слюдяное есть. По углам комнат травы разные для приятного запаха развешены.

В мыльне тоже сравнительно чисто, здоровенная бочка и тазы присутствуют. Весьма…

Что еще надо благородному кабальеро для отдыха? Правильно. Вымыться, пожрать – и девок. Правда, про «вымыться» – это моя отсебятина. Не очень популярное это дело по нынешним временам. Хотя и не в такой степени, как клевещут историки.

Именно в этой последовательности мы и поступили. После помывки проследовали в столовую, где уже был накрыт впечатляющий стол, по центру которого лежал на оловянном блюде цельнозапеченный ягненок, приготовленный совсем без костей и фаршированный, помимо орехов и трав, тушками перепелок и жаворонков.

Только разлили по первой и употребили по ломтю ягнятины, заявились гулящие девки в сопровождении упомянутой солдатиком мамаши Пишот. Этакой недурственной блондинки лет сорока с впечатляющей грудью. Яркий образец хорошо сохранившейся и выдержанной красоты. Прямо воплощение моей юношеской мечты.

Именно с такой женщины и начал я свой тернистый половой путь. Марья Юрьевна. Первая моя тренерша. Особо не чинясь, она совратила меня, тринадцатилетнего, наставила на путь истинный и укатила в Америки, ловко выцепив старенького миллионера из гостевой ложи на чемпионате мира. Ее даже выпустили из страны, что по советским временам было неслыханно. Сейчас уже подозреваю, что, скорее всего, миллионщика таким образом плотно посадил на крючок приснопамятный «комитет глубокого бурения». Но это уже совсем другая история.

Так вот. С собой мамаша Пишот приволокла пяток девочек, одна из них, к моему удивлению, оказалась очень смуглой, с явной примесью африканской крови, правда, здорово разбавленной. Волосы уже не курчавились мелкими колечками, а вполне свободно вились. Симпатичная девчонка…

– Всех берем! И тебя, мамаша! А эта смуглянка – только моя, – сделал я вывод, совершенно не колеблясь. Мамашу я уже придумал для чего употребить, мулаточку – в свое личное пользование, а остальных – Туку. Этому кобелю еще и мало будет. Сделал приглашающий жест: – За стол, девы. И не чинитесь.

Мысль привести себя в порядок и заявиться по вечеру с визитом к Мадлен Французской испарилась, как и не было ее. Завтра, все завтра. А сегодня есть чем заняться.

Ели изысканные яства – мэтр Дюбуа действительно оказался на высоте, хлебали весьма недурственное вино и устраивали всяческие безобразия.

Девы изображали нимф: для этого я обмотал их простынями и натыкал в волосы пучки зелени.

А мы с шотландцем изображали сатиров. Ловили нимф по углам и употребляли со всем пылом. Правда, я естествовал исключительно смугленькую, которую звали Амирой. Хороша девка, а темперамент… у-ух. Огонь!

Одна из девушек притащила с собой арфу, на которой и тренькала, пьяно покачиваясь, разбавляя наш гвалт музыкой.

Мамаша, не без моего намека, положила глаз на Франсуа и всячески его обхаживала. Парень храбрился, но сидел за столом как на уроке у строгой учительницы. В общих безобразиях не участвовал, вид имел весьма страдальческий и лицо радикально алого цвета. Даже зажмуривался при виде особо раскованных наших поз.

Я решил немного подстегнуть события и шепнул пару слов «мамке». Женщина тут же, что-то ласково шепча слабо упирающемуся парнишке на ушко, увела его наверх, в свободную комнату. Правильно. Парень, скорей всего, девственник, так что требует особого деликатного обращения, и не след таинство первого захода на всеобщее обозрение являть.

Некоторое время оттуда доносилась только тишина, а потом пошел процесс. Затрещала кровать, стала повизгивать и страстно причитать мамаша Пишот.

– Порядок! – гордо заявил Тук и опрокинул очередную девчонку прямо на стол. – Я ж говорил!

Вроде порядок. И это хорошо, а то меня постоянно сомнения грызли.

Внезапно мне надоел всеобщий бардак, и я, забрав Амиру с собой, отправился в господскую спальню. Предаваться любви с толком и расстановкой. Ибо я только телом кобель молодой, а мозгами – совсем наоборот.

Описывать, что мы вытворяли, нет нужды, могу только сказать, что Амира оказалась не в пример искуснее своих товарок, хотя по сравнению с современными путанами – сама невинность.

Умаял я ее вконец и выбился сам из сил. И далеко за полночь наконец вырубился. Завтра в замок, начинать работу по смущению умов дворянских.

А если не поведутся?

А вот завтра и посмотрим!

Глава 13

Ночь прошла спокойно, если не считать случившегося далеко за полночь великого ора и шума в основном здании гостиницы.

Мы пробудились и наведались туда по тревоге в сапогах и исподнем, но оказалось – ничего страшного не случилось. Просто не просыхавший уже третий день кабальеро, то ли из Венгрии, то ли из Чехии, а возможно, даже из Польши, я так и не понял, словил белку и в одной короткой камизе носился с мечом в руках по этажам, гоняя чертей.

Нам-то что, пусть его самого челядь ловит, хотя очень любопытно пообщаться со средневековым представителем Восточной Европы. Но потом, когда выйдет из запоя.

Позевывая, досмотрел, как дворянчика все же изловили, и отправился досыпать, сделав дополнительный заход на Амиру.

Рано утром, рассчитав блудных дев, отправили их домой. Я напоследок поинтересовался у мамаши Пишот, как вел себя Франсуа. Он зависал с ней всю ночь, так и не пустив Тука в комнату. Впрочем, шотландца это не огорчило, он кувыркался сразу с тремя девочками на шкурах, лежащих в столовой на полу, там же и заночевал.

Женщина, пряча монеты в лиф, довольно прищурилась и заявила:

– Молодой господин – сущий кобель. Умаял меня до полусмерти. Никогда еще с таким рьяным не встречалась.

Вот так даже. Ну что я могу сказать. Красавчик.

– Всё, кобели, натрахались – теперь приводим себя в порядок, – отдал я команду. – Нас ждет губернаторский дворец. Франсуа, ко мне. Голову буду мыть…

Вымывшись и побрившись, я затребовал у хозяина большое зеркало, кое он не замедлил предоставить. Правда, не из стекла, а отполированный и посеребренный лист железа в богатой оправе. Весьма тяжелый, тащили его три дюжих работника.

Процедура одевания в парадные одежки оказалась довольно продолжительной и здорово утомила, но результат стоил того.

Зеркало отражало настоящего красавца-кабальеро. Меня то есть.

Темно-синяя, с серебряными узорами, бархатной ткани ливрея в талию с плиссированной юбкой и привязанными серебряным же витым шнуром распашными рукавами, из которых уже выглядывал черный дублет[114]. На груди золотая узорчатая цепь с внушительным камнем на подвеске. И шоссы сине-черной расцветки. Пуфов из-под юбки не видно. Я, правда, башмаков себе не купил, но их, как по мне, вполне заменяли ботфорты черной замши с золотыми шпорами и красивыми пряжками. Добавим черный бархатный берет с павлиньим пером, роскошную перевязь для эспады и представительный пояс с шитой жемчугом поясной сумочкой. Великолепная эспада с дагой в стиль, роскошный кинжал… и вот! Стильный, богатый и благородный кабальеро во всей красе. Да, совсем забыл, тончайшей замши перчатки, драгоценный перстень и расшитый серебром гульфик. Они как раз довершали образ окончательно. В общем, я сам себе понравился.

Франсуа, как я ни сопротивлялся, на время одевания накрутил мне кончики волос на деревяшки, и теперь они куртуазно завивались. Красавчег, да и только.

Есть, конечно, несоответствие в цветах одежды с истинными расцветками герба Арманьяков, но на этот случай приготовлена железная отмазка. Обет! Скрываю истинные цвета свои, до того как воздам отмщение за невинно убиенного отца своего. Или еще позаковыристей могу придумать. И точка.

Тук нарядился в тон мне, но проще. Оружие менее авантажное да золотишка на нем поменьше. Все равно смотрелся представительно. Статями шотландец вышел однозначно. Богатырь! В его средневековом варианте. То есть богатырь в ширину, не в высоту. Волосы у него еще не отросли, но лихо заломленный берет скрыл этот недостаток. Опять же, ежели появятся каверзные вопросы, можно съехать на ранение, что в общем-то вполне обычное дело. Мало найдется дворян, которых не украшают почетные боевые шрамы.

К тому же я выделил ему и Франсуа по павлиньему перу. Вместе, все три, они смотрелись на моем берете как хвост ощипанного павлина – излишне аляписто, но бедно. Правда, перышки я выдал своим дамуазо победнее на вид, самое авантажное оставил себе. Но все равно свита выглядит достойно. Не зря я потратился в Тулузе. Хороший понт дороже денег, и это в пятнадцатом веке не просто шутка.

Честно сказать, лучше всех смотрелся Франсуа. Парень не только от природы оказался красив как Аполлон, но и одежду носил с великим изяществом.

Ну что ж… пора… И так с марафетом почти до обеда задержались.

Особого страха я не испытывал, но все же волнение заставляло сердце стучать как пулемет. Объяснение простое. Мне предстоял экзамен обществом, и тут потерей памяти не отбрехаться. Да и большой вопрос, как воспримут незаконнорожденного, хотя и признанного отпрыска практически уничтоженного рода. Проигравших не любили во все времена и эпохи.

Да и задача не из легких. Правильно подать нужную информацию о злодеяниях Всемирного Паука. К тому же она усложняется тем, что мне придется ее излагать единоутробной сестре Луи. А как она отреагирует? А хрен ее знает, одна надежда на дворян Фуа.

В общем, задачка с тысячью неизвестных. Но я ее обязательно решу. Хотя, вполне вероятно, из замка мы уже сюда не вернемся, а поедем в кандалах прямиком к Луи в Турень.

Резиденция контессы де Фуа утопала в зелени и представляла собой большой четырехэтажный дворец, окруженный солидной каменной стеной. На входе стояла тяжеловооруженная стража в цветах графства. В матрасную полоску, только фон желтый, а полосы красные.

В воротах к нам вышел сам капитан стражи, поинтересовался, кто мы такие и с какой целью прибыли во дворец.

После того как мы представились, сразу дал команду пропустить, и нас провели по парку к парадному входу. От ворот до самого дворца вымощенная мраморными плитами дорога шла через парк, совсем не похожий на выхолощенные культурные парки современного Версаля, в котором я побывал, когда ездил на соревнования во Францию. Конечно, уход и некоторое окультуривание были заметны, вдоль дороги высадили розы и аккуратно скосили траву, но все равно сам парк оставлял впечатление дикого леса.

От центральной дороги в стороны отходили пешеходные дорожки, теряясь в зарослях. Совсем не было хвойных деревьев: в основном орех, бук, каштан и, конечно, дуб. Причем толщина некоторых деревьев свидетельствовала о возрасте в несколько веков. Не знаю, остались ли еще такие реликты в современной мне Европе.

По бокам вдоль дороги стояли на постаментах вытесанные из камня статуи, как показалось мне, совсем не сведущему в библейских мотивах, исключительно на религиозную тематику. Ни капельки обнаженного тела, все очень строго, целомудренно и мрачно.

Сам дворец только на первый взгляд представлял собой сугубо жилое здание, на самом же деле это была настоящая крепость. Стрельчатые окна напоминали бойницы, толщина стен сделала бы честь любому бастиону. А по углам крыши торчали башенки с бойницами, из которых прекрасно простреливалась вся окружающая местность.

Дворец построили из неизвестного мне розоватого камня, крышу покрыли красной черепицей, и он был по-настоящему красив той строгой красотой, что присуща зданиям, построенным в раннем готическом стиле.

При входе во дворец две пары латников с алебардами стояли не шелохнувшись, как изваяния, но подозрительными взглядами по нам мазнули, готовые при малейшем подозрении рубить в капусту любого, невзирая на титулы.

Я отметил, что денежки в графстве водятся. Оружие у дворцовой охраны новое, не из дешевых, котты из добротного сукна и гербы на них – ярких красок. А яркие краски – только сарацинские пока. Значит, дорогущие. Помимо того, экипированы они в полные хауберки и пехотные салады без забрал.

Все поголовно крепыши, сразу видно – хорошо откормлены и тренированы. Справные вояки, явно не потешные декоративные гвардейцы, хотя вряд ли таковые в пятнадцатом веке водятся. Совсем молодых среди стражи не видно, всем в основном лет по тридцать или немногим больше. Однозначно успели повоевать и поломать копья в походах, прежде чем получили назначение на теплое местечко в дворцовую охрану, и явно не за красивые глазки.

– Вам придется немного подождать. – Паж в желтом жакете и красно-желтых шоссах поклонился и исчез в коридоре, высоко поднимая ноги в туфлях с длинными носами.

Мы остались в большой комнате, по сути – зале ожидания. Все правильно, с налета контесса никого не принимает. Ранг не тот. Да и личность моя весьма сомнительная.

Послонялся по залу. Интересно, аж руки зудят все пощупать. Все вокруг настоящее, полный аутентик. История в самом осязаемом виде. Провел рукой по комоду из резного дуба с инкрустацией из перламутра, огляделся вокруг. На стенах большие гобелены, изображающие баталии, в которых род Фуа изничтожает своих ворогов…

Кхм… А вот это как раз битва при Ломаке, где моему прадеду наподдали. И надпись поясняющая есть. Это для сомневающихся, кто кому навалял.

А вот это, скорее всего, кто-то из Фуа в крестовых походах, нагибает богомерзких сарацин.

Вышивка до такой степени искусная, что больше похожа на рисунок.

А вот картин нет. Видимо, есть на это законная причина. Хотя уже рисовали, и не только на библейские сюжеты.

Свита моя слонялась по комнате, в волнении постукивая каблуками по палисандровому паркету. Понимаю их.

Тука я возвеличил, почитай, из самых низов: несмотря на наличие у него почти дворянского происхождения, вряд ли его раньше принимали на таком уровне.

С Франсуа – так же. Почти мгновенный перенос: из мальчика на побегушках – в полноправные пажи дворянина, и не из последних. Метаморфоза, практически нереальная по нынешним временам. А если учитывать обещанную мной возможность возвеличиваться и дальше, то его судьба попахивает чудесами.

И надеюсь, орлы мои понимают, что все эти возможности и радужные перспективы у них сохранятся только со мной.

Мои успехи – это их успехи.

Нет меня – добро пожаловать опять на дно.

Так что блюдите и пылинки сдувайте со своего господина.

И нет в этом ни капельки моего тщеславия – только трезвый расчет.

– Вдовствующая принцесса Вианская, Беарнская и Андоррская, дочь Франции Мадлен де Фуа примет вас, бастард д’Арманьяк, виконт де Лавардан, де Рокебрен. – Вместо пажа появился почтенный старец в цветах Фуа, с посохом в правой руке. – Прошу вас следовать за мной. Принцесса примет вас в малой тронной зале. Ваша свита пока может оставаться здесь. Сейчас к ним прибудет прислуга для услужения.

Ага, мажордом, или камердинер, или кто там еще…

Аж светится от надменности и собственной значимости. Старик бравый, лоб пересекает глубокий шрам, осанка – как кол проглотил. На боку рапира[115], да не парадная, а боевая, и кинжал присутствует. Дамский угодник до сих пор: седые волосы завиты, бородка тщательно пострижена и ухожена. И прослеживается в его поведении некое превосходство пополам с воинственностью.

Не исключаю, что успел и с Арманьяками порубиться не один раз – во всяком случае, давнюю родовую вражду поддерживает и помнит. И как-то он последнюю фразу выделил, как выплюнул унизительно. Абсолютно не подкопаешься, все сказано по чину и с якобы уважением, но все-таки.

«Малая тронная зала». Что это означает? Недостоин я большой залы, что ли? Ой не нравится мне это. Да и Тука с Франсуа отделили… Почикают же нас по частям. Хотя если бы собирались, порубили бы и вместе.

Старик тоже вызывает вопросы. Вроде камердинер и мажордом – не самые высокие дворянские должности, разве что у особ царственной крови… А этот по надменности – граф, не меньше. Твою дивизию… Ничего не понимаю. Графа с герцогом от виконта ни за что не отличу…

Но рогом не упрешься. Идем, старик. Идем…

Прошли по лестнице, затем узенькими темными коридорами, и наконец он стукнул по филенке и как сама собой распахнулась створка в двойных дверях. Он вошел, торжественным голосом отбарабанил мои титулы и… исчез.

И что тут у нас?..

В богатом зале, освещенном помимо света из окон множеством свечей в золотых шандалах, у дальней стены на троне сидела ослепительно красивая женщина. Мне даже показалось, что от нее исходит сияние, как от святой. Абсолютно не обращая внимания на остальных присутствующих, я смотрел только на нее. Женщина эта притягивала как магнит и не давала даже на мгновение оторвать взгляд от нее.

Пышные волнистые волосы чудного золотистого отлива заплетены в косы, уложены кольцами по бокам головы и стянуты золотой сеткой, унизанной жемчужинами. Небольшая изящная корона усыпана крупными жемчужинами и драгоценными камнями, пускающими солнечные зайчики во все стороны. На плечи небрежно накинута красная мантия, отороченная горностаями. На высокой шее узорчатое, также усыпанное драгоценными камнями ожерелье с большим медальоном на подвеске.

Поверх бархатного алого платья – белая, шитая золотом накидка без рукавов, стянутая под высокой грудью золотым пояском…

Ох и хороша Мадлен…

Кожа нежного матового бело-мраморного цвета…

Большие зеленые глаза…

Чувственные пухлые губы…

Нежные округлые черты лица…

Выглядит совсем молодой, а у нее уже двое детей…

Так-так… Дружище, берем себя в руки…

– Бастард Жан д’Арманьяк, виконт де Лавардан, де Рокебрен, – склонился я в поклоне, мазнув беретом в руке по паркету.

Старался выглядеть почтительным, но ни в коем случае не раболепствующим. Даже с Туком прорепетировал предварительно.

– Приветствую вас, виконт; со мной рядом его высокопреосвященство кардинал Пьер де Фуа, второй сын Гастона Четвертого де Фуа, – произнесла Мадлен грудным, с легкой хрипотцой голосом, почему-то упустив мое звание бастарда. – Назовите причину, что привела вас к нам.

Я отвесил кардиналу еще один поклон и одновременно постарался немного осмотреться.

По углам комнаты стоят два стражника в полном вооружении, даже забрала на шлемах надвинуты, руки на мечах. Скорее всего – кабальеро из ближней охраны. И однозначно за портьерами, скрывающими стену, еще есть, и не один, бодигард.

Рядом с троном стоит кресло, на котором сидит, застыв в напряжении, совсем еще молодой мужчина в алой шелковой сутане, нервно поигрывает четками из слоновой кости. Кардинал, значит.

– Мой долг – засвидетельствовать почтение вашему высочеству. – Еще раз поклонился. – Я следовал в Арагон и не смог миновать ваши владения, отчасти по первой причине.

– Я принимаю ваши изъявления, виконт. – Мадлен слегка склонила головку. – Но, очевидно, помимо этой причины, у вас есть и еще повод видеть нас.

– Вы проницательны, ваше высочество. Я по воле случая считаю своим долгом донести до вас печальное известие.

– Появление Арманьяков в Фуа ранее было само по себе недобрым знамением, – воспользовавшись паузой, вклинился в разговор кардинал.

– Говорите, виконт, – проигнорировала Мадлен замечание кардинала.

– Контессу Жанну д’Арманьяк, в девичестве Жанну де Фуа, забрал к себе Господь! – медленно и зловещим тоном произнес я.

– Как! Этого не может быть! – воскликнул священник. – По нашим сведениям, мою сестру сопроводили в Родез в полной безопасности и с приличествующим почтением после того, как ее муж и ваш отец скончался от нервного потрясения, не пережив падения Лектура и собственного пленения.

– Виконт, вы сообщаете немыслимое, – чуть не зашипела Мадлен. – Насколько нам известно, а известно нам многое, контесса сейчас пребывает в полном здравии, и ее еще не родившийся ребенок – тоже. Потрудитесь объясниться!

Принцесса не смогла скрыть ярость на своем лице, и я в ошеломлении увидел, как красавицу сменила расчетливая жестокая хищница.

Стража по углам, лязгнув железом, синхронно сделала шаг вперед…

– Я думаю, нам все же стоит выслушать виконта! – нервно заявил кардинал и встал. – Ну же, не медлите.

Стража отступила…

Уже хорошо…

– Мой отец Жан Пятый Божьей милостью конт д’Арманьяк не умер от болезни. Его, нарушив перемирие и презрев охранные грамоты своего монарха, подло убили на глазах у его жены. Потом отдали тело солдатам на поругание. Совершил этот подлый проступок Гийом де Монфокон со своими людьми. Первый удар нанес некий Пьер ле Горжиа, вольный лучник…

– Мы сожалеем, виконт, – нетерпеливо заявил кардинал, – но что случилось с Жанной?

– Контессу едва вырвали из лап распоясавшейся солдатни в Лектуре, и она смогла избежать насилия, но его не избежали дамы ее свиты. И ее спасение – заслуга только благородного кабальеро виконта Гастона дю Леона, чудом прекратившего бесчинства. Я слышал свидетельство об этом из его уст и свидетелем разговора называю Господа Бога нашего. – Я не сменил тона, добавив только трагичности и мрачности.

– Дальше, виконт, ради бога, продолжайте! – взволнованно выкрикнул кардинал.

– Далее ее сопроводили в замок Бюзе, что в окрестностях Монстарюка, где, удалив свиту, содержали как пленницу. – Я сделал еще одну трагическую паузу. – Охрану держали люди виконта дю Леона, под его же личным руководством, и, видит бог, этот благородный кабальеро делал все, чтобы смягчить условия пребывания контессы под арестом. Но!..

– Но ей же не причиняли вреда! – с нажимом воскликнула Мадлен. – Вы же сами говорите, что этот благородный кабальеро окружал ее должным почтением. И делал он это, скорее всего, по приказу руа Луи, моего царственного брата!

– Возможно. Мне это не ведомо. – Я сделал легкий поклон. – Но по истечении двух дней пребывания контессы в замке туда заявились сеньор де Кастельно де Бретену с аптекарем метром Гернадоном и вслед за ними – ранее упомянутый барон Гийом де Монфокон с письменным приказом допустить их к контессе. Гастон дю Леон не мог ослушаться и сделал это.

– Зачем аптекарь? Она, наверное, была больна? – Кардинал заметался по комнате.

– Конечно, контесса была больна, и мой брат прислал ей лекаря! – торжествующе заявила Мадлен. – Это очень благородно – заботиться о жене своего врага. Вы же не будете утверждать, виконт, что ваш отец не выступал против руа Луи?

– Этого я не буду утверждать, ваше высочество. Но следствием приема микстуры, которую вышеупомянутые люди вынудили принять контессу, стали преждевременный выкидыш и ее смерть в результате кровотечения.

– Откуда вы это знаете, виконт? – Пьер де Фуа подскочил ко мне, потрясая руками.

– Из ее уст, – зловеще прошептал я. – В момент, когда она испустила дух, я находился рядом. Я проник под видом монаха в замок с намерением спасти ее и сопроводить в Фуа или Помплону. Ее и будущего законного наследника земель Арманьяк. Но, к сожалению, не успел.

– Этого не может быть… – в растерянности прошептала Мадлен.

– Это так же верно, ваше высочество, как и то, что я вот этой рукой отправил в ад де Монфокона и лекаря, свершивших это черное дело. Порукой моим словам является честь моя, а свидетелем – Господь наш. Я готов поклясться на Святом причастии, и пусть Божий суд рассудит меня и людей, посмевших утверждать, что я лгу, – на одном дыхании я выпалил это и замолк, скрестив руки на груди.

Черт… Даже не приходится играть. Эмоции бастарда так и зашкаливают. Надо немного успокоиться, а то наворочу еще дел… В первую очередь необходимо заронить недовольство Пауком в брате Жанны. Как нельзя кстати он оказался тут, вместе с Мадлен. И при этом надо умудриться не настроить против себя саму владетельную женщину. Все-таки регентша графства, она же и решает здесь все.

– Моя сестра мертва, – потрясенно заявил кардинал Пьер де Фуа. – Я был прав, выступая против ее брака с Арманьяком.

– Ее похоронили по христианскому обычаю с подобающими почестями, ваше преосвященство, – подсказал я ему.

– Это небольшое утешение для меня…

– Вы, виконт, упоминали какой-то приказ, – жестко поинтересовалась у меня Мадлен, прервав кардинала.

– Лишь только тот, в котором предписывалось Гастону дю Леону допустить к Жанне де Фуа упомянутых дворян и лекаря.

– Он у вас? – Глаза Мадлен сощурились, напоминая глаза ядовитой змеи.

– Нет, ваше высочество. Его увез с собой сеньор де Кастельно де Бретену, и у меня не было возможности его догнать.

– От чьего имени был этот приказ?

– От имени вашего царственного брата, ваше высочество. В приказе предписывалось виконту Гастону дю Леону допустить людей, подавших оный ордонанс, к контессе.

Я хотел сначала приврать, сообщив, что в приказе было прямое указание Паука извести Жанну вместе с ребенком, но воздержался. Неправдоподобно. Паук ни за что не стал бы так подставляться. Да и реакция Мадлен будет совершенно непредсказуемой. Прикажет за ложь заковать в кандалы – и права будет.

– Ваше высочество, моя цель – только сообщить вам о смерти Жанны де Фуа, не более того, – продолжил я.

– Мы вам очень признательны, – поблагодарил меня кардинал.

– Таким образом, получается, что смерть наступила не в результате выпитой микстуры, а в результате родовой травмы, – ни к кому не обращаясь, задумчиво произнесла Мадлен. – Переезд, перенесенные в результате смерти мужа потрясения, ужасы захваченного города… Вполне…

– Ее заставили выпить микстуру! Я не сомневаюсь в словах этого кабальеро! – рявкнул Пьер де Фуа.

– Ваше высокопреосвященство, несомненно, разбирается в родовых недомоганиях? – язвительно заявила Мадлен.

– Нет, но…

– Мы имеем здесь лишь только то, что мой брат предписал допустить к вашей сестре лекаря в сопровождении упомянутых кабальеро. И все! – повысила голос Мадлен. – Это было вызвано его заботой о ее здоровье. Поступок в высшей степени благородный. И случившийся результат – не его вина, а лишь произволение Господне. К сожалению, за грехи наши он почти всегда забирает к себе одного из каждых трех младенцев. Как ни печально, но так есть. Я даже допускаю, что вина есть на лекаре. Вина есть на сопровождающих его кабальеро, спустя рукава подобравших лекаря. Даже допускаю, что эти люди, питая ненависть к роду Арманьяков, умышленно это сделали, но при чем здесь его величество Луи Одиннадцатый? Виконт благородно покарал злодеев за этот поступок. Я уверена, что оставшемуся в живых злодею не избежать гнева моего царственного брата. Пьер, оставьте на время эмоции и взгляните на ситуацию трезвым взглядом.

– Вы правы. – Кардинал устало потер виски. – Вы, как всегда, правы.

– Я восхищаюсь вашим умом и прозорливостью, ваше королевское высочество. – Я смиренно поклонился.

Я не зря назвал ее «королевским высочеством». Тук посоветовал. Мадлен имела право на такое обращение как принцесса Франции, но только до брака с Гастоном де Фуа, и я, назвав ее так, на изысканном языке куртуазии подчеркнул, что регина осталась так же юна, как до брака.

Мадлен самодовольно слегка кивнула головой и едва заметно улыбнулась, показывая, что поняла и одобрила мою похвалу.

Ага… сработало. Умница Тук!

Так… Что мы имеем? Совершенно ясно, что здесь все решает Мадлен, и если я стану настаивать на виновности Паука, получу результат, прямо противоположный нужному. Как ни печально, но твердых доказательств у меня нет. Наивно было бы думать, что в результате моего заявления дворяне Фуа под предводительством брата Жанны тут же объявят войну Пауку. Да и не нужно это пока. Но сомнения я все-таки заронил… и зароню еще…

А регентша умна и предусмотрительна, как сам дьявол. Ведь совершенно же ясно, что она сначала решила переговорить со мной в узком кругу, чтобы выяснить причины, побудившие нанести визит. Даже допускаю, что Мадлен знала о смерти Жанны, и умело сыграла неведение. А как лихо она перекрутила ситуацию…

Красива, умна, хитра… Обожаю таких женщин.

Но надо постепенно выводить себя из-под удара.

– Я еще раз поясняю: цель моя – донести до вас известие об участи Жанны, но ни в коем случае не обвинять руа Луи. Да, он был врагом моего отца, но у отца было много врагов. И я не сомневаюсь, что в смерти Жанны, контессы д’Арманьяк, нет его прямой вины. Истинные виновники уже наказаны, оставшийся в живых тоже не избежит этой участи. А я же, дав обет, отправляюсь утверждать торжество христианской веры в Арагон. Как видите, даже снял цвета Арманьяков. Ибо по обету я пока забываю о своем происхождении. Судьба отца моего – лишь судьба воина, погибшего на войне. Опять же, главный ее виновник уже наказан. Пути Господни неисповедимы, и не наше дело вмешиваться в произволение Господне.

– Ваше благородство несомненно, виконт. – Мадлен внимательно рассматривала меня.

Даже показалось, что чрезмерно пристально, оценивающе.

– Мы признательны вам за принесенное известие, хотя оно и печально. Вы мой гость и можете оставаться при дворе сколько вам будет угодно. Я дам приказания выделить приличествующие покои и приставить слуг.

– Да, виконт… Вы мой гость тоже, – поспешил заявить кардинал.

Неожиданный оборот…

Ну и что мне делать?..

Начали за упокой, закончили во здравие…

А Мадлен посматривает на меня вполне заинтересованно…

Не надо обманываться. Однозначно – собирается придержать меня и за это время получить от Паука распоряжения, как со мной поступить. Приказать схватить прямо сейчас она не может, это послужит косвенным доказательством вины ее братца, да и кардинал на дыбы встанет… А вот сыграть и вашим и нашим вполне может.

Меня приблизит, тем самым убедив свой двор в своей полной лояльности к Фуа. Еще бы, приблизила кабальеро, покаравшего убийц Жанны де Фуа, причем всем известно, что я в немилости у ее братца. Местные дворянчики будут в восторге от своей регентши.

И одновременно уведомит Паука, доказав ему свою преданность. Голубиной почтой уже вовсю пользуются. Не быстрое это, конечно, дело, но все-таки гораздо быстрее, чем письмо с гонцом отправлять. Минимум неделя у меня есть…

– Я с благодарностью принимаю ваши предложения, ваше высочество и ваше высокопреосвященство, – согласился я.

Боюсь до дрожи в коленках. Но, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов.

Надо свести знакомство с первыми дворянами графства.

Деликатно заронить искру сомнений уже в них. Напрямую. Создать себе репутацию благородного мстителя за смерть дамы из рода Фуа и получить кучу преференций за это.

И чем черт не шутит! Возможно, получится убедить Паука в своей безобидности и посредством этого отодвинуть хотя бы на время угрозу жизни.

Для столь достойных целей можно на недельку и задержаться. Арагон от меня никуда не уйдет.

Цели-то ясны, а вот какими методами их достигать, понимаю совершенно смутно. Даже совершенно не понимаю. Но уже начал. Сам себе удивляюсь. Интриган дворцовый, ёптыть… Не склонен я к этому делу, а вишь, как все повернулось. Жить захочешь – и не так раскорячишься. Золотые слова. Житейские…

– Мне надо кое-что обдумать, – вывел меня из раздумий кардинал. – Я покину вас, ваше высочество, а с вами, виконт, мы увидимся сегодня вечером.

Пьер де Фуа коротко поклонился Мадлен, мне просто кивнул и стремительно вышел из комнаты.

Мадлен достала откуда-то из-под мантии серебряный колокольчик, и после ее звонка практически мгновенно слуги принесли небольшой столик с блюдом фруктов, кувшин вина и два бокала. Затем поставили два венецианских кресла с бархатными подушечками на них. Немолодой уже слуга в желтой ливрее разлил по кубкам исходящее парком вино и застыл в ожидании дальнейших указаний.

– Покиньте нас. Все, – повелительным тоном приказала Мадлен, сделав ударение на последнем слове.

Слуга исчез мгновенно, за ним, побрякивая железом и чуть с промедлением, удалились бодигарды. Один из них, уходя, мазнул по мне неприязненным взглядом.

М-да… Видимо, вражда родов нешуточная, и посему мое пребывание во дворце может обернуться чередой дуэлей, а то и вообще угрозой получить кинжал в спину. Весело…

Из-за портьеры никто так и не появился, вопреки моим ожиданиям, но это ничего не значило, там вполне могла оказаться дверка, куда и скрылись невидимые телохранители. Если, конечно, приказ контессы к ним относился тоже.

– Я думаю, виконт, вам не помешает выпить немного гиппокраса. – Мадлен, изящно встав с трона, пересела в кресло.

Я заметил ее довольно холодное выражение лица и мгновенно вспомнил все, что читал про средневековых отравителей. И про Борджиа, и истории от Анн и Сержа Голон, да и Морис Дрюон, чью фамилию я себе собрался присвоить, до последнего абзаца припомнился.

Отравит же, как пить дать!

На хрена ей в живых такой знающий свидетель проделок ее братца?

Правильно!

Незачем.

Мама…

Но все-таки на несгибающихся деревянных ногах побрел к креслу. Вот как-то хочется верить, что она просто не успела приказать сыпануть в этот чертов гиппокрас мышьяка или чего еще похуже.

Сел и дрожащей рукой взялся за бокал.

– Вы очень храбрый человек, виконт, – заключила Мадлен, все так же холодно смотря на меня своими прекрасными глазами, – но я жду от вас пояснений.

– Я готов вам пояснить все, что вы пожелаете, ваше королевское высочество, – стараясь, чтобы голос не сильно подрагивал, пролепетал я, – ваши приказания для меня святы.

Нюхнул винный напиток… Пахнет приятно… корица и имбирь, кажется, да еще немного ванили подсыпали, а ядом не пахнет…

Тьфу ты, придурок!

А как яд должен пахнуть?

То-то же…

– Почему это мои приказания для вас святы? – с ехидцей в голосе поинтересовалась Мадлен. – С родом Фуа у вас вражда определенная. С родом Валуа – тоже. А я как раз принадлежу к обоим в равной мере.

– Вам отвечать предельно откровенно, ваше королевское высочество? – Я понемногу взял себя в руки, увидев, как она, блеснув белоснежными зубками, отпила глоточек вина. – Или мне говорить то, что вам хочется от меня слышать?

Никогда я не боялся так, как ее, ни одну женщину. Но одновременно стала появляться уверенность, что она мне не причинит вреда; во всяком случае, не сейчас. Да и, в конце концов, очень я сомневаюсь, что она хитрее и умнее некоторых современных представительниц ее пола, с которыми мне приходилось иметь дело.

Можно до бесконечности рассусоливать о том, что женщины непредсказуемы и загадочны и не родился еще мужчина, познавший их до конца. В чем-то это утверждение верно, но в любом случае прежде всего они – женщины, с одинаковыми слабостями и недостатками. Буде то в двадцать первом веке или в пятнадцатом.

– Конечно, откровенно! – жестко ответила Мадлен. – Оставьте свою куртуазию для моих придворных дам. У вас будет еще возможность блеснуть пред ними. Назовите истинные причины вашего прибытия сюда!

Сделал малюсенький глоточек винного напитка и даже зажмурился от страха…

Вкусно… чем-то напоминает глинтвейн…

– Сообщить о смерти контессы Жанны д’Арманьяк, в девичестве Жанны да Фуа; она просила об этом пред кончиной, и мой долг – выполнить ее последнее желание. – Я сделал глоток уже побольше. – А вражда моего рода с Фуа и Валуа – ничто по сравнению с моим обещанием. Я точно так же, не колеблясь, суну голову в пасть льву, если речь пойдет о моем слове.

Мадлен совершенно спокойно и холодно несколько секунд меня рассматривала.

Я воспользовался паузой и равнодушным тоном добавил:

– Но все-таки есть еще одна причина, ваше королевское высочество. Мне хотелось увидеть вас. Ибо слава о вашей красоте и уме вашем разнеслась не только по землям франков.

– Расскажите мне все о вашем пути сюда. С того момента, как вам удалось ускользнуть из Лектура. Вы же были вместе со своим отцом? Не так ли? – проигнорировав слова по поводу своей красоты и ума, попросила Мадлен.

– Да, вместе…

Особо не чинясь, я пересказал свои приключения; конечно упустив истинную цель побега из осажденного города. В моем варианте она несколько изменилась, трансформировавшись в ссору с отцом по причине несогласия с его действиями. Якобы я был сторонником более ранней сдачи города и скорейшего примирения с Пауком.

Про приют бенедиктинцев не стал утаивать, и о том, как де Монфокон его вырезал, – тоже.

Схватку с его отрядом описал достоверно и о предательстве бароном своих людей не умолчал.

Конечно, о том, что дю Леон меня опознал и отпустил, ничего не сказал. Виконт – благородный человек, и подставлять его – низко и подло.

Контесса слушала, почти не переспрашивая и почти не выказывая никаких эмоций, только поигрывала кистями от своего пояса. Дослушав, поинтересовалась:

– Виконт, как вы думаете, чем вызвано его отвратительное поведение?

– Не знаю; к сожалению, заглянуть в его мысли у меня не было возможности. Могу только предполагать, что он был средоточием всех пороков, недостойных благородного кабальеро. Хотя точно не могу сказать, ваше высочество… – слегка покачал головой, глядя на Мадлен.

– Возможно, он слишком рьяно исполнял приказы моего царственного брата. Не так ли? – подсказала контесса.

– Приказ есть приказ, он обязан был его исполнить от и до. Не понимаю вас… – Я изобразил недоуменный вид, хотя уже примерно понял, к чему клонит Мадлен.

По лицу контессы проскользнула досадливая гримаска.

– К примеру, виконт, у де Монфокона был приказ схватить вас; но неужели вы думаете, что Луи приказывал громить монахов-бенедиктинцев и пытать приора?

– Конечно нет…

– Вот я именно об этом. К сожалению, государи, приказав исполнить свою волю вассалам, не могут контролировать ее исполнение, и многие слишком уж яро ее исполняют.

– Если хочешь сделать что-то правильно – сделай это сам. Так, ваше королевское высочество?

– Вы, виконт, удивительно точно формулируете. – Мадлен довольно кивнула головкой. – Но понимаете, ваше выражение не применимо к государям, поэтому такие прискорбные случаи и происходят. Но ладно. У нас еще будет возможность переговорить с вами на эту тему. Я бы хотела сейчас затронуть совсем другое.

– Я буду говорить с вами обо всем, о чем вы пожелаете.

– Вам придется рассказать моим придворным прискорбную историю о кончине Жанны де Фуа, и это… – Мадлен замолчала, видимо, подбирая слова.

– Это вызовет непредсказуемую реакцию. Не так ли, ваше королевское высочество? – закончил я фразу за нее.

Как все предсказуемо… Сейчас будет уговаривать меня не рассказывать истинные подробности.

– Именно так. Вам необходимо упустить некоторые моменты.

– Какие?

– Микстуру! – твердо и жестко заявила Мадлен.

– Его преосвященство уже знает о ней, и не исключено, что сейчас общается с кабальеро по этому поводу. К тому же как я могу лгать? – Я изобразил на лице негодование.

– Вам не надо лгать, виконт! Просто опустите небольшие подробности. К тому же вы сами говорили, что не знаете, для чего была предназначена микстура.

– Но…

– Виконт, вы сейчас не в том положении, чтобы торговаться. – Мадлен звякнула кубком, поставив его на столик. – Вы сделаете это?

– Нет, ваше королевское высочество, не буду… – твердо заявил я и сделал паузу, посмотрев на Мадлен. Когда она гневно уставилась на меня и собралась что-то сказать, продолжил: – Но! Как я уже упоминал, моя цель – только довести до вас это прискорбное известие, и я не намерен смущать ваших кабальеро. Поэтому я просто предоставлю вам право уведомить ваших кабальеро, а сам лишь скромно подтвержу ваши слова.

Мадлен так и не разразилась гневной тирадой. Вместо этого внимательно посмотрела на меня, причем, кажется, с некоторым уважением, которого ранее не прослеживалось. Слегка улыбнулась и довольно кивнула головой:

– Так тому и быть. Но я хочу вас предупредить еще об одном. Вы находитесь при дворе Фуа, а значит, вам не стоит ждать от моих людей особо теплого приема. Даже несмотря на мое покровительство. Вражда вашего рода и рода Фуа – в прошлом, но некоторые захотят расшевелить старую ненависть. Так что…

– Я готов к этому… – Сдержанно поклонился. – В любом случае ваши люди – благородные дворяне, и я не ожидаю ничего более чем… в общем, несколько дуэлей мне совсем не повредят. Чего не могу обещать в отношении ваших людей.

– Вы уверены? – Мадлен окинула меня оценивающим взглядом.

– Я могу быть уверен только в себе, ваше королевское высочество. И еще в том, что вы самая прекрасная и умная дама во всем христианском мире…

Мадлен немного смутилась и даже кокетливым движением поправила прядь волос, но быстро справилась и заявила:

– Вы мне льстите, виконт. Кто с вами прибыл?

– Мой эскудеро дамуазо Уильям Логан и мой паж дамуазо Франсуа де Саматан. В высшей степени благородные и достойные нобли. Дамуазо Логан приготовляется к принятию сана кабальеро.

– Очень хорошо. Они сейчас прибудут сюда, вы их представите мне, после чего я вас представлю двору…

Тук с ходу бухнулся на колено, в движении содрав берет. Был благосклонно выслушан и облагодетельствован добрым словом контессы. В общем-то дежурной фразой, но произнесенной достаточно благосклонно.

Франсуа тоже ловко управился, причем удостоился вполне искренней улыбки и ободряющего взгляда принцессы.

– У вас, виконт, просто очаровательный паж, – обратилась ко мне Мадлен, не сводя с мальчика глаз, – он похож на ангелочка.

– Да, ваше высочество. – Мне пришлось еще раз поклониться. – Помимо красоты, он отличается редкой для своего возраста смелостью и отвагой.

– Какая прелесть… – протянула томным голосом Мадлен. – Подойдите ко мне, юный храбрец.

Франсуа по своему обычаю покраснел как вареный рак, но приблизился к контессе, как-то исхитрившись не грохнуться по пути в обморок.

– Это вам. – Мадлен достала из рукава белоснежный платок с золотой монограммой в уголочке и протянула моему пажу.

– Я буду хранить его, ваше высочество, как самую величайшую драгоценность в мире, – пролепетал мальчик и под пристальным взглядом контессы слегка покачнулся, теперь уже радикально побледнев.

– Он так чувственен, – улыбаясь, как сытая тигрица, заявила Мадлен. – Отдайте его мне, виконт. Обязуюсь – он получит надлежащее обучение и посвящение.

– Ваше королевское высочество… – кланяться уже надоело до чертиков, но пришлось еще раз изобразить поклон, – я обдумаю ваше предложение.

Еще чего не хватало. Парень, конечно, хиленький и в своем роде совсем не приспособленный для ратного дела, но как паж вполне справляется, да и свыкся я как-то с ним. Не отдам…

– Хорошо, вернемся к этому разговору позже… – Мадлен кивнула и встала со стула. – Следуйте за мной.

Прошли по узкому коридору, причем впереди нас, как джинн из кувшина, нарисовался давешний старик с посохом.

Остановились перед мощной двухстворчатой дверью из цельных дубовых плах, покрытых замысловатой резьбой.

– Вам необходимо будет остаться здесь, – заявил старик-придворный, обращаясь ко мне, и выскользнул за дверь.

Тотчас за ней трижды проревели трубы и громогласно объявили полные титулы Мадлен. Контесса приосанилась и величаво прошла в распахнувшиеся двери и, как я успел заметить, к ней сразу на входе присоединилось несколько дам и юношей – очевидно, пажей и фрейлин.

Сунулся было за ней, но Тук придержал меня за рукав и зашептал:

– Вас пригласят, монсьор…

– Сам знаю… – зашипел в ответ.

Чертовы этикеты… так и вляпаться недолго.

Прошло минут десять, причем я так ничего, кроме легкого гула за дверью, и не распознал. Наконец появился старик (как мне успел объяснить Тук, дворцовый сенешаль). Откуда он возник, опять было непонятно: выходил в одну дверь, появился из-за спины, настоящий джинн, в натуре… но створки распахнулись, и старик отлично поставленным голосом продекламировал:

– Бастард Жан д’Арманьяк, виконт де Лавардан, де Рокебрен!

Невольно затаив дыхание, сделал шаг вперед, одновременно ощутив… легкий ропот, прошелестевший по залу.

Яркий свет от многих десятков свечей во множестве шандалов и настенных бра.

Спертый воздух, заполненный приторными ароматами амбры, мускуса, еще чего-то незнакомого вперемешку с запахом обыкновенного человеческого пота.

В большом тронном зале, а по размерам он действительно был большим, около противоположной от меня стены на золоченом резном троне с высокой спинкой величественно восседала Мадлен в окружении кучки придворных: фрейлин, статс-дам, пажей и даже нескольких собачек.

Рядом с ней, по правую сторону, на кресле попроще сидел кардинал.

Вдоль той же стены рядком выстроились герольды в расшитых коттах и с трубами, гвардейцы с алебардами и еще какой-то неопознанный, но важный и яркий с виду люд.

По обе стороны зала толпилось множество придворных в пышных и ярчайших одеждах. Даже в глазах зарябило от буйства красок и оттенков.

Я в своем роскошном костюме казался на их фоне серой невзрачной мышью.

Дамы как будто сошли со средневековых гравюр в своих высоких рогатых чепцах, длинных конических энненах[116] и еще совсем мне незнакомых головных уборах в виде паруса. Платья поражали разнообразием цветов, но были практически одного фасона. Так называемое платье-роб, в пол и со шлейфом, и перехваченное пояском под грудью, чтобы подчеркнуть животик, а вот накидки на сами платья отличались порой фантастическими очертаниями.

Я участвовал в современной реконструкции средневекового бала, затащила та самая молодежь, которой я помогал с фехтованием. И теперь, с одной стороны, зрелище было довольно знакомым, но вместе с тем в виденных мной ранее жалких современных потугах на роскошь ничего даже близко не напоминало ту реальность, которая находилась у меня перед глазами.

Дамы в буквальном смысле слова сверкали от обилия драгоценных камней и золота. Диадемы, серьги, ожерелья, перстни. Даже сама одежда, пояса, кошельки и обшлага рукавов – все было покрыто драгоценностями.

Мужчины, все эти благородные кабальеро, переплюнули своих подруг с лихвой и напоминали пышных попугаев. Я даже чуть не сплюнул с досады.

Где суровый, аскетический дух рыцарства?

Где мужественные кабальеро, покрытые шрамами, в посеченных доспехах и с зазубренными о кости врагов мечами?

Нет таковых!

Вместо шлемов – причудливо накрученные тюрбаны и шляпы, похожие на тирольские, но с гипертрофированно вытянутыми передними полями. У некоторых, как я понял – самых записных щеголей, поля выдавались вперед на пару десятков сантиметров этаким клювом, окончательно подчеркивая схожесть с расфуфыренными птицами.

Вместо кольчуг и кирас – ярчайшей расцветки пурпуэны[117] и жаки с разрезными рукавами, свисающими почти до пола. У некоторых модников рукава были усыпаны колокольчиками, издававшими при каждом движении звон.

Поверх этого у многих мантии и причудливые плащи, отороченные мехом.

Количество сверкающих побрякушек просто зашкаливает и, скорее всего, их счет идет на килограммы.

К разноцветным шоссам я уже привык, да и сам в таких, но гульфики! Судя по размерам, некоторые придворные обладали лошадиными достоинствами… да что там – мамонт вполне может позавидовать!

Вместо сапог и латных сабатонов на ноги мужики понадевали туфли с длиннющими закрученными мысками, привязанными к щиколоткам, коленям и даже к поясу.

Вместо боевых мечей – золоченые рапиры, кинжалы и шпаги, усыпанные гроздьями драгоценных камней и являющиеся не более чем пародией на боевое оружие.

Полный разрыв шаблона…

Мама, куда меня занесло?!

Я, конечно, не обольщаюсь внешней мишурой нарядов. Пятнадцатый век на дворе. Каждый из них, несомненно, – воин и без рассуждений ринется в любую рубку, но все равно… все равно – попугаи.

И вся эта цветистая толпа впилась в меня взглядами разной степени ненависти. Ропот не смолкал и даже нарастал. Я всерьез стал ожидать, что двор коллективно похватает свои декоративные шпажки с кинжальчиками и ринется меня рубить.

Ситуацию поправил старик-сенешаль; справедливости ради скажу – он один из немногих напоминал настоящего кабальеро. Сенешаль бухнул посохом в пол и грозным голосом заявил:

– Вдовствующая принцесса Вианская, Андоррская и Беарнская, дочь Франции Мадлен де Фуа желает говорить!

В зале мгновенно наступила мертвая тишина. Я даже услышал, как бурчит желудок у Тука.

Мадлен выждала довольно продолжительную паузу и произнесла:

– Я понимаю ваш ропот, мои верные подданные. К нам прибыл старый недруг Арманьяк, и в вашей памяти еще жива ненависть к представителям этого рода. Но… – Мадлен запустила еще одну драматическую паузу. – …Но зачем он это сделал? Кто может сказать, зачем он к нам прибыл?

Пышный толстяк, стоящий в группке придворных около самого трона, зверски выпучив глаза, выкрикнул:

– Он спасает свою никчемную душонку от гнева руа франков Луи Одиннадцатого. Будет просить заступничества, милостей и денег!

На слово «денег» у толстяка уже не хватило воздуха, и он его в буквальном смысле прохрипел.

Такая же пышная и толстая дама в неимоверно высоком двурогом эннене, стоящая рядом с толстяком, возможно даже – его жена, довольно громко высказалась, как выплюнула:

– Бастард! Отродье…

Мадлен поморщилась, но промолчала, с превосходством обводя взглядом зал.

Крики стали раздаваться один за другим.

Боже… в чем меня только ни обвиняли и что они только ни предполагали. Причем больше всех вопили самые скромные придворные, находившиеся на самом большом удалении от трона. Некоторые из них даже потрясали оружием и делали угрожающие движения в мою сторону.

Я, как ни странно, успокоился. Стало отчетливо ясно, что Мадлен умело ведет свою партию и ничего плохого, именно в данный момент, мне ждать не стоит. Она сейчас пастух, а двор – ее стадо баранов.

Господи… не женщина, а царь Соломон в юбке. Уже ее хочу… слава богу, гульфик паклей набит, иначе про мое хотение догадался бы весь двор.

А крикуны… ну что же. Я совсем не против немного размяться и проредить ее свиту. Внимательно осмотрел придворных и приметил самых буйных. Не сейчас, немного попозже.

Тук, смотрю, тоже в страх и отчаяние не впал. Приосанился, грудь выпятил, эфес палаша сжимает. Глазами сверкает. Молодчага…

Франсуа? А Франсуа просто мертвецки побледнел. В обморок не упал, уже хорошо…

Кардинал молчал, угрюмо наблюдая за бесновавшимся двором. Он, очевидно, тоже понимал, что ситуация под полным контролем у Мадлен и нужды ему вмешиваться нет. Впечатления недалекого человека он не производил. Даже совсем наоборот.

Шум и гомон прекратил сенешаль, опять трижды двинув посохом об пол. Вот же достойный старик… Надо обязательно с ним подружиться и распить пару литров винца под окорок…

– Вы не правы, мои верные вассалы! – Мадлен продолжила говорить, снисходительно улыбнувшись. – Он не просит милостей. Ему не нужно заступничество. Он по своему обету отринул свой сан, титул и даже цвета рода. Этот Арманьяк следует в Арагон утвердить торжество христианской веры над сарацинами. Но он счел своим долгом, презрев все опасности, явиться к нам, дабы сообщить…

Опять пауза…

Мертвая тишина…

Слабый вскрик какой-то молоденькой дамы, хлопнувшейся в обморок прямо в руки своего кавалера…

– Контесса Жанна д’Арманьяк, в девичестве Жанна де Фуа, мертва. – Голос Мадлен набрал могильную трагичность. – Ее, вместе с еще не рожденным ребенком, забрал к себе Господь!

Пауза…

Дикий рев, сотрясший тронный зал…

Сенешаль трижды саданул посохом об пол, потом еще несколько раз и рыкнул:

– Вдовствующая принцесса Вианская, Беарнская и Андоррская еще не закончила свою речь!

– Этот Арманьяк, презрев опасности и совершив неимоверное количество подвигов, решил пролить свет на обстоятельства ее смерти. И он узнал, что в ее смерти нет ничьей вины. Лишь только воля Господня! – Жанна, упреждая вновь поднявшийся ропот, повысила тон: – Но бастард Жан д’Арманьяк, виконт де Лавардан, де Рокебрен, не преминул все-таки наказать нечестивцев, запятнавших себя неуважительным отношением к Жанне де Фуа. Они мертвы! Пусть он сам скажет вам! Говори, бастард д’Арманьяк.

Я проклял себя и всех окружающих. Дикая злость чуть не вывернула меня наизнанку. Очень захотелось выхватить эспаду и пронестись по залу, рубя на куски все этих напыщенных скотов.

Я же знаю истинное положение дел! Есть виновник в смерти Жанны! Урод Паук! Бастард во мне просто взбесился, требуя сказать правду им всем в лицо.

Но я все-таки смог пересилить эмоции и сделал шаг вперед. Еще не время. Все потом. Сейчас возмущение придворных, узнай они истинную причину смерти, ничего не даст. Только навредит…

– Я подтверждаю слова вдовствующей принцессы Вианской, Беарнской и Андоррской. Законно подозревая, что в смерти жены моего отца могут быть замешаны франки, я постарался пролить свет на эти события. Мне удалось проникнуть в замок Бюзе и поговорить с Жанной. При мне она испустила дух. Но, к сожалению, ничто не свидетельствует об умысле руа франков Луи Одиннадцатого причинить ей вред. Но я все-таки предал смерти мерзавца барона Гийома де Монфокона, запятнавшего себя неуважительным отношением к контессе. Мало того, я со своим эскудеро благородным дамуазо Уильямом Логаном истребил весь его отряд, в котором каждый так или иначе приложил руку к притеснениям Жанны де Фуа. Клянусь святым причастием, что мои слова верны, и готов отстаивать Божьим судом их правоту перед любым усомнившимся!

Зал взорвался воплями…

– Кровь и преисподняя…

– Святые мощи…

– Смерть франкам…

– Святой Волюзьен…[118]

– Фуа! Фуа! Фуа!

– Седлаем коней…

– Кара небесная…

– Собираем войско…

– Позор…

– Только война…

Мадлен дождалась, пока выкрики немного поутихли и заговорила:

– Я назначаю Большой совет! Мы обсудим все обстоятельства и примем решение!

Старик-сенешаль меня сразу удалил из зала и отвел в богато обставленный кабинет.

– Виконт, – заявил он, внимательно посмотрев на меня. – Я барон Робер де Бальзамон. Надеюсь, вы не будете против того, чтобы распить со мной по кубку отличного вина из моих собственных виноградников, пока прислуга готовит для вас покои.

– Ничего не может помешать двум благородным кабальеро отведать столь же благородного напитка, – поклонился я старику.

– Вот и отлично. Представьте мне ваших эскудеро и пажа.

– Мой эскудеро дамуазо Уильям Логан и мой паж дамуазо Франсуа де Саматан.

Старик сделал легкий поклон в сторону Тука и Франсуа:

– Барон Робер де Бальзамон. Вы, дамуазо Логан, можете присоединиться к нам, а дамуазо де Саматан вполне сможет исполнить свою службу и также отведать вина. Но потом, к сожалению, им придется отправиться в город, за вашими вещами.

– Ваша милость! – Тук поклонился старику. – Весьма благодарен вам за щедрое предложение, но думаю, что нам с Франсуа стоит сразу отправиться в город, дабы как можно быстрее совершить переезд.

Шотландец одновременно с поклоном прихватил Франсуа и удалился.

Собственно, а чего спешить?

Скорее всего, он нашел какой-то резон, о котором я еще не подозреваю.

Ладно… вернется и пояснит.

– У вас славный эскудеро, виконт… – Старик сам разлил по кубкам вино. – Скотты[119] – храбрые воины. Только немного диковаты.

– Дамуазо Логан от них сильно не отличается, – хохотнул я. – Но рад, что вы его оценили. Не возражаете, если я скажу пару слов?

– Ради бога.

– Я хочу выпить этот кубок за погибель всех, кто так или иначе приложил руку к смерти Жанны де Фуа!

– Присоединяюсь. – Старик вслед за мной лихо опрокинул кубок и брякнул им об стол. Промокнул бородку платком и пронзил меня взглядом. – То есть вы, виконт, хотите сказать, что виновные все-таки есть.

– Виновные есть всегда! – жестко ответил я. – Надо только хорошенько их поискать.

– Если вас не затруднит, расскажите мне эту историю приватно…

– Отнюдь…

Пришлось еще раз кратко пересказать мои приключения, конечно, за исключением той злополучной микстуры. Но говоря об осмотре ее лекарем, намекнул…

Особого удовольствия мне это не доставило: вторая моя часть, именно настоящий бастард, любила Жанну, и воспоминания о ее смерти автоматически доставляли страдания и мне. Да и ненависть к Пауку давно стала всеобщей, одной на двоих. Моей и его.

Старик внимательно выслушал. Задал несколько вопросов о Гийоме де Монфоконе и моем проникновении в замок, затем удивленно покачал головой:

– Вы храбрый человек, виконт. Да, к вашему отцу можно относиться неоднозначно, но вы – настоящий кабальеро.

– Я делал только то, что было должно…

– Несомненно, – старик кивнул. – Помимо храбрости, у вас есть умная голова, что по нынешним временам – редкость. Я прекрасно понял все, что вы мне рассказали. Все! И сделаю необходимые выводы, виконт. И еще вы, надеюсь, не сомневаетесь, какое решение примет Совет.

– Конечно нет. Формального повода для конфликта с франками нет.

– Я еще раз убеждаюсь в своем мнении о вас. – Старый кабальеро с достоинством поклонился. – А теперь пройдемте в ваши покои. Я лично вас сопровожу. Сегодня вечером объявлен большой ужин, и вам необходимо немного отдохнуть. Прислуга будет в вашем распоряжении.

Не знаю, что понял этот достойный старик… возможно, действительно все, что я хотел вложить в свой рассказ. В таком случае он первый из дворян Фуа, который присоединится к моей мести. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Покои, отведенные мне, особо не впечатлили. Две достаточно большие смежные комнаты и каморка поменьше. Очевидно, они пустовали, и теперь в них снесли всю мебель, что стояла по загашникам. Ободранные стены закрыли гобеленами и драпировками. На пол постелили довольно неплохой ковер. Да, собственно, я не особо притязателен. Есть где спать, поесть и вымыться – и ладно.

Кровать выделили шикарную, с громадным балдахином и почти не пыльным тюфяком вместо матраса. Постельное белье неплохое, тонкого полотна, и главное – новенькое, чистейшее. Клопов и всяких других насекомых нет.

Даже зеркало присутствует. Полировка на нем местами замутилась, но оклад резной, богатый.

Окошко есть. В дворцовый парк выходит. При желании и сбежать через него можно.

А что? Вполне достойные апартаменты. И за постой платить не надо. Теперь еще выясним, как здесь кормят, насколько податливы придворные дамы, – и порядок.

Стянул ботфорты и скинул жакет с дублетом. Налил себе вина, любезно оставленного сенешалем, и откинулся на кровати. Вздремнуть часок, что ли?

Как ни старался, не получилось.

Поплескал воды в лицо из медного тазика и оделся снова. Побродил по комнатам и допил вино. Отличное, кстати. В голове зашумело, и немного поднялось настроение. Порядок…

В дверь постучали.

– Войдите, – разрешил я.

Перед глазами появилось совершенно очаровательное создание женского пола. Очень миловидная девушка лет двадцати. Длинные коричневые пышные юбки по щиколотку, бордовый корсаж, затягивающий талию в рюмку и выделяющий весьма недурственную грудь. Белая рубаха со свободными рукавами в сборку. Закрывающий уши замысловатый чепец на голове и веселая, выбившаяся из-под него волнистая прядь русых волос. Мордочка кругленькая, носик приподнятый, губки пухленькие, здоровый румянец. Не Мона Лиза, конечно, но очень и очень недурственна. Такое непосредственное пейзанское очарование. И главное – никакой столь характерной для современных француженок жилистости и поджарости. Пухленькая и воздушная.

– Меня направили вам в услужение, ваша милость. – Девушка сложилась в низком реверансе, очаровательно оттопырив выпуклую попку. – Есть ли у вас в чем-либо потребность?..

– Как тебя зовут, прелестное дитя?.. – Я от вожделения даже чуть охрип.

Ну прелесть же девчонка…

– Люсьен, ваша милость.

– Есть, конечно! – Я совсем уже собрался познакомиться поближе с девушкой, но вовремя одернул себя.

Подожду немного. Осмотрюсь. Еще сочтут за моветон, если юбки стану на первой попавшейся служанке задирать при наличии большого количества дам благороднее. Хрен его знает, как тут принято…

Да и совсем уже оскотиниться не хочется. Больно рьяно я начал с образом средневекового кабальеро свыкаться.

Непотребных девок уже десятками покрывать стал.

Не был я таким даже в своей молодости. Надо остановиться. Выматерил себя мысленно, призвал к порядку и попросил у девушки:

– Приготовишь мне перед сном горячей воды побольше и полотенец. Голову помыть… Шампу… короче, ты должна знать, что нужно. И заберешь белье в стирку. Можешь идти.

– Все будет исполнено, ваша милость. – Служанка поклонилась, но уже уходя, кокетливо повернулась и с улыбкой поинтересовалась: – Это все, ваша милость? Вот вам ни капельки больше ничего не хочется?

– Вечером и узнаешь. Свободна… – Я отправил девушку восвояси, от греха подальше.

Посмотрел в парк дворца через окошко и решил прогуляться. В самом дворце достаточно душновато. Открыл дверь… и наткнулся на парочку гвардейцев, стоящих на страже возле моих апартаментов.

М-да… арестовали, что ли? Быстро…

– Что вы здесь делаете? – угрожающе поинтересовался у одного из них.

– Дык безопасности ради, – отрапортовал, став по струнке и брякнув сабатонами, тот, что поздоровее и поусатее.

– В парк хочу!

– Дык ради бога. Мы вас сопроводим, все покажем и расскажем, – радушно предложил гвардеец, но при этом глаза у него так и остались колючими и льдистыми.

– Я сам сопровожу виконта. – Как всегда ниоткуда вынырнул барон де Бальзамон. – Я как раз к вам направлялся.

– Меня взяли под стражу? – поинтересовался у него, когда мы спускались по лестнице в парк.

– Ни в коем случае! – Барон даже подпрыгнул от возмущения. – Пост я установил только ради вашего же блага. Поймите, вы же Арманьяк, а при дворце обретается масса кабальеро, которые по своей тупости и просто ради развлечения могут нарваться на неприятности, прежде всего для себя. Да и вас ненароком побеспокоят.

– Я не возмущаюсь, барон. Надо так надо. Хотя я совсем не против размяться.

– Верю, Жан… – Старик приостановился и поклонился. – Не будете возражать, если я буду вас называть по имени?

– Совершенно не против.

Я действительно был не против. По имени так по имени. Хотя бы из уважения к его возрасту. Барону лет пятьдесят пять, не меньше.

– Вот и хорошо. Вы можете мне отвечать тем же. Так вот… О чем это я? Ах, да. Гвардейцы прежде всего охраняют ваш покой, Жан. Кстати, я тут кое с кем успел переговорить. – Барон загадочно подмигнул, – вас неплохо восприняли, даже несмотря на вашу принадлежность к Арманьякам.

– Я рад, Робер…

Спустились вниз и, обсуждая достоинства вин, беарнских жеребцов и придворных дам, стали неспешно бродить по парку. Ну о чем еще разговаривать истинным кабальеро? Сенешаль как нельзя кстати оказался интереснейшим собеседником.

Привлекли нас азартные детские крики, и, сменив направление, мы вскоре вышли на небольшую поляну.

На ней мальчик лет шести, похожий на золотоволосого ангелочка, яростно атаковал деревянной шпагой подростка чуть постарше, лет десяти, жгучего брюнета.

– Это его высочество принц Вианский, граф де Фуа и де Бигорр, суверенный виконт де Беарн, Франциск Феб, – шепнул мне барон. – Сын вдовствующей принцессы Мадлен Французской. А его партнер – дон Саншо Лоссо де ла Вега, инфант Кантабрийский. На данный момент – паж нашей правительницы.

Паренек действительно напоминал ангелочка, я даже сначала подумал, что это девчонка – смазлив до невозможности. И волосы у него в мамку – светлое золото. А вот глаза – карие… Вырастет, все девки его будут. А ярый какой! Такое впечатление, как будто по-настоящему сражается…

– Ваше высочество, выше! Держите рапиру выше! – Невысокий сухощавый мужичонка с козлиной бородкой и отблескивающей под солнышком небольшой лысинкой решительно вклинился между мальчиками и, перехватив рапиру златоволосого мальчика, показал ему правильную стойку. – Вот так. И помните, главное – защита! Защита – мать нападения. Теперь, господа, приступаем к ассо…[120] Ваша светлость, – обратился учитель уже к брюнету, – начинайте.

– Это мэтр Понс из Перпиньяна[121], наставник принца… – прокомментировал барон.

– Кто? – Я при упоминании имени этого человека чуть не сел на травку.

Как бы это сказать понятнее… даже не знаю… Ну вот как себя будет вести современный спортсмен-каратист, если увидит вживую Матсутацу Ояму или Гитина Фунакоси? Или современный мастер катаны увидит Миямото Мусаси?

– Мэтр Понс де Перпиньян… – несколько удивленно повторил барон. – Очень известный мастер клинка…

– Прошу прощения, Робер. Я слышал о нем, а изумился лишь потому, что всегда хотел с ним встретиться… – Пришлось срочно выворачиваться.

Вот уж кого я не ожидал встретить, так этого исторического персонажа. Хотя исторические свидетельства… Да, именно пятнадцатый век. Вот так штука – история… Мужичок-то – знаменитый средневековый мастер, в чем-то даже неимоверно таинственный. Все, кто интересуются историей фехтования, в обязательном порядке знают, что он один из основоположников испанского стиля фехтования – эсгрима, возникшего задолго до французского, итальянского стилей и испанского стиля дестреза. К сожалению, его неоднократно упоминающийся в исторических источниках совместный с мастером Педро де Торре трактат, дословно описывающий этот стиль, не дошел до нашего времени. Но филиппинское боевое искусство эскрим – как раз есть развитие испанского стиля, занесенного туда с первооткрывателями-испанцами.

Твою же мать… волосы дыбом встают, так хочется с ним познакомиться… Реальный исторический персонаж, да какой!

– Так в чем же дело! – обрадовался барон. – Я сам с ним время от времени фехтую. Познакомлю…

Мэтр понаблюдал за юными фехтовальщиками некоторое время, сделал несколько замечаний и, закончив урок, отпустил их, что впрочем, не помешало мальчишкам умчаться, все так же воинственно размахивая рапирами. Еще я приметил, что за ними следил целый штат слуг и воспитателей, как тени следовавших за мальчиками, впрочем, особо близко не приближаясь.

– Мэтр Понс, хочу вам представить достойного кабальеро и отличного мастера клинка виконта Жана де Лавардан и Рокебрен, – подвел меня барон к испанцу.

Мэтр скользнул по мне заинтересованным взглядом и поклонился; впрочем, не особо глубоко.

– Понс де ла Ромеро, – коротко представился он. – Учитель искусства клинка. Член гильдии мастеров клинка Барселоны, Арагона, Кастилии и Каталонии.

Все правильно. Такой термин, как «фехтование», еще не вошел в употребление, поэтому – мастер клинка. И про гильдию я тоже знаю: к сожалению, упоминаний о ней немного, больше догадок и домыслов.

– Мэтр, я много слышал о вас и буду рад возможности взять несколько уроков. – Меня просто распирало от желания скрестить с ним клинки.

Согласно легенде, он был мастером необыкновенно высокого уровня.

– Я не могу обучать вас, виконт, – сухо заявил испанец. – Мое время расписано по минутам. Как вы, наверное, заметили, на данный момент я обучаю его высочество принца Вианского. И по контракту я не имею права брать еще учеников, кроме указанных в этом контракте.

– Я не напрашиваюсь на обучение! – подпустил я гонору в голос.

Мастер-то вредненький и гонористый оказался, а я таких на задницу очень люблю садить. Конечно… если верить легендам, в данном случае может случиться совсем наоборот. Но все равно не отступлюсь.

Довольно ехидно заметил:

– Моя цель, мэтр, просто проверить свое мастерство, не более того. Вполне же может оказаться, что вам меня и нечему учить.

Мастер вспыхнул и сухо заявил:

– Прямо сейчас?

– Да, мэтр!

Барон не вмешивался и только, с сожалением на меня смотря, покачал головой.

– Пройдемте в павильон. – Испанец круто развернулся и зашагал по дорожке.

Павильон оказался большим шатром с завернутыми на крышу боковыми полотнищами. В нем я заметил стол со стулом, несколько деревянных манекенов и стойки с разнообразным оружием.

– Рапиры? – коротко спросил испанец.

Я просто кивнул в ответ, вперившись взглядом в лежащую на столе раскрытую большую книгу и перо с чернильницей рядом.

Он еще только пишет свой трактат…

– Наденьте, виконт, защитное снаряжение, – подвинул ко мне испанец стеганую куртку и плетенную из ивовых прутьев маску. – Рапиры, конечно, тренировочные, но с моей стороны будет невежливо наставить вам синяков.

– Я оценил вашу заботу, мэтр, но, думаю, – обойдусь. – Просто стянул жакет с дублетом и, оставшись в одной камизе, взял в руки рапиру.

Во понесло волка… Сейчас разделает меня под орех, и прав будет. Писали же, что он капельки дождя клинком отбивал и оставался сухим…

– В таком случае мне оно тоже не нужно. – Испанец тоже снял жилет и указал рапирой: – Прошу вас сюда, виконт.

Как всегда, взяв в руки клинок, я немного успокоился и еще больше взял себя в руки, когда увидел, как мэтр принял совершенно архаическую стойку, откинув корпус назад.

Испанец же, посмотрев на мою стойку, издевательски усмехнулся и отсалютовал рапирой.

В ту же секунду его рука змеей метнулась вперед, совершив аппель[122], провоцируя меня на атаку.

Быстро… но как же примитивно! А еще говорят, что спортивное фехтование утеряло все разнообразие и зрелищность в угоду результату…

Связал его клинок и просто терсом[123] щелкнул испанца по предплечью. Чёт мне кажется, в легендах наврали…

– Касание! – воскликнул барон. – Виконт ведет.

Испанец отступил назад и с изумлением уставился на меня.

– Прошу вас, мэтр. – Я встал опять в позицию.

На этот раз испанец не стал кидаться в бой и попробовал прощупать меня с дальнего расстояния, но сразу же получил в контртемповой атаке удар по плечу.

– Касание! – опять завопил барон. – Виконт ведет дважды.

– Но как? – воскликнул мастер. – Из этой позиции нельзя нанести такой удар.

– Мэтр, смотрите. – Я развернул рапиру, показав свою кисть. – Я держу рукоятку тремя пальцами, а большим и указательным управляю рапирой. Это мне позволяет гораздо быстрее наносить удар и исполнять переводы. К тому же вы, отклоняя корпус назад, увеличиваете дистанцию до меня, тратите время на досыл его вслед за ударом и не можете быстро реагировать при защите.

– Но… – возмутился испанец.

– Еще раз… – предложил ему.

Следующие десять минут я нанес мастеру еще с десяток ударов, из которых он сумел отпарировать только два, и все равно в репризе[124] я его доставал после них.

И мне стало все понятно. У нас была тренировочная схватка, как нельзя более подходящая для моей современной манеры фехтования. А испанец фехтовал в боевом стиле. Нет еще такого понятия, как спортивный поединок. Все удары поставлены на нанесение урона противнику, а не просто на касание, уже засчитываемое как очко в соревнованиях. В настоящей схватке испанец мог оказаться гораздо опасней, так как мои удары просто не пробили бы его доспехи. Для поражающего удара, способного пробить броню… не укола, а именно удара, необходим более сильный размах, что значительно увеличивает время его нанесения и соответственно время для отражения его противником. Но сейчас мастер принял мои достаточно слабые удары как мое нежелание ранить его или нанести большой урон. То есть как благородство.

– Виконт! – Испанец глубоко поклонился и с чувством заявил: – Я буду считать за честь почерпнуть немного мастерства у вас.

– Я еще не встречал такого достойного противника, как вы, – отделался я любезностью. – На самом деле это мне есть чему у вас поучиться. В свое время я сосредоточился на владении только одним клинком и совершенно незнаком с работой парными клинками и владением дагой в паре с эспадой. Вот как раз об уроках по работе с именно этим оружием я вас и просил.

– Почту за честь. – Мастер опять поклонился. – Все свое свободное время я отдам вам.

Вот так, как нельзя лучше все и сложилось. И не выдал себя, и приобрел более чем достойного… да что там говорить, скорее всего, лучшего мастера клинка во Франции и Испании, себе в учителя.

Тут же мастер Понс выставил на стол глиняный кувшин вина и кружки. Кое мы и употребили в приятной беседе. Правда, добавить не успели. Закончился совет во дворце, и за бароном прибежали посыльные. Да и мне уже пора готовиться к ужину.

Договорившись с мастером встретиться следующим днем, я откланялся и вернулся в свои апартаменты, где встретил Тука и Франсуа, раскладывающих мои вещи.

– Ты зачем так быстро сбежал? – поинтересовался у скотта.

– Ну так переехать надо было, – отчего-то смутился шотландец.

– Дамуазо Логан спешил, чтобы успеть на ужин, – наябедничал Франсуа, – и чтобы лишнего в гостинице не платить.

– Смотри у меня. – Шотландец погрозил мальчику кулаком. – Правильно я сделал, зачем платить лишнее. А то этот Гернадон, продувная бестия, собирался за два дня оплату содрать.

Франсуа в ответ совсем по-детски показал Туку язык и опять наябедничал:

– А он еще себе серьгу у ювелира купил. Дабы дам охмурять. И просил меня мочку проткнуть. Вон смотрите – припухшая…

– Я тебе уши надеру, – пригрозил Тук. – Ну, купил, так я и этому сопляку кошель купил. Он выпросил. Так что, монсьор, жалованье его мне отдайте. Дабы неповадно ябедничать было.

– Ладно, не воюйте, – прекратил я спор. – Готовьтесь к званому ужину. Блистать сегодня будем…

Еще раз по-быстрому ополоснулся и надушился, при этом поклялся сам себе, что обязательно сооружу самогонный аппарат и буду делать настоящий одеколон на спирте. Настои, которые я приобрел у куафера в Тулузе, настаивались на масле, что мне очень не понравилось.

Еще раз осмотрел себя в зеркало и остался доволен. Черт знает что, конечно… но ничего не поделаешь, смокингов еще не придумали.

Провел осмотр своей свиты и заставил шотландца сменить камизу. Франсуа же выглядел великолепно.

Вот теперь можно и блеснуть.

Блеснуть?..

А что, можем и блеснуть, хотя я, если честно, чувствую себя Золушкой. Вот сейчас пробьет полночь, и окажусь я у себя в московской квартире… Нет… Уже не хочу. Мне нравится в этой эпохе, ибо, несмотря на всю ее грубость и жестокость, «честь» и «благородство» здесь не пустые слова.

Черт… Всю жизнь мечтал на средневековом пиру оказаться…

– Вперед! – скомандовал свите. – В носу и заднице не ковыряться, яйца прилюдно не чесать. Буде кто оскорбления и притеснения вашей чести и достоинству чинить, пресекать со всей строгостью. С дамами обходиться куртуазно и галантно, с кабальеро – согласно сану и титулу и ни в коем разе обид не спускать. Все поняли?

– А как же! – охотно согласился шотландец и полез пальцем в нос, но осекся и спрятал руку за спину.

М-да…

Глава 14

Обеденный зал… или столовая… короче, помещение, где собралась куча придворных пожрать и повеселиться, впечатлило размером. Даже множество свечей не полностью его освещали, углы так и остались темными.

Ну, это, наверное, специально. Темнота – друг молодежи… Ну и придворного кабальеро – тоже.

Стены с одной стороны помещения были задрапированы портьерами, и я специально прогулялся за них и принюхался. А что… Некоторые историки вполне серьезно утверждали, что придворная братия, не особо чинясь, за портьерами нужду справляла. Врут. Все чисто и следов испражнений не обнаружено. Наоборот, слуга нас специально уведомил, где находится нужник для кабальеро.

Стол!.. Даже не знаю, как его правильно описать. Безвкусно, грубо и очень роскошно… Мясо, мясо и еще мясо. Жареное, тушеное, вареное, копченое и запеченное. Куры, утки, гуси, пулярки, перепелки, фазаны и прочие куропатки, украшенные зеленью, овощами, фруктами и даже цветами, сложенные пирамидами на огромных серебряных и золоченых блюдах. Дичь искусно убрана в перья, создавая полное впечатление живой. Громадные кабаньи и оленьи окорока, десятки сортов сыров, горы фруктов. Метровые запеченные карпы и щуки…

Но это я вперед забежал… Подавали все это по переменам.

За нами пришли сразу трое слуг в расшитых гербами ливреях и с почетом сопроводили к месту.

Затем мужичок рангом повыше и в одежке побогаче – очевидно, церемониймейстер – грохнул посохом об пол, представил меня и свиту с упоминанием абсолютно всех титулов и провел к нашему месту за столом, что вызвало некоторый ропот среди приглашенных на банкет.

Во главе стола, расположенного «покоем», естественно, находилась Мадлен с малым числом приближенных, в том числе и кардиналом Пьером де Фуа.

Вот как раз меня и усадили рядом с ними. Что и вызвало завистливый ропот.

Ну… почти рядом, между нами и Мадлен затесались какой-то священник в фиолетовой рясе – как позже я выяснил, епископ Ролан Дюрманаль, настоятель аббатства Сент-Волюзьен, – и баннерет графства Фуа барон Шарль д’Айю с супругой, первой статс-дамой двора. Довольно симпатичной женщиной с несколько портящим ее лицо выражением надменности и стервозности.

Сам же баннерет показался мне более достойным внимания. Такой жесткий жилистый мужик под сорок лет, с нервными волевыми чертами лица и умными колючими глазами. И одет скромнее, чем остальные кабальеро, без лишних понтов и носков туфель, привязанных к поясу. И оружие боевое, хотя и в достаточной степени украшенное камнями и золотом. Эспада и дага. Точь-в-точь как у меня…

И небольшая информация к размышлению: сей кабальеро, совершенно не стесняясь своей жены, бросал влюбленные пылкие взгляды на Мадлен. Что, впрочем, могло совершенно ничего не значить. Пятнадцатый век на дворе, век куртуазности и галантности. Женщины, конечно, по многим позициям задвинуты в сторону, что тоже можно оспорить, но в любви – однозначно нет. Да и правительница она его. Так что обязан он есть глазами начальство со всей старательностью.

А вообще – посмотрим…

Особо порадовало то, что со мной рядом оказался барон Робер де Бальзамон, все же успел я с ним накоротке сойтись. Будет хоть с кем выпить в удовольствие.

Тука отправили подальше от меня, но не в самый конец, что не может не радовать – почет мне же. Уважение, ёптыть…

Франсуа моего, кстати, никуда не посадили. Он остался стоять за спинкой моего кресла для услужения. Ну что же, постоит. Такова доля пажа – ухаживать за своим господином.

Мадлен выглядела великолепно и величественно. Мне очень понравилось, что она не стала украшать свою голову жуткими средневековыми конструкциями, а просто покрыла ее золотой сеткой, унизанной жемчужинами, и прозрачным покрывалом, прихваченным золотой изящной диадемой, выставив великолепие своих волос на всеобщее обозрение.

Вот, черт возьми, волнует меня эта женщина, хотя я совершенно не собираюсь приударять за ней. Почти наверняка бесполезно. Она регина Фуа и Беарна, к тому же одновременно несет бремя вдовства. Мужа совсем недавно потеряла. Не по чести ей пятнать себя сомнительными связями с Арманьяком. Да и вообще, скорее всего, любовные интрижки недопустимы в ее положении.

А жаль…

Осмотрелся по сторонам. Придворная братия за столом оживленно гомонила, не притрагиваясь к яствам, лишь пожирая взглядами роскошные кушанья.

На небольшом возвышении в углу расположился оркестр, меланхолично тренькавший на почти незнакомых мне инструментах. Из них я опознал только несколько барабанов и пару гибридов мандолины и гитары. Впрочем, играли оркестранты искусно и мелодично. Чем-то их музыка напоминала мелодии из знаменитого чешского кинофильма «Три орешка для Золушки». Мне стало казаться, что сейчас явится Карел Готт и заведет свою партию. Не появился… А жаль. Петь мужик умел.

Появился церемониймейстер, что-то манерно скомандовал и грюкнуть своим посохом не забыл. Сразу после него потянулись гуськом слуги с тазиками…

Ага… Руки мыть. Гостям во главе стола тазы предназначались золотые чеканные, дальше по чинам – серебряные, ну а в конец стола потащили медные или бронзовые.

По тазику на пару гостей, это нам, родовитым…

Умудрился первым засунуть руки в тазик, удостоившись колючего неприязненного взгляда от баннерета.

Ничего, стерпишь…

Церемониймейстер опять скомандовал, и внесли огромное блюдо с многоэтажным пирогом в виде крепости. Такой огромный, что его несли на носилках четверо и водрузили на специальный столик.

Опять последовала команда церемониймейстера, и специально приставленный мужичок стал вскрывать пирог специальной лопаткой, больше похожей на боевой тесак.

Все застыли в ожидании и взорвались возбужденными воплями, когда из пирога выскочил настоящий живой заяц. Несчастный косой замер на долю секунды и рванул по столу…

Грохот падающих стульев и разлетающейся посуды…

Вся придворная братия мужеска полу рванула ловить зайца, истошно вопя, сталкиваясь лбами и иными частями тела…

С удовлетворением отметил, что в погоне участвует и мой шотландец. Не столь успешно, сколько разрушительно. Во всяком случае, нескольких кабальеро он с ног снес…

Визг дам, впрочем, не испуганный, а скорее азартный и подбадривающий…

Зайчик успешно проскользнул мимо толпы придворных и рванул в нашу сторону…

Я услышал сбоку от себя грохот падающего стула. Кинул взгляд и увидел, как вскочил баннерет д’Айю…

А вот хрен тебе…

Изловчился и в броске, сбив барона в сторону плечом, ухватил зайца за заднюю ногу. Ушиб, конечно, локоть, но поймал все-таки. Клятый косой собрался меня грызнуть, но я успел второй рукой перехватить его за уши…

Лев Яшин, ёптыть…

Знай наших…

– Арманьяк… – прошипел баннерет, сжигая меня глазами.

– Виконт де Лавардан, де Рокебрен, – издевательски и нагло смотря ему в лицо, протянул я, – к вашим услугам, барон.

Ох и несет меня… Только дуэли мне еще из-за зайца не хватало…

Баннерет ничего не сказал, резко повернулся и опять сел за стол.

В зале застыла тишина.

И я в недоумении застыл…

Ну, поймал и поймал, а чё делать-то надо?

Твою же мать… Дошло наконец!

Гордо неся зайца на вытянутых руках, продефилировал к Мадлен и стал на одно колено перед ней:

– Этот трофей по праву ваш, ваше королевское высочество!

Тут же появился слуга и принял косого из моих рук. Мадлен же, слегка улыбаясь уголочками губ, милостиво наклонила голову и выудила из рукава очередной батистовый платочек.

– Примите этот платок, виконт, как знак отличия в вашей ловкости и благородстве.

В мертвенной тишине я взял его и, слегка прикоснувшись губами к тонкой ткани, запихал под дублет поближе к сердцу.

– Он будет со мной всегда, как свидетельство о самой прекрасной даме Франции…

Одобрительный рев в зале засвидетельствовал, что я все сделал правильно. Но справедливости ради скажу, что рев перемежался и не совсем одобрительными выкриками.

Да и хрен с вами. Вопите, завистники…

Гордо вернулся на свое место. Старый барон одобрительно хлопнул меня по плечу и потянулся с кубком. С удовольствием брякнул о него своим и высадил махом.

Уф-ф… Красавчег я, да и только. Ну-кася, в чем еще тут отличиться можно?

Дальше тот мужик, что выпустил зайца, стал отделять куски пирога, а стоявший возле Мадлен распорядитель, выполняя ее указания, распределял порции среди гостей. Мне, кстати, досталось около килограмма плохо пропеченного теста с непонятной начинкой самому первому. За проявленную сноровку. Пришлось изобразить, что его ем… хотя не очень-то и хочется. Заяц – животное подленькое. Мог за свой испуг и отомстить, изгадив все внутренности пирога.

Присмотрел себе целую птицу, украшенную разными ягодами, и, наколов ее кончиком кинжала, плюхнул на свою тарелку.

Вот это другое дело. И вина изысканные, только не в меру приправлены пряностями. Но и чистые тоже есть.

Пиршество набирало обороты. Здравицы следовали одна за другой. Славили саму Мадлен, присутствующих дам, род Фуа, желали погибели врагам и так далее. Причем никакого управления застольем я не заметил. Все старались перекричать друг друга.

Только музыканты стали лабать интенсивнее и громче.

Я старался поймать взглядом Тука – все-таки побаивался, что буйный скотт устроит какое-нибудь непотребство.

Но нет…

Вроде пока нормально. Сидит с группкой такой же молодежи и, потребляя винцо, что-то им рассказывает.

Франсуа тоже…

Твою же мать…

Невысокий крепыш лет четырнадцати, в цветах барона д’Айю, направляясь к своему господину, походя, как бы невзначай двинул моего мальчишку локтем по лицу и сразу сбил на пол…

– Молодежь, знаете ли… – издевательски улыбаясь, заявил барон, смотря на поднимающегося Франсуа с залитым кровью лицом. – Все бы им потолкаться. Пусть выйдут во двор и хорошенько друг друга отмутузят. Хотя ваш паж, бастард, уже ни на что не способен, чего-то он слабенький какой-то…

Появившиеся рядом два его эскудеро радостно заржали. А паж, тот самый, что ударил Франсуа, издевательски пропел:

– Ну прям девчонка… сейчас заплачет…

Сука… Специально же! Точно баронишко подговорил своих людей.

Франсуа, размазывая по лицу слезы и текущую из носа кровь, потянулся за кинжалом…

Вот зараза! Что надо в таких случаях делать?

Вдруг, откуда ни возьмись, явилось несколько фрейлин Мадлен и почти принудительно утащили парнишку; я кинул взгляд и убедился, что распоряжение им отдала сама контесса.

– Ой… Я, кажется, случайно наступил вам на ногу… – Среди эскудеро барона появился Тук и с силой опустил свою ступню на ногу крайнего из них, да так сильно, что тот взвыл от боли и запрыгал на одной ноге.

– Да что вы, в самом деле… – Шотландец поклонился и, как бы случайно разведя руками, заехал в пах второму оруженосцу.

Вот чего-то подобного я и ожидал…

Первый баронский оруженосец с лязгом выхватил кинжал.

– Прекратить, дамуазо! – рявкнул барон де Бальзамон, с грохотом встав из-за стола. – Здесь не место для выяснения отношений. Кинжал в ножны, де Суаж, или я прикажу вас взять под стражу!

– Но это же намеренное оскорбление, – возмутился баннерет, – он намеренно ударил моих эскудеро!

– Разве? Это было столь же намеренно, насколько намеренно ваш паж ударил моего, – вступил в разговор я.

Де Бальзамон стал между Туком и эскудеро баннерета и сухо спросил у них:

– Ваши намерения?

– Поединок! – ненавидяще выкрикнул первый.

– Поединок! – взвыл второй, еще держась за пах.

– Ваше слово, дамуазо? – барон обратился с шотландцу.

– Поединок, – спокойно заявил Тук. – С обоими ли разом или по очереди, для меня различия нет.

– Вы, барон, даете согласие на поединок своих эскудеро с дамуазо Логаном? – обратился Де Бальзамон к баннерету.

– Конечно, даю, – прошипел д’Айю.

– Ваше слово, виконт? Вы разрешаете поединок вашего эскудеро?

– Да, разрешаю, – кивнул я.

А что делать? Выбора у меня, однако, никакого нет. Любая альтернатива ведет к урону чести.

– Так тому и быть! – торжественно заявил старый барон. – Поединок состоится в парке по окончании празднества. Сначала с дамуазо Логаном скрестит клинки де Суаж, затем дамуазо Логан, если будет еще в состоянии, встретится с дамуазо де Жюв. Право на выбор оружия и стиля поединка как вызываемый имеет дамуазо Логан. Дабы не затягивать разрешение спора, я открою арсенал, где вы сможете выбрать себе оружие. Но по окончании поединка, ежели взятое оружие понесет ущерб или выйдет из строя совсем, вы обязуетесь покрыть его стоимость с лихвой. В случае смерти одного из участников поединка ущерб оплачивает победивший. Я как сенешаль сказал свое слово. А теперь разошлись, и, не дай бог, если я увижу, что вы до поединка приблизились друг к другу хотя бы на пять туазов[125].

Сенешаль сверкнул взглядом на эскудеро. Те нехотя разошлись и примкнули к группам своих сторонников. К удивлению, я заметил, что и Тук обзавелся таковой. С пяток человек встретили его одобряющими криками и похлопываниями по плечу. И дамы вокруг крутятся. Быстро сложилось… Скорее всего, эти двое успели насолить всем порядочно, что особо и не удивительно. Рожи наглые, манеры вызывающие.

И еще я заметил, что возле нас фланировали сразу две фрейлины Мадлен: естественно, подслушивали с намерением передать все хозяйке. Сама же регина старательно делала вид, что ничего не замечает. А может, и действительно не замечала. Дело-то обычное, внимания правительницы особо не заслуживающее.

Все это хорошо… За исключением того, что я вполне могу лишиться своего эскудеро…

– Ты как? – поинтересовался я у шотландца, встав прогуляться по залу.

– Все нормально, монсьор. Обрежу этим выскочкам уши, и всех делов. – Тук выглядел совершенно спокойным.

– Увижу, что пьешь до поединка, – сам тебе уши обрежу, понял?

– Понял, монсьор.

– На чем биться собираешься?

– Да на палашах. Барбют, легкая кольчуга и малый щит. Думаю, так.

– Смотри сам. Я пойду посмотрю, что там с Франсуа.

– Специально они это сделали, монсьор.

– Знаю, дружище, все знаю… – И побрел в коридор, куда фрейлины принцессы сопроводили мальчика.

Однако наткнулся на запертую дверь.

Обратился к ближайшей даме из свиты Мадлен и поинтересовался: где мой паж? На что получил ответ, что парнишку изволит проведывать сама контесса и беспокоиться мне нечего.

М-да-а… То-то она на него посматривала, как кот на сметану… Везет кому-то… Да и ладно. Вернулся за стол и прикончил птицу, оказавшуюся фазаном в моченой бруснике. Вкусно. Даже очень. Подумал и наложил себе перепелок, зажаренных целиком. Кстати, на столе почему-то вовсе не оказалось свинины и баранины. Только птица и дичь. Как позже выяснилось, дворянам не по чину столь низменных животных в пищу употреблять…

Честно сказать, не в радость мне и пир стал. А тут еще клятый барон д’Айю ехидненько так на меня посматривает. Да пажу своему громогласно, чтобы я слышал, приказал передать своим эскудеро, что, если кто из них особо ловко и жестоко бастардовского оруженосца искалечит, а желательно – и вовсе изведет, тому он подарит отличного арабского скакуна.

Сука… Что я могу еще сказать. Совсем взгрустнулось. Даже появившиеся жонглеры не особо развеселили. Понес же меня нечистый клятого зайца ловить… Не за себя, а за Тука беспокоюсь. Просто я прекрасно знаю, что такое два подряд поединка провести.

Наконец на своем троне появилась Мадлен и принялась загадочно так на меня посматривать.

Пришлось подойти и спросить:

– Ваше высочество, осмелюсь поинтересоваться, как себя чувствует мой паж. И вообще где он?

– Бедный мальчик очень пострадал. У него… – Регина запнулась и посмотрела на своих дам.

– Сломан нос!

– Ушиблена голова!

– Сотрясение у него!

– Ему совсем плохо!

Подсказки посыпались как из рога изобилия. При этом все фрейлины и дамы, как сговорившись, изобразили жуткое сострадание к моему Франсуа на своих личиках.

Не понял… Всего-то нос расквасили…

– Вы все слышали, виконт! Вашему пажу необходим покой, – безапелляционно заявила Мадлен. – Полный. На три дня… нет, на неделю. Придется вам некоторое время без него обойтись.

– Но…

– Но вы же не хотите, чтобы у бедного мальчика были осложнения? К тому же я вам предоставлю на это время любого моего пажа. – Мадлен так обезоруживающе улыбнулась, что мне осталось только откланяться и вернуться на свое место.

М-да… что-то мне подсказывает: пажа я лишился. Такие женщины, как Мадлен, от своего никогда так просто не отступают.

Ну и что делать? Не будешь же орать и устраивать скандалы…

– Виконт, – обратился ко мне барон де Бальзамон, – меня просто обязали представить вас двору. Некоторые дамы даже пригрозили, что никогда не подадут мне платок во время танца, если я вас не представлю им. Так что прекращайте грустить – и идем…

Пришлось идти. Не хотелось подвергать барона столь изощренной немилости со стороны дам. Хотя вот в упор не понимаю, в чем эта немилость заключается.

Большинство приглашенных, утолив первый голод, покинули стол, на котором слуги сноровисто меняли блюда и убирали объедки. Теперь они толпились вдоль стен, сплетничали, вполглаза поглядывая на искусство жонглеров.

Хочешь не хочешь, а знакомиться надо…

Пошли чередом разные бароны и сеньоры: де Арабо, де Вернажули, де Вержи и прочие де Танаки.

К удивлению, откровенной враждебности я не встретил. Совсем наоборот, все были достаточно приветливы и отдавали дань моему благородству и смелости. Но при этом старательно обходили вопрос возмездия со стороны Фуа за смерть Жанны. Не знаю, что произошло на Большом совете, но очевидно, Мадлен удалось полностью погасить порывы своего дворянства отомстить франкам. А возможно, они были намеренной показухой. Хрен ее, средневековую знать, разберет.

После мы перешли к дамам, держащимся несколько в стороне от своих отцов, мужей и братьев. Женщины разбились на несколько компаний. Причем центрами этих компаний были матроны, обязательно солидные дамы, собравшие вокруг себя всю женскую молодежь.

Потенциальным женихом меня не посчитали: действительно, кому нужен не имеющий ничего, кроме сомнительного титула, бастард. К тому же Арманьяк. Поэтому мамаши особо не презентовали своих дочек. Но десяток вполне заинтересованных и довольно игривых взглядов я уловил. Хотя взгляды были очень мимолетные и завуалированные: матроны бдительно следили за обстановкой и не брезговали щипками и тычками для приведения своих дочерей к порядку.

Несколько женщин, по виду вполне благополучно находившихся замужем, а также несколько вдовиц вели себя более независимо и смело засыпали меня вопросами.

Дам в первую очередь интересовали подробности проникновения в замок Бюзе…

– Это так романтично…

– Опасно…

– Вам же пришлось снять свои цвета…

– Ах… это так мило…

– Ах… это так благородно…

Не впечатляют меня они…

Совсем…

Клуши.

Хотя вру…

Вдовствующая баронесса Кармен де Прейоль больше молчала, презрительно посматривая на кудахчущих дам, а меня откровенно осматривала своими карими, очень умными глазами. Как бы прицениваясь.

Совсем еще молодая женщина, где-то двадцати двух – двадцати трех лет, довольно рослая, красивая и статная. Абсолютно правильные черты лица, за исключением чуть приподнятой губы, обнажающей белые мелкие зубки, что придавало ей особое очарование. Баронесса была одета в белое и голубое, что символизировало одновременно преданность, справедливость, мудрость, ученость и чистоту, целомудрие и непорочность, а также некоторую степень отчаяния.

Обозначения цветов я запомнил еще с реконструкторского бала, где меня просветила одна очень раскованная участница в перерывах между буйными совокуплениями.

Особенно поразил и одновременно озадачил вопрос баронессы.

– Виконт, вы рассчитывали вернуться из замка? – с полностью серьезным лицом поинтересовалась молодая вдова.

– Конечно да, – ответил ей правду. – Устраивать глупое самопожертвование у меня намерений не было. Правда, тогда я точно еще не знал, как это сделаю.

Ответ разочаровал дам: им, конечно, хотелось услышать, что я рассчитывал себя куртуазно и благородно угробить.

Баронесса удовлетворенно кивнула своей очаровательной головкой и заявила:

– Без разума смелость и благородство ничего не стоят, – после чего отвернулась от зашушукавших дам.

Еще одна умная женщина… Похоже, в Средневековье они тоже не редкость. Надо взять ее на заметку. Как уже говорил, обожаю умных и красивых женщин.

Сенешаль мне нашептал, что она потеряла своего мужа на турнире всего через полгода после свадьбы. Сейчас владеет многочисленными землями, своими и доставшимися от мужа, неимоверно богата. Находится в доверительных отношениях с Мадлен. Можно сказать даже – ближайшая подруга, но при дворе постоянно не находится. Второй раз замуж не собирается, крутит носом. Слывет при дворе, среди дам, глупенькой, что как раз и свидетельствует о ее незаурядном уме.

Достойная женщина…

Церемониймейстер скомандовал снова садиться за стол.

Внесли вторую перемену блюд.

Затем третью, четвертую, пятую…

Объелся так, что на еду смотреть больше не мог. Потихонечку отщипывал божественный сыр морбье и прихлебывал местное шабли. Могу сказать честно и откровенно: особенным знатоком и гурманом себя не считаю, но сыры и вино в пятнадцатом веке – несравнимо лучше современных.

Наконец дело дошло до танцев.

Все перешли в танцевальную залу.

Сами средневековые танцы не оказались для меня откровением. Например, карол… или король, в общем – связанный названием с монархами, представлял собой обычный хоровод, в котором пары, покружившись в общем круге, менялись местами, изображая различные фигуры, при этом держась не за руки, а за платочки. Все очень манерно, степенно и целомудренно. Дамы позволяли себе только чуточку приподнять подол платья и позволить мужчинам поглазеть на их туфельки.

Не впечатляют меня подобные танцы. Хотя, в общем, смотрелось все неплохо, даже красиво. Будут у меня собственный замок и двор – обязательно продвину историю по части танцевального искусства.

Представил себе, как будут выплясывать кавалеры и дамы в своих нарядах джигу, и как нельзя кстати вспомнился эпизод танцев в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

Настроение поднялось само собой.

Вот бы на Русь попасть… Хоть послом каким завалященьким. Вот ей-богу буду себя там чувствовать уютнее…

Завертел головой, высматривая баронессу де Прейоль. С Мадлен ничего не светит, клятый Франсуа всю малину испортил, так хоть за вдовушкой поволочусь…

Баронесса в танцах не участвовала, скромно беседуя с какой-то старушкой в черном платье и тоже с вдовьим чепцом на голове. Только собрался к ней подойти, как объявили какой-то луговой танец…

И в этом танце собралась участвовать сама Мадлен Французская!

Барон недвусмысленно подтолкнул меня в ее сторону.

Мадлен, смотря на меня, сделала шажок вперед…

Да я же не умею этот лужок танцевать!

Черт… а придется. Увидел спешащих к контессе кавалеров, в том числе и этого клятого д’Айю, и ухватился за выпущенный из рукава регины платок. С глубоким удовлетворением при этом заметив исказившееся в гневе лицо барона. Так тебе и надо, морда наглая.

Нет, все-таки положительно надо с него спесь сбить…

Регина слегка коснулась своими пальчиками моей руки, как бы одобряя решительность.

Ну, с богом…

– Ваше королевское высочество, вы не скомпрометируете себя танцем с Арманьяком? – поинтересовался я как бы невзначай, внимательно следя за движениями Мадлен и стараясь аккуратно повторять танцевальные па.

– В Фуа, виконт… – Мадлен, плавно разведя руки, сделала шажок от меня, – в Фуа только я решаю, кто и кого может скомпрометировать.

– Преклоняюсь пред вашими талантами, ваше королевское высочество, – поднял вместе с Мадлен руки, пропуская под нашим платком пару, идущую навстречу, – и не только пред талантами.

– Вы льстец, виконт… – Регина сделала оборот вокруг себя, довольно натурально изобразив смущение.

– Самый изощренный льстец мира не сможет достойно описать ваши достоинства. – Я усмотрел, что делают остальные кавалеры, и довольно удачно изобразил подпрыгивающий перебор ногами.

– Увы, льстивый Арманьяк, я потеряна для этого мира. – Мадлен подождала, пока барон д’Айю со своей женой расцепится с нами платками, и продолжила: – Положение регины лишает меня всех мирских радостей жизни.

– В таком случае я лишен любви навсегда, – сделал шаг навстречу контессе и почувствовал нежный аромат фиалок, исходящий от нее.

– Почему же это? – Мадлен изобразила легкую заинтересованность. – Что-то я не заметила, что вы лишены внимания дам. Кое-кто не сводит с вас глаз весь вечер.

– Я закрыт для них, – не удержался и двинул плечом оруженосца барона д’Айю, проходящего рядом. – Я дал обет раскрыть сердце только самой прекрасной даме.

– И кто же эта счастливица? – Мадлен сделала оборот, слегка задев меня своим покрывалом.

– Пусть это будет моим секретом, ваше королевское высочество. Я только что узнал, что все мои надежды бесполезны, – сделал самый несчастный вид, на который только был способен, – теперь мне очень хочется попасть в тело Франсуа, который окружен вашей заботой.

– Вряд ли вам, виконт, будет комфортно в его теле… – Мадлен весело засмеялась. – Проводите меня, танец уже закончился. И будьте внимательны, порой желанное находится перед самым носом…

Что это было? Намек или обычная кокетливая женская болтовня? Мадлен на болтушку не похожа… хотя о чем это я – она прежде всего женщина…

Придется дождаться следующего танца и быть немного настойчивее…

– Виконт, – после того как я вернулся за стол, ко мне подошел сенешаль де Бальзамон, – дамуазо изъявили желание не дожидаться окончания празднества и провести поединки прямо сейчас.

– Ведите… – Черт, сейчас же опять танцы объявят, а приходится уходить!

В саду еще хватало света уходящего дня, и освещать место поединка факелами не было нужды. Возле своих оруженосцев находился барон и еще с десяток дворян. У Тука группа поддержки оказалась пожиже – всего четыре человека. Ну и я, конечно.

Сенешаль еще привел с собой пяток гвардейцев. Очевидно, на случай усмирения буйствующих зрителей и для общего порядка.

Ну и лекарь с большой сумкой топтался в сторонке. Благообразный опрятный сухонький старичок в черном. Тоже нужное дело, хотя местных дохтуров лично я вешал бы без суда и следствия как общественно опасный элемент.

Женщин не было, но я заметил, как в окнах второго этажа мелькнули и скрылись несколько теней. Однозначно – подсматривают. Грубые мужские забавы для женщин всегда привлекательное зрелище. Как бы они это ни скрывали.

Баронские эскудеро уже переоделись в доспехи.

Тук облачился во все свое. Надел подаренный мною барбют, свою же панцирную кольчугу и теперь спокойно поигрывал палашом, отложив пока щит в сторону.

Оруженосцы барона, по всей видимости, воспользовались оружейной комнатой замка. На них были одинаковые кольчуги по колено с набором бляшек на груди, одинаковые же круглые щиты с гербом Фуа, только вместо палашей вооружились одинарными мечами с крестообразной гардой. На вид длиннее и массивнее, чем палаш шотландца. На головах – добротные салады. У де Жюва – с забралом, у де Суажа – обычный пехотный.

– Дамуазо Логан, вы удовлетворены вооружением дамуазо де Суажа? – спросил сенешаль, выйдя на центр поляны.

– Полностью, – кивнул шотландец.

– В таком случае ничто вам не мешает скрестить клинки. – Де Бальзамон резко махнул рукой. – Да поможет вам Господь в отстаивании вашей правоты. Сходитесь.

– Дистанцию рви, у него руки длиннее, – шепнул я Туку и хлопнул его по плечу. – Давай, братец. У тебя все получится.

Бойцы стали осторожно приближаться друг к другу.

Де Суаж прикрывался щитом, выглядывали только глаза, меч он держал, согнув правую руку и направляя клинок на противника.

Тук нес свой палаш чуть на отлете, щит – точно так же.

Почти одновременно поединщики сделали шаг навстречу, взлетели клинки и раздался глухой стук. Оба эскудеро искусно отпарировали удары щитами, Тук отбил меч противника вскользь и в сторону, де Суаж – прямо. Оруженосец барона сразу же после этого, предотвращая второй удар шотландца, ринулся вперед и с силой толкнул его щитом, нанося удар мечом по коленям противника.

Я чуть не ахнул, маневр был произведен ловко и быстро. Показалось, что на этом все закончится и Тук упадет на землю с разрубленными ногами, но шотландец, не менее ловко отскакивая назад, отпарировал меч и, в свою очередь ринувшись в атаку, обратным ударом рубанул де Суажа по ребру щита, сбив тот в сторону. А после этого, воспользовавшись появившейся брешью в обороне противника, развернул палаш и с силой ударил по саладу баронского эскудеро.

Глухой звон…

Звук шлепнувшегося на траву тела…

Общий вздох зрителей…

Шотландец подскочил к поверженному де Суажу и, приставив клинок к его лицу, спросил, сдается ли он. Но в ответ получил только слабое мычание. Оказывается, палаш не разрубил шлем, а, сделав внушительную вмятину, лишь оглушил оруженосца.

– Стоп, дамуазо Логан, шаг назад, – подскочил к скотту де Бальзамон. – Противник не в состоянии вам отвечать. Я присуждаю вам победу и удовлетворение. Барон, вы согласны с таким решением?

– Согласен! – зарычал в ярости д’Айю. – Надеюсь, де Жюв снесет этому скотту башку. Лекарь, помогите этому увальню, а то его сейчас сам вылечу…

– Умерьте свою ярость, барон. На все воля Божья. Признаю этот поединок завершенным и проведенным без нарушений благородных правил.

– Вперед! – Барон вытолкнул на поляну своего второго эскудеро. – Эта забава может затянуться до второго пришествия, а у меня уже терпение кончается.

– Сигнал к началу поединка даю я, барон! – Глаза де Бальзамона сверкнули. – Или вы претендуете на прерогативы сенешаля? Перерыв – десять минут. Пусть ваш последний эскудеро лучше подготовится.

Ага… быстренько сенешаль посадил на задницу этого клятого петуха. Хочется надеяться, что он всегда будет на моей стороне.

Поинтересовался у шотландца, массирующего кисть левой руки:

– Как ты?

– Нормально, монсьор… – Шотландец болезненно кривился и тяжело дышал.

– Что с рукой?

– Да ушиб. При парировании. – Тук показал припухшую руку. – Удар очень сильный был. Даже отбив в сторону не помог.

– Дай сюда. – Я вытащил из сумки с аптечкой, которую предусмотрительно притащил с собой шотландец, бинт и крепко перебинтовал ему запястье. – Так лучше будет.

– Благодарю, монсьор! – Тук осторожно покрутил кистью. – Как я этого невежу уронил! Ловко же получилось? Мне мой дед этот прием показывал.

– Ловко, ловко. Я думал, он тебе ноги на раз срубит… – Посмотрел в сторону де Жюва и посоветовал шотландцу: – Смотри. Он размерами почти такой же, как ты. На силу ничего не сделаешь, к тому же у тебя рука повреждена. Меньше парируй, больше уворачивайся. И держи дистанцию…

– Ага… Ну, я пошел? Вы там Франсуа сильно не пугайте, если что со мной…

– Давай-давай… Не ной, все будет хорошо… – подбодрил скотта, хотя сам не очень был уверен в его победе.

Де Жюв выглядел очень опытным бойцом. Был старше шотландца на добрый десяток лет и казался более быстрым.

Что и подтвердилось. В первой же сшибке он исхитрился с силой ткнуть Тука мечом в грудь. Кольчугу не продырявил, но дыхание сбил. Спасло скотта только то, что де Жюв несколько картинно крутнулся после этого на месте, собираясь с разворота добить противника, и сам же наткнулся на удар ребром щита по шлему. Покачнулся, зашипел и отскочил назад, опустив щит и меч, но скотт не смог перейти в атаку: едва сам отдышался и предпочел не нападать.

Противники закружили по поляне, делая обманные движения и стараясь подловить друг друга на ошибке. Наконец эскудеро барона, изображая отступление, выбрал момент и, резко проведя атаку, нанес подряд три удара. Первые два Тук смог отпарировать щитом, но второй удар расколол щит, при этом задев руку шотландца. Третий был нацелен в голову, но Логан подставил свой палаш, однако сила удара была такова, что все-таки клинок де Жюва ударил по барбюту, сорвал наносник и содрал кожу со лба шотландца.

Лицо моего эскудеро мгновенно залило кровью, скотт упал на колени, кренясь вперед.

Де Жюв, издав победный клич, широко размахнулся… но вдруг, издав болезненный вопль, корчась, упал на траву.

Тук почти инстинктивно, из последних сил горизонтально махнул палашом над землей и угодил им по лодыжке эскудеро, разбив кость и перерубив сухожилия. После чего шотландец замертво рухнул лицом вниз.

Твою же кобылу в дышло!..

Подбежал и перевернул бездыханное тело на спину. Лицо было полностью залито кровью. Содрал шлем и постарался платком промокнуть. Ага… на лбу болтается содранный шмат кожи. До кости рассекло бровь, но на первый взгляд особо критичных повреждений не заметно. Вроде все… Ну и мозги скотту, конечно, здорово сотрясло. Но это не страшно. Башка у него крепкая, переживет.

Наложил платок шотландцу на лоб и выкрикнул сенешалю нетерпеливый вопрос:

– Что по поединку?

– Обе стороны удовлетворены! – ухмыльнулся де Бальзамон. – Теперь у этих бычков не скоро найдутся силы на ссоры. Если вообще найдутся. Лекарь, определитесь, кого куда нести.

– Я не удовлетворен! – Ко мне медленно подошел Шарль д’Айю. – Вам не кажется, виконт, что нам надо кое-что выяснить?

– И что же? – Меня в данный момент больше заботил шотландец, чем барон.

– Вы знаете что; вы пытаетесь занять мое место… – злобно, но тихо прошипел баннерет, чтобы другие его не слышали.

– Вот в чем дело… – Этот петух возомнил, что я отбиваю у него Мадлен. – Что же вы предлагаете?

– Решить этот вопрос здесь и сейчас безотлагательно.

– В чем дело, господа? – вклинился между нами де Бальзамон.

– Насколько я понял, барон Шарль д’Айю вызывает меня на поединок, – ответил я сенешалю.

– Это так, барон? – обратился сенешаль к баннерету.

– Именно так. Безотлагательно.

– В чем суть вашего спора?

– Это останется между нами… – многозначительно посмотрел на меня барон.

– Мы деремся… – Мне захотелось сказать ему какую-нибудь пакость, но я сдержался, ответив словами Портоса: – Мы деремся, потому что деремся.

– М-да… – Сенешаль огорченно помотал головой. – А я уже договорился кое с кем на два тура кароля…

– Я искренне сожалею, – с улыбкой поклонился я Роберу де Бальзамону, – не хочу лишать вас удовольствия и постараюсь все закончить очень быстро.

– В таком случае приступим. – Сенешаль вновь принял строгий и торжественный вид. – Есть ли какой иной способ разрешить ваш спор, господа? Ибо вы, Шарль д’Айю, – баннерет графства Фуа, и вы во многом принадлежите не себе, а именно графству.

– Нет такой возможности. Все должно решиться немедленно, – ответил спокойно и мрачно барон.

– Виконт де Лавардан, де Рокебрен, есть ли возможность решить вопрос иным способом, кроме поединка, ибо вы гость графства и любые насильственные действия в отношении вас могут быть восприняты превратно. Гарантируете ли вы утверждать при любом исходе поединка, что все приличия и правила были соблюдены?

– Нет возможности. Гарантирую! – коротко ответил я на оба вопроса.

Хотелось как можно быстрее проколоть барона и заняться помощью Туку, а то на лекаря никакой надежды нет. Залечит же верного эскудеро до смерти… И так уже пажа лишился. Да и чем черт не шутит: возможно, действительно устраню последнее препятствие перед сердцем Мадлен.

– В таком случае вы, виконт, имеете право как вызываемый на выбор оружия.

– Эспада, дага. Без доспехов. Совсем. Я на секунду покину вас… – И подошел к старичку, осматривающему Тука. – Что скажете, мэтр?

– Да ничего, ваша милость. Натянуть кожу на лоб – и заштопать. А дальше… на все Божья милость.

– Ничего без меня не делайте. И никаких прижиганий! Понятно?! – рявкнул я лекарю и вернулся к сенешалю.

Д’Айю уже стянул с себя пурпуэн с дублетом и прохаживался по поляне, резкими щелчками клинка сшибая цветочки. Именно движениями кисти, а не руки, что меня немного насторожило. А еще озадачило то, что он натянул перчатки из толстой кожи с высокими крагами. У меня таких нет, только парадные, из тонкой замши. А могут пригодиться, какая-никакая защита…

Снял верхнюю одежду и вытащил из ножен свои эспаду-фламберг с дагой. Вот и доведется вам, красавицы, крови попробовать. Не останетесь парадными безделушками…

Барон стал в позицию. Дага в согнутой правой руке у груди, острием ко мне. Эспада в левой, более вытянутой руке. Левша… Да мне все равно. Я одинаково работаю обеими руками. Принял ту же позицию.

С дагой я, конечно, погорячился. Почти полный профан я в работе с ней. Надо было совсем отказаться… Вот черт!

Барон, в два коротких шага сорвав дистанцию, провел атаку сразу по двум уровням. Эспадой по ногам и дагой в лицо.

Его эспаду легко вскользь отбил, совершив круазе[126], но клятый барон тычком даги сорвал мне контратаку. Едва успел отскочить, подставив свою…

Вот зараза! В современном фехтовании нет у противника ничего во второй руке, и ты, блокируя его саблю, никак не можешь наткнуться на клинок в упор.

Черт! Опять, сука, чуть не насадил на острие…

Барон, не останавливаясь, попытался сблизиться, опять прервав мою атаку, ткнув дагой в предплечье… и попал… клинок вспорол камизу и чиркнул по коже. На рукаве стало расплываться пятно крови.

Нет, так дело не пойдет. Отскочил назад и атаковал разнотемпово в три приема. Первым ударом вышиб эспаду у барона на землю, вторым рубанул его по бедру, а третий, которым я собирался его прикончить, баннерет опять не дал мне провести: шагнул навстречу, перехватил мой клинок рукой в толстой перчатке и ткнул дагой в пах…

Твою же мать…

Едва успел отпрянуть назад, при отскоке все-таки успев кончиком эспады рубануть его по бицепсу.

Нет… Дага больше мне мешает, чем помогает. Учиться мне ей работать и учиться. А барон-то, смотрю, мастер именно с ней…

Шарль д’Айю, не обращая никакого внимания на свои раны, атаковал опять. На этот раз он собрался провести что-то похожее на фланконад[127], но я успел сорвать дистанцию и, вольтнув, сначала рассек ему плечо, а затем без размаха всадил свой клинок баннерету в бок. Пробил насквозь, эспада влезла до середины…

– Twoyu matj!.. – Неожиданно бедро пронзила острая боль.

Скосил глаза вниз и увидел, что барон, медленно соскальзывающий с клинка, успел все-таки засадить дагой мне в ногу.

Отскочил назад. Во рту мгновенно все пересохло, в голове гулко застучали бешеные барабаны.

Вцепился в рукоятку и резко выдернул так и оставшийся в ноге вражеский клинок… Полыхнуло зверской болью, из глаз покатились слезы и полетели разноцветные фейерверки…

– Twoyu matj… – Невольно я сел на землю, все вокруг поплыло кругами…

Глава 15

Очнулся от легкого ветерка, освежающего лицо…

– Что за… – Открыл глаза и увидел перед собой миловидную девушку в чепце, обмахивающую меня веером. Вспомнилось, что где-то ее видел… Фрейлина, кажется…

– Ой… – отчаянно пискнула девица, заметив, что я открыл глаза, и мигом выскочила из комнаты.

Что за черт? В открытом окошке светит солнышко, а пырялись мы почти ночью… Это же сколько я провалялся без сознания?

Огляделся…

Лежу на широченной кровати в одних средневековых труселях ниже колен…

Нога плотно перебинтована чистыми льняными бинтами…

Вроде и не болит совсем…

Комната небольшая, очень светлая. Стрельчатое окно распахнуто настежь. Обстановка богатая, мебель из ореха, драпировки, шитые шелком, на темы войны и охоты. На низеньком столике с ножками в виде лап льва, инкрустированном перламутром, стоит… Ну да, еда стоит. Пахнет вкусно, все еще горячее, парок идет, вот только рассмотреть, что там, не получается, все накрыто крышками и салфетками. Рядышком гордо возвышается серебряный вместительный кувшин с вином и большие бокалы из того же металла.

Внезапно почувствовал дикий голод и жажду.

Осторожненько, стараясь не потревожить ногу, подвинулся к столику и откинул салфетку…

– О-о-о… – Я тут же отодрал ногу у запеченного гуся и отхватил добрый кусман.

Хорошо прожарили и специй не пожалели. И опять брусника моченая. Откуда она у них? Не иначе норвеги кораблями возят. Набулькал в бокал винца и сделал глоток… «Изюмительно», как говорила моя бабушка. Доброе вино: густое, красное как кровь и хорошо выдержанное.

– Черт… – Совсем забыл. Где Тук и что с ним? Я тут жру, а парень там загибается…

– Узнаю Арманьяка! – В комнату энергично вошел барон Робер де Бальзамон. – Только очнулся – и сразу за еду.

– Ну да, мы, Арманьяки, такие. Робер, что с моим эскудеро? – Я налил вина во второй бокал и дал в руки сенешалю.

– А что с ним станется? – Барон, особо не чинясь, с хрустом отодрал у гуся оставшуюся ногу и отсалютовал ею мне. – У скоттов головы крепкие, как булыжник. Мэтр Паре пришил ему кожу на лбу – и все. Правда, он долго не решался это сделать. Говорил, что вы, Жан, будете гневаться.

– Я беспокоился, что у него не хватит умения. Так значит, с Уильямом все нормально?

– Даже отлично. Только что его навешал. Съел каплуна, полкруга сыра, миску зимних груш и теперь заглядывается на служанку. Мэтр Паре говорит, что жара нет, и он к вечеру сможет уже вставать. – Барон вцепился желтоватыми, но крепкими зубами в гусиную ногу и вскоре отбросил голую кость на поднос.

– Ну так давайте за это и выпьем, Робер. – Я стукнул бокалом об его бокал. – Да, совсем выпустил из головы. Что с бароном д’Айю?

– Жан… – Сенешаль, усмехнувшись, посмотрел на меня, – вы не представляете, какой фурор произвели. Д’Айю – лучший в стиле «Эспада и дага» из всех, кого я знаю и видел. А видел я, поверьте, многих знатных бойцов. Барон даже равен мэтру Понсу; во всяком случае, не уступает ему уж точно.

– Он жив?

– Пока да. Мы было уже думали, что он отдаст богу душу, но ночь он, не иначе с божьего произволения, пережил, так что некоторые шансы на выздоровление есть. – Сенешаль перекрестился и огорченно посмотрел на меня. – Я не одобряю этот поединок между вами. Шарль – благородный кабальеро, правда, излишне вспыльчивый…

– Видит бог, Робер, я этого не хотел. Причину надумал, без каких-либо оснований, он сам. И она не стоит выеденного яйца.

– Я догадываюсь… – Сенешаль опять наполнил бокалы. – Во всяком случае, все уже произошло, и жалеть не о чем. Пейте вино, вы потеряли много крови, а оно само как кровь. Это тоже из моих виноградников.

– Отличная лоза, барон. Я, пожалуй, прикуплю у вас его в дорогу, – отсалютовал ему бокалом. – Но как я оказался здесь? Почему не у себя в покоях?

– О-о-о!.. – воскликнул сенешаль. – Вы счастливчик, Жан. Вашим здоровьем озаботилась лично ее высочество Мадлен…

– Ну вот! – В комнату вломилась целая толпа женщин во главе с самой вдовствующей принцессой Вианской, Беарнской и Андоррской. – Стоит только мне немного отвлечься, а больной уже нарушает предписанный режим! Кто приказал подать виконту эту тяжелую для него еду?

Мадлен спрашивала, строго смотря на сенешаля.

– Ваше высочество! – Де Бальзамон склонился в поклоне. – Это я. Справедливо полагая, что виконт проснется совершенно голодным, я взял на себя такую смелость. Нет ничего лучше доброго куска жареного мяса и кубка красного вина для восполнения сил.

– Это на ваш мужской взгляд. – Мадлен сменила гнев на милость. – Я не гневаюсь, Робер. Но сейчас покиньте нас, виконта необходимо перевязать.

– Я удаляюсь, ваше высочество. – Барон откланялся и, подмигнув мне, исчез из комнаты.

Женщины развили бешеную деятельность. Для начала на мои чресла накинули покрывало, по-пуритански прикрыв их. Затем справа объявилась та самая девушка, которую я увидел первой после моего пробуждения, и она опять принялась обмахивать меня веером. Слева уселась дама постарше с глубокой миской, исходящей парком, и принялась потчевать меня бульончиком с ложечки. Вкусным, надо отметить, наваристым и с незнакомыми мне специями, придающими особую пикантность.

Еще одна дама – в строгом черном платье и глухом чепце, с явно арабскими чертами лица, – поставив на табуретку таз с горячей водой, принялась осторожно разматывать бинты на моей ноге.

Мадлен осуществляла общее руководство, величественно восседая в венецианском кресле.

– Осторожнее, осторожнее… Сначала отмочите присохшие бинты… – скомандовала она и величаво повернула голову ко мне. – Я гневаюсь, виконт!

– Чем же я вызвал вашу немилость, ваше королевское высочество?

– Вы знаете чем! – Мадлен сделала строгое лицо. – Зачем вы дрались на поединке?

– Увы, ваше королевское высочество, мужчинам иногда приходится делать кучу совершенно глупых вещей.

– Несомненно; но все же какова причина поединка?

Ага… не знает она… все прекрасно знает и понимает. Два бабуина за самку подрались.

Состроил виноватое лицо и смиренно заявил:

– Да мерились пис… в общем, поспорили по поводу стихотворного размера одного рондо.

– Ну и у кого оказалась больше… рондо? – Мадлен внешне сохранила серьезность, но в глазах плясал табун чертенят.

– У меня, ваше королевское высочество, – состроил скорбную мину, – очень об этом сожалею. Но как себя чувствует барон д’Айю? Он доблестно сражался, и я победил всего лишь по воле случая.

– Мэтр Паре предлагал его избавить от лишних мук. – Мадлен небрежно пожала плечиками. – Но, к счастью, Медина взялась его лечить и утверждает, что шансы на выздоровление есть.

– Все в руках Господа, клинок миновал печень, – подтвердила арабка и осторожно сняла последний слой бинтов, – но рана ужасна. Эти фламберги нужно запретить – как оружие, созданное по наущению дьявола.

Пропустив мимо ушей эту тираду, сам подумал – очень хорошо, что она не европейка. Вселяет надежду на выздоровление. Лучше бы, конечно, была еврейкой, но сойдет и сарацинской нации. Это в принципе одно и то же. Что те, что эти – на голову, если не больше, опережают европейцев в искусстве врачевания.

– Ну что там у нас, Медина? – Принцесса встала с кресла и склонилась надо мной.

О-о… как все-таки божественно она пахнет… куда там всяким Жиданши и Деарам…

Стараясь не смотреть на грудь регины, выпирающую из лифа, скосил глаза на ногу и увидел, что рана немного кровоточит, но в общем выглядит сравнительно нормально. Главное, не опухшая и не воспаленная.

– Все нормально, госпожа. – Женщина осторожно надавила на края раны. – Клинок даже не разорвал мышцы, а прошел между ними. Нагноения тоже нет. Я наложу бальзам и легкую повязку.

И с Божьей помощью господин скоро исцелится.

– Это хорошо. – Мадлен удовлетворенно кивнула.

– Ваше высочество, а как там Франсуа? – осторожненько задал беспокоящий меня вопрос.

– Я решила вас наказать, виконт! – Регина изящным движением села в кресло. – Паж останется у меня. Поверьте, ему так будет лучше.

– А он сам на это согласен?

– Конечно, но боится показываться вам на глаза, – убедительно заявила Мадлен. – И правильно, вы еще, не дай бог, прибьете его. Но не беспокойтесь, я прикажу ему вас навестить.

Вот черт… отобрала все-таки пажа. Да и бог с ним… Может, мальчишке при ней действительно лучше будет. Ну не приспособленный он никак к ратной службе. Ладно, забыли…

Арабка ловко и быстро обработала рану какой-то остро пахнущей жидкостью и, наложив бальзам, забинтовала обратно. Новыми бинтами… что даже удивительно.

После чего все дамы испарились, прихватив с собой недоеденного гуся с вином. Взамен оставили кувшин сидра, зимние яблоки и еще какое-то пряно пахнущее питье, наказав мне его пить как можно чаше.

Ага… Сами пейте. Мне и сидра хватит.

Мадлен, уходя, послала мне очень многозначительный взгляд. Правда, что именно он означал, я так и не понял. Хотелось бы, чтобы именно то, на что надеюсь.

Впрочем, тосковал и голодал я совсем недолго. Притащился Тук с забинтованным лбом и отчего-то распухшим как картошка носом. Краше в гроб кладут, но держался он бодрячком. Практичный шотландец благодаря неизвестно откуда взявшимся связям на кухне, не иначе от успешно охмуренной служанки, раздобыл большое блюдо с нарезкой из копченостей, сыра и разнообразной колбасы и еще один кувшин сидра.

Я ему сообщил, что Франсуа мы лишились. Шотландец сильно опечалился и на фоне этой печали сам сожрал половину подноса еды и выпил кувшин сидра. После чего я его погнал на конюшню проведать наших лошадей. Если уже встал, чего без дела маяться?

Сам маленько погрустил и, машинально нашарив на столике кубок с питьем, оставленный арабкой, глотнул из него добрый глоток. Не скажу, что особо отвратно: горьковато, кисловато и солоновато одновременно. В общем, гадость… Но после этой гадости я чуть ли не моментально вырубился и крепко, без сновидений, проспал до самого позднего вечера. Великолепно отдохнув, между прочим.

Разбудил меня кардинал Пьер де Фуа. Сей духовный муж приперся и с ходу стал меня вербовать… да-да… именно вербовать, иначе предложение мне богатого епископства не назовешь. Что он хотел взамен, я толком так и не понял, но, по его словам, он брался уладить мои разногласия с Пауком в обмен на уход из мирской жизни. Зачем это нужно именно самому кардиналу – осталось неизвестным. Я согласился подумать и, сославшись на недомогание, отмазался от немедленного ответа на столь щедрое предложение. Кардинал обрадовался и свалил. Вот и думай, кто в Фуа больший сторонник Паука. Сама Мадлен или братец покойной Жанны.

Попробовал вздремнуть, но уже не получилось.

Снова заявился в гости барон де Бальзамон вместе с мэтром Понсом. Испанец подтвердил, что Шарль д’Айю – лучший в «Эспаде и даге» во всем Лангедоке и Гиени вдобавок, ну кроме самого мэтра Понса, конечно, и я, столь умело продырявив его, совершил чуть ли не подвиг. Только успели разлить и выпить по первому кубку за это – кабальеро притащили с собой целый бурдюк вина, – опять явилась Мадлен и прогнала моих собутыльников взашей с нотками настоящего гнева в голосе.

Пришла она на этот раз почти без свиты, только с Мединой и мощного сложения служанкой, которую тут же выставила на пост за дверью.

– Меня расстраивает ваше поведение, Жан! – вкрадчиво заявила она и присела в кресло.

– Я исправлюсь, ваше королевское высочество. – Я откровенно залюбовался региной.

Мадлен сидела напротив окна, и садившееся солнышко окрасило ее дивные волосы в фантастический переливающийся огненный цвет. Казалось, над ее головкой реет ангельский нимб. Принцесса не стала надевать на себя никакого головного убора, а набросила на волосы прозрачное невесомое покрывало, прихватив его золотой диадемой, что ей необыкновенно шло и молодило. Казалось, что предо мной совсем юная девушка.

– Почему вы не хотите исполнять мои предписания по лечению? – капризно поинтересовалась Мадлен и, проведя платочком мне по лбу, вытерла несуществующую испарину. При этом она наклонилась, заставив меня вдохнуть аромат фиалок и здорового, чистого женского тела.

– Я буду… – послушно согласился я, от волнения чуть охрипнув.

– Вы обещаете? – Мадлен чарующе улыбнулась и провела рукой по моим волосам.

– Все что угодно.

– Я запомню. – Регина гибко, как кошка, встала и отошла к окну. Затем резко обернулась и спросила у арабки: – Ты закончила, Медина?

– Да, госпожа. – Арабка быстро закончила перевязку и поклонилась. – У господина все в порядке.

– Жди меня за дверью, – властно приказала Мадлен.

Подождала, пока арабка вышла, и присела на кровать. Секунду помолчала, рассматривая меня, потом спросила:

– Вы, Жан, дрались с д’Айю из-за меня?

– Не из-за вас, ваше королевское высочество… – я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, вернее – очень боясь ляпнуть что-нибудь лишнее, – а за вас.

Мадлен прерывисто вздохнула, провела рукой по моей груди, затем неожиданно наклонилась и впилась поцелуем в губы. Едва успел ответить, как она вскочила и, ни слова не говоря, выскочила из комнаты.

– Тысяча чертей и преисподняя, – выругался я в голос и чуть было не вскочил с кровати.

Вовремя опомнился, набулькал себе вина и залпом выпил. Какая женщина!.. Вкус барбариса от поцелуя до сих пор на губах стоит. Моя будет, законный трофей! От отчаяния и невозможности что-либо предпринять опять хватанул лечебного пойла и забылся во сне.

Проснулся от света свечи. Открыл глаза, потянулся за кинжалом под подушку – и замер…

Держа в руках подсвечник, около кровати стояла Мадлен в прозрачном длинном пеньюаре. Женщина поставила светоч на стол, сделала осторожный шажок вперед, присела на кровать и прильнула ко мне.

Осторожно прижал ее к себе, ощущая под воздушным шелком упругое горячее тело. Провел рукой по бедру и, не говоря ни слова, едва касаясь ее губ, поцеловал. Затем еще раз, уже крепче и настойчивее.

Регина впилась в меня сама поцелуем, больно прикусив мне губу…

– Жан… я делаю неправильные вещи… – всхлипнула она.

– О-о-очень правильные… – Стараясь не потревожить больную ногу, я опрокинул Мадлен на кровать.

– Стой… стой… у тебя же рана… тебе же нельзя шевелиться… – Регина отталкивала меня и вместе с тем сильнее прижималась всем телом.

– При чем здесь я?.. – Запутавшись в шелковистой ткани, наконец задрал подол пеньюара, обнажив ее животик, в сполохах свечи исходивший оттенками розового мрамора. – Ты очень многого не знаешь… двигаться будешь ты.

В ночной тишине легкий осторожный стук в дверь прозвучал раскатами грома.

– Ваше высочество… ваше высочество… – зашептал за дверью женский голос.

– Ну что за хрень?! – рявкнул я в полный голос, нешуточно разозлившись.

Зараза! Как всегда – на самом интересном месте…

– Подожди… – Мадлен закрыла мне рукой рот и метнулась к двери. – Что случилось, Иветта?

– Ваше высочество! Во дворец прибыли послы от вашего царственного брата. С ними два копья жандармов и три десятка вольных лучников, – испуганно зашептали за дверью.

Слова невидимой мне служанки взорвали мозги не хуже атомной бомбы.

Песец. Самый настоящий. С пробитой ногой шансов нет никаких. Разве что…

– Жди! – нервно приказала Мадлен Иветте и вернулась в кровать. Горячо прильнула, затем отодвинулась и печально посмотрела на меня. – Я же говорила… Не суждено мне любить и быть любимой. Ты, наверное, думаешь, что это я их вызвала?

– Нет, Мадлен. Они бы просто не успели сюда добраться.

– Они и не успели… это другие. – Регина смахнула слезинку с уголка глаза. – Но… но я отправила письмо Луи. Еще в первый же день. Просила подсказать, как с тобой поступить… И второе письмо, вслед за первым… с просьбой тебя помиловать. Я… я позже поняла, что ты мне нужен.

– Мадлен, что ты сейчас собираешься делать? – задал вопрос, мучивший меня в данный момент в единственном числе. Остальное все – лирика. Она, не она… разницы ровно никакой. Драпать надо как можно быстрее.

– Я тебя не выдам, не выдам, никогда… – Принцесса разрыдалась. – Ты мой, только мой… Я тебя так долго ждала…

– Мадлен… – ласково погладил ее по волосам и поцеловал в уголки глаз, ощутив соленые слезы. – Я твой, навсегда. Я вернусь. Рано или поздно.

– Обещай!

– Клянусь собственной честью, что ты останешься у меня в сердце навсегда, – пообещал, стараясь быть максимально убедительным.

С чувствами женщин, тем более с чувствами принцесс крови, особенно находясь в моем положении, шутки шутить… не стоит. Да и не вру я. Останется она в сердце. Я никогда своих женщин не забываю. Ни одну. Даже проституток, не то что принцесс, графинь и регин…

– Ты уедешь! Немедленно. Тебя выведут из города незамеченным. Езжай в Арагон или Кастилию… Главное, не очень далеко. Я за это время попробую договориться о твоем помиловании. Будь здесь, сейчас к тебе прибудут люди и помогут собраться. Верь мне… – Мадлен бросилась ко мне на шею и, намочив мое лицо слезами, горячо поцеловала. – Главное – уехать, пока люди брата не узнали, что ты здесь. А я подозреваю, что они утром уже все будут знать.

– У тебя будут неприятности?

– У меня? – переспросила Мадлен, презрительно хмыкнув. – Не забывай, Луи – мой родной брат, и у него большие планы на брак моего Франциска с его дочерью Анной. Он сейчас стерпит все. Но все же не стоит тебя показывать его людям. По моей версии, бастард внезапно уехал сегодня ночью. И добрый десяток человек поклянутся в этом на святом распятии.

– Как я покину замок?

– Не знаю… пока. Но я придумаю… – Регина еще раз прижалась ко мне и выбежала из комнаты.

Вот так. События столь быстро развиваются, что даже не успеваешь их адекватно воспринимать. Куда там планировать. Непредсказуемо все… Но такой вариант развития меня устраивает даже больше. Никаких любовных интрижек и всяческих подобных соплей. Быстрее попаду в Арагон – быстрее начну работать над возмездием Пауку.

Хотя признаю… вариант со смущением дворян Фуа я откровенно провалил. Вернее, его блестяще отыграла Мадлен.

Попытался встать с кровати, опираясь на здоровую ногу… Встал, но о намерении пройтись без костыля придется забыть минимум на неделю, если не больше. В вертикальном положении нога сразу начинала пульсировать дикой болью. Ступить же на нее вообще невозможно. Чертов барон! Хотя… хотя пускай выживет и здравствует дальше. Достойный он боец. А в остальном… а в остальном – кто без греха?

М-да… надеюсь, что хоть ехать в седле смогу.

Раздался легкий стук в дверь, и после приглашения в комнату вбежала молоденькая, очень симпатичная миниатюрная девушка. Долю секунды промедлила у порога – и с разбегу бросилась мне на шею, чуть не повалив на кровать и полностью залив мне лицо слезами…

– Монсьор… – всхлипнула она и спрятала лицо у меня на плече.

– Стой… – еле оторвал ее от себя. – Какой монсьор?.. Что ты несешь?

Девчонка оттерла слезы и виновато на меня уставилась большущими голубыми глазками.

Ну симпатичная же девчонка. Даже красавица. Очень правильные черты лица, легкая скуластость и смуглость кожи, правильной формы рот с пухлыми красивыми губами. Волосы из-под чепца выбиваются волнистые, цвета воронова крыла…

Что-о-о?!

– Франсуа! Паршивец! – Протянул руку – поймать окаянного пажа за ухо, но схватил только воздух.

Девчонка мигом вывернулась и, отскочив на безопасное расстояние, присела в реверансе.

– Франсуаза де Саматан, ваша милость, фрейлина вдовствующей принцессы Вианской, Беарнской и Андоррской, – манерно представился мой бывший паж.

– Ах ты, мерзавец… мерзавка. Да как ты… ты… – Я от растерянности потерял дар речи.

Наколол-таки окаянный мальчишка. Вот подозревал же, что он девчонка. Это все тот валенок шотландский: «Пацан, пацан»!

Несколько раз глубоко вздохнул и приказал себе успокоиться. Ничего ведь из ряда вон выходящего не произошло. Ну, наколола так наколола. Женского полу она все-таки, а в них подобные штучки с рождения заложены.

Приказал:

– Налей мне сидра и рассказывай.

Все оказалось примерно так, как я и подозревал. Маскарад Франсуазы был мерой вынужденной. Девчонкой, несмотря даже на знатное происхождение, она бы не выжила. Множественные изнасилования и смерть. В лучшем случае рабство и дешевый бордель. Это в лучшем случае. Франсуаза это все понимала и после гибели родителей и взятия городка войсками Паука решилась на дело невиданное, даже греховное по меркам пятнадцатого века. Переоделась в мальчика. Надеясь непонятно на что. И таки вытащила себе выигрышный лотерейный билет.

После того как ее утащили дамы из свиты по приказанию Мадлен, продолжать таиться уже смысла не было. У женщин глаз наметанный: дело могло закончиться страшным скандалом и аукнуться даже мне. Находчивая девочка упала на колени перед региной, все в красках рассказала и молила лишь об одном: не рассказывать это мне ни в коем случае, ибо я нахожусь в полном неведении. История всех разжалобила: девчонка, конечно, все приукрасила, в том числе и мои подвиги со своими злоключениями; дамы, в том числе и Мадлен, прониклись и рыдали в голос. В результате была разработана комбинация по изъятию пажа, а девчонка получила должность фрейлины и кучу милостей в придачу.

Ну, что могу сказать… Красавица и умница. С ударением на последнем слове, ибо ум девочки значительно превосходит ее красоту. М-да…

– Ну, мне-то могла сказать. Убил бы я тебя, что ли… – буркнул больше из вредности.

На самом деле уже давно не злился, больше растрогался.

– Боялась я… – Франсуаза, по своему обычаю, приняла радикально свекольный цвет. – Зачем вы меня пытали, даже… даже… камизу снять заставили. До сих пор как вспомню, плачу.

– Подожди… – немного обалдев от превращения моего негодника-пажа, прервал я ее, – а это?

Я изобразил руками две окружности, подразумевая женские груди.

– А-а-а! – сразу зарыдала взахлеб Франсуаза. – Нету у меня их пока, нету!

– Ну… перестань, такое бывает. Еще появятся, – постарался ее успокоить, кляня себя за глупость.

Больное место это у женщин. Они считают – чем больше грудь, тем больше они нравятся мужчинам.

– Правда? – всхлипнула Франсуаза.

– Правда-правда; и вообще они не самое главное в женщине. Ты мне лучше скажи, как у тебя получилось с мамашей Пишот?

– Ну… – Франсуаза застенчиво улыбнулась, – денег ей дала, объяснила, как могла, и она согласилась мне подыграть. Вот и прыгали по кровати.

– М-да… – Честно говоря, я не нашелся, что сказать.

– Монсьор… – Франсуаза неожиданно подскочила и обожгла меня поцелуем. – Спасибо. Вы хороший… и если… если… В общем, я всегда буду помнить вас и… и ждать!

– Да ладно… – Я выудил из-под подушки кошель и высыпал ей на ладошку десяток золотых кругляшей. – Держи, это тебе на приданое… ну, или как сама решишь. Подарок от меня с Туком…

Опять слезы, поцелуи…

Зараза, какой-то приключенческий роман получается… или любовный… И я в нем один из главных героев.

Успокоившись, Франсуаза все-таки помогла мне одеться.

Примчалась еще одна дама и сообщила, что дамуазо Логан уже извещен и собирается. Она привела с собой двух дюжих служанок, притащивших длинный, богато украшенный сундук.

Клятые дамы во главе с самой Мадлен придумали очень замечательный, по их мнению, план!

Твою мать…

Кино и немцы…

Дюма с его захерами отдыхает, нервно покуривая в сторонке. Женщины, одним словом! И имя им – Ехидна!

Если вкратце: утром из дворца домой отправлялась та самая вдовствующая баронесса де Прейоль, с которой я так и не успел потанцевать. Она пользовалась безоговорочным доверием Мадлен, вот ей регина и поручила вывезти сундук вместе со мной в багаже. Тук должен был следовать с конями и поклажей в ее свите. Отъехав на достаточное расстояние, баронесса обязана меня выпустить.

Ну, собственно, и весь план.

Суматоха поднялась грандиозная. Для начала я наотрез отказался унижать себя столь отвратным для кабальеро способом. Дамы дружно принялись меня уговаривать. К ним добавилась еще и арабка Медина, притащившая кучу микстур, припарок и мазей. Она стала сыпать восточными изречениями и историческими примерами, доказывающими, что сундук в качестве бегства не столь уж и плох, а даже и необходим в данном случае. По ее словам, всякие там шахи, малики и султаны только и делали, что путешествовали таким экзотическим способом.

Врет, конечно… но хочу заметить, врет очень убедительно.

Позволил себя уговорить, вытребовав в качестве компенсации внутрь с собой свою аркебузу и бутыль вина.

Крышка захлопнулась, и я в полной темноте, покачиваясь, отправился неизвестно куда. Возможно, что и к самому Пауку в гости. М-да…

Приложился к бутыли… потом еще раз… О-о-о… понесли. Еще винца… Не от страха спасаясь, токмо сглаживая волнения.

Прошло не менее часа. Тряска вымотала совершенно… Ногу разрывало от боли… Да и вино закончилось. Выхлестал от волнения все начисто. Постучаться, что ли?

– Виконт, вы свободны… – Крышка проклятого сундука наконец-то откинулась, и я увидел баронессу, безуспешно старающуюся сдержать хохот.

– Смешно, да? – буркнул и попытался выбраться из клятого ящика.

Безуспешно. Ногу растрясло так, что она превратилась в один пульсирующий комок боли.

Зло прорычал:

– Да помогите же, matj washu…

Мгновенно меня подхватили трое могучих солдат, вынули, отнесли и бережно посадили на расстеленный ковер.

Осторожно массируя бедро, я огляделся.

Вдоль дороги выстроились в ряд несколько телег и возков.

Возле самого большого возка, больше напоминающего сундук на колесах, чем привычную по историческим фильмам карету, стояла весело улыбающаяся баронесса. Впрочем, в эту самую секунду ей притащили из телеги кресло, в которое она и села.

Рядом со мной присел на корточки Тук, протягивая флягу с вином.

Вокруг обоза рассыпались кругом арбалетчики, в справных полукирасах, шапелях и коттах с гербами баронессы.

На дороге гарцевали еще с десяток конных латников на добрых ронсенах[128].

Руководил всем пожилой кабальеро, закованный полностью в кастенбруст[129] и властно отдававший команды.

– Виконт, прошу прощения за мою улыбку. – Баронесса чуть опять не прыснула. – Я смеюсь не над вами, а над ситуацией. Вот никогда еще не воровала мужчин. Да еще таким интересным способом.

– Все когда-нибудь бывает в первый раз… – ответил ей и оттолкнул руку Тука с флягой. – Да отстаньте вы, дамуазо. Я, пока трясся в этом клятом сундуке, умудрился выпить весь бурдюк вина. Так что пить я точно не хочу. Что с нашими лошадьми?

– Все в порядке, монсьор, можно хоть сейчас ехать… Вот только… – Тук запнулся, указывая глазами на мою ногу.

– М-да… – Мало того что нога болела, как будто в нее засадили раскаленный штырь, но еще и открылось кровотечение. Через шоссы проступило пятнышко крови. Ага… разогнался, путешественник. Да и Тук еле на ногах стоит, бледный как мертвец: видно, на ушибленной головушке верховая езда сказалась.

– Виконт, куда это вы собрались ехать, позвольте поинтересоваться. – Баронесса приняла от служанки кубок и, попробовав глоточек, удовлетворенно кивнула.

– В Арагон, у меня там неотложные дела. Кстати, приношу вам искреннюю признательность за помощь и содействие…

– Подождите благодарить. – Баронесса изящно махнула ручкой и твердо заявила: – Успеете. Я вас никуда пока не отпускаю.

– Это как понимать?

– Буквально. – Кармен де Прейоль весело сверкнула глазами. – Я приглашаю вас погостить у меня в замке до полного выздоровления.

– Благодарю за приглашение…

– Не вздумайте отказываться! – категорически заявила баронесса. – Вы не в состоянии продолжать путь.

Еще бы… мне сейчас и на лошадь не взобраться. Но для приличия стоит поломаться, что ли.

– Сеньора баронесса, – к нам подскакал тот самый пожилой кабальеро и, осадив лошадь, ловко спрыгнул на землю, – на дороге наблюдаю полтора десятка всадников. На полных рысях скачут в нашу сторону. Какие будут распоряжения?

– Встретить! – коротко сказала Кармен. – Первыми не стрелять. Сначала выясните, кто это.

Арбалетчики, подчиняясь команде, быстро выстроились поперек дороги в две шеренги. Всадники, опустив забрала, сгруппировались в ряд.

Сама баронесса спокойно продолжила сидеть в кресле, не обращая на суматоху никакого внимания. Собственно, и права была. Для ее сопровождения полтора десятка всадников, пускай даже тяжеловооруженных, большой опасности не представляют. Арбалетчики положат еще на подходе, а латники добьют.

Но все равно: какова выдержка! Ни малейшего волнения…

На дороге стал быстро расти шлейф пыли. Гортанно прозвучала команда, и взлетели на изготовку арбалеты. Всадники из сопровождения баронессы опустили копья…

Черт… А может быть, это погоня за мной? Твою же мать! Тьфу ты! Совсем нервишки ни к черту.

Рассмотрел в головном всаднике сенешаля Робера де Бальзамона, облегченно выдохнул и отложил аркебузу в сторону.

Основной отряд остановился, не доезжая, а сам сенешаль подскакал к нам. Спешился и, махнув беретом, обратился к Кармен:

– Я с поручением от ее высочества. Мне надо переговорить с виконтом де Лавардан, де Рокебрен.

– Робер, Робер… Вы же меня еще маленькой на шее катали, изображая лошадку. Давайте, пожалуйста, без этого официоза. Вы неисправимы. Исполняйте свое поручение. – И баронесса дала команду всем отойти в сторону.

– Жан, ее высочество Мадлен поручили мне передать для вас вот это. – Сенешаль отдал мне в руки небольшой ящичек, завернутый в кусок ткани. – Посмотрите потом сами, мне сейчас надо срочно возвращаться во дворец. Есть и у меня для вас подарок. Держите.

Робер достал из переметной сумы длинный сверток. Развернул его – и я увидел длинную саблю в черных ножнах, окованных узорным червленым серебром.

Твою же мать… Это же тальвар[130]! Откуда он у него? Знаменитая индийская сабля! По дисковидному, чуть наклоненному навершию видно. В нее еще заковывают несколько металлических шариков, свободно перекатывающихся внутри клинка. Воистину страшным рубящий удар получается. Вытащил из ножен и немного качнул на ладони. Идеальный баланс! Клинок тяжеловатый, но не тяжелее моей эспады. Не менее метра длиной, и изгиб клинка умеренный, прямые уколы вполне доступны. Не то что у турецкого клыча. Металл сизовато-синеватый. С характерным булатным узором. Искусно выгравированная арабская вязь вьется по клинку. Гарда крестообразная с утолщенными концами, от нее отходит к навершию витая дужка. Гравировка – глаз не оторвать… Даже не представляю, как такую красоту человеческие руки могут сотворить.

– Примите это в знак нашей дружбы, Жан! – Барон протянул руку. – Знайте: всегда и везде, где бы вам ни понадобилась помощь, вы можете на меня рассчитывать.

– Робер! Я счастлив иметь такого друга! Мой клинок и моя жизнь всегда в вашем распоряжении. – Снял с шеи цепь с опалом. – А это вам в знак моей дружбы.

Мы крепко обнялись, после чего сенешаль отдал еще один маленький сверточек, сказав, что это подарок от мэтра Понса, и, откланявшись, ускакал обратно вместе со своим отрядом.

В свертке оказалась небольшого формата рукописная книга с описанными и иллюстрированными приемами упражнений с дагой, баклером и даже эспадой в паре с плащом. Черт… и этот угодил.

Что за люди! Знаю их всего пару дней, но уже уверен, что в случае необходимости они за меня жизнь отдадут. И сам точно так же поступлю.

Не-е-ет… Меня обратно уже силком не затащишь. Это моя эпоха. Я на своем месте. Спасибо тебе, Господи, или кто там есть…

– Виконт, вы знаете – когда я наблюдаю за мужчинами, нахожу очень большое сходство с павлинами… – раздался ехидный голосок баронессы. – Прошу вас в мою карету, там самые подходящие условия для вашей многострадальной ноги. Нам надо быть к ночи в моем охотничьем замке.

– Баронесса, вы знаете, – подмигнул улыбающейся девушке, – так мы павлины и есть.

Продолжил путь уже в возке, в полном комфорте. Под ногу подложили подушку, ход был относительно плавный, и боль с кровотечением со временем унялись.

Подарком Мадлен оказалась тяжеленная узорчатая цепь, состоявшая из массивных золотых блях, соединенных между собой. Не менее кило весом… Да и камней на ней грамм сто, не меньше. Даже не знаю, как буду такую носить, но выглядит шикарно, авантажно и богато. Нравится. И это всего за пару поцелуев. Представляю, что бы я получил, став полноценным любовником… Черт… не о том думаю…

Кармен покосилась на цепь, не сказала ни слова, только хмыкнула. Но добрых два часа со мной не разговаривала. К чему бы это? Женщины вам имя…

Вечером сделали остановку на берегу быстрой речки. Отлично поужинали, и я сам себе сделал перевязку. Рана конечно же оказалось растревоженной, но даже малейшего намека на воспаление не было. Что не могло не радовать.

Потом перевязал Тука. Чертов коновал пришил ему лоскут кожи на лбу косо и криво, теперь шотландец не обойдется без жуткого шрама. Но, слава богу, воспаление и гной у него отсутствуют. А шрам – ерунда… Да и он сам, похоже, этим не сильно озабочивается. Шрамы настоящего шотландца только украшают.

Баронесса оказалась дамой ехидной и остроумной, так что время мы проводили достаточно приятно в элегантных куртуазных пикировках. В охотничий замок все следовали не только из-за меня, обстоятельства так совпали. Она туда и направлялась, так как собиралась поохотиться на горных серн и другую местную живность. В чем, надеюсь, и составлю ей компанию. Как только встану на ноги, конечно.

Вообще везет мне последнее время на женщин.

Да и вообще… везет…

Глава 16

Могучий ибекс[131] вскинул голову, украшенную метровыми рогами, и посмотрел в мою сторону. Пришлось замереть как статуя, даже боялся вздохнуть; мгновения показались вечностью; наконец ветерок изменил свое направление, и козел, опустив голову, продолжил щипать травку.

Стараясь ставить ногу на всю ступню, сделал несколько шагов к заранее намеченному валуну и вложил болт в арбалет. Откинул целик и припомнил, как пришлось потратить примерно час своего времени на объяснение кузнецу, что же я все-таки хочу от него, и прицелился примерно на метр выше холки.

Как раз в лопатку попадет… если ветер не снесет.

Даванул на спуск и одновременно со звонким щелчком своего арбалета услышал точно такой же щелчок метров за пятьдесят левее и выше.

Болт вонзился в ибекса с глухим стуком, и почти сразу же в козла попал еще один, прервав прыжок и сбив на камни.

– Чертовка, – без злости ругнулся я. – Теперь докажи, что я первый попал… Болты-то одинаковые. Сама у меня половину конфисковала.

Как бы подтверждая эти слова, до меня донесся победный вопль, из-за валуна выскочила баронесса и, ловко прыгая по камням, помчалась к туше ибекса.

– Э-э-э, нет, так не пойдет! – крикнул я ей, закинул арбалет за спину и, подхватив рогатину, побежал наперерез, стараясь опередить Кармен.

– Мой! – Баронесса все-таки успела первой и, загородив дорогу, угрожающе направила на меня короткую охотничью шпагу.

– Нет, мой! Я первый выстрелил. – Принимая игру, отбросил рогатину в сторону и тоже обнажил клинок.

– А ты попробуй возьми! – Кармен подхватила подол, одним движением заправила его за пояс и, отчаянно взвизгнув, сделала выпад. – Защищайтесь, виконт!

– Мой козел! И ты моя! – Отпарировал выпад, сменил позицию и, поддразнивая вдовушку, слегка шлепнул ее плашмя по попке.

– Ты! – задохнулась от возмущения баронесса, бросила шпагу и полезла драться кулаками.

– Я! Тебя! Обожаю! – Поймал и прижал к себе сильное горячее тело.

– И я тебя! – Кармен яростно впилась в меня поцелуем. – Но все равно я побью тебя!

– Ай! Да что за мода такая – кусаться! – пришлось возмутиться.

Кармен в очередной раз прокусила мне губу.

– Это от большой любви, – отрезала баронесса.

Оттолкнула меня и, выхватывая на ходу кинжал, направилась к козлу. Подхватила за ногу и, развернув тушу, ловко вспорола живот и вырезала кусок печени. Наколола его на клинок и протянула мне.

– Бери, ешь! Так положено! Ибекс отдаст тебе все мужскую силу, и я съем… Это соединит нас.

В этом вся Кармен. Восхитительно непосредственная, изощренно умная, яростно страстная. Поглотила без остатка, влюбила в себя, даже околдовала…

Кровавая печень оказалась на вкус сладковато-соленой, и… прямо мистика какая-то – тело наполнилось безудержной силой, захотелось петь, кричать и вызвать на бой первого попавшегося дракона, но вместо этого я подхватил на руки девушку и закружился вокруг себя.

– Я же тебе говорила! – счастливо прошептала Кармен и прижала свои запачканные кровью губы к моим. – Ну, отпускай меня! Хочу купаться. Я покажу тебе красивое место!

Кармен, после того как я поставил ее на место, чмокнула меня еще раз и затрубила в охотничий рог. От подножия горы в ответ ей раздался такой же рев.

– Все в порядке, егеря сейчас заберут тушу. Побежали к лошадям: кто проиграет – будет исполнять все желания победителя. И не вздумай опередить меня. Опять укушу! – Кармен легко побежала по склону.

– Я еще подумаю! – И припустил за ней.

Вот так и случилась наша нечаянная любовь в охотничьем замке баронессы Кармен де Прейоль.

Приехав, я еще неделю провалялся в непонятной лихорадке. Нога не воспалилась, заживало нормально, но меня всего трясло и лихорадило. Отпоила травяными народными отварами двоюродная сестра Кармен – Адория; она, к счастью, тоже приехала в замок со своей свитой поохотиться и повидаться с сестрой. Кстати, оказалась копией Кармен, только старше, полнее и попроще немного. Тоже вдова и тоже богата, но все ее земли были в Беарне, что, впрочем, совсем рядом.

Потом я стал вставать, расхаживаться и по возможности упражняться с оружием. С Кармен отношения так и остались на уровне куртуазных и остроумных бесед, до того самого времени… Все случилось проще некуда. Она сама пришла ко мне ночью. Заявила, что хотя Мадлен ей сюзерен и подруга, но в делах любви подруг нет, только соперницы; и после этого отдалась со всей страстью. С тех пор мы не расставались ни на секунду.

Свита и окружение, конечно, обо всем догадывались, но Кармен была мудрой и справедливой правительницей, и никто даже не подумал осуждать, так как все просто ее обожали.

Это было какое-то сумасшествие… Страсть поглотила нас полностью, без остатка, мы жили друг другом и боялись потерять каждое мгновение. При этом прекрасно знали, что расстанемся, без особой надежды на встречу. Возможно, именно этим и объяснялась такая безудержная страсть? Не знаю… и не хочу над этим задумываться. Я почти счастлив.

– Вот здесь! – Кармен соскочила с серой камарги[132]. – Правда, красиво?

– Очень, – согласился я и слез с лошади, взятой из конюшни баронессы.

Мой Роден отдыхал. Он для охоты мало приспособлен, только для боя.

Небольшое горное озеро пряталось в зарослях лещины. Кристально чистая вода не скрывала сновавшую форель, и было видно все до последнего камушка на дне. Красоту озера подчеркивал небольшой водопад, срывавшийся с невысокого уступа и рассыпавший мириады капелек, превращающихся в радугу.

– Я буду купаться, – категорически заявила вдовушка, расстегивая пояс, – а ты доставай еду. Я голодная как сарацин. А потом иди ко мне.

– А может быть, сразу к тебе? – Сделал попытку поймать Кармен за руку.

– Нет! – пискнула женщина и проворно отскочила. – Так, как я сказала. Повинуйся, ты же проиграл!

– Когда это?

– Так я хочу. – Кармен изобразила воздушный поцелуй и побежала в воду, придерживая подол длинной камизы.

– Я так я… – Потер все еще побаливающую ногу и побрел за чересседельными сумками. – Что там нам собрали, интересно?

Пока Кармен, вопя от холода, плескалась, поднимая тучи брызг, я разложил на скатерти еще теплые сдобные лепешки, посыпанные растертым с травами чесноком и солью, холодную говядину, фаршированную черносливом, ветчину нескольких сортов, свежий козий сыр и божественного вкуса молодое вино из сорта винограда Рендон, произраставшего на склонах гор возле замка.

– М-м-мама… оч-чень холодно… – Из озера выскочила Кармен и запричитала, стуча зубами.

– Иди сюда… – Я снял с нее рубашку и докрасна растер холщовым полотенцем. Затем закутал в суконный плащ и сунул в руки бокал с вином: – Пей залпом, мерзлячка.

– Я н-не м-мерзлячка… – возмутилась девушка. – Я б-баронесса де Прейоль, у меня т-три лена… т-три замка…

– Знаю, знаю… – Чмокнул ее в щечку и сунул в руки лепешку с сыром. – Я сейчас быстро искупаюсь и вернусь.

Разделся, с разбега прыгнул в воду и тоже завопил от холода. Ручей, питавший это озерко, брал начало высоко в горах и исходил из ледника. Быстро обмылся и пулей выскочил на берег. Тоже закутался в плащ и присел рядом с Кармен.

– Дрожишь! – улыбнулась девушка и подала мне бокал с вином. – Мерзляк!

– Да, я такой. – Залпом выпил вино и увлек Кармен на траву.

– Стой! Не так. – Баронесса вырвалась. – Я хочу сначала так, как ты учил!..

Поглядывая на ее ритмично покачивающуюся головку и рассыпавшиеся по моему животу волосы, подумал, что рай на земле все-таки есть. Он рядом с Кармен, и он находится в пятнадцатом веке, в средневековой Франции.

Обалдеть! Но это так!

Возле водопада мы пробыли почти до самой темноты, и только когда сопровождающие стали бить тревогу, трубить в рога и замелькали на склоне факелы, – оторвались друг от друга и вернулись в замок.

Наскоро поужинали с Туком и Адорией, похоже, полностью покорившей моего верного эскудеро, и опять закрылись в спальне.

– Останься! Не уезжай завтра, – жалобно попросила Кармен, стаскивая с меня сапоги. – Я уже не смогу никого полюбить после тебя.

– Иди ко мне, моя роза! – Повалил девушку на постель и поцеловал в носик. – Я клянусь! При первой возможности вернусь!

– Я знаю! Я верю тебе! – убежденно и истово, как молитву, несколько раз повторила Кармен. – Не будем терять время зря. Возьми меня сильно и грубо…

Я взял… и брал всю ночь, не сомкнув глаз, доведя себя и ее до полного изнеможения; но едва солнце встало над горами, мы с Туком выехали из замка в сопровождении десятка конных латников и проводника. Латники должны были сопроводить нас до границ Фуа, а проводник – провести в обход постов на перевалах вплоть до самой Андорры…

Твою же мать… Законы жанра! Все хорошее рано или поздно заканчивается. А что начинается?

– Тук! Ты хоть представляешь, что нас ждет?

– А хрен его знает, монсьор! – Шотландец на ходу дремал в седле, измотанный ненасытной Адорией. – Ну, как всегда, что ль… Подеремся, потом опять подеремся… Спасем кого-нибудь… или, наоборот, угробим. Может, в кабальеро меня произведете… Ну, что-то в этом роде…

– Ага… вот и я не знаю…

Проводник, невысокий коренастый баск по имени Педро, слышал нас, но молчал. Он спокойно трясся на своем муле и время от времени потягивал винцо из сушеной тыквы. Да и откуда ему знать… похоже, только Господь ведает о наших судьбах.

По приобретенной привычке быстро прочел «Отче наш» – вот как-то быстро эта привычка ко мне прилипла, что, впрочем, учитывая окружающий антураж, и неудивительно.

О чем это я? Ах да… Господь! Но, увы, у него не поинтересуешься…

Глава 17

– Сюда!.. Сюда!.. – Педро старался перекричать ураган, тащил своего мула за повод и махал рукой.

– Твою же мать… – Я практически на коленях; встать на ноги не позволяли шквальный ветер, дождь и градины размером не меньше голубиного яйца.

Потянул Родена в указанную сторону, уже практически ничего не видя. С началом урагана стало практически темно.

Роден всхрапывал, ржал, но шел, таща за собой еще одну лошадь, груженную провизий и снаряжением. Тука я совсем потерял из виду, но изредка доносимые ветром вопли и ругательства на скоттском языке позволяли надеяться, что он не отстал.

Черт… Все же шло отлично, отряд баронессы благополучно проводил нас почти до самой границы. Дальше мы стали взбираться узкими тропками на тайный перевал контрабандистов, который не контролировали франки.

Великолепный воздух, заснеженные вершины Ането и Монте-Пердидо, бурные речки, величественный водопад Гаварни в окружении одиннадцати более мелких. Все первобытное, нет даже малейших следов вмешательства человека. Все дикое и первозданное. Я такой красоты никогда не видел и по-настоящему наслаждался путешествием.

Наш проводник уверенно вел нас, находя тропинки, вполне проходимые для лошадей. Конечно, порой они шли по краям жутких пропастей, но это только добавляло экзотики и адреналина.

Все случилось внезапно; как только к исходу дня мы ступили в ущелье Тру-де-Тор, небо мгновенно потемнело и поднялся шквальный ветер, несший не только град и дождь, но и увесистые каменюки с щебнем вперемешку. Ущелье превратилось в гигантскую аэродинамическую трубу, в которой выл ветер, заглушая все остальные звуки.

– Сюда… – Из темноты вырос Педро и схватил повод. – Здесь есть пещера.

– Где? – заорал я, так как ничего, кроме беспорядочно навороченных глыб камней, не видел.

Так же внезапно, как появился проводник, передо мной открылась зияющая черная щель. Едва удалось туда протиснуть коней – и то пришлось поснимать поклажу, с ней они не пролезали. Затем выскочил наружу и потащился за шотландцем и остальными лошадьми. В буквальном смысле потащился, нормально идти уже не было ни сил, ни возможности.

– Тук, matj twoyu! Тук, долбаный скотт!.. – периодически орал я, ничего не различая вокруг. – Да что же это такое?

– Здесь… Здесь я… – Шотландец безуспешно старался поднять упавшую вьючную лошадь. – Кажись, зараза, ноги себе переломала…

– Бросай… – дернул его за руку.

– Нет… Как можно? Тут еда и доспех! – Шотландец вырвался и стал стаскивать вьюки с лошади.

– Дай сюда… – Перехватил пару сумок, вцепился в повод коня шотландца и потащил его в пещеру.

– А упряжь?!

– Бросай, дурак…

Чертова шотландская прижимистость. Тут конец света наступает, а он о седле заботится.

Ну и куда идти? Ничего же не видно…

Спас нас проводник, опять вынырнувший из темноты и указавший путь.

– Что это за напасть! – дрожа от холода, прикрикнул я на Педро, чиркающего кресалом, стараясь разжечь факел.

– Горы. Это горы… – невозмутимо буркнул баск и несколько раз махнул факелом, раздувая пламя. – Надо пройти дальше, там будет большой зал, где можно и заночевать.

– Ну так веди…

Еле протащили лошадей по длинному извилистому ходу и очутились в просторном подземном зале, отблескивающем стенами в неровном свете факелов.

– Эта пещера называется «Приют Роланда»: по легенде, он здесь ночевал… – объяснил Педро и принялся стаскивать складированный у стены хворост и относить его к сложенному из камней очагу посередине пещерного зала.

– Это тот самый Роланд? – переспросил у баска и осекся, увидев его непонимающее лицо.

А какой еще? М-да… сморозил. Вроде других знаменитых персонажей под этим именем не значится. И, кажется, его как раз где-то в этих местах и угробили, то ли сарацины, то ли сами баски… что-то там историки плели на эту тему. Да и хрен с ним. Тут на каждом шагу реальная история с творчеством писателей переплетается, сразу не разберешь, что правда, а что вымысел…

Расседлал Родена, обтер его и задал зерна. Затем снял мокрую одежду, развесил ее около костра на рогульках и завернулся в плащ.

Забрели мы вглубь горы на добрых полсотни метров, но даже и сюда периодически доносился рев урагана. Черт… Даже представить себе трудно, что сейчас на поверхности творится. Вот тебе и Пиренеи… курортные места.

Немного отогревшись и ожидая, пока подоспеет в котелке варево, мы с Туком прикинули, как распределить груз на оставшихся лошадей. Еще терпимо, потянут. Да и по пути запасы еды и зерна оскудеют однозначно, так что справятся. Но лошаденку все равно жалко.

Потом, налопавшись, лежа у костра и поглядывая на мерцавшие гранитные стены, раздумывал о превратностях судьбы и неожиданно сильно заскучал по Кармен.

Зачем я еду в Арагон? Вот же оно – счастье, в одном дневном переходе от этой пещеры. Не надо суетиться, не надо никому ничего доказывать. Живи, люби и наслаждайся… Нет… не получится; бастард внутри заест, да и я сам себя заем. Не могу… Верну себе достойное положение – тогда и женюсь на Кармен…

Да, именно женюсь.

Тьфу ты… дошел до ручки. Хотя мысль неплохая…

Спать не хотелось, и я, прихватив горящий сук в качестве факела, отправился погулять по пещере. Не знаю точно, из какого камня состояли стены и свод, но внешне он очень смахивал на гранит. Сталактитов и сталагмитов, по моему мнению, обязательных в пещерах, не было, зато она казалась обжитой. В углу была свалена груда сена и хвороста. Опять же очаг, любовно сложенный из камней, присутствует. Скорее всего, это убежище контрабандистов, хотя совершенно не представляю, что контрабандисты в пятнадцатом веке могут таскать через границу. Педро, конечно, знает, но спрашивать его что-то не хочется, да и не особо интересно мне. Приметил на стене какие-то разводы и, рассмотрев внимательней, чуть не сел на пол.

Мама дорогая… Наскальная живопись… Охренеть и не встать!

Все правильно. Вот группка мужичков – не перепутаешь, мужские достоинства детально прорисованы – пыряет копьями здоровущего быка.

А здесь валят чудовище, здорово смахивающее на мамонта.

А тут танцы какие-то ритуальные…

Ну а вот это?

Это смахивает на ритуальную коллективную случку…

Твою же мать, вот бы сюда археологов…

Да нету их пока как класса. Все списывается на божье произволение, и усомнившиеся прямиком отправляются на костер.

А что думает по этому поводу баск?

– Педро, ты видел рисунки на стенах?

– Да, – невозмутимо и коротко ответил проводник.

– Кто их нарисовал?

– Люди, – также коротко проинформировал меня баск.

– Понятно, что не олени; какие люди?

– Те, что были до нас… – Проводник подбросил хвороста в костер и опять замолчал.

Философ-лаконист, однако. Если посчитать количество слов, которые он сказал за время нашего путешествия, вряд ли с пару десятков наберется. Да и хрен с ним, глупо было рассчитывать, что он сейчас мне расскажет про неандертальцев и кроманьонцев.

– Ураган закончится к утру?

– Да.

Ну и ладненько. Хватит допросов.

Предупредил Тука, чтобы бодрствовал до полуночи, а затем будил меня. Скотт пообещал… хотя не представляю, как он определит под землей, когда эта полночь наступит.

Ночь прошла спокойно, а к утру ураган действительно угомонился. На поверхности многое изменилось: валялись вырванные с корнем деревья, стало гораздо холоднее, и пришлось закутываться в плащи на волчьем меху, подаренные нам предусмотрительной баронессой.

Облачность сошла с горных пиков Ането и Монте-Пердидо, и они сверкали снежными вершинами, что, по словам проводника, свидетельствовало о нормальной погоде на ближайшую пару дней. Это радует, как-то не хочется больше попадать под дождь с градом пополам с булыжниками.

Продолжили свой путь и к обеду подошли к расщелине, перегораживающей нам путь. На дне провала бурлила река, вспениваясь о скалы, и никакой другой возможности, кроме как через хлипкий веревочный мостик, преодолеть это препятствие не было.

– «Щель Роланда», – кратко сообщил Педро.

– Ну и как через эту щель перебираться? – поинтересовался Тук, опасливо посматривая на тучи брызг, поднимающиеся с глубокого дна провала.

– Лошадей надо разгрузить и по одной перевести, а потом груз перетащить, – кратко сообщил Педро и, сняв поклажу со своего мула, первым перевел его на другую сторону.

– Очень просто… – буркнул я и стал снимать вьюки с лошадей.

Ненавижу высоту, а еще больше ненавижу веревочные мосты и всякие «Щели Роланда», будь они неладны. Куда ни сунься – одни памятки от этого Роланда. Наверное, пакостный был мужик. Ничего хорошего его именем и не назвали.

Переправа заняла несколько часов. Взбунтовался жеребец Тука и наотрез отказался ступать на шаткий мостик. Пока перетаскивали его, пока опять грузились, опять стемнело, причем как-то мгновенно. Педро довел нас до углубления между скалами и объявил привал.

Этот переход нам дался трудней, да и забрались мы уже довольно высоко. Давала о себе знать и разреженность воздуха. Ноги гудели. Большую часть пути приходилось топать на своих двоих, ведя лошадей в поводу.

Быстро распределили дежурства между собой и, поужинав всухомятку, завалились спать.

Проводник поднял нас еще затемно, едва стали выделяться на фоне черного неба горные вершины. Накормили лошадей и двинулись дальше. Баск сообщил, что отрезок пути, который мы должны пройти сегодня, – самый трудный и опасный, зато потом начнется спуск и будет легче.

Тропа серпантином поднималась по заросшим кизилом склонам и местами казалась совершенно непроходимой, на преодоление завалов уходило много времени.

Переправились вброд через небольшую горную реку.

Частенько стал встречаться снег в расселинах.

Педро все чаще встревоженно поглядывал на склоны гор впереди нас.

– Ты о чем-то беспокоишься? – поинтересовался я у баска на коротком привале.

– Здесь иногда можно встретить лучников франков. Местные… – презрительно сказал проводник. – Потомки тех, кому раздал наши земли Симон де Монфор, когда воевал с кабальеро добрых людей. Хорошо знают места и ненавидят нас, вот их и нанимают.

– Ненавидишь франков?

– А за что мне их любить? – сплюнул баск. – Это наша земля…

М-да… Это радует. Долго здесь франкам покоя не будет. Это же потенциальные мои союзники. Только правильно им мотивацию оформи.

Но это потом, после Арагона…

Напоили лошадей и пошли дальше.

Когда солнце стало в зените, Педро вдруг подал команду спрятать лошадей в зарослях. Укрыли их и сами растянулись на земле.

Я осторожно выглянул и замер.

Совсем близко, примерно в сотне метров выше, по склону гуськом спускался отряд лучников. Невысокие коренастые бородатые мужики в кожаных кирасах с луками за плечами и короткими широкими мечами на поясе легко шагали по камням, подозрительно вертя головами.

– Они… – шепнул Педро и вдруг приглушенно выругался.

Я разглядел, что лучники ведут за собой несколько мулов, нагруженных до предела вьюками, и тащат на веревках связанных и жестоко избитых трех пленников. Один из них совсем молодой, почти мальчишка. С головой, перевязанной грязной тряпкой, и сильно разбитым лицом.

– Боже… Эстормо… – зашипел баск и потянул меч из ножен.

– Возьмем? – вопросительно посмотрел на меня Тук, вставляя ворот в арбалет. – Их всего десять. После залпа будет всего семь. Как раз нормально. Ну в самом же деле, ваша милость, пора и подраться. Опять же и груз у них…

– Кто это? – шепнул я баску, показав шотландцу кулак.

– Сын! – с тоской ответил проводник и с мольбой посмотрел на меня. – Первый раз самостоятельно пошел. Сеньор… я вас прошу. Им всем отрубят правую руку и левую ногу, а мне еще придется возвращать евреям деньги за товар! Сеньор! Моя семья век вас славить будет! Я отплачу…

Вот те напасть! До отряда лучников оставалось метров семьдесят, и они как раз должны были пройти мимо нас, совсем рядом. А если лошади всхрапнут? Заметят нас, как пить дать заметят. Твою же мать! Ну почему у меня все не слава богу, даже Пиренеи спокойно перевалить не могу. Млять, и доспех весь во вьюках…

– Ты мне будешь должен, Педро! – зло заявил я баску и заработал воротом, взводя арбалет. – Готовьтесь, дам команду. Сначала стреляем, затем вперед с мечами.

Ох как ты мне будешь должен, Pedrito…

Вот зачем я принял такое решение? Спасти сына проводника? Вряд ли… Какое мне до него дело… Или просто побоялся, что лучники нас обнаружат, и решил упредить их? Не знаю… Скорее всего, второе; во всяком случае, никакого сочувствия к контрабандистам я не испытываю. Это странно для человека двадцать первого века, особенно русского, но совершенно нормально для кабальеро – гасконца пятнадцатого столетия. Так кто больше я сейчас?

Долбаные мысли! Надо поскорее избавляться от лишнего налета цивилизованности – и буду себя чувствовать гораздо комфортнее.

Отряд лучников приближался. Я приметил головного бородача и прицелился ему в грудь. Доспех кожаный, болт должен навылет прошить.

Баск тоже целился из своего самострела, шепча какую-то молитву.

Тук переместился за ближайший валун, и что он там делал, мне не было видно.

Дождался, пока отряд приблизится, и, когда до нас осталось всего десяток метров, я, нажав спуск, завопил:

– Вперед!

Головной лучник ничком рухнул на камни с болтом в груди. Попал я, куда и целился.

Баск сшиб второго лучника, засадив ему стрелу в шею.

В кого попал Тук, я не успел заметить, потому что сам уже несся вперед с эспадой и баклером в руках. Щит, к счастью, был прицеплен к седлу, и вытаскивать его из вьюка не пришлось.

Особой растерянности у лучников не наблюдалось, но я все-таки успел почти добежать к тому времени, как они натянули луки. Залп стрел я встретил, взметнувшись в прыжке и вытянув руку с эспадой.

Свистнуло возле самого виска, обдав воздухом и дернув прядь волос, но клинок уже с легким хрустом проткнул живот низенькому крепышу, ошеломленно выпучившему глаза и раззявившему в крике рот. Пинком послал еще живое тело в сторону лучника, лихорадочно тянущего из колчана стрелу, и, подскочив, вонзил ему шип баклера в лицо, попав точно в глаз. Содрогнулся от его истошного вопля и, разворачиваясь, успел поднырнуть под удар размахивающего клинком третьего стрелка.

Бородач «провалился», но устоял на ногах и мгновенно развернулся, держа перед собой меч. Пользуясь тем, что между нами было метра три и мгновенно напасть он не сможет, я повел по сторонам глазами.

Тук, азартно вскрикивая и размахивая глефой, теснил к обрыву сразу двух стрелков, не давая им времени на атаку, заставляя постоянно защищаться.

Баск в этот самый момент, прижимая своего противника к земле, раз за разом всаживал в него свой короткий меч и не замечал, как еще один франк целится в него из лука. Черт!

– Твою мать… – Едва успел сбить меч несущегося на меня с воплем лучника и рубанул ему по ногам.

Убедился, что правки не надо, ногу почти отрубил пониже колена, и побежал к баску, с ужасом понимая, что уже поздно, проводник получил стрелу в спину и безуспешно пытался встать с камней.

– Черт, черт… – Не глядя, отмахнулся от стрелка, ранившего баска, вогнал ему в бок шип баклера и добил косым ударом по голове.

– Терпи, Педро, терпи… – Взрыв щебенку, затормозил и побежал к Туку.

Шотландец уже срубил одного из своих противников, но второй оказался крепким орешком и сражался с моим эскудеро почти на равных. Даже умудряясь атаковать…

– Я сам!.. – обиженно крикнул Тук, заметив краем глаза, что я приближаюсь.

– Сам так сам… – Я развернулся на месте, осматривая поле боя.

Стрелок, получивший от меня болт в грудь, был еще живой. Пускал кровавые пузыри и пытался куда-то ползти. Это ненадолго… болт пробил грудь насквозь.

Получивший шипом баклера в глаз лежал ничком и не шевелился.

Мужик с пробитым животом корчился, скручиваясь и разгибаясь.

Лучник с разрубленной ногой сидел, прислонившись к валуну, зажимал рану и глухо выл…

Все ясно… Извините, братцы. Ничего личного, просто не ваш сегодня день.

Проходя мимо и не испытывая абсолютно никаких эмоций, аккуратно рубанул первого эспадой сзади по шее. Второму просто ткнул острием под лопатку.

Во как… Уже и не противно людей убивать. Вжился, урод, в образ. Хотя как я сам себя уродом могу называть? Нормальный кабальеро пятнадцатого века. С четким принципом: неопасный враг – мертвый враг. Все в рамках, и нечего всякий волюнтаризм разводить. Знать бы еще, что это такое…

За спиной в это время раздался вопль, прервавшийся булькающим хрипом. Не шотландца – чужой. Значит, все нормально.

– Твою же мать… – невольно ругнулся, увидев, как оба пленных контрабандиста лежат без движения на камнях. У одного из них торчала из спины стрела, засаженная почти до оперения, у второго из разрубленной головы толчками била кровь.

А где пацан? Черт! Черт! И этот! Парень лежал лицом вниз, по всей спине и боку расплывалось кровяное пятно. Получается, эти уроды сначала кончили пленных, а уже потом схватились с нами? Но как они успели?

Не важно, все уже не важно…

Присел рядом с проводником и помог ему лечь на бок. Сразу стало понятно, что баск не жилец на этом свете. Стрела попала точно под лопатку и вошла в тело на половину своей длины. У проводника, не останавливаясь, шла изо рта кровь.

– Мы их всех убили, но… – Хотел ему сказать, что его сын мертв, – и запнулся.

– Я… я уже знаю… – прохрипел баск. – Но мы хотя бы попытались, ваша милость. Правда?

– Правда.

– Спасибо… – прошептал проводник. – Держите путь строго на скалу с двумя головами. Один дневной переход. Ее постоянно видно. Дальше уже Андорра… Спуск там нормальный, троп много, идите вниз, не ошибетесь. А теперь дайте вина и мой клинок…

Вложив в его холодеющую руку меч, я послал Тука за флягой.

Баск сделал два судорожных глотка, закашлялся и, дернувшись, умер, успев прошептать:

– Эускара та Батасуна!

– Что он сказал, монсьор? – угрюмо поинтересовался шотландец.

– Родной язык и единство, – перевел я ему.

– Это же я сына его срубил… – вдруг буркнул Тук. – Парнишка пытался сбежать, дернулся – и под удар попал. Я уже не смог глефу сдержать, да и эти наседали…

Даже так… И что в таких случаях говорят?

– Ты его в первую очередь спасал. Брось… Не казнись. Господь явил, Господь и забрал. Пошли, надо трупы в пропасть выбросить и Педро с сыном похоронить по христианскому обычаю. Заупокойную молитву еще не забыл?

– Нет, конечно. Как можно, ваша милость? – Уныние с шотландца мигом слетело. – Мулов с собой заберем? Да и досмотреть их груз не помешает и кошели с мертвецов подрезать…

Тук, одним словом. Что еще скажешь?

Эпилог

Глиняная кружка звонко хлопнула о стену, осыпавшись черепками, и большое сюрреалистическое красное пятно проявилось на побелке. Малевич, мля!

– Вина… Лучшего вина нам, сарацин вас раздери!.. – взревел я и поискал на столе, чем еще запустить в стену. Не нашел и пхнул мертвецки пьяного Тука, спавшего, уткнув голову в блюдо с начисто съеденным гусем.

– Вставай, братец Тук. Поднимайся, хренов скотт, сейчас еще вина принесут.

Хозяин гостиницы, смуглый кастилец, до глаз заросший курчавой бородой, глядя на лежавшую передо мной на столе эспаду и кучку серебряных монет, остановил двинувшихся было к нам двоих дюжих слуг с дубинками и сделал знак служанке.

Девушка мигом метнулась за стойку и притащила кувшин вина и новые кружки. Уже оловянные. Для пущего сохранения хозяйской посуды.

Набулькал вина в кружки и опять толканул шотландца, получив в ответ только невнятное мычание.

– Ну и хрен с тобой. Слабый нынче скотт пошел… Мне больше достанется… – Вылил в себя полкружки и откинулся на спинку кресла.

Хмель не брал, уже второй день не брал. Ничем я не мог задавить в себе дикую, переполнявшую, бурлящую через край злость.

– Ну как же так! – Собрался запустить и этой кружкой в стену, но, поняв, что особого эффекта не получится, передумал.

Ну как же так?! И главное, зачем я перся в этот долбаный Арагон?

Проехал половину Франции!

Отправил на тот свет туеву хучу людей!

Перевалил эти чертовы Пиренеи, потеряв проводника и всех вьючных лошадей!

Месяц сидел в этой долбаной гостинице в центре долбаной Сарагосы, ожидая аудиенции у этого долбаного Хуана.

И что?

– А ничего! – заорал я сам себе и запустил в стену наполовину обглоданной костью.

Ровным счетом ничего. Культурно послали на хрен! Изысканно! Вежливо! Без объяснения причин!

И, млять, предложили должность при дворе! Должность королевского конюшего!

Млять! Конюшего! Мне! Арманьяку!

А затем всучили подачку в двести арагонских флоринов, чтобы не приставал.

– Кабальеро! Позвольте разделить с вами пару кувшинчиков вина и этого великолепного каплуна…

Поднял глаза, навел фокус и увидел перед собой высокого худого мужика лет тридцати пяти с длинным крючковатым носом, рубленым шрамом через все лицо и алмазной сережкой в правом ухе. Опрятно и дорого одетого, правда, в излишне кричащих расцветках и с явным переизбытком золота и драгоценных камней. А вот шпага у него оказалась боевая, абсолютно без украшений, с потертым и поцарапанным простым эфесом.

За его спиной переминалась служанка, держащая большой поднос, загруженный кувшинами и блюдами.

– Иоганн ван Гуутен, – представился незнакомец. – Мм… Шевалье. Да, шевалье.

Молча указал ему на место напротив.

С фламандцами… ну да, скорее всего, он фламандец… – я еще не пил. Интересно.

– Виконт де Лавардан, де Рокебрен. Бастард д’Арманьяк, – представился сам, продолжая разглядывать визитера.

Глаза колючие, холодные как две ледышки… Но морда умная. Рубака, однозначно. Вон как личико располосовали. Кого-то он мне напоминает. Вроде же не встречал его еще в своей новой жизни…

Иоганн Гуутен, поймав мой изучающий взгляд, улыбнулся.

– Мы не встречались, – уверенно сказал он, разрезая кинжалом каплуна, и, наколов на кончик лезвия половину птицы, положил мне на тарелку. Потом предложил: – Выпьем?

– Выпьем, – согласился я и показал на шотландца. – Мой эскудеро внезапно захотел спать…

– Это бывает, – хохотнул Иоганн. – Я предлагаю выпить за цель!

– У каждого цели разные! – возразил я ему.

– По содержанию – да, – согласился фламандец, – но по сути они все одинаковы.

– Интересно! – Стукнул своей кружкой о его. – Ну что же, давайте выпьем, а потом вы растолкуете смысл вашего выражения.

– С удовольствием! – Фламандец алчно влил в себя вино, замочив закрученные кверху усы. – Стремление к какой-либо цели, виконт, по сути своей является удовлетворением своих личных амбиций, и не более того.

– Тогда можно было выпить просто за личные амбиции.

– Так мы это сейчас и сделаем, – улыбнулся Гуутен и разлил вино по кружкам. – Я вижу, вы, виконт, находитесь в некотором расстройстве личных чувств. Не так ли?

– А что, заметно? – слегка удивился я.

А потом понял, что это заметно уже двое суток всей гостинице, да и, пожалуй, всему кварталу. Подумал и признался:

– Да. В некоторой степени… да.

– Обманутые ожидания?

– Именно так… Но это мое личное дело, шевалье.

– Я понимаю… – Фламандец примирительно улыбнулся. – Но есть лекарство, позволяющее забыть все невзгоды и примирить себя с самим собой.

– Вы лекарь, Иоганн? – поинтересовался я слегка язвительно.

Надо же, наконец наткнулся среди местной дворянской братии на настоящего философа. Сейчас заявит, что лекарство – вино, и предложит заказать мне еще…

– В некотором смысле, – кивнул фламандец. – Я помогаю людям найти новый смысл в жизни.

– Очень интересно. Ну так в чем лекарство?

– Война. Война очищает, война дает новые силы, война дает новый смысл жизни, – не обращая внимания на мою иронию, убежденно ответил фламандец. – Предлагаю выпить за войну.

Война… Смерть, кровь, грязь… жестокость и мерзость. Что может быть страшнее войны? Да, пожалуй, ничего. Хотя если разобраться – для чего я направлялся в Арагон? Собирался развязать войну! Именно для удовлетворения своих амбиций. Ввергнуть Арманьяк в бедствие ради самого Арманьяка. То есть меня. Ну и почему я не должен с ним согласиться? Такой же он урод, как и я…

Ох, непрост этот Иоганн ван Гуутен, и совсем не просто так он ко мне подсел…

– Я, пожалуй, с вами соглашусь, – чокнулся я с Иоганном кружками. – Но…

– Война! Хочу воевать! Во-о-оева-а-ать!.. – радостно заорал вдруг пробудившийся Тук.

Он допил остатки вина в своей кружке и опять брякнулся лицом в блюдо.

– Вот видите, мой товарищ с вами согласен, – расхохотался я. – Но давайте перейдем к делу. Явите мне свое предложение. Только, пожалуйста, без лишних разговоров. Вы предлагаете, я выслушиваю и отказываюсь… либо соглашаюсь.

– Вы проницательны, виконт. – Фламандец тоже рассмеялся. – Я хочу вам предложить войну.

– Где, с кем и в качестве кого? – Внезапно в мыслях наступил просвет, и я вспомнил монахов-францисканцев, встреченных мною по дороге к Лектуру.

Капитан рутьеров!

Шрам через все лицо!

Фламандец!

Зовут Иоганн!

– В Бургундии. В войске дюка Карла Смелого. Против кого? Против того, на кого он укажет своим перстом. Могу перечислить несколько вариантов. Франки, швейцарцы…

– Прежде чем я отвечу, позвольте вам, Иоганн, задать один вопрос.

– Ради бога. Хоть тысячу.

– Почему в Арманьяке, на дороге в Лектур, вы не дали своим людям убить монахов-францисканцев, но потом приказали порвать им сутаны?

Гуутен изумленно уставился на меня.

– Но как?.. Хотя это не имеет никакого значения… – покачал головой фламандец и налил вина. – Я отвечу на ваш вопрос. Мне так просто захотелось.

– И все?

– Могу ответить более развернуто. Когда я запрещал убивать, я был одним человеком. Когда приказал порвать им одежду, совсем другим. Вот и все. Ничего более.

Честно ответил. Не стал рассусоливать о благородстве, снисхождении и всякой подобной хрени.

– Я понял вас, Иоганн. Пожалуйста, теперь поподробнее о вашем предложении.

– Я через несколько дней со своим отрядом отправляюсь в Бургундию наниматься к Карлу Смелому. Мне нужен лейтенант, мой вчера благополучно помер от застарелой раны, и нужны деньги на доэкипировку отряда. Двести флоринов – и чин ваш. Личная доля в добыче, равная двум третям от моей, жалованье лейтенанта, отдельная палатка, обеспечение – отрядное. Под вашим началом будет пять десятков арбалетчиков при общем подчинении мне.

– Вы рутьеры?

– Я предпочитаю нас называть именно так. Но, к сожалению, это имя многие недостойные ублюдки запятнали до такой степени, что приходится его скрывать. Для всех мы бриганды.

– Численность отряда?

– Восемь десятков спитцинеров[133] и пять десятков арбалетчиков. С обслугой, учениками и обозом общая численность – под две сотни.

– Почему именно я?

– Все просто, виконт. Мне нужны деньги, а у вас они есть. Если вы не справитесь, то я вам отдам эти деньги в Бургундии, и мы попрощаемся. Если справитесь, совсем другое дело. Но почему-то мне кажется, что это ваше дело. Я редко в людях ошибаюсь.

– Что для него? – ткнул я рукой в шотландца.

– Он скотт?

– Да.

– Ваш эскудеро?

– Да.

– Так и останется вашим эскудеро, плюс жалованье стрелка. В перспективе – сержант арбалетчиков. Но это должность не мной назначаемая, а выборная. Придется ему постараться.

– Я до вечера буду думать, – коротко ответил фламандцу, бросил на стол пару серебряных монет и, подхватив за шиворот Тука, потащил его к нам в комнату.

Что-то не позволило мне отказаться сразу, хотя почти наверняка знаю, что откажусь. Зачем оно мне? Денег пока достаточно. Казна, прихваченная из Лектура, даже не тронута. Есть еще долбаные арагонские флорины. Всего остального в избытке. Прикупить пару вьючных лошадок и вернуться в замок Прейоль к Кармен?

Притащил шотландца в комнату, бросил на кровать и, подойдя к тазу с водой, опустил в него голову.

Хватит бухать.

Погоревали – и хватит.

Не желает Арагон воевать с Пауком за Арманьяк – это их дело.

Любовь у меня есть, деньги тоже, без земель и титулов обойдусь как-нибудь…

Может, к бриттам смотаться? А вдруг Эдуард Английский… Нет, никаких гарантий.

Кто я для Хуана, Эдуарда и остальных монархов? Никто по большому счету. Был бы жив отец – все было бы по-другому. Все рухнуло с его смертью…

А Карл Смелый еще есть! Он спит и видит, как Паука под цугундер подвести. А если…

Походил по комнате, размышляя.

Нет и еще раз нет. Пошлет. Что я ему могу преподнести? Какую помощь могу оказать в борьбе с Пауком? Поднять восстание в Арманьяке?

Нет, не могу. Я даже не помню наших сторонников. Ни одного.

Что еще?

А ничего больше.

Только из-за меня одного никто войну с Пауком начинать не будет… Нет.

Возвращаюсь к Кармен, и точка. Надо будить Тука собираться, нечего штаны просиживать. Заеду в Барселону, проведаю мать в монастыре – и к Кармен.

Решено…

А вот в качестве кого мне к ней возвращаться?

От неожиданности возникшего вопроса упал в кресло.

В качестве кого я собираюсь возвращаться к любимой женщине?

Разрешение баронессе на брак Мадлен не пожалует, мало того – сдаст меня с потрохами братцу от женской обиды за поруганную любовь. Однозначно. Даже если это была не любовь, а просто ее каприз.

Прятаться в тайных любовниках я не хочу, да и рано или поздно все тайное становится явным.

М-да… В Фуа мне путь заказан, как и в Арманьяк.

Согласиться на титул конюшего при Арагонском дворе? Если не психовать и поразмыслить трезво, это не так уж плохо. Даже довольно щедро и престижно. Третья придворная должность по значимости, после маршала и сенешаля…

Но вот что-то не хочу… Не хочу – и все. Не по мне это…

Повинуясь внезапному порыву, растолкал Тука.

– А? Что? Куда? – Шотландец никак не мог сфокусировать на мне глаза.

– Что нам делать, братец?

– В смысле? – Тук поискал глазами вино, увидел кубок на столике и основательно приложился.

– Что нам дальше делать? В Арагоне мы все закончили.

– А я почем знаю? – Шотландец утерся рукавом и намерился опять упасть на кровать.

– Можем поехать в Бургундию на войну.

– О! Война! Это дело! Едем… – Скотт с блаженной улыбкой завалился на койку и захрапел.

Вот счастливый человек…

Думай, думай, бастард д’Арманьяк…

А что тут думать? Есть ключевой момент! Карл Бургундский наверняка будет воевать с Пауком!

Действительно, что тут думать!

Пометался по комнате, достал мешок с арагонским золотом и пересчитал монеты. Ссыпал обратно в кошель. Постоял несколько секунд возле двери и решительно спустился вниз, в общий столовый зал.

Подошел к фламандцу и брякнул мошной об стол:

– Я принимаю ваше предложение, но есть одно небольшое условие.

– Какое? – Иоганн вопросительно на меня посмотрел.

– Я буду учить своих арбалетчиков воевать по-новому. В это понятие входит все, от манеры ведения боя до устройства быта. И просьба не вмешиваться. Гарантирую, что все это пойдет на пользу.

– А вы уверены, виконт, что вы знаете, чему учить? – вежливо, но недоверчиво улыбнулся фламандец.

– Да, я знаю, – ответил твердо, с нажимом.

– Если это будет полезно, то нет вопросов…

Вот и все.

Выбор сделан.

Возможно, я совершил глупость, но уже поздно.

Прощай, бастард д’Арманьяк, и здравствуй, рутьер, лейтенант наемных арбалетчиков… Жан де… де Дрюон или де Сегюр? Без разницы. Потом разберусь.

Впереди у меня…

А бог его знает, что у меня впереди.

Однако я точно знаю, что это только начало истории и впереди у меня много приключений, битв, любви, денег и славы.

Все только начинается…

Рутьер

Моей маме посвящаю

Глава 1

Ядро со свистом и треском врезалось в телегу, проломив борт и застряв в связках фашин[134]…

Вот клятые дойчи… Не иначе какой-то дальнобойной серпентиной[135] или фальконетом[136] обзавелись. Далеко бьет, почти в два раза дальше, чем бургундские орудия.

Чуть тронув поводья, проехался вдоль строя арбалетчиков и аркебузиров, которыми командовал по праву лейтенанта наемной компании.

Невозмутимые красные рожи, наглые глаза, браво торчащие усы. Блестят начищенные пехотные салады. Легкий ветерок треплет длинные белые котты с маленьким красным крестиком на груди. Под ними добротные бригантины.

Арбалеты и аркебузы они держат на правом плече, к поясу подвешены короткие широкие фальшионы и кинжалы. Арбалеты – кракинены[137], с металлическими дугами и немецким воротом[138]. Болт из такого гарантированно прошибает с трех десятков шагов любую броню; конечно, кроме турнирного доспеха, но в таком никто не воюет, только на турнирах и блистают.

Аркебузы тоже одинаковые, калибром двадцать миллиметров и длиной ствола в полтора метра. Стволы для них сварены в Туделе, колесцовые замки куплены в Леванте[139], а собраны они в Осасуне, мастером Диего Орхедо – по моему личному заказу. До сих пор вздрагиваю, когда припоминаю, во сколько они мне обошлись, но деньги уже почти все вернулись. Казна компании возмещает мне затраты.

У аркебузиров в левой руке полусписа[140] с крюком сбоку, служащим подставкой для аркебузы при выстреле, но ей вполне можно работать и в рукопашной схватке как обыкновенной короткой пикой, а еще в качестве дополнительной функции из них довольно быстро собираются переносные рогатки. Всех-то дел – в обозе возить брус со сквозными калиброванными отверстиями. Сам конструкцию придумал… или не сам, а где-то читал в своей прошлой жизни? Уже не важно. Все знания, которые я принес с собой в эту эпоху, теперь мои. Кто оспорит?

У аркебузиров на сгибе локтя маленькие баклеры, через плечо пущен черно-фиолетовый шарф. Лично заказал у портных на всю банду и обязал носить. Это мои цвета, а все они все-таки мой личный найм.

У арбалетчиков в ногах установлены широкие павезы[141] высотой до груди, чтобы удобно было на верхний срез щита класть арбалет при прицеливании. Болт такую павезу не пробивает даже с десятка шагов: сам проверил, когда их покупал в Сарагосе. Три слоя клеенного рыбьим клеем мореного граба в стальной оковке и подстежка из специально обработанной воловьей кожи.

Кстати, из такой же испанской кожи, необычайно крепкой и легкой, сделаны кирасы для моих кутюльеров[142], выстроившихся рядом с основным строем отдельной бандой – общим числом в три десятка. Молодые парни, от четырнадцати до шестнадцати лет, все в статусе учеников арбалетчиков и аркебузиров. Их я экипировал в добротные шапели[143], а поверх кожаной кирасы – в металлические пластроны[144] и вооружил протазанами с длинными кинжалами.

У кутюльеров, приписанных к арбалетчикам, за спиной плетеные корзины с запасными болтами, у приписанных к аркебузирам – кожаные ранцы с разным огневым припасом. Их задача – снабжать стрелков бесперебойно, ну а потом уже добивать раненых врагов и обдирать их как липку. В общем, очень полезные функции они выполняют.

– Мы же не собираемся жить вечно? – проорал я своей компании, сдерживая гарцующего Родена. – Но и спешить в ад не будем! Все равно места для нас там готовы и никто их не займет. Верно?

– Верно!

От рева луженых фламандских и мосарабских глоток взмыла стая ворон, пировавшая на трупах незадачливых швейцарцев, решивших устроить ночную вылазку из города Нейса.

Ну вот… Собственно, счастливый ритуал соблюден. Честно говоря, я не особенно уверен, что он счастливый, но так утверждает Иоганн Гуутен – мой капитан. Капитан компании рутьеров, то есть отряда наемников. Рутьеры, к слову, народ чрезмерно суеверный. Но так мы себя называем только в узком кругу, не очень популярно это слово по нынешним временам, лет сто назад постарались настоящие рутьеры, совсем не стеснявшиеся этого названия, – они опустошали целые области, превращая их в безжизненные пустыни. Но тех после Столетней войны быстро извели, и, кроме устава и некоторых обычаев, сохраненных верными адептами боевого братства этих страшных банд, от них ничего не осталось. Теперь мы бриганды, компаньоны или вообще живорезы. Очень характеризующее название… В общем, как только нас ни называют, но от этого мы наемниками быть не перестали. И не перестанем.

– Петер, старый козел, ты что тут делаешь? – строго прикрикнул я на коренастого бородача, бочком проникшего в строй к арбалетчикам.

– Да он поживиться опять намылился… – засмеялись в шеренге. – И маркитанток из обоза Фридриха повалять захотелось. Да не на что…

– Ко мне! – махнул ему рукой.

Бородач, понурясь, выбрался из шеренги и, подойдя ко мне, преклонил колено.

Я покрутил головой и, не увидев вымпелов, сигнализирующих наступление, понял, что время у меня еще есть. И так строго, в воспитательных целях, поинтересовался:

– Петер, ты кто такой есть?

– Обер-интендант, гранд-повар Петер ван Риис, господин лейтенант! – браво отрапортовал наемник, вскочив и выпятив грудь, стукнув по ней кулачищем для достоверности.

– Тогда какой такой драной ундины ты лезешь в строй, когда обязан следить за съестными припасами, котлами и поварятами? – Я состроил зверскую рожу, впрочем внутренне улыбаясь.

Очень уж удачно я назвал должность повара в своем отряде, и она как нельзя кстати подходила к этому бородачу, знающему все о похлебках, жарком и паштетах.

– Так все готово, господин лейтенант! – выпучив глаза от усердия, проревел Петер. – Прием пищи – по распорядку! Малинская чесночная похлебка будет. Я четырех баранов и полувоз провианта с боем взял у самого личного каптенармуса кондюкто[145] шестой роты. Не извольте беспокоиться, пальцы облизывать будете. А для вас лично – гусь с…

– Матерь Божья!

Неожиданно под ноги моему обер-интенданту ударило ядро, совсем заляпав того грязью и заставив рыбкой нырнуть в ближайшую лужу.

Арбалетчики дружно загоготали и застучали кулаками по своим павезам, приветствуя столь удачный кульбит своего повара.

– В строй! – гаркнул я. – Но смотри… если твои помощники с котлами не справятся – три шкуры спущу… и не с них, а с тебя.

Наемники одобрительно загудели и пропустили в шеренгу повара, утирающего морду от грязи.

Все правильно. Для солдата после боя ничего нет важнее тарелки густого горячего и жирного варева. Поэтому в первый же день вступления в командование я организовал в своем отряде централизованное горячее двухразовое питание, вызвав поначалу скептическую улыбку капитана Гуутена, потом взявшего мой опыт на вооружение всей компании.

Иоганн Гуутен… Человек, давший мне новую цель в жизни, как, впрочем, и обещал два года назад в Сарагосе…

До сих пор не понимаю, благодаря кому и как я переместился из вполне цивилизованного двадцать первого века в дремучее средневековье пятнадцатого столетия. Какое стечение обстоятельств, какая сила превратили меня – Александра Лемешева, из тренера сборной страны по спортивному фехтованию в бастарда Жана д’Арманьяка, виконта де Лавардан и Рокебрен? Не знаю! Да и, честно говоря, не очень и задумываюсь над этим. Даже порой забываю, кто я есть на самом деле…

Потом я уже сам менял личины: то в беглого шевалье де Сегюра, то в нынешнюю свою ипостась – лейтенанта наемных арбалетчиков шевалье де Дрюона. Благородный наследник целой страны инкогнито на просторах Европы наемничает, ёптыть…

В первый день переноса я чуть с ума не сошел, осознав, куда и в кого угодил. Очень, знаете ли, мне повезло…

Попал я своим бестелесным сознанием в бессознательное тело бастарда, получившегося от греховной и преступной связи Жана V конта д’Арманьяка и его единоутробной сестры Изабеллы. Папаша мой из-за этого инцеста оказался дважды отлученным от церкви, что не помешало ему стать одним из предводителей Лиги Общественного Блага, личным врагом руа франков Луи XI, и… В общем, его грехи перед французской короной и святой католической церковью можно перечислять до бесконечности. Самым же большим папашкиным грехом был… грех жажды свободы и независимости для своей страны от жадного до чужих земель короля Людовика, прозванного соседями Всемирным Пауком, объединителя, мать ее в дышло… Франции.

Да и это как бы еще ничего по сравнению с тем, что я остался один на один с всесильным Луи, без малейшей поддержки, после того как папашу разодрала на клочки ворвавшаяся в Лектур французская солдатня под руководством его преосвященства галликанского кардинала Жоффруа. Город, в котором отважный конт д’Арманьяк удерживал последнюю в своей жизни осаду. А хренов Всемирный Паук, воистину меткое прозвище у этого чертового Луи, просто жаждал извести последнего оставшегося на свободе представителя рода Арманьяков. То есть меня.

Но я выжил! Не без помощи, конечно… По воле случая на следующий же день я нашел в лесу одичавшего беглого монаха, впоследствии ставшего мне верным оруженосцем – шотландца Уильяма из благородного клана Логанов по прозвищу Тук. Монаха – саморасстригу, приговоренного к смерти в славном городе Оше за мелкие шалости вроде убийства, воровства, колдовства и прочие незначительные проступки, за которые по средневековым нравам не только вешают, срубают голову, колесуют с последующим четвертованием, но и сжигают на медленном огне…

– Я успел? – Около меня осадил своего жеребца присно упомянутый Тук.

– Да, еще сигнала к выступлению не было. Ну, что там?

– Все жалованье до последнего патара[146] отсыпали… – ухмыльнулся шотландец, совмещавший у меня в отряде должность сержанта арбалетчиков с должностью обер-казначея – аудитора, ответственного за казну, жалованье и вообще за все финансовые дела. – Монета уже под замком; опечатал и стражу поставил.

– Красавчик… – отпустил я довольного своей оборотистостью и моей похвалой шотландца, – иди к своим… скоро начнется…

Герцог все-таки внял голосу благоразумия и выплатил войскам жалованье, задерживаемое уже полгода, непосредственно перед битвой. Более чем разумный поступок, учитывая то, что на помощь осажденному Нейсу заявилась целая армия Фридриха III, правителя Священной Римской империи. Армия, которая в четыре раза превышала нашу, то есть армию герцога Бургундского Карла по прозвищу Смелый. И ныне сей герцог решил дать германцам решительный бой… Как раз в таких случаях к определению «решительный» добавляют еще одно слово – «последний».

Тук спешился, передал поводья слуге, сразу умчавшемуся с конем в тыл и, поправляя арбалет, стал в строй. По боевому расписанию сержант арбалетчиков воюет пешим, тут я ничего поделать не могу. Да и не буду пытаться. Там ему самое и место. За эту должность шотландец год бился, пока его не избрали сами стрелки. Да, должность выборная, почетная, с двойной долей в добыче и сержантским жалованьем. В бургундской армии ей ближайший аналог должность дизанье[147], но у нас так, хотя мы и приписаны к шестой ордонансной роте[148] имени святого Иоанна Богослова под управлением кондюкто Бернара де Равештайна на правах самостоятельного отряда.

Чуть пришпорил Родена и, не обращая внимания на очередное ядро, взрывшее раскисшую землю, выехал к строю.

– Радуйтесь, желудки. Жалованье выплатили! – сообщил благую весть личному составу и придержал коня, шарахнувшегося в сторону от дружного довольного рева восьми десятков глоток.

Вот теперь и я спокоен и доволен. Моих орлов после битвы ждут горячая еда и жалованье в звонкой монете, а это значит, что без вина и податливых маркитанток они не останутся. Что еще может лучше простимулировать рутьеров быстрее утыкать врагов болтами, взять трофеи и вернуться в лагерь? Да ничего.

Ну, где там войско императора Священной Римской империи, осмелившегося выступить против нашего нанимателя Карла Смелого Бургундского? Разнесем и оберем до исподнего, и плевать нам, что дойчей в четыре раза больше… или в пять?

М-да… печально, совсем я инстинкт самосохранения потерял и вжился в образ… Поначалу так не было…

После того как я попал в тело бастарда и справился-таки с нехилым потрясением и растерянностью, встал вопрос… Извечный вопрос, описанный классиками на разный лад сверх меры. Что делать? Что, черт возьми, делать полностью не приспособленному и фактически неграмотному современному человеку в глухом пятнадцатом столетии?

Вот и я не знал…

После мучительных раздумий и терзаний решил продолжить дело бастарда и его непутевого папеньки. Почему-то я всеми фибрами возненавидел руа франков. Не иначе мне от бастарда ненависть передалась, да и, честно говоря, было за что. Паук оказался совершенно мерзкой личностью. Все, что клеветали про Ивана Грозного, – это правда, но только… про француза Луи.

Бастард должен был отправиться в Арагон просить помощи у тамошнего правителя – Хуана II, рея Арагона, Валенсии, Сицилии, Неаполя, Наварры и конде Барселоны. Понимая, что только при живом новоявленном отце моя судьба имеет сколько-то ясные перспективы, я отправился в Испанию, но на следующий день узнал, что уже поздно. Город Лектур взяли, а отца разорвали на клочки солдаты, скорее всего, по прямому приказу Паука, хотя формально Арманьяку была дарована почетная капитуляция и право беспрепятственно проследовать ко двору Луи для личных оправданий…

– Сейчас скомандуют атаку! – Возле меня осадил коня Иоганн Гуутен, капитан нашей компании.

– Слава богу, вечер уже. – Я прервал воспоминания и указал копьем в небо, покрытое свинцовыми тучами. – Остается всего часа четыре светового дня.

– Ну ты же знаешь Карла… – ухмыльнулся Иоганн, сдерживая затанцевавшего андалузского жеребца, – могли сегодня вообще не начать. Он только что закончил посвящать в рыцари очередную порцию своих дворянчиков.

Наш капитан, по своему плебейскому происхождению, дворян недолюбливал. Я являлся тем редким исключением, которое только подчеркивает правило.

– Жирома де Бюсси он тоже посвятил? – спросил я с интересом.

– Ну а как же; только для посвящения его приволокли на носилках, после того как ты ему располосовал ногу на дуэли. Он еще долго сам ходить не будет! – расхохотался Гуутен, но быстро посерьезнел. – Но это все суета, Жан. Смотри… Мы выступаем вслед за нашей ротой на правом фланге второй баталии и попробуем от них не отстать. Цель – вон тот холм с артиллерией перед вагенбургом[149] имперцев. Хотя я уже примерно представляю, как все будет…

– За конными жандармами[150] мы не успеем, – мрачно подтвердил я, – эти выскочки полетят рубить дойчей галопом.

– Именно, но мы должны постараться. Видишь, вонючки уже стараются… – Иоганн показал на ломбардских канониров, как раз выпаливших из своих серпентин, и с надеждой добавил: – Может, они все и закончат?

Вот не любят фламандцы ломбардцев – считают, что те воняют. Уникальное наблюдение, с учетом того, что в бургундской армии сейчас воняют все как одно большое стадо свиней. И я под вечер тоже совсем уже не отличаюсь от самых главных грязнуль Европы – англов. Но я хоть моюсь каждый день и заставляю умываться своих арбалетчиков. Мосарабы, кстати, делают это без напоминаний, каждое утро и вечер. Все-таки они родом из мавританской Испании, а на данный исторический момент сарацины в плане личной гигиены впереди планеты всей. Но все это, так сказать, неотъемлемые элементы Средневековья. Привык уже.

Я глянул на позиции канониров…

Собственно, битва уже началась. Герцог Бургундский выдвинул всю артиллерию, которую только смог оторвать от осады Нейса, на дистанцию досягаемости германского вагенбурга, и она сейчас по мере сил обрабатывала лагерь Фридриха. Не знаю, насколько успешно, но некая паника среди дойчей наблюдалась.

Германские артиллеристы отвечали, но с меньшим успехом. Собственно, германскими они были только номинально. Скорее всего, те же ломбардцы – этот народец нанимается ко всем, кто платит, – и частенько воюют друг против друга. Тоже наемники, со своей историей…

– Ага… Ломбардцы могут только начать, заканчиваем за них всегда мы, – засмеялся я. – Ты барки дойчей в устье Эрфта видишь?

– Ну да. – Иоганн, приложив ко лбу руку козырьком, посмотрел в сторону реки. – Ну и?..

– Да есть небольшая задумка… Я отдал уже распоряжения, но посмотрим, как все закрутится…

Тем временем над бургундской армией пронесся протяжный медный вой.

Трубачи просигналили наступление.

Взметнулись штандарты, и огромные массы бургундской кавалерии пришли в движение. Сначала медленно, затем все быстрее, сверкая начищенными латами, пышными плюмажами и яркими вымпелами, стальной вал покатился в сторону армии Фридриха.

– Труби… – бросил команду трубачу и тронул коня.

Мои арбалетчики и аркебузиры, расположенные впереди фаланги спитцеров[151], мерно зашагали вперед, затем перешли на легкую трусцу.

Спитцеры следовали за ними и пока держали свои пики на плечах, но по первой же команде могли ощетиниться совершенно непроходимым частоколом граненых, бритвенно острых наконечников.

В нашем отряде пикинеры были фламандцами и немного разбавлены брабантцами. Суровые, немного флегматичные мужики, совершенно не признающие никаких дворянских преимуществ над собой, абсолютно верные своему отряду и командиру – эти головорезы из Фландрии в буквальном смысле слова считались лучшими пикинерами Европы.

Почти все арбалетчики были уроженцами Брюгге и Геннегау. Когда меня представили им как их лейтенанта, в строю не прозвучало ни слова, не показалось ни малейшей улыбки, только угрюмые неприязненные взгляды. Прежний покойный лейтенант тоже был фламандцем и пользовался их безоговорочным уважением и доверием.

Но уже через месяц они были готовы вспороть брюхо любому бросившему на меня косой взгляд. Как так получилось? Даже не знаю… Как-то само по себе… Для начала я подучил фламандский язык. Слава Деве Марии, бастард немного знал его, и когда я стал хоть и коряво, но разговаривать со своими стрелками на их родном языке, это принесло в мою копилку первые монетки признания. Я не чинился посидеть, поболтать с ними на бивуаках и распить по кружечке дрянного местного пива, обсуждая достоинства маркитанток. Я даже каким-то чудом запомнил всех их по именам, что тоже помогло разбить стену отчуждения…

Частокол на холме перед вагенбургом окутался густыми клубами дыма, разом рявкнули все имперские бомбарды, кулеврины, фальконеты и прочий большой средневековый огнестрел.

В лаве атакующих жандармов возникли зримые просеки. Кубарем полетели лошади, подминая под себя окованных железом всадников.

В ответ раздался гневный рев:

– С нами Богородица! Монсеньор святой Георгий и Бургундия…

Прежде чем имперские канониры смогли снова зарядить свои орудия, стальная лава достигла подножия холма, смяв редкое прикрытие из лучников и арбалетчиков. Но навстречу им хлынули во множестве вражеские пехотинцы, а с флангов ударили немецкие риттеры[152].

Имперские кнехты принялись плутонгами палить из своих ручных кулеврин[153].

Из-за частокола били арбалетчики и лучники.

Все смешалось, а сражающихся заволокло клубами дыма…

М-да… ожидания сбываются.

Без пехоты бургундские жандармы холм не возьмут. Подтверждая мои слова, плотный строй кавалеристов разбился на отдельные группы и понемногу пятился назад.

Я скомандовал своим ускориться и осмотрел поле боя.

С левого и правого флангов перешла на бег бургундская пехота, одетая в гербовые котты своих кондюкто. Нам же, на правах отдельного отряда, разрешили носить свои, чисто-белые, только с маленьким крестиком на груди, но выступали мы все-таки под штандартом шестой роты.

Обогнав нас, галопом пронеслись жандармы. Судя по стягам – двенадцатой, тринадцатой и четырнадцатой рот. Они с налета врезались в имперцев и опрокинули их. Я даже присвистнул, когда разглядел личное знамя Карла Смелого и его эскадру шамбелланов – личных камергеров-телохранителей. Сливки бургундской знати, ёптыть… Герцог ввел в бой все, что имел в наличии, и сам не удержался…

Ну как же… куда без него; наблюдать за сражением со стороны и принимать необходимые решения, как сделал бы всякий нормальный полководец, Карлуша не может. Обязательно надо лично подраться. Доведут его когда-нибудь подобные эскапады до цугундера. Был бы я историком или хотя бы почитывал историческую литературу в своей прошлой жизни, знал бы сейчас, пусть и примерно, чем закончится это сражение. Ан нет… Не знаю, ни хрена не знаю, ничем, кроме оружия и фехтования, будучи Александром Лемешевым, я не интересовался. Правда, фехтовать умею и даже в свое время Олимпиаду выиграл, но это только оттеняет мою общую безграмотность…

Иоганн Гуутен в сопровождении знаменосца, трубача и лейтенанта спитцеров Иоахима ван дер Вельде, моего хорошего приятеля и постоянного собутыльника, находился с правого фланга нашей фаланги. Я постоянно посматривал на капитана, готовый при необходимости продублировать команду для своей части компании. Прелести средневековой манеры ведения баталий, ёптыть… Раций, как вы понимаете, нет, и еще очень долго не будет. Все команды отдаются голосом и дублируются трубачами и сигнальщиками. И попробуй проворонь предписываемый маневр…

Постепенно наша кавалерия под натиском императорской армии, оправившейся от первого удара, стала откатываться назад. Жандармы, просачиваясь в стыки между пехотными отрядами, отходили в тыл… Хорошо, что мы не во Франции. Галльские рыцари не считали для себя зазорным проехаться бронированными конями через свою же пехоту.

– Ну, мля… Сейчас начнется. – Я передвинул из-за спины вперед тарч и покрепче ухватил копье.

Огляделся. Мои личные четыре кутюльера держались рядом как привязанные, по сторонам и сзади. Нормально.

– Стой! – рявкнул трубачу, увидев, как из клубов пыли и дыма стройными рядами выдвинулись немецкие кулевринеры, прикрытые пикинерами.

Так…

Дистанция?..

Для нас в самый раз. А они нас не достанут. Для ручных кулеврин далеко – не добить им. Зато мы успеем по ним залпа три сделать – точно.

Надсаживая горло, проорал:

– Пли!

Мою команду продублировал сигнальщик, скрестив и опустив флажки.

Первая шеренга, быстро прицелившись, выпустила болты и скрылась за павезами, работая во́ротами.

Вторая шеренга повторила маневр первой.

К тому времени, когда выстрелила наша третья шеренга, первая уже взвела свои арбалеты. Все работает четко, как отлаженный механизм. Пока я доволен…

Первую шеренгу германской пехоты напротив моего отряда как корова языком слизнула, вторую тоже проредили качественно, но имперские кнехты, несмотря на это, упорно перли вперед…

Теперь мой личный довод, конечно, не совместимый с доводами королей, но все-таки…

По команде сквозь строй пикинеров промаршировали аркебузиры.

Пыхнули пучком искр колесцовые замки, загрохотало, заволокло плотным едким дымом так, что невозможно было ничего разглядеть даже в двух метрах, но успешность ружейного залпа засвидетельствовали предсмертные вопли и вой со стороны германской армии. Свинцовые жеребья[154] – это вам не шутка.

Первая шеренга, выстрелив, промаршировала назад для перезарядки, за ней вторая и третья. Такая тактика аркебузиров называется «караколь», «улитка» по-русски. Мосарабы действовали четко, слаженно и спокойно. Сто раз был я прав, когда нанимал их…

Радостное зрелище! Твою мать… Бодрит-то как! С самого момента попадания в тело бастарда как-то не особо впечатлялся видом смерти. Я и в прошлой жизни имел железобетонную нервную систему, а учитывая остаточную эмоциональную связь с моим предшественником, вообще стал порой себе удивляться, испытывая нешуточную радость при виде искалеченных и изуродованных врагов. Вжился в образ, ёптыть… Не стану скрывать – нравится мне воевать, нравится мне в этой эпохе; такое впечатление, что я раньше был не на своем месте, а сейчас вернулся домой.

Может, я совсем рехнулся?

Вполне возможно, но меня это совершенно не смущает, более того – я ничего не хочу менять и не буду, даже если представится такая возможность.

Арбалетчики продолжали стрелять безостановочно, раз за разом посылая болты в неприятеля. По нам тоже палили, но не арбалетчики, а лучники, но благодаря тому, что я в свое время озаботился хорошими доспехами и павезами для своих стрелков, урона нам почти не было. Германцы подранили всего троих фламандцев, но их уже утащили кутильеры в тыл. Тоже моя заслуга… Раньше бы выбирались сами.

Глянул по сторонам…

На левом фланге английские наемные лучники с пулеметной скоростью поливают стрелами германских кнехтов. Нормально, не отстают от нас.

Ломбардские пикинеры и аркебузиры с правого фланга держат строй.

Пока все идет согласно генеральной диспозиции.

Упорные германцы, несмотря на дикие потери, опять организовались в густые колонны и полезли вперед. В тридцати шагах остановились: вперед вышли стрелки и стали пристраивать на рогатины свои ручные кулеврины. Грохот, клубы дыма, что-то пронзительно свистнуло возле уха.

Осадил Родена и кинул взгляд на строй…

Черт!.. Снесли все-таки несколько человек. Неприятно, но терпимо… Рявкнул команду, и мои арбалетчики с аркебузирами, почти в упор выстрелив по подступающим немцам, ушли за пикинеров. Пока работа для них закончилась…

С диким ревом дойчи ринулись вперед.

Наши спитцеры, повинуясь команде своего лейтенанта, мгновенно ощетинились пиками.

С гулом и треском пехотинцы столкнулись…

Я приметил риттера на громадном вороном дестриере, в ваппенроке[155] с гербом герцога Саксонского поверх кастенбруста и рогатом армете, в окружении нескольких всадников и пеших кутюльеров. Дойч браво гарцевал и орал команды германской пехоте.

Пришпорил Родена и, опрокинув несколько кнехтов, ударом копья вышиб из седла первого оруженосца, прикрывавшего своего господина. Копье с треском сломалось, но я успел выдрать из седельной кобуры свою аркебузу и выпалить во второго всадника. Куда попал, не заметил, но его тоже снесло с коня.

Пышного дойча все-таки не достал… Пока пытался вернуть аркебузу в кобуру, оказался окружен немецкими кнехтами… Но тут спас Роден. Жеребец встал на дыбы, сделал несколько скачков на задних ногах, разметал противников и вынес меня из окружения. Только и успел, что получить алебардой вскользь по бедру. Черт… больно-то как… но набедренник не прошибло. Роден – умничка. Вот же умная животина, в какой раз спасает…

Выхватил меч и, разворачивая коня, увидел, что наши пикинеры, выдержав первый натиск врага, шаг за шагом начинают теснить дойчей.

Вовремя успел заметить наконечник немецкой пики и срубил его; возвращая меч, проломил голову ее владельцу и, пришпорив жеребца, опять прорвался к риттеру.

Немец тоже заметил меня и, выставив перед собой эсток[156], рванул навстречу. Эсток – это хорошо, видимо, все свои копья он уже изломал, но мой двуручный фламберг почти в два раза длиннее.

Пустил Родена по левой стороне от дойча, бросил повод и, держа цвайхандер обеими руками, с налету рубанул по риттеру, который все-таки в последний момент успел подставить под удар щит.

Ни хрена себе… Щит-то лопнул – не зря я по два часа в день машу этим страшилищем, тренируясь под руководством Иоахима ван дер Вельде – дойча таки опрокинуло на круп коня, но в седле он удержался. Могуч мужик, могуч…

Поднял Родена на дыбы, разворачиваясь, поискал взглядом немца и увидел, как его уже стащили с седла мои кутильеры и потащили в тыл. Немец не сопротивлялся, ошарашил я его нехило, а может, и кутильеры глушанули чем-то. Тоже красавцы.

– Коня, мать вашу!.. Коня ловите!.. – проорал им, впрочем не особо надеясь, что они услышат.

Рев и лязг вокруг стояли воистину оглушающие. Да и нелегкое это дело – боевого дестриера захомутать. На то он и боевой конь, абы кому в руки не дается. Попробуй сладь с громадиной в тонну весом…

Пришпорил своего жеребца и, опрокинув нескольких кнехтов, прорвался к своим порядкам. Увлекаться не стоит, живо повторишь судьбу дойча. С удовлетворением приметил, что один из кутилье прихватил эсток риттера. В коллекцию мою пойдет. Уже вижу, что он не ординарной работы.

Воспользовался тем, что имперцы отступили на десяток шагов, и отдал команду арбалетчикам. Фламандцы мигом выскочили из-за спитцеров и разрядили свои арбалеты.

За ними выпалили аркебузиры, успевшие перезарядиться.

Пользуясь тем, что немцы смешались, наша фаланга мерным шагом двинулась вперед. Палисады[157] с торчащими из-за них дулами бомбард и серпентин стали приближаться.

Только успел приникнуть к шее Родена, как все вокруг заглушил ужасающий грохот и окутал пороховой дым.

Щит сорвало с руки и отнесло далеко в сторону…

– Твою же мать… – Хорошо хоть вскользь, пара картечин, скорее всего, попала, а так бы руку вместе с плечом вывернуло…

Когда дым развеялся, с ужасом увидел наши порядки… Спитцеров осталось на ногах едва ли половина и, самое страшное, на заваленной трупами земле бился андалузец Гуутена. Сам капитан пытался встать и раз за разом падал на землю. Вся котта у него залита кровью. Подскочили несколько кутилье и потащили его к нам в тыл.

Пикинеры смыкали ряды, повинуясь командам оставшегося в живых лейтенанта ван дер Вельде.

Поискал глазами Тука и облегченно вздохнул. Живой, его стрелки тоже почти не пострадали…

– Вперед! Вперед!!! – срывая голос, завопил я.

Другого выхода нет. Палисад надо взять любыми силами, иначе второй залп не оставит от нас и мокрого места. Что творилось по сторонам, я не видел, да и не мог увидеть. Мы переходили ложбину и, кроме усеянных трупами склонов, ничего не было заметно.

Пришпорил Родена и, вырвавшись вперед, двумя взмахами фламберга разметал кнехтов, затем пронесся вдоль строя, сметая и сбивая с ног пытавшихся выстроиться германских лучников. Краем глаза приметил, что Иоахим повторяет мой маневр, рубя с седла дойчей своим цвайхандером. Воистину мастер он в обращении с этой длиннющей железякой. Германцы отлетали от него в значительно урезанном виде, как горох от стенки.

Не переставая, я шептал молитву и славил мастера, выковавшего мой доспех. Уже перестал считать удары болтов по латам, защита Родена тоже стала похожа на гигантского ежа из-за торчащих в ней стрел, но вроде ничего не пробило, все-таки на нем под сегментными металлическими пластинами тройная стеганая попона и кольчужный подклад.

Спитцеры поднажали и заскочили на палисад, мгновенно переколов всю орудийную прислугу.

Так… Шестиорудийная батарея. Большие серпентины и два средних фальконета с почти трехметровыми стволами. Ты смотри, уже с поворотными цапфами[158]… И вроде цельнолитые из бронзы, не из скрепленных обручами полос. Прогресс налицо. Все как по моему заказу.

Увидел ван дер Вельде и проорал ему:

– На вагенбург не идем, защищаем палисад до тех пор, пока не подойдут клятые жандармы! Мои аркебузиры сейчас развернут серпентины.

– Хорошо! – кивнул лейтенант и умчался отдавать приказания.

Я обязал Тука строить арбалетчиков и, прикрывая мосарабов, стрелять по подтягивающимся с основного имперского лагеря германцам.

Аркебузиры, развернув орудия, принялись прочищать их и заряжать. Пороха и ядер оказалось в избытке, а мосарабам все равно, из чего палить. Способный к огневому бою народ.

Мы первыми захватили палисад. Справа наемная итальянская пехота графа Кампобассо только карабкалась на склоны. Слева у английских лучников кондюкто Джона Миддлетона дела шли получше. Они уже рубились на самих укреплениях.

Когда отбили приступ, вернувшаяся конница во главе с самим Карлом Смелым и его гвардией опрокинула имперских риттеров, собравшихся нас атаковать, и погнала их к вагенбургу.

Прикинул я оставшееся число рутьеров – и чуть не заплакал. Из сотни спитцеров осталось в живых меньше половины, арбалетчиков погибло совсем ничего, но каждый из них для меня был как родной сын. Мосарабы, к счастью, как всегда вышли сухими из воды.

Отправил в тыл всех раненых и организовал кутильеров на сбор трофеев и поиск оставшихся в живых немецких дворян, валявшихся на поле боя, для последующего получения за них выкупа. Весьма немаловажная часть нашего дохода. Денег на пополнение отряда уйдет уйма, все до последнего грошика пригодится. Дай бог, чтобы Гуутен остался в живых…

– Ну так что с барками? – спросил подошедший шотландец.

Морда его раскраснелась, котта вся в дырьях, но живой и невредимый.

– Подожди… – глянул я на реку.

Бургундская артиллерия вовсю лупила по кораблям и даже попадала. По крайней мере, две имперские барки медленно тонули. Остальные спешно отчаливали, выходя из-под удара, но никак не могли справиться с течением. И их сносило в нашу сторону.

И уже темнеет. Значит, вполне надеюсь, наш маневр никто и не заметит…

– Бери два десятка арбалетчиков с десятком мосарабов и перехватите барку около отмели, – наконец решился я. – Но только одну барку. На остальные наплюйте, все равно сил не хватит. Команду заставите сплавиться к тому месту, куда отогнали перед сражением подводы. Быстро грузите все – и в лагерь. К этому времени уже будет совсем темно и, думаю, мы тоже отступим назад. Вперед, братец. И это… смотри там. На рожон не лезь…

– Не беспокойтесь, монсьор. – Тук мгновенно умчался собирать отряд.

Все, что касается прибыли и трофеев, он делает очень охотно и быстро. Настоящий шотландец, ёптыть…

За телеги вагенбурга нашим войскам так и не удалось прорваться. Я бы очень удивился, если бы это случилось, все-таки атаковать с десятитысячным войском пятидесятитысячную армию – чистое самоубийство и верх идиотизма. Но, как это ни удивительно, потрепать германцев удалось довольно сильно. Можно даже сказать – победить. Если бы не стемнело, возможно, и удалось бы взять лагерь Фридриха. Во всяком случае, почти треть его армии вы́резали, а еще десятая часть дезертировала в сторону Кельна. Герцог Бургундский и Брабантский Карл Смелый опять напинал в зад свою удачу и заставил ее повернуться к себе лицом. В чем-то он достоин уважения…

Проревели трубы, командуя отступление.

Я, беспокоясь за шотландца – как у него вышло с кораблем, можно было только догадываться, – поспешил в лагерь, предварительно организовав эвакуацию захваченных орудий и всего орудийного припаса. Мое! Будет в моей компании еще и артиллерийская эскадра[159]. А за пушчонки наемникам – оплата особая.

Проезжая горы трупов и спугивая начинавшее слетаться воронье, крепко задумался…

Мог ли я представить себя в ипостаси наемника? Да никогда!.. Хотя в старом своем теле я тоже нередко был склонен к авантюрам. Чего стоит одна только попытка свалить во Французский легион сразу после армии… Благо она не состоялась. Дембельнулся, сразу выиграл чемпионат страны и забыл про легионеров раз и навсегда.

Но что меня заставило стать на путь войны с руа франков Луи XI? То, что он приказал убить моего отца – то есть отца бастарда Жана д’Арманьяка, моего предшественника в этом теле, – конечно, имело большое значение. Все-таки остаточные эмоциональные связи с бастардом явно прослеживаются до сих пор. Но окончательно заставила меня возненавидеть Паука смерть Жанны де Фуа, моей мачехи. После взятия Лектура контессу увезли в замок Бюзе-Сен-Такр, куда я и направился, имея совершенно авантюрные намерения ее освободить. Дело в том, что она носила под сердцем единственного законного наследника семьи Арманьяк, и этот еще не родившийся мальчик был способен спутать все планы Луи по присоединению наших родовых земель к своей короне.

Я все-таки проник в замок, но было уже поздно. Луи прислал аптекаря в сопровождении своих дворян, и они отравили Жанну вместе с ребенком. Но! Но черт возьми! Из последних предсмертных слов Жанны я понял, что ребенок был от бастарда, в теле которого я оказался. Прекрасно понимая, что фактически не имею к нему никакого отношения, я тем не менее воспринял смерть мальчика как смерть своего собственного ребенка. Не знаю, как это получилось, но это так. И воспринимаю, и оплакиваю до сих пор.

Я отомстил. Отомстил барону Гийому де Монфокону и аптекарю, принудивших Жанну выпить смертельное зелье. Зарезал их, как баранов, прямо у ее смертного ложа и поклялся, что отомщу и самому Пауку…

Глава 2

В темноте забелели палатки нашего расположения. Пришпорил Родена и, влетев в лагерь, соскочил с коня возле палатки лекаря. Бросил поводья кутилье и откинул полог.

– Что с ним?

Лекарь, ничего не говоря, отошел от стола, на котором лежал Иоганн Гуутен.

Капитан был в сознании, но доживал последние минуты. Ядро оторвало ему левую ногу и полностью раздробило правую.

– Подойдите… – прошептал фламандец мне и лейтенанту спитцеров Иоахиму ван дер Вельде.

– Ты… ты все примешь… – Иоганн поднял руку, ткнул в меня пальцем и бессильно уронил ее на стол.

Затем посмотрел на ван дер Вельде и прошептал:

– Клянись, Иоахим, что поможешь ему…

– Клянусь крестом крови… – Лейтенант взял руку капитана и почтительно поцеловал ее.

– Ты… – Гуутен посмотрел на меня и прохрипел: – Делай, что должно…

Не глядя, я протянул руку к доктору и почувствовал вложенный в нее стилет. Я знал, что рано или поздно это случится, и уже давно был готов. То же при необходимости сделает и мой преемник. Капитаны уходят, чтобы возродиться…

– Ты уходишь в мрак к нашим братьям. Прах – к праху, кости – к костям, кровь – к крови. Твоя кровь всегда останется на нашем кресте и в наших сердцах… – громко произнес я ритуальную фразу и коротко ударил капитана в шейную артерию, быстро подставив под алую струйку отрядное распятие.

Затем развернулся и, не оглядываясь, вышел из палатки. Перед ней уже выстроились остатки компании.

– Капитан умер! – выкрикнул я и высоко поднял окровавленный крест. Выдержав паузу, продолжил: – Да здравствует капитан!

Иоахим сделал шаг вперед и громогласно заявил:

– Я, Иоахим ван дер Вельде, свидетельствую на кресте о том, что последним своим словом капитан Иоганн Гуутен назначил своим преемником лейтенанта арбалетчиков и аркебузиров Жана де Дрюона. Кто не согласен с этим решением – скажите сейчас либо молчите вовек!

Мертвое молчание…

Ван дер Вельде выждал достаточное время, чтобы могли проявиться все возражающие, но их не было. Тогда он, надрывая голосовые связки, заорал:

– Да здравствует капитан де Дрюон! Слава кресту!

Дружный одобрительный рев разорвал сумерки…

Ну вот… Свершилось. Хотя почему-то я совсем не рад…

Сделал шаг вперед.

– Моя жизнь принадлежит вам. Ваши жизни принадлежат мне, – произнес я положенные слова, стянул шлем с головы и низко поклонился строю.

Ну вот и все… С церемониями закончено, теперь, собственно, начинается работа.

Скомандовал:

– Обер-интендант, пробу из котла!

Мгновенно перед строем очутились кресло, столик и исходящая ароматным парком серебряная миска на нем. Петер ван Риис, бугрясь багровой опухолью на месте правого глаза и в заломленном белоснежном колпаке, с поклоном подал мне ложку, предварительно тщательно обтерев ее белоснежной салфеткой. Помнит, как я точно такую же ему в лоб запустил, приметив пятнышко.

Зачерпнул и попробовал похлебку. У-ух!.. Ядреная. Лука, чеснока и перца не пожалел, прохиндей. Но я все равно изобразил раздумья, впрочем, совершенно напрасно, думать было нечего – похлебка получилась неимоверно вкусной, но сыграть пекущегося о желудках своих подчиненных командира никогда не помешает. Облизал ложку и, встав, сказал:

– Одобряю. Приступить к раздаче пищи. Разрешаю вскрыть бочонок эля. Лейтенант, сержанты, обер-медикус, обер-капеллан и обер-интендант – через час ко мне в шатер с отчетами.

Сделал пару шагов к себе в палатку и чуть не упал. Отчего-то мгновенно навалилась дикая усталость. Разрядка началась, адреналин закончился…

– Что-то вы, монсьор, подустали. – Под локоть меня подхватил шотландец.

– Есть немного… Что там с баркой?

– Не извольте беспокоиться, монсьор. – Тук с довольным выражением поцеловал свои пальцы, сложив их в щепоть. – Не барка, а горшочек с медом. Всё уже в лагере. Петер как раз на приход ставит, а для нас – особый подарочек, в вашем шатре уже.

– Что значит «особый подарочек»?! – рыкнул на скотта. – Забыл устав отрядный? Всё на общий приход, затем дележ согласно долевому расписанию. На правеж захотел?

– Это особый случай, – категорично заявил Тук и потащил меня в шатер. – Не беспокойтесь, монсьор. Я порядки назубок выучил, чай не зря вы обер-казначеем меня поставили. Вот сейчас доспех снимете, омоетесь, покушаете, подобреете, а уже потом будем разбираться.

В моей личной палатке – в капитанскую я собрался переселиться только поутру – уже был накрыт стол. Как и обещал Петер, его украшал великанский гусь, запеченный в тесте, вокруг которого стояли блюда поменьше с разнообразной снедью. Причем я заметил много нового. Чего раньше в меню не было: сыр, свежие яблоки, копченые треска и угри. Где-то уже достал, проныра, надо будет похвалить при случае.

Паж воткнул мне в руку кубок с вином и, не говоря ни слова, принялся ловко снимать с меня латы…

– Рассказывай, – приказал шотландцу, развалившемуся в кресле напротив, и жадно отхлебнул рейнского.

– Барку взяли без потерь, только шефу де шамбр мосарабов шестопером[160] по башке угодило. Но ничё… оклемается, – зачастил Тук, тоже набулькав себе вина.

– Что за груз?

– Провиант. Солонина свеженькая. Треска, сельдь, угри в бочках, гуси и утки копченые, все свежайшее и приличного копчения. И сыр! Тридцать больших кругов. И двадцать бочонков рейнского с мозельским. В два приема все вывозили. Даже мальвазия[161] есть.

– Отлично!.. – Приз действительно оказался впечатляющим.

По части провианта мы уже давно поиздержались. Да и остальная армия тоже, даже в большей степени, чем мы. Надо с барского плеча герцогу маленько подкинуть. Лишний раз прогнуться не помешает.

– Проследишь, чтобы прямо сейчас отделили по четыре бочки вина каждого сорта и всего остального долю приличную тоже отправили в ставку. Пусть там разговеются. Да, и… угрей поменьше им… самим мало.

– Уже распорядился… – Шотландец жадно опустошил свой кубок. – Даже на подводы успели сложить.

– Молодец! – Я обернулся к пажу и приказал: – Воду тащите и Матильду пригласи. Мыться буду.

Шотландец подождал, пока паж выйдет, затем, таинственно улыбаясь, выкатил из-под стола небольшой бочонок, примерно литров на десять, и поддел кинжалом крышку. Откинул вощеную бумагу и с видом заправского фокусника подбросил блеснувший серебром кругляш.

– Гульдены[162]! Серебряные! Полный бочонок!.. – восторженно прошептал он.

– Откуда они на барке? – Я немного ошалел от такого зрелища.

Ну право дело, вы видели когда-нибудь бочонок, полный серебра? Я вот тоже – нет. Только во сне.

– Капитан, перед тем как мы его утопили, признался, что должен был отвезти монеты боннским купцам в оплату за что-то там от самого герцога Саксонского.

– Очень интересно… И что ты предлагаешь?

«Капитан в случае необходимости своим единоличным решением раз в год имеет право отделить любую часть добычи для употребления ее в целях формирования и оснащения компании…» – процитировал шотландец устав и потянулся за кувшином.

– Но он «обязан уведомить об этом своих лейтенантов, которые уведомят в случае вопросов остальных братьев». Так ведь? – продолжил я и накинул длиннополый халат.

– Ну да… – недовольно сморщился шотландец.

– Значит, так и сделаем. Призовой команде и себе выпиши премиальные. Сам придумай, в каких размерах. И не жмись. Жалованье погибших разделить на живых с отделением десятой части на нужды компании. Да, почему ты еще здесь? Кажется, пора монету выдавать?

– Пошел уже… – буркнул шотландец и, прихватив со стола добрый кусок ветчины, направился к выходу. – Вот не жалеете вы меня, монсьор.

– Еще как жалею. Кстати, с тебя причитается.

– За что это? – Тук изобразил негодующее лицо.

– За лейтенантский патент. Ты с сегодняшнего дня лейтенант стрелков. Уже поутру представлю тебя. После чего въедешь в мой шатер уже на законных основаниях.

– Монсьор! – ахнул Тук и с ходу бухнулся на колени, чуть не сбив меня с ног.

– Не благодари… – Я небрежно отмахнулся. – Заслужил. Подумай, кто вместо тебя станет сержантом. Все, вали… Стой. Через полчаса притащи сюда того риттера в гербовой котте герцога Саксонского. Поболтаю с ним о выкупе.

Только за скоттом закрылся полог, в шатер величаво вплыла Матильда в сопровождении учеников, тащивших бадьи с горячей водой.

Матильда… В настоящем периоде моей жизни всего две женщины оставили заметный след в моем сердце: Мадлен и Кармен, две неразлучные подруги, по воле случая ставшие соперницами. Мадлен Французская, вдовствующая принцесса Вианская, Беарнская и Андоррская, и тоже вдовствующая баронесса Кармен де Прейоль. Все случилось в кондадо[163] Фуа, куда меня занесло по пути в Арагон…

С Мадлен случилась всего лишь интрижка по воле ее каприза. Результатом этой интрижки стала моя пробитая нога на дуэли с бароном Шарлем д’Айю – баннеретом кондадо Фуа, также претендующим на ее сердце. И всего пара поцелуев контессы. Больше ничего не успели… нелегкая принесла в Фуа послов от Луи, и принцесса, избегая возможных осложнений со своим братцем – а Луи оказался ее единоутробным братом, отправила меня в сундуке под видом багажа отъезжающей баронессы де Прейоль… М-да… как в куртуазных романах…

Ну а Кармен… С Кармен случилась любовь. Горячая, как огонь, чистая, как горный родник, и внезапная, как удар молнии… Всегда буду помнить эту женщину… После расставания с ней я очень очерствел, два года не подпускал к своему сердцу женщин, но тут появилась Матильда…

Величавая пышная фламандка с косой до пяток. Статная, очень красивая, удивительно похожая на скандинавских валькирий, какими их изображают современные художники. Всегда невозмутимо спокойная и всегда безошибочно угадывающая все мои желания. Простая маркитантка, без всякого намека на знатность. Не непотребная девка, это дикая ошибка горе-историков, описывающих маркитанток поголовно проститутками. Есть и они, даже немало, но есть такие, как Матильда. Прачки, кухарки… да много чего они делают! Скажу просто: эти по-своему героические женщины скрашивают наши суровые военные будни.

– Привет, kotik…

– Привет, капитан… – Матильда на ходу чмокнула меня в скулу и указала на дверь пажам. – Поздравляю.

– Спасибо. Как ты? – Я погладил рукой девушку по крепкому горячему бедру и почувствовал, как от прикосновения ко мне возвращаются силы.

– Как всегда. – Фламандка, засучив рукава камизы, принялась лить кипяток в корыто. – Ты цел?

– Да. Бог миловал… – Соврал и потер ноющее бедро.

Вот не везет мне с этой ногой. То дагой проткнут, то алебардой ошарашат со всей дури.

– Покажи. – Матильда бесцеремонно убрала мою руку с колена и откинула полу халата. – М-да… Надо лекаря позвать. Пусть припарки наложит. Синячище будет…

– Обойдусь. Ты вылечишь…

– Могу и я. – Фламандка улыбнулась и игриво откинула косу. – Лезь в бадью. Тебя нужно быстро помыть, а то у палатки сержанты уже копытами землю роют, совещаться хотят.

– Подождут… – Попробовал воду ногой и сел в корыто. – Рассказывай, что нового в компании…

– Все по-старому. В пятой палатке ночью опять в кости играли и вино пили…

– Брабантцы?

– Ну а кто еще… – Матильда стала поливать меня водой. – А вино им притащила Аделина.

– Понятно…

Брабантцы всегда в компании держались особняком и позволяли себе некоторые вольности, идущие вразрез с прямыми приказами. Похоже, пора принимать меры…

– Капитан! – В шатер вломился ван дер Вельде. – Прибыл гонец: тебя требуют на совет к герцогу.

– Черт… домыться не дадут… Пускай ждет. Сейчас буду. А ты разберись с делами компании вместо меня. Определитесь, кого из учеников можно посвящать в братья уже завтра поутру. Посчитайте количество убитых и раненых и организуйте достойное погребение Иоганну… Возьми под контроль весь трофей. В общем, все, что накопилось. Вернусь – доложишь. Да… и поставь сегодня в караулы учеников вместо братьев. Пусть привыкают. Чувствую, завтра будет еще заварушка и понадобятся все комбатанты свежими и отдохнувшими.

Быстро домылся и надел свежее белье, приготовленное Матильдой. Приказал пажу тащить миланский доспех, более легкий и более авантажный. Мой первый трофей в швейцарской войне. Без лат на совет явиться в военное время – совершеннейший моветон. Прицепил парадную эспаду – фламберг, сунул за пояс дагу и заломил черный берет с тремя павлиньими перьями. Цепь на шее, перстни на пальцах – понты здесь в цене. Я и не против. Вроде порядок…

Оглядел с сожалением накрытый стол и все-таки отломил кусман от гуся. На ходу прожевывая, вышел из шатра и сел на Каприза – моего второго андалузца, которого ради такого случая обрядили в парадную попону. Роден все-таки получил несколько царапин с ушибами, и теперь возле него суетился наш коновал, которому я придумал должность обер-ветеринаруса. А что? В армии я или где? Да и слово «коновал» звучит как-то скверно.

– Со мной… – приказал я паре аркебузиров, стоящих в карауле возле палатки, и направился к громадному, возвышающемуся над всем лагерем, ярко освещенному шатру герцога Бургундского и Брабантского Карла Смелого.

Вот на хрена я ему понадобился? Даже не знаю. До сего момента как-то не имел чести быть даже представленным. Может, очередная раздача пряников? Лучше не надо. За пряниками всегда следует дерьмо… Поверьте моему личному опыту.

Глава 3

Лагерь бургундской армии представлял собой громадный муравейник, и по сути своей был огромным военным городом, в котором палатки образовывали улицы, переулки, перекрестки и даже площади и рынки. Множество солдат, как муравьи, сновали по лагерю, но движения не были беспорядочными, скорее напоминали огромный, хорошо отлаженный, бесперебойно работающий механизм.

Над лагерем стоял страшный гул, ржали лошади, ревели ослы и мулы, их заглушали крики и стоны раненых и умирающих, орали на солдат сержанты, звенели наковальни кузнецов, маркитанты и торговцы зазывали к своим товарам, визжали непотребные девки… М-да… куда же без них. Герцог пытался бороться с этим явлением, определив своим очередным ордонансом их количество в тридцать душ на роту и присоветовав солдатикам пить больше воды для усмирения похоти, но это очень полезное начинание, как понимаете, полностью провалилось. В иной роте под тысячу человек. Вот непотребные девки и оказались подобны легендарной гидре, у которой вместо отрубленной головы вырастали две.

Очень интересный человек наш наниматель. Не постесняюсь сказать – выдающийся. Буквально убил порочное по своей сути феодальное дворянское ополчение, создав ордонансные роты, являющиеся прообразом современной армии, но при этом он просто помешан на рыцарственности с куртуазией и довел социальную иерархию у себя в герцогстве фактически до абсолюта.

А вот полководец из него никакой. Это мое чисто субъективное мнение, хотя и считают его на полном серьезе чуть ли не Юлием Цезарем, Ганнибалом и Александром Македонским одновременно. Смел, дерзок – это да, до мозга костей воин и рыцарь – тоже да, однозначно – рыцарь без страха и упрека, но никак не полководец. Ни один полководец, именно полководец в настоящем смысле этого слова, не станет возглавлять атаку на неприятеля без малейшей на то необходимости. Это даже Чапай понимал. А вот герцог не понимает и всегда впереди, на лихом коне. Вот как сегодня, например; но судить его не буду – в средневековом военном деле сам разбираюсь пока весьма и весьма посредственно. На уровне отряда в пару сотен клинков – еще куда ни шло, а вот армией командовать – увольте. Но учусь. Насобирал книг и просвещаюсь помаленьку. Вот сейчас читаю «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря…

– Пароль!.. – вдруг проревел чей-то голос, оторвав меня от размышлений.

– Святой Вальпургий! – отозвался я в ответ.

– Честь и верность! – Латники мигом растащили переносные рогатки.

Ага… Это я уже в расположение гвардии добрался. Первая ордонансная рота имени святого Себастьяна под командованием Оливье де ла Марша, майордома и главного церемониймейстера герцога. В нее входит вся гвардия. Эскадрон шамбелланов, рыцари тела, сержанты тела, лучники тела, эскадрон камеры, есть даже эскадроны дворцовых служб из виночерпиев и хлебодаров. Ординарная и экстраординарная пехота. Рыцари охраны и оруженосцы охраны… Всех перечислил? Скорее всего, нет – очень много разных частей состоит в гвардии, всех и не упомнишь. Очень престижно и очень дорого служить в ней в любом подразделении, даже простым пажом, этого права добиваются многие знатные семейства Бургундии для своих отпрысков. Да плевать, мне в ней не служить. Не соглашусь, если даже предлагать будут. Имею свои цели, к которым потихонечку и двигаюсь. А если соглашусь, то только за очень вкусные коврижки.

Наконец добрались до шатра Карла Смелого, настоящего походного дворца, даже с деревянными башнями по углам и барбаканами на входе. Но, как ни странно, эту громадину установили всего за световой день, сам видел.

Шатер охраняли лейб-лучники, их еще называют «лучники тела», одетые в черные палето[164] с вышитыми золотом вензелями «C» и «M», то есть Карл и Мергерит – так зовут жену герцога. Командует ими капитан Жорж де Розюмбо. Эти уже не из высшей знати, их специально набирают из простолюдинов и мелкопоместных дворян. За эту привилегию лучники служат беззаветно преданно, честью и совестью. И надо отметить – довольно высокомерные товарищи, кичатся своим положением напропалую.

Представился – и тут же был препровожден внутрь. Дежурный офицер провел меня по длинному извилистому коридору, где на каждом углу стояла охрана, и, попросив подождать, вошел в зал совещаний. Через секунду вернулся и предложил пройти.

По глазам ударил ярчайший свет от десятков, если не сотен свечей. Возле большого стола над картой сгрудилась толпа придворных в пышных доспехах, из которых я узнал только де ла Марша, с которым имел честь обмолвиться парой слов еще при формировании армии, и Джона Миддлетона – кондюкто двадцать первой роты, которая была расположена рядом с нами.

Я знал почти всех придворных по именам и гербам (выучил сразу после найма, очень полезное и даже обязательное знание), но всех сразу увидел в первый раз. Довольно впечатляющее зрелище, по крайней мере – пышное. Именно так и можно охарактеризовать бургундский двор – самый блистательный в Европе. Пыль в глаза пускают…

Вот и сам Карл Смелый, герцог Бургундский и Брабантский. Великий князь Запада, так еще его почтительно называют. В позолоченном, богато украшенном миланском доспехе и длинном палето с Андреевским крестом в виде веточек хмеля и кресалом с разлетающимися искрами по центру. Морда волевая, породистая, один нос чего стоит, походная корона сверкает золотом и камнями, но почему-то он мне напоминает нашего сторожа спортивного комплекса дядю Толю, для смеха вырядившегося…

Черт, черт… Остолоп я! Совсем выпустил из головы один очень возможный вариант… Карлуша-то с моим папашей на одну руку дружил против Луи Всемирного Паука в Лиге Общественного Блага, даже вместе сражались с франками и наваляли руа вроде. Выходит, что и меня он может в лицо знать… Может или нет? Зараза, и бастард почти перестал делиться своими воспоминаниями… Ну что делать? Я-то тут как шевалье де Дрюон выступаю, может случиться конфузец…

– Так-так-так… – Карл подошел и поднял меня с колена, на которое я успел бухнуться. – Что вы, де ла Марш, говорили про этого молодца?

Майордом осторожно кашлянул, весело глянул на меня и, развернув свиток, стал читать:

– После того как выбыл из строя капитан отдельной компании фламандских спитцеров Иоганн Гуутен, шевалье де Дрюон, лейтенант стрелков сего отряда, возглавил компанию и, продолжив атаку баталии, первым занял палисад и захватил орудийную батарею, проявив при сём великое мужество и доблесть. Затем, обратив оную в сторону неприятеля, сдерживал его наступление, нанося ему множественный урон и притеснение достаточное время. При отходе взял сии фальконеты и серпентины со всем огневым припасом и доставил в наше расположение. Он же поверг барона Клауса-Теодора фон Розенберга, капитана Рейнского полка куливринёров герцога Саксонского, и захватил оного в плен. Он также, совершив маневр без ущерба для основной диспозиции, захватил силами своих стрелков барку с личным продовольственным припасом того же герцога Саксонского, чем повергнул сего герцога в великое отчаяние и уныние…

– Так, значит, вот кому мы обязаны вот этим добрым мозельским! – воскликнул герцог и качнул кубком. – Воистину, господа, сей шевалье есть воплощение нашего ви́дения рыцарственного духа и достоинства. Великолепно! Браво, шевалье! Мы вами довольны!

– Я и моя компания рады служить вашей светлости и готовы отдать жизнь во славу Бургундии…

Я немало подивился, как быстро слава о моих подвигах добралась до ставки, и изобразил все предписанные этикетом движения и поклоны. В конце, вспомнив, наемник я или кто, не удержался и добавил:

– Конечно, в рамках времени, предусмотренного подписанным контрактом.

Мысленно обругал себя последними словами и замер в ожидании грома и молний. Придурок, однозначно…

Карл громогласно расхохотался. После секундной паузы его поддержали все присутствующие в зале.

– Мы довольны! Я доволен, господа! – Герцог подошел и троекратно меня обнял. – За новым контрактом для вашей компании дело не станет! Есть некоторые мысли по этому поводу. Мне нужны такие храбрецы…

Да… это все я. Вот такой я храбрец и герой. Слова Карла бальзамом проливались на мою душу и на мое самомнение. Даже не думал, что будет так приятно… Но это скорее всего не я – это бастард во мне прется, я обычно предпочитаю в качестве наград что-нибудь материальное.

Смотрел на богатые, шитые золотом драпировки на стене позади герцога, и ждал, когда начнется раздача пряников.

А богатый все-таки шатер у Карла Смелого; чего стоят одни серебряные шандалы в человеческий рост, стоящие по периметру зала. А мебель!.. Натуральный палисандр, перламутр и слоновая кость… Шикарно… Но чем же он меня наградит? Денег у него сейчас однозначно нет, еле жалованье войскам выплатил. Вот подарил бы мне свою рапиру, только за цену ее эфеса можно мою компанию полгода кормить…

– Мы жалуем вам, шевалье де Дрюон, баронию Гуттен в Брабанте…

Чуть от неожиданности не грохнулся на левантийские ковры, устилающие пол в зале. Ёптыть… Вот и коврижки…

Возле герцога моментом нарисовались два персевана[165] в сплошь шитых золотом бело-синих палето и продудели в фанфары затейливую мелодию. Третий – сам гербовый король[166] герцога, заунывной скороговоркой перечислил мои подвиги и описал баронию. Я понял только то, что в ней три рыцарских лена, из которых лишь один мой. Остальные два, не имеющих выхода к морю, уже заняты моими будущими вассалами. Есть замок, и собственно барония сия стоит на берегу Северного моря. Да… Еще герольд[167] что-то там пробухтел о моих обязанностях перед сеньором за эту баронию, из которых мне совсем не понравился пункт моего денежного участия в выкупе герцога, буде тот окажется во вражеском плену…

Герольды примолкли наконец, а я получил грамоту с большой, болтающейся на веревочке свинцовой печатью из рук самого Карла.

После чего персеваны бодренько освободили меня от оружия и берета…

Ну и на хрена?

Повертел головой и ничего, кроме резных столбов, подпирающих шатер, и почтительных морд придворных, не увидел…

А-а-а!.. Оммаж!

Уже окончательно придя в себя, подошел к герцогу и, став на одно колено, протянул ему сложенные ладонями руки, которые он сразу взял в свои.

– Объявляю себя вашим человеком, ваша светлость, за баронию Гуттен на условиях обычного оммажа…

– Я объявляю вас, барон ван Гуттен, нашим человеком на данных условиях… – Карл поднял меня с колена и смачно поцеловал в губы.

А вот это лишнее… Еле преодолел в себе желание сплюнуть и повнимательнее пригляделся к Карлу…

Вроде на гея герцог не похож. Крупноватые, но правильные черты лица, большие, глубоко посаженные глаза. Длинный прямой нос с легкой горбинкой… Все свидетельствует о гордости, энергии и одновременно – о честолюбии и властности. Но над всеми этими качествами все-таки стоит ум…

Умен герцог. Возьмем, к примеру, его жест с пожалованием мне поморской баронии…

Широкий, великодушный жест государя, отметившего доблесть своего воина. Несомненно, так это и выглядит. Но в этом его жесте есть мудрость и дальновидность, если не сказать даже – хитрость. Баронии-то этой кот наплакал, позже разберусь, конечно, поподробней, что в нее входит, но ничего сверхщедрого герольд не перечислил. С крестьянского оброка от продажи селедки и камбалы особо не разживешься. Тут не о прибылях надо думать, а возможности хотя бы окупить затраты на земли. Ну никак я не смогу прожить на доходы с нее. Соответственно у меня и не возникнет желания осесть и забить на войну, кроме положенных вассальных сорока дней службы. Буду как миленький трубить в армии за денежку герцога и дальше. Вот так вот… и наградил, и одновременно простимулировал служебное рвение. Вроде так и остался я наемником, в воле которого свалить отсюда, если платить перестанут. И в то же время стал вассалом, обязанным службой своему сюзерену.

Ну ладно… Теперь я – барон, что тоже немало, главное – титул честно выслуженный, а не доставшийся в сомнительное наследство. Замком опять же разжился. Первый шажок по иерархической лестнице, ёптыть… Осталось только стать кавалером ордена Золотого Руна – и всё… М-да, раскатал губу…

Гуттен… Гуттен… Что-то очень знакомое. Черт… Иоганн же был родом из этого Гуттена! Это же его родина… Да, он рассказывал, что ушел с бандой рутьеров еще в двенадцатилетнем возрасте…

М-да, прямо-таки детективная история; надо будет, когда доберусь до баронии, сделать что-нибудь для его родных… Если, конечно, они еще живы. Но все это потом: кажется, на сегодня еще не все закончилось.

Кстати, похоже, мы с герцогом не встречались ранее, Арманьяка во мне он не опознал, и никто из присутствующих не опознал, хотя многие участвовали в битвах Лиги.

Быстро осмотрелся по сторонам. Доброжелательные взгляды… Одобрительные возгласы… Но не стоит особенно этой благожелательностью обольщаться. В иерархии Бургундского Отеля[168] я пока на самых низких ступеньках. Практически никто… В воинской иерархии – тоже. Командир банды наемных ушлепков, пускай даже облагодетельствованный их государем. Но только они почувствуют, как из мимолетного фаворита герцога я превращаюсь в постоянного, вот тогда…

– Барон. – Карл внимательно на меня посмотрел. – У меня такое чувство, что мы ранее с вами встречались…

М-да…

Накаркал, придурок…

Вот всегда у меня так…

Признаться, что ли?

– Сир, я восхищаюсь вашей памятью! Я имел честь находиться во Франш-Конте во время вашего выезда, и вы удостоили меня своим взглядом… – Поклонился и, выпрямившись, посмотрел герцогу прямо в глаза.

– Да… Наверное, так и было. – Карл на секунду задумался и сказал: – Но у меня еще кое-что для вас есть.

Герольд дал ему в руки большой резной ларец из черного дерева с искусно вырезанным на крышке святым Георгием, побивающим змея.

– Это «Книга Уставов», составленная нами. – Герцог достал из ларца большой том в золотом окладе с цветными миниатюрами на эмалевых вставках. – Примите ее для умножения своего воинского искусства. Я уверен – вас ждет большое будущее в ратном деле.

Я опять встал на колено…

Во-от чем только и занимаются дворянчики при дворе. Долбаный двор. Клятые этикеты…

Как можно почтительнее сказал:

– Я приложу все свои силы к этому поприщу, ваша светлость. Несомненно, мудрость этой книги даст мне все возможности для этого…

– Не сомневаюсь. – Карл опять поднял меня. – У меня есть для вашего отряда задание. Пройдемте за мной…

Прошли к столу, к карте на нем, уставленной маленькими резными фигурками солдат и миниатюрными укреплениями с пушками.

– Вот здесь… – Герцог показал на мост через Эрфт. – Вот здесь наши льежские саперы устраивают сейчас тет-де-пон[169]. Их охраняют спитцеры и лучники конта Галеотто. Сколько у вас осталось в строю людей?

– В строю пять десятков спитцеров, пять десятков арбалетчиков и три десятка аркебузиров при четырех средних серпентинах и двух средних фальконетах, сир. Но я вынужден буду перевести десяток аркебузиров на обслугу орудий…

– Орудия, барон, на этот раз можете оставить в лагере. К укреплению мы уже приписали достаточное количество. Так вот. С рассветом вы отправитесь туда, присоединитесь к находящимся там подразделениям и в случае атаки неприятеля сохраните этот мост за нами. – Герцог хитро прищурился и спросил: – Вам понятно, для чего нам необходим сей маневр?

– Удержание этого участка облегчит нам в дальнейшем переправу, в случае если вы, сир, соберетесь окончательно разгромить неприятеля, – ответил я, промедлив не более секунды.

Собственно, а для чего еще? Второй раз дойчи просто так не дадут переправиться через Эрфт. Подтянут артиллерию и положат всех, не особо напрягаясь, а тет-де-пон как раз и не даст им этого сделать. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы это понять. Но вот ни разу я не пойму герцога, если он и завтра полезет воевать Фридриха. Логичнее было бы при таком преимуществе германцев, наоборот, препятствовать их переправе.

– Правильно! – Герцог одобрительно хлопнул меня по плечу. – Вы правильно понимаете, барон, нашу диспозицию. Решающему сражению – быть! Отправляйтесь, барон. Мы довольны вами. Да… Так как у вас теперь есть своя артиллерия, мы дадим указания аудитору начислять за нее оплату.

– Благодарю, сир… – Пришлось поцеловать ему руку.

На кол идиота, придумавшего такое извращение…

Прихватил ларец и, четко совершив поворот через левое плечо, вымелся из шатра.

Все! На сегодня раздача пряников закончена. Черт! Уже далеко за полночь. Дел еще выше крыши, а на утро запланирован подвиг… Чувствую себя Мюнхгаузеном, он тоже был бароном.

– Барон… – Когда я уже собрался садиться в седло, меня остановил вышедший из шатра Оливье де ла Марш.

– Ваша милость? – Мне чем-то импонировал командир герцогской лейб-гвардии. Такой с виду простой мужик. Коренастый, невысокий даже по средневековым меркам. Приятное широкое открытое лицо. Одевается, конечно, согласно своему положению, но без излишнего блеска. Чем-то смахивает лицом на Наполеона в последние его годы.

Знаю, что, будучи не из самого знатного рода, он начал свою карьеру грумом при конюшне Филиппа Доброго, отца Карла Смелого, да и туда тоже попал лишь по воле случая. И вот он командир гвардии Бургундии, майордом и гранд-церемониймейстер Бургундского Отеля. Дипломат, придворный, солдат и историк. Его еще называют последним паладином рыцарства. Достоин только за это всяческого уважения…

– Вы себя правильно вели сегодня, барон, – улыбнулся де ла Марш. – Продолжайте в том же духе, и удача всегда будет на вашей стороне.

– Благодарю за участие в моей судьбе, ваша милость.

– Не стоит, – отмахнулся майордом. – Тут такое дело… Герцог Саксонский уже прислал парламентеров для выкупа барона фон Розенберга. Его светлость Карл Бургундский желает, чтобы вы решили это дело без долгих проволочек и излишних притеснений. В любом случае вы останетесь в прибыли. Вам понятно?

– Я все сделаю так, как желает великий князь Запада. – Я коротко поклонился майордому.

Ну вот… Начался непонятный мне средневековый полити́к. Несмотря на то что формально герцог Саксонский – прямой враг герцогу Бургундскому, их все равно многое связывает. Хотя все равно ни хрена не понимаю. Да и не нужно – придется выпустить пленника, особо не торгуясь. Не за бесплатно, конечно.

– Я рад, что вы все понимаете, барон; посланцы уже в вашем расположении, – опять улыбнулся де ла Марш. – И вот вам еще один совет. Его светлости очень понравились то мозельское вино и угри, которых вы ему прислали. Ступайте, не смею вас больше задерживать.

В расположение компании добрался быстро, в довольно противоречивом расположении духа. Все плюшки от герцога на поверку оказались не особо и сдобными. Обобрал однозначно. Хрен с ней, баронией, там видно будет, но прибыли не видать с нее в ближайшем будущем. Но вот по дойчу – уже убыток: выкуп, дай бог, наполовину скостить придется, если вовсе не лишиться. Опять же, майордом более чем ясно намекнул… на винцо и угрей. Придется послать в ставку еще. Упыри… Да и собой я недоволен более чем…

Какие у меня стратегические цели?

Правильно: загнать за облака Луи!

И что я для этого сделал?

Опять правильно: да ни хрена!

Отправился в Швейцарию вместо Франции и хрен его знает сколько здесь проторчу…

Не признался Карлуше, что я Арманьяк, хотя уже точно знаю, что был ему представлен папашей. Сейчас бы дело баронией не ограничилось…

Хотя стоп… Хватит бредить. Засунь свою идею по поводу Луи далеко-далеко. Пока нереально это и, скорее всего, так останется. Эта идея стала полным бредом ровно с того момента, как рей Хуан Арагонский отказал мне в помощи против Луи. Паук, конечно, сука редкостная, но пока мне не по зубам, и поделать с этим ничего не могу. Остается строить свою жизнь и просто ожидать удобного момента. Вот уже и первый шажок в карьере сделал, сомнительный, но шажок. Даже два. Стал капитаном компании и бароном в один день. Все не так плохо…

– Где парламентеры от дойчей? – спросил у Тука, только въехав в расположение.

– Вот же… – Шотландец провел меня к палатке.

– Барон ван Гуттен, – представился здоровенному голенастому риттеру в саладе с бело-красным плюмажем и ваппенроке с изображением крепостной башни с бело-красной полосой по правому полю.

– Фрейгер фон Гуггенхайм цу Реббен, – кивнул мне германец. – Я здесь по…

– Оставим формальности, барон, – прервал я немца. – Сколько?

– Четыре сотни флоринов.

– Золотых?

– Да! Золотых орлов[170]!

– Когда?

– Сейчас, за передовыми рогатками вашего лагеря.

– Шесть сотен!

– Четыреста десять, и не сюрвейера больше! – Дойч категорично отмахнул ладонью. – Или можете сейчас же рубить голову Клаусу.

– Принимаю. Идем… – Настроение немного поднялось.

Эка мне подвезло… Я рассчитывал срубить максимум двести золотых, и то неизвестно, когда бы их получил. С выкупами жуткая морока, очень редко когда у пленника находится требуемая сумма, разве что у самых именитых из них, но таких добыть – жуткая удача. Приходится бедолаг отпускать под честное слово и отправлять продавать или закладывать свое имущество. Так что бывает – кредитор уже сам в плену или на том свете, а долг еще собирают. Да и накалывают часто. Можно, конечно, таскать пленника с собой, но кормежка и содержание обходятся в копеечку. В общем, та еще морока. Поэтому частенько с выкупами не связываются. Обдерут доспех с золотишком – и прикончат. Или стараются сбагрить командованию за малую долю. У именитых и богатых больше возможностей содержать пленников, но бывает, что и везет. Как мне сейчас. Первый «язык» – и в яблочко. Везунчик, однако.

Вошли в шатер, и я наконец разглядел в потемках пленника.

Парламентер тоже его увидел и красноречиво хмыкнул.

Пленный барон сидел… точнее, лежал в одном исподнем на куче соломы и богатырски храпел. Кроме шишки на голове и пары ссадин, повреждений на нем особо не просматривалось. И еще от дойча распространялся жуткий перегар…

– Че это с ним? – украдкой шепнул шотландцу.

– Да так… – немного смутился Тук, и под моим грозным взглядом признался…

Оказывается, дойч в полном расстройстве и смятении от пленения сменял свое одеяние на вино и ужрался вусмерть. В чем ему и поспособствовали часовые, оставшись в прибыли. Одежды дорогие, всяко дороже той бурды, что продают маркитантки. Ну что же… особого нарушения статута тут не усматриваю. С немца только его доспех, оружие, конь, да и он сам – мои, а камзол, сапоги и шоссы – его личные, волен поступать, как хочет. Железо у меня, конь благополучно свалил, а барон голый и бухой… Конфуз. Скажут, что это я его так безбожно обобрал.

Ткнул шотландца в бок:

– Одень его во что-нибудь, бери два десятка стрелков и проводишь их до крайних караулов. Там получаешь монету. Четыре сотни несешь мне. Пять золотых забираешь себе, еще один делишь между сопровождением. Вперед. Да… еще моим кутильерам выдашь по флорину и конфискуешь у них эсток – тот, что они подобрали с пленного барона.

Наклонился к дойчу и потрепал его за плечо, впрочем, без особого результата…

Сказал положенную фразу о том, что он свободен, попрощался с фон Гуггенхаймом совсем по-дружески и побрел в свою палатку.

Ф-фух… одна проблема с плеч. Жрать хочу – не могу. Устал как собака… Что-то многовато на сегодня событий, да и нога разболелась…

Уселся на кресло, обвел взглядом свой командный состав, так и сидевший в шатре, и подставил руку пажу – снимать латы.

Лейтенант, сержанты и остальные оберы почтительно застыли за столом, не произнося ни слова.

Интереснейший народ… Абсолютно разный…

Вот лейтенант Иоахим ван дер Вельде. Лучший рубака на двуручниках во всей бургундской армии, абсолютно верен компании и безрассудно храбр. При этом очень скромен, вежлив и великолепный игрок в шахматы. Абсолютно не тщеславен. Низенький крепенький толстячок, очень смахивающий лицом на актера Леонова в молодости. Даже не представляю, что его заставило пойти в рутьеры. Он богат, по-настоящему богат, у его родни в Льеже несколько мануфактур по производству сукна и целая флотилия рыбацких кораблей…

– Иоахим, доклад.

– Капитан. – Иоахим, не вставая, изобразил короткий поклон. – На данный момент в строю пять десятков спитцеров, это уже с учениками. Я отобрал из них полтора десятка – самых достойных и готовых. Причем десять пойдут в первую шеренгу. Таким образом мы сможем устраивать фалангу в четыре шеренги. Этого мало, но все-таки позволяет идти в бой. Оружием и латами они уже обеспечены. Много мы сняли с мертвых, да и запас был. В братья произведем учеников поутру, сейчас кроме караула все отдыхают.

– Хорошо, – одобряюще кивнул я ему. – Что по стрелка́м? Да, братья, приглашаю к столу, надо все это быстренько съесть…

Фламандец первым живенько отодрал от гуся добрый кусок, вгрызся в него, запил вином и продолжил:

– Уф… Добрая еда… Так вот… А что по стрелкам? Так пусть Уильям и докладывает… Насколько я понял, ты его назначишь лейтенантом арбалетчиков?

– Да, так и будет. Кто-нибудь имеет слово против? – Я обвел взглядом присутствующих.

– Да нет, – ван дер Вельде ответил за всех, – мы уже этот вопрос обговорили. Нет вопросов. Скотт подходит, к тому же такое решение принимаешь только ты.

– Вот и хорошо. Завтра объявлю перед братьями. – Я облегченно вздохнул.

Тук пользовался авторитетом в отряде, хотя уже успел прославиться своей тороватостью и прижимистостью.

Положил себе на тарелку угрей, сыра, отпил вина и сказал:

– Ладно. Он вернется и доложит по стрелкам. Энвер, что с твоими?

Мосарабские аркебузиры, которых я нанял в Сарагосе, удивительно легко влились в компанию. На Пиренейском полуострове в очередной раз воцарился шаткий мир, и они остались без работы. Я как раз вынашивал планы, как усилить своих арбалетчиков, и очень обрадовался, когда увидел Энвера Альмейду – их командира, выспрашивающего у кабатчика про потенциальных клиентов на их услуги.

Мосарабы вообще немного странный народ – это христиане, веками жившие на Пиренеях под властью мавров. К моему удивлению, мусульмане довольно терпимо относились к ним. Конечно, налог для них как минимум был двойной, селили их в отдельных кварталах, но в целом особо не притесняли. У мосарабов под воздействием такого соседства сложилась своеобразная самостоятельная культура, да и сами они внешне стали похожи на сарацин, впрочем оставаясь ревностными католиками. Они были отличными воинами, способными действовать как в пешем, так и в конном строю, но прославились именно как аркебузиры и пушкари. Мосарабы каким-то образом поняли, что будущее – за огнестрельным оружием, и достигли очень высокого уровня в обращении именно с ним, что особо и неудивительно: все-таки в Европу оно пришло именно от арабов.

Уговаривать Гуутена принять в отряд три десятка бородачей в чалмах особо не пришлось, он прекрасно знал, на что они могли быть способны, но казус с наймом все-таки произошел. Мосарабы всегда нанимались к конкретному человеку и присягали на верность именно ему… И пришлось стать таким человеком. Каждый из них дал личную присягу мне, но получали жалованье они из казны компании. Собственно, я и считал аркебузиров своим личным отрядом, и вложил немалые деньги из своего кармана в их перевооружение.

– Баши́… – Энвер обмокнул в вино пышные висячие усы и провел рукой по бритой голове. – Баши, все, хвала Господу Богу нашему, хорошо. Все в строю, все сыты, и припаса достаточно. Жалованье исправно выплатили. Моаммар при штурме барки получил шестопером по сосредоточию своей мудрости и глупости, но это не помешает ему завтра встать в строй.

– Ты посмотрел орудия? – задал я очень важный для меня вопрос.

– Да, баши. Хорошие серпентины. Их отлили в Льеже, и они почти совсем новые. Я сформировал обслугу, подобрав себе десяток учеников в помощники. Буду учить. Но надо покупать упряжь и коней.

– Я дам распоряжение казначею, завтра отправишься к торговцам и все приобретешь. Теперь – обер-медикус…

Обер-медикус… Лекарь у нас в отряде особенный, и нанимал его тоже я…

На следующий же день после переноса я наткнулся по воле случая на семью евреев из Лектура, находившуюся в плену у разбойников. Освободил, конечно, изведя вместе с Туком разбойников подчистую. Повезло, в общем. Так вот, еврей-ювелир в знак признательности за спасение, помимо кое-какой финансовой благодарности, написал мне рекомендательное письмо к сарагосскому меняле, по сути – банкиру Эзре бен Элиезеру. Сей почтенный еврей по предъявлении письма Исаака должен был оказать мне необходимую помощь в самом разнообразном виде. Я к нему все-таки зашел: в деньгах нужды не было, а вот в совете нуждался. Дело в том, что в компании наемников отсутствовал лекарь, его функции выполнял коновал… И так в пятнадцатом столетии с медициной крайне печально, но в данном случае был вообще адский ужас пополам с зубовным скрежетом. Я попросил менялу посоветовать мне достойного врача – за достойную плату, разумеется, – который согласится вступить в отряд и станет оттачивать свое искусство на благодарных наемниках. Лекаря еврея или сарацина – ибо они в пятнадцатом веке на голову, если не больше, опережают всех остальных. На успех почти не надеялся. Ну, право дело, какой придурок захочет связываться с рутьерами?

К моему величайшему удивлению и к счастью – таковой нашелся. Самуил бен Гурион. Совсем молодой парнишка, только закончивший свое обучение и крайне нуждавшийся в деньгах и практике. Полный сирота, кстати, что тоже повлияло на его решение. Были бы родственники – костьми легли бы, но не отпустили. К тому же сыграла значительную роль некая Рива, отец которой наотрез отказывался отдавать дочь за Самуила, полного бессребреника.

Вот так в компании появился высокий худой еврей с пушистыми, плохо завивающимися пейсами, мясистым длинным носом и печальными умными глазами, очень искусный в отделении разных ненужных частей от тела. Прижился, рутьерам на вероисповедание было вообще наплевать, ну а после того как он спас кучу, казалось бы, безнадежных раненых, его даже полюбили. Правда, нередко приходилось Самуила прятать во избежание конфликтов с остальными, крайне религиозно нетерпимыми отрядами. На фоне современных врачей его искусство выглядело весьма сомнительно, но, во всяком случае, он как-то умудрялся копаться даже внутри черепов, правда, не с очень ободряющей статистикой излечений. А бальзамы с микстурами, приготовленные им, вполне работали, и даже неплохо.

– Что у нас, Самуил?

– Хвала Иегове, неплохо… – Медикус заткнул за воротник салфетку, почмокал толстыми губами и положил себе на тарелку пару кусков рыбы. – Десятерым я уже помог уйти…

М-да… Реалии пятнадцатого столетия. Проблемы эвтаназии как таковой нет. Все просто. Зачем терпеть бесполезные муки без всякой надежды на излечение? Ланцетом по сонной артерии – и всех делов. В чем-то, может, и правильно…

– Ты мне лучше скажи, скольких ты к завтрашнему утру поставишь в строй?

– Все, кого смог, уже в строю… Есть пять тяжелых, но их я отправлю к праотцам сегодня к вечеру, если не будет улучшений. Что? Капитан, не смотрите на меня, как на Магомета. Ой вэй, я же таки делаю все возможное! Может, они еще и выживут… – Самуил сделал совершенно невинное и очень скорбное лицо.

– Христопродавец, – вдруг буркнул ему обер-интендант, осторожно почесывая свежую повязку на голове; впрочем, сказал это фламандец без особой злобы.

– Грязный гой, – невозмутимо ответил медикус и запустил руку в блюдо с яблоками. – Не забудь завтра зайти, я посмотрю, как там себе поживает твой шов.

– Закрыли тему. Петер, что там по трофеям?

Просидели еще немало. Обсудили вопрос провианта и погребения мертвых. К этому вопросу в компании подходили без особого пиетета. Яма, молитва капеллана, короткая ритуальная фраза – и засы́пали; если, конечно, есть время. Если нет возможности собрать мертвых с поля боя, капеллан отпоет заочно. Кстати, всех наших, и Иоганна в том числе, уже похоронили и отпели, капитанское присутствие в таких случаях не требуется. Жаль, конечно, с Гуутеном хотелось попрощаться, но ничего не поделаешь, служба.

Вопрос трофеев обсуждали дольше всего.

Система распределения финансов в нашей компании была несколько сложной, зато прозрачной и честной. Каждый рутьер получал жалованье согласно своему положению: надо сказать, весьма немаленькое. К примеру, арбалетчик подряжался служить за сумму, эквивалентную турскому ливру в месяц. Кстати, в ордонансных ротах Карла такому же арбалетчику платили полтора, а то и два ливра, в зависимости от роты.

Все трофеи собирались в кучу, и доходы от их продажи распределялись на всех, с учетом должностного положения, за исключением пятнадцати процентов, шедших сразу в казну на нужды компании, ибо нужд этих было очень много. Опять же приходилось платить нонкомбатантам типа нашего медикуса, не участвующим в бою, но делающим очень важную работу. Расходов не счесть. Была еще куча разных нюансов, типа того, что каждый мог взять из добычи лично с боя один предмет без налогообложения, разных привилегий для сержантов, лейтенантов и капитана, впрочем подчинявшихся той же системе. С любого их дохода вычиталось пятнадцать процентов. Вот и я сейчас собирался отдать из вырученных четырех сотен флоринов налог шестьдесят золотых. Это святое. За крысятничество лично прикажу любого укоротить на голову.

Бочонок с гульденами полностью, без дележа, я забрал в казну, ибо раз в год имею право своей капитанской волей забрать весь трофей на нужды компании. Вот и воспользовался своим правом. Понадобится это серебро. Уже знаю, на что…

Объявил соратникам, что жалован Карлом землицей и теперь являюсь бароном. Никаких вопросов сей момент не вызвал – мое личное дело и право. Все-таки единственный в компании истинный кабальеро – чем, кстати, личный состав почему-то неимоверно гордится.

Наконец все разошлись, и я завалился на кровать: спать оставалось до рассвета всего пара часов. Только развернул грамоту почитать перед сном, узнать, что же в пожалованную баронию входит, как неслышно появилась Матильда. Бухнулась на кровать и прижалась всем телом.

Грамота полетела на пол…

– Может, как бы поспим? – Я вырвался из объятий и чмокнул фламандку в губы.

– А лечить тебя? – обиженно пропищала Матильда и решительно взобралась на меня верхом. – Вот сейчас немножечко полечу – и будем спать. Честно-честно…

М-да… По итогу продремал всего часик…

Глава 4

Утром долго лил на себя холодную воду, приходя в сознание. Вот ни хрена не выспался. Голова болит, в глазах все плывет… За остальные части тела даже не говорю. Шо робот Вертер на пенсии. Но все-таки нашел силы прийти в себя.

Матильда подала горячего травяного настоя, действующего как крепкий кофе. Паж помог напялить доспех. Надел свой старый готический[171], весьма уже потертый и поцарапанный. Только вмятин от арбалетных болтов насчитал на нем больше десятка. Закончится война, и, если выживу, отдам хорошему мастеру в починку: великолепная вещь, да и дорог как память, все-таки именно в нем очнулся после переноса. И вообще повешу его на почетное место у себя в замке. Если, конечно, у меня будет таковой.

Проверил оружие. На двуручном фламберге, которым я действовал с коня, – ни царапины, хотя поработал им вчера изрядно. Добрые мастера в Золингене. Ножен для него не предусмотрено, только походный чехол, потому пока отложил в сторону. Подаст паж, когда сяду на коня, и поедет он со мной в специальной петле. Копье тоже потом подадут. Арбалет уже при седле, значит, сажусь заряжать аркебузу.

Оруженосца у меня нового не появилось, а Туку и так работы хватало, поэтому я научил чистить ружье своего пажа Иоста. Но к зарядке не допускал, этот процесс мне самому приносит спокойствие и удовлетворение. Кстати, я все-таки успел, пока армия стояла в Генте, заказать на аркебузу более современный приклад. Мастер без вопросов сделал все по моему чертежу, но так и не понял, на хрена оно нужно. Вот никак не доходит пока до них то, что приклад при стрельбе надо упирать в плечо, а не класть его сверху на оное или зажимать под мышкой. Но объяснять не стал, уже давно решил прогрессорствовать только для себя, не выпуская в массы; на крайний случай – только для своих людей и в очень дозированных порциях. Так лучше будет. История, она такая штука… Дашь ей пинка под зад, подгоняя, может вообще все полететь в тартарары. Не претендую на истину в этом утверждении, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Так еще моя бабушка говорила.

Так… о чем это я? Ага… Тот же мастер заменил и ложе на арбалете. Работа честная, добротная, дерево – выдержанный, красивейший орех, правда, мастер по обычаю все испоганил искусной, но обильной резьбой и инкрустациями из кости и перламутра. По мне, без этой мишуры лучше было бы.

Заряжаю… Взял роговую, окованную червленым серебром пороховницу, вставил носик в ствол и нажал на клавишу. Нужная мера и высыпалась. Пороховницу не я придумал, такие появятся примерно лет через сто. Я просто спер конструкцию и предоставил чертежик ювелиру, объяснив, что мерка сия – для специй. Да, в этой фиговине меру пороха можно увеличивать или уменьшать специальным рычажком. Таких пороховниц у моих аркебузиров нет – им я ввел патроны с готовым зарядом. Скусываешь патрон, высыпаешь порох, вставляешь пыж и закатываешь пулю или картечь. Поверху все запыживаешь скомканной бумажной гильзой, в которой все это находилось. Тоже опередил время, но ненамного.

Порох… Одно название, но у меня еще лучший из всех, что можно найти в это время. Делают его в пороховых мастерских Бургундского оружейного двора по особому заказу. Но все равно дрянь. После выстрела в стволе сантиметровый нагар. Горит нестабильно – то слишком медленно, то вообще взрывается. Он уже в зернах, но все равно хреновый. И тут я бессилен. Знаю, что для ровного горения он должен быть мелкой, одинаковой градации, но вот как ее достичь, понятия не имею. Значит, будем пользоваться тем, что есть. Хотя и припоминаю, что зерна засыпа́ли в барабан и крутили, где от трения между собой они принимали более плотную консистенцию и одинаковый размер. Надо найти добровольца, какого не жалко, и попробовать, авось получится.

Плотно запыжевал порох прокладкой, вырубленной из плотной кожи. Затем войлочный пыж и еще одну прокладку. Зачерпнул рубленой картечи, тоже меркой: вычислил оптимальный вес практическим методом для более-менее стабильного и резкого боя. Поверху опять прокладку. Вот теперь порядок. Насыпал пороха на полку и закрыл замок специальной крышкой, не позволяющей ему высыпаться. Тоже мой девайс. Готово.

Приказал Иосту, благоговейно следившему за моими манипуляциями, сунуть оружие в седельную кобуру.

Что еще… Индийский тальвар со мной – для рубки лучше не придумаешь, мизерикорд на месте. Дагу не беру – лишняя. Вроде все.

Надел салад с черно-фиолетовым плюмажем и вышел из палатки.

Компанию уже построили, и она встретила мое появление дружным ревом.

Вынесли знамя компании. Обыкновенное белое полотнище с маленьким красным крестиком в правом углу.

По отмашке ученики стали по очереди выходить из строя и, став на колени, целовать угол знамени.

Потом целовали отрядное распятие, которое держал капеллан компании – падре Серафим, в строевой раскладке записанный арбалетчиком Гуусом Бромелем из Мали́на по прозвищу Мясник. Он напялил ради такого случая сутану и выглядел очень представительно, но как по мне – немного звероподобно: вытекший левый глаз и рваный шрам через все лицо не вяжутся с общим видом католического священника.

Вроде все присягнули…

Это первая часть посвящения. Вторая случится сегодня в полночь, ее как раз посторонние не увидят, в противном случае всю компанию недолго думая весело спалят на кострах. Хотя как по мне, ничего еретического в ней нет. Тот же Гуус Бромель сделает каждому ученику надрез на груди в виде маленького крестика и смочит их кровью распятие… Вот и все…

Ну и еще пара ритуальных фраз…

Ну поцелуют они еще череп Деррика ван Квислинга – по легенде, основателя отряда… Так то, может, и не его череп…

Пустяки, в общем…

После церемонии объявил перед строем о назначении Уильяма Логана по прозвищу Тук в лейтенанты арбалетчиков. После чего махнул рукой, и сразу же заревели трубы, командуя выступление.

Наемники, мерно топая, потянулись к выходу из лагеря.

Обернулся и увидел застывшую у входа в мой шатер Матильду. Послал ей воздушный поцелуй и тронул Каприза с места. Родену еще минимум пару недель в стойле стоять, пока раны заживут, берегу я его.

– Как думаешь, полезут имперцы на тет-де-пон? – Ко мне подъехал ван дер Вельде.

– Полезут однозначно.

– Зачем? Мы же им вчера изрядно наподдали.

– Фридрих прекрасно понимает, что Карл на вчерашнем не успокоится, поэтому дойчи из кожи выпрыгнут, но не дадут герцогу так просто второй раз переправиться через Эрфт. Что им надо для этого сделать?

– Ну… – Иоахим почесал заросший щетиной подбородок. – Ну… Им надо подтянуть артиллерию к реке?

– Именно так. Но, пока предмостные укрепления в наших руках, этого сделать не получится. Так что посмотришь. Германцы подтянут свои бомбарды и будут мешать нас с дерьмом, в перерывах штурмуя пехотой.

– М-да… Но нас же мало, больше солдат на этот пятачок просто не влезет. А бургундские орудия с этого берега до дойчей не достанут…

– Я о том же… – Настроение и так паршивое, а от нарисованной картины вообще скатилось в самые низы.

Вот не понимаю я стратегии Карла. Надо просто взорвать мост и не допустить переправы дойчей через реку. Это очень легко можно сделать совсем малыми силами. И наконец взять на копье клятый Нейс, в котором уже ни одной целой башни нет. Еще пара приступов – и он падет.

В утреннем тумане показался Эрфт с медленно текущей свинцово-черной водой и редкими зарослями камыша по берегам. Белели силуэты цапель, беспечно стоящих на одной ноге в камышах, высматривая лягушек. Мерно плюхали хвостами здоровенные карпы, поднимая концентрические волны.

Эрфт богат рыбой, я, когда с продовольствием стало совсем плохо – все-таки осада длилась уже больше полугода, и войска подъели все, что было с собой, и ободрали все близлежащие деревеньки, – так вот, я по ночам отправлял сюда команды с неводами на рыбалку, остальные кондюкто почему-то до этого не додумывались и продолжали жрать опостылевшую прогорклую солонину. А мы неплохо жировали на рыбке.

В этом месте Эрфт раскинулся примерно метров на сорок, и его перекрывал каменный, низкий и узкий мост. Мост, у которого мы и должны были сгинуть при необходимости – за герцога и за его Бургундию… будь она неладна.

На противоположном берегу уже мелькали алые жаки ломбардцев из роты конта Галеотто, суетились одетые в черную одежду саперы из Льежа, которыми город заменил герцогу свой воинский контингент, положенный по договору вассалитета.

Приметил громадного гнедого жеребца, на котором ездил мой знакомый лейтенант из роты ломбардцев, и подъехал к нему.

– Ого!.. Шевалье!.. Еще один агнец на заклание!.. – расхохотался лейтенант, увидев меня.

Зовут его Винченцо Гримальди, он сын богатых землевладельцев из Падуи. Из-за скандала, в котором мелькнула какая-то знатная женщина, ему пришлось скрыться из Италии и стать на путь наемного солдата. Мордатый краснорожий толстяк с чисто итальянским лицом. Крупный нос, крупные губы. Веселый шебутной малый, очень приятный в общении, но, к сожалению, несмотря на свою молодость, – уже законченный алкоголик. Вот и сейчас покачивается в седле, будучи явно навеселе, и прихлебывает из вместительной фляги.

– Барон, Винченцо, – поправил я его, – уже барон. Его светлость Карл Бургундский пожаловал мне вчера баронию.

– Ваша милость… – Итальянец отвесил шутливый поклон, разведя в стороны руки.

– Не юродствуй, сам такое же сиятельство. Сколько у тебя людей? – Я, спрашивая, одновременно осматривал укрепления.

Льежцы устроили три двухорудийных артиллерийских укрепления, чем-то похожих на редуты[172], и перекрыли промежутки между ними палисадом из толстых бревен, частью обгорелых – разобрали уцелевшие дома из деревеньки с жутким названием Гримлинхаузер, расположенной неподалеку. Вырыли перед укреплениями неглубокий ров и возвели насыпь, стены которой укрепили фашинами. Укрепление дугой охватывало восьмидесятиметровой ширины участок местности перед мостом. Свободные проходы возле реки по обеим сторонам моста саперы перекрыли переносными рогатками. Вот и весь гребаный тет-де-пон…

– Пять десятков арбалетчиков, полусотня спитцеров и три десятка кутилье, – мрачно и серьезно ответил ломбардец после небольшой паузы. – Ну и, как видишь, – шесть веглеров[173] с обслугой. У тебя?

– То же самое. Только без орудий…

Так и есть. Практически вся компания. За исключением мосарабов, оставшихся в лагере. Я их оставил разбираться с захваченными орудиями и нести караул.

– Нормально, как раз вместимся за укреплениями. Больше не влезет.

– Короче, Винченцо. Левая сторона – твоя. За палисад – арбалетчиков и кутилье. Спитцеры прикроют проходы. Давай командуй, хватит buchatj… – буркнул я итальянцу и поехал отдавать распоряжения сержантам.

Затея с обороной моста мне изначально не понравилась, а сейчас, осмотрев нашу позицию на месте, я еще больше утвердился в своем мнении и лихорадочно стал искать возможность уцелеть самому и своим людям. И пока никак ее найти не могу…

Ладно, придет в голову что-нибудь по ходу развития событий. Пока нас никто не атакует.

Раздал указания и подъехал к редутам посмотреть на веглеры.

М-да… Даже не знаю, что сказать. Калибр-то подходящий, примерно пятидюймовки, да и длина ствола тоже приличная – каменным ядром метров на пятьсот засадит однозначно, но на этом все плюсы этих орудий и заканчиваются. Зарядная камора съемная – это значит, веглер сделает дай бог один выстрел в час, тем более в обслуге всего по пять человек на орудие. Попробуй камору подними – весит она килограмм сто, если не больше, потом опусти на землю и заряди, добавив пару десятков килограммов пороха, а уже затем ее надо как-то приладить обратно к стволу. Еще раз м-да… Пожалуй, с выстрелом в час я погорячился, скорее всего – все полтора, если не больше.

Цапфы отсутствуют. Ствол утоплен в большую колоду, собственно и являющуюся лафетом, вертикальная наводка осуществляется подбиванием клиньев под хвостовик, а горизонтальная – вообще гандшпугами. Это такие ломики, которыми ворочают станок при наводке. А весит весь веглер как бы не с тонну.

Вся позиция усеяна громадным количеством предметов. Совки, совочки, ложки – большие и маленькие. Бочки, бочонки, миски и кувшины. Кувалд и разных молотов вообще не счесть, и множество всякой хрени, названия которой я просто не знаю. Сам веглер крепится к вбитым в землю массивным кольям сложной системой тросов и блоков, предназначенной для гашения отдачи орудия. Свой пороховой запас канониры сложили в яме отдельно, что, несомненно, правильно, взрыва мне еще тут не хватало… А вот ядер оказалось совсем мало. По четыре каменных и по два железных на каждое орудие. Ну и еще по паре бочек гальки. Галькой называют металлическую картечь. Хотя с таким темпом стрельбы и этого скудного запаса хватит надолго.

Боже, как все печально… остается надеяться, что имперцы будут обстреливать нас из такой же старины. То есть по ядрышку в час-два. Хотя все равно мало нам не покажется…

Окопы, что ли, приказать вырыть?

Мысль запоздала – саперы уже собрали инструмент, построились и под заунывную песню потопали в лагерь. Желание догнать их и заставить работать я в себе подавил. Брабантцы и фламандцы – народ крайне независимый и гордый. Заставить заставлю, но без перепалки и, возможно, – даже потасовки, точно не обойтись.

Отправил двух кутилье в разведку – с укрепления местность впереди плохо просматривалась, мешал туман, стелившийся по земле.

Да, собственно, разведка оказалась уже лишней. В разрывах тумана стало ясно видно маленькие разноцветные фигурки дойчей, стройными рядами марширующие от вагенбурга в нашу сторону. И упряжки…

Твою же мать…

Пять…

Восемь…

Двенадцать…

Да ну на фиг! Шестнадцать орудий. Из них восемь бомбарделей[174]! Судя по размерам и количеству лошадей в упряжи – минимум десятидюймового калибра, и еще восемь серпентин, калибром существенно меньше, но зато с длинными стволами, что позволяет им сравниться в дальнобойности с их огромными подругами…

Капец…

Срочно отправил спитцеров на треть лиги от моста вглубь нашей территории. Там их, надеюсь, ядра не достанут, а в случае пехотной атаки они вполне успеют вернуться. Винченцо так же поступил со своими пикинерами. Остальной личный состав мы разместили под защитой редутов и палисада. Не бог весть какое укрытие, но все-таки. С пикинерами я отправил Каприза в тыл – на лошади мне здесь делать нечего, да и негде его спрятать на позиции.

Ой, мама, чего-то стало страшновато…

Подошел к шефу канониров и показал на копошащихся возле своих орудий германцев:

– Достанете их своими трубами?

– Нет, – категорично ответил седовласый пожилой ломбардец, даже не посмотрев на позиции германцев.

Своим видом он мне напомнил довольно известного советского персонажа – товарища Калинина. Такой же щупленький, длинноносый и с козлиной бородкой. Разве только очков нет.

– Понятно. Я – барон ван Гуттен, как мне вас называть, мэтр?

– Рафаэлло Пелегрини – мэтр-канонир, шеф де шамбр второй артиллерийской роты его светлости Карла Бургундского, – ответил ломбардец, внимательно следя за своими помощниками, возящимися возле орудий.

– А что вы тогда собираетесь делать?

– А ничего… – добродушно улыбнулся итальянец. – Будем ждать, пока они нас прихлопнут как мух или же пойдут в атаку. Тогда появится работа для моих малышек. – Пелегрини любовно провел рукой по ребристому стволу веглера.

– Любите их?

– А как же! – пылко ответил ломбардец. – Как родных. Вот смотрите, господин барон, – это Магдалина. У нее очень громкий голос, прямо как был у моей покойной жены. А Амалия, вот эта – потоньше, умеет рычать, как зверь…

– Мэтр, а как быстро вы сможете при необходимости эвакуировать свои веглеры? – пришлось не совсем вежливо прервать ломбардца.

Все это, конечно, хорошо, и исключительные голосовые качества веглеров тоже несомненно важны, но меня больше интересует другой – совершенно банальный вопрос. Как благородно и с честью отступить, если наступит такая необходимость. Проще говоря – не очень позорно свалить. А свалить придется однозначно. У дойчей орудий в три раза больше, а пехоты – раз в пять…

– Два часа – и орудия будут готовы к движению. – Канонир посмотрел в сторону имперцев и невозмутимо заявил: – Господин барон, они сейчас сделают залп.

– Как – залп? – ошарашенно переспросил его находившийся рядом со мной Тук. – И что? Попадут? В нас?

– Может быть… – с ухмылкой произнес ломбардец.

Одновременно с его словами позиции имперской артиллерии окутались громадным серым облаком, а через секунду раздался грохот, перекатывающийся, словно далекие раскаты грома.

– Mama… – прошептал я невольно на родном языке, четко и ясно увидев, как несколько черных шариков по крутой дуге полетели в нашу сторону.

Ядра на мгновение зависли в воздухе и рухнули, подняв столбы воды с грязью в небольшое болотце, расположенное примерно метрах в ста впереди наших позиций. Одно из них упало чуть дальше, перелетев болото, взрыло землю и, прокатившись десяток метров, остановилось.

Промах германцев мои фламандцы и ломбардцы Винченцо встретили довольным улюлюканьем и радостными воплями.

– Что вы там шепчете, мэтр? – поинтересовался я у канонира, приметив, что он что-то бормочет, делая пометки на восковой дощечке. – Может, все-таки выстрелим в ответ или еще что-то сделаем?

Ну в самом деле, нельзя же вот так сидеть и ничего не делать… а если дойчи попадут следующим залпом? Представил картинку развороченного редута и поежился…

– Я вычисляю расстояние до них, – невозмутимо заявил ломбардец.

– Это как?

– Засекаю время с момента вспышки, с момента звука, соотношу к попаданию, при этом делаю поправки на калибр их бомбарделей и поправку на ветер…

– Что? – Я с недоумением уставился на канонира.

Какая-то хрень получается – не ломбардец, а средневековый баллистический калькулятор. И это без хронометра и каких-либо оптических приборов…

Мэтр Пелегрини в ответ на мой взгляд прищурил свои маленькие глазки и рассмеялся:

– Господин барон… Мне сорок пять лет, и из них тридцать пять я нахожусь при бомбардах[175]. Я знаю про них все, и, поверьте, вычислить расстояние – это не самое сложное.

– Бред, – буркнул Тук и ушел к своим стрелкам.

– О-о-о… Маэстро Пелегрини не врет, – подтвердил как раз подошедший лейтенант ломбардцев и сделал большой глоток из своей фляги. – Ему как раз пришлось уехать из Милана из-за своего дьявольского искусства.

– Ладно, верю… Но вопрос сейчас не в этом. Мэтр Рафаэлло, согласно вашим вычислениям, мы сможем вести по имперцам огонь или нет?

– Нет. Расстояние слишком велико. Недолет будет не менее восьмидесяти туазов.

Нет? Это черт знает что… Дойчи не успокоятся, пока не разнесут все наши жалкие укрепления.

Обошел веглер.

Попинал его ногой.

Можно же что-то придумать… Так… а если…

– Мэтр, а если заряжать полуторными зарядами? Я беру всю ответственность на себя. Ну хотя бы немного добавить навеску пороха или плотней забить клиньями ядро в стволе. При максимальном возвышении мы должны до них дострелить.

Итальянец только покачал головой:

– Не получится, господин барон. Возможно, пару выстрелов веглеры и выдержат, но все равно угол, нужный нам, мы не выставим. Можно вырыть яму под хвостовиком, но тогда станину разорвет отдачей, а рыть длинный наклонный котлован и класть стапели очень долго.

Разорвет? Да и пускай рвет! Иначе нас дойчи порвут. Устроим контрбатарейную борьбу. Один хрен, нечего терять. Они разнесут нас, если даже загнать на мост еще роту подкрепления. Позиция у нас такая – уродская…

– Ройте! Ройте, я сказал! К черту станину, я вам приказываю! Делайте что хотите, но чтобы достали до чертовых дойчей. Покажите мне, мэтр Винченцо, свое мастерство, иначе я буду всем рассказывать, что ломбардцы – самые никудышные канониры в мире. Вот на этой паре… – лягнул я сабатоном[176] ближайшее орудие, а потом заорал шотландцу: – Тук! Уильям, мать твою! Десяток кутилье в помощь канонирам! Нет, два десятка, и поживей, шкуру спущу…

А что? Веглерам однозначно конец, побьет их ядрами, а так хоть постреляем. Повеселимся. Вот ни разу в жизни не видел, как рвется орудийный ствол. Интересно же…

Канониры и кутилье облепили орудия. Мэтр Винченцо забегал вокруг них, надсаживая глотку.

Я отошел немного в сторону и наблюдал за позициями имперцев. На них тоже суетились вокруг орудий маленькие фигурки…

Ой…

Кажется…

Мля… Нет, не кажется…

Бомбардели германцев изрыгнули длинные языки пламени и окутались дымом. Ядра взлетели и удивительно кучно шлепнулись, не долетев до нас метров десять. Три – зарылись в землю, а четвертое, отрекошетив, влепилось прямо в переднюю стену крайнего редута. Грохнуло так, что затряслась земля под ногами. Когда рассеялось облако пыли, я ошарашенно увидел, что половины передней стены нет. Каменная глыба проломила ее, отрикошетила от сложенных горкой наших ядер, лопнула на три части и гордо застыла прямо посередине позиции.

Потрогал осколок ногой. Мрамор, ёптыть… Килограмм пятьдесят ядро весит, если не больше.

С ужасом обнаружил, что одного из канониров буквально разорвало на части. Прямо передо мной в лужице крови лежала его рука в обрывке красного жака. Указательный палец с тоненьким золотым колечком судорожно подергивался…

– Твою же маман!..

Один из ломбардцев спокойно поднял эту руку, отнес к бесформенной кучке плоти, бывшей еще секунду назад человеком, и положил рядом. Потом так же спокойно принялся с товарищами наводить порядок на позиции.

Сука… Никак не привыкну к такому равнодушию к смерти, хотя самому тоже глубоко наплевать…

– Господин барон! – подскочил мэтр Рафаэлло. – Вам надо отойти в сторону…

– Да, монсьор… – Тук потянул меня за руку. – Бог его знает, что ожидать от этих адских машин, да и от ломбардцев тоже… Пакостный же народишко…

Оттолкнул шотландца.

– Мэтр…

– Не волнуйтесь, господин барон. Меня не заденет. – Канонир, не оглядываясь, побежал к веглеру.

– По гульдену каждому, если попадете… – крикнул итальянцу в спину и все-таки отошел на два десятка метров назад, к лейтенанту ломбардского отряда, спокойно сидящему на ящике и неторопливо потягивающему винцо. Не заденет его, говорит… Все равно мне, главное – хоть куда-нибудь попади перед этим…

– Это вы зря, монсьор… про гульдены-то… – забурчал Тук. – А вдруг попадут? Мошна чай не безразмерная.

– Братец, когда мы все здесь сдохнем, золотишко вряд ли нам понадобится…

– Так-то оно так…

Шотландец не договорил. Грохнуло так, что я едва удержался на ногах. Земля заходила ходуном, а все вокруг заволокло плотным белесым дымом. Когда дым снес ветерок, увидел, что крайний веглер разорвало в казенной части, развернув уродливым цветком лопнувшие полосы железа, из которых был сварен его ствол. Второй с виду казался целым, но его опрокинуло на бок. Левое колесо сорвало с оси и откинуло в сторону…

– Святой Георгий!

– Матерь Божья!

– Святая Магдалина!

– Ломбардия!

– Грязные алеманы[177]!

– На кол имперцев!

Я сначала не понял, почему веселятся, вопят и пританцовывают на палисаде арбалетчики, кутилье и ломбардцы, но, подбежав к ним, сам заорал от радости.

Позиции имперских бомбарделей были окутаны дымом, из которого выплескивались языки пламени.

– Попали! Попали! – Рядом со мной приплясывал и орал Тук, совсем забыв, что как раз этого он и опасался в своей шотландской прижимистости.

Поискал глазами мэтра Рафаэлло и с облегчением вздохнул. Ломбардец вытирал платком закопченное лицо и, пошатываясь, шел в мою сторону.

– Вы лучший в мире бомбардир, мэтр! – На радостях хлопнул его по плечу и, заметив, что он не расслышал, проорал ломбардцу прямо в ухо: – Вы лучший! Награда – ваша!

– Я знаю! Прямо в пороховой погреб. Такого у меня еще не случалось! – крикнул канонир в ответ, оглушенно тряся головой. – Но у них еще много орудий! Я пойду…

Ломбардец развернулся и побрел к следующей паре веглеров.

Ну о-о-очень хорошо начался бой. Отлично! Настроение взлетело до небес. Надо как-нибудь этого гения артиллерии переманить к себе, главное – чтобы его не пришибло раньше времени, а потом я придумаю как. Мои мосарабы, конечно, к пушечному делу народ способный, но рассчитывать дистанции по звуку и виртуозно пулять за километр каменными болванками они точно не умеют.

Отобрал у лейтенанта Гримальди флягу с вином и сделал пару глотков. Мерзкая кислятина, но сейчас сойдет. Моя фляга с отличным рейнским, как назло, осталась на седле у Каприза. Ладно, потерплю на радостях.

А радоваться есть чему. Двумя попаданиями мы вывели из строя все бомбардели германцев. У них еще оставались серпентины, но это совсем не одно и то же – немцы со второго залпа стали накрывать наши позиции, но десятикилограммовые свинцовые ядра не пробивали стены редутов, хотя палисад расковыряли изрядно. Но и палили из серпентин имперцы гораздо быстрее, чем из больших орудий. Залпы следовали через каждые полчаса, а то и быстрее. Сами понимаете, часов у меня, засечь время, нет.

Какими бы маломощными ни были серпентины, урон все-таки они наносили, и немалый. Уже половину канониров и десяток арбалетчиков пришлось эвакуировать в тыл – их сильно посекло щепками от палисада. Еще одним удачным залпом немцы повредили венглер, к счастью, не критично. При этом убило сразу двоих фламандцев и оторвало ногу ломбардцу.

Мэтр Рафаэлло следующим залпом угодил в выстроившихся за своими орудийными позициями имперских пехотинцев и артиллерийские упряжки. Сколько их убило, не знаю; надеюсь, много – я имею в виду не лошадок, а дойчей, – но немцы после этого быстренько отошли в тыл почти к самым стенам вагенбурга.

Все равно размен получился не в нашу пользу. Оба веглера опять вышли из строя. У одного лопнула колесная ось и станина села на пузо, а у второго раскололо пополам лафет, сорвав при этом ствол с креплений. Все-таки дерьмовый средневековый огнестрел, но ничего, я уже примерно наметил себе несколько усовершенствований. Остается только найти мастера, способного воплотить их в жизнь.

К обеду компания потеряла пятнадцать человек ранеными и восьмерых убитыми. Ломбардцы еще больше – человек тридцать в общей сложности. К счастью, спитцеры обошлись без потерь – до них ядра просто не долетали.

Оставшаяся пара орудий пока не стреляла. Канониры вместе с кутилье копали наклонную позицию по всем правилам и укладывали специальные стапели, по которым венглер откатывался при отдаче. Экспериментировать, как с первыми парами, мэтр Рафаэлло не решился – все-таки последние орудия. Повредит их – и все, останемся совсем беззубыми.

Прискакал герольд и сообщил приказ Карла: держаться, типа вся армия и он сам лично восхищаются нами… и много еще разной возвышенной дребедени. Он да и я тоже прекрасно понимали, что слать новые орудия и подкрепления к нам смысла нет. Их тоже перемелют орудия имперцев. Сюда сразу надо было бы ставить пару батарей посовременнее и подальнобойнее, и уже под них готовить основательные укрепления. Вот тогда ситуация автоматически становилась патовой, то есть выгодной для нас. Все-таки дерьмовый из герцога полководец…

Я убрал с позиций почти весь личный состав, оставив только наблюдателей, и сел в сторонке с Туком и ломбардским лейтенантом. Его дерьмовое винцо мы давно прикончили и спокойно дожидались, когда посланный за добавкой кутилье притащит нам еще. Ну а что еще делать под орудийным обстрелом?

Ближе к вечеру мэтр Рафаэлло наконец-то выпалил из последней пары веглеров… И попал, хренов ломбардец! Попал, виртуоз артиллерийский! Каменное ядро на рикошете снесло сразу две серпентины и прокатилось по обслуге. Их вопли донес до нас вовремя поднявшийся ветерок. Приятные же звуки, хочу я вам сказать!

Второе ядро при падении, скорее всего, разнесло на куски; сработав в осколочном варианте, оно пришибло кого-то важного. Кого именно – совершенно не ясно, опять же говорю: подзорные трубы – редкость сейчас неимоверная, и сто́ят как бомбарда, но ажиотаж на позициях имперцев начался совершенно замечательный…

И главное – серпентины наконец-то замолчали!

Правда, радость победы омрачало, что у нас осталось всего одно орудие. Второй веглер разорвало в клочья, попутно поубивав почти всех оставшихся в строю канониров. Мэтр Рафаэлло, к счастью, выжил, но ему опалило лицо и сильно контузило. Ломбардец совершенно оглох и стал трясти головой, как припадочный. Оч-ч-чень печальное, хочу вам сказать, зрелище… но буду надеяться, что оклемается – средневековый народишко покрепче будет, чем современные человеческие особи.

– Монсьор… Кажись, пора спитцеров наших возвращать… – обеспокоенно заявил мне Тук с бруствера.

– Лезут?

– Пока нет, ваша милость, но колонны уже формируют.

– Посылай за Иоахимом. Живо… – приказал я шотландцу и повернулся к лейтенанту Гримальди. – Ну что, Винченцо? Как будем строить диспозицию?

Ломбардец, хотя и успел нажраться до практически невменяемого состояния, тем не менее мыслил достаточно трезво. Он вскарабкался на бруствер, поглядел на имперцев, затем обернулся и жалобно заявил:

– Как бы это, Жан… Может, мы почетно отступим? Прицепим оставшееся орудие к упряжке и отступим… Все равно герои… Сколько продержались…

– И не думай даже! – состроил я зверскую рожу.

– Ну, тогда… – Лейтенант развел руками.

– Стрелки – в промежутках между редутами за остатками палисада, спитцеры – по фалангам. Левая сторона – твоя, правая – моя. Ты это хотел сказать?

– Ну да… – Итальянец горестно вздохнул. – Вот уговаривала меня мама жениться, а я не послушал…

– Маму надо всегда слушать, Винченцо. Командуй давай… – посоветовал я итальянцу и, прикрываясь от солнца ладонью, постарался рассмотреть готовящих атаку имперцев…

Три колонны, примерно по сотне пикинеров в каждой, несколько десятков куливринеров и как минимум два копья конных риттеров. А у меня осталось в общей сложности вместе с ломбардцами – шестьдесят арбалетчиков, полсотни кутилье и сотня спитцеров… Какой-то не очень оптимистичный расклад получается. Отпевать себя, конечно, рано, но и поводов для оптимизма становится все меньше. Да ладно, никто меня в наемники не тянул, сам себя определил в них по глупости великой, поэтому нехрен плакаться…

Напинал арбалетчиков с кутилье и заставил утыкать разным дрекольем все подступы. Есть небольшая надежда, что германцы попрут атаковать в конном строю – будет им сюрприз.

Приметил своего пажа Иоста и подозвал к себе.

– Летишь сейчас к нашему кондюкто господину Бернару де Равештайну и сообщишь ему следующее. В результате артиллерийского противостояния удалось повредить и вывести из строя все вражеские орудия – общим числом двадцать, при этом нанеся значительный урон имперским канонирам и пехоте. При сем противостоянии наши потери – пять веглеров и до пятидесяти душ убитыми и ранеными. На данный момент атакуемы значительными силами в пехоте и кавалерии. Позиции за нами и сдавать их не собираемся. Понял? Повторяй…

Мальчишка вытянулся и отбарабанил донесение слово в слово.

Хороший у меня паж… Подобрал его как-то в Генте: парнишка трудился углежогом, и я, проезжая мимо, увидел, как его лупит мастер деревянной лопатой, причем совершенно не сдерживаясь, вот-вот дух вышибет. Вмешался, конечно, Франсуа припомнив… Маленько толстому уроду физию попортил, поставил на место, а потом выкупил Иоста за два сюрвейера. Просто так забрать не смог: притащился городской бальи со стражниками, и пришлось заплатить. Фландрия все-таки, на дворян шибко не оглядываются, при конфликте мог получиться жуткий шкандаль. Карл своих подданных строго-настрого запретил притеснять при прохождении армии. Да бог с ними, с монетами-то. Парень оказался сиротой, причем уже долго бедствовал. А мне как раз пажа не хватало, так что приобретение оказалось очень полезным. Иост мигом выучился всему нужному, оказался немногословным, очень сообразительным, старательным и аккуратным, и я пока еще ни разу не пожалел о решении его подобрать. Но, как ни странно это звучит, Франсуа он мне заменить не смог…

Франсуа…

Черт! Какой, на хрен, Франсуа! Франсуаза! Обвела меня девчонка вокруг пальца, как сопливого пацана. До сих пор злюсь, впрочем, без особых на то оснований. Просто так. Тоже подобрал, обогрел, приблизил… Даже привыкнуть успел. Тук вообще его за своего братишку почитал. До сих пор не знает, что Франсуа девицей оказался.

И что? Гостили мы в кондадо Фуа, где парень Франсуа и остался, уже в качестве девицы Франсуазы де Саматан, фрейлины у Мадлен Французской, принцессы Вианской, Беарнской и Андоррской… Млять!.. Позорище!.. Не смог парня от девчонки отличить… Как так случилось? А вот сам не знаю и вспоминать не хочу…

Проводил грустным взглядом со всех ног улепетывающего мальчишку. Правильно я сделал, что его отправил. Выживет. А так, несомненно, ввяжется в свалку – парень боевой, и только бог знает, чем это закончится.

Мерно шагая, подошли спитцеры и сразу стали строиться в фалангу. Иоахим ван дер Вельде спрыгнул с коня, взял чехол с цвайхандером и отправил коня с учеником в тыл. Тоже, как и я, собрался пешим воевать. Ну что же – это правильно.

К нам подошел лейтенант Гримальди – он помахивал здоровенной двулезвийной секирой. Солидно и страшно выглядит ломбардец – правда, я не понимаю, как такому бухому можно рубиться…

Да и черт с ним. Собственно, какая мне разница – собирается, значит, знает как.

Тук остался верен себе – вооружился глефой. Сегодня, в честь своего назначения лейтенантом, он надел полный комплект миланского доспеха и выглядел более чем внушительно. Латы подарил ему я – еще в самом начале нашей истории. Снял с неизвестного кабальеро, зарубленного мною при стычке с отрядом Гийома де Монфокона. Ни дна ему ни покрышки – собаке дохлой…

Мое оружие известно. Тальвар и баклер с прикрученным граненым умбоном[178] -шипом. Двуручником в пешем порядке я еще действовать не рискую. Вот подучусь – тогда… а пока только тальвар или эспада. Но тальвар в тесной сшибке предпочтительнее. Клинок шире и толще – меньше шансов сломать. Пора…

Прошелся вдоль строя, остановился и, секунду помолчав, выкрикнул:

– Мы же не собираемся жить вечно? Но и спешить в ад не будем! Все равно места для нас там готовы, и никто их не займет. Верно?

– Верно-о-о! – заорали рутьеры.

Не верю я в ритуалы и приметы… Совсем… Но если эта старая рутьерская поговорка помогает – готов ее орать перед строем хоть десять раз на день…

– Они двинулись… – хлопнул меня по плечу Иоахим.

– Для них же хуже.

Имперские кавалеристы, красуясь разноцветными значками, вымпелами и начищенными доспехами, постепенно приближались. Пока сдерживают коней – когда останется метров триста, рванут галопом, возьмут разгон, чтобы смести, разорвать и растоптать любого противника своими закованными в железо громадными дестриэрами.

За ними ровными шеренгами шагают пикинеры. Когда кавалеристы сомнут строй и уйдут клиньями в стороны – пикинеры завершат разгром, добив остатки сопротивления, если таковые еще будут.

– Святой Варфоломей! Что это они тащат? – вдруг ахнул Тук.

За рядами риттеров я тоже увидел две повозки, которые толкали впереди себя германцы. В повозках блестели бронзой уложенные в ряд стволы, прикрытые поверху большими деревянными щитами.

– Это, братец, органы… – ляпнул я шотландцу.

– Зачем? – вытаращился на меня Тук.

– С дерьмом нас мешать! Что непонятно? Десять кулеврин в рядок на повозке – стреляют залпом. Рибодекин[179] называется. Долбаные дойчи…

Пулеметы средневековые, ёптыть… Достаточно опасное оружие – калибр, к счастью, маленький, вряд ли больше тридцати миллиметров, те же самые аркебузы, уложенные в рядок на повозку. Казнозарядные – значит, перезаряжаться будут долго. Как бы терпимо – остатки палисада нас укроют. Бить они будут метров со ста – ста пятидесяти, при перезарядке канониры покажутся из-за щитов, станут добычей арбалетчиков. Но посмотрим…

Вытащил из ножен тальвар – мелодично звякнули закованные в клинок стальные шарики, по серо-синей стали блеснули матовые солнечные зайчики, оттеняя узорчатую арабскую вязь. На клинке написано: «Это третье орудие богов выковал Рахман Чатхаборти для великого и славного раджи Камлала из небесного металла – подарка богов, упавшего с неба в год Ханумана». Эпично, да? Я держу в руках саблю, выкованную из метеоритного железа! Сюжет для легенды, однако… Не знаю, насколько это подарок богов, но сталь великолепна. При первом же приступе Нейса я ею прорубил шлем швейцарца, защитника города, почти напополам, а на клинке и царапинки не осталось.

Эту саблю подарил мне дворцовый сенешаль Робер де Бальзамон в кондадо Фуа. Мужественный старик, истинный кабальеро, верный друг. Один бог знает, встречусь ли я еще с ним…

– Готовься! Готовься! – закричали наблюдатели.

Германские рыцари пустили коней рысью – делиться не стали, ломбардцев проигнорировали, направились одной группой прямо на нас. Вроде и умно – сомнут, в брешь хлынет пехота и зайдет ломбардцам в тыл, – но одновременно и глупо. Сейчас поймут, почему…

Земля начала ощутимо подрагивать от ударов копыт десятков громадных, окованных железом лошадей…

– Залп! – рядом со мной послышалась команда Тука, и сразу же звонко щелкнули арбалеты. Потом еще раз и еще…

В первой линии рыцарей почти треть лошадей, как по мановению волшебной палочки, полетели кубарем по земле, давя и подминая под себя всадников. Я ясно различил протянувшиеся к риттерам черные росчерки арбалетных болтов. Вылетели из седла еще несколько всадников, затем еще, но лава неотвратимо приближалась. Полностью погасить атаку не удалось – арбалетчиков мало, да и не всегда болт может прошибить рыцарский и конский доспехи.

Грохот копыт стал заглушать все остальные звуки. Фаланга ощетинилась списами. Первый ряд упер их в землю, второй держал на уровне груди, а третий положил на плечи второму ряду. Четвертый держал пики почти вертикально – с легким наклоном в сторону атаки.

Еще несколько лошадей рухнули на кольях, но основная масса с ужасающим грохотом и треском врезалась в фалангу. Раздались яростные вопли и грязная брань. Истошно ржали кони. На долю секунды железный вал завис над спитцерами: показалось, что уже ничто не сможет остановить закованных в доспехи монстров… и – рухнул…

Проткнутые гранеными остриями лошади с истошным ржанием полетели на землю, ломая себе ноги и плюща всадников. Несколько риттеров, вылетев на полном ходу из седла, грохнулись прямо в середину фаланги, и их сейчас резали, как баранов, наши кутилье. Треть рыцарей каким-то чудесным образом уцелели при первом натиске, и теперь они, поднимая на дыбы своих дестриеров, пытались срубать древки пик.

Защелкали арбалеты, сквозь строй просочились кутильеры и стали рубить коням ноги, а затем резать глотки упавшим вместе со своими скакунами германцам…

Всё!

Глупость на поле боя порождает смерть!

Рыцарская конная атака умерла!

Из кровавой каши вырвался всего один всадник, и то его конь хромал на все ноги, а проскакав всего десяток метров, он и вовсе с жалобным ржанием рухнул на землю.

К нему сразу метнулось несколько кутилье – несколько ударов, протяжный стон… и наступила тишина, прерываемая лишь жалобным ржанием искалеченных лошадей.

– Кр-р-ровавый Кр-р-рест!!! – Над полем боя пронесся страшный рев рутьеров, прервавшийся грохотом рибодекинов, которые германская пехота успела подтащить на дистанцию выстрела.

Свинцовые шарики хлестнули по палисаду. Рухнули не успевшие вернуться в строй кутилье – резали кошельки и снимали доспехи с трупов. Жадность – она того… не способствует долголетию. Осел на землю молчаливый здоровяк Клаас из Гента по прозвищу Кувалда. Пуля попала ему прямо в глаз. Его неразлучный товарищ – Вернер по прозвищу Бритва, зажимая простреленное плечо, со стоном согнулся и повалился на залитую кровью траву…

Со стороны ломбардцев тоже раздавались крики и брань. Второй рибодекин установили как раз напротив них.

Стройные шеренги германских пехотинцев в белых ваппенроках с черным орлом на груди, печатая шаг и лязгая железом, стали неторопливо приближаться, выдерживая строй.

– Уильям, начинайте стрелять! – проорал я шотландцу и, спустившись с редута, встал в строй.

Опять последний и решительный… Когда оно уже закончится?.. Да никогда, наверное.

Не переставая лязгали арбалеты, но дойчи, спокойно перешагивая через своих упавших товарищей, неотвратимо приближались.

Пятьдесят метров…

Двадцать метров…

С позиций ломбардцев раздались лязг и грохот клинков о железо. Там уже сшиблись…

– Re-e-eich!.. – Германцы с воплем перешли на бег и с лязгом врезались в нашу фалангу.

Проскользнув между гранеными наконечниками, я вдавил острие тальвара в раззявленный рот пикинера, одновременно вбив шип баклера в горло его соседа по шеренге… С противным скрежетом сразу две пики ударили в кирасу. Повернувшись боком, соскользнул с них и косыми круговыми махами расчистил вокруг себя место. Принял на баклер удар тесака и срубил руку, державшую его. На обратном махе располосовал бородатую вражью морду и сразу покатился на землю, сбитый с ног чьей-то тяжелой, омерзительно воняющей по́том тушей.

По горжету лязгнул кинжал, а на руку с зажатым баклером наступил башмак из грубой кожи…

Чудом вывернулся и саданул навершием сабли в красную рожу германца, навалившегося на меня и раззявившего в вопле свою пасть, полную черных гнилых зубов. Сбросил его, встал на колени и получил сразу несколько ударов по спине. Молясь, чтобы кираса выдержала, рубанул наотмашь по чьим-то коленям. Заорал от отчаяния и встал на ноги. Крутнулся на месте, срубил руку с топором и распорол горло кнехту.

Попытался оглядеться и приметил лейтенанта ван дер Вельде, который каждым взмахом своего чудовищного цвайхандера прорубал целые просеки в германском строе. Рядом с ним отчаянно вертел глефой Тук и рубились спитцеры, уже давно сломавшие свои пики.

Все пошло вразнос…

– Стро-о-ой! Строй, сукины дети! Все в строй!..

Рутьеры, повинуясь команде, стали сбиваться в шеренгу и теснить шаг за шагом дойчей. Кутильеры подавали спитцерам брошенные и запасные пики и тоже становились рядом. Сбежали с редутов арбалетчики, расстрелявшие все болты, и присоединились к фаланге.

Вопли, треск, лязг металла, стоны и крики слились в сплошной гул, бившийся в такт ударам сердца.

– Впер-р-ред!!! Кр-р-ровавый Крест!.. – в диком непонятном восторге заорал я и плечом к плечу с остальными рутьерами врезался в дрогнувших и попятившихся германских кнехтов.

– Ur-r-ra-a-а!!! – Рубанул по шапелю убегающего кнехта, развалив ему голову почти пополам. Догнал второго и всадил между лопаток граненый шип баклера. Сбил в сторону палаш третьего и, снеся его ударом плеча с ног, воткнул кривой клинок тальвара дойчу в горло…

Внезапно в мозгах, полных эйфории и адреналина, мелькнула трезвая и очень страшная мысль… Рибодекины!

– Ло-о-ожись!!! – заорал на инстинктах современного человека, привыкшего живо шлепаться на землю при первой опасности обстрела, и сразу поправился, осознав, что рутьеры меня не поймут: – На-а-азад, вашу мать!.. Назад, на редут!!!

Грохот…

Клубы дыма…

Сильный удар в грудь…

Звон и темнота…

– Ты это куда собрался? Возвращайся и запомни: Арманьяки никогда не бросают незавершенные дела. – Невысокий плотный мужчина с бородкой клинышком, в готическом доспехе и котте с вышитым на ней геральдическим щитом с червлеными львами по четвертям на серебряном фоне, остановился рядом, строго, но добро посмотрел, потрепал меня по голове и скрылся в тумане.

– Ах, Жан… вечно ты спешишь… – Маленькая изящная девушка в богатом шитом золотом платье и с младенцем на руках рассмеялась, рассыпав серебряные колокольчики, тряхнула волной необычайно красивых золотистых волос и проведя ладошкой у меня по лбу, тоже исчезла в тумане.

– Иди ко мне… Ид-и-и… – Перед глазами появилось строгое, очень красивое женское лицо, обрамленное монашеской черной накидкой, и внезапно белый туман вокруг исчез, сменившись ударившим в глаза солнечным светом.

Я приподнялся на локтях и сразу застонал от тупой боли в груди…

Оглянулся по сторонам.

Трупы… Лужи крови… Мерзкий запах свежей требухи и дерьма…

Черт, черт, черт… Где я и при чем здесь мой отец, мать и Жанна… Твою же душу богу в качель…

– Он живой! Капитан наш живой! – раздалось рядом сразу несколько криков, и вместе с ними пришло осознание происходящего.

Уперся руками в землю, встал на колени, и сразу несколько сильных рук поставили меня на ноги.

– Назад, на редут!.. Они сейчас будут стрелять!..

– Дойчи отступили, капитан!

– Мы их разбили!

Оперся на подставленное плечо и, волоча за собой на запястной петле тальвар, поковылял в сторону редута. Дошел, сел, оперся спиной о фашины и увидел влетевшего на мост герольда. Точнее – персевана. Совсем юный парнишка осадил коня, спрыгнул на землю и, выдав из трубы затейливую трель, торжественно прокричал:

– Его светлость герцог Бургундии, Фландрии и Брабанта Карл Смелый повелевает вам отступить и вернуться в лагерь. Император Священной Римской империи Фридрихус Габсбург прислал парламентеров и запросил мира. Слава Бургундии!

Во как…

Не обращая внимания на служку герольда и практически не понимая, что он там лепечет, скосил глаза на свою кирасу…

Грудная пластина была проломлена насквозь. В дыре застряло небольшое свинцовое ядро…

Совсем маленькое…

Сантиметра три в окружности…

В меня попало ядро из кулеврины! Млять!!!

А я живой!!!

– …монсьор… монсьор… Победа! Мы победили…

Поднял голову и увидел своего верного эскудеро Уильяма Логана по прозвищу Тук. Шотландец улыбался во всю свою раскрасневшуюся грязную физиономию и что-то орал. Доспех на нем – такой красивый и щегольской еще с утра, превратился в некое подобие помятой и дырявой консервной банки. В откинутом на затылок саладе торчал обломанный арбалетный болт, пробивший гребень шлема, забрало выломано, а правый наплечник вырван с корнем, обнажив стеганый гамбизон и обрывки ремней… Но живой, братец Тук…

А где Иоахим? В памяти отложился «кадр», в котором лейтенант, воя волком от отчаяния, пытался вырвать из зарубленного германского латника свой намертво застрявший в нем цвайхандер…

– Где ван дер Вельде? – Поймал за котту первого попавшегося под руку спитцера и дернул к себе. – Отвечай, козлорогий, где Иоахим?

По потупившимся глазам все понял…

– Помоги… – Встал на ноги и с ужасом понял, что компании у меня уже нет. Вокруг толпится от силы двадцать человек, и еще столько же лежит за редутом… Окровавленные, страшно изрубленные, но, к счастью, живые… Компания умерла… Как до этого умирала четыре раза, по рассказам Гуутена… Умирала и возрождалась.

И возродится опять! Я это сделаю!..

Нащупал рукой рукоятку тальвара и вскинул клинок вверх:

– Кровавый Крест бессмертен!!! Да здравствуют рутьеры!!!

– Кре-э-э-эст!!! – В небо полетел торжествующий рев наемников, который неожиданно поддержала кучка оставшихся в живых ломбардцев и их лейтенант конт Винченцо де Гримальди. В изрубленном доспехе, истекающий кровью, но живой и, как всегда, пьяный вусмерть.

Глава 5

– Зачем сплошные лафеты на серпентинах? Это же не бомбарды. Вот ответьте мне, мэтр…

Я, удобно расположившись в кресле, пытался понемногу прогрессорствовать, тяготясь своей вынужденной бездеятельностью. Клятое ядро из кулеврины мало того что проломило мне кирасу, нанеся материальный урон примерно в пять флоринов, это если не во все десять, – так оно еще попутно надломило мне три ребра и здорово ушибло грудь. Теперь я даже до сортира передвигаюсь с костыликом черепашьей скоростью. Чувствую себя лучше, конечно, чем в первый день после сражения, но все равно еще хреновато…

Как я вообще выжил? Могу только догадываться. Либо германские канониры в спешке пороху в ствол рибодекина недоложили, либо ядро уже потеряло убойную силу, задев кого-нибудь передо мной. Не знаю… Но живой и почти здоровый. Самуил говорит – через пару недель танцевать смогу, ну так это я и сам знаю.

Хренов тет-де-пон! В живых осталось всего тридцать два человека, и из них сейчас в лазарете валяется десять. Восемь умерли в первую же ночь… еще двое – на следующий день. Оставшиеся жить-то будут, а вот полноценно служить уже не смогут…

И не надо. Для всех найдется дело при компании. Никого не брошу.

Компании… А нет ее уже. Три десятка мосарабских аркебузиров, двадцать арбалетчиков и два спитцера… Еще семь кутилье. Ну и учеников десятка два, но они малы даже в кутилье пока. Всё… Максимум отряд тянет на банду, но никак не на компанию.

Но и война, слава богу, закончилась. Фридрих Габсбург запросил мира и получил его. Армия стоит без действия уже четвертый день. Карл Бургундский каждый день встречается с Фридрихом, утрясая последние нюансы мирового соглашения. Делят старушку Европу государи.

В ставке говорят, что причиной этого мирового соглашения являемся именно я и моя компания. Жути навели мы на дойчей, и в частности лично на Фридрихуса, своей героической обороной плацдарма. Вернее, так говорит Оливье де ла Марш – он каждый вечерок захаживает ко мне на кружечку винца, а в его словах у меня оснований сомневаться нет. Командир всей бургундской гвардии скорее даст себя спалить на кресте, чем соврет. Кабальеро до мозга костей.

А вот Карл еще не проведывал, хотя точно знаю – ставит меня и моих фламандцев всем в пример, и очень доволен. Грядет раздача слонов… Жду, но пока не дождался. Герцогу есть чем заниматься помимо меня. Если вообще, конечно, вспомнит. Они, государи – такие… Кто-то умный сказал, что уже оказанная услуга ничего не стоит. К тому же мы обыкновенные наемники, просто обязанные геройствовать за свою оплату без всяких дополнительных плюшек…

– Легкий лафет не выдержит отдачи, господин капитан… – Мэтр Рафаэлло Пелегрини в возбуждении сорвал бархатную шапочку со своей лысой головы и совсем собрался по своей привычке вытереть лоб, но вовремя вспомнил, что лицо у него сильно обгорело при взрыве веглера, и стал мять ее в руках.

Переманил я к себе этого виртуоза. Пришлось действовать через де ла Марша и послать мэтру бургундской артиллерии Гаспару Бюро бочонок рейнского в подарок. Ну и самому канониру, конечно, жалованье положил вдвое против прежнего. Стоит он того. Про орудия – конечно, на этом этапе их развития – итальянец знает всё, и немножечко больше. Стреляет искусно и даже отливать стволы умеет, владея фамильными секретами состава металла. С малолетства при этом деле обретается. А мне такие люди нужны. Планов-то – громадье…

Теперь он при мне, и мы в данный момент обсуждаем, как усовершенствовать лафеты на моих серпентинах и фальконетах. Только пока тупит ломбардец, не хочет понимать очевидное. Я и сам почти не разбираюсь в этом деле, но устройство российского единорога конструкции графа Шувалова, в свое время лучшего в мире, запомнил твердо. Вот и хочу по его образу себе батарею усовершенствовать. Пока только лафеты, а дальше посмотрим. Как по мне, то ничего сложного пока нет, даже по существующим технологиям, хотя и перескакиваю на двести лет вперед. Дороговато, правда, но с этим что-нибудь придумаем.

– Всё он выдержит… Смотрите сюда, мэтр. – Я ткнул свинцовым карандашом в лист бумаги. – Ось – стальная, и это не обсуждается. Станины сборные – стянуты болтами и окованы железными полосами, а вот эти поперечные брусья как раз и дадут необходимую жесткость…

– Монсьор! К вам господин де ла Марш с визитом. – В шатер ворвался Тук, муштровавший на плацу молодежь, дабы без дела не маялись.

– Прикажи, чтобы проводили, и кликни Матильду. Пусть стол организует. А вы, мэтр, пока свободны… Да, и начинайте шить картузы из того батиста, который я выделил. Пока шейте на полузаряды. Завтра испытаем.

Шеф лейб-гвардии как всегда стремительно ворвался в шатер, поздоровался, в очередной раз взял в руки кирасу с застрявшим в ней ядром кулеврины, хмыкнул и сел в кресло.

– Вы счастливчик, Жан. В сражении при Эрикуре сеньора де ля Процци точно таким ядрышком прошибло насквозь.

– Да. А при осаде Кельнского архиепископства – точно таким же снесло голову барону Жирому де Люсаку. – Я улыбнулся и разлил по кубкам вино.

Оливье де ла Марш весело расхохотался:

– Ну да, Жан! Я уже это все говорил. Старею…

– Пока этого не замечаю. Даже наоборот – вижу, что вы молодеете. Держите кубок, ваша милость.

– Некогда, барон. Я по делу. – Де ла Марш тем не менее взял вино и сделал хороший глоток. – Собирайтесь. Меня за вами послал государь.

– Что случилось? Опять тет-де-пон? Мне приказать поставить в строй маркитанток?

Шеф лейб-гвардии опять расхохотался и одобрительно покосился на крепкий задок Матильды, притащившей блюдо с сыром и ветчиной.

– Вы меня сегодня веселите, Жан… – Де ла Марш взял кусок сыра и положил на него сверху кусок ветчины на манер сэндвича. – Нет. Все проще. Вас хочет видеть Фридрих Габсбург, кайзер Священной Римской империи.

– Зачем? – ахнул я.

Новость, однако… На хрена я сдался германцу? Разве чтобы повесить образцово-показательно, как главного врага империи… Но Карлуша однозначно в обиду не даст…

– Не знаю и если бы знал – не сказал бы, уверяю, – улыбнулся де ла Марш. – Срочно приказывайте вас одевать. Да… в парадном варианте. А я пока хоть поем немного – целый день на ногах… Вот умеете же вы устраиваться! Возьмите меня к себе в отряд лейтенантом…

– Иост, одеваться… – не стал я отвечать на уже приевшуюся шутку Оливье.

У меня аж зуд по телу от любопытства пошел. Не, ну с императорами я еще не имел дела. Исторический персонаж, однако. Император Священной Римской империи, король Италии, король Германии, герцог Штирии и Австрии… Ты смотри, куда тебя, Жан Жаныч – в девичестве Александр Степаныч – занесло… Уровень, блин, уровень! Тука тоже с собой возьму, для пущей авантажности. Пусть приобщится к моему триумфу.

– Лейтенант Логан – со мной, и четверых аркебузиров возьми… Да пусть приоденутся…

Одевание много времени не заняло, де ла Марш не успел даже треть подноса еды слопать. Иост старался, а Матильда, проникшаяся важностью момента, помогала. Все ж не каждый-то день мужчинку любимого на ковер к самому ампиратору кличут. В мгновение ока они меня облачили в доспех, обвешали побрякушками золотыми, причесали и надушили даже. Вот теперь хоть к папе римскому на аудиенцию. Интересно, а императорша при Фридрихе будет?

Поехал на Родене. У верного коняги раны боевые уже поджили, да и представительнее он Каприза по экстерьеру.

Государи встречались на нейтральной территории, между своими армиями, где и поставили большой павильон для переговоров, над которым гордо реяли громадные личные штандарты Карла Смелого и Фридриха Габсбурга. На штандарте германского императора уже знакомый растопыренный двуглавый черный орел с геральдическим щитом на пузе в красную и белую полосу. А у Карла на штандарте золотые лилии по четвертям на голубом фоне, голубые диагональные линии на золотом фоне и геральдические львы. Все жутко сложносочиненно.

Охраняла переговоры гвардия. С бургундской стороны – рота жандармов тела, со стороны императора – рота имперских рыцарей. Еще те сволочи, нетитулованная знать империи, непосредственные вассалы Фридрихуса, не подчиняющиеся никому, кроме своего господина. Кстати, имеют право беспрепятственно проникать на императорские советы, но не имеют представительства в Рейхстаге. Владения их – по всей империи. Глаза и уши кайзера. А при необходимости – и карающий меч.

Слез с коня, чуть не зашипев от боли: грудь еще болит непереносимо. Прочитал про себя молитву и вошел в шатер.

Ну и…

В большом помещении перед кабинетом, где и проходили переговоры, толпились придворные обоих дворов. Некоторые бургундцы и германцы вполне мирно беседовали, но все же основная масса держалась разных углов, поглядывая свысока на недавних врагов.

Я не стал выпячиваться из общей массы и, пока герольды отправились с докладом, подошел поздороваться к сеньору де Равештайну, кондюкто шестой ордонансной роты, к которой моя компания и была приписана. Он как раз беседовал с ломбардцем контом Кампобассо и Джоном Миддлетоном, командиром британских лучников – тоже мои знакомые. Да, приобретаю связи, популярность на глазах растет. Тук, кстати, тоже всех знает, ведет себя на равных. Вон и сейчас отправился к своим знакомцам из числа дизанье.

Перебросился я с кондюкто парой незначащих слов и стал осматривать имперцев. Все же германцы внешне здорово отличаются от французов. Всем. Высокомерно холодные, малоподвижные, морды нордические…

Оп-па… А это про меня, кажется…

– …это он!.. – Бородач в богатом кастенбрусте и ваппенроке с имперским орлом незаметно кивнул в мою сторону в разговоре со своим молодым собеседником.

– …жаль, не попался он мне… – Молодой дойч воинственно выпятил куцую бородку и положил руку на навершие меча.

– …зато ему попался фон Розенберг… – Бородач насмешливо посмотрел на своего собеседника. – И теперь Клаус должен герцогу Саксонскому тысячу флоринов за свой выкуп, и отдаст треть своих земель…

– …я не Розенберг… – вспыхнул молодой дворянин.

Я слышал разговор совсем смутно, его заглушал гул, стоящий в зале, но суть понял. Речь шла о бароне, взятом мною в плен.

Специально пристально посмотрел на молодого германского дворянина и как можно язвительнее ему улыбнулся. Типа знай наших.

М-да… Гонор во мне в геометрической прогрессии растет. Видимо, окружающая действительность сказывается. Словно дворянином и родился, ёптыть…

Поглазел на бургундов… Мама дорогая, все сливки знати… Даже великий бастард Антуан, конт де ла Рош-ен-Арденн, сеньор де Бэвре, де Кревкер и де Васи, конт де Гранпре, де Гиен и де Шато-Тьерри… и еще кто-то там… Твою мать, не знаю даже, как я такое количество титулов запомнил. Не иначе – память Тука передалась… Чем-то он мне симпатичен, может, как раз своим бастардством. Антуан – внебрачный сын Филиппа Доброго – отца Карла. Кавалер ордена Золотого Руна. Обласкан своим сводным братом, фактически командует его армией… Очень похож на Карла, все-таки отец один, разве что немного повыше ростом.

Бастард Антуан будто услышал, что о нем думают: повернулся и приветливо мне махнул рукой, а когда я подошел, спросил:

– Барон, мы тут уже ставки начали делать, гадая, зачем вы понадобились Фридрихусу. Рассудите нас, пожалуйста.

– Да, рассудите нас… Барон, вы же наверняка знаете… – загомонили придворные, толпившиеся вокруг Антуана.

Я промедлил секунду, разглядывая эту кучку прихлебателей… Обычное шакалье ожидает, когда со стола повелителя упадут крошки милостей. Не… уже не мой уровень, да и не опускался я никогда так низко. Повернулся к Антуану, начисто игнорируя свиту, и сказал:

– Ваше сиятельство, для меня это такая же загадка, как и для вас, но некоторые соображения есть.

Антуан поощрительно кивнул:

– Говорите, мой друг.

– Будет просить у меня уступить ему моих головорезов, так хорошо отбивающих у неприятеля барки с продовольствием. Кстати, пару бочонков мальвазии из этих трофеев я уже отправил поутру в ваш шатер, ваша светлость.

– Ха… – Антуан рассмеялся. – Вы замечательно остроумны, барон. Ни в коем разе не отдавайте их. Такие добытчики нам самим понадобятся. Кстати, после прибытия в Бургундию приглашаю вас на мою охоту в Шато-Тьерри. Егеря хвастают, что выведут на нас десяток королевских оленей[180].

– Несомненно, ваше сиятельство… – и откланялся под легкий завистливый гул.

Отошел к Туку и отвел его в сторонку.

– Братец… срочно отправь в лагерь гонца и прикажи доставить два бочонка мальвазии в шатер великого бастарда. Бегом, а то провалишь на хрен весь большой европейский политик…

Вот так и делаются дела при Бургундском дворе. И то ли еще будет…

Настроение прыгнуло чуть ли не до небес. Ну в самом же деле, когда начнется раздача слонов? Не просто же так обер-дойч потребовал меня к себе… Лично я против еще одной баронии, желательно с виноградниками по Рейну, совсем возражать не буду. И есть еще один немаловажный момент. Милости от Карла после щедростей кайзера не должны задержаться однозначно. Не ударит он в грязь лицом перед Фридрихом и наградит против него вдвойне. Ну… мне так хочется. Хотя с этими государями всегда надо ухо востро держать…

Не… а все-таки я красавчег…

– Ваша милость, пройдемте… – Герольды появились, грубо оборвав мои мечты и самовосхваления.

Прошел в кабинет и стал на одно колено, практически не успев никого рассмотреть. Мелькнуло только чье-то лицо с длинной выступающей нижней челюстью… Ёптыть… это же и есть Фридрих. Еще же в бытность Лемешевым читал, что у всех Габсбургов – неправильный прикус, доставшийся им от Цимбурги Мазовецкой… да. А она как раз мамаша этого Фридриха. Так вот эта почтенная дама была так сильна, что воз брюквы поднимала, и гены ее сильны – лошадиные мордашки от нее всем поколениям и достались…

– Встаньте, мой друг… – послышался низкий хрипловатый голос. Говорили на французском языке с довольно заметным акцентом.

Фридрих говорит. Я немного помедлил и не ошибся… Просьбу повторил с тщательно скрываемой гордостью за своего вассала уже сам Карл:

– Встаньте, барон, мы повелеваем вам…

Встал и получил возможность осмотреться.

Император… или кайзер, как его сами немцы называют. Волосы до плеч и завиты еще мелкими кольцами. Короткая бородка выдающийся подбородок скрывает, толстая нижняя губа. Чувствуется врожденная властность и некая внутренняя сила. Но впечатление двойственное – наряду с силой в лице проскальзывает и нерешительность, хотя я совершенно скверный физиономист для точного определения.

Поверх вороненого готического доспеха с двуглавым орлом из накладного червленого серебра на кирасе накинута черная же бархатная мантия с горностаевой опушкой. На голове небольшая зубчатая походная корона… Черт, а не врут историки о величии, исходящем от особ царственной крови. Так и есть.

Что у нас еще здесь…

Стол с множеством свитков, расшитые золотом драпировки, но все выглядит достаточно скромно, у Карла в шатре не в пример богаче. Оба правителя стоят и смотрят на меня: Карл с гордостью и неким превосходством над Фридрихом, а император – как-то кисло, словно отбывает свой номер. А может, у него просто такое выражение лица от природы? Я приметил, что Карл не менее похож на настоящего императора, чем сам Фридрих, хотя таковым не является. Во всяком случае, сразу заметно, кто здесь победитель, а кто – проигравший, несмотря на подписанное формальное мировое соглашение с нулевым вариантом.

– Я думал, что он похож на Голиафа… – изобразил улыбку Фридрих.

– Он и есть его воплощение, – кратко ответил ему Карл.

– Согласен. В любом случаи подвиги, совершенные им, достойны самого́ Зигфрида. Барон, расскажите, как у вас это получилось? – Император внимательно рассматривал меня.

– Я просто выполнял свой долг, ваше императорское величество – не более того… – смиренно ответил я Фридриху.

Ну а что я должен ему сказать? Просто хотел жить, поэтому и выжил? Негероически как-то получается.

– Мы ценим героизм, даже если это подвиг неприятеля. Также ценим верность и умеем ее вознаградить, – с легким намеком сказал мне император и обратился к Карлу: – Брат мой, меня всегда удивляла ваша способность находить себе таких людей.

Герцог не ответил, только улыбнулся и слегка поклонился.

– Мы также ценим доблесть, даже проявленную нашими врагами… – продолжил Фридрих и сделал несколько шагов по походному кабинету. – Насколько я знаю, барон, вы командуете наемными спитцерами и арбалетчиками?

– Это так, ваше императорское величество.

– Ваша рота понесла потери? – Фридрих задал вопрос, констатируя факт, а не спрашивая.

Млять… еще бы. Это не потери – это почти катастрофа.

– Нам пришлось сражаться с очень сильным противником, – коротко поклонился я императору, также констатируя очевидный факт и стараясь не выдать свои эмоции на лице.

Фридрих удовлетворенно кивнул головой:

– Сколько осталось в строю?

– Из участвовавших в последнем бою – всего тридцать человек…

– Мы отметим их. Но, очевидно, вы, барон, задаетесь вопросом, для чего вы здесь?

Да… меня этот вопрос как раз и мучает. Любопытство уже заело на хрен. Сколько можно рассусоливать? Чуть так и не ляпнул, но вовремя сдержался и просто слегка склонил голову.

– Мы решили, что вы заслуживаете награды. Награды, достойной именно вас, – внушительно сказал Фридрих и, взяв со стола маленький колокольчик, позвонил в него.

Через мгновение рядом с ним появился герольд, на молчаливый вопрос которого император так же, ни слова не говоря, кивнул головой.

– Барон, вы пока можете быть свободны. Находитесь среди свиты… – Фридрих с легкой улыбкой показал мне на дверь кабинета.

Не понял… А где баронии и всякие другие плюшки? Вот не зря говорят о скупости дойчей…

В полной расстроенности чувств откланялся и вышел.

М-дя… раскатал губу, придурок. Еще больше разочарования и даже некоего стыда доставили ехидные взгляды германцев, да и бургундцев тоже, увидевших, что я появился не отягощенным наградами и подарками. Матюгаясь про себя, встал в уголке и поклялся после окончания этого шухера вызвать парочку «доброжелателей» на дуэль и с особым цинизмом обрезать им уши. Козлы они все, однако…

Пока я был на аудиенции, в помещении почему-то погасили почти все свечи, погрузив зал в полумрак, а в углу установили какой-то музыкальный инструмент, подозрительно похожий на мини-орган. За ним выстроились в два ряда с десяток мальчиков в белых одеждах церковных служек. К чему-то готовятся, а вот к чему?

Неожиданно появился огромный звероподобный мужик в шикарной ливрее с вышитыми германскими орлами и проревел, грохнув предварительно жезлом о землю:

– Государи изволят сделать выход!!!

Сразу же персеваны – по четыре человека от каждой из сторон, вскинули свои фанфары, и зал огласил их торжественно бравурный рев.

Одновременно вышли из кабинета Карл с Фридрихом, одетые в мантии, и с коронами на головах.

Все присутствующие, и я в том числе, опустились на колено.

За ними появился почтенный старец в торжественном церковном облачении из фиолетового муара.

Заиграл орган…

– Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis…[181] – За старцем стали подтягивать удивительно мелодичными хрустальными голосами церковные служки.

Месса началась… Я вроде как православный христианин, но, по моему глубокому убеждению, Бог един, а разность обрядов не имеет никакого значения. Поэтому я стал повторять за всеми вполголоса слова молитвы. Злость и смятение в душе постепенно исчезли, сменившись успокоением.

Да хрен с ними, наградами… не к этому стремлюсь. Да и дела насущные ждут. Надо отряд доукомплектовать и каким-то образом в баронию наведаться. В права вступить, так сказать…

Не заметил, как рядом со мной появились два персевана.

– Барон Жан ван Гуттен, явите себя великому кайзеру Священной Римской империи для обретения должного!.. – совсем неожиданно для меня проревел голос герольда, и сразу же меня, подхватив под руки, вывели в центр зала.

Что за нахрен? Вроде еще месса не закончилась…

– Колено преклоните… – яростно зашептал мне на ухо герольд справа.

– Сей рыцарь соответствует принципу «magnanimous»[182]? – торжественно спросил Фридрих, обращаясь непонятно к кому – я стоял на колене, глубоко преклонив голову, и видел только кусочек затоптанного сапогами ковра.

– Он соответствует!!! – ответил ему хор голосов под мрачные аккорды органа.

– Сей рыцарь соответствует принципу «ingenuus»?[183]

– Он соответствует!!!

– …принципу «egregius»?[184]

Млять, куда меня посвящают? Н-не х-хочу-у-у… Так и обет схимничества и безбрачия недолго автоматом принять… не ведая того.

– Он соответствует!!!

– …«strenuous»?[185]

– …соответствует!!!

Млять… Да не соответствую я… Я – пошляк, бабник и богохульник… Господи, только бы не обет безбрачия…

– Значит, в соответствии с этими древними принципами и проявленной доблестью, храбростью и рыцарственностью он имеет право…

Млять, да спросите меня сначала, хочу ли я? Нет… все-таки придется валить отсюда на Русь или в Левант…

– Я, великий кайзер Священной Римской империи Фридрихус Третий Габсбург, правом, данным мне…

Мама, роди меня обратно!

– …посвящаю барона Жана ван Гуттена в паладины ближнего круга Societatis draconistrarum[186]…

Песец какой-то…

Поочередно холодный клинок коснулся моих плеч, и после этого на шею опустилась холодная тяжелая цепь…

– Прими девизы «Justus et paciens»[187] и «O, quam misericors est Deus»[188] и неси торжество матери нашей католической веры в мир… – Фридрих поднял меня и трижды облобызал. – Прими присягу, риттер ордена Дракона!

Герольд, торжественно изогнувшись, с поклоном сунул мне в руку свиток.

Встал опять на колени и срывающимся голосом читал текст, составленный на латыни, понемногу успокаиваясь. Речи про обеты безбрачия и принятия монашеского сана, как в Мальтийском ордене, вроде не шло.

Я обязался ежедневно слушать обедню, подвергать жизнь опасности за католическую веру, охранять церкви и духовенство от грабителей и защищать вдов и сирот. Избегать несправедливой среды и нечистого заработка, для спасения невинного идти на поединок, посещать турниры только ради воинских упражнений, почтительно служить императору в мирских делах, не отчуждать имперских ленов и жить безупречно перед Господом и людьми… Вполне, кстати, благородные занятия. Был еще пункт, по которому я обязался самым решительным образом истреблять турок, где только их ни увижу, и защищать от них христианские земли. Именно турок, а не сарацин и магометан вообще… Почему именно их, я так и не понял. Да и какая мне разница… Рыцарь ордена Дракона барон Жан ван Гуттен! Это звучит гордо и красиво. Ладно, Фридрихус, не гневаюсь я на тебя больше. Польстил… да и сама цепь с подвеской – золотая и довольно тяжелая; жаль, пока не могу подробнее разглядеть.

Вот так… Даже не знаю, как охарактеризовать все случившееся со мной после переноса. Метаморфозы эти иначе как чудесными не назовешь. Но чудеса чудесами, а клинком все-таки поработать пришлось.

Дочитал клятву и поцеловал распятие… Герольды накинули на меня черный плащ с капюшоном.

Фридрих лично вручил грамоту в большом резном футляре.

Как бы вроде все…

Тихий ропот, пронесшийся по залу, засвидетельствовал окончание церемонии.

– Барон, примите мои поздравления. – Ко мне с улыбкой подошел Карл и обнял, шепнув при этом на ухо: – Это еще не все. Скупец на этот раз расщедрился. Но мой ход – впереди…

Фридрих же, обнимая, шепнул совсем другие слова:

– Я знаю, барон, что вы достойны гораздо большего, чем вы сейчас имеете, и я могу вам это дать…

Твою мать… Совращают, как норовливую малолетку, но я что-то совсем не чувствую себя смущенным. Давайте, государи, не скупитесь, вперед – моя служба стоит дорого. Очень дорого. Если бы вы знали, кого вы на самом деле вербуете…

Нет, а вот этого как раз знать вам не надо…

После поздравлений, к которым присоединилась вся знать обоих дворов, Фридрих кивнул своему герольду, и прямо в шатер ввели… Египетская сила! Вот этот подарок вызвал среди придворных уже действительно восхищенный гул. На мое принятие в орден Дракона они почему-то реагировали довольно вяло.

В зал ввели вороного шайра[189] в полном рыцарском доспехе! Громадного и удивительно грациозного, несмотря на свои габариты, жеребца. Доспех-бард готического стиля – от шанфрьена до кринета – был весь покрыт изысканной золотой чеканкой, а седло даже инкрустировано перламутром и золотом. Попона сплошь покрыта вышивкой, как раз и изображавшей свернувшегося кольцами дракона.

У меня от восхищения даже сперло в груди. Это дорого! Очень дорого! Воистину императорский подарок…

– Его зовут Моргенштерн, – с улыбкой сказал Фридрих, – и мы даруем его вам.

Немного замешкавшись, я стал на одно колено и сказал, совершенно не погрешив душой:

– Ваше императорское величество! Вы воистину наищедрейший христианский государь.

– Мы умеем ценить достойных кавалеров, – опять намекнул император и усмехнулся, глядя на скривившуюся физиономию Карла.

Возле жеребца мигом нарисовался Тук и, приняв поводья, заговорщически мне подмигнул.

Пришлось пережить еще одну волну поздравлений, похлопываний по плечу и объятий. Несмотря на торжественность момента и отличное настроение, чувствовал я себя отвратительно. При каждом вздохе грудь пронизывала резкая боль, и прорывался болезненный кашель. От спертого воздуха стала кружиться голова, и я с облегчением вывалился из шатра, когда государи опять скрылись в переговорном кабинете.

С удовольствием вздохнул чистого воздуха и подошел к жеребцу.

– Моргенштерн… Красавчик… – Потрепал его по храпу и дал несколько сушеных фиников, которые всегда носил с собой для Родена в поясной сумке.

Жеребец всхрапнул, покосился на меня и, осторожненько мазнув сухими нежными губами по ладони, принял подношение.

– Хороший мальчик… – Погладил его по морде, засунув руку под шанфрьен.

Похоже, контакт налажен. Люблю я коней, и они всегда мне отвечают тем же. Даже мой дед дивился, как самые злые жеребцы в колхозном табуне удивительно благосклонно ко мне относились.

– Поздравляю, монсьор! – Ко мне подошел шотландец. – Тут вам еще кое-что передали люди Фридрихуса.

– Бери Родена на повод, а я поеду на этом звере, – вставил ногу в стремя и сел в седло, чуть не потеряв сознание от боли в груди. – Черт… Ну говори же, что там передали…

Вспомнил о медальоне и взял его в руку рассмотреть получше. На большом золотом кресте с пламенеющими концами – еще одна подвеска. Согнутый в кольцо дракон, душащий себя за шею своим же хвостом. Так называемый уроборос. На его спине – еще один георгиевский крест… Ага… это и значит – дракон, попранный крестом. Символизирует победу Христа над символами зла.

Несколько грубовато отлито, но достоверно. Цепь же – простая, из овальных колец.

– Грамота вам, монсьор, и кошель с тремя десятками флоринов. – Тук показал мне футляр, подкинул в руке кошель, и заявил с апломбом, как знаток геральдики: – Кстати, теперь вы вправе внести в свой герб изображение дракона.

– А что? – Я вообразил, как это будет выглядеть. – И внесу. Ты читай давай… А кошель забери себе – заслужил, но в лагере раздашь всем братьям по гульдену из моих личных денег. Тем, кто участвовал в драке на мосту. Скажешь им, что Фридрих жалует их за то, что они славно рубили его солдат.

– Благодарю, монсьор… – Тук поклонился мне в седле. – Но осмелюсь вам возразить…

– Что еще?

– Я не могу взять этих денег…

Наверное, даже явление летающей тарелки не могло бы меня так поразить, как Тук, отказывающийся от денег.

– Почему?

– Даны они на всех, и моя доля там – всего один золотой. Так будет честно.

М-да… Благородно, но глупо…

– Хорошо. Из этого кошеля раздашь все братьям и возьмешь себе только положенное, а в лагере из моих личных денег возьмешь себе тридцать гульденов в качестве моего подарка. Так пойдет?

– Да, монсьор! Я б вам руку сейчас поцеловал, но, боюсь, двинете… – завопил радостно шотландец.

– И двину, debil… Что там, в грамоте?

– Счас… Да это охранная грамота от самого кайзера Фридриха на беспрепятственный проезд по всем его землям! И всё. Да… тут мне еще на словах велели передать…

– Что еще?

– Дык… – Тук немного смутился. – Дык если вы, монсьор, на службу к кайзеру поступите, то он вас милостями осыплет и к статусу кавалера Священной Римской империи пожалует еще и земли…

– Понятно. Ну и что ты думаешь на этот счет?

Шотландец хитро улыбнулся:

– Ну, это… пусть лежит грамотка. Кушать не просит.

– И я о том же…

Соображает скотт… Я сейчас служу Карлу Смелому Бургундскому по праву его найма и по недавно появившемуся праву вассала… но… Но время сейчас такое, что и найм, и вассалитет могут очень быстро закончиться. А наемнику, как ни крути, всегда нужен хозяин, и император в этом качестве ничем не хуже других. Время покажет…

Замелькали палатки нашего лагеря. Я осторожненько пришпорил Моргенштерна и с удовлетворением отметил, что жеребец скачет плавно и без особых усилий набирает ход. Угодил германец. И конем, и орденом… Орден?..

– Тук, а что ты про орден Дракона знаешь?

– Ну дык… орден как орден… – Мой знаток геральдики почему-то немного смутился.

– Говори! – Тон шотландца настораживал.

– Ну, мадьярский он…

– Чей?! – Я от удивления натянул поводья и остановил коня. – Живо, все, что знаешь, – рассказывай.

– Основал его король Венгрии Сигизмунд Первый Люксембургский в… кажись, лет семьдесят назад…

– Дальше…

– Ну… я особо не помню…

– Уильям! Зарублю на хрен… Почему император Священной Римской империи награждает меня мадьярским орденом? Твою мать, у него своих, что ли, нет?! – заорал я на ни в чем не повинного шотландца.

Ну в самом деле, такой облом: я уже сравнивал эту побрякушку по статусу с орденом Золотого Руна или Подвязки, а оно вона как…

– Своих нет… – поспешил заверить шотландец. – Ну, я успел там поговорить… Просто король Венгрии Матияш Первый Корвин при очередном перемирии…

– Так они еще воюют с дойчами?

– Ну да… Фридрих-то считает себя королем Венгрии, а мадьяры – нет. Вот и рубятся…

– Ладно, дальше…

– В общем, Матияш и вручил ему… как бы знаки для награждения в честь перемирия. А Фридрих своих кавалеров наградить венгерским орденом не может, воюют же с мадьярами. Конфуз случится… Не поймут его ветераны венгерских войн. Вот и решил вас наградить, чтобы не пропадало добро.

– У-у-уф… значит – на́ тебе, боже, что нам негоже.

Настроение мое упало ниже плинтуса.

– Монсьор, – укоризненно покачал головой Тук, – в этом ордене состоят многие монархи и их родственники. Вы не думайте… он очень важный…

– Ну и кто…

Упоминание королей меня немного примирило с венгерским происхождением цацки. Ну и пусть венгерский… какая разница…

– Сигизмунд Люксембургский – король Венгрии был, Штефан Лазаревич Сербский был… – начал перечислять Тук.

– Ну а что… достойные же монархи, правда.

– Конечно, достойные, монсьор… – поспешил уверить шотландец. – Еще рей Арагона и Неаполя Альфонсо был, герцог Эрнест Австрийский, герцог Баварии и кёнинг Дании Кристофер…

– Не, ну достойнейшие люди… – успокоился я. – А кто там еще в кавалерах?

– Влад Третий Цепеш, деспот Валахии и Трансильвании.

Влад Цепеш… Цепеш… Что-то очень знакомое даже мне.

– Это Дракула, что ли? – вскрикнул я вертевшееся на языке прозвище знаменитого упыря.

– Ну да… Влад Третий Цепеш по прозвищу Дракула… Как раз по этому ордену его так и называют.

Ни хрена себе… Вот превратности судьбы! Состою в одном рыцарском ордене с самим Дракулой. Песец… Вот бы увидеть его хоть глазком…

– Нехорошее еще про него говорят… – промямлил Тук.

Э-э… нет. С ведьмой я уже встречался… настоящей оказалась. А если этот тоже настоящий? Не надо нам такого счастья. Пусть и сидит себе там, в Валахии, кровопивец. Господи, помилуй… Я невольно перекрестился.

– Ладно, братец Тук. С монархами в одном ордене я согласен состоять. Кстати, а не выпить ли нам с тобой по такому поводу винца?

Настроение опять поднялось. Правда, сил уже не осталось совсем. В лагере буквально свалился с коня и позволил себя раздеть. Приказал конюху пока поставить Моргенштерна отдельно от Родена. Жеребцы могут устроить бузу, выясняя, кто из них главный. Затем созвал всех оставшихся в живых командиров и устроил попойку. А что? Имею право. День-то не из рядовых.

Бухнул цепь с медальоном в кубок с вином и встал.

– Братья! – Я сделал паузу и осмотрел сидящих за столом…

Братья… Братья по компании рутьеров. Да и боевые братья – кровь пролитая побратала. И они сами так считают. Точно знаю…

– Господин капитан! – В палатку забежал караульный. – Вас его светлость герцог к себе требует…

Оно сегодня когда-нибудь закончится? Сделал знак заткнуться караульному.

– Братья! Мое возвышение – одновременно и ваше! Клянусь: никогда не оставлю вас без поддержки. Слава Кровавому Кресту!

– Слава-а-а!!! – В шатре раздался звон кубков.

Не оторвался от кубка, пока не допил вино до последней капельки. Отдышался, вытер бороду и заорал:

– А вот теперь одевайте меня! Герцог ждать не будет!

Процедура повторилась с точностью до наоборот. Опять одели, расчесали и надушили. Сел уже на Родена – думаю, Карлу не понравится, что я к нему ввалюсь верхом на императорским подарке. И отправился в ставку. Ничего не поделаешь… Милости милостями, а служба – службой…

Карл встретил меня в своем личном кабинете и сразу задал прямой вопрос:

– Что вам предлагал Фридрих?

– Сманивал на свою службу, ваша светлость. Предлагал стать имперским рыцарем и блага разные…

Врать я не захотел. Чревато это, да и смысла нет.

– И что? – Карл нахмурился.

– Я честно ответил его посланникам, что у меня нет и не будет сюзерена, кроме государя моего. Хотелось, конечно, обрезать им уши, но я решил не делать этого принародно. – Я, честно смотря герцогу в лицо, немного приукрасил действительность. Ну, совсем чуть-чуть…

– Вот этого точно не надо делать, барон. – Карл улыбнулся, смягчившись лицом. – Подписан мир, и лишние скандалы нам ни к чему. Придет время, и вы еще получите такую возможность.

– Жду не дождусь этого, ваше высочество, – склонился я в поклоне, специально назвав Карла титулом на ранг выше.

Он являлся герцогом, а не принцем королевской крови, но, как говорится, кашу маслом не испортишь. Лесть… Именно умная лесть – главное оружие при Бургундском дворе, и я ее буду использовать по назначению. И вот ни капельки мне не противно.

– Все-таки я прав… – сам себе сказал Карл и взял со стола пергаментный свиток. – Барон, у нас есть для вас предложение.

– Я весь во внимании, сир.

– Должность кондюкто ордонансной роты лейб-гвардейских аркебузиров с приданной к роте лейб-гвардейской артиллерийской эскадрой.

– Рота?

– Да. Основа этой роты – ваши головорезы. До необходимого штата доукомплектуете сами. Подчинение лично нам и де ла Маршу как капитану всей гвардии. Полное довольствие и экипировка. – Герцог, чуть наклонив голову, посмотрел на меня. – Обязанности простые. В случае необходимости умереть за нас.

– Буду счастлив, сир… – В который раз за сегодняшний день стал на колено и вдруг, охнув, завалился на бок.

Грудь пронзила дикая боль, в глазах все затуманилось. Я сцепил зубы и рывком встал…

– С вами все хорошо, барон? – Герцог схватил лежавший на столе колокольчик.

– Все нормально, сир… – Перевел дыхание и повторил: – Пустяки, сир…

– Вы ранены? Тогда вам следует отдохнуть. Сделаем так, барон… – Карл положил колокольчик на место. – Я вам даю отпуск. Езжайте в Гуттен и вступайте в свои владетельные права. Я отдам приказание герольдам сопровождать вас, заодно они разберутся там с налогами и щитовыми деньгами. Времени отвожу вам на это ровно три месяца. По их истечении вам необходимо вернуться ко двору и приступить к своим прямым обязанностям по формированию роты. Запомните – ни днем позже. Я на вас рассчитываю.

– Благодарю вас, сир…

А не многовато ли на сегодня милостей? Кажется, многовато. Хотя назначение кондюкто роты лейб-гвардии – милость, конечно, сомнительная. По чести и значимости однозначно – да, а вот как по деньгам, надо в патенте смотреть. Но все равно много на сегодня.

– Барон, это еще не все… – Герцог поманил меня пальцем. – Идите за мной.

Проковылял за Карлом и очутился в его личной оружейной.

– Это ваше! – Герцог остановился возле манекена, облаченного в полный вороненый готический доспех, покрытый резными золотыми узорами, и указал на него рукой: – Мы жалуем его вам за верную службу.

Ну ваще…

Ночью долго не мог заснуть. Боль в груди практически утихомирилась, но не давали спать мысли. Толкнул Матильду, сладко сопевшую рядом, и сказал:

– Завтра едем к нам домой.

Фламандка, сонно щурясь, переспросила:

– К нам домой?

На секунду задумался и ответил:

– Нет. Ко мне домой. Но там теперь будет и твой дом!

Так точнее будет и честнее. Мой и ее дом. Но не наш. Совместный дом у меня может быть только с женой. А Матильда, увы… Матильда может меня только любить и рожать мне бастардов. Не я сволочь. Время такое…

Кстати, над бастардами нужно подумать… Но это потом. Завтра придется поговорить со всеми по поводу преобразования компании в лейб-гвардейскую роту. Не должно быть проблем – жалованье вдвое, на полном обеспечении… Есть, конечно, адепты рутьерской вольницы, но с ними уже разговаривает Уильям… Надеюсь, договорится, иначе придется… Нет, не придется, все равно мы так и останемся рутьерами по сути… Твою же мать, вот это меня судьбинушка закрутила…

Глава 6

– Собака… Швайнехунд… Ферфлюхтер… Зарублю смерда!.. – Я со злости двинул эконома по уху и приказал сержанту мосарабов: – Альмейда, прикажи скинуть его в море.

Я прошелся по замковому двору и с тоской посмотрел на царящую вокруг разруху.

Твою же мать… Ну с таким нахальством я еще не встречался. Нет… это вообще ни в какие рамки не укладывается. Запорю… перевешаю всех ублюдков…

Сержант невозмутимо отдал короткую команду. Два аркебузира, предварительно двинув управляющего по голове, вздернули его за локти и поволокли к пролому в стене, выходящему на море.

Замковая челядь, стоявшая под конвоем на коленях, горестно взвыла, а герцогский герольд Амбруаз де Аршамбо одобрительно закивал головой:

– Барон, я вижу, что у вас здесь все будет в порядке. Не будете ли вы так добры послать со мной десяток ваших людей? Я с Флорианом и Жюлем наведаюсь в остальные лены вашей баронии. Необходимо разобраться с некоторыми моментами по налогам.

– Конечно, ваша милость. Но не будет ли правильнее сделать это в моем присутствии? Как раз и объя́вите меня их сеньором, и засвидетельствуете принесенный мне оммаж.

– Да… – Герольд поскреб щетину на щеке. – Так, несомненно, будет правильнее, но тогда я отлучусь немного отдохнуть… гм… последний переход дался мне очень тяжело.

– Моя ключница Матильда сейчас в башне принимает имущество. Скажете ей, что я распорядился выделить покои и вам с вашим персеваном, и аудитору. Заодно проинспектируйте замковый винный погреб. Там, кажется, есть несколько бочек вина.

– Несомненно, барон… не преминем. – Герольд, опираясь на своего помощника, пошатываясь, побрел в сторону донжона.

За ним побрел, спотыкаясь, Жюль Реман – герцогский аудитор и по совместительству собутыльник герольда.

Я невольно улыбнулся, глядя на корявую фигуру представителя герцога. Амбруаз пробухал всю дорогу до этой клятой баронии. Почитай, трезвыми я эту колоритную троицу и не видел. Но пускай их… Человек он очень полезный сейчас для меня и великий знаток этой долбаной средневековой бюрократии…

– Господин! Господин барон… Не надо! Я все скажу… Всё отдадим! – Кастелян слабо бился в руках мосарабов и изо всех сил тормозил ногами.

– Тащите его назад, – скомандовал я аркебузирам, уселся в походное кресло, заботливо подставленное Иостом, и принял вид сурового, но справедливого господина.

А что… я такой и есть. Только этот господин тоже немного устал. Даже не думал, что будет столько мороки с путешествием и вступлением в свои права…

Известие о преобразовании компании в лейб-гвардейскую роту личный состав принял неожиданно для меня благосклонно и даже единогласно. Как бы поменялось только название, а по сути мы остались все теми же рутьерами, да и преимуществ оказалось гораздо больше, особенно в части оплаты.

Мне как кондюкто полагалось жалованье в сто ливров в месяц и кормовое содержание в размере тридцати ливров в полгода, да тридцать ливров на коней, да… в общем, куча всего. Тук как мой лейтенант получал пятьдесят ливров. Сержанты – по двадцать, и это при том, что вся экипировка роте полагалась за счет казны или выплачивалась компенсация за нее в случае неналичия. Весомые аргументы для принятия решения. И мои люди его приняли. Собственно, после известных событий в компании и людей-то осталось – с гулькин нос.

Мосарабы – мой личный найм, в них сомневаться не приходилось. Куда я, туда и они. Тук с мэтром Рафаэлло – естественно, тоже. Лекарь, коновал, капеллан и кузнец с помощниками также исключительно мои люди. Матильда провела необходимую работу среди маркитантского женсостава, и они единогласно приняли новый порядок, попутно воздействовав на своих походных мужей из арбалетчиков.

Раненых и увечных я не бросил, хотя в уставе по поводу них были совершенно ясные правила. Выходное пособие в размере месячной платы – и до свиданья. Но я забрал их с собой в баронию. Теперь они разве что не молились на меня. А может, и молились… Правда, я еще не придумал, что мне с ними делать. Но придумаю обязательно.

В общем, через день после начала моего отпуска банда[190] в составе тридцати мосарабов, тридцати фламандцев-арбалетчиков, двух пикинеров и сорока пяти нонкомбатантов разного полу и разных национальностей, при шести орудиях на конной тяге выдвинулась в Брабант. И вот только сегодня добрались. Ровно за три недели пути, вполне благополучно, но не без приключений. Средневековые дороги, однако.

Подписанное мировое соглашение между Бургундией и Священной Римской империей вовсе не означало полное наступление мира в Германии. Страну наводнили наемные шайки, которые, оставшись без ратной работы, не гнушались примитивным разбоем. Вполне строевые подразделения обеих армий, возвращающиеся домой, в стремлении пополнить свои кошельки тоже ничем не отличались от наемников. А на тех и других с упоением охотились местные жители – свирепые и безжалостные уроды, совсем не напоминающие своих современных добропорядочных потомков. Так что путешествие выдалось «веселым».

Для начала мы совсем неожиданно наткнулись на полуэскадрон германских конных латников под командованием ротмистра фрайхера[191] Курта фон Швайнеберга, заканчивающих грабить придорожную деревню. Между прочим, своих же соотечественников. Этот полуэскадрон оказался из числа тех германских войск, что дезертировали еще в самом начале битвы за Нейсе. Оно и понятно. Империя еще только в стадии формирования своих регулярных войск по типу французских и бургундских ордонансных рот, и основу ее армии по-прежнему составляет дворянское и городское ополчение. А эти товарищи всегда больше грабили, чем воевали.

Так вот. Дойчи подчистую вырезали всю деревню (остались в живых всего двое девчушек лет по пятнадцати, вовремя спрятавшихся в подвале) и вымели с германской педантичностью все ценное, вместе с провиантом и фуражом.

Германских латников мы заметили, когда они заканчивали грузить добычу в телеги. В другое время я бы еще подумал: связываться ли с ними? Все-таки шесть десятков отлично экипированных рыл на конях, но ситуация другого выхода не оставила. Обойти деревню не получалось, да и они нас уже заметили.

Но собственно боя как такового не получилось. Дойчи ринулись в атаку, сгрудившись на довольно узкой дороге. С одной стороны, правильный маневр. Растянувшийся вместе с обозами на марше пеший противник – довольно лакомая добыча. Особенно для хорошо вооруженных кавалеристов. Но не получилось у них ничего. Совсем.

Мосарабы и арбалетчики положили германцев еще на подходе. До нас сквозь пороховой дым доскакал только сам фрайхер, но лишь для того, чтобы на полном скаку сверзиться с коня. Тук его сбил на землю, метко засадив болт прямо в щель забрала гранд-бацинета[192]. Швайнеберг, кстати, остался живым, но ненадолго: я допросил его на предмет дальнейшей дороги и приказал повесить на ближайшем дереве. И поделом тупому швабу.

Добыча досталась богатая. Мало того что к нам перешло семь телег с провиантом и фуражом, так еще три десятка добрых коней со сбруей и доспехами. Остальных поймать мы не смогли, да и полегли многие лошадки под болтами и пулями. Еще целый воз нагрузили отличными доспехами и оружием с самих имперских кавалеристов. Да и денег нашлось немало. В общем, поживились неплохо.

Чудом уцелевших девчонок я тоже забрал с собой. Все равно им идти было некуда, а так Матильда к делу приставит.

Второй раз, почти на границе с Фландрией, нас под вечер атаковали швейцарские наемники. Сначала из леса обстреляли из арбалетов, а затем кинулись, завывая как волки и размахивая алебардами. Тут, конечно, не все так красиво сложилось, как с дойчами. Долбаные кретьены оказались свирепыми и упорными бойцами и забрали с собой на тот свет четверых арбалетчиков, одного мосараба и трех кутилье. Еще с десяток моих человек поранили, но, слава богу, не опасно. И это учитывая, что швейцарцев было всего-то три десятка, то есть вдвое меньше, чем нас. А вот добычи с них мы практически никакой не взяли. Считай, одни доспехи и оружие. Десяток арбалетов, капеллины[193] и полукирасы. Ну и палашей с алебардами достаточное количество; правда, все железо оказалось отличного качества, но это радовало мало. Моих людей с того света не воротишь.

Когда добрались до Фландрии, мне удалось немного пополнить отряд. Нанял всего пятнадцать арбалетчиков, больше не получилось…

– …господин! Клянусь Девой Марией… По неразумению своему! – Вопль управляющего вырвал меня из воспоминаний.

– Говори.

– Все скажу… Все, господин барон!!!

– Дайте ему еще, чтобы заткнулся.

Мосарабский десятник лениво, но сильно двинул управляющего под дых.

Пока толстяк корчился на земле и ловил ртом воздух, я попытался нащупать в себе хоть какое-нибудь сострадание к нему… Не-а… Нету. Ни капельки. А чего его, вора поганого, жалеть? Потворствовал оскудению моей баронии и сам крал, собака, безбожно.

Барония… Одно название. Когда я наконец выбрал момент и выяснил, прочитав ввозную грамоту, что же собой представляет так громко названный кусок земли, то сначала особо не огорчился. На бумаге все выглядело довольно пристойно.

Барония оказалась очень удачно расположена на возвышенной части побережья, принадлежащего провинции Брабант. Как раз в самой удаленной части этой провинции, вклинившейся извилистым языком по побережью между Фландрией и Северным морем и связанной с самим Брабантом только узким перешейком возле устья Шельды. Так что к моей баронии были гораздо ближе фландрские Гент и Брюгге, чем брабантские Антверпен и Брюссель.

Земли оказалось не так чтобы много: примерно десять лиг по побережью и столько же в глубину материка. Это только моя земля, но в баронию входили еще владения моих двух вассалов. Неких юнкера ван Брескенса и юнкера ван Груде. То есть обыкновенных эскудеро-оруженосцев, и еще без должности. Недорослей, если по-русски. Самое низшее дворянское сословие. Их земли выхода к морю не имели и были вовсе уж микроскопическими: оба вместе – вполовину меньше моих владений.

Земля большей частью являлась не особо пригодной под посевы – скалистой и каменистой, но ближе к побережью плодородные участки встречались.

Через баронию еще протекала река под элегантным названием Рюпел. Не ручеек, а настоящая река, правда, несудоходная. Очень хочется надеяться, что в ней водятся так полюбившиеся мне речные угри. Впрочем, не совсем и река – рукав Шельды, из которой она брала свое начало и впадала в море как раз с краю моей баронии.

Там же находился средних размеров симпатичный лесок из дубовых, ореховых и буковых деревьев.

Ну и пейзажи мне в реальности понравились. Трава по пояс, перемежающаяся скалистыми участками, множество живописных ручейков и небольших рощиц. Вот как бы и все…

Нет, не все. Про деревеньку забыл. Деревня Гуттен расположилась рядом с замком, в ней было под сотню дворов. А вот сколько душ обитает там, мне пока не ведомо. Буду завтра принимать фуа от сервов, заодно и посчитаю.

Ну и сам замок, конечно. Он на бумаге тоже выглядел солидно – даже рисунок прилагался. Расположен на высоком холме, как раз на краю скалистого обрыва, омывающегося морем. Рядом пригодная для стоянки судов небольшая бухта, затертая в скалах. Большой и высокий донжон и четыре крепостные башни по углам стен, ну и все остальное, прилагающееся к каждому нормальному замку. Герса и разные там рвы с крепостными воротами. В общем, картина на бумаге была прописана достаточно привлекательная.

Но это на бумаге…

Как только я увидел замок «а натюрель», все остальное осматривать желание пропало начисто. Загрустил я и насовал мысленно Карлу все матюки, которые знал. Да еще несколько особо извращенных выдумал.

Замок, мля…

Вроде бы донжон с башнями и стенами присутствует, и размером он не совсем маленький, врать не буду… но он же древний до невозможности и обветшал до полного безобразия…

– Господин, я все покажу!!! – в очередной раз взвыл эконом и опять заткнулся после полученной плюхи.

За жизнь свою, собака, беспокоится. И правильно беспокоится. За то, что он довел до такого состояния мое имущество, убить даже мало. На кол его, что ли, посадить?

Стена со стороны берега треснула и местами осыпалась. Деревянные галереи и машикули сгнили и тоже попа́дали: почитай, и нет их. Цепи, державшие герсу, на хрен заржавели, и она так и застряла в полуподнятом состоянии. На лошади только нагнувшись проехать можно. Крепостные ворота потрескались и расползлись. Перекрытия в башнях сопрели, и теперь на них можно было взбираться только с реальным риском для жизни…

Млять, эту разруху можно перечислять до бесконечности… А у этого урода в деревне добротный каменный дом, крытый свинцовой черепицей, снятой с замковых башен. Кстати, и сама деревня показалась с виду довольно зажиточной. И возит этого скота упряжка о двух добрых конях, и ручку ему сервы целуют, как господину… А он, собака, сам мой раб!

Ну, повешу суку!

А герцогского управителя моей баронией найду и колесую. Он, падла, сидит в Антверпене и на подотчетные ему земли носа не кажет, только принимает от этого скота подношения.

Я, конечно, в глубине души так и остался вполне толерантным современным и даже местами демократичным человеком, но за такое колесовать мало. Для восстановления замка затраты все же потребуются немалые…

– Как тебя зовут, раб?

Эконом уткнулся лбом в землю и забубнил:

– Михаэль, господин. Михаэль, ваша милость…

– Рассказывай, вор…

– Это не я, ваша милость… – Эконом горестно взвыл.

– А кто?

– Мэтр Юпп Риббек. Он! Старший прево округа. В его ведении эта земля. Он смущал! Он… говорил, устроит так, что земли останутся в управлении сенешаля, а он сможет все непотребство и воровство скрывать за положенную плату. Ва-а-аша милость, поми-и-илуйте… – взвыл эконом и, получив в очередной раз по морде, забился в истерических рыданиях.

– Что ты хотел мне показать?

– Я покажу, я покажу… Разбойники, ох, какие же они разбойники… – Эконом, быстро перебирая коротенькими ножками, пополз ко мне, но на полпути получил по загривку тупым концом полусписы и уткнулся мордой в землю.

– Кто разбойники?

– Тиль Веренвен и его молодчики! Насильно долю всучивали и заставляли продавать в Антверпене евреям награбленное… Ох они и разбойники…

– Сколько их?

– Тридцать душ было, тридцать… – доложил угодливо эконом. – А вернулось двадцать семь. Трое сгинули где-то. Далин Горден, Раймон Брехс и Раймон…

– Пока заткнись, – приказал я эконому, не дослушав, и повернулся к Туку, стоявшему рядом. – Отдай команду компании располагаться рядом с замком. Прямо напротив ворот. Ставьте шатры и рогатки. Полевой лагерь по полному профилю, только рвы не копайте. Всем арбалетчикам и аркебузирам строиться в полном вооружении. Матильда пускай продолжает перепись, а экономом я пока назначаю Петера. Он уже ходить может, пускай приобщается. Пусть себе кого надо из инвалидов в помощники выберет. А мы наведаемся к разбойничкам.

– Вот это дело, монсьор! – Обрадованный Тук умчался раздавать приказания.

– Где они? – поинтересовался я у бывшего эконома.

– Так в бухте же их гукер[194]. И шебека[195] там под разгрузкой. Это та, что они с собой пригнали. Я покажу, как туда незаметно подобраться. Только что со своего разбойного промысла они пришли. Добра на шебеке не счесть… – Михаэль поцокал языком и сразу прикрыл голову руками, увидев, как аркебузир занес над ним древко полусписы.

– Вяжите его…

Вот этот момент уже очень интересен. Если есть корабль, то разбойнички – самые настоящие пираты. И что мне удивляться тому, что деревня с виду зажиточная? Пиратский промысел всегда был особо прибыльным. Очень интересные мысли наклевываются… Но посмотрим.

До бухты было всего полчаса ходу. Эконом показал тропинку, и мы незаметно для пиратов к ней подобрались. Часовой был всего один – взять его живым не получилось, но и поднять тревогу он не успел. Пара болтов воткнулась в шею, обрывая крик, остальные пробили грудь. Арбалетчики у меня все-таки великие мастера своего дела. Жалко, конечно, парня – все же моя собственность. Пользу мог какую-нибудь принести, а так – сгинул бессмысленно.

Бухта оказалась совсем небольшой, но прекрасно укрытой скалами и от штормовых ветров, и от любопытного взгляда. И с моря, скорее всего, не заметна. Укромное и даже красивое местечко.

Как и говорил эконом, в бухте стояла пришвартованная к причалу шебека, а рядом с шебекой – упомянутый гукер. Такая небольшая двухмачтовая посудина, в разы меньше, чем шебека. Даже не представляю, как с нее пираты смогли шебеку взять. Не иначе ночью на рейде подловили. Но это я узнаю чуть позже. От самих разбойничков.

Из шебеки таскали в большой сарай какие-то узлы и ящики. Народу на причале вместе с грузчиками совсем немного. Человек двадцать пять. Все поголовно коренастые невысокие бородатые крепыши в накинутых поверх кольчуг кожаных куртках с капюшонами. Из оружия я у них смог рассмотреть только короткие широкие палаши, длинные кинжалы и у нескольких – арбалеты.

– Как их брать будем, монсьор? – поинтересовался шотландец с азартно горящими глазами. – Можно их всех прямо отсюда из арбалетов перебить.

– Зачем перебить? Думай, что говоришь. На хрена мне дохлые сервы, башка ты каменная? – умерил я пыл скотта. – Удивляюсь я тебе иногда, Уильям. Все бы тебе убивать… Учись мыслить широко.

– Ну а как, монсьор? – слегка обиделся мой верный эскудеро.

– Всех – живьем. Но в случае сопротивления – руби́те. Спустимся к шебеке пешим порядком. Командуй… – Я снял с седла ерихонку, надел на голову и опустил наносник. Сегодня решил не надевать тяжелый готический доспех, надоел он мне по дороге, вместо него облачился в юшман, доставшийся мне при освобождении семьи еврейского ювелира – еще в самом начале моей истории. Легче он намного, да и удобнее, честно говоря. Попробовал, как выходит из ножен тальвар, и скомандовал:

– Вперед…

Разбойников удалось застать врасплох. Мы влетели на причал с великим ором и криком, так что никто из них не успел оказать сопротивления или не захотел, поняв, что это совершенно бесполезное дело и приведет только к смерти. Возможно, мучительной. А застывшие на скалах арбалетчики, готовые нашпиговать болтами любого засомневавшегося, оказались еще одним весомым аргументом к сдаче в плен.

Пиратов быстро разоружили и связали им руки, попутно надавав тумаков для смирения, и сложили в рядочек на причале. Общим числом их и оказалось ровно двадцать четыре.

– Кто из вас главный? – вежливо поинтересовался я у разбойничков.

Никто не ответил ни слова. Только зыркали злобно, как на басурманина. Ай как нехорошо…

– Я барон Жан ван Гуттен. Ваш сеньор, – продолжил я, прохаживаясь по причалу. – А вы мои сервы, сиречь – рабы, и я волен вершить над вами суд и расправу…

Могу, конечно… Но вот совершенно не понимаю: что с ними сделать? Можно казнить образцово-показательно, для назидания остальным. И следовало бы… Но я – хозяин им, и мыслить следует как хозяину, как бы странно это ни звучало. Почему странно? Потому что я вполне уже сжился с ролью средневекового дворянина и освоил все надлежащие ему манеры. Не отличишь от настоящего, даже при ближайшем рассмотрении. Да и со временем уже вполне сжился и даже, кажется, принял это долбаное Средневековье таким, как оно есть. Но хозяином рабов еще не был ни разу. Вот отсюда и странности в ощущениях. Вроде волен я казнить их или миловать по своему усмотрению, но не все так однозначно. Сервов истребить проще простого. Но настоящий хозяин в первую очередь озаботится не истреблением с наказаниями, а прибылью с них. И не одноразовой, а постоянной.

Есть еще один довольно весомый аргумент не устраивать резни. Фландрия это, народец здесь гордый и свободолюбивый, пережмешь палку – и останешься вовсе без сервов: сбегут в большие города, и всё. Год плюс один день – и гнусный воздух города делает любого свободным. А города-то эти от меня совсем близко…

– Кто из вас Тиль Веренвен? – прогулялся еще раз по причалу и остановился напротив самого крупного бородатого мужика. – Ты?

– Я… – тихо ответил мужик и зачем-то зажмурил глаза, хотя особо испуганным не выглядел.

Хитроватое, с грубо рубленными чертами лицо, короткая бородка, подбритые щеки. Типичный голландский капитан. Такими их еще любят изображать в фильмах.

– Поднимите его, – приказал я арбалетчикам. – Ну что, Тиль Веренвен… Получается, ты главарь пиратов. Так? Знаешь, что за это бывает?

– Рыбаки мы, господин барон… – замотал энергично головой Тиль. – Просто вот…

– Случайно наткнулись на шебеку и случайно ее захватили? Нет? Дай угадаю… Вы ее нашли… Пустую. Где экипаж и товар, разбойничья морда? Прикажу утопить, как собаку! Ну!

– Товар в сарае… а экипаж…

– В море?

– Ну да… – обреченно кивнул головой Веренвен. – Почти весь. Сарацинская же шебека… Мы к самому Бискаю ходили, там и взяли. Ткани они везли и краски. Нечестивцев мы порубили. Они шестерых наших успели убить. Сами понимаете… А гребцы… гребцы в пещере… Господин барон, богоугодное же дело сделали. Магометане же они. Не гневайтесь, ваша милость. Все теперь по праву ваше…

Капитан пиратов умоляюще посмотрел на меня. Теперь он выглядел растерянным и испуганным, но все-таки некая хитринка во взгляде присутствовала.

– Хочешь сказать, что это вы первый раз решили попиратствовать, да? А до этого только селедку ловили?

– И треску с камбалой… – согласно кивнул Тиль. – Так и есть… ей-богу…

Я просто промолчал, вглядываясь ему в лицо. До истины добраться совсем не трудно. На третьем отрезанном пальце он выложит все. Но, думаю, этого не понадобится.

Так и оказалось. Веренвен не выдержал взгляда и нехотя выдавил из себя:

– Бывало и раньше…

– Монсьор, дозвольте я ему язык развяжу, – вклинился Тук в разговор. – Ну в самом же деле – хам последний. С ним по-хорошему разговаривают, а он морду воротит.

– Успеем, дамуазо Логан, – остановил я разбушевавшегося шотландца, – пойдем лучше товар да пленников посмотрим. Веди, Тиль Веренвен.

– Кого первого? – деловито спросил Тиль и сразу как подкошенный упал на землю.

Тук, не долго думая, врезал ему по шее.

– Ваша милость! К своему сеньору обращаться только «ваша милость» или «господин»!.. – прошипел Логан в лицо главарю пиратов. – Ты понял, или мне еще раз объяснить тебе?

– Я понял… – прошептал фламандец, недобро сверкнув глазами на скотта.

М-да… Так я каши со своими сервами не сварю. Через неделю все разбегутся… Но и Тука понимаю: он честно исполняет свои обязанности, во всяком случае, как он сам их понимает.

– Дамуазо Логан, благодарю вас. А сейчас, прошу, займитесь судами. Тщательно обыщите их, в случае необходимости организуйте разгрузку. Ну и будьте готовы все описать. – Я решил занять Тука чем-то полезным, а то от его рвения пока вреда больше, чем пользы.

– Как прикажете, монсьор. – Тук коротко поклонился и убежал исполнять приказание.

– Вставай, Тиль Веренвен, и пойдем сначала посмотрим товар, – сказал я фламандцу. – Да не кривись, не кривись. Ты не только зуботычину, но и пеньковый воротник заслужил.

– Да я и не жалуюсь, ваша милость… – Фламандец, покряхтывая, встал и показал рукой на несколько крытых соломой добротных бараков из тесаного бруса, стоявших вдоль берега на сваях. – Вот тут в сараях все и лежит…

– Откуда лес брали? – поинтересовался я.

Насколько я уже успел увидеть – в Брабанте, да и во Фландрии тоже, строили преимущественно из камня. Леса здесь очень мало, и от этого он жутко дорогой. А все леса принадлежат либо феодалам, либо городам, и за самовольную порубку не просто штрафуют, но и руки отрубают безжалостно. Это не Россия с ее неисчерпаемым запасом древесины. А тут у обыкновенных рыбаков такая роскошь. Наводит на размышления…

– Бревна собираем на берегу, – ответил фламандец, связанными руками неловко отпирая ключом с замысловатой бородкой большой амбарный замок. – В сезон штормов много плывуна выбрасывает. Да и сейчас бывает.

– Что такое береговое право, знаешь? Вижу, знаешь. Стало быть, мой лес собираете, так?

– Значит, так… – с тщательно скрываемым недовольством согласился Тиль и открыл отчаянно заскрипевшую дверку.

– Что здесь? – В полумраке амбара я рассмотрел лежащие на поддонах ряды тщательно зашитых в мешковину тюков, пирамиды бочонков и еще какие-то ящики с рулонами. Прямо склад госрезерва. Прошелся вдоль них и попробовал поднять один тюк… Тяжелый…

– Шелк-сырец и хлопок-сырец, – пояснил Веренвен. – Там, дальше – хлопковая пряжа и рулоны готовых тканей. Атлас и бархат. Ковры есть, но немного. Всего десяток.

– Это все с одного похода?

– Да, но это еще не все. В другом амбаре краска для пряжи. Ну и еще там по мелочам. Специй немного и зерен сарацинской заразы пара мешков. Оружие и доспех с мавров.

– Как у вас это получилось со столь малой командой? – изумился я.

– Ну… нас вообще четыре десятка было… – тяжело вздохнув, ответил фламандец. – Шестерых за поход недосчитались. Ну а с магометанами просто свезло. Шебека как раз на мель села, и те двумя шлюпками пытались завести тросы на скалу, чтобы сняться. Почитай вся их охрана в тех шлюпках и была. Ну а тут мы… Тех, кто в шлюпках были, – их всех из арбалетов положили. Ну а саму шебеку приступом взяли. Они из фальконетов выпалить не успели. Вот как-то так и получилось. Но все равно они шибко дрались. Как раз шестерых наших и убили. Капудан ихний Далина и Раймона из пистолей своих богомерзких застрелил…

– Подожди… – остановил я пирата. – Вас здесь сейчас двадцать шесть душ. Шестерых в походе убили. Где еще восемь?

– Симон и Гвидо пленных охраняют в пещере. А папашу Адриса, штурмана нашего, внук домой повел. Почтенного возраста он. Еще четверых я в деревню за подводами послал… – Фламандец неожиданно бухнулся на колени. – Ваша милость, давайте как-то этот вопрос решим… Не гневайтесь, мы всего два раза в год ходим на промысел этот и не всегда приходим с добычей. В основном на Доггер-банке рыбой промышляем. Помилуйте! У всех же детки малые. Что хотите сделаем, только помилуйте. Берите всё…

– Вам прямой путь в петлю… но посмотрим… – Я присел на бочку и крепко задумался.

И как поступить? Товар однозначно заберу. Выручки с него как раз хватит замок отремонтировать, а дальше? Шебеку продать? Кому? Где? И главное – зачем? Да и товар еще попробуй спихни, не зная конъюнктуры…

Вот же забот навалилось… Ей-богу, геройствовать проще. А тут еще с сервами разбираться и гребцами с галеры, будь они неладны.

– Руки давай, – приказал я фламандцу и разрезал кинжалом веревки на его запястьях. – Рыпнешься – глотку перережу. Рассказывай, куда и кому товар продавали награбленный?

Тиль потер запястья и глубоко поклонился.

– Эконом продавал. У него связи с еврейскими купцами в Генте.

– Сколько он себе забирал?

– Две трети и еще десятую часть. Пояснял, что передает в Антверпен своему человеку, чтобы наши земли так и оставались без хозяина. – Тиль скривился. – Мерзкий он все-таки человек. Он нас выдал?

– Ну а кто еще… – Я не стал скрывать участие эконома. – Давай теперь честно рассказывай все. Как рыбу ловите? Что с ней дальше делаете? И про промысел разбойный – тоже все. Только предупреждаю: заподозрю во лжи – перевешаю вашу банду прямо на реях шебеки…

И Тиль стал рассказывать… Пиратствовали мои холопы не столь долго. Изначально у них было всего пять десятивесельных карбасов – одномачтовых с прямым парусом, на которых они ходили за селедкой и треской. Но три года назад совершенно случайно наткнулись на вот это самый гукер, принадлежавший англичанам. Ну и ничтоже сумняшеся под предлогом продажи свежевыловленной трески поднялись на борт и вырезали команду. Обнаружив, что гукер забит шерстью под завязку, как говорится в одной очень умной книге – «поняли, что это хорошо». Вопрос – заниматься этим дальше или нет? – был окончательно снят с повестки дня.

Но справедливости ради хочу отметить, что товарищи новоиспеченные пираты подходили к своей преступной деятельности очень ответственно и осторожно. Рыбу они ловить не перестали, благо гукер позволял это делать в более масштабных количествах. Солили и сдавали почти за бесценок, но некоторую прибыль это все-таки давало.

Христиан, божился Тиль, они не трогали, а в основном щипали сарацин в Бискайском заливе. Выходили туда всего два раза в год – когда сезон штормов заканчивался и купцы опять открывали трафик. Все проблемы с реализацией, в том числе и с рыбой, решал как раз преступный эконом Михаэль, сдавая все оптом еврейским купцам, которые присылали за товаром караваны прямо в Гуттен. При этом, скорее всего, обдирая по цене и самого Михаэля, ну а он соответственно оставлял самим виновникам торжества сущие копейки.

Но процветанию деревни, и так не бедной, все-таки отсутствие реального хозяина способствовало, и этих крох хватало с головой. Все и всем были довольны. В каждом дворе была добрая скотина, множество птицы. Да и земельку господскую, помимо своих клочков, они тоже стали потихоньку распахивать без спроса. То есть наступили мир и процветание в одной отдельно взятой деревне, и длились они до того самого времени… пока… Пока окончательно не оборзел эконом.

Он, собака, деревню обложил налогом сверх того, что в казну сдавался, и даже батрачить сервов заставлял в своем хозяйстве. То есть фактически занял мое место. Повешу скота при полном стечении народа…

– Кто у вас старший в деревне? – поинтересовался я. – Пойдем второй амбар смотреть, а ты по пути рассказывай.

– Так Якоб Янсен дорпхоофтом у нас. Справедливый и уважаемый человек.

– Ну и почему этот уважаемый человек не поставил эконома на место?

– А как, господин барон? – Тиль вздохнул. – Он этим нашим промыслом в кулаке народ держал. Почитай вся деревня на нем повязана. Грозил, что выдаст с потрохами, и одновременно принуждал пиратствовать… Совсем заел, мироед, а Якоба Янсена чуть вовсе со свету не сжил. Дочку его себе требовал в служанки, ну понятно же на самом деле для чего.

– Жены у него нет, что ли?

– Вдовец он. Сын только. Такой же… – Тиль хотел сплюнуть, но постеснялся в моем присутствии.

– Почему вы его не прирезали? – поинтересовался я и вошел во второй сарай.

– Думали… – покаянно заявил Тиль. – Но…

– Что «но»? Не изображай раскаявшуюся овцу. Все равно не поверю.

Я присел возле небольшой стопки остро пахнувших мешочков. Достал кинжал и сделал небольшой надрез… На руку выкатилось несколько черных шариков… Рассмотрел получше, понюхал. Перец… душистый перец… Очень хорошо.

– В общем, господин барон, он говорил, что бальи в Антверпене все знает, и если мы его – эконома, убьем или в положенный срок он не отвезет деньги…

– …то сюда прибудет стража. Так? – перебил я Тиля и надрезал другой мешочек…

А это просто черный перец.

А здесь гвоздика… И немало.

А это, кажется, дробленый лавровый лист…

Еще какая-то хрень… Кардамон, кажется.

Интересный набор получается… Прям как для…

– Ну да… – слегка замявшись, ответил грозный глава пиратов.

– Ты мне лучше скажи: как вы солите селедку? – задал я вопрос фламандцу, проясняя сам для себя мелькнувшую в голове мысль.

– Ну как, как… – удивился фламандец. – В бочках, солью пересыпаем – и всё.

– Потрошите?

– Нет…

– И часто рыба тухнет – особенно летом, в жару?

– Да, ваша милость. Мы ее, почитай, только с началом холодов и начинаем заготавливать. А летом – слишком много соли приходится тратить. Невыгодно, да и не всегда помогает. Летом вялим и коптим.

– То есть tuzluk не делаете?

– Что такое tuzluk, господин барон? – выпятил глаза фламандец.

– Соляной раствор, придурок!.. – рявкнул я на Тиля и расхохотался от собственной догадливости.

Ах, какой же я молодец! Нет, все-таки я голова… Красавчег… Селедка пряного, «царского» посола!

Просто селедка крутого посола, хранящаяся хоть год! Хоть три.

Паюсная икра!

Просто икра!

Печень трески!

Сама треска горячего копчения, филе и тушками…

Да еще много чего, если поразмыслить… да вспомнить.

До этих деликатесов народ тут еще не додумался. Я первым буду! Это же доход! Стабильный доход! А я голову сломал, где деньги добыть…

– Короче, Веренвен. Завтра посылаешь в море баркас – и чтобы к обеду у меня была селедка. Полная лодка. Ты меня понял? Потом скажу, что еще понадобится.

– Так вы нас прощаете, ваша милость?! – Тиль бухнулся на колени и полез целовать мне руки.

– Еще чего! – Я быстренько отпрыгнул на недосягаемое расстояние от фламандца. – Конечно, не прощаю, но… жизнь дарю. Отработаете… Позже объясню как. Веди теперь к рабам. И это… еще раз полезешь мне руки целовать – утоплю в море как щенка! Ты понял?

– Понял, ваша милость! – радостно завопил пират. – Еще как понял! Не достоин я такой милости…

Вышли на берег и направились в глубину бухты. Я еще по дороге прихватил пяток мосарабов с собой, на всякий случай. Через пару десятков метров стены бухты сузились, оставляя небольшой извилистый проход, и вскоре показалась щель, почти полностью заросшая плющом.

– Сейчас, ваша милость. Там темно… – Фламандец сунул просмоленный факел в тлеющий возле входа в пещеру костерчик и помахал палкой, раздувая огонь. – Ваша милость, разрешите, я первый туда войду. Мало ли что…

– Иди… Нет, стой. Выводи их поодиночке, сюда… По пещерам я еще не лазил.

Фламандец замялся.

– Что еще?

– Ну, там…

– Что?

– Ну, черные там… и еще один есть совсем непонятный… Может, через решетку на них поглядите? Могут же порчу навести, исчадия адовы, или что еще похуже…

Ниггеров, красавчики, наловили, ёптыть… Ну а кто еще на сарацинских галерах в гребцах? Только черные и христиане, конечно. Ну и что с ними делать-то? Еще один головняк…

– Белые есть?

– Есть немного.

– Так вы что, уроды, христиан в цепях держите? Порешу вас как нехристей!

– Ну… – замялся Тиль, – как бы это… эконом сказал – перепродаст. А по мне – так отпустить надо было… – моментом «переобулся» серв.

– Я все-таки вас повешу, еретики! С христиан и начинай! – наорал я на фламандца.

И приказал аркебузиру принести мне с кораблей какое-нибудь кресло или стул. И еще мою флягу с вином. Комфорт превыше всего, ёптыть… На том и стоим.

Мосараб успел притащить резной стул с высокой спинкой и флягу, прихватив еще с шебеки красивый бокал из серебра, сплошь покрытый вычеканенными на нем арабскими письменами, а из пещеры никто так не и показывался. Я уже подумал, что хитрый фламандец надурил меня и свалил через другую дыру, как послышался лязг чего-то металлического и шибанула в ноздри особо ядреная вонь. А еще через пару секунд Веренвен выпихнул из пещеры какое-то чудище в лохмотьях, закованное в цепи и заросшее волосами до полной потери человеческого облика.

– Och… yoptytj… – только и смог сказать я при виде прикрывающегося от солнца рукой, чумазого и отвратительно воняющего мужика.

М-да… подозревал я, что в плену у сарацин христианам несладко, но не до такой же степени… Хотя особо истощенным мужик не выглядит. Вот какой он национальности? А хрен поймешь так навскидку…

– Вы христианин? – задал я для начала вопрос на языке Иль-де-Франса.

– Да… – хрипло ответил мужчина на том же языке и, брякнув цепью, широко перекрестился.

– Ваше имя?

– Пьетро Фиораванти.

– Я, кондюкто лейб-гвардейской роты его светлости герцога Карла Бургундского барон Жан ван Гуттен объявляю вас свободным! – как можно торжественнее заявил я и грозно гаркнул в ухо Веренвену: – Снять с него цепи!

Впрочем, снимать оковы пришлось уже с лежачего пленника. Ломбардец, судя по фамилии – это был именно ломбардец, услышав, что он свободен, попросту брякнулся в обморок… Понимаю. Сам не знаю, как бы на его месте среагировал. А фамилия чем-то знакомая… Фиораванти… Фиораванти…

– Пречистая Дева Мария благослови вас, господин барон! – Ломбардец, придя в себя, ломанулся ко мне на четвереньках целовать все, что под губы подвернется…

– Право, не стоит… – Я, зная приличествующие времени обычаи и уже хорошо наловчившись, успел соскочить со стула, избежав лобызаний. – Это мой христианский долг.

Не, ну эпически же звучит, а смотрится еще красивее… Благородный барон освобождает христиан из плена! Буду по одному освобождать и тащиться в каждом случае от собственной значимости.

Ломбардец, пока с него сбивали цепи, стоял на коленях и, обливаясь слезами, горячо молился, осеняя себя раз за разом крестным знамением, и все порывался мне что-нибудь поцеловать. Я даже расчувствовался и приказал налить ему вина.

Нет… ну знакомая же у него фамилия…

– Как вы попали в плен к магометанам, Пьетро, кто вы и какой раньше у вас был род занятий? – пришлось поинтересоваться у него, пытаясь найти подсказки к навязчиво вертевшемуся у меня в голове вопросу.

– Я вместе со своими подмастерьями плыл на Мальту, господин барон… – Ломбардец закашлялся, поперхнувшись вином. – Нас подрядили на работы по восстановлению обветшавших бастионов в порту. Но по пути судно захватили сарацинские пираты. Я же сам – член ложи святого Луки цеха каменщиков Генуи…

Член… ха… понятно, что не пилотка… Масонов, что ли? А-а-а… Каменщиков?

Да ладно…

Не может быть…

Рояль в кустах…

Одна тысяча четыреста семьдесят пятый год… Во мля… Все сходится…

– Пьетро, насколько мне известно, вы сейчас должны быть в Москве…

– Нет, ваша милость, в Московию поехал мой дядя Аристотель, его пригласили туда для постройки храма… – начал отвечать ломбардец, запнулся и с удивлением вытаращил на меня глаза: – Откуда вы, сеньор барон, это знаете? Ему пришлось уезжать очень спешно, и практически никто об этом не знал…

– Из-за истории с монетами? – улыбнулся я, совсем вогнав ломбардца в ступор.

Какой-то парадокс получается. Вот совсем я истории не знаю. Какие-то отрывочные крошки, пользы от которых, казалось бы, никакой нет. А надо же, пригодилось…

Все дело в женщинах. Именно в них. Случилась у меня как-то горячая интрижка с одной кандидаткой исторических наук… или кандидатом? Впрочем, не важно. Дама была невообразимо интеллигентная, холодно красивая и как бы изображала всю из себя неприступную – отшивала меня чуть ли не с месяц. Но когда все-таки почетно капитулировала, я с ужасом обнаружил, что она в постели ни о чем, кроме истории, разговаривать не может. Даже во время того, как мы… ну, в общем, вы меня понимаете. Особенно после… Кайф у нее такой был…

Вот как раз об архитекторе, механике и вообще мастере Ренессанса широкого профиля Аристотеле Фиораванти я от нее во время этого самого и узнал. И о построенном им Успенском соборе в Московском кремле – тоже. И о Пушечном дворе великого князя. И как ни странно, запомнил…

Твою же маман… каменщик, архитектор… а у меня замок в ремонте. Не, ну мне сегодня везет. Все как по заказу…

– Маэстро, а твои мастера тоже здесь?

– Да, сеньор барон… Слава Предтече Иоанну Крестителю, все здесь. И Лоренцо, и Джузеппе…

– Сколько их всего?

– Шесть душ. Вы же их тоже освободите?! – Ломбардец умоляюще сложил ладони перед лицом. – Молю вас, ваша милость… ради всего святого!

– Маэстро Фиораванти, думайте, что говорите. Это мой долг христианина! – величественно заявил я итальянцу и дал команду вытащить из пещеры всех ломбардцев.

Что горе-пираты и сделали. Вскоре от запаха множества немытых тел дышать в этой каменной щели стало совсем невозможно, но несмотря на это, окружающие скалы огласились счастливыми воплями и горячими молитвами. Целовать же мои конечности бывшим рабам не дали мосарабы, без церемоний отпихивая тупыми концами пик то и дело кидавшихся с подобными намерениями темпераментных итальянцев.

Люди Пьетро также не показались мне особо истощенными, что меня нешуточно обрадовало. Планы на эту компанию у меня нарисовались грандиозные. Итальянцы – признанные во всей Европе архитекторы и инженеры, а тупую рабсилу я им нагоню из деревни в счет погашения ее многочисленных грехов передо мной. И будут мои сервы работать как миленькие, ибо я решил народец облагодетельствовать и одним махом снять с них кучу мелочных и бесполезных налогов. Даже право первой ночи сеньора уберу… или не уберу? Нет, вот с этим-то как раз нельзя решать так, с налету. Значит, право первой ночи пока оставляю. Не понравится невеста на морду – отменю.

– Маэстро Фиораванти, – подозвал я к себе ломбардца, сидевшего в обнимку со своими каменщиками и распевавшего псалмы.

– Сеньор барон, моя жизнь и жизнь моих людей – в вашем полном распоряжении! – торжественно продекламировал ломбардец и глубоко поклонился, мотнув сбившимися в колтуны волосами.

– Мне от вас для начала требуется совсем небольшая услуга… – я сделал паузу, формируя свою мысль. – Вам будет необходимо до завтра побыть в таком виде, в каком пребываете, – я ткнул пальцем в лохмотья. – Вас обязательно накормят и обеспечат кровом, но приводить себя в порядок пока не нужно… – продолжил я объяснять застывшему в почтительном недоумении ломбардцу. – Мэтр, что непонятного? Вас хотели завтра продать – и продадут… да не падайте в обморок… что же это такое? Я эту сделку не допущу, но мне нужно захватить покупателей на горячем… С поличным, так сказать.

Архитектор наконец понял, что от него требуется, и закивал головой, соглашаясь:

– Сеньор… это такие мелочи… все что угодно…

– Вот и договорились. Тиль, ты говорил, что там есть еще какой-то непонятный. Давай его… – Я отхлебнул вина и приготовился увидеть кого-то совсем необыкновенного.

А что? День сегодня такой. Не удивлюсь, если они сейчас из пещеры извлекут синемордого марсианина с антеннами в заду… Или эльфа… лучше, конечно, эльфийку… дивную…

Небольшая пауза – и из пещеры вытолкнули… Я даже с кресла встал и подошел поближе рассмотреть пленника.

Не инопланетянин и не эльфийка точно…

– Obaldetj… – От изумления я даже перешел на родной язык.

Передо мной стоял на коленях неимоверно грязный и заросший…

– Он что, тоже был на шебеке? – пришлось поинтересоваться у Тиля, ибо я не верил своим глазам.

– Да, ваша милость, – кивнул фламандец, с подозрением косясь на маленькую щупленькую фигурку в живописных лохмотьях. – В каморке, на корме был закрыт. Видимо, сарацины сами не понимали, зачем он им нужен, или провинился в чем…

Этот пленник, в отличие от остальных, был сильно истощен, и все его тело покрывали рубцы от плеточных ударов. Сейчас он стоял на коленях и невозмутимо смотрел на меня своими узко разрезанными глазами. Да, именно такими глазами, потому что он был китайцем. Не японцем или каким-нибудь филиппинцем, а именно китайцем. Каким-то загадочным способом я отличаю жителей Поднебесной от остальных обитателей азиатского мира. Круглое скуластое лицо, щелки глаз, остренький подбородок. Возраст не поймешь, но вроде в черных, сбившихся в космы волосах седины нет.

– Ни хао… – выдавил я из себя, просто разрываясь от любопытства.

То есть «здрасьте»… увы, но больше ничего на китайском я не знаю.

Ну день сегодня… Вот кого-кого, а китайца я точно не ожидал увидеть. Нет, это само по себе как бы не очень удивительно. С Китаем тут давно и успешно торгуют, особенно левантийские купцы и арабы, через них и остальные тоже. Я в шатре Карла видел кучу вещичек явно китайского происхождения, но самих китайцев, вживую… Это явно перебор. Ну сами посудите: Брабант, фламандцы, пятнадцатый век на дворе… и тут самый натуральный китаёза.

– Приветствую вас, господин, – вежливо поздоровался китаец и сидя поклонился.

Говорил он на итальянском языке с сильным акцентом, но слова выговаривал правильно, что уже само по себе вогнало меня в легкий ступор.

– Освободить… – Я показал на пленника рукой, все еще пребывая в легком очумении.

– Но, ваша милость… – Тиль даже растерялся. – Он же…

– Если мне еще раз придется повторить свое приказание, его место займешь ты, Тиль Веренвен! – рыкнул я на фламандца. – Быстро. И не пытайся меня понять. Твое дело – исполнять приказы, пока не докажешь свою способность думать самому.

– Как скажете, ваша милость… – Главарь пиратов без тени недовольства глубоко поклонился и в свою очередь наорал на своих подчиненных.

– Откуда ты знаешь язык ломбардцев и как тебя зовут? – поинтересовался я у пленника, пока с него сбивали кандалы.

– Аз есмь Фен Юйсян, господине. В сарацинском полоне три года как, то и смог изучаха не такоша молву осман и мавров, но и язы́ки полоняников, с кем судьба сводиша, – ровно и спокойно ответил китаец на ужасно архаичном русском языке. – Я разумяха франков, генуэзцев, кастильцев и русов. И греков такожа разбираю…

– Много русов у сарацин в полоне? – перешел я на русский язык.

Вот это подарок так подарок… Мне уже начало казаться, что я свой родной язык и забывать стал. Ну… кроме матюков, конечно. Будет хоть с кем поговорить, если, конечно, я смогу общаться с ним на средневековой «руськой мове».

– Вельми богато, господине…

К моему удивлению, я китайца понял хорошо, хотя его русский язык просто переполняли жуткие анахронизмы, дополненные не менее жутким акцентом. Слова как бы сами трансформировались у меня в голове в понятную речь. И, кажется, меня он тоже понимал.

– …ибо четыре лета назад татарове великого хана Девлет-Гирея, мурзы, сеиты и казаки его приводиша с Москвы великое множество русов на продажу в Кафу. И невольничьи рынки Магриба до се переполнены ими.

– Мы поговорим обо всем позже, Фен…

– Фен Юйсян, господине, – поклонился китаец, напоминая мне свое имя.

– Да, Фен Юйсян. Поговорим позже, но сейчас скажи мне: кем ты был в Поднебесной?

– Архитектором и инженером при дворе великого адмирала Чжан Хе в Шанхае…

Еще один архитектор… Напьюсь сегодня. Хоть бы не спугнуть пруху… Вот как случается. Тянутся серые будни, тянутся… вдруг раз – и все козыри на руках. Представил себе донжон своего замка в виде китайской пагоды и рассмеялся. А что? Подумаем.

Представился сам:

– Я кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии герцога Карла Смелого Бургундского барон Жан ван Гуттен, освобождаю тебя, Фен Юйсян, и дарую тебе свободу, – произнес я положенную формулу. – Нас ждут еще беседы, а пока ожидай, скоро вас всех покормят.

Негров из пещеры выгнали всех разом и посадили на корточки в рядок возле отвесной скалы. Ровно тридцать человек. Даже затрудняюсь сказать, к каким неграм они принадлежали. Их там, в Африке, видов очень много… Но явно не эфиопцы. Кожа их имела темно-оливковый, коричневатый оттенок, а губы и носы более подходили к семитскому типу, чем к африканскому. Особых атлетов, какими любят изображать африканцев, я среди них не обнаружил. Просто высокие, стройные и широкоплечие мужики. Даже скорее тонкокостные, чем коренастые. Чем-то они мне напомнили зусулов… тьфу ты – зулусов. Вот.

– Кто главный? – Я прошелся вдоль чернокожих пленников, стараясь дышать через раз.

Полное молчание, но ситуацию поправил ломбардец Фиораванти. Он перевел мои слова на португальский язык.

Откликнулся мужик, сидевший в первой шеренге. Выглядел он старше, чем остальные. И был больше исполосован плетьми. Вся спина и плечи у него бугрились серыми рубцами.

– Его зовут Мвебе, ваша милость, – перевел Фиораванти.

– Спросите у них, маэстро, хотят ли они на свободу?

Ломбардец задал вопрос, и ответом ему был дружный гул. Африканцы загомонили и отчаянно зажестикулировали.

Ага… хотят. Это я и сам понимаю.

– Скажите, что для этого им придется принять христианство.

Африканцы внимательно выслушали перевод, а затем старший задал вопрос ломбардцу:

– Он спрашивает, ваша милость: а Христос сильнее какого-то там Какумбы? – с возмущением перевел Пьетро. – Ну чертовы язычники, право слово, ваша милость. Может…

– Скажите им, что Иисус Христос поразит Какумбу молниями, помочится на его останки и заберет весь его скот и жен в свой крааль, – прервал я Фиораванти.

– Что такое «крааль»? – недоуменно спросил итальянец. – И вообще я не знаю, стоит ли прибегать к таким сомнительным формулировкам, ваша милость.

– Стоит, маэстро. Стоит. Миссионер должен разговаривать с ними понятным им языком и вообще, надо с чего-то начинать, чтобы сделать из них добрых христиан. А крааль – это у них загон для скота и дом одновременно. Вперед, маэстро. Вперед…

Пьетро, запинаясь и заикаясь от волнения, перевел мои слова главнегру.

Тот, в свою очередь, дословно и изображая в движениях, поэтапно довел до своих соплеменников, что сделает бог белых с их Какумбой. Но, кажется мне, он еще маленько от себя извращений добавил, во всяком случае, характерные движения, не предусмотренные мной, он изобразил. Очень характерные…

Африканцы после его речи на пару секунд притихли, переваривая информацию, а затем единогласно согласились креститься в веру такого могущественного бога.

– Вот и laduschki, – с облегчение выдохнул я и подошел к Тилю Веренвену. – Тиль… как я понял, ты согласен служить мне верой и правдой. Так?

– Точно так, ваша милость.

– И ты понимаешь, что вот с этого самого момента ты выполняешь все мои приказания от и до, беспрекословно. И если я тебе прикажу утонуть – то ты утонешь без лишних разговоров и всяческих сомнений. Так?

– Истинно так, ваша милость. – Фламандец бухнулся на колени.

Я немного помедлил, рассматривая его. Как бы в ускоренном варианте, без особых проверок получается, но… но, кажется, я не прогадаю, приблизив этого здоровяка.

– Хорошо. Тогда – я, барон ван Гуттен, назначаю тебя командующим флотом баронии и присваиваю чин обер-сержант-адмирала, с соответствующим жалованьем, долей в военной добыче и правом получения после двадцати лет воинской службы земельного надела в личное пользование и соответствующего сана. И сейчас же я, своим правом и словом, освобождаю тебя и делаю свободным человеком. А теперь принеси мне, свободный человек Тиль Веренвен, клятву в своей верности.

Фламандец, закатив глаза от волнения, немного покачнулся, но затем выправился и истово поклялся:

– Признаю себя, ваша милость, вашим человеком и клянусь всегда и везде, не щадя живота своего, отстаивать ваши честь, достоинство и имущество, положить в случае необходимости за вас жизнь свою. Никогда не злоумышлять ничего против вас, вашего замка и ваших людей. Клянусь в этом Пречистой Девой Марией, святой Богородицей!!!

Затем он с чувством обслюнявил мою руку, что пришлось перетерпеть. Ритуал, ёптыть. Одергивать нельзя.

– Я принимаю твою клятву, Тиль Веренвен, и признаю́ тебя своим человеком, – выпалил я, стараясь быстрее покончить с неприятным для меня делом.

Ну их, эти целования, куда подальше. Да и времени нет. Дел на сегодня еще уйма, а солнышко уже к горизонту клонится.

– Значит, так, Тиль. Организовываешь сейчас горячее питание пленникам и, пожалуй… пожалуй, бочонок пива им открой. Ночевать они сегодня будут еще в пещере. И смотри мне… черных не обижать. Завтра их крестить будем. Узкоглазого же и ломбардца я сейчас заберу с собой. Прочие остаются. Дальше: все ткани, золото и оружие с шебеки – в замок. Все! Учти! Остальное пусть в амбаре так и лежит. Дальше… нет, прямо сейчас – строишь свою команду, и они приносят мне клятву верности, и я их прощаю. Ну, и по селедке…

Взвалив на плечи Тиля кучу забот, я принял клятву от пиратов. Суровые бородатые мужики, приготовившиеся в душе к смерти лютой, коллективно прослезились и клялись крепко и истово. И я в эту клятву поверил. Очень натурально это у пиратов получилось.

Выставил караулы при складах и судах, отдал еще кучу приказов, запрыгнул на Родена и полетел галопом в замок.

Дел-то у меня… начать и закончить…

Глава 7

– Господин баро-о-о-н!!!.. а-а-ахр… – Вопль эконома прервался глухим звуком удара.

Я невольно поморщился. Не самое приятное в жизни дело – заниматься пытками, но иногда без этого не обойдешься.

Не хочет скотина признаваться, куда спрятал деньги. Мои стрелки чуть ли не весь его дом по камушкам разобрали, а ни полушки не нашли. Пришлось переместить эконома в пыточную…

Да, при всеобщем запустении моего замка в его подвале неожиданно обнаружилась отлично оборудованная темница на пять камер с образцово укомплектованной камерой пыток. Все железо, конечно, здорово поржавело, да и сама пыточная заросла пылью и паутиной под потолок, но это мелочи. Главное, инструментарий, позволяющий узнику по полной излить душу, остался вполне работоспособным.

– Давайте его в эту кроватку… – Я показал на пыточный девайс, представляющий собой наклонный стол с фиксаторами конечностей и даже головы.

Виллем Аскенс, отрядный профос на добровольных началах, совмещающий эту почетную должность с должностью обер-кузнеца, довольно гоготнул и вместе со своими подмастерьями живенько упаковал расхитителя баронского имущества. Звонко забрякали зажимы…

– Что смотрите? – рыкнул я на него. – Кто профос? Ты или я? Работайте, работайте…

Прошелся по камере пыток… Изобретательно… Пнул ботфортом какие-то гири, в рядок стоявшие вдоль стены, и взял в руки висевшую на крючке медную маску с присобаченной к ней в районе рта воронкой.

– Для чего эта хрень, Виллем?

– А?.. – Аскенс с увлечением копался в ящике, полном жуткого вида железяк. – А-а-а… Через эту штуку воду заливают в пасть неразговорчивым клиентам. Можно, кстати, попробовать!

Профос довольно заржал и от полноты чувств отвесил подзатыльник своему подмастерью Лосу по прозвищу Чурбак. Паренек чуть не рухнул на пол, и отыгрался на экономе, двинув толстяка по голове.

– Но это долго, – продолжил Виллем. – Щас жаровню притащат… оно побыстрей пойдет.

– Тебе видней, – повесил я палаческую приспособу на гвоздик. – Только шевелись, шевелись. Если через полчаса эта скотина не расколется до самого седалища, получишь по башке уже ты.

Эконом скосил глаза на орудия пыток, отчаянно забился и истошно взвыл:

– Не-э-эту-у-у… Ничего нету, милостивый господин! Я все прево отдавал! До грошика-а-а… ап…

Лос ловко воткнул ему в рот кляп и, довольный собой, мило потрепал эконома по щеке.

– Молодец. – Я похвалил пацана и сел за стол в углу. – Ну, где там эти угли…

– За мной несут. – В пыточную ввалился Тук и поставил на стол кувшин и пару бокалов. – Вино, кстати, тут неплохое, монсьор. Только его всего две бочки. Остальные пустые. А еще в одной, кажется, скисло. Кислятина жуткая.

– Что там Амбруаз с компанией делает? – Я отпил глоточек.

М-да… действительно неплохое вино. Скорее всего, на самом пике выдержанности. Удивительно, как еще эконом его не сбыл на сторону…

– До завтра с ними – всё… – Тук показал руками, в каком состоянии находятся бургундские чиновники, и тоже присел за стол. – Я приказал им прямо в винном погребе постелить, а поутру в разумных пределах похмелить и отправлять сразу к вам, монсьор.

– Молодец, братец… – брякнул я бокалом о бокал шотландца, – хорошо службу понимаешь.

– Ну дык… – Шотландец расплылся в улыбке и выхлестал свой бокал в два глотка. – Что, эта собака все молчит?

– Молчит.

– Дык, может, я?

– Опомнитесь, дамуазо Логан, – пришлось слегка прихлопнуть ладонью по столешнице, изображая гнев, – невместно благородному эскудеро благородного кабальеро такими вещами заниматься. Для этого есть специально обученные люди подлого сословия.

Тук еще больше возгордился и заорал:

– Где, мать вашу, эти чертовы угли? Почему капитан вынужден ждать!

– Да здесь уже… здесь…

В узкую дверь протиснулся единственный дойч в отряде. Адольф по прозвищу Дуб. Второй подмастерье кузнеца. Парнишка лет пятнадцати, но размерами похожий на тридцатилетнего богатыря. И еще: глядя на его лицо, можно было сказать с уверенностью, что он германец. Типичный. Каску рогатую и «шмайссер» в руки – и лучшего персонажа на роль фашистско-немецкого оккупанта не найдешь.

– О, это дело… – Виллем сразу засунул в тлеющие угли несколько страшного вида инструментов, а потом наградил и Адольфа подзатыльником.

«Значится, для парности, – мелькнуло у меня в голове, – чтобы никому из подмастерьев обидно не было. Однако педагог у меня кузнец…»

– Последнюю возможность тебе даю, сволочь, – для полной очистки своей совести я постарался воззвать к благоразумию эконома.

Ну в самом же деле: я не садист и не маньяк. Конечно, я здорово уже вошел в роль средневекового феодала, но пытать людей пока еще немного претит.

Подмастерье вытащил кляп из пасти толстяка.

– Скажу… все скажу… – обреченным голосом прошептал эконом, с ужасом смотря на жаровню. – Спрашивайте, господин.

Профос с помощниками и Тук разочарованно загудели, но мгновенно заткнулись, увидев мой кулак.

– Молодец. Давай по порядку. Кому сбывал товар, добытый пиратами?

– В Антверпене, евреям… – прошептал эконом.

– Во-о-от, а говорил, подлец, что в Брюгге. Это тебе за вранье, и чтобы далее неповадно было…

Я дал знак Виллему, и тот, выхватив из жаровни прут, закрученный на конце винтом, приложил его к пузу эконома.

От визга толстяка в углу камеры с грохотом осыпалась штукатурка, а Виллем от неожиданности выронил прут на пол и грязно выругался.

– Твою мать… – Я и сам от вопля эконома расплескал вино на стол. – Ну чего же так орать-то, скотина… Неужели больно?

– Молодой! Мо-олодой еврейчи-и-и-ик… – продолжил визжать эконом. – Рафа его зову-у-ут. Он сын богатого еврея Иофа… Иофеля… не помню я его проклятого жидовского имени-и… Они конверсос[196]… Имена на наш лад взяли-и-и… Но отец его – большой человек среди своих… Очень большо-ой…

– Как сообщался с ними?

– Сын ездит сюда сам, сын… и сейчас поехал…

– Рабов тоже ему собрался продать?

– Да… помилуйте…

– Когда их ждешь?

– Завтра к вечеру. За-автра… у-у-уй…

– Да прекрати ты выть! – Я встал и подошел к эконому, но быстро вернулся обратно за стол. Вонь там – просто непереносимая. Обгадился, сволочь…

– Теперь такой вопрос. Где деньги, нажитые тобой в воровстве? Подумай, прежде чем отвечать, иначе мои люди опять возьмутся за тебя… И будет больно. Не так, как уже было, а очень больно.

– Нету ничего! – решительно ответил толстяк. – Хоть на куски порежьте – нету…

– Давай, Виллем… – Я махнул рукой кузнецу. – Только смотри, чтобы живой остался. А я пока другими делами займусь.

Нюхать запах горелой плоти и дерьма под визги этого ублюдка – удовольствие сомнительное, поэтому я, прихватив Тука, поднялся наверх. Есть еще чем заняться.

Почти весь первый этаж донжона занимала громадная трапезная, которую сейчас заканчивала освобождать от разного хлама и грязи команда маркитанток под руководством Матильды.

– Что тут у вас, kotik? – Я обнял за талию фламандку, с грозным видом надзирающую за суетящимися женщинами.

Матильда, пользуясь своим положением любимой женщины самого капитана, полностью захватила власть в женской составляющей нашей компании и правила в ней железной рукой. Не брезгуя рукоприкладством, наставляла провинившихся баб на путь истинный.

– Работаем, moj gospodin… – Фламандка кокетливо поправила прядь волос, выбившуюся из-под чепца, и с намеком сообщила: – Господскую спальню вот убрали уже. Могу показать…

– Нашу спальню… нашу… – шепнул я на ушко Матильде. – Веди, показывай.

– Ну, там же ничего пока нет… – притворно засмущалась фламандка.

– Вперед… – Я хлопнул ее по крепкой попке и обернулся к Туку. – Дамуазо Уильям, стройте компанию во дворе. Трубачи, знамя… все по уставу. Я через полчаса выйду к ним.

– Может, через час, ваша милость? – ухмыльнулся Тук. – А если не успеете?

– Через час? Давай через час… – И я направился к винтовой лестнице, ведущей к господским покоям.

Действительно, а если не успею? Прислушался к своему организму… Не… точно не успею!

Спальня уже сияла чистотой, но все равно представляла печальное зрелище. Ободранные стены, поломанные ставни на двух узеньких окошках. Из мебели только резное бюро и начищенная до блеска бронзовая ночная ваза, стоявшая прямо посередине комнаты. И все.

– Я там приказал ковры с корабля в замок притащить, и гобеленов трофейных в обозе хватает. Шкуры хорошие опять же есть… Можно сюда все…

Матильда закрыла мне рот ладошкой и подвела к бюро. Села на него и задрала юбки…

– Это мы что, спальню обновляем? Да? – хихикнула фламандка, прижимая меня к себе.

– Ну да… – Пояс с саблей, брякнув, шлепнулся на пол. – Так положено.

– Положено кем?.. – Девушка, тяжело дыша, нащупывала завязки моего гульфика.

– Мной… – Я подался вперед, войдя в горячее влажное лоно.

– А-ах… Ты такой! Такой… – Матильда вцепилась пальцами мне в спину и крепко обхватила ногами. – Продолжай…

– Ты с девками поговорила?

– Да, да, да-а-а… Еще…

– Ну и?

– Разобрали… Глубже, быстрее… ну что же ты-ы-ы…

– Все-ех? – Я удобнее подхватил ноги фламандки и прижал ее к стене.

– Да-а-а… Да, да, да-а-а-а… И даже Болдуина Молотка тоже…

– Да ты что? Он же старый…

– Зато ходок еще хоть куда… Ой-ой…

– Инвалиды все согласны?

– Да-а-а… Ох! Ох! Ох!

– Умница! Распределишь девкам должности дворовые по своему усмотрению…

– Уже… быстрее-э-э-э… Ну!

Угомонились мы только после того, как сломали старенькое бюро и обсудили все насущные дела.

Я задумал своих инвалидов переженить на женщинах, состоящих при компании, и всех скопом оставить их при замке. Добавить к ним еще десяток стрелков в качестве постоянной дружины. Патрулировать границы баронии и вешать неразумных браконьеров, забравшихся в мой лесок, тоже кому-то надо. Кандидатов в дружинники я уже подыскал. Из числа стрелков, имеющих постоянных походных жен среди маркитанток. Вот немного разберусь с делами и переженю их всех скопом. Матильда выступила в качестве свахи и, кажется, уже все уладила…

– Милый… – Матильда повисла у меня на шее, что-то захотела сказать, и неожиданно запнулась.

– Говори. – Я застегнул пояс с саблей и чмокнул фламандку в щечку.

– А как же я? – Девушка покраснела и потупилась.

– Ты? – Я ждал этого вопроса почти с самой нашей первой встречи, но Матильда ничего никогда не просила и никогда не задавала вопросов о своей роли в моей жизни.

– Да, я…

– Ты… – Я переспросил больше по инерции, а на самом деле уже все обдумал и решил, твердо решил.

– Ты будешь здесь хозяйкой и будешь вынашивать моих детей. Бастардов, которые получат все, что им положено, и станут настоящими благородными кабальеро. Надеюсь, ты родишь мне мальчиков?

– Не знаю… – Матильда попыталась улыбнуться и вдруг залилась слезами.

– Почему та плачешь, дурочка? – Я ее обнял и прижал к себе.

– Все как в сказке… Но ты же в конце концов женишься на какой-нибудь бургундской баронессе… а то и графине швабской.

– И что? Ты все равно останешься самой любимой и желанной. И в твоей судьбе ничего не изменится.

– Я тебя очень люблю, Жан.

– Я тебя тоже… – ответил я и ни капельки не покривил душой.

Да, люблю. Но… но жениться на ней не могу. Время такое… мать его, это время, за ногу. Жена у меня будет равная мне по родовитости. Даже, возможно, родовитее. И выберет мне ее, скорее всего, Карл Бургундский – мой прямой сюзерен. Вот такие у него завихрения в голове. Любит он людей из своей свиты женить по своему государственному разумению, устраивая выгодные ему и Бургундии союзы.

– Ой! – Испуганный возглас совпал со звоном упавшей на каменный пол посуды.

Я обернулся и увидел, как в дверном проеме застыла испуганная девушка. Одна из той пары, подобранной нами в Германии. Вломилась в нашу спальню без стука и теперь в ужасе ожидала расправы.

– Иди… – Матильда погладила меня по щеке. – Я разберусь.

– Только не тягай ее за волосы… – шепнул я фламандке. – Узна́ю – получишь у меня…

– Не буду. – Девушка подтолкнула меня в спину.

Уже в коридоре я услышал звуки шлепков и ойканье. Не обманула… за волосы не тягает, а про шлепки я ничего не говорил. Но это не мое, по сути, дело. Девки между собой сами разберутся как-нибудь. Матильда либо приведет к повиновению всю дворню, либо вовсе сживет их со свету. Характер у нее тяжелый, властный.

– Компания построена, монсьор, – доложил запыхавшийся Тук, встретив меня на лестнице.

– Идем…

– Успели, монсьор?

– По башке сейчас получишь… – Сунул кулак под нос скотту и прошел к выходу.

Компанию я приказал построить для… Да в общем-то сейчас и узнаете, зачем.

Рутьеры выстроились в три шеренги.

С левого края – мосарабы с аркебузами в положении «у ноги». На их белых коттах вышит геральдический щит с обвившимся по его краям драконом, удерживающим в лапах такой же щит, но меньшего размера. Его серебряное поле пересекают две красные диагональные полосы. Это мой герб, как барона ван Гуттена – рыцаря ордена Дракона. Как я про себя шучу – дважды бастардный герб. Две косые перевязи слева направо. Все же, наверное, опознал меня Карл Смелый как бастарда д’Арманьяка, но сохранил мое инкогнито по каким-то своим соображениям… Сверху еще один малый щит. На нем, на синем поле – черная геральдическая лента, на ней серебром написано готическими буквами по-латыни: «Никто, кроме меня». Это мой герб, только уже как шевалье де Дрюона. Помимо герба, на коттах есть еще один знак. Небольшой красный крестик слева вверху на груди. Это уже знак принадлежности к компании. Ее герб и символ. Кровавый Крест.

Сержант аркебузиров Энвер Альмейда стоит впереди строя. На нем полусалад с пышным красным плюмажем. На левом плече сине-черный бант с блестящей бляхой, на которой выгравирована дымящаяся аркебуза. Знаки различия его должности.

Справа от мосарабов построились арбалетчики. Их сержант Якоб Бользен также впереди строя. Они одеты точно так же, только котты у них зеленого цвета, и держат на плечах арбалеты, а у сержанта на бляхе перекрещиваются арбалетные болты.

Отдельно стоят канониры со своими орудиями. На них котты уже кирпичного цвета, а у их командира – мэтра-сержанта-бомбардира Рафаэлло Пелегрини, на плече бляха с дымящейся гранатой.

Напротив строя стоят трубачи, знаменосец с развернутым знаменем и отрядный капеллан.

Все стоят и напряженно ждут, что я им скажу. Примерно догадываются, слухи о моем решении ходят уже давно, но официального объявления я еще не делал.

По сигналу Тука зазвенели трубы и резко смолкли.

– Братья… – Я сделал небольшую паузу после первого слова. – Братья, я не буду долго говорить. Не приличествует это настоящему мужчине. Скажу просто и прямо. Отныне и пока я жив, каждый наш брат, оставивший службу по невозможности ее исполнения, найдет приют в этом замке. У него будет кров, еда и посильная работа с достойной оплатой. Помимо этого, я назначаю им пенсию в размере одного патара в месяц. Запомните! Никогда и никого я не брошу. Обер-капеллан!

Гуус Бромель торжественно поднес мне на бархатной подушечке отрядное распятие.

– Клянусь вам в своих словах! – Я поцеловал распятие и вздернул его вверх. – Слава Кровавому Кресту!

– Слава-а-а-а! – взревела компания.

– Разойтись! Сегодня вечером будет праздник. Обер-интендант, озаботьтесь…

– Ура капитану-у-у!!! – Еще один одобрительный рев.

Ну а как? Без праздников никак: очень, знаете ли, способствует сплочению личного состава. Да и повод к тому же – не из рядовых. Да и самому нажраться хочется, аж сил нет. Барон я, ёптыть, или не барон в собственном замке?

– Ну красиво же получилось, монсьор… – После того как все разошлись, ко мне подошел Тук, смахивая из уголков глаз слезинки. – Я… я просто горжусь, что служу вам, ваша милость.

М-да… мой эскудеро по своей сути – отмороженный головорез, но одновременно и впечатлителен, как юная девственница. Хотя чему я удивляюсь: у самого от торжественности момента в глазах щемит.

– Братец… сделай-ка для меня одно важное дело. – Я вспомнил о давнем своем обещании.

– Все что угодно, монсьор. – Шотландец бухнул себя кулаком по груди.

– Бери пару стрелков и дуй о конь в деревеньку. Возьмешь там дорпсхоофта… старосту деревенского, в общем, и выясни у него, где живет семейка Гуутенов. Затем всех их вместе со старостой со всем бережением доставишь сюда. Понял? Со всем бережением! Это важно.

– Это Иоганна семья, монсьор? – догадался шотландец.

– Да. Мы должны для них что-то сделать. Поспеши. Кстати, священника деревенского тоже прихвати, до кучи.

– Монсьор, монсьор… – К нам подлетел мой паж Иост. – Там… там…

– Да что «там», рожай уж!

– Он… он… – Мальчишка никак не мог отдышаться.

– А ну угомонись! – Шотландец ловко поймал пажа за ухо.

– Мне велели передать, что эконом раскололся до самого седалища… – выпалил Иост единым духом. – Монеты в выдолбленной балке, над очагом в его доме.

– Вот кстати и заберешь. – Я хлопнул шотландца по плечу. – Давай мигом, а то дел невпроворот. Да, и успокой там пейзан, если волноваться будут.

После того как Тук и напросившийся с ним Иост умчались, я вернулся в замок. Спустился в пыточную, где еще немного поболтал по душам с экономом, выясняя все его коммерческие связи с антверпенскими евреями и прочие концы. Завтра, по прибытии, тех ждет небольшой сюрприз. Ну а дальше… дальше посмотрим. Либо в петлю торжественно промаршируют, либо будем сотрудничать. Взаимовыгодно. Больше я уверен в последнем. Еврейская нация в практичности опережает все другие на голову. Исторически так сложилось. Ну, право дело, если все и всегда будут тебя полтыщи лет притеснять, поневоле станешь умным, практичным и изворотливым.

Вышел на свежий воздух из подвала и приметил спасенных гениев архитектуры, сидящих на куче песка возле разрушенной замковой капеллы. На этот раз для разнообразия они о чем-то мирно беседовали и по очереди чертили щепкой на песке.

Архитекторы, заметив, что я подошел, дружно вскочили и отвесили мне по глубокому поклону.

– Сеньор барон…

– Господин…

– Чем вы это занимаетесь? Кстати, вас накормили?

– Не беспокойтесь, сеньор… – Пьетро похлопал себя по животу. – Я так уже три года не ел.

– Мое сосредоточие жизненной силы заполнено, – в свою очередь степенно сообщил Фен. – Очень благодарю вас, господин.

– Пустое. О чем вы тут беседуете? – Попутно я поманил к себе пробегавшего мимо нас ученика и послал его за вином и бокалами. – Так о чем вы так увлеченно шепчетесь?

Мастера переглянулись, и ответил ломбардец:

– Мы обсуждали, как можно не только восстановить, но и усовершенствовать ваш замок, сеньор барон.

– Очень вовремя, сами видите, в каком состоянии он мне достался. – Я обвел рукой замковый двор.

– Все не так печально, как выглядит. Главное, фундамент и основание в полном порядке. Мы с маэстро Феном взяли на себя смелость немного осмотреть его. Конечно, понадобятся еще исследования и даже опыты, но в целом уже могу сказать, что состояние терпимое, – убежденно заявил ломбардец.

– Я согласен с мастером Пьетро, господин, хотя мои знания с его мудростью несопоставимы, – добавил китаец и обескураженно продолжил: – Я даже представить себе не мог, до каких высот дошло архитектурное искусство вне Поднебесной.

– Ну так что, беретесь? – Я присел на принесенный учеником стул и сделал приглашающий жест присесть архитекторам.

Те послушно сели на кучи песка.

– Я почту за честь работать на вас, – немедленно согласился Фиораванти.

Поспешность его заявления не осталась мной незамеченной. Ага… а товарищ что-то не особо торопится домой. И дядя его в Москву свалил, времени не теряя. Очень будет мне интересно узнать их подлинную историю.

– Я буду просто счастлив помочь мастеру Пьетро и почерпнуть от него частичку его мудрости… – Фен в очередной раз мне поклонился. – Помимо этого, я буду счастлив еще каким-либо другим образом быть вам полезным, господин.

– Я даже знаю как, мастер Фен. – И мое лицо осенила довольная улыбка. – Меня интересует глазурованная черепица. Императорского желтого цвета – цвета вод великой реки Хуанхэ. Меня также интересует мелованная бумага, на которой пишут императорские писцы. Огненные стрелы, тушь… лапша длительного хранения для походов. Да много чего…

Китаец от изумления округлил свои глаза в типично европейские и потрясенно спросил:

– Господине, вы бывали в Поднебесной?

– Об этом и еще о многом другом мы с вами поговорим завтра, маэстро Фен, когда вы приведете себя в порядок, – не стал я отвечать на вопрос китайца и предложил архитекторам: – А пока составьте примерный список нужных для ремонта материалов и подумайте о цене ваших услуг. Завтра к обеду жду от вас этот список.

Архитекторы при упоминании мной оплаты их трудов дружно вскочили и глубоко поклонились с некоторым удержанием тела в крайней точке поклона. Ага… довольные рожи маскируют. Ну-ну… Я за свою монету с вас, творческие личности, выжму все по максимуму. Особенно с китайца. Дай бог только вспомнить, что они там наизобретали к этому времени в своей Поднебесной.

Посидел я с архитекторами еще немного, поговорив, в общем, ни о чем. Серьезно и конкретно я буду с ними разговаривать уже с каждым наедине. Когда определюсь со своими желаниями. А желаний с каждой минутой появляется все больше. Но обо всем этом – потом.

Вызвал обер-интенданта и потребовал организовать «праздник живота». Буду сегодня со своими сподвижниками и ближниками пировать. В трапезной замка будем упиваться, а то, что столов там пока нет, так мне наплевать. Хоть рожайте их, а пир будет там, где я сказал. Вот так…

Приметил, что на замковый двор робко входит группка крестьян под конвоем стрелков. Вот же Тук, зараза… Сказано же было – успокоить, а он еще больше жути нагнал конвоем своим.

– Монсьор, по вашему приказу оные сервы доставлены, – лихо отрапортовал шотландец и стал за спинкой моего кресла.

– Старосту ко мне! – подпустив в голос гнева, властно приказал я.

Ну а как еще? Господин я им или где? Понятно, что хозяин будет милостивым к своим холопам, но про́пасть в иерархии, во избежание появления в головах сервов крамольных мыслей, обозначить надо сразу и как можно резче.

Высокий худой старик, шаркая деревянными сабо, сделал пару шагов и упал на колени.

– Ты дорпсхоофт деревни Гуттен?

– Я, господин барон… – Старик нерешительно приподнял голову и посмотрел на меня.

Черт… как неудобно-то и даже где-то стыдно заставлять пожилого человека стоять на коленях… Эта современная мне прежнему толерантность из меня никогда не выветрится, хотя и понимаю вполне ясно, что в пятнадцатом столетии от нее ничего, кроме вреда, нет. В первую очередь, сами сервы не поймут. Примут мою доброту за мою слабость. Однозначно.

– Кто я такой, знаешь?

– Вы – господин наш… – Старик в ожидании неприятностей даже прищурил свои слезящиеся глаза.

Ага… чует кошка, чью мышку съела. Знает уже, что мне известны их пиратские шалости, да и самовольная распашка хозяйских земель минимум на виселицу тянет. Тиль Веренвен, конечно, успел ему шепнуть, что я милостив, но это дело такое… очень ненадежное. Тиля простил и возвеличил, а вот его лично могу и образцово-показательно наказать. Благо прегрешений хватает.

– Почему сам не явился ко мне с отчетом о вверенном хозяйстве?

Староста мгновение помедлил и потом, состроив скорбное и смиренное лицо, доложил:

– Ваша милость, почитай последние два года меня от моей обязанности эконом Михаэль Гудсмарк и вовсе отодвинул. Все в свои руки взял… – Голос старосты окреп, и он, видимо заранее сложив свою речь о непотребствах эконома, речитативом продолжил: – Оный эконом великое притеснение и поборы незаконные нам чинил…

– Знаю, – прервал я его. – Холоп этот уже понес наказание и понесет еще. Ответствуй мне, готов ли ты, Якоб Янсен, нести мне и дальше свою службу дорпсхоофта верой и правдой?

– Я? – Старик растерялся.

На иссеченном морщинами лице промелькнуло недоумение, и он невольно потянулся рукой почесать свою бороду.

– Ты!!! – рявкнул я, заставив его вздрогнуть. – Не испытывай терпения моего, серв, а ответствуй прямо и сразу.

– Буду! – вдруг твердо заявил Янсен.

Собственно, я решил оставить этого старика старостой после разговора с Веренвеном. Уважением у односельчан Янсен пользуется. Службу ранее, до того как эконом оборзел, нес исправно, да и мозгами, вижу, его Господь не обидел. Глаза умные, лицо волевое, достаточно хитроватое. Ну и какого рожна мне еще надо? Лучшего проводника моей воли не найти. Не справится – понятное дело, заменю. А пока все равно других кандидатов нет. А если и есть, то я их не знаю.

– Тогда принеси нам клятву верности! – торжественно возвестил я.

Старик, не вставая с колен, подполз к моему креслу и…

Млять… Как же мне уже опостылели эти клятвы и связанные с ними китайские церемонии… но до конца я его выслушал и сказал в ответ, что положено. И ручонку свою баронскую протянул для целования. Тьфу, мля… ну коснулся бы губами для проформы, так нет, все они целуют мои руки истово, со смаком и чмоканьем обляпывая слюнями мою баронскую длань.

Как представлю себе, что завтра поутру мне это самое фуа будет приносить минимум… мама дорогая! Все главы семейств… Это же почти сотня человек, если не больше! М-да… нелегка доля владетельного сеньора. Поставлю рядом бадейку с арманьяком и буду после каждого чмока руку в ней полоскать.

– Встань! – Я немного отмяк голосом. – Завтра поутру соберешь всех сервов у замка для принятия присяги и сам явишься с полным отчетом о вверенном тебе хозяйстве. Ты понял?

– Я понял вас, ваша милость. Будет в точности исполнено. – Янсен поклонился и опять речитативом стал докладывать: – А отчет я и сейчас могу дать. Значится, коровок у нас две сотни без трех штук, барашков четыре сотни и три десятка…

– Окстись, старик. Мне сейчас недосуг. – Я вальяжно махнул рукой. – Завтра и доложишь все людям, для того предназначенным. Отвечай, знал ли такого Иоганна Гуутена?

– Иоганна? – Староста поскреб бороду всей пятерней и наморщил лоб, так что кустистые брови стали дыбом. – Гуутена? Дык… Гуутены у нас есть. Вона их к вам доставили. Старик Йоррит и жена его Тильда, да дочурка ихняя Герда…

– Я жду! – подогнал его начальствующим рыком.

– Вспомнил, ваша милость! – Лицо дорпсхоофта прояснилось. – Вспомнил! Так сынишка у них был, Иоганном звали… Ох и пакостный был мальчишка, ваша милость… Дык ушел он. Как есть ушел от нас с шайкой разбойников. Давно уже… Я Йорриту, отцу его, всегда говорил: не выйдет из него добра. Неужто…

Старик ахнул, замолчал и потом умоляющим тоном заговорил:

– Ваша милость, неужто он чего страшного натворил? Так родители его почитай три десятка лет не видели. Ни при чем тут они…

– Зови их сюда и заткнись пока…

Старики и их дочка повалились на колени.

– Встаньте…

М-да… видно, достатка в их доме давно нет. Старик одет по фламандскому обычаю. Темная куртка из грубого сукна и короткие штаны пузырями. Полосатые вязаные чулки и деревянные сабо. Мать Иоганна – в темном глухом капоте и длинном черном платье, дочка в точно таком же – не отличишь. Одеты чисто, но одежонка потрепанная и латаная-перелатаная.

Да откуда у них достаток, старикам лет по шестьдесят, не меньше, уже особо не поработаешь… А с дочки какой прибыток? Расход один…

Черт, капитан был вылитый отец; конечно, с поправкой на возраст. Те же рубленые черты лица, тот же нос и те же глубоко посаженные глаза. А вот сестра Иоганна совсем на него не похожа: видно, пошла в мать. Миленькая. Пухленькие губки, чуть вздернутый носик. Волнистые светло-русые локоны выбиваются из-под капота. И фигурка ничего, такая пухленькая и ладненькая. Лет двадцать ей, не больше. И еще не замужем, получается… Интересно, почему?

Стоп… это я уже не о том думаю. Черт… как же мне их наградить? Ладно, начну, а там что-нибудь в голову само придет. Встал с кресла.

– Я, барон ван Гуттен, кондюкто лейб-гвардии его светлости Карла Смелого, герцога Бургундии, Фландрии и Брабанта…

Старики застыли в ожидании непонятно чего. Мать Иоганна вдруг вздохнула со глухим всхлипом и, покачнувшись, оперлась на своего мужа. Тот стоял, выпрямившись в струнку, и не выказывал взглядом особого страха, но тем не менее как-то обреченно смотрел на меня, нервно теребя подол своей куртки.

Млять… подождите, не падайте в обморок. Дайте договорить мне все эти чертовы титулы…

– …по велению своего сюзерена объявляю вам его волю. Ваш сын, капитан стрелков Иоганн Гуутен, погиб как герой во славу Бургундии. Великий князь Запада, желая отметить своего верного воина, оказавшего великую услугу Бургундии, жалует вам от своего имени пять золотых флоринов и пожизненный пансион в размере одного патара в месяц…

Герда, сестра Иоганна, слабо вскрикнула и пошатнулась, но ее вовремя подхватил под руку Альмейда, сержант мосарабов.

– Я же от своего имени жалую вам в полное владение дом, принадлежавший ранее Михаэлю Гудсмарку, и беру вашу дочь Герду в личные камеристки… – Я, пока договорил, чуть совсем не обессилел.

Ну не мое это – речи торжественные толкать. Я и в прежней ипостаси не очень велеречивостью отличался, а сейчас и подавно. Одни титулы надо полчаса выговаривать… Но справился – вроде все верно сказал и наградил по справедливости.

Хотел я их на волю отпустить, но в последний момент одумался. Не хочу создавать прецедент для остальных сервов. Тиля Веренвена я сдуру не помиловал, а освободил – и хватит. Освобождал-то я его от плена, а получилось, что от серважа. Так-то вот, следить надо за губой некоторым юридически неграмотным баронам. А что будет дальше… там посмотрим.

– Сколько денег у эконома нашел?.. – шепнул Туку.

– Сто пятьдесят… разной золотой монетой… – прошипел в ответ шотландец. – Серебра совсем мало.

– Ну так что стоишь… Выдай им пятерку флоринов…

Шотландец, весь такой внушительный в своих доспехах, торжественно вручил родителям Иоганна награду.

Аркебузиры без напоминания синхронно взяли на караул свои аркебузы.

После этого я лично подошел и сказал несколько добрых слов об их сыне. Ничего такого особенного: слуга царю, отец солдатам, герой, павший на поле брани… К моему удивлению, особого горя я в глазах стариков не увидел. Только безграничное удивление. Как все просто вдруг объясняется. Они его уже давно в мыслях похоронили и забыли, а тут – на́ тебе…

– Будешь служить мне? – Я улыбнулся сестре капитана и, не удержавшись, потрепал ее за пухлую розовую щечку.

– Всегда рада, ваша милость! – Девушка присела в книксене и отчаянно покраснела.

Вот и ладненько. Будет служить, никуда не денется, если, конечно, с Матильдой общий язык найдет.

После того как старики с дочкой ушли, я поинтересовался у старосты, почему Герда еще не замужем, ожидая от него получить некие сомнительные сведения про нее. Но оказалось все до банальности просто. Она была помолвлена с обычным рыбаком. Он как раз копил деньги на собственный дом и лодку, но не успел – сгинул при шторме ровно год назад. А так как особей женского пола в деревне имеется определенный переизбыток, Герда так и осталась без пары. Очень она убивалась по жениху, потом даже собиралась сбежать в город, но ее отговорили.

Выдать ее замуж, что ли? А что, молодцов у меня хватает. Как раз… Точно! Я старшим дружины, остающейся при замке, собираюсь сделать Торвальда Баумгартнера. Вот этой девушкой я его и к месту привяжу, и еще будет мне благодарен за милость. Жена-то у него получится личной моей камеристкой, считай, фигура в замковой иерархии у челяди… Ну и… можно и право сеньора на первую ночь на ней испробовать. Миленькая же… Нашел взглядом Матильду… и отказался от такой соблазнительной мысли. Оно мне надо? Моя валькирия, конечно, мне слова не скажет, были уже прецеденты, но вот девчушку при первой возможности в сортире утопит… бедняжку.

Черт, опять я голову ерундой занимаю. Солнышко к горизонту клонится, пировать уже пора. Стукнул своего верного эскудеро по плечу:

– Ну что, братец Тук, нажремся?

– А как жа, монсьор! Про нажраться – я так завсегда за… – Меж тем Тук пожирал глазами крутобедрую пышную бабенку, состоявшую при прежнем экономе замковой кастеляншей.

– Вот и я о том же… – задумчиво заявил я и заорал во весь голос: – Вашу мать, кто-нибудь принесет своему господину вина?

– Монсьор… – Тук скосил глаза на скромно стоявшего в сторонке пожилого священника в светлой сутане из грубого полотна.

– Вот че за… – ругнулся я и осекся.

Сам же приказал доставить батюшку… тьфу, опять… святого отца. Подошел к нему и стал на колено для благословения. И получив оное, представился:

– Барон Жан ван Гуттен, здешний сеньор; позвольте узнать ваше имя, святой отец.

Священник неторопливо перекрестил меня и пробормотал что-то на латыни. Затем взял за руку и поднял с колен. В глаза посмотрел прямо, без подобострастия.

– Вы можете называть меня фра Георг, барон. Я из ордена монахов-проповедников святого Доминика.

Я немного помедлил и хорошенько рассмотрел монаха. Лет пятьдесят, худой и, по-видимому, жилистый. Опрятный… и босиком. Это тоже о многом говорит. Лицо простоватое, но есть какой-то легкий налет фанатичности. И глаза… недаром говорят, что глаза – зеркало души: добрые, но с таким бушующим внутри пламенем истовой веры… М-да… чувствую, что я еще хлебну с ним… Не дай бог – фанатик…

– Я решил остановиться в своих странствиях в этой деревне и нести брошенным без духовного окормления рабам божьим свет веры… – продолжил монах. – Вот уже как два года…

– Я очень рад, фра Георг, что души моих сервов надежно окормляются… – сделал я легкий пробный комплимент и перекрестился.

– Я всего лишь исполняю свой долг… – Монах легким движением отфутболил мою лесть обратно и перешел в наступление: – Несомненно, вы захотите, господин барон, внести свою лепту в дело Матери нашей католической церкви. Храм в деревне находится в очень печальном состоянии…

М-дя… Я уже и должен ему? Лихой монах…

– Мы решим этот вопрос в свое время… – я согласно наклонил голову, постаравшись оттянуть пожертвование. – Но сейчас есть еще один вопрос, требующий вашего непосредственного участия, фра Георг.

– Какой же, сын мой? – Монах проткнул меня настороженным взглядом.

– Есть языческие души…

Доминиканец сразу стал похож на легавую собаку, почуявшую дичь, и мне реально привиделось, как из его глаз полыхнули огоньки фанатического пламени.

– …желающие вступить в лоно Матери нашей католической апостольской церкви.

– Сын мой, это благое дело! – Доминиканец осенил себя крестным знамением и вздел вверх правую руку с четками. – Но язычество суть происки диаволовы, и, возможно, их желание неискренне! Тогда…

– Фра Георг… – невежливо я перебил монаха, – они искренни в своих желаниях. Я хочу, чтобы вы их завтра окрестили.

– Сколько их? – деловито поинтересовался доминиканец.

– Три десятка душ. Они мавры и, несомненно, мы совершим благое дело…

– Об их душе пока говорить рано… – заметил монах. – Но я рад, барон, вашему усердию в делах веры. Я совершу обряд бабтизма завтра, в час пополудни. А сейчас я покидаю вас. Мне необходимо молиться, испрашивая Божьего соизволения.

Доминиканец резко развернулся и пошлепал босыми ногами в сторону выхода.

– М-да… – только и смог сказать я ему в спину.

Еще только фанатиков у меня во владениях не хватало…

– Ну, монсьор… – обиженно заныл Тук, – я и сам мог бы их окрестить…

– Следующие будут твои с Бромелем, – успокоил я его. – А в этом случае мне необходим образцово-показательный публичный обряд. Без тени сомнений.

Такой колючий мне монашек попался… но посмотрим… слишком колючие долго не живут…

– Эй! Мы будем пировать или нет?! – заорал я, подумав, что все проблемы следует решать по мере их поступления. А пока надо немного расслабиться… Ох и хлопотное это дело – быть владетельным сеньором.

Глава 8

– …отец, вы ему доверяете? – Вопрос вырвался помимо моего желания, после того как за низеньким горбуном закрылась дверь. – Речь ведь идет не о парочке монет, а о средствах, от которых зависит будущее нашего рода.

Коренастый мужчина ответил не сразу. Он, молча пройдясь по комнате, отодвинул портьеру и посмотрел в окно, затем резко обернулся и спросил меня:

– А кому доверять, Жан?

– Ну, я не знаю… – Как уже много раз, с момента моего попадания в тело Жана, бастарда д’Арманьяка, я осознавал, что вижу сон и одновременно реально переживал моменты из его жизни. – Возможно, стоит посвятить в эту тайну кого-нибудь из вашей свиты. Благородный кабальеро, для которого данное слово – не пустой звук, сможет сберечь нашу казну лучше, чем бывший раб, возвеличенный только по вашей прихоти, отец.

Жан V, Божьей милостью конт д’Арманьяк – отец моего предшественника в этом теле, досадливо сбросил со стола бумаги и, тяжело посмотрев на меня, ответил:

– Ты, Жан, единственная моя надежда и не заставляй меня пожалеть об этом. Запомни раз и навсегда. Верность – не обязательно качество знатного человека. Даже наоборот – преданность бывшего раба я предпочту верности десятка знатных дворян. Потому что она заложена в нем с самого рождения, и ее надо только правильно воспитать. Эта преданность натуральна и не связана никакими условностями вассалитета…

Я собрался возразить отцу, но внезапно почувствовал у себя на лице чьи-то горячие и нежные губы. Проснулся, мгновенно вылетев из сна, и увидел в дрожащем мареве светильника встревоженное лицо Матильды.

– Ты разговаривал во сне, Жан. – Девушка заправила под чепец пряди волос; немного покрутившись, как большая кошка, устроилась у меня на плече и попросила: – Расскажи мне, что тебя так беспокоит, милый.

– Все хорошо, kotik…

– Правда? – Матильда слегка зевнула и чмокнула меня в щеку.

– Правда.

– Ну тогда хорошо…

Сон… Опять сон. И опять связанный с сокровищами Арманьяков, и как всегда, не дающий ни малейших намеков к их местонахождению…

Я сначала бесился, тщетно пытался вспомнить, где же эти сокровища лежат, но сейчас уже почти смирился. Эти отрывочные послезнания бастарда раздражительно привлекательны, но одновременно и бесполезны. Где я и где Арманьяк? И нет у меня пока никаких шансов на возвращение в родовые владения…

Да бог с ним. Судя по предыдущим эскападам своей судьбы, я не очень удивлюсь, если меня в ближайшее время туда занесет. А сейчас… сейчас другие вопросы на повестке дня.

Прислушался к себе и понял, что сон ушел безвозвратно. М-да, заснуть уже не получится, да и голова со вчерашнего перепоя тяжелая. Вчера мы… А особенно я… того… Ну нажрался, конечно, благо повод уважительный. Не каждый день вступаешь во владение баронией. Постреляли маленько… из пушек тоже. В общем, все нормально прошло, и голова почти не болит. Одно из многих преимуществ молодого тела.

Осторожно убрал со своего плеча головку опять задремавшей Матильды и встал с кровати. Накинул халат, подошел к столу и, поправив фитилек светильника, сел в свое любимое походное кресло.

Взял со стола пистоль с колесцовым замком. Пистоль капитана сарацинской шебеки, из которого тот застрелил двух моих сервов. И парный пистолет к нему есть. Качественное оружие для своего времени, но по мне – излишне изукрашено бирюзой, агатами и серебром. Грамм сто к его весу, и так немаленькому, вся эта мишура и прибавила.

Прицелился в стену…

М-да… а прицельных приспособлений-то и нету. От слова «вообще». И некому их изготовить. Мой обер-кузнец Виллем, конечно, мастер знатный, но это совсем не его специализация. Ладно, если что – свезу в Антверпен: там должны быть хорошие оружейники. А пока я и без мушки с десятка шагов влеплю пулю куда нужно… А если заменить мне аркебузу на эти пистоли? Все-таки два выстрела против одного получается. И среди трофеев седельные кобуры к ним есть… Нет, пока не буду спешить. Надо сначала опробовать стволы, потом решу. Положил пистоль обратно на стол и взял в руки исчерканный лист бумаги.

Надо же… уже и писать автоматически стал на старофранцузском языке. Как это по-научному сказать… ассимилировался. Ну да, полное погружение в окружающую действительность. Как бы и неплохо. Назад я уже однозначно не вернусь, так что остается только погружаться. Водолаз, ети твою мать…

Что у меня в планах на сегодня? Фуа… На утро назначен сбор всех сервов – присяга с полной переписью населения и всего им принадлежащего имущества. Фактически моего имущества, у несчастных пейзан по закону ничего своего нет, потому как они сами – моя собственность. Сервы, сиречь рабы. Конечно, не совсем рабы – убивать и продавать их просто из прихоти я не могу, но только этим они и отличаются от рабов. Как ни противится все мое существо подобному положению дел, но так есть. Не стоит забывать: пятнадцатое столетие на дворе…

Проблем с присягой, думаю, не будет. Помилованные мной вчера рыбаки… Да какие они рыбаки, нахрен? Пираты они, в первую очередь! Так вот – эти морские душегубы разнесли весть по деревне о том, что нового господина бояться не стоит. Милостивый он. То есть я. Староста тоже после вчерашнего разговора скорее всего соловьем заливается. И родители Иоганна слухов о моей щедрости добавят.

Так что пейзане явятся в полном составе и охотно присягнут. У народа в головах всегда есть мечта о добром царе. Генетически она там впечатана, и я не собираюсь их разочаровывать.

– Аз есмь царь… Ха… – произнес вслух и улыбнулся сам себе.

Нет, не гожусь я на эту роль. Это факт… Ладно, что у меня там дальше?

После фуа провожу для ограниченного контингента мастер-класс по засолке рыбы; все необходимые распоряжения я вчера уже отдал и тесный круг посвящаемых в это действо определил. Конечно, если рыбаки с уловом придут.

Вот как-то сложилось, что я умею готовить. В прошлой жизни я и домашней консервацией с удовольствием занимался, и надо же… пригодилось.

М-дя… какой-то я нетипичный попаданец. Другие бы уже на танках ездили с паровой тягой, а я за два года так ни хрена и не изобрел. Только собираюсь маленько с артиллерийскими орудиями пошаманить да селедку пряного посола ввести. Но… зато барона и орден Дракона выслужил исключительно личной храбростью на поле боя.

– Смех и грех… – ляпнул с досадой, походил немного по шатру и сделал вывод: – Правильной дорогой идешь, товарищ барон! Нет – прогрессу! Да здравствует дремучее средневековое мракобесие!

Посмотрелся в маленькое полированное серебряное зеркальце и сказал сам себе вслух:

– Нет… вроде не свихнулся. Глаза не безумные. Да и морда вполне нормальная для Средневековья. Небритый, патлатый и наглый. Типичный гасконец. Хоть прямо сейчас на кастинг фильма про мушкетеров.

Вернулся в кресло и опять взялся за список дел.

Великое крещение черных нехристей… Ну-у-у, думаю, это быстро. Что потом?

А вот после крещения я запланировал мероприятие более ответственное. Скажу больше – знаковое. Посещение моих ленников в их логове и принятие от них оммажа. Особых проблем я не ожидаю, но что у них в головах, у юнкеров этих, один бог знает. Так что надо быть готовым ко всему. Герольд с собутыльниками со мной поедет в качестве неотвратимой бюрократической машины, а силовой составляющей пойдут аркебузиры и арбалетчики. Могу и орудия прихватить. На всякий случай…

Стоп, стоп… не выйдет. Совсем вылетело из головы. К вечеру прибудут покупатели на рабов, а у ленников я точно задержусь, обмывая их присягу. Значит, переношу визит к ним на завтра.

– Ты не спишь… – Матильда неслышно подошла сзади и накинула мне на плечи плед. – Холодно же еще, с моря ветер дует…

– Ты уже придумала, что в замок надо докупить? – Я, обняв девушку за талию, усадил ее к себе на колени.

– Не беспокойся об этом, милый, – Матильда улыбнулась, – пока все необходимое есть. Вчера четыре воза всякого добра от эконома перевезли в замок. Со временем обживемся. Но вот мебели в спальню нет…

– Будет тебе мебель. Какая захочешь. Сегодня я тебе открою страшную тайну!

– Очень страшную? – Девушка притворно спрятала лицо на моем плече. – Если очень страшную, то я уже боюсь.

– О-о-очень… – Я состроил страшную гримасу. – Очень тайную и очень страшную. Я научу тебя солить рыбу так, как еще никто не умеет.

– Тоже мне тайна… – Матильда хихикнула. – Я умею.

– Нет, так не умеешь. И рецепт, кроме тебя, никто не должен знать. Будешь в этом главной, и людишек под твое начало я тебе уже подобрал. Поняла?

– Поняла, поняла… Ладно, отпускай меня, пойду тебе завтрак готовить. Уже светает, а ты после того как намашешься своими железяками, становишься голодным как зверь.

– Иди… – Я проводил взглядом кокетливо покачивающую бедрами фламандку и опять задумался.

Итак, по сервам… Встал и опять прогулялся по шатру. Вот же морока… Если отдать все земли в аренду, то это несомненный плюс. Часть аренды брать продукцией, а часть – деньгами, и организовать сбыт излишков в городе, а за это тоже брать процент. Что у нас в деревне есть? Мельница эконома… то есть моя мельница – сам эконом за то, что ее присвоил, в цепях в подвале сидит. Пивоварня и пасека. Соляная варница и сыроварня с коптильней. А вот это я в аренду отдавать не буду, только посевы и пастбища.

Черт, да у меня людей-то с гулькин нос! Кто обслуживать всю эту хрень будет? Опять же цех по засолке рыбы и коптильни… Моих инвалидов не хватит и на половину мощностей. Придется подбирать тороватых и верных людишек из пейзан.

А барщина? Освобожу всех, а кто будет работать на восстановлении замка? Значит, каждого обяжу по два дня в неделю вкалывать на папу – меня то есть, но за еду – не совсем бесплатно, а вот освобождать от крепостной зависимости пока их однозначно не буду.

Какие там у нас налоги? Я заглянул в список…

Формальяж[197]… – на хрен убираю, это копейки, притом нерегулярные. Хрень вообще этот брачный побор. Сделаю так, что невесты с охотой сюда будут ехать, а не отсюда.

Право мертвой руки[198]? То есть налог с наследства. Вообще жуть… Убираю.

Талья[199] и шеваж[200]? Думать надо… если и их убрать, то останусь я только с арендой. Черт, никогда хозяйственником не был, и желания такого нет. Мое дело – воинская служба.

Так… шеваж останется. Барщина тоже однозначно будет, без нее никуда пока. Остальное на хрен поотменяю.

– Кхм… – За пологом шатра кто-то деликатно прокашлялся.

Известно кто. Бравый дамуазо Уильям Логан приперся составить мне компанию на утренней тренировке.

– Заходи!

Тук, деликатно топая сапожищами, вломился в шатер, покрутил головой и, не увидев Матильду, расслабился. Почему-то храбрый шотландец немного побаивался фламандку.

– Монсьор, чего-то у вас вид уставший… – озабоченно пробухтел он, разглядывая в сумраке мое лицо.

– Устанешь тут… – буркнул я, натягивая специально пошитые для тренировок кожаные туфли. – Скоро рехнусь я от этих забот. Вот скажи, стоит мне отменять право первой ночи или оставить?

– Конечно, оставить! – убежденно заявил шотландец. – Как можно от святого права отказываться?

М-да… И какой другой ответ я надеялся услышать? Это же братец Тук. Но к мнению прислушаюсь.

– Ладно, разберусь. Пошли, – приказал я и, прихватив эспаду с дагой и чехол с цвайхандером, вышел из шатра.

Лагерь у стены замка еще не проснулся – только начинало светать, но поварята уже суетились возле котлов, подбрасывая дрова в разожженные костры.

Несколько помощников конюшего побежали с кожаными ведрами к ручью за водой.

Позевывают часовые на постах…

Компания живет своей жизнью, и порой мне кажется, что если я исчезну, то ничего в ней не изменится. Может, так оно и есть, но хочется верить, что на данный момент связующее звено в ней – именно я.

Постоял на пороге, глубоко вдохнул острый соленый морской воздух и глянул на свой замок. Невольно засмотрелся: казалось, что он парит в утреннем тумане, окутывающем его подножие. Какой норманнский завоеватель тебя построил? Лет триста назад, не меньше, вовсе уж в седые времена, а ты все стоишь, еще полный мрачной силы…

Ладно, хватит поэзией заниматься, надо тренироваться топать. И заниматься я сегодня буду в замковом дворе. Там вчера установили по моему приказанию манекены.

Толкнул в плечо сонного шотландца:

– Уильям…

– Да, монсьор… – Тук еще толком не проснулся и не переставал сонно щуриться.

– Как тебе здесь?

Шотландец смешно наморщил лоб и ответил:

– Очень нравится, монсьор. Похоже на мою родную Каледонию, вот только гор нет.

– Насыплем, если тебе надо, и горы… Возник один вопрос. Хотел посоветоваться с собой…

Я немного помедлил, обдумывая, как лучше объяснить шотландцу возникшую идею. Не то чтобы мне особо нужен совет, просто хочется обсудить и поговорить с близким человеком. А Тук – он и есть самый близкий: с первого дня со мной. Ближе никого нет. Родным стал за два года. Я уже его и за младшего братишку в мыслях стал почитать.

– Как думаешь, стоит выпускать холопов моих на промысел морской? Ну, ты понял какой.

Уильям на пару секунд задумался и ответил:

– Я понял вас, монсьор. Прибыль-то, конечно, знатная может получиться. Да и не грех богомерзких магометан разорять. И простите меня, если что не так, но и проклятых англов с саксами по большому счету – тоже. На них и я сам с удовольствием схожу. Подозреваю, что и вы, монсьор, тоже не прочь повеселиться.

Гм… Не прочь ли я? Да нет, конечно. Честно говоря, тянет даже, как бы глупо это ни звучало из уст кондюкто лейб-гвардии бургундского правителя. Какой из меня на хрен кондюкто? Как был в душе авантюристом и шпаной, так ими и остался. Даже в новом теле. М-да…

– Надо команду укрепить и вооружить как следует. Опять же на шебеке канониров сейчас нет. Наладить все – тогда можно и дела делать. – Тук решительно рубанул рукой по воздуху. – Парни они вроде бравые, так что должно получиться. Разбавить команду своими людьми – и вперед.

– Вот и я так думаю… – Ободряюще хлопнул Тука по плечу и ускорил шаг.

Шотландец прямо мои мысли читает. Сегодня же наведаюсь с мэтром Пелегрини на шебеку и осмотрю фальконеты. И пускай он начинает обучать моих новоиспеченных пиратов канонирскому делу да помощников отберет с пяток среди своих учеников. Значит, так и решим. Ну а что… никакой я не грабитель и не беспредельщик. Просто благородный разбойник в душе. Выйду на пенсию – и сам корсаром заделаюсь. И псевдоним возьму звонкий – капитан фон Врунгель. А Тука старшим помощником Ломом назову. Ха…

Вот и пришли. Кивнул постовым аркебузирам, взявшим свои аркебузы на караул, прошел по тоннелю между надвратными башнями и очутился во дворе замка. Мое теперь родовое обиталище… Мрачно и внушительно, с акцентом на последнем слове. Реально большой замок. Я успел побывать только в пыточной и в спальне с трапезной. Хм… интересный психологический этюд про меня можно составить. Первым делом сунул нос туда, где людей пытают, потом – где едят, и напоследок – где трахаются; остальное начисто проигнорировал. Сексуально озабоченный обжора с маниакальными садистскими наклонностями? Брр… Да ну ее в задницу, эту психологию. Так про любого черт знает что придумать можно. Все, ни о чем не думаю и только совершенствую свою физическую составляющую.

Немного размялся и вытащил из чехла двуручник. Начну с него, а закончу уже эспадой и дагой.

– Прогоним все стойки в темпе, а потом перейдем к мулине, – обратился я к шотландцу, стоявшему напротив меня. – Начинаем с coda lunga e stretta[201], затем porta di ferro alta[202]…

– Ага…

Прогнали с Туком всю обязательную программу несколько раз, закончили легким спаррингом, и я скомандовал отбой.

С каждым днем я все больше оставался доволен своим новым телом. Форма возвращалась, что не может не радовать. Знаете ли, в пятнадцатом веке, да еще с моей профессией, уверенное владение оружием значительно продлевает жизнь.

Хотел омыться возле родника, бившего прямо в замковом дворе, но потом вспомнил, что замок стоит на берегу моря, и устроил небольшую пробежку.

А вот и море… Как его только не называли. Фризское… Немецкое… Океан Германика…

С утра дул легкий бриз, и на берег с шуршанием накатывали небольшие волны с пенными барашками. Большущая стая белоснежных олуш устроила посиделки на пляже, дефилируя меж громадных куч водорослей, выброшенных волнами. Остро пахло йодом и солью…

– Монсьор, вы что, полезете в него? – с содроганием спросил у меня мой паж Иост, догнавший нас на берегу со стопкой полотенец в руках.

– И ты полезешь, раздевайся… – Я скинул туфли и с наслаждением прошелся босиком по крупному зернистому песку. – А тебе, братец Тук, особое приглашение надо?

– А я что… я ничего… – буркнул шотландец и с неохотой принялся раздеваться. – Но, право, лишнее это, ваша милость.

– Ничего не лишнее. – Я поймал Иоста за руку и потащил его к воде, не обращая внимания на вопли и мольбу.

Ничего страшного, средневековые пережитки мы шоковой терапией излечим. Морская вода еще никому не повредила; если, конечно, не тонуть в ней.

Млять, да сколько же тут водорослей… Я поскользнулся и выпустил руку мальчишки.

Иост не преминул этим воспользоваться, вырвался и задал чесу, завывая, как паровозный гудок.

– Куда?! А ну вернись, щенок!.. – запоздало заорал я ему вслед и с досады на то, что талассотерапия не удалась, пхнул ногой ближайшую кучу водорослей…

– Капуста? – Я взял буро-зеленый стебель в руки. – Точно, ламинария…

Вот это я удачно решил искупаться! Ее же можно солить и есть с маслом. Хотя вряд ли я кого-нибудь заставлю это делать… Кроме Фена и себя, конечно. Ну а толку тогда с ней возиться? Местное население от недостатка йода и так не страдает. М-да… облом.

Хотя…

Я перешел к сухой куче водорослей и потянул на себя длиннющий стебель. Сухая, как порох… А что, можно попробовать… Предотвратить, так сказать, расхищение барских дров, выбрасываемых на берег. Смешать с соломой и спрессовать в брикеты. Вот тебе и топливо. Вонять, конечно будет, ну а на что тогда дымоход? А ламинарии сухой здесь неимоверное количество. Вот китайца ею и озадачу среди прочего…

Я мгновенно перестал сердиться на пажа и храбро полез в мутно-зеленую воду. Впрочем, долго я в ней не продержался. Несмотря на лето, вода в море оказалась отчаянно холодной. И очень соленой. Так что пришлось проделать обратный путь бегом и обмываться в палатке теплой пресной водой.

Завтракал вместе с Туком обалденно вкусным свежесваренным овечьим сыром и горячим еще хлебом. Пейзане мои уже расстарались. Запил еду парным молоком и принялся принимать парадный вид – возле крепостного моста уже начинали толпиться сервы для принятия присяги новому сеньору.

Так что все, что есть блестящего и дорогого, должно быть на мне для пущей важности. Хотя мне лично наплевать, могу и в средневековых труселях выйти. Тех, что ниже колен. Но это жуткий моветон, так что пришлось прифрантиться и даже вытерпеть деревяшки на волосах для кудрявости. Матильда настояла…

Повертелся перед зеркалом, сплюнул через плечо и, сопровождаемый свитой, понуро побрел принимать этот клятый фуа. Сиречь клятву верности сеньору. Разве хочу? Надо!

Меня нагнал герцогский герольд Амбруаз де Аршамбо со своими помощниками. Почтенный чиновник выглядел старой помятой тряпкой. Ну а, собственно, как он должен выглядеть после почти недельного запоя? За герольдом как привязанный следовал его помощник – персеван, и пытался на ходу накормить начальника горячей чесночной похлебкой. Амбруаз рычал и ругался, но похлебку с ложечки на ходу хлебал.

Аудитор плелся последним и ничего не ел, только сверкал абсолютно зеленой харей, судорожно пытаясь сдержать рвотные позывы. Неизвестно откуда взявшись, под его левым глазом наливался сине-фиолетовой блямбой шикарный такой фингал.

Красавцы, мать вашу ети… Одно радует, что они вырядились в свои придворные ливреи и выглядят более-менее авантажно даже для Бургундского Отеля, не то что для занюханной баронии. Ох и компанию мне Карла подсунул – не иначе смеху ради. Да и бог с ними, свое дело сделают – и пускай валят обратно.

Вперед проскользнул Иост и торопливо умчался предупреждать о моем появлении.

Я вчера вместе с соратниками смеху ради придумал церемонию своего выхода, для пущего впечатления моих сервов. Сейчас начнется…

Оглушительно бабахнули серпентины, сразу за ними пронзительно завыли трубы… И завывали они никак не меньше минуты. Довольно противно дудели, надо сказать… Что уместно на поле боя, то в таких торжествах совсем не торт.

Герольд, уронив ложку, схватился болезненно за голову, но я безжалостно выпихнул его за ворота и шагнул за ним следом.

Мля… ну, началось…

Сервов выстроили в образцовую фалангу в десять шеренг. Не знаю, кто так расстарался, но даже интервалы между людьми соблюли уставные. По обоим краям фаланги при полном параде стояли мои стрелки, взяв крепостных в классические клещи. Слева мосарабы, а справа арбалетчики.

А вот мэтр Пелегрини расположил свою батарею по обеим сторонам от моего кресла, направив жерла пушек прямо на селян. Он чё, бунта боится? Кровавое воскресенье мне тут заранее приготовил? Бред какой-то…

– М-дя… – прошептал я сам себе и уселся в кресло. – Как все запущено…

И кто этот идиотизм придумал с пушками? Я, конечно, вчера по пьяни предлагал нечто подобное… но не на такой же манер…

И… это… я же шутил… М-дя…

С герольда и персевана мгновенно слетел оставшийся хмель. Товарищи почувствовали себя в привычной стихии и включили внутренние резервы. Да и действо началось, а мастерство не пропьешь…

Мелодично отзвенела фанфара опытного персевана, а герольд, торжественно подвывая на окончаниях фраз, зачитывал грамоты.

Я откровенно скучал и тяготился приближением торжественного лобызания моих рук. Но к этому моменту я уже подготовился. Дабы не допустить инфицирования мириадами микробов моей драгоценной длани, я просто взял и напялил на нее латную перчатку от готического доспеха.

Потянулись…

Дабы избежать излишней толкучки, за дело взялись мои сержанты. На заключительном отрезке пути селяне начинали ускоряться, безжалостно подпихиваемые вояками, и с ходу падали на колени…

– …клянусь!

– …принимаю!

– …клянусь!

– …принимаю!

На чем целовали крест в руках компанейского обер-капеллана и только потом допускались приложиться к моей руке, недоуменно вперивая свои гляделки в стальную перчатку. Что они там себе об этом думали, могу только догадываться, однако сталь лобызали усердно.

Я уже перестал различать лица людей, они все слились в одну, лишенную каких-либо отличий физиономию, которую с каждым целующим мою руку человеком я все больше ненавидел.

Сначала развлечения ради пытался рассматривать хорошеньких девчонок, но потом и это надоело. Да и было таких в главах семей… раз, два – и обчелся. Не только красивых, а вообще баб.

– …клянусь не причинять вреда…

– …клянусь не измышлять худого…

– …признаю́ себя вашим человеком на положении…

Господи, зачем мне все это? Как хорошо, что в деревушке всего сотня дворов…

Народ после присяги отваливался от меня и попадал прямо в руки герцогского аудитора и Мюста Хидделя – грамотного помощника моего обер-интенданта. Где и сообщали сим почтенным господам о текущем состоянии своего подворья и количестве надельной земли и разной худобы в хозяйстве, вплоть до птицы. А как по-другому? Только контроль и строгий учет – основа феодального строя.

– Монсьор, монсьор!.. – зашипел стоявший рядом с креслом Тук. – Кажись, все… Вы там речь говорить собирались…

– Кто? Я? А… ну да… – Встал и изобразил на лице крайнюю суровость.

По фаланге сервов прошел легкий трагический стон… Несмотря на всю предварительную пропаганду такого доброго меня, милостивого господина и короля из сказки, они все же кровопролитиев опасались. Чуяли: есть за что…

– Я, кондюкто лейб-гвардии его светлости герцога Бургундии, Фландрии и Брабанта Карла Смелого, барон Жан ван Гуттен, кавалер ордена Дракона, при полном разуме заявляю, что буду вам добрым сеньором, протектором для сей земли. И каждая населяющая ее душа находится под моей защитой и только моим судом… ну и… – Я запнулся, подбирая слова. – В общем…

Да что сказать-то, растерялся я, как пацан…

– …кто не работает, тот не…

Господи, что я несу…

– …труд облагораживает че…

Мама, да за что мне это наказание…

– …ищите и обрящете… Стучите, и откроется вам… – Я, совершенно запутавшись, дернул за рукав герольда.

– Баро-он ван Гутте-эн вступил во владение! – дурным голосом завыл Амбруаз, спасая положение, и глухо грюкнул своим посохом о землю.

Сразу же задудел персеван в фанфару, и его поддержали трубачи компании… Какофония, вырви ухо…

Фу… слава богу, закончилась эта кара господня.

– Монсьор! Вы та-а-ак торжественно выглядели… Прям кайзер Римский во время триумфа… – Откуда-то сбоку вынырнула умильная рожа восторженного Тука.

– Иди ты… – Я со злости чуть не стукнул шотландца, но сдержался и насколько мог мягко приказал: – Давай, братец, мне сюда дорпсхоофта, и немедленно!

Следующий час я провел у себя в шатре, растолковывая старосте свои соображения по налогам. В чем встретил полное понимание и горячее одобрение. Ёптыть, козе понятно… Вот если бы я налоги и оброки собрался только увеличивать, то…

Я, как и задумывал, убрал все мелочные поборы и высказал намерение отдать сервам в аренду все свои пастбища и плодородные поля, на оброк. А барщину оставить, только не связанную с полевыми работами. Это пока только намерение. Дальше придется наделять кусками земли каждого серва чуть ли не персонально… но это уже не сегодня.

Староста обещал провести подготовительную работу с населением и прикинуть первоначальную нарезку. Затем и обговорим конкретно стоимость и систему аренды… Участки-то разные по качеству земли. М-да… катавасия будет еще та, и не на один день разборок. Но катавасия вельми нужная. Ибо владетельный сеньор зависит от своих сервов точно так же, как и они от него. Симбиоз, однако…

– Рыбаки прибыли, монсьор! – почему-то торжественно доложил Иост. – И госпожа Матильда сказала, что готова, а остальные поименованные ждут вас в солильне.

Госпожа? Ну да… Быстро же народ понял истинную роль фламандки в этом замке… Но, собственно, препятствовать пока не буду. Посмотрю, как дальше все сложится.

– Моргенштерна ко мне… – распорядился я. – Застоялся, наверное, мальчик. Распорядишься конюхам, чтобы его обязательно по два часа в день на лонже выгуливали.

– Сделаю, монсьор, – ответил Иост и солидно добавил: – Так я его уже выставил вам.

– Молодец… – Я вышел из шатра и, немного потрепав по холке и охлопав шею довольно всхрапывающего гигантского жеребца, скормил ему прошлогоднее яблоко и сел в седло.

– Госпожа Матильда… – шутливо поклонился я фламандке, гарцевавшей рядом на ладной иберийской кобылке, и невольно залюбовался девицей.

Хороша, стервь!

Моя конкубина ловко сидела в дамском седле, несмотря на его жутко неэргономичную конструкцию. Чесслово, я в таком седле и ста метров не проеду, грохнусь. Представьте себе: всего одна лука крючком под правую ногу, хорошо хоть посадка параллельно плечам лошади, а не боком, как еще пару десятков лет назад дамы ездили.

Матильда ради торжества надела сегодня красивое черное платье из шелкового атласа с серебряной вышивкой по лифу. А на прелестную головку – большой итальянский бархатный берет малинового цвета, под который спрятала волосы, и украсила головной убор пышным белым страусовым пером. Так что выглядела она истинной благородной дамой, никто не смог бы и подумать, что она из подлого сословия.

Фламандка, услышав, как я ее назвал госпожой, взволнованно покраснела, но в тон мне ответила, слегка наклонив голову:

– Господин барон…

Я послал ей воздушный поцелуй и пришпорил Моргенштерна. Застоявшийся жеребец мигом домчал меня до места, где рыбаки солили рыбу. Впрочем, Иост и Матильда от меня не отстали, а фламандка, задорно вскрикивая и понукая свою лошадку, еще и обогнала на завершающем отрезке пути.

Эх, хороша фемина! Я подавил в себе желание срочно уединиться с девушкой, и решил устроить на днях парфорсную охоту, заодно и объехать свои владения. Там и забурюсь с ней в какие-нибудь дебри. Лямур на природе, так сказать, устрою… Ух, поскорей бы…

Солильню расположили неподалеку от стоянки рыбацких баркасов, и представляла она собой ветхий навес с пристроенным покосившимся амбаром. Куча серой грязной и крупной соли, пирамида бочонков, несколько больших, сложенных из бутового камня ванн и дикая вонь из овражка, куда сбрасывали протухшую рыбу. Вот, собственно, и все. Ну и пара громадных бронзовых котлов, в которых с раннего утра кипятят воду, согласно полученным от меня распоряжениям.

М-дя… завтра же все здесь снесут нахрен и начнут строить порядочный солильный цех. Тьфу, мля, засранцы…

Бросил поводья Иосту и помог спрыгнуть с лошади Матильде, затем направился к телеге, в которой привезли свежую рыбу.

– Вот, ваша милость… – с поклоном презентовал мне улов старшина рыбацкой артели Якоб Бейкельцон.

Кряжистый бородатый мужик лет сорока. Он заведовал солильней и раньше, потому я его и определил в старшие при новом производстве. Под надзором моей фемины, конечно. Он уже подобрал себе в помощь с десяток пареньков из деревни, и они, сбившись в кучку, робко переминались возле телеги.

– Одна в одну, ваша милость… – Якоб выудил из кучи рыбы здоровенную сельдь и тряхнул ее в руке.

Ну да, ну да… рыбка, конечно, знатная. Сантиметров по сорока пяти длиной, широкоспинная, кондовая, действительно одна в одну, и ее здесь не меньше чем на десяток сорокалитровых бочонков. И это на промысел сходил всего один баркас! Интересная коммерция намечается… Но все это позже.

– Что еще в сети попало?

– Да с десяток штук краснорыбицы еще вытянули, сам не знаю, как ее к нам занесло, она обычно ближе к норвегам держится. Ну и трески два мешка да мелочи разной… – засуетился Якоб. – Оно все здесь. Согласно вашим приказам, ваша милость…

Рыбак сдернул мешок со здоровенной семги чуть ли не в метр длиной, и похвастался ею передо мной.

– Ух ты… – Я стянул перчатку, провел пальцем по серебристой в крапинку спинке рыбины и спросил у рыбака:

– Вот такой мне целый баркас на завтра сделаешь?

Якоб побледнел и собрался падать на колени.

– Встань, рыбак. Я не гневаюсь, просто скажи: в чем проблема?

– Случайно оно… – Рыбак уже был не рад, что выловил эту злополучную краснорыбицу. – Рано еще для нее, да и идти далеко на норд за ней надо. Сам не знаю, как она в сети затесалась… Вот тресочки и селедочки – это мы завсегда пожалуйста. Можем и переметы на палтуса поставить…

– Ладно. О краснорыбице позже поговорим. Строй в рядок всю свою команду.

Быстренько принял от каждого персонально строжайшую клятву под страхом смерти и разных других ужасных кар не разглашать великую тайну засола, которую я им собирался открыть. Рыбачки клялись и крест целовали на том. Ну и руку… куда без этого… Может, и выглядит сия мера идиотизмом с моей стороны, но ей есть вполне практическое объяснение. Я просто собираюсь узурпировать производство в этой местности и даже наладить поставки рыбки Бургундскому Отелю. А в случае успешности проекта желающих перенять секрет найдется множество, да вот только хрен им. Секрет специй они, может быть, и отгадают, а вот способ посола – вряд ли. Весь секрет в том, что рыбу укладывают в бочонки не навалом как попало, а особым способом, в результате которого рыба «дышит» в рассоле и не преет. Опять же жабры надо убирать, тоже особой методой – зябрение называется. Я, будучи еще Александром Лемешевым, прочитал на досуге кучу специализированной литературы. Вот люблю я кулинарить, и все тут.

Так вот… Есть легенда, в которой говорится, что способ засола, при котором рыба долго хранится, открыл фламандский рыбак Якоб Бейкельцон где-то примерно в это время. Вот с тех пор качественную сельдь такого посола и называют в его честь бейкелем…

Что?!

– Быстро, еще раз – как тебя зовут?! – гаркнул я на рыбака.

– Якоб, ваша милость… – Лицо старшины рыбаков опять приняло радикально белый цвет. – Бейкельцоны мы…

Вона как… Я, не обращая внимания на перепуганного мужика, отошел в сторонку. Мама дорогая… вот как это называется… рехнуться же можно и охудеть три раза. Выходит, и не легенда это, как утверждают некоторые знающие товарищи. Вот он – Якоб Бейкельцон, живой и здоровый. Для потомков он как раз, получается, этот посол и откроет… А я? Я так и останусь безвестным. Стоп… Селедку пряного посола не он изобретал! Значит, есть небольшие несоответствия, и виной этим несоответствиям уже я. Но с другой стороны, совсем не факт, что… А вообще, какого хрена я нервничаю и, собственно, что я хочу? Известности? Да пошла она кобыле в трещину, эта известность. Вернее – такая известность. Изобретатель соленой рыбы! Невместно мне. Значица, так и оставляем эти лавры Якобу…

Вернулся и скомандовал:

– Все к котлам, будете учиться готовить рассол. Да… и пару лопат прихватите.

Через некоторое время в солильне закипела работа. Рассол приготовили, добавили нужные специи и сняли котлы с костров охлаждаться. Пара человек драила песком бочонки, а остальные дружно потрошили рыбу.

Ну вот… примерно часика через три-четыре можно будет приступать и к главному действу. А пока есть время, наведаюсь-ка я в бухту и осмотрю шебеку. Мэтр Пелегрини уже туда отправился для инспекции судовой артиллерии.

Да и проведать моих будущих крестников мне не помешает. Как мне доложили, фра Георг уже просвещает мавров. По католическому обряду перед самим крещением проходит так называемый катухуменат. Подготовка, на которой рассказывается о догматах веры, объясняется порядок церковной жизни и обязанности христианина. Ну, всякое такое… Честно говоря, я не совсем понимаю, как доминиканец с ними общается, но проконтролировать этот процесс не помешает. Очень уж этот фра Георг… мутный.

Вопреки ожиданиям, картинку, которая открылась мне, вполне можно было назвать идиллической. Доминиканец сидел на песке, вокруг него полукругом расположились бывшие пленники. Фра Георг благостным тоном что-то вещал. Один из ломбардцев переводил им на португальский. А главнегр Мвебе уже окончательно растолковывал суть сказанного остальным неграм… В движениях.

Увидев меня, фра Георг легко поднялся с песка и подошел.

– Я смотрю, вы преуспели в деле просвещения. – Я склонился для благословления.

– Господь вразумляет, – сухо буркнул монах и благословил меня. – У меня есть вопросы к вам, барон!

– И у меня тоже есть вопросы к вам, фра Георг, – так же сухо ответил я.

– Но… – В глазах монаха блеснул огонек.

– Что «но»? – Я подошел вплотную. – Как вы объясните мне то, что мои сервы на протяжении нескольких лет торговали людьми, в том числе и христианами! Как-то это не вяжется с позицией Матери нашей святой католической церкви, которую вы как раз и представляете в моей деревне.

Я решил раз и навсегда поставить все на свои места. Воинствующих фанатиков в баронии мне даром не надо. Я решаю, что правильно, а что нет, а дело священника – как раз и укреплять веру пейзан в Бога… и в меня. И по-другому не будет.

– Я не знал… – тихо сказал монах и потупил голову. – Они скрывали…

– Значит, плохо работаете, фра Георг. Очень плохо. Как же вы исповедь принимали? Мимоходом? И где была ваша проповедь для оступившихся душ?

– Я не работаю! – вскинул голову доминиканец. – Нести веру – не работа, а моя святая обязанность и призвание.

– Тем более! Объяснитесь!

– На людей дурно влиял некий эконом…

– Он уже в цепях и за свои преступления завтра будет повешен, – перебил я его. – Что дальше?

– Я надеялся словом Божьим вразумить чад сих… – запнулся доминиканец. – Они, несмотря на свое занятие, добрые католики.

– То есть другими словами – вы, монах-доминиканец, способствовали преступному промыслу! – надавил я на монаха. – Вы, слуга церкви, потворствовали нечестивой торговле христианами! Как это могло статься? Может, вы были с ними в сговоре?

– Я еще раз повторяю, барон! – У священника стала судорожно подергиваться правая сторона лица. – Мне не ведомы были случаи продажи в рабство христианских душ. А язычники и магометане получили то, что заслуживали! А теперь скажите вы мне, барон, почему до сих пор вы не отдали приказ отпустить вот этих людей?! – Монах красивым жестом обличающе ткнул пальцем в ломбардцев.

– Да как же я могу их отпустить, святой отец, когда их сегодня продадут? – Я пожал плечами. – Зачем освобождать?

Не перебарщиваю? Вроде нет…

– Да как вы смеете?! – взвился монах. – Это кощунство! О вашем поступке немедленно узнают в Антверпене! У викария в епархии! В Ватикане, в конце концов! Вас отлучат…

– Евреям их продадут, – с совершенно спокойным лицом добавил я, – за золотую монету. И мавров тоже. Конечно, только после того как вы их окрестите.

– Вы сам дьявол…

Священник от ярости запнулся, потерял дар речи, захрипел и потянулся ко мне скрюченными пальцами, затем неожиданно повалился на песок и застыл в неестественной позе, слабо подергивая конечностями.

Твою же мать! Дошутился… Кто бы мог подумать?

– Иост, скачи в замок, и Самуила сюда ко мне! – приказал я пажу и добавил, повышая голос: – Галопом! Скажешь: у человека удар случился, лекарь знает, что с собой взять.

А сам склонился и приподнял голову монаху.

– И лейтенант Логан пусть сюда сам поспешит, и Бромеля с собой прихватит! – крикнул уже вдогон.

У доминиканца судорогой свело все тело, из страшно исказившегося щербатого рта безвольно потянулась струйка тягучей слюны.

Взял его ледяную руку и нащупал пульс, бившийся с бешеной частотой…

Капец. Сдохнет же так, падла…

– Разойтись, вашу мать! – заорал я собравшимся вокруг нас рыбакам, и с треском рванул у доминиканца рясу на груди.

Коричневая ткань была ветхой и легко разодралась.

– Охренеть…

Ударил в лицо омерзительный смрад застарелых ран… Под сутаной у монаха оказались плотно намотанные на тело вериги, скрепленные большим ржавым замком. Кожа под ними была вся в язвах, потеках запекшихся крови и гноя.

Сука, фанатик долбаный… Но что делать надо в таких случаях? Кто бы подсказал… Твою же мать…

– Ваша милость, надо перенести его. Здесь песок холодный… – через толпу протолкался Веренвен.

Рыбаки осторожно подняли и перенесли доминиканца выше по берегу и положили на траву.

– Было с ним уже такое? – спросил я у Тиля.

– Было… два раза. – Фламандец кивнул головой. – Мы ничего не делали… само проходило.

Монах сипло и редко дышал, но в сознание не приходил.

Я от злости ходил кругами, посрубал эспадой все кусты возле бухты и чуть не наорал на Матильду, пытавшуюся меня успокоить.

Не виноват я… Просто хотел сбить с него спесь. Кто мог знать, что у этого фанатика со здоровьем так хреново. Помрет же, ищи потом священника в деревню… А без него никак.

Наконец-то послышался торопливый перестук копыт и показались Тук с Бромелем и Иостом. За ними на некотором расстоянии поспешал мой обер-медикус Самуил. Почтенный лекарь не питал никакого почтения к верховой езде и еле удерживался в седле, но тем не менее доехал благополучно.

– Ну и что тут за кипеж?.. – Медикус встал на колени перед телом доминиканца, оттянул ему веко вверх, затем послушал пульс и спросил меня: – И кто это довел почтенного святого отца до такого печального состояния?

– Не до шуток. Говори, что с ним?

– Ничего особенного. Удар… – Самуил пожал плечами. – Просто удар… Ну и, кажется, одновременно приступ падучей… неявный.

– И что? – Я от нетерпения повысил голос.

– Ну вот зачем, капитан, сразу кричать на бедного Самуила… – Медик, не оглядываясь на меня, рылся в своей сумке и выудил оттуда флакон из черного камня с притертой пробкой. – Я таки попробую, но ничего не гарантирую… Ну-ка, ну-ка…

Медикус разжал зубы монаха деревянной ложкой и влил ему в горло тягучее, остро пахнущее содержимое каменного фиала.

Несколько секунд ничего не происходило, затем доминиканец сильно вздрогнул всем телом и резко открыл глаза. Непонимающе повел зрачками и остановился взглядом на Самуиле – типичном носатом и губастом еврее с вьющимися пейсами и большими карими глазами, в которых была запечатлена все вековая печаль еврейского народа.

– Агрх-х-х… – Фра Георг издал каркающий звук, потянул руки к Самуилу, из его рта повалила пена, после чего доминиканец вздрогнул и забился в конвульсиях, выгибаясь всем телом.

А еще через несколько минут затих и… умер.

– И как это понимать?.. – Самуил попытался нащупать у него пульс и непонимающе пожал плечами. – И кому я вот это старался? Что он такое страшное увидел, хотел бы я знать?..

– Тебя, идиот… – Мне неожиданно захотелось расхохотаться, но стиснув зубы, неимоверным усилием я заставил себя заткнуться.

Парадокс. Трагический, но парадокс. Началось все с упоминания евреев, а закончилось все как раз их присутствием. И надо же было доминиканцу увидеть, после того как он очнулся, физиономию Самуила… Его больным мозгам, скорее всего, причудилось то, что мерзкий барон и его хочет продать иудеям.

Хоть бы теперь среди сервов слушок не пошел о том, что мой лекарь траванул святого человека. А что… вполне может и такая сплетня пойти. Иудеи во все времена были ответственны за все грехи, даже за те, которых не совершали… А уж в Средние века!..

– Отмучился святой отец… – печально произнес Тиль Веренвен и откинул назад капюшон.

– Хороший был. Молился много… – добавил кто-то из рыбаков.

– Больной, наверное, был… – прибавился еще один голос.

– А может, просто Господь призвал его к себе… – вступил в разговор другой моряк, – за святость жизни.

– Теперь домик его освободился… – прозвучала следующая мысль.

– А у Брандта сын собрался жениться, а молодым жить-то негде… – сказал старик Адрис Тильгаут, штурман пиратов.

Я поднял голову, обвел взглядом своих рыбаков и сурово спросил:

– У кого тут сын женится?

– У него…

– Вот он…

Из толпы вытолкнули низенького крепыша, испуганно мявшего в руках шапку.

– Падай на колени… – зашипели на него из толпы.

– Проси господина…

– Моли…

Брандт, наконец решившись, рухнул на колени и так пополз ко мне.

– На месте! – приказал я и на всякий случай убрал руки за спину, а после паузы сказал как отрезал: – Дом не отдам…

М-да… Был бы поэтом, сказал бы так: «Мертвое молчание и грустные взоры – вот их красноречивый ответ на мои слова…»

– Где тогда будет новый священник жить?

По физиономиям душегубов я понял, что им глубоко наплевать, где будет жить их новый духовный отец. Какое-то странное отношение к церкви, которая всем сейчас вроде как рулит… Интересно, но пока не важно. Потом разберусь.

– Но…

Оживившиеся взгляды…

– Но препятствовать свадьбе не буду и участок земли для постройки дома выделю. Построитесь сами. Или скажете, что денег у вас нет? Только попробуйте! Вытряхну все до последнего медяка! Ну?

– Ура господину!!! – первым крикнул сообразительный Тиль Веренвен.

И через мгновение хором славили меня и бросали шапки в воздух все разом.

А потом дружно наладились в рядочек, опять конечности мои в очередь лобызать.

Первым очередь занял Веренвен, затем штурман Адрис Тильгаут, ну а третьим поставили того самого Брандта как виновника события. Остальные выстроились уже по старшинству и только им самим известным заслугам.

– Опять? – грустно пробормотал я и послал Иоста за латной перчаткой, лежавшей в переметной суме.

Ладно ужо – пускай целуют. Ну как я могу отказать верным рабам в таком пустяке…

– Ну ты смотри, как все хорошо закончилось… – Самуил закрыл глаза мертвому священнику и, что-то бормоча, пошел к своему коню.

М-да… я уже это «м-да» в различных вариантах в каждой фразе произношу, прицепилось вот… Да… жизнь такая штука… особенно моя. Но дела делать надо. Как там в прошлой жизни говорили – помирать собрался, а рожь сей.

– Ко мне, – поманил пальцем Тука и Бромеля, стоявших неподалеку. – Ну и кому стоим? Для чего я вас сюда позвал? Кто мавров крестить будет? То-то же… быстро за облачением, и чтобы через час я здесь ни одного язычника не наблюдал. Время пошло…

Глава 9

Kyrie, eleison. Kyrie, eleison.

Christe eleison. Christe, eleison.

Kyrie, eleison. Kyrie, eleison…[203]

Тук приятным голосом запел «Литанию всем святым», и ее сразу же подхватил своим звероподобным басом обер-капеллан ван Бромель:

Christe, audi nos. Christe, audi nos.

Christe, exaudi nos. Christe, exaudi nos…[204]

Всех обращаемых в католическую веру мавров выстроили в рядок на берегу моря. Негры стояли, держа руки по швам, с восхищением и опаской смотря на моих священников, выглядевших очень солидными и красивыми в своих облачениях. Слов молитвы они не понимали, но старательно подтягивали в меру своего разумения.

Рыбаки, пираты и прочий люд толпились по краям бухты и затаив дыхание следили за разворачивающимся действом.

Бромель макнул три раза пасхал[205] в море и прошел вдоль строя оглашенных, вопрошая у каждого, отрекается ли он и от нечистого и желает ли креститься в католическую веру.

Для контроля позади строя обращаемых шел Тук и в случае заминки ловко шлепал мавров по затылкам, заставляя склонить голову в согласии…

Я вместе с Матильдой стоял немного в сторонке и пребывал в каком-то непонятном умиротворении. Хотя почему – непонятном? Вот как-то я сразу серьезно отнесся к крещению африканцев и уже по-настоящему ощущал себя их крестным отцом. Сентиментальным, что ли, стал? Э-э-эх… это, скорее всего, возрастное… Тьфу ты… мне-то всего двадцать пятый годок пошел, какой тут возраст?! Хотя, с другой стороны, мозги как были, так и остались сорокапятилетними…

Тук резко выдернул крайнего в строю мавра и подвел его за руку к ван Бромелю, забравшемуся выше колен в морскую воду.

Обер-капеллан ухватил поудобней кандидата в католики за химок и с головой макнул его в море…

– Кре-э-эщаю-у-у-у тебя… – загудел над волнами его глубокий баритон.

Очумевшая физиономия негра на секунду показалась из воды и сразу же нырнула туда опять…

– …во имя-а-а Отца-а-а и Сына…

Всхлип африканца, судорожно вдыхающего в себя воздух – и опять плеск воды…

– …и Свя-а-атога Духа-а-а, Аме-э-эн… – обер-капеллан с рычанием закончил фразу и окончательно извлек уже полноправного католика из воды. – На-ар-рекаю тебя Иосифом, чадо мое-э-э…

Сразу же подскочил Иост, сам напросившийся в ассистенты, и, набросив на мавра белый балахон, всунул ему в руки зажженную свечу.

Тук, нарисовав негру на лбу елеем крестик, утратил к нему всякий интерес и выдернул из строя следующего кандидата.

– Ох и ловко, однако, эти черти действуют… – залюбовался я слаженной работой моего церковного подразделения.

Так… за полчаса они всех нуждающихся обратят и наконец можно будет спокойно полазить по шебеке…

А они пусть потом доминиканца отпевают, как положено. И хоронят его на церковном дворе. Мне с этим возиться недосуг.

Глянул на солнышко, прикинул, сколько времени в запасе осталось, и едва достоял до конца церемонии. Время, время…

Толкнул перед новообращенными короткую речь. Пообещал, что дам им в руки оружие и покажу, кого убивать, ну и милостями за душегубство не обижу. Собственно, этого и хватило.

Африканцы еще находились под впечатлением от крещения и встретили мои слова дружным одобрительным ревом и бурной пляской…

М-да… надо бы как-то побыстрее их цивилизовать. А то они весь Бургундский Отель расшугают. Хотя в парадных палето лейб-гвардии африканцы смотреться будут неплохо. Уже точно знаю, что Карлу мое пополнение понравится. Падок он на внешние эффекты, вон ливреи своим лучникам тела чуть ли не каждый месяц меняет…

Потопал наконец-то я на шебеку. Постоял немного на трапе и послушал, как разговаривает корабль. Да, именно разговаривает, как живой. Шелест волн сливается с легким скрипом и потрескиванием корпуса, ветерок посвистывает среди рангоута[206] и такелажа[207]. Позвякивает небольшая бронзовая рында. Если добавить шум прибоя и крики чаек, носящихся над морем, то получается настоящая симфония, столь милая сердцу каждого моряка. Я не моряк в буквальном смысле слова, но могу часами так стоять и просто слушать.

Шебека поражала элегантностью, даже учитывая архаичность ее конструкции. Все-таки судно пятнадцатого века. Но все равно она имела свой непередаваемый шарм, присущий любому паруснику, даже малюсенькому ботику, несущему простой косой парус. Метров двадцать пять длиной, с довольно высоким корпусом. Выступающая усеченная корма и очень длинный, вынесенный вперед бушприт[208]. Надстройка, расположенная далеко над ахтерштевнем, и фальшборт[209] покрыты замысловатой резьбой с восточными мотивами. Три мачты: фок-мачта[210] наклонена вперед, грот-мачта[211] стоит прямо, а бизань[212] склонилась немного назад. На косых длинных реях собраны латинские паруса[213].

Красавица. У меня внезапно к этому кораблю возникла настоящая любовь с первого взгляда. Всю жизнь мечтал заиметь себе большую яхту и, выйдя на пенсию, отправиться в кругосветное путешествие. А сподобился в своей прошлой жизни всего лишь на швертботик, и то не свой, а который брал в аренду во время отпуска. И вот мечты сбылись… и даже не в базовом варианте. На пенсию я не только не вышел, но и помолодел изрядно пречудесным образом. И корабль целый заимел. Настоящий – не игрушечный. Воистину неисповедимы простым смертным дела твои, Господи.

Как же ее назвать? «Матильда»? Нет… не то. Я люблю эту женщину, но пока еще не способен назвать корабль ее именем.

– «Виктория»? «Победа»? – Провел рукой по шершавому борту и сделал вывод: – А что? «Победа» – самое то. Значит, решено – шебека станет «Победой»… Или «Бедой»… как в мультфильме. Очень знаковое название для моей красавицы. Поганить ее борта торговыми перевозками не пристало, а вот налетать, расклевывать и топить торгашей – как раз для нее… и для меня: это если честно. Можно раздухариться и вообще Америку открыть раньше Колумба… Но это уже позже. И флаг… Флаг будет красным, серпасто-молоткастым обязательно… Назло врагам!

– Обер-сержант-адмирал! Доложить о состоянии судна. – Я поднялся с трапа на палубу и направился на мостик.

– Дык в хорошем, ваша милость… – Веренвен затопал сапожищами вслед за мной. – Подныривали, значится, для осмотра. Килевание[214] ей недавно делали, пока не требуется. Корпус в приличном состоянии, течи нет. И это… запасной комплект парусов тоже есть – темных, ночных. Якорь на месте…

– Вижу сам, – сделал я невозмутимую рожу. – Как вы ее довели сюда?

– Так с Божьего произволения и провели, ваша милость. Исхитрились. Команды-то у нас только на треть экипажа получилось, но справились. Адрис подсказал, что и как… А он-то на ганзейских «купцах» всю жизнь проходил…

Я слушал Тиля вполуха, а сам жадно пожирал глазами корабль. Совсем невеликий я мореход и знаток парусных судов, но, даже обладая такими скудными знаниями, уже понимаю, что шебека предназначена как раз под то дело, которое я задумал. Узкие обводы – ширина корпуса всего метров шесть-семь (если не считать раскинувшейся выше ватерлинии широкой палубы) – дадут ей отличную скорость, а латинские косые паруса, не требуя большой команды в обслуживании, предоставят отличную маневренность. А я еще подумаю, как улучшить парусное вооружение. Дай бог только повспоминать все, что знал и видел в свое время.

Ну-ну… берегитесь, караки, дромоны, галеры, каравеллы и прочие там ганзейские когги…

– Ну, что скажете, мэтр Винченцо, про свое хозяйство? – Я приметил и окликнул ломбардца, появившегося вместе со своими помощниками из трюма.

– Четырнадцать, капитан… – Ломбардец подошел ко мне и поклонился. – Четырнадцать двухдюймовых бронзовых фальконетов. По пять с каждого борта, два ретирадных и два курсовых. Лили их в Магрибе, даже могу сказать кто. Хорошее качество. И станки новомодные – я таких еще и не видел. Гляньте сами, монсьор, очень интересная система откатных талей. Они прихватывают…

Я поднял руку, прервав ломбардца, и подошел к орудию…

Сам ствол – довольно передовой конструкции, но вполне соответствует времени. Бронзовый с цапфами, казнозарядный, но с клиновым замком, что весьма прогрессивно. Ну и все положенное. Дульный и казенный легванты[215], винград[216] и несколько ободов по стволу – они вроде как литой пушке и не нужны, но… традиция, без таких ободков нынешние пушки, сваренные из железных полос, вообще не живут. Ну и, как водится, весь ствол покрыт выпуклыми завитушками и вензелями. Делалось восточными людьми – не перепутаешь. Длина ствола – примерно метр семьдесят, калибр – миллиметров пятьдесят – пятьдесят пять. Фальконет как фальконет… ничего особенного. Или это уже фалькон? Ладно, что есть, то и есть. Тут я уже ничего к нему не прибавлю, а новые пушки лить пока смысла не вижу. Это надо литейку устраивать, а мне через месяц на службу.

Разве только над снарядами помудрить можно… А что? Конический, из чугуна, с обтюрирующими свинцовыми поясками и мой обер-кузнец сообразит без проблем. Да любой кузнец справится. Надо придумать только, как к нему присобачить стабилизатор для устойчивости в полете. Вот тебе и дальность! И пробиваемость с точностью на пару порядков повысится. Борта насквозь прошивать будет. Ну а книппели с брандскугелями и цепными ядрами они, кажется, тут уже и сами вовсю используют. Книппели и цепные ядра – точно. А вот с брандскугелями не уверен…

Хотя тоже ничего сложного. Китаёза мой придумает на раз воспламеняющий состав – и вперед. Картузное заряжание мэтр Винченцо уже по моей подсказке опробовал, и обалдел от результата. Теперь считает меня великим изобретателем. Так что вполне можно расстреливать противника с приличного расстояния, не входя в зону поражения его орудий. Даже неудобно как-то… с таким-то преимуществом – и пиратствовать.

– Неудобно девок в перчатках щупать… – подытожил я свои легкие душевные терзания пополам с сомнениями, и стал осматривать лафет.

А вот с лафетом арабы явно налажа́ли… Вот что мешало сделать его составным? Всего-то боковые стенки-щеки, на оси и на распорки поставить. Нет, взяли да выдолбили из цельной колоды. Слава богу, хоть на колесики поставили. А вот тали – мудреные… Орудие без креплений на палубе смертельно опасно. Малейшая качка – и конец бортам со всеми подвернувшимися. Поэтому их найтовят намертво в походном положении, а при стрельбе крепят сложной системой пушечных талей, гасящих отдачу, – так называемых брюков.

– Ты смотри – и терминологию вспомнил… – Я довольно улыбнулся.

Все-таки за сорок пять лет ты впитываешь независимо от своего желания такую массу, на первый взгляд, бесполезной информации, что при желании можно вспомнить все что угодно. К примеру, знания, почерпнутые в оборванном журнале, сидя на толчке какого-нибудь общественного сортира…

Попробовать пальнуть, что ли?

– Слушай мою команду! Оба ретирадных зар-ряжай!

Ломбардец секунду промедлил, затем встрепенулся и вместе со своими помощниками мигом умчался на ют.

Вот… то-то же. Я спустился с мостика и отправился за ними, успев отметить, что штурвал как таковой отсутствует, а вместо него какая-то хреновина… Кажется, румпель называется. Да еще продвинутой версии – с передачами.

Постоял, понаблюдал, как ломбардцы заряжают орудия. Морока еще та… Они уже откатили орудия от портов и теперь носились вокруг, пытаясь разобраться с принадлежностями. Вся суета сопровождалась ором мэтра Винченцо, старавшегося произвести на меня впечатление. Да она и понятна, такая суматоха. Орудие и принадлежности чужие, поди разберись сразу. Но это сейчас пока так, терпимо, а дальше за промедление буду под килем протаскивать нерадивых пушкарей.

Наконец, примерно через полчаса, фальконеты зарядили, вкатили в них свинцовые ядра и закрепили талями в орудийных портах.

Ломбардец вопросительно уставился на меня, ожидая команды.

– Ждите… – Я повернулся к Тилю, следовавшему за мной как тень, и ехидно поинтересовался: – И ты мне хочешь сказать, что у капудана этой шебеки не было подзорной трубы?

– Дык… – Фламандец страшно смутился и потянул из-под куртки длинную бронзовую трубку, всю покрытую арабской вязью. – Была, конечно. А как без нее… Вот я для вас, господин барон, и сберег эту трубу.

– На первый раз верю. – Я взял средневековую оптику из рук фламандца и скомандовал канонирам: – Левому орудию – максимальное возвышение. Проверим на дальность. Огонь по команде.

Вернулся опять на мостик и приложил окуляр к глазу…

– Ох, ё-о-о… – Приближать-то труба приближала, примерно раза в четыре… но обзор узкий и по краям все плывет. Оптика мутная… дерьмо, короче, а не труба. Но, слава богу, уже изображение нормальное, а не кверху ногами, как я того втайне опасался. Ну что…

– Пли!

Через секунду после команды фальконет выплюнул длиннющий язык пламени, уши рванул грохот, все заволокло серым дымом. Я с мостика увидел, как свинцовый мячик по дуге полетел над морем и шлепнулся в воду, подняв небольшой фонтан брызг метрах в шестистах.

Ну что… это даже лучше, чем я ожидал. Значится, будет у меня дальность минимум вдвое дольше. А теперь попробуем так…

– Второе орудие. Без возвышения, прямая наводка. Пли!

Грохот, огонь, дым – ядро шлепнулось в воду в двухстах метрах от шебеки и, немного поскакав по поверхности моря, как плоский камешек, затонуло.

– И это нормально, – сделал я вывод и вызвал на палубу канониров.

Распек их за нерасторопность для порядка и вызвал на вечер к себе мэтра Пелегрини с чертежными принадлежностями. Будем чертить снаряды и новые лафеты, но это уже на далекое будущее. За месяц я ничего здесь построить толком не сумею. Разве только отолью снаряды для апробирования. Они, кстати, в таком же варианте и на мои сухопутные серпентины пойдут.

Дальше побродил весь в раздумьях по кораблю, сопровождаемый свитой, боявшейся даже пикнуть, дабы не нарушить мои великие и, несомненно, мудрые мысли… и свалил с корабля – досаливать рыбу.

После проверки солильного цеха опять вернулся в бухту, там и отобедал запеченной на углях семгой. Конечно, не сам готовил, добровольных помощников вокруг пруд пруди, да и нечего осквернять свой образ великого и справедливого барина. Рыба получилась божественная, и я объявил всю краснорыбицу, попавшуюся в сети, своим законным уловом.

Запивали рыбу местным сидром, весьма и весьма неплохим. При деревеньке оказалась парочка внушительных яблочневых садов. А вот местное пиво я пить не стал и поклялся найти или купить к себе в баронию приличного мастера-пивовара. Если, конечно, таковые тут вообще есть. Пока я еще хорошего пива не пробовал. Даже в Германии.

После обеда взгромоздился в кресло на мостике, и принялся решать дела, коих накопилось не счесть. Первым делом вызвал на ковер Веренвена.

Фламандец почтительно застыл напротив меня с шапкой в руках. Его довольно суровое и жесткое лицо сейчас было наполнено глубокой почтительностью и вниманием…

Гм… парадокс средневековый. Отдельно взятый непонятный барон, как бы и не очень страшный с виду, вызывает глубочайший страх и великое уважение у сервов, непонятно отчего. Если бы народишко захотел, то утопил бы меня вместе со всей компанией в море, как щенят. Ан нет… внемлют… стараются не расстроить и всячески ублаготворить. До прогрессивных идей равенства и всеобщей свободы еще о-о-очень далеко. И слава богу.

И мне все это нравится… ей-богу, нравится, хотя никогда у себя раньше никаких барских замашек я не наблюдал.

Поначалу долго анализировал, почему так случилось, почему я так легко ассимилировался в этот мир в своей нынешней ипостаси. И даже нашел ответ. Причина – очень сильная остаточная эмоциональная связь с моим предшественником – бастардом д’Арманьяком. Он не полностью исчез, небольшая его частица осталась и влилась в мое сознание. И теперь я воспринимаю это время таким, какое оно есть, и никакого отторжения не ощущаю. Поэтому и чувствую себя владетельным феодалом легко и непринужденно. Но это скорее преимущество, чем недостаток, да и сервов своих я буду благодетельствовать по мере возможности, а не тиранить и всячески разорять. Так что будем считать, что все стороны останутся довольны.

М-да… не иначе от жирной семужки на философию и самоанализ потянуло. Пора работать, барон. Цигель-цигель… Форвертс…

– Тиль Веренвен, скажи мне, почему я тебя помиловал и приблизил?

– Потому что… Что?… – запнулся фламандец и принял еще более согнутую позу: – Не могу знать, ваша милость…

На коленях он не стоял, уже невместно это свободному человеку, но своей фигурой изображал полную покорность и почтение.

– Потому что я милостив… – пришлось подсказать ответ своему обер-сержант-адмиралу.

– Истинно так. Истинно, – забубнил Веренвен. – Милостивы, очень милостивы…

– Ваша милость, – я, немного забавляясь, опять подсказал ему нужное слово.

– Ваша милость, ваша…

– Ладно, заткнись и слушай. Назначил я тебя обер-сержант-адмиралом потому, что верю: ты будешь верным слугой мне. И не дай бог, я усомнюсь в этом. Теперь запоминай. На шебеке всегда должен быть запас пресной воды и продовольствия на месяц плавания. Начиная с сегодняшнего дня, ты подбираешь на корабль среди рыбаков полный экипаж. Команду на отплытие я могу дать в любой момент. Ты понял?

– Дык вестимо… Я уже людишек-то присмотрел. – Тиль согласно кивнул.

– Дальше… Обихаживаете судно до полного порядка на нем. Если следующий раз на гребной палубе будет такая же вонь, как сегодня, драить будешь сам лично. Это понятно? Вижу – понятно. Дальше… Сегодня же вернешь каюте капудана, то есть моей каюте, ее первоначальный облик. Все что spyorli, то есть вынесли, вернете. А теперь рассказывай, как прошлый раз купцы за товаром и рабами приходили.

– Значится, все вернем до последнего кувшинчика, господин барон… – Тиль еще больше сгорбился и энергично закивал головой.

– Да выпрямись ты и стой как положено обер-сержант-адмиралу. Ну! И отвечать мне без всяких «дык», «вестимо» и прочей хрени. Твои слова – «так точно, господин барон», «есть, господин барон», «виноват, господин барон», «не повторится, господин барон». Ты уже не серв, а целый начальник морской службы баронии Гуттен. Понял? Yakorj tebe w zad poperyok, hren mamin…

Я позволил себе немного разбушеваться и бушевал еще минут пять. Ну в самом деле – это флот или как? Хрен его знает кто, а не адмирал. Стоит, сопли жует… Подождите, я еще на досуге Устав морской напишу по Петрову примеру. Моряк должен выглядеть браво, глуповато и есть глазами начальство… Ну, что-то типа этого. И форменку единообразную изобрету. Абордажной команде непременно тельники, а на головы… Стоп, барон ван Гуттен… стоп… Вот это я разогнался…

Я притормозил свои фантазии и чуть не расхохотался. Понесло морского волка. Все, конечно, так и будет, но потом. Совсем потом… А пока – насущные проблемы решаем.

– Ну?

– Так точно, господин барон! Есть, господин барон! – рявкнул Тиль и, втянув живот от усердия, вытянулся в струнку.

– Вот это уже другое дело. Ответствуй…

– Подходили они к вечеру на когге вон к той отмели. – Фламандец показал пальцем на небольшой островок в море. – Потом шли на баркасах сюда и осматривали товар. Затем расплачивались с экономом и все перевозили к себе, господин барон.

– Сколько баркасов было?

– Два десятивесельных, господин барон. На них гребцы, молодой купец чернявый такой – типичный еврей с виду, и пять латников охраны. – Тиль старательно растопырил пальцы на руке, показывая, сколько было охранников.

Ну да… В общем, все это я уже знаю от эконома, но уточнить еще раз не помешает.

Ну и какой у меня маневр нарисовывается? Я отпил сидра из кружки и задумался…

Прегрешения купца получаются великие, можно сказать даже – критические для жизни. Однако просто несанкционированная торговля на моей территории чревата только штрафом, пускай даже и большим. Мной же и назначенным. Скупка нажитых разбойным путем товаров – тоже не бог весть какое преступление. Товар-то магометанский, так что тоже попадает под статью незаконной торговли. Слабовато…

А вот торговля христианами идет уже даже не под мой суд, а под церковную юрисдикцию, и приговор тут один – костер. Купец, может, и выкрест, то есть еврей, принявший христианскую веру, но с таких-то спрос особо жестокий, намного больший, чем с настоящего еврея. Да вообще евреев во Фландрии почитай, что и нет, вырезали еще сотню лет назад, а оставшихся согнали в какой-то хуторок под Утрехтом, где они и прозябают… хотя не очень-то верится мне, что евреи могут прозябать. Но это не важно. Так вот, значит: в вину ставить будем именно торговлю христианами…

– Тиль, честно и откровенно: в прошлом полоне христиане были?

– Так точно, господин барон… – Мой бравый обер немного стушевался и опять начал мять шапку в руках. – Бес попутал, господин барон, то есть мерзкий и преступный эконом…

– Сколько и кто?

– Две… две девицы из Кастилии…

– И что, купили?

– Конечно, купили. Товар-то знатный, господин барон! – Тиль радостно кивнул.

– Уроды!

– Так точно, господин барон! Еще и какие уроды эти купцы…

– Вы уроды!

– Ну и мы тоже… – послушно согласился Веренвен.

Я хотел наорать на Тиля, старательно прикидывающегося мирной овечкой, но передумал. Толку-то… Понятно, что под овечьей шкурой прячется матерый волчара, и все его показное раскаяние гроша ломаного не стоит. Дело-то обыденное для душегубцев этих. Взятую с боем добычу надо реализовать, для того чтоб на вырученные деньги кормить свои семьи. Добыча есть добыча. Фламандцы практичны до мозга костей, и родные им всяко ближе, чем какие-то там кастильские непонятные девицы. И в Бога они веруют истово, просто разбираться – христиане ли пленники либо нет, им совсем недосуг. Но… но так больше не будет. Или будет… нет, конечно, дев христианских мы продавать не будем, западло мне такие гешефты устраивать… В общем, там посмотрим…

– …вот клянусь, господин барон, мы больше такого ни в жизнь не допустим… – продолжил лить крокодиловы слезы Веренвен, став очень похож на ребенка, обещающего своей маме не лазить больше в шкаф, где стоит варенье.

– Заткнись… Значит, будем делать так… – Я принялся объяснять фламандцу диспозицию по приему купцов.

А после того как растолковал все, погнал его с шебеки взашей – в свою очередь объяснять нужный маневр личному составу. Потому что война – фигня, главное – маневры.

Затем я погнал в замок Иоста за двумя десятками мосарабов и кое-каким оружием для чернокожих. Им в моем плане отводилась небольшая, но очень важная роль.

Замаячил на берегу староста, и сразу же был препровожден ко мне на шебеку. Оказывается, почтенный дорпсхоофт уже полдня меня искал, собирался решить несколько простых бытовых проблем, с появлением господина превратившихся в непростые и решаемые только с разрешения сюзерена. А новый замковый обер-эконом, он же бывший обер-интендант компании Петер ван Риис, наотрез отказался решать эти вопросы, убоявшись ответственности, когда сам господин в замке.

Впрочем, голову я особо себе забивать не стал – все решу на вечернем совещании – и разрешил только невозбранно собирать желуди в моем лесу. Я-то, грешным делом, собирался заставить сервов кормить хрюшек водорослями, вспомнив, что кто-то уже так в исторической перспективе поступал. Но оказалось, что этого делать нельзя. Все давно испробовано. Мясо товарный вкус потеряет, и копченные по особому рецепту окорока в Брюгге уже не возьмут, да и я сам в первую очередь такое есть не стану. Так что пусть их свиньи жрут желуди. Отпустил с богом старосту и наказал ему подготовить список проблем на вечер.

Поискал взглядом Тука, но оказалось, что он с ван Бромелем отправился в деревню хоронить священника. Поскучал немного – и от нечего делать стал проводить политинформацию своим уже африканцам, перемежая ее допросом. Очень уж мне интересно было, откуда эти красавцы немного знают португальский язык.

Оказалось все прозаически просто. Негры уже на протяжении двух лет играли роль некоего переходящего из рук в руки красного вымпела «Ударникам морского разбоя». Откуда они родом, я так и не понял – Африка большая, а названия типа «страна могучих воинов и свирепых львов» мне ничего не говорят. Племя называлось зулу куду, что тоже ясности не добавило. В общем, их племя попало в плен к какому-то африканскому царьку Бокассе… очень знакомое (и знаковое) имя, не правда ли? Этот монарх половину племени просто сожрал со своими соплеменниками, а остальных продал скопом португалам – как оказалось, уже вовсю окучивающим просторы африканского побережья.

Далее галеру португальцев, где негры были гребцами, захватили берберийские пираты, а берберов в свою очередь разбил корабль Мальтийского ордена, ну и в завершение мальтийцев помножила на ноль уже вот эта сарацинская шебека. Ну а дальше вы уже всё знаете.

И так как афры дольше всех принадлежали португалам, то их язык они немного и выучили. Во как бывает…

Но, думается мне, на этот раз судьба африканцев из племени зулу начинает приобретать некую определенность. Они сами дружно признали себя моими рабами и высказали осторожное пожелание, чтобы их дальше никому не продавали, взамен обещая пролить реки крови, вспороть животы всем моим врагам, и прочая и прочая… Кстати выяснилось, что они неплохо владеют копьем и щитом и имеют понятие о действиях в строю, причем очень напоминавшем римский боевой порядок. Получается, римские легионы и в тех краях наследили, что совсем неудивительно. Жесткие были ребята.

Примчалась Матильда, оторвала меня от негров и доложила, что ровно двенадцать бочек селедки готовы и она уже дала распоряжения доставлять еще рыбу, пока не закончатся все бочки, коих было ровно пятьдесят штук. За что потребовала для себя награды. Для вручения таковой нам пришлось скрыться подальше от чужих глаз в капуданскую каюту.

Как всегда с Матильдой, процесс награждения затянулся, и вернула нас в действительность только настойчивость Иоста. Мой паж по одному ему ведомым приметам разыскал нас и сообщил, что корабль торговцев живым товаром уже на подходе…

Глава 10

…Я показал скалящему зубы шотландцу кулак, шепотом обматерил его, а потом еще и двинул кулаком по спине для вящего понимания. Веселится он… Хотя, признаюсь, сам сейчас совсем не против посмеяться над собственным обличьем и положением, да и над мордой Тука тоже. Но что можно мне, ему строго запрещено субординацией. Шутник, мля…

Мы сидели вместе с остальными бывшими пленниками в пещере и смиренно ждали, когда нас продадут и соответственно купят. Да, именно в этой последовательности.

Как я уже говорил, особо серьезного мне нечего предъявить купцу, кроме самого факта покупки им христиан. Можно, конечно, удовлетвориться малым и ободрать его как липку только за незаконную торговлю на моих землях, но гораздо полезнее будет использовать этот случай по полной. Но тут уже могли возникнуть некоторые непредвиденные обстоятельства. Я далек от того, чтобы считать купца, особенно еврея, полным идиотом – он вполне мог что-то неладное заподозрить и все сорвать. Поэтому для полной достоверности пришлось организовать целое театрализованное представление, где каждый актер уже был проинструктирован и знал свой маневр назубок.

И мы с шотландцем играли одни из самых главных ролей. Для этого пришлось разоблачиться почти до труселей и немного измазать морды сажей с грязью. Еще сам толком не понимаю, во что планируемое действо выльется, но хочется надеяться, что исходный результат будет стоить затраченных усилий.

От входа в пещеру донесся шум, ввалился Тиль Веренвен и, украдкой поклонившись мне, заорал:

– А ну на выход, мясо!.. По одному, по одному выходим…

Ага… значит, начинается. Я встал, брякнув кандалами, и побрел вслед за Туком на выход, где вместе с остальными пленниками присел на корточки у каменной стены.

– Не сомневайтесь, господин Рафа, товар хороший, все как по вашему заказу… – Угодливый голосок эконома стал слышен еще до того, как он сам показался из-за поворота.

– Посмотрим; сразу говорю – так, как в прошлый раз, не будет… – донесся чей-то уверенный и властный голос, а через секунду я увидел и его обладателя.

Высокого и статного молодого человека, наряженного в одежды из дорогих тканей, даже с претензией на дворянское происхождение, но в однотонной расцветке – не выдержанной в расцветках родового герба, за неимением последнего. Да и по лицу сразу можно определить, что он не дворянин. Вот как-то не случалось в истории Германии Средних веков евреев дворянского происхождения. Это уже позже стало модным…

Да, купец был типичным евреем. Лицо красивое, даже можно сказать – породистое, властное, но с определенными признаками фенотипа, присущими только евреям. Это в двадцать первом веке стало нормой кровосмешение иудеев с остальными нациями, а в пятнадцатом столетии такой выверт пока априори невозможен. Так что все признаки налицо.

Купца сопровождали мужичок постарше, одетый скромнее, но также с явными признаками семитской крови, и четверо здоровенных охранников в стальных кирасах, капеллинах, со страхолюдными гизармами в руках.

Отдельно семенила сладкая парочка: эконом и его сынок – такой же толстячок, как папенька, только с молодой и более мерзкой рожей.

Покупатель остановился у первого пленника и брезгливо приказал:

– Скажи ему, чтобы показал зубы.

– Пасть открой, пасть!.. – Эконом лично полез африканцу в рот и, раздвинув губы, показал белые как снег резцы, потом зачастил: – Я ж говорил, господин Рафа… Все как на подбор! Сильные и здоровые. Всего четыре флорина за голову, всего четыре…

– И не мечтай, – презрительно бросил купец и перешел к другому рабу. – Три флорина и пять сюрвейеров. И ни фартингом больше. «Черное дерево» упало в цене. Португальские купцы пригнали намедни пять галер, забитых под завязку…

– М-м-ма-а… Я христиан! Алилуа… Алилуа!.. – вдруг завопил в голос Мвебе, в крещении Гавриил, именно он оказался вторым по счету и отчаянно зажестикулировал.

Я внутренне подобрался – очень уж казался убедительным африканец. Вот если купец сейчас опомнится и все представление полетит к чертям собачьим? М-дя…

– Заткните ему пасть… – небрежно бросил купец, не обращая никакого внимания на африканца, и сразу же охранник сильно двинул Мвебе тупым концом гизармы по ребрам, заставив того скрючиться от боли и замолчать.

– Сам не знаю, что он такое лепечет… – развел руками эконом.

А его сынок угодливо закивал, подтверждая слова папашки.

– Плевать… – Работорговец презрительно сплюнул. – Миссионеры сдуру, наверное, перестарались, или притворяется, сволочь…

Полностью игнорируя крики африканцев о том, что они христиане, купец и эконом наконец добрались до ломбардцев.

– Я христианин! – гордо заявил мэтр Фиораванти, как только к нему подошли, и торжественно перекрестился. – Немедленно освободите меня. Вы ведь тоже католик, как и я!

Купец поинтересовался у эконома:

– Откуда он у тебя?

– Дык с шебеки той… – залебезил эконом. – Гребцом у сарацин был, так мы его это… скопом со всеми и определили…

– Корабль продаешь? – поинтересовался работорговец.

– Нет, господин Рафа… он нам самим для делов надобен, сами понимаете, на гуккере много не наработаешь…

– Смотри… хорошую цену дам…

– Отпустите меня! – вмешался в разговор ломбардец. – Это же ваш христианский долг!

– Чей? Мой? – Купец присел перед итальянцем.

Говорил, он, цедя слова сквозь зубы, словно выплевывая их:

– Ты вспомнил о моем христианском долге, свинья? Но ты забыл о сотнях и тысячах моих сородичей, которых сжигали и разоряли тебе подобные… – Купец замолчал, встал, несколько раз вздохнул, беря себя в руки, и заговорил опять мрачным голосом: – Я не вижу здесь христианина. Я вижу перед собой только лживого сарацина, готового предать свою мерзкую веру ради собственного спасения.

– Но… – Итальянец попытался возразить.

Однако сразу получил удар тупым концом гизармы в грудь и скрючился, зайдясь в кашле.

Ну вот как бы и всё… Тут уже купцу никак не отвертеться от ответственности. Вместо положенных по закону трех свидетелей налицо целых два десятка, готовых подтвердить, клянясь на Евангелии, уже свершившееся преступное действо.

Может показаться, что весь затеянный спектакль – лишний, мои люди и так подтвердят все что угодно, но дело тут в основном во мне лично. Вот как-то не готов я окунуться в полный беспредел, хотя и очень заманчиво это. Да и хочется до конца убедиться, что купец действительно собирается торговать христианами. Я не очень-то верил в это, все-таки подобные делишки чреваты очень большими неприятностями, да и хлопотный это процесс. Ляпнет кто-то из христиан о своей вере кому-то со стороны при транспортировке… и все. Готовься к медленной прожарке на открытом огне. Но в данном случае, похоже, у этого семита есть личные причины так поступать. А ненависть – очень плохой спутник осторожности и разумности.

Но с причинами я разберусь потом. Пора… Мой выход.

– Опомнись, купец. Тебе не удастся скрыть твое злодеяние. Мы молчать не будем, – произнес я как можно убедительнее, смотря работорговцу в лицо.

– Еще один сарацин умеет разговаривать на человеческом языке… – Купец ухмыльнулся. – Да хоть кричите, все равно это вам не поможет. Хочешь, я уделю немного своего драгоценного времени и расскажу тебе о твоей дальнейшей судьбе?

– Попробуй.

– Тебя сейчас погрузят на корабль, отвезут к устью Шельды, где, не выгружая на землю, передадут на другое судно, которое прямым ходом отправится в Левант… Или в Магриб. Кричи… вопи… хоть облупись. Все равно никто тебя не услышит, кроме чаек. Твоя судьба – гнить в рабской неволе…

– Ты! Мерзкий жид! Да как ты смеешь так разговаривать с благородным нобилем, кавалером ордена… – вскинулся Тук, играя свою роль, но так же, как и ломбардец, получив тычок древком гизармы, замолчал.

– Мне нет дела до того, кто вы есть… – Купец расхохотался и вдруг осекся.

На его искаженном одновременно и весельем и ненавистью лице медленно стала проступать растерянность.

По краям бухты встали на ноги аркебузиры, нацелив него свое оружие, а из-за поворота показался мой обер-капеллан Гуус ван Бромель в полном церковном облачении, с распятием в руках и в сопровождении стрелков.

– Что здесь происходит! – грозно заревел капеллан и обличающе направил распятие прямо в лоб купцу.

– Да ничего особенного, Гуус… – Я встал и сбросил с себя так и не застегнутые кандалы. – Обычное дело. Святотатство. Оскорбление христианской веры, торговля христианскими душами, ну и все сопутствующие мерзости.

– Еретик! Христопродавец! – прогудел обер-капеллан и, перехватив медное распятие поудобнее, ловко двинул им купца по голове, с одного удара сбив его с ног. – Тащите его на костер. Всех их на косте-о-ор! Пла-а-амя очистит вас от скверны! Аллилу-у-уйя!

М-да… обер-капеллан немного переигрывает, но очень убедителен, собака. Однако актерский талант у Гууса определенно присутствует.

Я улыбнулся и принял от Иоста свою одежду.

Стрелки мигом разоружили охрану, надавав им попутно тумаков, и поставили их всех на колени на кромке пляжа.

– Да! Свидетельствую! Я свидетельствую! – завопил эконом, тыча пальцем в купцов. – Этот еретик собирался продать мерзким магометанам христианские души!

Его сынок в полном обалдении вертел головой по сторонам, не понимая, почему его бьют по голове и сажают в кандалы, но потом тоже сориентировался и стал яро обличать купца во всех мыслимых и немыслимых грехах.

«Вот же сволочи! – подумал я, в спешке одеваясь. – Даже и не знаю, кто тут хуже… Купец, ведомый местью и честный в своей ненависти к христианам, либо эти мерзкие продажные твари? Да, работорговец вызывает большее уважение… А этого скота-эконома я все-таки на кол завтра посажу… Да, именно на кол, при полном стечении народа. А сынка его – в рудники… ну или еще на какие-нибудь каторжные работы пожизненно».

– Будьте вы прокляты и горите в аду!.. – прошипел купец, зажимая ладонью рассеченный ударом лоб. – Грязные мерзкие гои…

– Заткните ему пасть и волоките в темницу, – приказал я. – Эконома бывшего с его сыном – тоже туда. – Подошел ко второму еврею и спросил, приставив кинжал к его шее: – Ты хочешь жить?

– Хочу… – Купец нервно сглотнул кадыком и покосился на клинок.

– Быстро отвечай. Твое имя? Имя твоего спутника? Сколько на галере команды, сколько охраны и какой груз?

– Я Томас Велингер, приказчик. Спутник – Рафаэль Цимлер, купец, сын Иофеля Цимлера, главы гильдии торговцев тканями Антверпена. Точно сколько команды – я не знаю. Примерно два десятка. Охраны столько же. Груза нет… – бодро и четко стал отвечать приказчик…

М-да… похоже, с мыслью взять судно штурмом придется расстаться, а у меня возникала такая идея, когда стало известно, что пришел за товаром и рабами не большой когг, а гораздо меньшая по размеру галера. Задумка выглядела довольно просто: вооруженные африканцы, разбавленные моими стрелка́ми, под видом купленных рабов поднимаются на борт, ну а дальше как бы все понятно…

Конечно, судно-то я возьму, но смысла в этом уже не вижу. Сам этот корабль мне и даром не нужен – своих хватает, в отличие от гребцов. А груза нет… Ну и как поступить? Да просто и без излишних затей…

– Ты сейчас вернешься на корабль и отправишься назад в Антверпен, где сообщишь этому… Иофелю, что тут произошло. Запомни, купец, мое имя и в точности повтори его отцу этого… негоцианта хренова. Я – кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии его светлости герцога Фландрии, Брабанта и Бургундии Карла Смелого, барон ван Гуттен. И стою на своей земле. Запомнил?

Приказчик побледнел как мел при упоминании моего полного титула и имени владетеля Фландрии и, заикаясь, робко спросил:

– Ч-что еще ему передать, господин барон?..

– Скажи так. Господин барон чинит пока дознание личной властью, без привлечения представителей инквизиции, но это до бесконечности продолжаться не будет. Ты все понял?

– Д-да, ваша милость…

– Отец знал, чем занимался его сын?

– Вряд ли… Отец его – уважаемый человек в Антверпене и никогда бы не стал потворствовать подобному. Тем более что он – выкрест. М-мы все свято исповедуем христианство, несмотря на свои корни. Но молодой господин ведет свое дело уже отдельно от отца, и… – Приказчик, колеблясь, замолчал.

– Говори.

– У него есть причина испытывать ненависть…

– Лучше не испытывай мое терпение.

– У него была невеста… из уважаемой богатой семьи переселившихся сюда кастильских конверсос… Но так случилось, что они попали под подозрение в тайном отправлении иудейских обрядов… Следствие доказало, что это так… и их всех отправили на костер… А Хелен… девушка эта, скончалась при пытках на следствии. Э-эт-то случилось пять лет назад, и с тех пор…

– Можешь не продолжать… – прервал я приказчика. – Отправляйся… Стоп! А где деньги на оплату товара?

– В лодке, под охраной… – с готовностью ответил приказчик.

– Дамуазо Логан, решите этот вопрос, только без смертоубийства… – обратился я к Туку, ждавшему рядом со мной распоряжений. – Охрану всю разоружить полностью, до вилок и ножиков, и отпустить. Выполняйте.

– Деньги пока останутся здесь, – сообщил я приказчику. – Как доказательство вашего преступного замысла. Все, свободен пока… И запомни, если через двое суток посланцев от Иофеля здесь не будет, этот его сукин сын отправится прямиком к инквизиторам. И не в местную конгрегацию в Брабанте, а в особый трибунал Бургундии. Пшел, – пнул я его ногой.

М-да… вот это замес получился! Даже не знаю, как бы я поступил, если бы мою девушку до смерти запытали в инквизиции… Хотя почему не знаю? Как раз нечто подобное и случилось с бастардом д’Арманьяком, то есть со мной… Только там инквизиция была ни при чем. Руа франков Луи постарался, но я почему-то не режу первого попавшегося мне под руку француза… тем более не продаю его в рабство. Но я – это я, а работорговец – это работорговец…

Ладно, все сомнения – от лукавого, особо тиранить Рафу я не собираюсь. Спесь сбить определенно придется, но товарный вид ему сохраним. Что-то мне подсказывает, что в указанное мною время приедет представительная делегация… Ну а дальше… дальше посмотрим. Моя судьбинушка порой такие выбрыки устраивает, что планирование чего-либо далеко наперед – затея наиглупейшая.

Ну вот, вроде как в бухте на сегодня и все… Распорядился выставить на всякий случай двойные посты и отправился в замок. А там у меня, мама дорогая, сколько всего надо сделать… Жуть.

Начинаю себя чувствовать будущим неутомимым рассейским прогрессором – Петькой, который номер первый. Он тоже, говорят, об отчизне радея, по два часа в сутки спал. А у меня времени гораздо меньше, чем у него, но… но и масштабы, честно говоря, не те. Значит, справлюсь.

По прибытии в замок распорядился взять бывших пленников в работу, то есть отмыть, одеть и накормить досыта. Завтра же будем и думать, куда и как выгоднее их пристроить к делу. С ломбардцами и китайцем понятно, а вон насчет африканцев пока не знаю, но определюсь.

Проконтролировал начало процесса и отправился ужинать с Логаном. Остальная старши́на ела за моим столом только по особому приглашению, а так питалась за своим, тоже отдельно от рядовых. Субординация, ёптыть…

Матильда, сославшись на какие-то заморочки по хозяйству, отправилась их исправлять, обещавшись прибыть позже.

Вымылся и, напялив халат, еле добрел до стола. Устал…

Гранд-повар сегодня расстарался особо и запек целиком большую семгу с лесными орехами, специями и травами. Ну и заедок разных, в основном даров моря и разных сыров, на стол навалили изрядное количество. Заботятся об отце-командире, что не может не радовать. Пожрать я люблю… От средневекового кулинарного искусства, правда, у меня впечатления двойственные. Очень много приличествующих времени блюд совершенно несъедобные, даже опасные для здоровья. Не буду перечислять, поверьте на слово. К примеру, пироги; но в целом все очень даже неплохо. Да и привык уже.

Отрезал себе приличный ломоть рыбы и плюхнул на тарелку. Попробовал… и отправил в рот сразу большой кусок. Вкусно… Мм!

Отпил вина и приказал Туку:

– Докладывай, братец.

– Чфто… – Шотландец чуть рыбой не подавился от неожиданности вопроса.

– Чфто… – передразнил я его. – Кто обер-казначей – я или ты? Докладывай о состоянии казны.

– А… Так это завсегда пожалуйста. – Шотландец тщательно прожевал и, наморщив лоб, стал говорить: – Значица, так… В казне компании триста флоринов с небольшим… да, триста флоринов и пятнадцать патаров, и жалованье за месяц вперед уже выдано, да и обещанные вами пенсии – тоже. Опять же бочонок с гульденами – не тронутый по особому вашему распоряжению, монсьор…

– Сколько в нем?

– Ровным счетом две тысячи пятьсот монет, – радостно отрапортовал шотландец, пристукнув ладонью по столешнице от избытка эмоций.

Немало, однако. Но и немного, учитывая масштабы моих задумок. А вообще, хрен его знает, в ценах я до сих пор слабо ориентируюсь. Разные они в, казалось бы, близких городах.

– Моих личных денег сколько?

– Шестьсот ливров! – гордо доложил Тук. – Обол в обол. Это с монетой, взятой у эконома.

Вот это уже лучше. А… Стоп!

– Сколько денег у работорговцев взяли?

– Щас… – Тук допил вино, запихал в рот кусман рыбы и заорал, шамкая: – Иошт, доклад!

Скотт, одним словом…

Из соседней комнаты появился мой паж и поставил на краешек стола тяжелый сундучок…

– Это чья обязанность? – Я прищурился и посмотрел на шотландца.

– Так… моя, монсьор, – немного смутился Тук. – Ну и парню практика нужна. Для чего я его считать-писать учил?

– Ладно… – смилостивился я, ибо сил гневаться уже не было, и показал на край стола: – Садись там, Иост, докладывай и поешь.

Парень довольно вспыхнул от оказанной чести – еще бы, с сеньором за одним столом пригласили откушать! – и, вытянув из рукава клочок бумаги, затараторил:

– Значица, так… четыре десятка кучек по десять десятков вот таких монет… – Парнишка вскочил и передал мне в руки серебряный су.

– Тебя что, дамуазо Логан дальше десяти не научил считать? – поинтересовался я у пажа, покрутив монету в руках.

– Учил, конечно, но я так считаю для пущей надежности, – поклонился мальчишка. – Значица, дальше… И две кучки по десять монет вот таких…

На этот раз он мне вручил золотую монету с каким-то мужиком, на коленях принимающим знамя из рук Иисуса Христа.

– Как называется? – Я бросил ее Туку.

Шотландец мельком глянул на монету и вернул ее Иосту:

– Цехин. Венецийский цехин, монсьор. Добрая монета.

Иост сверился с бумажкой и продолжил:

– И три кучки по десять монет вот таких…

В моих руках очутился серебряный стюрвейер.

– Так сколько итого? – спросил я у парня и поощрительно улыбнулся, ожидая, что он мне отбарабанит сумму.

Но дождался только сконфуженного выражения лица у мальчишки.

– Так далеко мы еще не учили, монсьор… – промямлил он.

– Эх ты, разумник… – Я ласково потрепал его по непослушным вихрам и разрешил поесть.

– Серебра примерно на двести ливров, монсьор, ну и тридцать золотых цехинов, – подытожил Тук.

– Братец, а ты прикидывал, сколько весь товар со шебеки стоит?

– Дык точных цен мештных я не знаю, моншьор, – прошамкал с набитым ртом шотландец, – тут не Бургундия. Но мнится мне, что этот шид ободрать хотел эконома как липку. Шами пошудите: за рабов по шетыре гульдена – это уже што двадцать, и товару у нас на три шотни, не меньше…

– Прожуй.

– Што, моншьор? – опять прошамкал Тук и, состроив зверскую рожу, показал кулак отчаянно старавшемуся сдержать смех Иосту.

– Ладно… proechali… – Я махнул рукой, удобнее устроился в кресле и, попивая вино, постарался прикинуть свои дальнейшие действия.

Трофейную монету однозначно реквизирую в свою пользу и пущу ее на обустройство мастерских. Литейка обязательно нужна, оружейная мастерская, кузня… и все такое прочее. Опять же деревеньку вторую заложу – для своей дружины, мастеров и управителей. Селить их в Гуттене и смешивать с сервами считаю нецелесообразным. Разница великая между ними в статусе. Если денег не хватит на все, сотню возьму из бочонка, а остальное – в резерв. Это не мои личные деньги, а деньги компании, на нее и будут тратиться. Оружия прикупить – вооружить пополнение, хватит с головой, но это только в базовом варианте, а с претензией и на остальную экипировку – опять расходы предстоят. Со временем шебеку возьмусь перестраивать, и гавань нужно в бухте оборудовать… Еще чего интересного надумаю – вот тут заветный бочонок и пригодится.

А замок… для обустройства и восстановления замка у меня есть хренов работорговец в подвале. Стратегический ресурс, ёптыть. Если я правильно все понимаю, папаша за своего сыночка, при правильном подходе к ведению переговоров, мне второй замок построит. И не только. Хотя всякое бывает…

Ладно, хватит пузо набивать, под дверью ближники мои уже топчутся, соображения свои изложить хотят. Пошарил взглядом по столу, выбирая, что еще слопать… И понял, что просто не влезет. Обожрался… Ну и не надо.

Возле каморки, наспех оборудованной под кабинет, толпились ближники, и немного в стороне жался к стене староста, боязливо косясь на вооруженных до зубов головорезов.

Из общего вида немного выбивались Фиораванти и Фен, они сидели на корточках и что-то вполголоса обсуждали в компании моего обер-мэтра-бомбардира Пелегрини. Архитекторов уже переодели, вымыли, обрили, и теперь оба щеголяли лысыми головами. И это правильно, нечего лишних насекомых разводить.

Невольно припомнилось, как я встретил Тука, и как он после купания в ледяном ручье по моей настоятельной просьбе брил себе голову кинжалом. Твою же мать, как быстро время летит… А теперь вон у скотта грива уже как у лошади выросла, и он по моему примеру стягивает волосы в хвост на макушке. Но они у него длиннее, я периодически свои по плечи обрезаю. Согласно бургундской моде… модник, мля…

Волосы, конечно, дело наживное, чего не скажешь о месте их произрастания. Но с головами вроде у ученых все в порядке.

Граждане приближенные, увидев меня, дружно приняли строевую стойку и застыли в томлении – кого же капитан дернет первого на ковер?

– Маэстро Фиораванти… – бросил я на ходу и вошел в комнату. – Прошу…

Стараниями челяди комнатушку уже привели в более-менее презентабельный вид. Смотрелось, конечно, еще по-сиротски, но стол с креслом присутствовали. Даже ковер и пару древних гобеленов на стену повесили. Ничё… без претензии, но со временем я тут Версаль устрою или даже лучше.

Поправил подушки на венецианском кресле и уселся поудобнее. Мне в этом кресле еще часа три сидеть, а седалище чай не казенное. Взял со стола очиненное гусиное перо и немножечко затосковал по-своему золотому «паркеру», оставшемуся в двадцать первом веке… М-да… печально, но, как это ни странно, я уже этих мелких бытовых неудобств почти не ощущаю. Даже свыкся с бритьем жуткой опасной бритвой. Да и хрен с ним…

Ну и где эта творческая личность? Креакл, его мать…

Итальянский архитектор бочком проник в кабинет, загруженный рулонами бумаги. Иост уже успел мне нажаловаться, что тот выпросил почти все наши запасы писчего материала и гусиных перьев с чернилами. Но я приказал не жлобиться и отдать все, что потребует.

– Присаживайтесь, маэстро, – показал я ломбардцу рукой на табурет, – и докладывайте.

Архитектор поклонился и присел на краешек табуретки, не выпуская из рук свои записи.

– Сеньор барон, я хочу вам высказать некоторые соображения по устройству…

– Это немного позже, маэстро… – Я облокотился на стол и посмотрел в лицо ломбардцу. – Начнем с другого. Скажите, почему вы не спешите домой?

– Так заметно, сеньор барон? – Ломбардец грустно улыбнулся. – Хотя… с вашей проницательностью это и неудивительно, – польстил он на всякий случай и печально вздохнул.

– Не вижу поводов к печали, маэстро. Для человека дом там, куда ему хочется возвращаться. Так что случилось?

– Увы, по не зависящим от меня обстоятельствам возвращение в Геную для меня смертельно опасно… – Ломбардец машинально провел ладонью по лысому черепу и пригорюнился. – Эта досадная история с фальшивыми монетами забрала у меня все. И место в ложе, и доброе имя, и даже любовь…

Итальянец, перемежая свою речь горестными вздохами, поведал мне занимательную историю, как он со своим знаменитым дядей Аристотелем Фиораванти, взялся по заказу епископа Донателло Сфорцато сделать автоматизированный пресс для чеканки монет, как потом впал в немилость и по обвинению в чеканке фальшивых денег угодил в кутузку.

Насколько я понял, сам факт преступления присутствовал, конечно, в меньшем масштабе, чем предъявлялось, но причиной ожидаемо оказалась любовь. Это у Пьетро, а у его дядюшки Аристотеля, который сейчас строит в Москве соборы и пушечные дворы, причина, скорее всего, была более прозаической. Просто корыстной. Но ломбардец коснулся ее только вскользь, а я не стал выпытывать подробнее. Оно мне надо? Так вот…

Некая Бьянка Спалетти, дама полусвета, настолько вскружила голову любвеобильному Пьетро, что он, войдя в сговор со своим родственником, несколько раз использовал почти готовый пресс по назначению… Но не в ту пользу. Тайное стало явным, ибо оная Бьянка находилась в некоторой интимной связи как раз с самим епископом, и оба достойных представителя династии Фиораванти оказались в сырой темнице. Скандал замяли, постаралась ложа, но пришлось бежать под страхом смерти, ибо епископ поклялся спалить соперника как еретика, если он хоть ногой переступит границы Италии. И дядю, кстати, тоже за компанию собирался поджарить. И они побежали… каждый в свою сторону. Аристотель – в Московию, благо у него было уже приглашение от Ивана Третьего с обещанием «гринкард», а Пьетро убыл на Мальту вместе со своей бригадой, у которой тоже рыльце было в пуху. Они маленько побуянили в траттории, и того, кого не надо, по пьяни зверским образом прирезали.

– Весьма занимательно… – Я постарался скрыть свою улыбку от ломбардца.

– И весьма печально, сеньор барон… – добавил архитектор и состроил жутко страдальческую рожу.

Да-а-а… вот как-то исторически сложилось, что особи мужеска полу всегда страдают из-за своей неуемной страсти к полу женскому. И в пятнадцатом столетии, и в двадцать первом… Страдают и все же не могут обходиться без источника своих страданий, который одновременно является источником вдохновения, наслаждения и объектом поклонения. И будет так всегда, хотя некоторые современные европейские тенденции могут поставить на этом жирную точку. Но мне этого содомского апокалипсиса, слава богу, уже не увидеть. Вот и славненько…

– Маэстро Фиораванти, я развею вашу печаль. Я дам вам работу, деньги, славу, и вы сами не заметите, как рядом с вами окажутся любовь и страсть. Право слово, не стоит расстраиваться по пустякам. Могу, к слову, сказать, что у вашего дяди Аристотеля все в порядке, он сейчас трудится над величественным проектом и находится в милости у гранд-принца Московии.

– Но откуда?! – Ломбардец от удивления вытаращил на меня свои выразительные черные глаза.

Вот черт… опять сболтнул лишнего… надо как-то выкручиваться…

– Я… я просто в своих странствиях встретил послов принца Иоаннуса Московского, и они мне за кружечкой вина рассказали все новости их великой страны. Но это лишнее… – поспешил я прекратить скользкую тему. – Предлагаю сосредоточиться на насущном.

– Да-да… – Ломбардец суетливо развернул на столе лист бумаги. – Я очень рад, что с моим почтенным дядей все в порядке. Вот смотрите, сеньор барон. Это примерный чертеж замка после его полной перестройки…

– Главное, чтобы без ускорения… – пробормотал я, разглядывая эскиз.

– Простите, сеньор барон?..

– Не обращайте внимания, лучше объясните: что вот здесь будет?

Через час у меня голова кру́гом стала идти от громадного количества средневековых фортификационных и архитектурных терминов, но я одновременно проникся уважением к ломбардцу в частности и средневековому инженерному делу – в общем.

– Впечатляет, маэстро, впечатляет… – Я отодвинул чертежи от себя. – А что вы мне скажете о маэстро Фене? Насколько он сведущ в вашей науке?

– О-о-о!.. – с пылом воскликнул итальянец. – Он мне оказал неоценимую помощь в планировании. Он великий мастер в деле деревянных конструкций, и я решил, что всем связанным с деревом будет заниматься он. Просто у маэстро Фена в стране не используется в должной мере камень, и это наложило определенный отпечаток на его мастерство. Опять же он взял на себя все кровельные работы…

– В общем, я так понял, что вы поладили, – прервал я поток восхищений и любезностей. – Теперь такой вопрос. Вы сведущи в литейном деле?

– Я инженер, сеньор барон! – Итальянец гордо вскинул голову, задрав свой выдающийся романский нос и выпятив не менее выдающийся подбородок. – Я лил колокола, я лил бомбарды, я лил… да спросите маэстро Пелегрини, он слышал о моем мастерстве… Я умею…

– Отлично. – Я чуть не расхохотался, глядя на надувшегося от собственной важности ломбардца. – Верю, верю… Значит, вам еще предстоит спроектировать литейную мастерскую. Но это позже. Мне нужен от вас список всех необходимых материалов и расчет потребности в сторонних специалистах. Причем уже завтра к вечеру.

– Как прикажете, сеньор барон, но кажется мне, что камень вам покупать не придется, а понадобятся просто хорошие каменотесы. Совсем неподалеку есть заброшенная каменоломня. Камень из нее как раз и использовали в постройке этого замка…

– Это радует… – пришлось в очередной раз прервать итальянца. – Да, кстати, вы обдумали цену ваших услуг?

– Я обдумал, сеньор барон, – с достоинством поклонился ломбардец. – Я не возьму с вас денег. Моя работа – это моя благодарность вам за спасение. Мне хватит ежемесячного скромного жалованья и кормового содержания. Мои люди решили так же.

– Хорошо, маэстро. Сделаем так… Вы назначаетесь на должность обер-лейтенанта-инженера с жалованьем десять ливров в месяц и приличествующим содержанием. Жалованье же вашим людям будет из расчета ливр в месяц. Так вас устроит?

Лицо ломбардца вспыхнуло от удовольствия и он вместо ответа глубоко поклонился мне.

– Вот и хорошо… – Мне стало понятно, что я, как всегда, переплатил, но, честно говоря, от этого факта я не особо огорчился: если ломбардец устроит все так, как запланировал, то этих денег он стоит.

– Вы свободны, маэстро; и пригласите сюда маэстро Фена, – пришлось погнать инженера с глаз долой.

Если я каждому буду уделять столько времени, как этому итальянцу, то освобожусь только утром, и то не факт. Всех проблем за один раз не решить, поэтому потреблять посетителей буду только строго дозированными порциями. Меня Матильда уже в койке ожидает, да и у самого в голове и кое-где пониже совершенно ясное томление наблюдается, а приходится дела ворочать. И ничего не поделаешь…

– Господин! – В кабинет проник китаец и бухнулся у входа на колени, склонив голову и уперев кулак правой руки в ладонь левой.

– Встаньте, мастер Фен, и в дальнейшем не делайте так. Вы свободный человек, и достаточно лишь поклона, и только в приличествующих случаях необходимо становиться на одно колено.

– Как прикажете, господин! – Мастер живенько принял вертикальное положение.

– Да, так лучше. Садитесь. Как вы устроились, мастер Фен?

– Очень хорошо, господин… – Китаец опять почтительно склонил голову. – Нам с мастером Пьетро выделили целый шатер, и мы ни в чем нужды не имеем.

– Подходит ли вам наша пища?

Китаец едва заметно улыбнулся и коротко ответил на вопрос:

– Все необходимое есть. После рабской еды это просто дары богов. Хотя я немного тоскую по привычным для меня блюдам.

– Мне доложили, что вас нашли запертым в маленькой каморке на шебеке. Почему вы были не со всеми?

– Я выказал неповиновение, господин, – невозмутимо ответил Фен. – Это довольно долгая история, и я не уверен, стоит ли досаждать ею моему господину…

– Стоит, мастер Фен, стоит. Мне очень интересно, как вы вообще оказались в рабстве, да еще на другом конце земли. – Я отпил сидра из бокала и требовательно посмотрел китайцу в глаза. – Я хочу знать вашу историю, а когда я чего-то хочу, я обычно это получаю. Начните с самого начала.

– Как будет угодно моему господину. Я родился в провинции Нанкин, в семье простого письмоводителя, работавшего в хун-бу… – Китаец слегка запнулся, а затем перевел: – Это государственная контора, которая занимается налогами…

Китаец, несмотря на свой акцент и довольно посредственное знание языка (русский он знал еще хуже, поэтому рассказывал на итальянском), оказался великолепным рассказчиком. Я даже понимал сложнопроизносимые названия государственных китайских учреждений, в которых он успел поработать и поучиться.

Несмотря на свою относительную молодость (ему недавно исполнилось тридцать шесть), он оказался настоящим… как бы это правильно сказать… гением. Да, настоящим гением и вундеркиндом. Он еще в десять лет окончил деревенскую общинную школу. Затем с успехом сдал экзамен и окончил в тринадцать школу «шуань» (насколько я понял, это учебное заведение было уже классом повыше, что-то типа профтехучилища). Дальше он, как лучший ученик, был направлен в высшую школу – «тайсюэ», аналог нашего института, и тоже ее окончил с отличием всего за три года. Определенного профиля эти заведения не имели, учили там всему и помногу. Считалось, что государственный чиновник должен быть всесторонне развитым. Так что пришлось Фену учиться даже военной науке, хотя он сам тянулся больше к естествознанию.

Венцом его учебной карьеры стало его направление в двадцать лет в Высшую государственную академию – Гоцзыцзянь. Сто тридцать экзаменов при поступлении, в том числе и по магии. Да-да, по магии – вы не ослышались, Фен и его сдал успешно… Я при упоминании такого количества экзаменов чуть не сполз под стол, тихо ошизевая. И высочайшим императорским разрешением, несмотря на недопустимость обучения его сословия в этом заведении, Юйсян был туда принят. Кстати, срок обучения в этой академии на отдельных факультетах составлял пятнадцать – двадцать, а то и двадцать пять лет. Это вам не это, как говаривал один известный киноперсонаж.

Обучался он на факультетах естественных наук, происхождение все-таки закрывало путь на высшие чиновничьи должности и соответствующие факультеты. За время обучения Фен проштудировал охрененно большой энциклопедический труд «Юн-лэ да дянь», что переводится как «Великий свод знаний годов правления…» каких-то там Юн-лэ. Сей почтенный труд насчитывал больше десяти тысяч томов, включавших свыше двадцати тысяч глав, и содержал разделы по истории, каноническим и философским трудам, астрономии, географии, медицине, техническим знаниям и искусству. Просто охренеть можно… но и это еще не все. Пришлось штудировать еще множество трудов не меньшего объема и написать пару десятков своих. Короче, академию он закончил где-то в тридцать лет и получил назначение в Шанхай, на должность, звучавшую как «дворцовый архитектор», а на самом деле включавшую в себя множество не связанных с архитектурой обязанностей. Этакий придворный ученый-универсал, попросту говоря.

Вот с этого момента потихоньку и начался печальный этап в жизни китайского гения Фен Юйсяна. Для начала он автоматически обзавелся кучей недоброжелателей из числа чиновников, которые старались устроить на эту должность своих сыновей. Карьера при столь мощном противодействии у него сразу не задалась. А тут он как нельзя «кстати» поспорил с главным дворцовым архитектором и выиграл спор, построив систему фонтанов при дворце. И тут же был обвинен в неканоничности и чуть ли не святотатстве. Очешуеть!

Потом на придворных поэтических чтениях его поэма (не сомневаюсь, самая поэтичная и изысканная) была освистана, и последовало обвинение уже ни много ни мало, а аж в монголопоклонничестве, невосторженном образе мыслей и неблагонамеренности к властям предержащим. Оказывается, в Китае на данный момент времени есть некая литературная инквизиция. Причем работает она не хуже религиозной европейской. По итогу разборок с должностью пришлось расстаться, и то можно считать, что Фена посетило великое везение, в противном случае могли сварить в масле или еще чего экзотичнее.

Ну а дальше, в апогее везения в кавычках, ему просто двинули одним вечерком по голове, и очнулся он уже на борту джонки, хозяева которой и продали невезучего китайца сарацинским купцам в каком-то индийском порту. Сам Фен лепетал о некоем проклятии, которое стало причиной такого падения, но я понял, что это просто… даже не знаю как сказать… карма, что ли… Хотя и проклятие тут вполне вероятно. Кто его знает, что там может у древних китайцев водиться… Вот во Франции в пятнадцатом веке – ведьмы так вполне настоящие. Сам убедился…

Вследствие либо проклятия, либо просто фатальной общей невезучести таланты китайца на рабском поприще оказались невостребованы. Хотя он честно пытался привлечь к себе внимание и даже соорудил ветряную мельницу какому-то там полудикому берберскому шейху… и оказался в гребцах, так как обладал выносливостью и сложение имел довольно крепкое. А главное – чтоб не умничал. Потому как шейх убежденно считал, что того, чего нет в Коране, быть вообще не должно.

И тут невезучий гений решил стать на путь жесткого противодействия тюремной администрации, читай: объявил войну судовым надсмотрщикам. Короче, пошел в отказ. Китаец мне пытался объяснить, почему он так решил, оперируя какими-то философскими понятиями древнекитайских гуру, но я перевел всю эту хрень для себя на понятный язык. Короче, если все хреново, и с каждым днем хреновей, и не везет уже вообще критически, то проще самому сдохнуть, проявив несгибаемость китайского характера. Вот как-то так. Но надсмотрщики тоже имели свою несгибаемую философию и методы, веками отработанные на сотнях рабов. Его стали пороть нещадно и перестали кормить. Китайцу еще повезло, что бунтовать он стал в плавании, а гребцов на шебеке ощущалась нехватка, а то его попросту выбросили бы в море, и все.

Китаец сразу понял свою ошибку и пообещал излечить капудану его подагру. И даже успел немного облегчить страдания старому арабу. Пороть его перестали, но и кормить нормально не начали в назидательных целях, а держали в запертой каморке под рукой, ибо постоянно отцеплять его от остальных гребцов – еще та морока…

– Вам очень повезло, мастер Фен, – резюмировал я похождения китайца. – Отчего-то мне кажется, что полоса вашего невезения закончилась.

– Я тоже так считаю, господин, – вежливо поклонился Фен. – Рано или поздно превратности жизни совершают полный круг и возвращаются к основам.

– Я думаю, нам предстоит еще множество бесед, но, к сожалению, я сейчас ограничен во времени. Вот список того, чем вы мне можете оказаться полезным. – Я взял лист бумаги в руки…

Китаец, заслушав список, сразу начал меня так радовать, что я мгновенно забыл про томящуюся в пустой постели Матильду.

По итогу общения я возвел его в должность лейтенанта-инженера и выделил штат из четырех помощников, который ему предстояло отобрать самому из учеников компании и способных сервов из деревеньки. Ну и выписал полный карт-бланш в действиях и полную свободу передвижения по баронии. Даже прикрепил охрану из двух стрелков.

Ох и ценный кадр мне попался… Разная керамика, топливные брикеты из водорослей, стеклянные изделия, бумага, тушь, долгохранящаяся лапша с консервированными овощами и лак вместе с составом для покрытия судовых корпусов – это еще мелочи. Он пообещал мне изобрести капсюли, боевые ручные ракетометы с напалмом (но это, естественно, с моей помощью) и установить ветряные двигатели на токарные станки. Да и сами станки по металлу тоже пообещал изобрести, так что сверление пушечных и аркебузных стволов перестало казаться мне фантастикой. Да еще много чего… Просто генератор научной мысли, а не китаец.

Правда, некоторые проекты, типа боевых пилотируемых воздушных змеев с бомбовой нагрузкой из глиняных зажигательных бомб, я беспощадно забанил. Не надо нам такое: начнет испытывать – и сложит свою талантливую головушку, да и вообще это слишком для Средневековья. Мы как-нибудь по старинке… потихонечку… И тильки для сэ́бэ.

А может, его под стражей держать, по типу бериевской шарашки? Кстати, если судить по мемуарам содержавшихся в подобных заведениях, очень уж стимулирует научно-творческую мысль их режим. Хотя нет, это уже слишком; просто приставлю к нему парочку недреманных глаз, чтоб пылинки с него сдували, и все… Суперценный же кадр, ёптыть…

На таких положительных эмоциях прогнал остальных докладчиков по ускоренной программе, но все равно освободился далеко за полночь. Тяпнул полбокала вина и поспешил в спальню, которую благодаря усилиям моей пассии наконец-то привели в приличное состояние.

– Я жду и жду, а он непонятно чем занимается… – капризно промурлыкала Матильда, раскинувшаяся во всем своем обнаженном великолепии на кровати. – Иди ко мне скорей…

– Уже лечу… – Я содрал с себя халат и рыбкой нырнул в постель. – Куда… а ну назад, сейчас будем делать бастарда номер один…

И делали…

Глава 11

«А вот для чего тебе, товарищ барон, шебека? Пиратствовать собрался? А мотивы? А идея у тебя какая, барон?» – задавал я сам себе вопрос в дороге и, прежде чем ответить на него, окинул взглядом кавалькаду.

Даже очень солидно… Три десятка мосарабов при полном параде и два десятка конных арбалетчиков. Опять же я, весь такой расфуфыренный, при флагах, пажах, оруженосцах, со свитой и неумолимой бюрократической машиной на подхвате.

Бюрократия состоит из трех солидных бургундских чиновников, отблескивающих на солнце своими шитыми золотом ливреями. А что они алкаши конченые, так почти и незаметно. Вчерашний день чиновничья братия провела по правилам строжайшего сухого закона и маленько уже оправилась, лицами посветлели, а аудитору дворовые девки замазали бланш под глазом какой-то хренью типа белил, стало незаметней. Так что выглядят они вполне благопристойно и представительно.

А вот африканцев своих я решил не брать – дикие совсем еще, распугают моих вассалов, и ищи тех потом по всей баронии. Вот пообтешутся немного, тогда и явлю их миру.

Хотел я еще для количества в свиту записать Фиораванти с Феном, но они рано поутру, еще до моего пробуждения, отвалили в экспедицию по просторам баронии. Под благовидной отмазкой – поискать полезных ископаемых и вообще чего-нибудь полезного. Хорошо им…

А я вот еду принимать оммаж от своих вассалов. Собрался наконец. И то не поехал бы, да герольд воззвал к моей совести…

– Так, монсьор, вассалы ваши пир закатить обязаны… – Тук ехал рядом и мечтал о своем… о шотландском. – Можа, и девки у них приличные наблюдаются.

– Можа… Тебе бы только жрать да девок валять… – буркнул я, недовольный тем, что скотт оторвал меня от масштабных государственных дум. – Экий ты все-таки варвар, братец Тук.

– Это да… – заржал шотландец, пропустив мимо ушей мою последнюю фразу. – Пузо набить да подол на девке ладной задрать – это самое-то.

– Все, не мешай мне. Мы думу думаем… – Я отмахнулся от своего эскудеро и опять задумался.

Идея… Идея нужна обязательно. Иначе благородное пиратство будет очень смахивать на вульгарный разбой. Хотя отмазка уже есть. Освобождение христианских пленников и нанесение урона басурманам – причина очень уважительная и даже благородная. Но это для властей отмазка. А для себя? Для своей совести? Нужно думать…

Тема «робингудства» меня изначально не привлекает. Порочная она в своей сути. И хотя внешне все выглядит красиво и благородно, но только на первый взгляд. У кого отбирать и кому отдавать? У таких же мироедов, каким я сам стал? Да и народишко меня не поймет, от слова «совсем». А власти предержащие – и подавно. Так что идейку о людях в зеленом трико отметаю однозначно. А собственно, о чьей совести я беспокоюсь? О своей, что ли? А она у меня есть? Ну вроде как есть. Но… но тогда надо искать идею, во славу которой я буду пиратствовать. Вот же слово нехорошее – «пират»… «Корсар», к примеру, звучит не в пример благозвучнее… или вообще «буканьер»… Нет. Это уже из совсем другого географического полушария, и звучит как-то плебейски. Значит, корсар. И волей-неволей опять возвращаюсь к теме грабежа басурман, ибо другой благородной идеи не сыскать. Вот как бы и придумал…

– Господин капитан… – около меня осадил коня стрелок из передового дозора, – впереди люди. Около десятка. Все конные, тяжеловооруженных не заметили. Сейчас появятся из-за рощицы. Вроде охотятся… Собаки при них…

Охотятся? На моей земле? А вот это уже хамство… Я вгляделся в заросли и увидел десяток всадников, на полных рысях выскочивших прямо на нашу процессию.

М-да… действительно охотники. Неодоспешены, одеты ярко и разнообразно, вооружены в основном арбалетами и рогатинами. У всех на поясах длинные кинжалы и короткие узкие мечи. Да и собаки вон жмутся к хозяевам, взлаивая и не понимая, как реагировать на ситуацию… А здоровущие – прямо телята, не знаю даже, как породу опознать. Лохматые, с длинными мордами и длинным мускулистым телом. Надо себе таких же зверюг завести… Так, собственно, уже и завел, считай… отберу на хрен, за такое своевольство.

Вот это вы, охотнички, попали так попали. Совершенно же ясно, что это один из моих вассалов будущих так пошаливает. А то и оба вместе. Простолюдины если и будут браконьерствовать, то только в стелс-режиме и поодиночке. А тут и кони у всех справные, и оружие неплохое присутствует. Мои ленники, однозначно. Порву на Андреевский крест… А потом на Георгиевский…

Мосарабы и стрелки мигом перестроились, взяли незадачливых охотничков на прицел, а Тук, выехав вперед, властно заорал:

– А ну, на месте! Быстро спешиваемся, мать вашу! Ну!

Но охотники, несмотря на наше полное численное преимущество, слезать с коней не стали, а, наоборот, сгрудились вокруг… вокруг… Вот это новость!..

– Дамуазо Логан, отставить… – Я тронул Родена шпорами и, выехав вперед, остановился возле величественной, можно даже сказать – монументальной дамы, сидевшей на большом караковом жеребце рыцарских статей.

У-х-х-ты… валькирия, ёптыть! Округлое, пышущее здоровьем, миловидное лицо. На голове намотан большой шелковый тюрбан, заколотый на лбу большой жемчужной брошью, в которую вставлены три павлиньих пера. Воистину богатырский разворот плеч и массивная выдающаяся грудь, стянутая муаровым черным платьем. На поясе такая вполне себе мужская шпага и длинный кинжал, больше похожий на короткий меч. Юбки немного вздернуты, и выглядывает почти до колена мощная нога в высоком сапоге из рыжей замши… И ни тени волнения или страха на лице. Наоборот, уставилась на меня гневно своими жгучими глазищами, но сдерживает себя, мощно дыша, так что ноздри раздуваются, как у моего Родена, и эфес шпаги теребит совсем не женской дланью в черной перчатке. Во, мля… такая и кинуться может…

– По какому праву… – Дама все-таки не сдержалась и заговорила густым низким голосом, смахивающим на приглушенный паровозный гудок.

– По праву сеньора этих владений, дамуазель! – Я прервал ее вопрос и, сдернув берет, чуть склонил голову: – Барон ван Гуттен, кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии его светлости герцога Бургундии, Фландрии и Брабанта Карла Смелого. На своей земле я в своих правах! А теперь представьтесь и объясните причину, по которой вы здесь находитесь.

– Ну… а как же… – Дама немного смешалась и даже густо покраснела. – Я же…

– Просто представьтесь, дамуазель, – пришлось ее немного подбодрить.

Женщина, чуть не разорвав себе корсаж вздымающейся грудью, несколько раз мощно вздохнула, но справилась с волнением и представилась:

– Дама Брунгильда ван Брескенс.

– Дама?

– Да, дама! – гордо заявила женщина и продолжила: – Я лично владею своей землей, оставшейся мне после погибшего мужа.

– Мне очень приятно, дама Брунгильда ван Брескенс… – Я опять сухо и коротко кивнул головой. – А теперь потрудитесь объясниться, что вы делаете на моей земле.

Особо я не сердился – все же в качестве браконьера выступает женщина, да еще моя ленница, без пяти минут вассал, но немного ужаса нагнать никогда не мешает. В воспитательных целях. Опять же потом будет легче изъять этих великолепных псов.

Женщина… можно даже сказать – девушка. Ей вряд ли больше тридцати. Вновь густо покраснела, но затем хитровато улыбнулась.

– Преследовали разбойников, барон… Да, именно разбойников. Шалят, знаете ли, в окру́ге. И вот как-то в разгар погони и не заметили, как выскочили на ваши земли. Не гневайтесь уж…

Я покосился на парочку косуль, притороченных к седлам егерей… и решил не гневаться, на первый раз. Да ладно… В самом деле, откуда ей знать, что хозяин баронии объявился? Я эту вдовушку чуть позже накажу… по-своему… Эт-т-то куда она уставилась?..

Проследил за взглядом – и понял, что дама Брунгильда пожирает глазами… именно пожирает глазами моего верного эскудеро. М-да… А тот раздулся, как гамбургский петух, и гарцует, и гарцует… Плечи расправил, грудь вперед, и даже глаза от эмоций вытаращил…

– Господин барон, а как бы… – Дама Брунгильда с трудом оторвала взгляд от бравого скотта и перевела его на меня. – Не поймите меня превратно, но хотелось бы…

Я понял, что она пытается спросить, и покосился на герольда. Тот сразу вышел из хмурой задумчивости, встрепенулся, поправил на груди знак своего чина, блеснув солнечными зайчиками, отразившимися от золотой бляхи, и внушительно, но слегка хрипловато заговорил:

– Я, Амбруаз де Аршамбо, герольд его светлости герцога Бургундии, Фландрии и Брабанта Карла Смелого, настоящим свидетельствую…

Я особо не слушал, что он там свидетельствует, постоянное перечисление титулов уже в печенках сидит… Мой взгляд привлекла еще одна персона, удерживающая свою рыжую кобылку рядом с жеребцом Брунгильды… Совсем юная дева, очень похожая на свою… сестру. Однозначно сестра. Те же черты лица, но, однако, фигура не в пример изящнее. Некая легкая полнота присутствует, но смотрится очень и очень привлекательно. К слову скажу, что откровенно худых дамочек среди знати я пока и не замечал, да и среди простолюдинок тоже. Не то время: худышки вымирают как класс, и это очень даже неплохо. Вот с детства я пухленьких девчонок люблю, и вкусы мои с возрастом не поменялись.

Ах, но какова же фемина!.. Легкая припухлость изящно очерченных губ, нежная белая кожа со здоровым румянцем и огромные, обрамленные пушистыми ресницами глаза, а легкая скуластость только добавляет некоторое восточное очарование, чуть ли не славянское.

Девушка одета в темно-зеленое платье с бордовыми вставками на груди и пышных рукавах, и такого же цвета бархатный берет, изящно сидевший на ее каштановых волосах, заплетенных в две косы, спирально уложенные на висках. Оружия, кроме небольшого кинжала на поясе, при ней не было, но на левой руке, вцепившись внушительного вида когтями в толстую кожаную крагу… сидел… довольно большой ястреб… или сокол… в общем, какой-то охотничий птиц и беспокойно крутил надетым на голову кожаным глухим клобуком с небольшим султанчиком. Экзотично и красиво, однако…

Меня настолько поглотила эта картина, что я опомнился, только когда девушка заговорила:

– Позвольте представиться, господин барон… – Незнакомка изящно склонила головку, тряхнув страусовым пером берета. – Дама Шарлотта ван Груде, ваша милость.

– Барон Жан ван Гуттен… – автоматически ответил я, не в силах оторвать взгляд от девушки.

Нет… но насколько же хороша, чертовка. И имя ей идет. Шарлотта ван Груде…

Ван Груде?..

Ван Груде!..

– Да-да… – громыхнула рядом дама Брунгильда и шумно расхохоталась. – Вы не ошибаетесь. Шарлотта владеет вторым леном вашей баронии. Ее покойный муж был братом моего покойного мужа, и сгинул вместе с ним во славу Бургундии, а она, соответственно, моя единоутробная сестра…

Брунгильде показалась очень остроумной такая хитроумная родственная конфигурация, и она опять шумно расхохоталась, выразительно хлопнув ладонью по своему мощному бедру. Обалдеть… сама непосредственность и тем не менее восхитительно очаровательна, несмотря на слегка сомнительные манеры и свои величественные габариты. Ох и Брунгильда…

А Тук, похоже, увидел воочию свой идеал женщины. Разве только слюни не пускает на нее…

– Да, это так, господин барон… – слегка улыбнулась уголками рта Шарлотта, подтвердив слова своей сестры.

– Очень рад… – промямлил я, не найдя больше подходящих слов.

– А уж как мы рады, ваша милость! – опять громыхнула Брунгильда. – Если бы вы знали, барон, как нам не хватало мужского…

Великанша вдруг запнулась, поняв, что чуть не ляпнула двусмысленность и, вновь покраснев, поправилась:

– Нам не хватало сеньора. Сеньора нам не хватало… Но что же мы стоим? Насколько я поняла, вы как раз к нам и направлялись. Поехали же, поехали; там и соблюдем все формальности.

– Так и поступим… – Я почувствовал, как Тук очень деликатно дернул меня за обшлаг. – Но для начала позвольте мне представить вам дамуазо Уильяма Логана, моего эскудеро и лейтенанта лейб-гвардии его светлости герцога Карла Смелого.

– Дама Брунгильда ван Брескенс… – Старшая сестра, тщательно маскируя свою радость и тем не менее откровенно разглядывая Тука, изящно, несмотря на габариты, изобразила дамский поклон с седла.

– Дама Шарлотта ван Груде… – Младшая скромно кивнула, не смотря вообще никуда…

Даже на меня…

Вот хотя она почти точная уменьшенная копия своей сестры, а разительные отличия есть. В манерах в первую очередь. Какая-то она излишне скромная, что ли… несмотря на яркую внешность, тихой серой мышкой кажется. Хотя это впечатление может вполне оказаться первичным и обманчивым. Как говорится, в тихом омуте черти водятся… Но будем посмотреть… будем. Надо же, какой пассаж – вассалами две вдовицы оказались… и каких… очешуеть!

Собственно, мое войско, взятое с собой не столько для внушения, сколько для подавления возможной борзости вассалов, оказалось ненужным, и я всех мосарабов отправил домой. Кроме Альмейды, он остался в свите для количества офицеров.

Еще немного обязательной суматохи – и мы все дружно отправились в Брескенс. Поместье дамы Брунгильды. Как оказалось, Шарлотта наведалась к своей сестре погостить, и «погоняться за разбойниками». Так замысловато ее сестрица назвала обыкновенную охоту. Соврала, конечно, но я куртуазно ничего не заметил.

Кстати, охота в моих угодьях обещалась быть весьма продуктивной. Стайки ланей и косуль мелькали с завидной частотой.

Птица на руке у девушки оказалась соколом какой-то редкой местной разновидности, причем обученным. У одного из егерей было приторочено к седлу немало разной пернатой живности, добытой этим пернатым же охотником.

Такие птицы немалых денег стоят. И знатью ценятся. Забегая вперед, скажу, что у Шарлотты до́ма подобных пернатых хищников обнаружился целый курятник. И они, оказывается, составляли ее главный личный доход. Она сама обучала и воспитывала своих питомцев, которых для нее отлавливали егеря, а потом охотничью птицу продавали в Амстердаме за звонкую монету. И немалую. К примеру, стоимость такого сокола, еще не линявшего, доходила до двух десятков флоринов. Можно полгода на такие деньги жить. Даже с претензией.

Как выяснилось, сестры жили небедно, весьма небедно. Сервы Шарлотты разводили мулов на продажу, а люди Брунгильды – отменных охотничьих псов, и это помимо традиционных занятий. Так что достаток присутствовал. И это просто отлично. На хрена мне вассалы-нищеброды?

Мужья сестриц были братьями и сгинули два года назад в одном бою. При Эрикуре. Тогда клятые швейцарцы хорошенько наподдали бургундцам. Много дворян полегло.

С тех пор сестры вдовствуют, но, как я уже говорил, совсем не бедствуют, очень изобретательно и рационально занимаясь хозяйством и торговлей. Конечно, не сами торгуют, за подобное вполне можно лишиться дворянского звания, но держат управление всеми торговыми операциями через подставных сервов в своих женских ручках совсем с неженской жесткостью.

К примеру, иллюстрацией хозяйственных талантов Брунгильды служило множество идеально возделанных полей и загонов с разной животиной, начавшихся почти сразу после того как мы пересекли границу ее владений. Не сомневаюсь, что нечто подобное увижу и на землях Шарлотты. Кстати, владения сестер, особенно Брунгильды, оказались совсем не маленькими, а вполне даже сравнимыми по размеру с моими землями.

Дорогу мы коротали в разговоре, который вела Брунгильда.

Шарлотта в основном молчала, изредка загадочно улыбаясь сама себе, и только пару раз не совсем впопад поддакнула своей сестрице.

– Скоро покажется моя скромная обитель, господин барон… – Вдовица кокетливо потупилась, но тем не менее успела стрельнуть глазками в шотландца, находившегося в некоем загипнотизированном состоянии и таращившегося чуть ли не с открытым ртом на очаровательную великаншу.

– Если ваша обитель сопоставима с вашими достоинствами, то я ожидаю увидеть сказочный замок… – отделался я куртуазной любезностью.

И оставил отчаянно зардевшуюся от удовольствия вдовицу на попечение Тука, а сам переместился поближе к Шарлотте. Пусть величественная дама поближе окажется к объекту своего вожделения, а я мешать не буду. А то право дело, как-то даже неудобно получается: разговаривает со мной, а глазеет на Тука.

– У вас отличный сокол, дама Шарлотта. Вы расскажете мне о вашей соколятне?

Я заранее обдумал, с чего начну разговор с этой девушкой. Так сказать, найти общие точки соприкосновения, интереса, ну а дальше все само потихоньку образуется. Или нет… Тут как масть попрет…

О соколиной охоте я знал совсем мало. Но среди трофеев, взятых в германской кампании (а мне мои стрелки, учитывая странную склонность своего капитана к книгам, тащили всю печатную продукцию, попадающуюся им под руку), оказался весьма увесистый двухтомный иллюстрированный трактат – «Искусство охоты с ловчими птицами», написанный самим кайзером Священной Римской империи Фридрихом II Гогенштауфеном в замшелых 1240 годах. Естественно, не оригинал, а переписанная копия, но фолиант оказался весьма познавательным. Вот я и нахватался вершков, почитывая сей труд на досуге.

Была у меня еще одна, совсем древняя книга, годков эдак… чуть ли не тысячных, написанная на пергаменте, – перевод на франкский язык некого араба Аль Джахиза под названием «Книга о животных». Но она была написана таким архаичным языком, что я не осилил даже пары страниц. Но этой книге я уже нашел свое применение – она сыграет свою роль в планомерной и тактически правильной осаде вдовицы Шарлотты. Конечно, если оная вдовица вздумает чинить суровую оборону.

– Да, это сокол, ваша милость, – живо ответила Шарлотта, и по ее блеснувшим глазкам я понял, что очень правильно подобрал тему для разговора, – я его сегодня решила последний раз вывезти в поле перед продажей. Вы, барон, интересуетесь соколиной охотой?

– А как же, дама Шарлотта, – я изобразил небольшое негодование, – сие занятие входит в перечень семи благородных страстей благородного кавалера.

– Я неправильно сформулировала вопрос… – Девушка хитро улыбнулась, замаскировав улыбку под легкое смущение. – Я хотела поинтересоваться, насколько вы сами сведущи в соколиной охоте. Возможно, вы мне преподадите несколько уроков? Что можете сказать по поводу использования в качестве ловчей птицы ушастого филина?

– Филина?

М-да… а что я могу сказать про филина? А ничего… похоже, придется трубить капитуляцию. Вот ни хрена про него в книгах не написано. И однозначно же вдовица задала вопрос с подвохом. Сейчас как сяду в лужу…

– А вот и моя скромная обитель, – спасая меня от признания профнепригодности как соколятника, заявила Брунгильда.

На невысоком холме стоял замок… Хотя, честно говоря, замком его можно назвать с большой натяжкой. Дом. Большой трехэтажный каменный дом, пристроенный торцом к высокому и, судя по конструкции, очень древнему донжону. И каменный забор вокруг – невысокий, около трех метров высотой, но с довольно глубоким рвом у его подножия. Вот и все укрепления. И нечему удивляться: построить полноценный замок – дело совсем непосильное для мелкого дворянина, если, конечно, за него уже не расстарались предки. Башня основательная есть – да и ладно. Во всяком случае, выглядит все гораздо лучше, чем я ожидал, глядя на почти что развалины собственного замка.

Идеальный порядок: сразу видно, что хозяйничает здесь женщина. И женщина с достатком. Травка скошена, все хозяйственные постройки ладные и даже покрашены в разные цвета. Довольно большой сад из фруктовых деревьев присутствует, а в небольшой капелле, пристроенной в углу двора, и в самом доме даже окошки слюдой поблескивают – этакий мини-парадиз. Да и челядь опрятная, с большим преобладанием женского пола… Этому факту я особенно порадовался – ближникам моим скучно не будет.

– Матушка! Матушка! Смотрите, кто к нам пожаловал! – громогласно завопила Брунгильда невысокой худенькой старушке в черном платье, появившейся во дворе в окружении челяди и двух массивных благообразных священников.

Вдовица ловко спрыгнула с седла, заставив ощутимо вздрогнуть землю, бросила поводья в руки подоспевшего слуги, наградила его увесистой затрещиной за промедление и помчалась к своей матери.

Я подивился, как такая дородная дочь смогла уродиться у такой сухонькой и даже миниатюрной мамаши. Хотя могла пойти ста́тью и в покойного папашу… ну или в конюха какого. Все мы люди… бывает, однако.

– Матушка, у нас наконец-то появился сеньор… – Брунгильда клюнула матушку в руку и, повинуясь ее строгому взгляду, сразу приняла скромное и смиренное обличье.

М-да… как бы все ясно, кто здесь главный. Мамаша однозначно, ибо и Шарлотта, несмотря на свое отдельное, самостоятельное положение, тоже, почтительно поцеловав руку матери, спряталась за ее спиной.

Я слез с коня и подошел к пожилой женщине, с легким подозрением рассматривающей меня и мою свиту. Даже не с подозрением, а с явно выраженной недоверчивостью, которую можно было расшифровать по-разному. От: «Мы вас не ждали, а вы приперлись» и «Ходят тут разные, а потом ложки серебряные пропадают» до: «Я тебя насквозь вижу, развратник и прелюбодей, и не жди, что я тебе без боя отдам на поругание своих дочурок». Возможно, я ошибаюсь, но именно это я прочитал на сухоньком аскетическом лице мамаши моих будущих ленниц. Женщина показалась мне не особо пожилой, вряд ли старше пятидесяти, но ее очень старило строгое черное платье, больше похожее на монашеское облачение, ну и выражение лица – тоже. Как на иконах у святых женского пола, с добавлением доброй толики едкой стервозности…

– Барон Жан ван Гуттен, кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии его светлости герцога Бургундии, Фландрии и Брабанта Карла Смелого. – Я представился по полной форме, но очень скромно, без выпячивания гонора, хотя отчаянно хотелось похулиганить и привести мамашу в ужас и трепет своей распущенностью.

– Шевальересс Гвендолен ван Брескенс, – чопорно обозначила легкий книксен мамаша. – Вдова шевалье Альфонса ван Брескенса. Мы рады, барон, что у нас наконец появится определенный сюзерен, но позвольте…

Герольд, поняв все с полуслова, как всегда сработал отлично. Шагнув вперед, привычной скороговоркой отбарабанил нужное, вконец убедив почтенную вдову в моей подлинности.

Мамаша окончательно оттаяла и представила мне свое окружение. У нее оказался еще и сынок. Такой упитанный бутуз тринадцати лет от роду по имени Клаус, смотревший на меня и мою свиту с едва скрываемым восхищением. Еще бы… самые настоящие рыцари, при всех атрибутах.

Монахи оказались, соответственно, фра Игнатием – замковым капелланом, и фра Михелем, нашедшим временный приют в замке во время своих благочестивых странствий. Так выразилась сама вдова, хотя я, судя по продувной и умильной роже оного фра, особо благочестивым его не назвал бы. Умным, хитрым и чуточку разгульным – это да… хотя, собственно, какая мне разница? Оба монаха принадлежали к ордену францисканцев. Что тоже, по большому счету, для меня ничего не значит… или значит?

А почему, собственно, и нет?…

Без капеллана мой замок и деревенька не обойдутся в любом случае. Так сказать, обязательный атрибут времени. Вот и попробую бродячего святого отца сманить к себе на постоянное место жительства. Хотя, учитывая печальный опыт с прошлым представителем церкви, с ними всегда нужно быть настороже. Значит, без предварительного строгого собеседования не обойтись. Мне нужен настоящий монах… типа… типа… ну, в общем, стандартный покладистый монашек, без лишнего фанатизма и благочестия, желательно пьющий. С таким проще договориться. Как-то так. Посмотрим… хотя фра Михель уже чем-то мне стал симпатичен.

Брунгильда, пока шел обмен любезностями и я представлял свою свиту, развила бешеную деятельность. Дворня забе́гала с утроенной скоростью, а из разных углов замка понеслись предсмертные вопли безжалостно убиваемой живности. Тут уж никуда не деться новоиспеченным вассалам. Сам сюзерен в замке присутствует! В лепешку расшибись, а прием достойный окажи. И я такое рвение приветствую – проголодался, однако. Да и соратники алчно носами поводят. Все поголовно пожрать горазды. И выпить…

Дабы не откладывать на потом обязательные процедуры, мы все, после того как герольд под завывание трубы персевана зачитал все положенные грамоты, прямым ходом отправились в часовню для проведения ритуала оммажа. Возражений среди вассалов в лице Брунгильды и Шарлотты не последовало, наоборот, почему-то Брунгильда даже чуть ли не подпрыгивала от нетерпения, а кислое лицо мамаши я как-то в расчет не беру.

Хотя нетерпение старшей сестры вполне понятно – желает побыстрее закончить с обязательной программой и перейти к более плотному знакомству с моим верным эскудеро. Я слышал всякие басни про любовь с первого взгляда, но сам подобного никогда не испытывал. Бешеная страсть возникала, даже от мимолетного взгляда. А вот так, как у них… причем обоюдно… Чудеса, да и только. Итальянцы подобное внезапно возникшее чувство называют «удар грома». Кстати, очень точное определение. Да на здоровье… еще разок прикину все «за» и «против», да и поженю их. Братец Тук будет за Брунгильдой как за каменной стеной. В прямом и переносном смысле.

Есть еще некоторые соображения в пользу подобного решения, но об этом я позже подумаю, а пока ритуал, едрить его налево… Утешает только то, что целовать придется нежные женские губки, а не мужские небритые рожи. Особенно привлекают губки Шарлотты… экий я кобель, однако. Матильда же дома сидит и ждет не дождется своего барона… Ладно, все равно я ее люблю, а грехи свои как-то замолю… или искуплю…

И вообще, что за глупости? Я еще не согрешил, а уже искупать собрался. Совсем сбрендил, господин барон?

Глава 12

– …клянусь не измышлять ничего худого против вас, ваших людей и замка вашего, и прошу вас считать меня, даму Шарлотту ван Груде, человеком вашим, на условии…

Я смотрел на коленопреклоненную Шарлотту и тихо балдел. Ничего подобного в своей прошлой жизни я не испытывал… Да и не мог… Как-то вот не приносили мне оммажа женщины в мою бытность Александром Лемешевым. На коленях стаивали… ну, вы сами понимаете… а вот так – нет. Даже не думал, что мне будет так приятно. Таинственный сумрак часовни, отблеск огоньков восковых свеч, чарующий и истовый голосочек красивой женщины, стоящей передо мной на коленях и клянущейся в вечной преданности. Наложилось одно на другое – и в результате получилось вот такое восхитительное чувство, которым я откровенно наслаждался… и ожидание… Ожидание прикосновения к этим красивым нежным пухленьким губкам…

Господи, у меня сейчас гульфик со шнурков сорвет, греха потом не оберешься! В храме же нахожусь…

Я едва дождался, пока Шарлотта произнесет клятву до конца, отбарабанил свои положенные слова и, взяв ее за сложенные ладошками руки, поднял девушку с колен и одновременно чуть привлек к себе. Помедлил секунду, глядя в большущие, синие как море глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и, чуть не зарычав от желания, поцеловал ее в губы, наслаждаясь их нежностью и свежестью. По телу девушки пробежала дрожь, она едва слышно сквозь прижатые губы всхлипнула…

Бздынь!.. – раздался звон в часовне.

Все чарующее наваждение как рукой сняло. Я, готовый пристрелить нечестивца, обломавшего мне такой кайф, грозно вперился взглядом в присутствующих и… и диким усилием воли сдержал себя, чтобы не срубить голову мамаше моих ленниц. Клятая дамочка как бы случайно смахнула с полки на каменный пол большой бронзовый канделябр.

– Ой… господин барон… – мамаша виновато и одновременно ехидно улыбнулась, – тут такой тяжелый воздух, и у меня голова закружилась…

Вот же сука… Когда я целовал Брунгильду… вернее, когда она чуть не высосала из меня все легкие, на мамашу вдруг напал неудержимый кашель, а вот сейчас у нее, видите ли, голова закружилась. Ну, зараза, погоди…

– Ну вот, вроде как все формальности закончились… – невинно продолжила вредная тетка, – а теперь прошу к столу…

– Позже!.. – мстительно буркнул я в ответ. – У представителей бургундской герольдии есть некие вопросы к вам, мадам. Да и у меня тоже… Предоставьте, пожалуйста, помещение для их решения.

Вот так тебе, зараза… Надеюсь, после того как граждане чиновники выкрутят тебе ручонки, ты перестанешь творить непотребности и препоны моей страсти.

Но… как выяснилось, хреновый из меня сеньор… Под умоляющими взглядами сестричек я почти сразу оттаял… простил… понял… вошел в положение и прочая, и прочая.

Но это я… А вот бургундским чиновникам было абсолютно наплевать на всякие жалостливые взгляды. Они набили себе руку уже не на одном десятке злостных неплательщиков и, деловито принявшись за работу, мигом установили размеры щитовых денег, не выплаченных казне леном Брескенс. Ну и соответственно определили размер штрафов и пеню.

У мамаши Гвендолен, после того как она услышала сумму долга, лицо сразу пошло буро-зелеными пятнами. А Брунгильда, формальная хозяйка лена, стала нашаривать что-нибудь тяжелое, чтобы казнить чиновников на месте смертию лютою.

Сумма вырисовывалась действительно весьма немаленькая. Дело в том, что вдовицы перестали платить щитовые деньги сразу после смерти своих мужей и за два года задолжали каждая за восемьдесят дней службы.

Система дворянских воинских повинностей в Бургундском герцогстве особой оригинальностью не отличалась. Каждый лен, в зависимости от своего годового дохода, выставлял определенное количество вооруженных служивых, возглавляемых своим хозяином. То есть владельцем лена. Причем их вооружение также строго оговаривалось. Оные обязывались служить своему господину ровно сорок дней в году. Бесплатно. Совсем. Причем там, где укажет герцог, хоть в Московии. В случае невозможности или нежелания выставить свое копье ленники платили так называемые щитовые деньги. То есть откуп от службы. Причем Карл после введения системы ордонансных рот предпочитал собирать щитовые, ибо дворянское ополчение по своим боевым качествам в подметки не годилось регулярным жандармам.

Размер щитовых высчитывался просто. По Сен-Максиминскому ордонансу Карла каждый владелец лена с годовым доходом свыше трехсот шестидесяти ливров должен был поставить одного жандарма вместе с кутилье и пажом, и шесть пеших лучников. Каждый владелец лена с двухстами сорока ливрами дохода – одного жандарма с кутилье и пажом. А владелец со ста сорока ливрами дохода – четырех пеших латников. Воинские повинности по промежуточным доходам тоже высчитывались незатейливо.

Вот и щитовые начислялись исходя из суммы найма и содержания наемного отряда, аналогичного выставляемому по вассальному оммажу… Ну, и еще немного в пользу герцога. То есть даже больше. А жалованье в бургундской армии в настоящее время на порядок превышает денежное содержание армий других государств. Поэтому щитовые были весьма значительными. Гораздо дешевле получалось с грехом пополам снарядить отряд.

Чиновничья братия установила, что лен Брескенс обладает доходом в сто сорок ливров в год. Следовательно, должен казне сумму из расчета содержания и оплаты четырех пеших воинов. Двух пикинеров и двух лучников в полном вооружении. А это жалованье в размере двух с половиной ливров каждому в месяц, кормовые, постойные, фуражные, расходы на экипировку… В общем, на Брескенс повесили ни много ни мало пятьдесят ливров долгу – это вместе со штрафом и пеней. Собственно, и лен Груде ожидало приблизительно то же.

Я сидел за столом, попивая винцо, и с удовольствием смотрел на мамашу Гвендолен, судорожно хватавшую ртом воздух. Так тебе и надо, стерва малахольная. Жалко тебе было, что я дочурок твоих поцеловал… теперь получай.

Честно сказать, особо неподъемной сумма для них не была. Лены богатые, но это надо платить звонкой монетой. Сыром, окороками и колбасой казна долг не возьмет. Лишние хлопоты, опять же пеня капает за промедление. В общем, хоть караул кричи… Сплошной убыток и разорение.

Чиновники продолжали стращать ленниц по нарастающей. Потрясали своими бляхами и разными грамотами, грозились совсем лишить лена… И все это продолжалось ровно до того момента, пока в игру не вступил я. Собственно, так заранее и оговаривалось с Амбруазом де Аршамбо. Они моих вассалов стращают до икоты, а я выступаю благодетелем и спасителем.

И я выступил…

– Право слово, меня не устраивает подобное положение дел… – Я сделал глубокомысленную паузу и потратил ее на внимательное рассматривание серебряного бокала, из которого перед этим понемногу отпивал вино, наблюдая за образцово-показательным выкручиванием рук моим ленникам.

Рассматривал бокал и чувствовал на себе взгляды трех женщин. Очень заинтересованные взгляды. Полные надежды и одновременно – страха. Ну и правильно: сюзерен я или как? Могу казнить или миловать по своему усмотрению. Только вот дамам очень хочется, чтобы я их оборонил и защитил от настырных чиновников, на которых абсолютно не действуют стандартные женские ухищрения типа умоляющих взглядов и трагического заламывания рук. Кстати, дамы действовали совсем по-разному.

Мамаша Гвендолен действительно давила на жалость. Даже слезу пустила, хотя искренностью ее действия и не пахли, очень ненатурально у нее получалось.

Брунгильда кипела искренним и праведным гневом, и я думаю, если бы герольды заявились бы к ней без свидетелей… то есть без меня, то участь их, скорее всего, была бы незавидной. Великанша просто скормила бы их своим собакам – и все. Как-то так, хотя я могу и ошибаться: все-таки она женщина и, следовательно, ее поступки мужской логике абсолютно не подвластны. А вот Шарлотта откровенно забавлялась действом. Непосредственно улыбалась, легкими репликами не то что бы успокаивала ситуацию, а даже, наоборот, сознательно ее разжигала, удостаиваясь за это свирепых осуждающих взглядов от своей матушки. М-да… женщина-загадка. Или она давно просчитала ситуацию и реально понимает, что я не допущу разорения своих ленников, или ей просто наплевать и денежки у нее есть.

Пока непонятно, однако, но интерес у меня к ней растет с каждой секундой.

Посчитав, что дальше пауза будет выглядеть неприличной, я заговорил:

– Я уверен, что в действиях дам нет преступного умысла на причинение ущерба Бургундской короне…

После этих слов мамаша Гвендолен и Брунгильда уставились на меня с великой надеждой, а Шарлотта – несколько удивленно… нет, не так… с тщательно скрываемым интересом. Вот… это более точное определение.

– Я также уверен, что дама ван Брескенс и дама ван Груде готовы прояснить вам столь досадное недоразумение. И я готов помочь им в этом.

В глазах мамаши недоверчивость стала постепенно сменяться зачатками великой приязни и даже любви ко мне.

Брунгильда торжествующе хмыкнула и уставилась на мамашу с нескрываемым превосходством. Типа: «Вот видишь, а ты нам не давала целоваться! И вообще – это я его нашла».

А Шарлотта просто загадочно улыбнулась, но что эта улыбка означала, я так и не расшифровал.

– Предлагаю решить вопрос следующим образом…

Выслушав меня, дамы единогласно решили, что я великий благодетель и спаситель, и единогласно согласились на мои условия. Собственно, и деваться им было некуда. Хотя что подумала в реальности Шарлотта, я опять не понял. Понял лишь, что оная дамочка великим умом обладает… или хитростью… что, впрочем, вполне однозначно.

Я получал по договору три десятка крепких, пригодных к воинскому делу сервов мужского пола в бессрочное пользование.

Также в мою собственность поступало два десятка мальчиков до пятнадцати лет возрастом, которых я собирался определить в ученики по их способностям.

Экипировку и вооружение сервов я брал на себя, ну и соответственно прокорм – тоже.

Таким образом, дамы погашали задолженность в щитовых деньгах, не заплатив ни пфеннига, и, возможно, уплачивали их далеко наперед. Формальности соблюдались полностью.

Я получал столь нужных мне рекрутов, дамы – отпущение грехов.

Я еще немного подсластил пилюлю и изъявил желание взять к себе в пажи крепыша Клауса – младшего сына мамаши Гвендолин.

Бутуз чуть не грохнулся в обморок от счастья и сразу же умёлся собираться, пока я не передумал.

С виду парнишка неплохой, а дальше видно будет. Хотя Иост уже ехидно ухмыляется и готовится устроить новичку веселую жизнь. Но это не мое дело. Мальчишки как-то поладят между собой. Ну пару раз расквасят друг другу физиономии… так это только на пользу.

Мамаша и ее дочки после этого вообще едва не забились в экстазе. Даже Шарлотта стала проявлять некоторые эмоции. И я их понимаю. Для парня моя милость является началом ошеломительной карьеры при дворе, а мог бы так и сидеть в захолустье не пойми кем. Без малейших перспектив. И нахлебником к тому же.

В проявлении милости я почти честен. Почти… Вот как-то особо мне не улыбается тиранить и разорять своих ленниц. Дамы они и все такое… К тому же одна из них – такая очаровательная. Я о Шарлотте. Но и ободрать дамочек в свою пользу я возможности не упущу…

А что? И обдеру. Да, вот такой я корыстный и коварный. Средневековый барон, одним словом. Самый настоящий. А то, что меня сюда из двадцать первого века занесло, так я уже и забывать моментами стал. Ассимилировался, ёптыть… Чувства – чувствами, а экономика – экономикой. К тому же я никого не насильничаю… Сами все отдадут и подарят. Но тут я забегаю вперед. Всяко может еще случиться. Умильно-влюбленной физиономии мамаши Гвендолин особо доверять не стоит.

Стол, накрытый в трапезной, оказался выше всяких похвал. Особой изысканностью он не блистал, но все покрывала масштабность. Куры, утки и гуси грудами в разных видах, на старинных огромных блюдах горы сыров, ветчины и колбас. Море вина, и пива, и сидра. В общем, впечатляет.

Даже для моих солдатиков ленницы не поскупились. Им накрыли столы во дворе: конечно, попроще, но все равно обильно.

Да, понимаю, что поголовье домашнего скота, и особенно птицы, в Брескенсе значительно поубавилось. И правильно! Сюзерен я им или как? Пришло время отмечать столь благополучно окончившиеся переговоры, и мы прошли в трапезную. Мамаша, не переставая улыбаться, очень ловко организовала дело так, что я оказался разделенным с объектом своего вожделения.

Меня усадили, естественно, во главе стола, а рядом, по левую сторону, расположилась сама мамаша.

По правую руку она усадила Брунгильду, тоже мстительно разъединив с объектом вожделения той – Уильямом.

Шарлотта оказалась недосягаемой для разговоров и даже малейшего флирта, так как занимала место рядом со своей мамочкой и в окружении священников.

Ну а дальше уже сидел нахохлившийся Тук.

Ну ничего… Как говорил один почти известный украинский президент: «Маемо, що маемо». Пришлось сосредоточиться на поглощении еды и вина, а попутно – на элегантном выдуривании материальных благ у Брунгильды.

– Дама Брунгильда, расскажите мне о вашей псарне. – Мои глаза сами по себе заглянули в декольте великанши.

Ну а куда мне еще смотреть?.. Глаза отказываются повиноваться, сами туда глядят…

Дама прерывисто вздохнула, проследив направление моего взгляда, польщенно зарделась и ответила с грудным придыханием:

– Два… два выводка, вместе с суками, и три пары… кобель-самка… однолетки…

– Что?

Великанша опять вздохнула, дивясь моей непонятливости, и горячо прошептала:

– Фламандские бладхаунды… лучшие во всем Брабанте… Вам, господин барон… от меня… Только устройте так, чтобы ваш дикий скотт оказался на время со мной наедине. Сегодня! Чем быстрее, тем лучше. Молю вас!

А-а-а… Вот она о чем… Нет, ну надо же, такая наглость – своего сеньора в сводники записывать… Какова мадам! Разрыв шаблона, однако. И «маловато будет» за такую деликатную услугу…

– Мулы… – прошептав это, я сотворил каменную рожу.

– Десять! – выдохнула Брунгильда. – Тягловые. Трехлетки. Гнедые.

– И псаря с конюхом в аренду на год… – сделал я очередной ход.

– Только псаря… – прошептала дама и под подозрительным взглядом своей мамаши сосредоточилась на седле барашка.

– Договорились, если добавите три бочонка вот этого вина… – Мой бокал звякнул о кубок Брунгильды.

– Ладно, ваша милость, только отвлеките мою мамашу… – Брунгильда радостно двинула меня по ноге своим бедром, чуть не снеся со стула при этом.

– Чуть позже… – обнадежил я ее.

Обнадежить-то обнадежил, а вот как в реальности оформить свидание, пока не понимаю. Старая мымра бдит, как вахтерша в женской студенческой общаге. Брунгильда попыталась прогуляться – и тут же мамаша оказалась рядом с ней. И ни на шаг не отходит. Дело еще осложняется тем, что великанша хочет непременно уединиться с шотландцем, просто поболтать ее не устраивает. Страсть гложет, видите ли… Задачка, однако…

Тем временем пиршество развивалось по стандартному сценарию. Все уже порядочно поддали, особенно пара почтенных священников. Да и остальные тоже ненамного отстали…

Что же такое придумать? Я покрутил головой и приметил Клауса, своего новоявленного пажа. Парень сидел за столом и с отменным аппетитом обгладывал гусиную ногу…

А что… Пора ему доказывать лояльность своему господину. Заодно и проверочка выйдет.

Встал и, якобы направившись по нужде, поманил за собой паренька.

– Да, ваша милость! – Клаус мигом проглотил кусок и стал по стойке смирно, спрятав гусиную кость в рукав. Недоеденную чуть-чуть…

– Есть дело, очень важное.

– Все что угодно, ваша милость! – твердо отрапортовал бутуз и уставился на меня очень преданными глазами.

Вот. Правильно парень службу понимает. Такое рвение мне уже нравится.

– Мамашу свою отвлеки. Только не сейчас, немного попозже.

– Раз плюнуть, ваша милость! – Паренек, даже не поинтересовавшись, зачем это мне нужно, вымелся во двор дома.

– Стой… – прошипел я ему в спину, но уже было поздно.

Клаус умчался с неимоверной скоростью.

М-да… Ну ладно. Остается только надеяться, что он не подпалит замок… Особое рвение – оно того… особенно когда в голове не очень много мозгов. Да и ладно… посмотрим.

Я вернулся в зал и принялся строить глазки Шарлотте. Та с интересом за мной наблюдала, не предпринимая никаких попыток ответить.

Мамаша ее завела какой-то нудный религиозный разговор со святыми отцами, не переставая зыркать глазами за дочками, и вовлекла меня в него, а Тук совсем поскучнел и вливал в себя кубок за кубком.

Я как бы невзначай прогулялся к нему и предупредил, что скоро будет устроена случка с объектом его вожделения. И чтобы он следил за своей пассией…

Ну и… где этот увалень Клаус? Скучно мне…

– А-а-а… Вор! Убийца! На помощь! Держи его! – Через трапезную вдруг пронесся Клаус и, размахивая ржавой алебардой, умчался куда-то на второй этаж.

За столом мгновенно повисла тишина.

Один из лакеев, впечатлившись, с грохотом уронил поднос с объедками на пол.

Остальные просто недоуменно замерли.

М-да…

Мамаша Гвендолин проводила своего сынка глазами и смущенно заявила мне:

– Ваша милость, не обращайте внимания… Бывает… Перепил, наверное…

После чего как ни в чем не бывало продолжила разговор со священниками.

Еще раз м-да… даже не знаю, что сказать. Кажется, самому пора действовать…

– Дама Гвендолин, не составите ли вы мне компанию? Хочется пройтись на свежем воздухе и обсудить с вами… – Я запнулся, не вполне понимая, что можно мне обсуждать с этой мымрой. – Обсудить…

Пока я лихорадочно соображал, на балконе второго этажа появился Клаус и, ехидно посматривая на свою мамашу, подбросил в руке увесистый мешочек.

– Клаус! – Мамаша мгновенно забыла все и всех, вперилась взглядом в своего сынка, а потом, торопливо извинившись, рванула к нему по лестнице.

Вот как бы и все… Ха… А изобретательный малыш! Препятствия устранены… по крайней мере, на время.

Брунгильда и Тук, сориентировавшись, мигом свалили из трапезной, а я быстренько перебрался к Шарлотте, с удовольствием наблюдавшей за суматохой.

– Барон, ставлю лучшего кречета своей соколятни против полевой мыши, что вы приложили руку к этому спектаклю! – Молодая женщина, прямо смотря мне в глаза, весело расхохоталась.

– Право, вы преувеличиваете мои таланты, дама Шарлотта. – Я тоже улыбнулся. – Но все-таки… некая доля моего участия есть. Я не мог без сострадания смотреть на взаимные любовные муки вашей сестры и моего эскудеро. Им просто необходима была помощь.

– Возможно, – Шарлотта еще раз улыбнулась, на этот раз загадочно, – но не стоит недооценивать мою маму.

– Что вы, дама Шарлотта. Я даже и не думал…

Мамашу действительно недооценивать не стоит. Но, собственно, при чем здесь я? Мавр свое дело сделал, мавр сваливает. Дальше уже сами как-нибудь.

– И правильно. Но все это мелочи… – Девушка внимательно на меня посмотрела и сказала с легким намеком: – Когда вы посетите мое поместье? Мне есть что вам показать.

М-да… Действительно, когда? Сегодня я однозначно уже не успею, а завтра не до визитов будет. Переговорщики приедут. Вот через пару дней…

Но завершить свою мысль я не успел…

Со второго этажа замка донесся вопль, полный ужаса и священного негодования.

Женский вопль…

Вопль мамаши Гвендолин…

Вопль этой старой мымры, будь она неладна…

И, кажется, я понял, что она увидела…

Матерясь про себя, отправился на вопли и увидел… Собственно, а что я мог там увидеть? Конечно, Тука и Брунгильду, застывших на кровати в весьма смущенном и растрепанном виде.

Мамашу Гвендолин, обличающе тыкающую в них левой рукой, а правой продолжающую накручивать ухо несчастному Клаусу.

Поймала их на горячем, престарелая стерва. Так сказать, с поличным взяла.

М-да… конфузец. Как бы ничего страшного, с одной стороны, и не произошло… дело молодое, совет да любовь… и дальше в том же духе. Но это так только на первый взгляд. Пятнадцатое столетие на дворе. Полное всяких условностей и разных иерархических заморочек. Репутация – всё. Мамаша может жалобу подать, за оскорбление достоинства и злостное поругание дворянской чести. И будет назначено рассмотрение этой жалобы на полном серьезе… Огласка, разговоры, порицание церковью и прочие прелести средневекового мракобесия…

Веселый смех Шарлотты за спиной вывел меня из раздумий.

– Как это понимать, господин барон? – рявкнула мамаша.

– Вы меня спрашиваете? – Я состроил невозмутимую рожу.

– А кого еще? Ваш человек презрел закон гостеприимства и воспользовался слабостью моей кровиночки… – Гвендолин на мгновение отпустила ухо Клауса и смахнула с глаз несуществующую слезинку.

– Мама!.. – неожиданно тонко пискнула Брунгильда и сразу замолчала под ее уничтожающим взглядом.

– Я… мы… – проблеял смущенно Тук… и тоже заткнулся.

– В чем, собственно, проблема, дама Гвендолин? – Я невозмутимо обмерил взглядом разъяренную мамашу. – Насколько я понимаю, никакого насилия и в помине не было.

– Я тоже так думаю, – хихикнула Шарлотта за моей спиной, – скорей наоборот.

– Это с какой стороны посмотреть! – выкрикнула мамаша. – Налицо оскорбление достоинства! Я подам жалобу! Распутник! – Палец женщины переместился на Тука, а второй рукой она машинально сжала ухо своего сына, заставив его жалобно завопить.

Так… пора этот цирк заканчивать. Достала она меня.

– Для начала – прекратите тиранить моего пажа, дама! – Я выдрал Клауса из карающей руки матери. – Он, если вы помните, уже находится на моей службе, и только я могу решать, виновен он в чем-то или нет.

– Но он мой сын! – ошеломленно взвизгнула женщина.

– В первую очередь он – мой паж! – возразил я и добавил: – Дама Гвендолин, напомните мне, пожалуйста: кому принадлежит лен ван Брескенс?

– Я… она… мы… – Женщина растерялась.

– Вот и я о том же! Дама ван Брескенс вольна в своих поступках, и никому, в том числе и вам, не дозволено вмешиваться.

– Да, мама! – прибодрилась Брунгильда. – Вы можете хозяйничать в своих владениях, а не здесь. Я самостоятельна в своих решениях.

– Я так этого не оставлю!.. – опять взвизгнула мамаша.

– …и ославите на весь свет свою дочь, – закончил я за нее. – И вообще, чем вам не нравится в качестве зятя дамуазо Уильям Логан, лейтенант лейб-гвардии его светлости Карла Бургундского?

Ой… черт же меня дернул за язык… Тука, наверное, все же надо было спросить… Или нет?

Расплывшаяся в довольной улыбке рожа шотландца засвидетельствовала мне то, о чем можно уже и не спрашивать. В десятку попал.

Брунгильда тоже заулыбалась и немного растерянно, недоверчиво посмотрела на Тука.

Тот сразу прибодрился и прижал ее к себе.

– Зятя? – озадачилась мамаша.

– Именно так!

– Бруля! – радостно завопила Шарлотта и, выскочив из-за моей спины, бросилась обнимать свою сестру. – Я наконец выдала тебя замуж!

– Ну разве что… – смягчилась мамаша Гвендолин.

Вот именно смягчилась дама и довольно разулыбалась. Точнее – удовлетворенно.

Ой… а не была ли данная акция хорошо спланированным и подготовленным капканом для моего страстного эскудеро? А что – Брунгильда вполне могла успеть накоротке переговорить со своей мамашей, а дальше – дело техники, то есть стандартных женских чар… И простого как мир капкана на мужиков. Очень даже может быть…

Но даже если так, то не вижу в данной комбинации ничего плохого. Она как раз удовлетворяет все стороны. В том числе и мою.

Брунгильде выйти повторно замуж не светило однозначно. Во всяком случае, достойной партии в этой глуши ей не видать как своих ушей. А тут настоящее сокровище с неба свалилось, в виде лейтенанта бургундской лейб-гвардии.

Туку тоже хорошо. В статусе приподнялся, неплохой земелькой обзавелся, да и женой не хуже. Просто клад, а не жена.

И мне неплохо. Гарантированно исключаются разброд и шатание среди ленников. Скотт предан по гроб жизни, и в нем я уверен как в себе.

Вот как все лихо устроилось. Воистину день сегодня выдающийся… собственно, и предыдущие неплохие были. Ладненько: соблюдем формальности и спрыснем это дело, а потом валим домой. А то там дел невпроворот.

– Насколько я понял, такое развитие событий устраивает всех? – Я обвел взглядом участников действа.

Тук и Брунгильда энергично закивали головами, не в силах от счастья вымолвить ни слова. Эко их прёт… Воистину в любовь с первого взгляда поверишь.

Мамаша Гвендолин чопорно наклонила голову в согласии и гордо заявила:

– Только ради счастья своей дочери. Но не надейтесь, ваша милость, что до свадьбы я допущу разврат вроде сегодняшнего. И надо обговорить условия…

– Всё обговорим. Поступим следующим образом… – Я на секунду задумался. – Свадьба состоится на следующей неделе. Точное время и условия обговорим через три дня в поместье Груде, куда я нанесу визит по приглашению дамы Шарлотты. Дамуазо Логану я не возбраняю наносить визиты сюда каждый день. А теперь надо отметить столь доброе событие. Все же помолвка у нас. Возвращаемся к столу. Быстрее, быстрее, дамы. День-то какой сегодня…

Вернулись в трапезную, где и отдали должное вину и еде с утроенным пылом. А потом распрощались и отправились домой.

Проблему со священником я решил походя. Фра Михаэль так наклюкался, что не соображал ровным счетом ничего. И я, несмотря на слабые протесты дамы Гвендолин, просто приказал погрузить его на одолженную телегу… вместе с чиновниками. Как вы догадываетесь, они тоже (в полном составе) нажрались вусмерть. Ничё, завтра проспится монашек и получит предложение, от которого он не сможет отказаться… Надеюсь, конечно.

На прощанье Шарлотта украдкой пожала мне руку и ловко уронила платочек. А это на языке куртуазии очень многого стоит. Конечно, это еще не полная капитуляция, но уже около того.

Выехали из поместья, и я наконец поинтересовался у скотта, находившегося до сих пор в несколько очумевшем состоянии:

– Братец Тук, ты хоть доволен или нет?

– Ой, монсьор… – Тук помотал головой, приходя в себя. – Даже не знаю, что сказать…

– Так что, может, отыграем все назад? – поддразнил я его. – И подберем тебе жену в Бургундии?

– Нет! – завопил шотландец. – Не надо мне куриц бургундских. Доволен я, очень доволен, ваша милость. Даже не знаю, как вас благодарить, монсьор. Очень уж мне к сердцу пришлась дама Брунгильда. И хозяйство у нее неплохое…

– Вы хоть успели… ну, ты понял…

– Ну да! – расплылся в широкой улыбке шотландец. – Мы сделали это медленно и печально…

– Это как? – уставился я на шотландца.

– Ну… – немного смутился Тук, – так Бруля попросила. Сказала, первый раз только так и надо, в знак траура по ее первому мужу…

– А-а… раз траур, тогда понятно… – Я диким усилием воли подавил в себе хохот.

М-дя… такого я еще не слышал… «Медленно и печально». Охренеть можно…

Вдруг из телеги, где тряслась мертвецки пьяная религиозная и чиновничья братия, кто-то что-то пьяно забормотал.

Я оглянулся и увидел, как фра Михаэль принял позу «сидячее положение», отхлебнул вина из глиняной бутыли, с которой он не пожелал расстаться, и загорланил во весь голос:

Я скромной девушкой была,

Чиста, приветлива, мила…

Строй моих ближников взорвался хохотом, и через мгновение песню уже горланили с десяток луженых глоток:

Пошла я в рощу на лужок,

Да захотел меня дружок.

Он мне сорочку снять помог,

И стал мне взламывать замок.

Вонзилось в жертву копьецо,

И надо мной его лицо…

Вот это монашек! Беру, однозначно…

Так, хохоча и распевая фривольные песенки, добрались домой, в Гуттен.

Утомился я… Вроде не таскал ничего тяжелее собственного… ну, вы понимаете; а устал, как будто вагоны разгружал. Вагоны? Тьфу ты… Вагоны – это такие коробки на колесиках, которые таскают по рельсам локомотивы? Шучу, конечно, все я помню, но мир двадцать первого века, из которого меня так удачно занесло в пятнадцатое столетие, кажется уже совсем нереальным и ненастоящим. Да и ладно, пусть кажется.

В замке я отдал все необходимые распоряжения и поплелся в свой кабинет. Работать. Да, работать. Личный состав продолжает бухать, отмечая решение Логана жениться, а я вот – нет. Вернулись из экспедиции мои научные кадры и аж подпрыгивают в желании доложить и в ожидании похвалы. Выслушаю и похвалю. Если сил на то хватит. Нажрался я все-таки порядочно. Вино у ленниц забористое…

Только я расположился в кресле и приготовился начать прием, как в кабинет ворвалась Матильда в сопровождении двух девушек. Сестры Гуутена – Герды, и Ханны – одной из двух девушек, которых мы подобрали в Германии. Они, я так понял, теперь составляли личную свиту Матильды…

Ну как «ворвались»… Сначала в кабинет осторожненько просочилась Ханна и после глубокого поклона с реверансом поинтересовалась, не соизволит ли господин барон, то есть я, уделить несколько минут своего драгоценного времени госпоже Матильде.

Я соизволил. В самом деле, а про свою валькирию-то и забыл… Сразу поперся делами заниматься. Непорядок.

После получения разрешения в кабинет величественно вплыла Матильда. Девушка надела длинный парчовый халат, в разрезе которого при каждом шаге выглядывали ее красивые ножки, и распустила волосы, скромно украсив их только нитками жемчуга. Ну и шитые золотом левантийские тапочки с загнутыми носками. В общем, как всегда великолепна и соблазнительна. А пахло от нее еще соблазнительнее. Розами…

Я приготовился получить свою порцию ревности. То, что ленники оказались ленницами, ей уже, естественно, известно. А то… женщина – она и в пятнадцатом столетии женщина. Особенно женщина, избалованная вниманием.

– Ты устал, Жан! – Матильда, чмокнув меня в губы, скользнула за спину и принялась разминать мне плечи. – Позволь нам немного позаботиться о тебе. Это не займет много времени.

– Позволяю… – буркнул я и отчего-то немного смутился.

С чего бы это вдруг?

– Вот и хорошо. – Матильда еще раз чмокнула меня, теперь в затылок, и несколько раз хлопнула в ладоши.

И забота началась… Девушки притащили серебряную супницу, исходящую ароматным парком, и столовые приборы с графинчиком вина. Таз с горячей водой и полотенца с моим халатом и тапочками.

Пока Матильда кормила меня очень вкусным бульончиком с ложечки (я возмущался против этого, честно), Ханна и Герда переодели меня и даже вымыли ноги в тазике. Вот такой сервис, ёптыть… Хорошо быть бароном!

В процессе Матильда шепнула мне на ухо:

– Как съездил? Они красивые?

Ну вот, я же говорил… Ох, женщины…

– Ты все уже сама знаешь.

– Знаю, – утвердительно кивнула головой девушка и набулькала мне в бокал вина, – но хочу услышать от тебя.

– Логану одна из них так понравилась, что он жениться собрался, – попробовал я отшутиться.

– А тебе?.. Вторая?.. – Матильда прошептала эти слова прямо мне в ухо.

– Неплохая.

– И это хорошо, – неожиданно заключила девушка. – Ну, я пошла, а ты тут решай свои дела.

– И все?

– А что еще? Конечно, все. И помни, Жан: я очень жду тебя в спальне… – Матильда провела ладонью мне по волосам и ушла.

За ней гуськом, торопливо, скрылись девушки.

И что это было? Вроде на сцену ревности совсем не похоже. Я было уже приготовился ставить ревнивицу на место, а тут – облом… Весьма мудрая девушка. Очень просто дала мне понять, что ее все устраивает… пока…

Но это все лирика. Я допил вино и заорал:

– Эй, кто там, заходите!..

Маэстро Фиораванти и мастер Фен выглядели довольными, измученными и очень грязными. Видимо, в буквальном смысле слова носом землю рыли. И нарыли… Да, собственно, толком они ничего не нарыли. Разве что глину. Какую-то особо ценную глину – пригодную и для литейного производства, и для гончарного. Я в этом практически ничего не понимаю. Нашли да нашли. Молодцы, значит.

Никаких металлосодержащих руд в моих владениях не оказалось. Во всяком случае, в прибрежной зоне, которую китаец с итальянцем успели осмотреть. Насколько я помню, полезной руды тут и не будет. Нет ее в современной Голландии, значит, и в средневековой Фландрии не будет. Что ж, будем выкручиваться каким-нибудь другим способом. Покупать… или разбойничать… Потом решу.

Да… совсем забыл. Известняк они еще нашли. Тоже клялись, что очень хороший известняк, прямо не известняк, а загляденье. Тоже верю, ибо ни хрена в нем не разбираюсь.

Фен еще совал мне под нос какие-то камешки и песочек, но знания языка китайцу не хватило толком объяснить, что это такое. Фиораванти тоже растолковать не смог, потому что тоже, как и я, китайского языка не знает.

В общем, я понял так: многое из того, что надо китайцу для научного творчества, уже найдено, и, значит, со временем его обещания станут явью. Вот и замечательно.

Похвалил инженеров, тяпнул с ними по бокалу вина и погнал из кабинета… список с нужными ингредиентами дополнять.

Потом принял эконома с докладом, затем старосту и… сбежал в спальню. Время-то за полночь, а там моя валькирия в томлении дожидается. Непорядок, однако.

Да, а зачем это, интересно, Фену лошадиный навоз? Просит, чтобы собирали и весь предоставляли ему. Ну, если просит, распоряжусь…

Глава 13

Ночью снилась стройка… Замок в лесах, штабеля стройматериалов, снующие как муравьи рабочие и какие-то печи с громадными дымящимися трубами. В общем, жуткая хрень.

И я не выспался…

И проснулся с больной головой…

И вообще не хочу я таких снов…

Нет бы что-то эротическое приснилось…

Поматерился с досады, поскреб щетину бритвой и отправился на тренировку, беспощадно растолкав только что заснувшего Тука. Отмечал он, видите ли… Плевать мне. Пажей тоже пинками поднял. Так сказать, тяжело в учении – легко в бою. И вообще у меня настроение плохое…

С особым остервенением выжал, как пару лимонов, себя и скотта, и уже с немного поднявшимся настроением отправился завтракать.

После завтрака спустился в пыточную – проведать узников. Для окончательной поправки настроения.

Ну, на семейку бывшего эконома мне наплевать, а вот купец – товар ценный, да и не допрашивал я его толком. Работорговца еще даже не пытали, хотя у моего профоса Виллема Аскенса руки так и чесались. Три раза помощников подсылал за разрешением, а на четвертый сам заявился. Очень уж поносно купчик лаял стражников и палаческую компанию. Но я пытать не разрешил, а посоветовал посадить всех узников в одну камеру… И не ошибся.

Эконом с сынком – очевидно, пытаясь выслужиться или по каким еще причинам, славно отлупили Рафу, и теперь он щеголял синяками под обоими глазами, разбитым носом и оттопыренным, опухшим ухом, похожим на огромный вареник. Сине-красный вареник. И поделом. Вот как-то нет у меня сочувствия к нему… Даже несмотря на душещипательную историю про любимую девушку.

Купца вытащили из камеры и поставили передо мной на колени…

– Как ночевал, Рафа?

Купец промолчал, презрительно отвернув голову, и сразу же наткнулся на зуботычину от одного из подмастерьев.

– Отвечать, когда тебя спрашивает господин барон! – рявкнул Виллем и для пущего убеждения пнул купца уже сам.

– Хорошо… господин барон… хорошо, – покладисто зачастил Рафа и добавил: – Хорошо… по вашей милости.

– Вот и умница… – порадовался я за купчика и обратился к Виллему: – Виллем, тебе задача. Сегодня к обеду организуешь палаческий помост в деревеньке. На самом видном месте.

– Дык сделаем, капитан… – Профос довольно потер руки. – Как казнить будем? Вешать али голову рубить? Предварительно веселиться будем? Четвертовать или оскоплять? Можно и колесо порядочное соорудить…

Меня невольно передернуло от радостно ухмылявшейся профосовой рожи. Натурально ведь радуется. И при этом вполне нормальный мужик. Добрый и простодушный… местами. Парадоксы, однако…

– На кол раньше приходилось сажать? – глубокомысленно поинтересовался я у него.

Это для большего ужаса аудитории. Эконом с сынком уши разве что только не растопырили, да и работорговец весь во внимании. Пусть покошмарятся. А там посмотрим…

Виллем нисколько не озадачился и деловито отчеканил:

– Самому не приходилось. Но правильную процедуру знаю. Так что сделаем, капитан. В лучшем виде. Сейчас же пошлю помощников лесину подбирать.

– Давай. Чтобы в полдень все было готово.

Эконом при упоминании кола судорожно всхлипнул и осел на пол.

Сынок его затрясся в рыданиях, проклиная своего папашку.

А вот Рафа, яростно ощерясь, заорал:

– Изуверы, будьте вы прокляты!..

И опять же заткнулся, получив увесистый тумак.

– А ты как думал, сволочь? По головке тебя погладят за продажу христианских душ в рабство?

– Делайте что хотите… – Работорговец склонил голову и замолчал.

Из его разбитого носа на каменный пол с легким хлюпаньем закапала кровь.

М-да… а настроение так и не поднялось… И допрашивать что-то расхотелось. Тьфу ты… что за день сегодня такой…

Похвалил профоса и его помощников за образцовый порядок в пыточной.

Они до блеска надраили весь инструментарий, отмыли стены с полом и даже паутину с потолка смели, лишив помещение изначальной готической харизматичности. Стало больше на операционную смахивать…

Ну и пусть…

Покрутился еще по подвалу и отправился наверх. Там поймал Логана и отправил его вместе с сержантами в Брескенс за обещанными рекрутами. Пригрозил, что, если пригонят негодный товар, разжалую всех на фиг. Кажется, прониклись…

Чем бы заняться?

В замковом дворе челядь носилась по хозяйственным делам, потихоньку приводя замок в порядок. К ремонту еще не приступали, но разруха понемногу отступала под натиском очищения.

Чем же… Ага… Я приметил в уголочке чиновников, похмелявшихся пивом вместе с фра Михаэлем, и подошел к ним.

Герольд и его компания как по команде подскочили и мне поклонились. Не отстал и монах, несмотря на то что лица духовного звания по статусу от поклонов освобождены. Еще одно важное наблюдение.

– Господин барон… – Амбруаз немного смущенно прокашлялся. – Довольны ли вы, как прошло ваше вступление в права сеньора?

– Полностью, мэтр де Аршамбо, – слегка кивнул я в ответ на слова герольда. – Вы отлично поработали, и я при случае непременно засвидетельствую этот факт гербовому королю Бургундии.

– Очень благодарны, ваша милость… – герольд опять замялся в смущении, даже зажмурил припухшие глаза, – но…

– Мэтр Амбруаз, вы непременно будете снабжены всем, чем необходимо, на обратную дорогу, а дама Брунгильда в качестве благодарности передала вам два бочонка того отличного вина, что мы давеча пробовали у нее в замке. Ну и за мной дело не станет. Кое-что мы обсудим сегодня с вами вечером лично. И, кстати, вас никто не гонит. Я предлагаю вам погостить у меня еще недельку и почтить своим присутствием свадьбу дамуазо Логана.

Мэтр довольно крякнул. Видимо, я своим ответом решил сразу все накопившиеся вопросы и его опасения. И он рассыпался в благодарностях. Персеван и аудитор вторили ему с утроенным пылом. Дружная команда.

Я, еще раз поблагодарив чиновников за хорошую работу, зацепил за рукав фра Михаэля и отвел его в сторону:

– Фра Михаэль, почему вы не спрашиваете, как здесь оказались?

– Пути Господни неисповедимы… – Монах чуточку смущенно улыбнулся и перебрал костяные четки, свисавшие с запястья. – Я полагаюсь на Господа Бога нашего, и еще ни разу он меня не подвел. Но насколько я понимаю, сын мой, вы меня не зря привезли в свою обитель?

– Правильно полагаете.

– Итак? – Монах склонил голову набок сразу, став похожим на щенка, умильно просящего подачку.

Этакого упитанного щенка…

Я секунду помедлил… Вот нравится мне этот монашек. Несмотря на жесткий бодун, выглядит довольно здравомысляще, никакого фанатичного блеска в глазах. Опрятен, тонзура на голове тщательно выстрижена. Да и сутана чистая, правда помятая и в соломе… так оно и понятно. И песенки опять же фривольные знает, что тоже о многом говорит. Попробую, а дальше видно будет…

– Мне нужен капеллан в замок, фра Михаэль, а жителям деревни нужен пастырь. По воле случая прежний духовный отец преставился, и теперь место настоятеля храма в деревне вакантно.

– Я в меру своих сил готов вам помочь, сын мой… – скромно потупился монах. – Но устрою ли я вас?

– Не устроите… – не стал я миндальничать и сразу расставил все по местам, – не устроите – значит, этот богатый приход и сытое спокойное место достанутся кому-то другому. Еще раз повторяю: мне нужно, чтобы вы просто исполняли свои духовные обязанности и… служили мне. Понимаете? Мне, человеку, который даст вам все, о чем вы можете только мечтать.

– Так уж и все, сын мой? – Монах лукаво улыбнулся. – Я могу мечтать о многом. Даже о том, что мне не положено по сану. Что даже является по сути своей грехопадением. Грех сладок, а человек падок.

– Конечно, папой римским я вас не сделаю, – в свою очередь улыбнулся я.

– О… такие высоты меня не интересуют… – засмеялся фра Михаэль. – Мне бы…

– Значит, договорились, святой отец, – прервал я его. – Ваши греховные желания и все остальные меня абсолютно не интересуют, однако я даже могу их простимулировать в известных пределах. Но только до тех пор, пока они не разнятся с liniei partii…

– С чем, сын мой?.. – Монах забавно выпучил глаза.

– С моими желаниями, фра Михаэль… – пришлось поправиться. – Значит, так. Полный прокорм. Право вкушать пищу за моим столом. Церквушку поправят и домик ваш при ней – тоже. Церковное облачение подновим. В ваше распоряжение предоставят мула и столько служек, сколько вам понадобится. Недостающую церковную утварь тоже докупят. На все ваши шалости я закрываю глаза, но надеюсь на ваше благоразумие. От вас требуется, как я уже говорил, исполнять свои обязанности и быть моим человеком. В буквальном смысле. Всё.

– Буду рад… – Монах опять склонил голову, пытаясь скрыть довольную улыбку.

– Вот и договорились. Значит, приступайте, и сегодня вечером пообщаемся за ужином… Да, и провентилируете мне ситуацию в замке среди челяди. Кто чем дышит… ну и вообще кого успеете охватить…

– Буду рад, сын мой…

– Надеюсь…

Я отправил монаха продолжать похмеляться, а сам приказал оседлать себе Каприза.

Наведаюсь сейчас к мэтру Пелегрини и его канонирам, и посмотрю, как они собирают первый нормальный лафет по моему чертежу, затем в солильню – вспомнил еще пару рецептов, ну а дальше проинспектирую бухту. Потом – обед и казнь.

Казнь…

Ха…

А что? Вполне подходящий распорядок дня для средневекового мракобеса… То есть меня. М-да… деградирую не по дням, а по часам. Хотя, отмазки ради, можно сказать, что не деградирую, а ассимилируюсь, но суть при этом не меняется.

Да и хрен с ней… сутью той. Плевать.

– Каприз готов, монсьор… – почтительно доложил Клаус.

Паренек просто светился от гордости и важности. Кстати, с Иостом они удивительно быстро поладили. Как мне с утра уже успели о них доложить – подрались, конечно, но быстро помирились. Значит, нашли общий язык…

– Оба со мной поедете. Собирайтесь, да не забудьте прихватить мои пистоли, аркебузу и арбалет. Постреляем в бухте. Да и сами вооружитесь как следует. И в доспех облачитесь. А то ходите как долбаные бюргеры… – заворчал я для порядка. – Да быстрее, а то прикажу выдрать на конюшне.

Иост и Клаус испарились как по мановению волшебной палочки. И правильно… я ведь не шучу. Вальяжное дефилирование не допускается. Только бегом… От хорошего пажа должно всегда пахнуть дерьмом и потом – так говорил мой командир курсантской роты майор Феофанов… Тьфу ты… то есть не от пажа, конечно, а от солдата, но сути это не меняет.

Боже, как же это давно было… и в совсем другой жизни.

Во дворе появилась Матильда. Ханна и Герда следовали за ней как привязанные. Девушки, нагрузившись подушками и перинами, тащили их на просушку. Фламандка приметила себе жертву – одна девушка из обслуги замка стояла без дела и болтала с караульным стрелком, строя ему глазки. Но, направившись к ней для приведения оной к порядку, вдруг заметила меня и резко сменила маршрут.

– Господин барон… – Девушка, не доходя пары шагов, присела в легком реверансе.

– Госпожа Матильда… – Я слегка склонил голову.

И улыбнулся, залюбовавшись своей валькирией. Вот не устаю делать это каждый день.

Фламандка очень изменилась с того самого момента, как мы прибыли в замок. Еще более расцвела, что ли… Появились властность, уверенность в себе. Все эти черты и ранее в ней прослеживались, но сейчас стали заметнее.

Девушка зарделась от удовольствия и, подойдя вплотную, шепнула мне в ухо:

– Господин барон, вы не хотите со мной прогуляться в спальню? Я совершенно случайно вспомнила о своих новых подвязках и очень хочу их вам показать.

– Очень хочу, моя принцесса… – я слегка приобнял девушку и прижал к себе, – но не могу. Уже не рад, что заимел этот чертов замок. Дел по горло.

– Не чертыхайся, Жан!.. – строго шепнула Матильда. – И отпусти меня. Невместно нам показывать челяди свои чувства.

Вот как, значит… А раньше просто хохотнула бы и еще задком покрутила… А теперь, видите ли, ей невместно. Быстро она в роль госпожи вжилась… А собственно, чему я удивляюсь? Сам же этой метаморфозе изо всех сил и способствую… А вот хорошо это или плохо, сказать точно пока не могу. Скорее хорошо. Девка свое настоящее место отлично знает. А это… это не больше чем игра пока. Пусть играется… Хотя вполне и могу пожалеть очень скоро. Обычный мужской тупизм в действии. Сначала сознательно создаем себе массу проблем в отношениях с женщинами, а затем, плачась и горько стеная на несправедливость, пытаемся их преодолеть.

– Что ты желаешь к обеду, kotik? – продолжила разговор девушка.

– К ужину… Обедать в замке я скорей всего не буду.

– Значит, к ужину…

– Все что угодно, принцесса. Только побольше. Прикажи открыть бочку селедки на пробу. Она уже готова. А ты будешь на десерт…

Договорить не дали…

– Капитан, капитан… – К нам подбежал один из мосарабов.

Остановился, грюкнул кулаком по груди и доложил:

– Прибыл гонец из бухты. На рейде бросила якоря галера. Спускают шлюпки…

Вот так… И времени на «лямуры» не остается…

– Я тебя услышал. Два десятка арбалетчиков и десяток аркебузиров – на конь. Я сейчас буду. Верни в бухту гонца и прикажи дальше берега никого из прибывших не пускать. Построже там с ними, но без членовредительства и убийства. И бездельников этих с собой забери, при полном их параде… – Я показал рукой на герольда с компанией. – Отправляйся…

– Повинуюсь… – Аркебузир, не задавая лишних вопросов, выбежал из двора.

– Ну, иди… – Фламандка достала из поясной сумочки гребешок и ловко расчесала мне волосы. – Вот теперь хорошо, а то вечно ты забываешь. Иди…

Через двадцать минут я уже стоял на скале и рассматривал в подзорную трубу двенадцативесельный баркас, в котором поблескивали капеллины и кирасы алебардистов, и шлюпку поменьше, в которой кроме солдат угадывались какие-то гражданские особи.

Много… солдатиков много. Неужели почтенные купцы надеются на силу? М-да… об их умственных способностях я был гораздо лучшего мнения. Неужели тот купец, которого я отпустил, неправильно передал все мои титулы и должность? Вряд ли… А тогда что?

– Энвер… – обратился я к мосарабу. – Будьте готовы сделать залп по моей команде. Всех гражданских брать живыми. Но запомни: стрелять строго по моей команде.

Отдав распоряжение, я сошел на пристань. Проверил порох на затравках пистолетов и стал ждать. Сейчас все станет ясно.

Шлюпка первой подошла к пирсу и сразу же, не выходя из нее, высокий и сутулый мужик в черной одежде заорал пронзительным, высоким голосом:

– Я – Юпп Риббек, прево округа Зееланд провинции Брабант!..

Египетская сила!.. Да это же тот самый прево, с которым мутил делишки мой бывший эконом. Ты смотри, сам приехал; а я планировал поездку в Антверпен – установить полную справедливость… Ну и, возможно, ущерб попробовать взыскать… Так какого хрена он приперся? Неужели напрочь страх потерял?.. Или нюх?.. Или мозги?

Волна стукнула баркас о причал, и прево, ойкнув, потерял равновесие и чуть не шлепнулся в воду.

Второй чиновник, помоложе и одетый поплоше – очевидно, секретарь, потянулся поднять своего начальника, но тот оттолкнул его руки и заорал, брызгая слюной:

– Как вы смеете!.. Приказываю немедленно выдать зачинщиков и освободить честного купца Рафаэля Цимлера, иначе все будете арестованы и предстанете перед судом!.. Это что?.. Зачем?.. Да как вы смеете?..

Чиновник наконец рассмотрел выстроившихся в шеренгу аркебузиров, взявших свои аркебузы на полусписы и целившихся прямо в него и сопровождение. Очень знаете ли, впечатляющая картина. Я бы точно впечатлился.

Ну и, конечно, меня рассмотрел. Вернее, мою насмешливую и наглую рожу.

Ага… начало наконец доходить, что он не то творит и его никто не собирается бояться. Ну не идиот ли?

– Я – кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии герцога Фландрии, Брабанта и Бургундии Карла Смелого, барон ван Гуттен! – едва сдерживая хохот, сообщил я совсем смешавшемуся чиновнику. – Причаливайте, причаливайте. И предупредите своих солдат – если кто-то из них дернется, сразу умрет. Вместе с вами.

– Но… как? Мне же сказали… – Чиновник совсем растерялся и недоуменно оглянулся на скромно сидевших в баркасе двух пожилых мужчин в гражданской одежде, один из которых показался мне странно знакомым. Гражданские в ответ на взгляд бальи сделали непроницаемые лица, а потом и вовсе отвернулись.

– На берег выходи, дерьмо зеленое! – рявкнул я и, уже разозлившись не на шутку, скомандовал: – Аркебузиры, товсь!

– Я подчиняюсь, подчиняюсь… – Риббек поднял руки и, спотыкаясь, выбрался на причал. – Это досадное недоразумение. Меня просто неправильно проинформировали… Мне сказали… сообщили, что в баронии хозяйничают какие-то самозванцы…

Я обратился к бригадиру алебардщиков из охраны чиновника. Он и его подчиненные сидели, угрюмо рассматривая наведенные на них аркебузы, и желания заступаться за прево не выказывали, но и особого страха тоже не проявляли.

– Доложите свое имя, бригадир.

– Клаус Вестергрооде, господин кондюкто. Насколько я понимаю, вы собираетесь арестовать прево? – Сержант слегка ухмыльнулся в густые усы и сбил свою капеллину чуть на затылок.

– Вы правильно все понимаете, бригадир. Он нарушил законы Бургундии, будет за это наказан и предстанет перед судом его светлости Карла Бургундского в Дижоне. Надеюсь, в моих полномочиях вы не сомневаетесь?

Бригадир поклонился:

– Не сомневаюсь, господин кондюкто.

Еще бы он сомневался… Нацеленные аркебузы как-то сами по себе исключают какое-либо сомнение.

А за моей спиной еще маячит команда герольда в накинутых наспех гербовых ливреях, четко указывающих на мою принадлежность к бургундской знати. Я их и взял с собой на такой вот случай.

Кстати, и фра Михаэль, к моему удивлению, увязался за своими собутыльниками, под предлогом – вдруг кому-то срочно надо будет отпустить грехи. Но я подозреваю, что он просто решил поглазеть на веселье.

Я важно кивнул на слова бригадира и продолжил:

– Баркас с вашими людьми отправьте назад на галеру. В них необходимости уже нет. Вы же можете оставаться пока на причале. До получения дальнейших распоряжений. Насчет пива и провизии я распоряжусь.

– Премного благодарен, господин кондюкто, но мне надо будет как-то объяснять исчезновение прево…

– Я напишу для бальи Брабанта письмо, в котором все объясню. И, возможно, даже направлю с вами кого-то из своих людей.

– Благодарю, господин кондюкто. – Бригадир согласно кивнул и поклонился.

Разобравшись с бригадиром, я перевел взгляд на остальных гражданских и чуть не онемел от удивления…

Одним из них оказался… Исаак. Тот самый Исаак – ювелир из Лектура, которого, по счастливой для него случайности, я и Тук освободили из плена разбойников еще в самом начале своих приключений. Вот это встреча!..

– Господин… – Исаак тоже вытаращил на меня глаза.

– Кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии герцога Фландрии, Брабанта и Бургундии Карла Смелого, барон ван Гуттен… – поспешил я представиться, опасаясь, что еврей назовет меня настоящим титулом.

– Вот так та́к… – ошеломленно прошептал Исаак, но быстро справился и тоже представился: – Ивен Редерхолле. Торговец из Антверпена. Со мной мой собрат по негоции Деррик Шнеллерманн из лиги суконщиков.

– Что это было? – Я показал рукой на прево. – Почему он твердит о каких-то самозванцах?

– Это небольшой подарок вам, господин барон… – поклонился, пряча улыбку Исаак… Или Ивен?..

Собственно, уже не важно. Ивен так Ивен… Значит, имеет причину изменить имя. Как я, например.

Ох и умницы… Ай да молодцы… До меня наконец-то стал доходить скрытый смысл происходящего…

Купец правильно передал им мои титулы и имя. В таких вещах здесь не ошибаются. И купцы сразу смекнули, что силой тут ничего не сделаешь. Надо договариваться. И по возможности задобрить меня еще до торга. Они не могли не знать, что в баронии рулил мой бывший эконом при полном потворстве вот этого самого прево. Однозначно знали. Вот и решили чиновника выманить ко мне под предлогом закошмарить непонятных самозванцев и получить с того законный барыш. Тем самым они передают мне в руки чуть ли не главного злодея и получают автоматом бонусы. Очень продуманно и хитро. Евреи все же, хоть и выкресты… или как тут говорят – конверсос.

Хотя подозреваю, что втайне они все же надеялись на то, что новый хозяин баронии дрогнет под напором чиновника такого ранга, и особо тратиться на выкуп не придется. А вот хрен вам по всей роже! Торгу быть! А иначе предмет этого торга ректально упокоит мой профос Виллем.

К прево я сразу полностью потерял интерес: пусть им герольд со своей компанией занимаются. Еще те крючкотворы, мигом под статью подведут. Да и неподсуден он мне. Тут налицо государственное преступление против Бургундской короны. А где и как его судить будут, мне пока не ведомо, но, думаю, мэтр де Аршамбо пояснит после разбирательства.

Сам же отправился на шебеку, в свою каюту, приведенную уже в порядок… сравнительный конечно.

Мои рыбаки-душегубцы добросовестно вернули в нее все растащенное с корабля имущество. Прежний капудан любил роскошь, но роскошь в восточном ее понимании. Стульев и даже нормального столика нет. Зато все остальное достойно хоть королевских адмиралов. Отличные ковры, груды шитых золотом подушек, изысканная чеканная посуда и красивое оружие на стенах. Даже попугай в золоченой клетке. Полудохлый, правда, и ощипанный какой-то… В общем же и целом – не стыдно и самого Карла принимать.

Иост мигом раздобыл нормальное кресло, на которое я и уселся, а вот Исаак остался стоять. Понятно, что неприлично заставлять пожилого человека вот так стоять, но… как говорится, не я такой, время такое. Его спутник остался на палубе. Не для его ушей разговор будет. Пока.

– Господин… – Исаак запнулся, подбирая слова и не понимая, как меня сейчас называть.

– Господин барон, – пришлось любезно подсказать.

– Господин барон, я неслыханно рад! – продолжил еврей, эмоционально вскинув руки к потолку. – Вы даже не можете представить, насколько я рад. Но…

– Об этом позже, Исаак. Но я тоже очень удивлен. Как вы здесь оказались? Насколько мне помнится, мы расстались в Арманьяке возле Флеранса. И тогда вы еще были ювелиром.

– Пути Господни неисповедимы… – улыбнулся еврей. – Бог располагает, а мы только предполагаем. Можно еще много изречений привести, но если вкратце, то, как вы догадываетесь, господин барон, я нахожусь там, где мне и моей семье хорошо… и выгодно…

– …что в принципе одно и то же, – закончил я за него фразу. – Как семья? Как дочки?

– Увы, я стал вдовцом… – Исаак горестно вздохнул. – Мою Эугению забрал к себе Господь. И это еще одна причина, по которой я оказался в Брабанте.

– Я сожалею, Исаак…

Мне вспомнилась пышущая здоровьем, еще очень красивая женщина. Печально. И ничего не поделаешь. Попавшая в ранку грязь или банальный аппендицит – и всё. Все под богом ходим, и это выражение особенно актуально в пятнадцатом веке.

– Зато с моими девочками все хорошо, – продолжил с улыбкой еврей. – Вы же помните их, господин барон?

– Конечно, помню. Настоящие красавицы. Замуж еще не отдал их?

– Скоро. Отличные партии получат, – не удержался и похвастался Исаак. – А как у вас, господин барон, дела идут, я даже не буду спрашивать. Вижу, что хорошо. Вы теперь на службе у его светлости Карла Великого? И он не обходит вас своими милостями.

– Да. Так и есть, – коротко ответил я. – Насколько я понял, вы прибыли сюда выручать Рафу?

– Да, ваша милость, – поклонился еврей, и в его глазах блеснули тревожные огоньки, – господин Иофель Цимлер возложил на нас эту задачу.

– Почему именно вы? – Я с удовлетворением отметил, что Исаак совсем не уверен в успехе своей миссии.

– Я и мой товарищ… – немного замялся Исаак, – мы исполняли уже подобные поручения…

– В чем Рафа обвиняется, вы в курсе?

– Да, ваша милость. Поверьте, ваша милость, его отец не знал о творимом Рафой непотребстве, и он сам бы его покарал за подобные вещи, но отеческая любовь не позволяет господину Цимлеру бросить в беде свое чадо, – смиренно сказал Исаак и, состроив очень скорбное лицо, продолжил: – Я тоже его нисколько не оправдываю, но вы, господин барон, уже, скорее всего, знаете, что подвигло несчастное дитя на эти действия.

– Исаак… – покачал я головой, – мы же взрослые люди… Отбросьте эту лирику, все равно она на меня не действует. И особенно это ваше сравнение Рафы с ребенком совсем неуместно.

Не… ну каков наглец! Он бы еще заявил: «Цэ ж диты»… Знаем мы таких «дитов».

– Как скажете, господин барон. – Еврей едва заметно улыбнулся и деловито поинтересовался: – Какова будет цена выкупа?

Вот это уже ближе к телу… то есть к делу. Всегда восхищался деловыми качествами евреев. Но это не значит, что у меня сих качеств нет. Всю душу выну…

– А цены вопроса пока нет, Исаак. И может вообще не быть…

– Как это нет, ваша милость? – притворно удивился еврей. – Цена есть всему.

– Если есть что оценивать… – произнес я как можно значительнее.

Типа – сам хочу, деньги нужны позарез, но все может сорваться… прям на волоске висит.

Исаак заметно встревожился, но виду не подал, а только вопросительно склонил голову.

– К сожалению, про делишки Рафы стало известно чиновникам Бургундской короны… – скорбно продолжил я. – И теперь, сам понимаешь…

– Ай, ай… неужели нет выхода? – Еврей закачал головой и даже поцокал языком в сожалении. – Это печально, конечно, но…

– Я, конечно, могу постараться… – Я сделал выразительную паузу.

– Поверьте, вы будете щедро вознаграждены! – Исаак так энергично закивал головой, что уронил на пол свою бархатную шапку. – Поверьте, ваша милость, у господина Цимлера Рафаэль – единственный наследник.

– Я это понимаю, Исаак… – неожиданно для себя строго и гневно заявил я. – Но я еще понимаю, что лучше твоему Иофелю, или как его там, остаться совсем без наследника. От этого урода толку не будет. Конец у него один.

Исаак молча и с пониманием развел руками.

– Торговля христианами – это еще цветочки. Однозначно следствие выявит ересь, отправление нечестивых обрядов и измену христианской вере. А дальше, сам понимаешь, пойдут на костер и он, и сам Иофель… Продолжать?

– Господин барон! – умоляюще сложил руки еврей. – Эта миссия очень для меня важна. Именно для меня.

– Для тебя?

– Поверьте…

– Верю, Исаак, верю… – Я немного задумался. – Тебе – верю. Ладно, попробую помочь. Но только ради нашего знакомства.

– Все что угодно… – Еврей облегченно вздохнул, не договорив фразу.

– Все что угодно – мне не надо. – Я взял в руки лист бумаги и бегло просмотрел список. – Пятьдесят…

– Пятьдесят? – переспросил Исаак. – Чего пятьдесят?

– Тысяч, конечно… – как можно доброжелательнее улыбнулся я еврею, – полновесных золотых гульденов.

– Это не разговор! – потрясенно воскликнул еврей. – Невозможно, ваша милость. Как Бог есть, невозможно…

Неожиданно в дверь каюты деликатно постучали, прервав Исаака, и после моего разрешения в нее ввалился профос. Поклонился и радостно доложил:

– Готово, капитан. Три готовы. И помост, как положено, организовали. Для Рафы тоже. Так что будут сидеть, как птички на насесте.

– Что «три»? – переспросил я.

– Так три кола же, капитан. Все честь по чести. Только вот неясно пока, какими острия делать… – Виллем изобразил своими лопатообразными ладонями по очереди островерхий и пологий холмики. – Значится, на остром колу они часик будут отходить, а на тупеньком и денек могут покорячиться.

Я скосил глаза на Исаака и чуть не рассмеялся. Очень уж вовремя профос появился. И заметьте, никакого наигрыша. Все спонтанно. Я уже про казнь и забыл, однако, а вот на тебе – напомнили…

Исаак громко икнул и судорожно сглотнул, выслушав профоса.

– Острые, Виллем, острые концы на кольях делай. Мы же не звери… – не найдя более подходящих слов, ляпнул я и выставил палача за дверь.

Исаак уставился на меня своими печальными глазами, в которых сейчас явственно просматривался страх.

М-дя… видимо, еврей за спасение Рафы заранее выторговал себе какие-то очень важные преференции. Иначе чего так беспокоится?

– Ваша милость… – Исаак протянул ко мне подрагивающие руки, – пятьдесят – это очень много! Придется всем миром собирать, а это очень долго.

– И что вы предлагаете?.. – разочарованно и со скукой протянул я.

– Двадцать. В течение полугода! – твердо заявил еврей. – Или товарами! Рабами! Чем захотите!

– Опять рабами! – рявкнул я и хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Sowsem ohreneli! А теперь слушай меня сюда!..

Через час с небольшим торг окончился, и я, налив в бокал вина, силком сунул его в руки бледному Исааку.

Не понимаю, чего он так трясется?.. Ну поорал я… ну эспадой помахал… ну шапку с него сшиб… так это я же любя. Не чужой же он мне человек. Чего бояться-то?

– Пей… да что ты, в самом деле, как не еврей…

– Еврей, ваша милость. Конверсос, мать его ети… – совсем по-русски выразился Исаак и махом опрокинул в себя бокал, залив вином редкую бороденку. – Ну и горазды же вы торговаться, ваша милость…

– А то… – удовлетворенно хмыкнув, я тоже отхлебнул вина. – Как ты там говоришь, тех художников, что мне замок расписывать будут, кличут?

– Ван Акены, ваша милость. Хорошие мастера. Особенно младшенький их – Иероним, подает большие надежды. Они тут неподалеку живут, в Хертогенбосе. Мы их немного кредитовали, теперь они нам обязаны…

– Еще раз название города повтори… – прервал я Исаака.

Что-то знакомое мелькнуло в памяти. Хертогенбос… Хертогенбос… Иероним…

– Значится, Хертогенбос… – уставился на меня непонимающе еврей. – Еще сокращенно на брабантском наречии они его называют: «Den Bosch»…

– Иероним из Босха… Twoyu diwiziyu!.. – вдруг дошло до меня, отчего я аж вскрикнул.

Иероним Босх, твою же… Это же… Замок будет расписывать один из самых моих любимых художников Средневековья! Автор «Садов земных наслаждений» и «Искушений святого Антония». Правда, кажется, он всего этого еще не написал, но… но это все равно пипец какой-то… У меня в замке он все это напишет! И мой замок войдет в Список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. Отпад!!!

– Можем и кого получше поискать, ваша милость… Познаменитей… – опасливо шепнул Исаак, видя бурю эмоций на моем лице.

– Не надо! – твердо заявил я. – Пусть эти будут. Я не особо честолюбивый…

Еще раз обалдеть… Теперь Леонардо да Винчи осталось повидать – и всё. А что? Кажется, данный товарищ в это время и творил… Хотя откуда мне – неучу, точно знать?

– К-хе… – деликатно кашлянул в кулак Исаак.

– Что?

– Надо бы в присутствии моего товарища некоторые моменты обговорить, ваша милость.

– Какие?

– Как бы это сказать… – Еврей немного помялся. – Ну… то, что вы согласны иметь дело в поставках товара в счет долга господина Цимлера только со мной. И я буду все доставлять, и расчеты по этому долгу вы тоже будете вести только со мной.

– Без вопросов. – Я великодушно кивнул.

Собственно, мне без разницы. Исаак даже предпочтительнее. Все же не чужой. Заработать хочет. Ох уж и народишко. Да и ладно…

На окончательное обсуждение всех нюансов ушел еще час. Евреи обязывались сразу по прибытии в Антверпен снаряжать корабли с грузами. Да и работников искать, коих требовалось немало. Каменотесы, кровельщики, каменщики, плотники, мебельщики и просто чернорабочие… и еще черт знает сколько других специалистов. Даже специальных мастеров по болтам и гайкам. Да, вы не ослышались. Резьбу нарезают пока очень специфическим образом. Отливают болванку, потом берут веревочку в саже, наматывают на болванку – и по отпечатавшемуся следу обрабатывают напильником. Жуть…

В общем, только на доставку всех необходимых грузов уйдет не меньше месяца, и даже не хочу загадывать, сколько продлится стройка. Долго, однозначно. Замыслы-то грандиозные.

Отбывают купцы домой завтра, в сопровождении дамуазо Уильяма и десятка стрелков. Шотландец примет от Цимлера долговую расписку, заверенную должным способом, и заодно доложит наместнику о проворовавшемся прево. И уже после прибытия его назад в Гуттен – если меня все устроит, Рафа отправится домой.

М-да… маленькая накладочка получается. Завтра мне придется самому все по свадьбе обговаривать. Еще та морока, да и Брунгильда, естественно, в расстройстве будет. Но ничего не поделаешь. Зато ей Тук из Антверпена свадебный подарок привезет.

В общем, все решилось пока как нельзя более благоприятно для меня. Да и евреи выглядели довольными. Я еще вдобавок продал им остатки товара с шебеки, выручив кругленькую сумму, и договорился с Исааком о дальнейшем сотрудничестве в этом направлении… ну вы понимаете. Товар у меня еще появится.

Глянул на солнышко и понял, что пора закругляться. Провозились, однако. Казнь, немного подумав, перенес на завтра. Как-то подсознательно я ее оттягиваю. Не лежит душа зверствовать… Но никуда не денешься – надо. Не поймут, если смалодушничаю. Вот так… средневековье, ёптыть. Не перестаю это повторять, оправдывая некоторые свои поступки.

Евреев отправил ночевать на галеру, а сам поехал в замок. Мучает меня некоторое беспокойство по поводу прево. Эти алкаши, геральдические чиновники, доверия совсем не вызывают.

В замке сразу спустился в темницу и, услышав разговор, задержался у двери в пыточную…

– Покайся сын мой, покайся в грехах своих, ирод…

– Святой оте-э-э-эц!!! Не надо!!! Ай! Ай!!! Каюсь, каюсь!..

– Давно бы так… Пиши, Жюль, пиши… Оный… козел… ик!.. Бывший прево Юпп Риббек сознается в мздоимстве, казнокрадстве…

– Сознаюсь, сознаюсь! Сознаю-у-усь!!!

– Дык, может, красненького попробуем?..

– Разливай…

– Облегчи душу, вор…

– Брал, брал с эконома… и все присваивал, выправляя документы… Не на-а-адо-о-о…

Ага… понятно. Работа кипит. А чего прево так орет? Вроде звуков ударов не слышно и паленым не пахнет.

Я тихонечко приоткрыл дверь… М-да… Картинка. Бухие товарищи инквизиторы… Персеван вообще на соломке в уголке скрючился и блаженно похрапывает. Аудитор не переставая что-то строчит на бумаге. А фра Михаэль с мэтром де Аршамбо допивают очередной кувшин вина, в перерывах между кружками устно стращая несчастного допрашиваемого.

Прево висит на дыбе в чем мать родила… «Висит», конечно, громко сказано. Просто прицепили товарища, но еще не подтягивали. Целый он… только, кажется, обмочился.

Ну а помощники моего профоса по очереди демонстрируют ему весь инструментарий, периодически примериваясь к детородным органам разнообразными щипцами. Как бы благопристойно всё. Работа идет. Без превышения и излишеств.

Вошел в камеру и, остановив рванувшихся кланяться чиновников, заглянул в бумагу, которую писал аудитор; остался доволен. Все четко: явки, пароли, сообщники… Это я шучу, конечно, но преступная деятельность прево фиксируется грамотно. Профессионально, однако. Зря я беспокоился.

Приказал принести чиновникам побольше закуси – чтобы «белку» не словили, и отправился сам ужинать, не обращая внимания на умоляющие взгляды прево. Пусть повисит, ничего страшного, благо физически на него никак не воздействуют. А остальное перетерпит. Недосуг мне с ним беседовать: пусть те, кому по должности положено, работают.

Ближе к вечеру заявились сержанты с рекрутами. И Тук тоже приехал, хотя я опасался, что он может остаться у милой под каким-то предлогом. Страсть же у них пылает вовсю…

Осмотрел пополнение, даже в зубы заглянул. А что?.. Здоровые зубы – первый признак общего физического здоровья. Тоже все в порядке.

Вот фактически формирование роты и закончено… Ну, может, еще пару десятков где-то найму, и все. Подразделение, считай, придворное, с нераздутыми штатами. Состав роты я с де ла Маршем обговорил еще перед отъездом. Значит, буду по прибытии в Дижон удостоен похвалы, особенно если успеем вышколить пополнение должным образом. А может, не только похвалы…

Приказал сразу брать народ в работу, и вместе с Логаном закрылся в моем кабинете. Промочить горло и поговорить без помех.

Хорошенько поддали и посмеялись… Было над чем. Мамаша Гвендолен пасла дочурку и жениха по-взрослому, но они все же умудрились согрешить. Злобная теща страсти молодых не смогла помешать…

– И как?

– Так уехали мы уже… – Тук блаженно улыбнулся. – А я крюк сделал и вернулся. А Бруля тоже отлучилась…

– Красавцы… В общем, готовься завтра в Антверпен…

– Как? – огорченно ахнул скотт. – Завтра же собирались в Брескенс, договариваться…

– Надо, братец Тук, надо…

Вот такой я кайфолом… Самому неудобно, но лично мне в Антверпен ехать не улыбается. Да и невместно с купцами договариваться лично, еще и по такому щекотливому поводу. А дела делать надо. Как мог, мотивировал Тука на путешествие, которое не обещало быть долгим.

Заодно написал письмо наместнику, то есть губернатору. Дело облегчалось тем, что Сен-Поль, занимавший этот пост, был ранее переведен в Бургундию – это мне сообщил Исаак, – а на его место Карл назначил своего боевого соратника Бодуэна де Ланнуа, сеньора де Молембо. К тому же генеральным капитаном Провинций Той Стороны[217], то есть командующим фландрскими войсками, был назначен Жак Савойский, граф де Ромон. С этими дворянами я был неплохо знаком. Ну как немного… гм… вместе вино пили, воевали, по борделям шастали – еще те ходоки эти дворянчики… В общем, действительно неплохо знаком, поэтому сложностей не должно возникнуть.

Пообещал, что буду отстаивать права Тука на предстоящих переговорах, аки лев рыкающий, и отправил его собираться. А сам… Ну а что сам? Опять работа. «Одни и те же на манеже». Доклады, доклады и доклады, мать их ети… В спальню выбрался далеко за полночь, где и был вознагражден сторицей за свое усердие.

Потом долго не мог заснуть. Что-то не давало… Что-что… – ясно что. Не мое это. То есть оседлая жизнь поместного дворянина – не мое. На войну хочу. Надоела бытовуха!

Да, вот такой я придурок…

Глава 14

Ну какая свадьба без поножовщины, драк и всяких разных дебошей? Правильно – никакая. И не важно, в пятнадцатом столетии она проводится или в цивилизованном двадцать первом веке. Хотя нет… В пятнадцатом все происходит не в пример культурнее. Морды никто никому не бьет, а просто рубятся с великим вариантом смертоубийства на заднем дворике замка. Как-то так.

Млять… Настроение же было прекраснейшее с утра… Да и вообще последнюю неделю все складывается как нельзя лучше. Я на переговорах свадебных дожал наконец даму Гвендолен и ее дочек, и расходы по свадьбе мы поделили пополам, даже в некоторой степени в пользу Логана. Поместье, опять же, в полное его владение перешло без всяких юридических закорючек, хотя и стоило это мне нескольких миллионов нервных клеток.

Со сроками свадьбы я, конечно, не угадал по собственной мужской наивности. Дамы встали на дыбы, и свадьбу пришлось еще на неделю перенести. Видите ли – гости не успеют приехать… платье надо пошить достойное… замок украсить соответствующим образом… Короче, тысяча и одна причина были извлечены на свет и предъявлены мне. Но все решилось, слава богу.

С моим замком дело также с мертвой точки сдвинулось.

Тук успешно провел дела в Антверпене и вернулся оттуда с письмами от бургундских вельмож, в которых оные уверяли меня в своей приязни и вечной дружбе и грозились наведаться с визитами.

С Цимлером все как нельзя лучше уладилось. Шотландец прибыл обратно с двумя грузовыми галерами, полными заказанных материалов. И будут таковые приходить раз в неделю, до самого погашения долга. Исаак сам лично отбирал людей и материалы и вообще напросился подвизаться моим торговым представителем.

Три серпентины поставили на новые лафеты и успешно испытали. Остальные орудия тоже в работе.

Фен пока особо ничего не изобрел, но заложил две домны, в которых обязался выплавлять столько чугуна, сколько я пожелаю, при наличии руды, конечно. А руда будет, везут уже.

Гончарные печи тоже заложили.

Фен еще что-то химичит в своей палатке. Что – не знаю, но воняет из нее порой вовсе отвратительно. Значит, изобретательский процесс идет вовсю.

Словом, пошли дела потихоньку…

Эконома с сыночком благополучно казнили… Как ни кривился я, как ни оттягивал данное действие, а на кол товарищи сели. Оба. Мерзкое, я вам скажу, зрелище. Ненавижу себя за это, но никуда не денешься. Причины объяснять не буду, сами все понимаете.

Что еще?..

Десять бочек пряной селедки, отправленные мной в Антверпен на пробу, просто взорвали рынок, и шотландец привез заказ на сотню стандартных бочонков в месяц, а по возможности и больше. По половине золотого гульдена за бочку, и даже с предоплатой.

Вот так.

Как вы догадываетесь, рулить процессом будет Исаак. Да и ладно. Доверяю я ему.

Рыболовецкая артель теперь трудится на пределе возможностей. Подумываю им еще пару баркасов прикупить. А я пока не все рецепты явил на свет. То ли еще будет.

Негрилы мои проявили недюжинные способности к ратному делу. Считай, как со списой в руках родились, что не может не радовать. Остальные рекруты и ученики тоже толковые попались. Режим «сено – солома» включать не приходилось. Все уже при деле.

Барщина у моих пейзан никакого отторжения и ропота не вызвала. Вот что значит правильная мотивация и оптимальные послабления в поборах. Даже в очередь записываются на работы.

И самое главное… Самое наиглавнейшее! Матильда порадовала. Но пока молчу. Боюсь спугнуть…

И вот – на тебе. Весь день испохабили… Барон в гневе… то есть я…

– Ego conjimgo vos in mat-rimoiiium in nomine Patris, et Filii, et Spirit! Sancti…[218] – Фра Игнатий, венчавший молодых, закончил ритуал и повернулся к Брунгильде с Туком.

Молодые по очереди надели друг другу кольца, и все присутствующие в капелле разразились одобрительными криками. Тук и Брунгильда сияли и смотрели каждый на супруга со страстью и нежностью. Я даже немного расчувствовался… Любовь, однако. Но потом быстро взял себя в руки и стал высматривать в толпе клятого дворянчика, которому собирался вскорости обрезать уши.

Чертов родственничек! Нет… ну каков наглец! То, что он троюродный брат Шарлотты и племянник ее мамаши, его не спасет…

Вся компания вывалилась во двор замка, и молодым вручили здоровенный кубок, полный вина. Выхлестали они его в пару глотков по очереди, а потом Брунгильда молодецки зашвырнула кубок в толпу. Ага… аналог нашего свадебного букетика.

Что-то там еще холостяки потом с туфлей Брунгильды будут делать?..

– Господин барон… Право слово, мне очень неловко… – смущенно сказала стоявшая рядом Шарлотта, отвлекая меня от действа.

– Глупости! – зашипела мамаша Гвендолен и свирепо сверкнула глазами. – Господин барон просто обязан его зарубить. Насмерть!

Ого… это что-то новенькое. Ты смотри, какая свирепая… А-а… вот оно что!

– Прям так уж и насмерть, дама Гвендолен? – Я насмешливо глянул на мамашу моих ленниц.

Мамаша, не смутившись, повторила:

– Именно!

– И что же вам с этого?

– Он оскорбил вас…

– Еще раз: вам-то что?

– Все для деток… – скромно ответила Гвендолен и смахнула несуществующую слезинку платочком. – Клаус, кровиночка… надо же мальчику…

– И получится?

– Решим! – рубанула рукой мамаша. – Если не все имение, то дом в Антверпене, с причалом и складами, точно заберу. Ну и вы, надеюсь, немного поможете…

– А я-то тут при чем?

– Ну… Вас же оскорбили!.. – пылко заявила мамаша, а затем, состроив умильное личико, добавила: – Мы же ваши преданные вассалы…

– Ладно. К этому разговору мы еще вернемся.

Убивать несчастного родственника расхотелось. Нет… я как бы не против, факт оскорбления налицо. Над моим жеребцом нагло шутить никому не позволено, да и надо мной тоже, и двусмысленности в сторону Шарлотты явно на смерть лютую тянут, но и потворствовать склочной Туковой теще что-то не хочется. Хотя…

– Объясните мне поподробнее, дама Гвендолин: а кто он такой?

– Как бы это вам сказать… – Женщина наморщила лоб и стала рассказывать.

Если вкратце, то пришлый наглец оказался единственным ребенком ее троюродного брата, почившего недавно после непродолжительной болезни вместе со своей женой. Обычное дело. Люди этого времени в подавляющем большинстве особенно долго не живут. Так что Дорк ван Хепнеер – а именно так звали юнца, позволившего с первых минут моего пребывания в Брескенсе ехидно язвить про моего жеребца и меня самого, – так вот, он получил довольно богатое наследство после смерти родителей. Кстати, парень появился в семье как раз перед печальным событием, а до этого слонялся неизвестно где. Поговаривали, что наемничал. Получив в руки денежки родителей, стал вести разгульную жизнь, вляпался в несколько сомнительных историй и даже проткнул пару человек на дуэлях. На свадьбу он заявился с двумя своими дружками, которых, несмотря на заявленное дворянское происхождение, хотелось с ходу выпнуть за пределы поместья. В общем, не вдаваясь в подробности, подытожу: довольно мерзкий типчик.

Высокий, длиннорукий, с лошадиными чертами лица и застывшим на лице презрительным выражением ко всем и всему. Сальные длинные волосы, аляповато и неряшливо одет. Вот есть в нем что-то гнусное… какое-то порочное. Хорошенько его проучить? Да, он сам напрашивается. Но убивать?..

– Вы готовы, барон, дать мне удовлетворение? – нагло и гнусаво поинтересовался подошедший ко мне со своими друзьями Дорк ван Хепнеер.

– Извольте… – Миролюбивое настроение сразу куда-то улетучилось.

Ах так? Значица, будем обуживать его физиономию на два уха.

И мы отправились в сад за замком.

Гости, обрадованные неожиданно возникшим дополнительным развлечением, толпой повалили за нами. Только мужского пола гости – дамы благоразумно, согласно обычаям, удалились в замок… конечно, к окошкам. Поглядеть и поохать.

Кроме Брунгильды. Она, вся великолепно-величественная и неожиданно очень красивая в своем свадебном платье цвета нежной розы, осталась вместе с мужем. И, судя по настрою, кажется, сама была совсем не против помахать мечом… или что там еще под руку подвернется. Прямо кипит праведным гневом. Так и рвется в бой. Хорошая жена попалась моему эскудеро…

– Монсьор, а может, и я за компанию… – Логан уже порядочно поддал и тоже был вовсе не против поучаствовать в расправе над обнаглевшими дворянчиками.

Действительно обнаглевшие. Как ни странно, совсем не понимают, что их сейчас будут убивать. Стоят, презрительно лыбятся и насмешливо переговариваются.

– Давай, Уильям!.. – Брунгильда дернула мужа за рукав и воинственно зашептала: – Вызови хотя бы вон того коротышку… и убей его для меня.

– Дама Брунгильда, я сам. – Не стоит Логану в такой знаменательный день марать кровью руки. Сам все сделаю, красиво и элегантно. И по правилам. Не хватало еще, чтобы молва пошла о том, что на свадьбе в Брескенсе людей по беспределу режут, а потом имения отсуживают.

Скинул жакет и, оставшись в камизе, обратился к гостям:

– Не соблаговолит ли кто-нибудь из вас, господа, взять на себя роль распорядителя поединка?

– Шевалье Георг ван Варнхоутенер, опоясанный риттер, – сделал шаг вперед сухощавый пожилой мужчина, – к вашим услугам.

– Благодарю вас… – коротко кивнул рыцарю и окинул его беглым взглядом…

Одет дорого и одновременно скромно. На поясе прямой длинный старинный меч с потертой крестообразной гардой. Властные черты лица, ухоженная бородка клинышком – сразу видно, мужик старой закалки. Про таких, как он, говорят, что они до самой смерти мечтают отправиться в очередной крестовый поход и спят в кольчуге. Надо будет разузнать – кто такой, и свести с ним более близкое знакомство.

– Есть ли способ решить ваш спор миром, господа? – Шевалье Варнхоутенер сразу взялся за дело.

Я секунду промедлил с ответом, ожидая, что скажет этот самый Дорк.

– Не вижу никакого способа… – Дорк тоже сделал паузу, а затем издевательски и манерно пропел, обращаясь уже ко мне: – Разве что барон ван Гуттен попросит у меня прощения… на коленях.

– Да, попросит… – поддакнул его дружок.

– Именно… – прошипел второй.

Мля… коротышка и жердяй. Настоящие Пат и Паташон. И куда же вы лезете… Рапиры настоящие к поясу подвесить – совсем не значит автоматом получить вечную жизнь. Ничего не понимаю… Зачем? Какая-то идиотская ситуация.

– Не забывайтесь, щен… – вскинулся Варнхоутенер, но потом явным усилием воли взял себя в руки и обратился ко мне: – Ваше слово, барон?

– Я не вижу способа уладить дело миром, – постарался ответить как можно вежливее, хотя злость уже начала душить. – Мало того, я вызываю еще и вот этих баранов… вместе с их пастухом.

Зрители – сиречь гости – единодушно ахнули и оживленно зашептались:

– Безумец!..

– Как можно?..

– На что он рассчитывает?..

– Они же…

– Вместе? – озадачился Варнхоутенер и посмотрел на меня с явно возросшим уважением, но… как на слегка умалишенного. – Насколько я понимаю, вы собираетесь биться с тремя одновременно?

– Да, вы правильно меня понимаете, кабальеро. – Я пристально посмотрел на спутников Дорка. – Если… Если они, конечно, примут мой вызов и не струсят.

Вот не знаю, что меня заставило так поступить. Вполне можно было извести наглецов по очереди… Понты?.. Да… Это мои понты и пол-литра винишка, что я успел принять на грудь. Ох и доведут они тебя, Жан Жанович, до цугундера… Да ладно. Кто тут могутный герой всея Бургундии, Брабанта и прочая, и прочая?.. Я, конечно! Опять же Шарлотта станет сговорчивее. На дамочек такие моменты действуют безотказно. На средневековых дамочек, конечно. На современных мне баб более действенны норковые манто и колье бриллиантовые.

Парочка удовлетворенно кивнула, явно обрадовавшись, и приняла вызов.

– Хуан де Сольседо, к вашим услугам. – Тот, что поплотней и пониже, оказался испанцем, а скорей всего, даже баском.

– Пьетро де ля Сан-Симеоне, к вашим услугам. – Тощий и высокий оказался итальянцем или, как говорят сейчас, ломбардцем.

Странно… Я только сейчас озадачился нестандартностью ситуации. Испанец и итальянец? Постарше Дорка, явно посерьезнее и, кажется… кажется, в этой компании верховодят именно они. А Дорк все оплачивает. Твою же мать! Где мои глаза были? У обоих кабальеро рапиры – боевые! К тому же этот вид оружия только стал входить в моду, а у них уже есть. Я вон до сих пор с эспадой таскаюсь. Движения и походка уверенные, хорошо координированные… Твою же кобылу в дышло! У обоих запястья толстые – по этой примете можно безошибочно выявить опытного фехтовальщика. Ой…

Одновременно пришло спокойствие. Дело обратного хода не имеет. Сам себя загнал в идиотское приключение, сам же буду и выкарабкиваться.

Очевидно, все-таки это не я принимал решение. Бастард опять во мне выпятился. Но ничего уже не поделаешь. Значит, деремся…

После обязательного утверждения оружия на поединок (я выбрал, как всегда, дагу и эспаду, а мои соперники – просто рапиры, больше ничего при них не было), мы встали в позицию. И сразу мои догадки нашли подтверждение…

Троица не стала нападать скопом, а вполне тактически грамотно построила поединок. Дорк позиционировал себя как основной противник и подчеркнуто активными действиями отвлекал меня на себя, а Пьетро и Хуан старались нападать с разных сторон. Будь перед ними менее опытный противник, все очень быстро бы и закончилось. Но только не со мной…

Меньше всего они ожидали, что я буду атаковать… Как писал в своем трактате Понс из Перпиньяна: «Только результат оправдывает схватку»… Один удар – одно поражение противника. Один удар – одним противником меньше…

Клинок эспады со скрежетом столкнулся с рапирой Дорка, сбивая ее в нижний уровень, и обратным движением я чиркнул его по предплечью… Добить не удалось – подготовленный удар дагой в бедро не нашел цели.

Пришлось сменить позицию, выстаивая противников в одну линию «под солнце», и отбивать яростные удары испанца и итальянца. Быстрые… очень быстрые ребята. И не одну схватку провели парой – очень уж слаженно действуют… Именно парой – Дорк явно выбивался из коллектива. Кто же вы такие?.. Классическим фехтованием здесь и не пахнет…

Отбежал по кругу и атаковал оказавшегося поблизости баска.

– …mierda!..[219] – Хуан отскочил назад, схватившись за набухающее кровью плечо.

Я, парируя удар, вольтанул – и дотянулся-таки до него кончиком клинка эспады.

Итальянец воспользовался моментом и, скользнув ужом вперед, попытался нанести удар мне в пах… И пробил-таки голенище ботфорта, но наткнулся на скрываемую у пояса дагу. Эта позиция называется «господин и слуга». Кинжал – в данном случае дага, как верный слуга, помогает длинному клинку – в данном случае эспаде. Помогает, как и приличествует порядочному слуге: тихо и незаметно…

– …mamma mia…[220] – прохрипел Пьетро, выпустил рапиру из рук и, зажимая бьющую фонтаном из горла кровь, упал на колени, а потом медленно повалился на бок.

Глухой ропот зрителей и восхищенный выкрик Брунгильды…

Минус один…

Каким-то шестым чувством определив опасность, я сделал шаг в сторону и едва ушел от выпада Дорка.

Мощный маховый удар – а рапиры в это время предназначены не только для уколов, но и для вполне рубящих ударов – просвистел мимо лица, обдав ветром…

И чиркнул-таки по плечу.

Ну, мальчик…

Я крутнулся и, поймав сгибом локтя противника за шею, одновременно закрываясь его телом от ударов пришедшего в себя испанца…

Опять! Сука, опять… Не хотел я этого… Опять нахлынула эта жажда убивать и дикое наслаждение от запаха крови…

Левая рука с дагой совершила движение вбок и резким движением засадила Дорку клинок в шею. До чашки… Да с проворотом. Режущим движением, выходя из тела, дага полностью разорвала мажору горло…

Дальше я чувствовал только холодную, расчетливую ярость и дикое желание… желание убивать.

Вольт, перевод, отскок – и сразу укол в противоходе…

Все?..

Осознание пришло, только когда баск уже соскальзывал сразу с обоих моих клинков, что-то шепча бледнеющими губами…

Машинально тронул ладонью порез на плече и несколько раз моргнул, разгоняя кровавый туман в глазах.

Тяжело… очень тяжело пришлось. Даже не знаю, как сладил… Обвел взглядом распростертые в лужах крови тела, надеясь найти признаки жизни…

Ну, не обычные это гости…

Они специально сюда приехали, меня убивать…

А я их нашинковал, как капусту…

А язык?…

Твою же кобылу в дышло…

Упал на колени возле хрипящего на земле испанца и, схватив его за голову, заорал в уже искаженное предсмертными судорогами лицо:

– Кто? Кто послал вас?! Отвечай, урод… Облегчи душу!..

– Сдохни, бастард… сдохни… сдохни… – захрипел Хуан, пуская изо рта кровавые пузыри.

И забился в судорогах.

– Вы победили, барон. – Варнхоутенер деликатно тронул меня за плечо.

– Я вижу… – Встал на ноги и, не глядя на радостно и одновременно испуганно гомонящих гостей, побрел в замок.

Кто они?

Откуда он знает, что я бастард?

Паук?! Но как?

Я уже почти забыл о всех событиях, связанных с ним… вернее, не забыл – воспоминания о них просто притупились: такое не забывают; и вот… все вернулось.

Но опять же, как он узнал? О моем перевоплощении знают только два человека – Тук и Исаак. Тук не мог проболтаться, он всегда со мной, да и не похоже это на него. Исаак? Тоже невозможно. О том, что я стал ван Гуттеном, он узнал только пару недель назад. Очень мало времени… Надо же как-то сообщить Луи, а потом подбор исполнителей… в общем, нереально за такое короткое время.

Папаша чертова Рафы? Так он ни сном ни духом, кто я на самом деле.

Получается, что из Бургундии ниточка тянется. Очень может быть…

Однако задачка…

– Жан… – Шарлотта впервые назвала меня по имени, очаровательно покраснела и потупила головку. – Простите меня, ваша милость…

Мы находились в ее комнате, и она перевязывала мне рану на плече. Надо сказать – умело и проворно. Остальные вовсю гуляли свадьбу в огромной трапезной внизу – до нас доносились только обрывки пьяного гомона и музыки. Лабухов выписали из самого Антверпена, и они теперь рьяно отрабатывали свой гонорар – кстати, весьма немаленький. Да и пусть гуляют… Мне совершенно расхотелось веселиться. Осознание того, что на тебя продолжают охоту, как-то не способствует веселью…

С усилием оторвался от своих мыслей и посмотрел на молодую вдовушку. Надо отвлечься…

– Я давно ждал, когда вы это сделаете.

– Но как же… – еще больше потупилась Шарлотта, умудрившись при этом лукаво на меня глянуть. – Имею ли я право? Вы в первую очередь мой сеньор…

– Я разрешаю…

– Ах, Жан… вы сегодня были таким… таким… – сразу защебетала девушка, мельком глянув на мою руку, прочно обосновавшуюся у нее на талии, и сама положила свою ручку мне на плечо.

Я осторожно прижал девушку к себе и прошептал ей на ушко:

– Все меркнет в мире перед вашей красотой…

– Но… – Шарлотта слабо попыталась освободиться.

– Я просто теряю голову от вас, моя роза. – Рука плавно переместилась на лиф, ощутив шероховатость золотой вышивки и будоражащую упругость груди.

Мысли о покушении и клятом Пауке улетели куда-то на второй, а то и на третий план. Ну право слово… какие там покушения, когда рядом с тобой очаровательная девушка. И, кажется, вполне доступная девушка…

– Нет… но…

Не обращая внимания на легкое провоцирующее сопротивление, я коснулся губами шейки… и чудом успел отстраниться, услышав в коридоре чьи-то быстрые шаги.

Небольшая перебранка у двери – Клаус и Иост стояли на охране и обороне двери на совесть… но оказались бессильны… как вы догадываетесь – перед мамашей Гвендолин.

Клятая Тукова теща, взломав мальчишескую оборону, ворвалась в комнату и разочарованно застыла, не узрев никаких признаков посягательства на свою дочурку.

– А… я… – промямлила она, – я вот вам, ваша милость, камизу принесла. Ну негоже в заляпанной кровью ходить…

– Благодарю вас, дама Гвендолин… – сухо поблагодарил я ее.

Опять матримониальная ловля на живца… Ох уж эти женщины… А вот хрен вам! Я, подозревая подобное развитие событий, специально выставил пост перед дверью. Не все драной кошке масленица. И наследство она неожиданно сегодня получила, и остатнюю дочурку, пользуясь моментом, пристроить хочет. Не многовато ли сразу?

– Пригласите сюда моих пажей. Они помогут мне переодеться, а сами, пожалуйста, покиньте комнату…

Провожая взглядом разочарованных женщин, я мысленно скрутил дулю плутовке-мамаше. Не твоего уровня я, маманя. Такие фокусы со мной не проходят. Я, так сказать, – стратегический матримониальный резерв Карлуши. И вообще… засиделся я в баронии. Не хочу провинциальных дам, пора по породистым пройтись.

Пора в Бургундию.

А Шарлотта?.. Да и бог с ней, с Шарлоттой… Сколько еще таких Шарлотт в жизни будет…

Остаток дня провел, подчеркнуто официально общаясь с девушкой и ее мамашей. Именно подчеркнуто – показывая, что их коварные замыслы разгадал и… и простил.

Дамы откровенно были расстроены и огорчены.

Причем Шарлотта – особенно. Не знаю, была ли она в курсе намерений своей мамаши, но ситуация сама по себе остудила мое влечение к ней. Извините, девушка… так бывает.

Но подарок я от нее принял. Два выводка ручных хорьков. Очаровательных, очень ласковых зверушек. Весьма полезное приобретение. Кошки как охотники на крыс и всяких остальных вредных грызунов значительно проигрывают этим пушистикам. Поставлю их на полное довольствие, пускай резвятся, а то крысы уже по головам в замке ходят.

Да и заставлю еще Фена и Фиораванти нарисовать портреты Матильды с хорьком в руках. Вроде такие портреты – классика Возрождения.

И Иеронима Босха тоже… Хотя с ним неясно. У товарища только всякие адовы страсти достоверно получаются. Как портретист он вроде бы замечен не был.

Порез на плече особо не беспокоил, и я отдал должное вину и еде. От остальных гостей надменно дистанцировался, хотя они напропалую выражали мне свое восхищение, особенно дамы и их мамаши. Только поболтал немного с шевалье Варнхоутереном.

Ну и поддал, конечно, основательно с ним же.

В целом свадьба прошла как положено. Много вина, вкусной еды, веселья и музыки. И, как я уже говорил, даже законная поножовщина образовалась, с моим прямым в ней участием.

И еще гости прилепили мне прозвище… сам подслушал и ближники доложили, конечно. Барон Жестокие Клинки. Почему это, спрашивается, «Жестокие»?..

Не сомневаюсь: все обстоятельства поединка и это погоняло пойдут гулять молвой по скучному на новости Брабанту. Ну и пусть… И прозвище сойдет. Хотя… хотя торжество для меня смазалось. Черт…

И опять вернулась в голову навязчивая мысль о мести Пауку. Без никакой надежды на ее исполнение, конечно. Нереально это…

Ночевать в Брескенсе я не остался, как ни упрашивали.

Проводил молодых в спальню, вернее, помог Брунгильде затащить туда упившегося вусмерть Логана. Потом по обычаю как свидетель постоял на посту возле ложа молодых с обнаженным клинком, дождался громкого и протяжного «Ой!..» из-за полога кровати (идиотизм чистой воды – она же вдовица).

Вышел к гостям и сообщил, что консумация брака свершилась. Он теперь стал полностью законным.

Идиотский обычай… хорошо хоть свечку держать не заставили.

Вот так…

За сим я откланялся и отвалил в Гуттен. Завтра и послезавтра догуляю как положено. Свадьба будет длиться три дня – успею еще…

Глава 15

– Тебе не холодно? – озабоченно поинтересовался я у Матильды и заботливо поправил плед. – Ветер со стороны моря холодный.

– Мне смешно… – хихикнула девушка и погладила меня по руке.

– С чего это? – притворно нахмурился я.

– Просто смешно, и все… – опять улыбнулась фламандка. – Ты такой… такой…

– Какой?

– Не такой, как все.

– Очень я даже такой.

– А вот и нет! – убежденно заявила Матильда и, поймав меня за руку, притянула к себе: – Целуй меня.

– Сначала скажи…

– Ты заботливый! – Девушка изловчилась и все-таки чмокнула меня в губы. – Как настоящий сказочный принц.

– И совсем я не принц…

– Принц. Я знаю…

– Ну ладно. Как они там? – Я запустил руку под плед и погладил животик девушки.

– Жа-а-ан! – притворно возмутилась Матильда. – Им всего-то пара неделек.

– Ну и что? Ты уверена, что их двое?

– Уверена… – закапризничала девушка, – я же тебе говорила. Я знаю – и все.

– Мальчики?

– Мальчики, мальчики… Иди уже, я есть хочу…

– Уже бегу… А если девочки?..

– Сейчас плакать буду…

Я помчался к костру и чуть не рассмеялся… Вот как пацан себя веду. Как-то по-особенному ощущаю себя. Вот не было со мной ничего подобного. Понятно, что в бытность свою в двадцать первом веке я уже был отцом. И тоже любил свою дочь. И сейчас люблю, и скучаю по ней… но… как-то все не так было. Сейчас я просто летаю на крыльях счастья. Остро все воспринимаю. Как ни пафосно это звучит – так и есть. Матильда своим известием сделала меня самым счастливым человеком всех времен и народов. Даже не ожидал от себя такого…

Придирчиво ткнул двузубой вилкой в запекающегося на углях барашка и провернул вертел. Еще минут двадцать – и можно уже будет пластать…

Выбрались наконец… Чуть ли не с самого первого дня в Гуттене я собирался выехать на природу с Матильдой и просто провести время. Так, чтобы ни о чем не думать и наслаждаться природой, вином, жареным мясом и обществом только друг друга. Все не получалось… И вот в самом конце отпуска получилось. И то не в таком варианте, как я планировал.

Не сами мы…

После событий на свадьбе решил я поберечься от непонятно откуда исходящей угрозы. Думаю, что неизвестный наниматель киллеров незавершенное дело так не оставит. Поэтому со мной кроме Клауса и Иоста шамбр моих черных пикинеров с их сержантом Гавриилом. Итого одиннадцать душ. Вместе со мной и пажами – четырнадцать. Хватит отразить любую угрозу. Да и замок всего в шести лигах. Если что, сбежим.

Тука с нами нет. Мой верный эскудеро и лейтенант занимается сборами к отъезду. Завтра мы отбываем на службу в Дижон. А дело у него очень хлопотное: с нами пойдет обоз из двадцати телег и пары десятков вьючных лошадей и мулов. Есть что мне везти в Бургундию…

Да-а-а… вот же целый месяц незаметно пролетел. Даже опомниться не успел, да и событиями время отпуска порадовало. Все больше хорошими, радостными. Правда, ничего толком завершить не успел, но задел положен просто грандиозный. За что и поплатился я зверским недосыпом и постоянным желанием свалить из баронии куда-то от хлопот подальше.

Да ну их, хлопоты те… Все со временем само разрешится. Сейчас у меня пикник или его вариант в средневековом понятии. Не знаю даже, как его назвать…

Место я выбрал отличное. Прямо возле устья протекающей у меня в поместье единственной речки со смешным названием Рюпел. Ничего так речушка. Угри и достойные карпы водятся, да и судаки грандиозные. Опробовал уже.

Как раз сейчас Иост и Клаус прочесывают камыши с бреднем. Порадовать меня и Матильду хотят. Она оказалась тоже великой охотницей до речной рыбки. Несмотря на сословную разницу, мальчишки просто боготворят ее и стараются во всем угодить. Хотя их расчет в этом случае налицо. Будет довольна она – буду доволен и я.

Собирался я тут также немного поохотиться, благо мы как раз на опушке букового леса расположились, где стайки куропаток и фазанов просто из-под ног взлетают. Но потом оставил это намерение. Лучше со своей валькирией побуду, неизвестно же, когда в баронию вернусь. Служба – дело такое…

Опять же шпигованный барашек на вертеле внимания требует – не меньше, чем любимая.

Охрана рассредоточилась по окрестным кустам, стараясь не попадаться мне на глаза. Не хотят нас беспокоить. Но в их бдительности сомневаться не приходится. Негрилы оказались просто прирожденными служаками, всецело преданными своему господину и командиру. Считай, они мои личные рабы, коими сами себя полагают, причем неимоверно гордятся этим. Да, вот такой средневековый казус. До сих пор не смог отучить Гаврилу падать на колени и целовать мои ноги.

Окропил тушку барашка вином и в себя влил немалую толику. Считай, маленько похмелился. Вчера сыграли разом тридцать свадеб. Переженил я своих инвалидов наконец. Ну и поддал, как водится. Представьте себе: по бокальчику за каждую пару молодых… То-то и оно. Хорошо, что хоть спьяну не полез право первой ночи исполнять. Невесты… прямо скажу… ну некоторые из них… довольно потасканные. С длинным маркитантским прошлым.

– Э-э-эх… благодать… – Втянул в себя терпкий, соленый воздух, разбавленный божественными ароматами жаренного на углях мяса, и еще раз понял, что счастлив.

– Ну что там? – захныкала Матильда.

Девушка сначала настороженно восприняла свою беременность, но потом, убедившись, что я ее начал просто боготворить, все смелее пользовалась своим положением. Женщина, одним словом…

Но я не в претензии. Это тоже элемент моего счастья. Буду всяко потворствовать, благо она меру знает и свое место тоже. И знаю, что любит она меня искренне.

Взял кинжал и срезал с седла барашка пропеченный кус мяса. Бросил на серебряную тарелку, полил вином, посыпал рубленой зеленью, прихватил ломоть свежего хлеба и поспешил к любимой.

– Держи…

– Мм… – Фламандка вонзила свои мелкие белоснежные зубки в баранину и, торопливо прожевав, клюнула меня губками в щеку.

– Нравится? – Я тоже оторвал кусочек.

– Божественно… – воскликнула девушка и сразу зажала себе ротик ручкой. – Ой… не стоит смешивать греховное с божьим.

– Угомонись. Ты со мной рядом, а не на исповеди.

– Все равно! – убежденно заявила фламандка и перекрестилась. – Нельзя, тем более я в положении.

– Нельзя – значит, не будем, – покладисто согласился я. – Надо будет, я капеллана денно и нощно заставлю твои грехи отмаливать.

– Ага, заставишь его!.. – весело рассмеялась девушка. – Он сам – еще тот греховодник…

Ну да… с капелланом мне повезло. Не чета он оказался тому покойному фанатику. Все схватывает на лету и работает на совесть, чуть ли не замом барона по религии заделался. Хотя почему «чуть» – он таковой и есть. С народом контакт наладил. Бдит на поприще выявления крамолы, непотребных настроений и невосторженных мыслей. Только это… не воздержан оказался в поклонении Бахусу и Мамоне мой фра Михаэль. Да и любитель под юбки полазить. А так ничего… Службу ведет истово, благостно. Народишко впечатляется. И самое главное – понимает реально, кому он обязан нынешним своим сытым положением. Есть у него и своя история, некие скелеты в шкафу, но я пока особо не озадачивался ею. Все меня устраивает…

Отпил вина и еще раз погладил животик фламандке…

– Что там художники наши, над портретами работа идет?

– Замучили они меня уже… – кокетливо пожаловалась девушка. – Не шевелись, не дыши… И ругаются постоянно между собой.

Это да… конфликт творческих личностей случился. По строительству и всякому другому инженерному делу ладят великолепно, а вот в художественных делах… Техники-то разные… И изображения получаются вовсе различные. На картине Фена Матильда однозначно на китаянку похожа, даже хорь на руках узкоглазый, а у Фиораванти – на итальянку, причем типичную.

А Иероним втихомолочку ржет от них обоих. Парень от портретизма тактично отказался – не его это, все лазает по лесам под потолком, с семьей своей вместе. Рисуют. Правда, просят пока не смотреть. Я подглядел, конечно, но все равно не понял, что к чему. Пока только разная грунтовка идет… Даже тему им не задавал. Оставил на усмотрение. В творческие дела, считаю, лезть не нужно. Смажу гениальный замысел – и не дойдет до современности шедевр. Это дело такое… тонкое. Пока семья вместе работает, а вот кабинет мой и спальню будет расписывать только Иероним… С прицелом на «шыдевр». Мировой, ёптыть.

– Держи… – Я выудил из поясной сумки перстень и надел на пальчик девушке.

Исаак вчера привез, вместе с данью от Цимлера. Просил я его подыскать что-то изысканное в Антверпене. И он оправдал надежды. Довольно изящное золотое колечко с большим рубином в обрамлении изумрудов. Кстати, почти бесплатно обошлось. Исаак что-то там провернул с поставками и мне в качестве отката вот презентовал.

– Это мне? – зарделась Матильда.

– Ну а кому еще?

– Спасибо, милый. А за что? – Фламандка хитро прищурила глазки.

– Сама знаешь, за что… – неопределенно ответил я и отправился к костру.

Глупые вопросы порой женщины задают. За что? Да ни за что. Захотелось мне, и все. Нарезал полную тарелку баранины и вернулся на ковер.

Матильда положила мне голову на колени и спросила:

– А как мы наших мальчиков назовем?

– Роди их сначала. – Я погладил ее по волосам.

– Ты противный… – заныла девушка. – Я предлагаю Георгом и Александром.

– А что? Хорошие имена…

– Монсьор… монсьор… – К нам, шлепая босыми ногами, подбежали Иост и Клаус, волоча за собой бредень с рыбой. – Там чужаки, вооруженные.

Из кустов спешно выскакивала моя охрана и строилась в шеренгу. Тоже заметили?

– Где?.. – Я рывком вскочил с ковра и увидел, как через реку вброд перебирается редкая цепочка людей.

Черт… Этого еще не хватало. Десятка три, не меньше. Оборванцы какие-то… но вооружены до зубов. Алебарды, пики… Твою же душу в качель! Бродячие наемники? Или разбойники? Хотя для разбойников вооружены они слишком единообразно… Сколько до них? Метров пятьдесят?

Неизвестные тоже увидели нас и после секундной заминки ускорили шаг.

– Господина… – Гаврила, сержант моих черных спитцеров, состроил зверскую рожу и, выкатывая белки глаз и коверкая слова, загомонил: – Уходить, забирать госпожа. Мы будем убивать. Надо сейчас… пока он из вода не вышел.

Как бы выход, но мои пикинеры – пешие… Оставить их здесь – значит оставить умирать. Расклад больно неравнозначный. Вывод напрашивается сам по себе.

– Клаус, Иост! Галопом с госпожой в замок – и всех строевых сюда! Не дай бог, не довезете – своими руками прикончу. Выполнять…

Ну а как?… Только так. Не поймет меня никто, если своих людей брошу. В первую очередь сам себя не пойму. Спитцеры уйти пешком не успеют однозначно, и сгинут, пока я подмогу приведу. А разбойники скроются – ищи потом ветра в поле.

Твою же мать! И доспех с собой не взял. И Роден неодоспешенный.

– Жан! – встревоженно воскликнула Матильда, но, увидев мое лицо, замолчала и поспешила к своей иберийской кобылке.

– Быстрее! – рявкнул я на пажей и подбежал к Родену.

Достал из кобур пистолеты и сунул за пояс. Вытащил аркебузу и перебросил за плечо. Затем вытащил чехол с двуручником и положил на траву. Каким-то чудом взял его с собой, думал немного потренироваться и покрасоваться перед Матильдой – и вот пригодилось. Эспаду, наоборот, отцепил от пояса. Да… так правильнее будет. Доспеха на мне нет, даже щита нет, поэтому придется держать всех на расстоянии. Опять же у них алебарды, а эспада против них совсем не пляшет.

А может, еще обойдется?

Неожиданно что-то с жужжанием пронеслось в воздухе, и сразу болезненно заржал жеребец Иоста. В его шею, почти по оперение, воткнулся арбалетный болт.

– Бери Родена, быстрее!.. – заорал я ему и вскинул аркебузу.

Ну, суки… Не обошлось.

Примерно метрах в пятидесяти, на противоположном берегу, углядел двоих арбалетчиков, взводящих кракинены. Остальные разбойники, вздымая брызги, бежали к нам по отмели.

Попаду? В стволе картечь, могу и обоих при должном везении зацепить. Если не попаду, то конец – они нас с этого расстояния без помех перестреляют.

Пока целился, арбалетчики успели перезарядиться и сделать еще один залп.

Один из спитцеров вскрикнул от боли и упал. Болт угодил ему в ногу.

За спиной раздалось пронзительное ржание иберийской кобылы Матильды, и в этот момент я нажал на курок.

Когда ветерок разогнал клуб порохового дыма, стало видно, что один из стрелков лежит ничком на земле и «скучает», а второй активно корчится, держась руками за окровавленное лицо.

– Вот и славно… – Хотел обернуться и глянуть что там сзади, но понял, что не успеваю…

Слишком близко враг.

Выдрал пистолеты из-за пояса и разом выпалил, свалив двух нападавших, затем отбросил бесполезные уже стволы на землю и вытащил из чехла длинный фламберг.

Разбойники или наемники – собственно, уже и не важно, – увидев частокол спис, притормозили и стали организовываться в некое подобие строя. Верховодил у них бородатый здоровяк в помятой кирасе, раздававший команды на немецком языке.

Заметив меня, он заорал на фламандском диалекте, с сильным швабским акцентом:

– Не смешите меня! Нас втрое больше. Отдайте все ценности, вместе с оружием, и я вас отпущу!

– Я барон ван Гуттен, стою на своей земле. А ты кто такой, свинская собака? – задал я вопрос, лихорадочно пересчитывая противников и стараясь потянуть время.

Твою же мать… два с половиной десятка…

– Тебе, барон, без разницы. Лучше сдайся! – ощерился бородач. – Нам терять уже нечего.

– Я подумаю…

– Можешь не тянуть время… – язвительно расхохотался главарь и ткнул рукой куда-то мне за спину.

Чувствуя ледяной озноб, я обернулся… и невольно зарычал от горя и ярости:

– Ты уже труп, собака!.. Вперед!!!

Негры издали леденящий душу вопль, и мы с налета врезались в так и не успевших построиться разбойников.

Хруст ломающихся пик, воинственные крики и предсмертные вопли…

Десять человек – слишком мало для полноценного строя.

Все смешалось…

Не ощущая абсолютно никаких эмоций, только ледяное спокойствие, я, перехватив двуручник за рикассо, как пику вбил его под кирасу первого попавшегося мне разбойника, сбил его с клинка толчком плеча, а затем, разворачиваясь и смещаясь в сторону, пустил меч на полный круг.

Свист воздуха, легкий толчок, хруст – и в ореоле кровавых брызг, кувыркаясь в воздухе, полетела чья-то голова в плоском шлеме.

Истошный визг – и по той же траектории полетела чья-то рука, обрубленная у локтя…

Разворот, мах – и сразу два алебардщика, резко уменьшившись в росте, ткнулись кровавыми культяпками в траву, оставив свои ноги стоять отдельно.

– Твари… – Убрал меч под руку и, уходя от острия алебарды, разорвавшей мне жакет на груди, ткнул «кабаньим клыком» на клинке в бородатую рожу, возникшую перед глазами.

Навершием гарды не глядя отмахнул назад. Раздавшийся визг засвидетельствовал результативное попадание…

Опять разорвал дистанцию и вышел на полный круговой мах.

Полетели на землю срубленные наконечники алебард.

Верхний сектор, переход – и сразу мах по низу… И опять шлепки соленых брызг на лицо…

Быстрые взгляды по сторонам – и отскок назад к своим спитцерам, которые с дикими визгами рубят фальшионами наседающего противника. Пики уже поломали, черти…

Бешеные толчки гудящей в голове своей крови – и вкус чужой крови на губах…

Рев и крики слились в один ужасающий гул.

Взмахи фламберга слились в радужный ореол…

Разбойник кубарем полетел мне под ноги, стараясь сбить на землю, кто-то повис на руке…

– А vot chren vam… – Я мощным пинком отбросил в сторону подкатившегося неприятеля, но все-таки не удержался, поскользнулся и сам повалился на землю. Бросил фламберг и, выдрав кинжал из ножен, всадил его кому-то в пах. По раздавшемуся воплю, знакомым голосом, с бешеной радостью понял, что это их главарь. Ударил еще несколько раз и стал вставать, ежесекундно ожидая смертельного удара…

И не дождался…

Стирая кровь с лица, огляделся – и не поверил своим глазам…

Несколько разбойников улепетывали к реке, побросав свои алебарды.

За ними, яростно визжа и размахивая фальшионом, бежал Гаврила. Догнал крайнего, в прыжке вытянулся и рубанул по ногам, затем в два удара отрубил ему голову и, вздев ее на руке, радостно завопил что-то на своей дикарской мове.

Остальные разбойники, услышав этот дикий вопль, ускорились, улепетывая вовсе уж с не реальной скоростью.

Еще один спитцер, полностью покрытый кровью, стоял на коленях и без разбору тыкал кинжалом в превратившийся уже в кровавое месиво труп перед собой.

Еще трое чернокожих, хромая и покачиваясь, бродили среди трупов, втыкая обломки пик в шевелящиеся тела.

Клаус и Иост, сплетясь с кем-то в один клубок, катались по залитой кровью траве немного в стороне от меня. Кинулся к ним и, поймав за волосы долговязого рыжего бородача, боровшегося с пажами, одним движением перечеркнул ему горло кинжалом.

Бросил обмякшее тело и побежал к лежащей без движения в кустах иберийской кобыле Матильды…

– Господи, яви чудо свое… – шептал непослушными губами, стараясь высмотреть синее платье.

– Жан!.. – Матильда сидела в глубокой луже рядом с лошадью и размазывала слезы вместе с грязью по лицу…

– Kotik!!! – заорал я во весь голос, не веря своим глазам. – Ты живая?!

– Платье порвала и измазала… – всхлипнула фламандка.

Бухнулся с ней рядом в грязь на колени и прижал девушку к себе.

– К черту платье!

– Не чертыхайся, грех это… А платье краси-и-и-вое было-о-о…

Вот те раз… Истерика у нее. А вроде раньше не склонна была…

– Монсьор, монсьор! Еще солдаты! – К нам подскочил Клаус.

На противоположном берегу латники на справных, закованных в железо лошадях сгоняли сбежавших разбойников в кучу, как баранов…

– Ну что за напасть! – в сердцах заорал я, вскакивая.

Потом разглядел на коттах всадников герб города Брюгге. Тьфу ты… Млять… Так и сдохнуть от разрыва сердца можно!

В сердцах влепил затрещину подвернувшемуся под руку Иосту, затем притянул его к себе, обнял и похлопал по плечу:

– Эти, дружок, нам не страшные…

Как потом выяснилось, латники давно преследовали этот отряд германских наемников, оставшихся без найма и ставших на путь обыкновенного разбоя. Но не успели. Почти всю работу сделали за них мы. На поляне, ставшей местом схватки, осталось восемнадцать дойчей… и пять моих черных спитцеров. Про раненых говорить не буду – инвалидов новых не образовалось, а остальные выживут, хотя и посечены крепко.

Матильда, как оказалось, просто сверзилась с седла своей кобылы, когда в лошадку попал арбалетный болт, причем упала очень удачно, в небольшое болотце… А я в самом начале боя, заметив только упавшую лошадь… решил, что… В общем уже не важно, что я тогда решил. Все закончилось.

Дома, отмывшись от чужой крови, глянув мельком в зеркало, заметил в своей шевелюре появившуюся серебристую прядь. Однако и немудрено…

Эпилог

– Жан, мальчик мой… – Напротив меня в венецианском кресле сидел конт Жан д’Арманьяк, мой отец, и укоризненно качал головой. – Ты совсем безрассуден…

– Он весь в тебя, Жанно́… – Контесса Изабелла д’Арманьяк, моя родная мать, улыбнулась и успокаивающе положила руку на плечо своего мужа и брата.

Она сидела рядом в кресле пониже, одетая в богатое, расшитое золотом и речным жемчугом платье, простоволосая, только в накинутом на голову невесомом, почти прозрачном покрывале, стянутом золотой диадемой.

– Ты его постоянно защищаешь. – Конт недовольно дернул головой. – В его возрасте пора бы уже и повзрослеть. Я, как сейчас помню, дела государственные решал в его годы…

– Он и повзрослел, – контесса опять улыбнулась, тактично прервав мужа, – он скоро станет отцом двух очаровательных девочек…

– Плодить бастардов – нехитрое дело… – Жан д’Арманьяк нахмурился, но на лице пробивалась тщательно скрываемая улыбка. – Лучше бы задумался, как вернуть положенное…

– Секундочку, секундочку… – я возмущенно вскинулся, – какие девочки? Мама́, папа́, – вы это о чем?

И проснулся…

Черт, опять сон! Пора бы привыкнуть и не реагировать так заполошно. Но о каких девочках мама говорила? Что за бред? Матильда прислала письмо, в котором уверяет, что носит мальчиков. Уже четыре месяца как носит. И Самуил, хренов лекарь, клятвенно подтвердил это…

А если?.. Обрежу пейсы иудею за дезинформацию…

От ужаса и разочарования открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь.

Большие резные дубовые панели на стенах. Гобелены с вышитыми на них сценами псовой охоты.

В громадном, богато украшенном цветными изразцами камине догорают дрова, исходя огненными сполохами.

И богато накрытый стол, уставленный золотой посудой.

Повернулся и уткнулся носом в копну иссиня-черных, пышных волос… Рядом со мной, мерно посапывая носиком, сладко спала, закутавшись в меховые одеяла, молодая женщина. Из-под бобрового полога выглядывали мраморно-белая изящная ножка и краешек изящно очерченной попки… Аделина. Аделина Беатриса фюрстерин Гессен-Дармштадтская, Ангальт-Цербстская, герцогиня Нюрнбергская, жена посланника Священной Римской империи при Бургундском Отеле. Между прочим, кажется, какая-то троюродная прапрабабка будущей императрицы всероссийской… Именно той, прославленной историками, кинорежиссерами и писателями Фике, ставшей Екатериной Второй. Охренеть…

Прекрасная и развратная до невозможности немка, наставившая своему престарелому муженьку грандиозные ветвистые рога о множестве отростков немедленно по прибытии в Бургундию. И находимся мы с ней сейчас в ее охотничьем замке недалеко от Брюсселя. Карл перебазировал свой двор в Малый Отель, расположенный во Фландрии. А замок-то любезно подарен ей Карлом Бургундским… Презент в знак приязни и с определенными намерениями… Патрон мой сам далеко не против сходить на сторону, хотя и безумно любит свою жену Мергерит.

М-дя… Прав папаня: пора бы и повзрослеть. А то Карлуша урежет меня на голову и не посмотрит, что я у него в фаворе. Дела сердечные – они такие…

Стараясь не разбудить женщину, встал и побрел, шлепая босыми ногами по медвежьей шкуре, к столу. Налил себе полный бокал вина и жадно выпил. Вчера славно повеселились. Ох и славно. Фурия, а не девка, хоть и герцогиня.

– Komm… – Аделина проснулась и, сонно щурясь, поманила меня к себе пальчиком. – Komm zu mir, mein lieblings großer Bär…[221]

Немка откинула меховое покрывало и приподняла руками свои совершенные груди. Пальчики ее затрепетали на рубиновых сосках…

О-ох… стервь… Какое тут, на хрен, благоразумие?..

– Jawohl, meine Königin![222] – Бокал, звякнув, шлепнулся на стол, а я рыбкой нырнул в необъятную кровать.

Зарычал, как медведь, и штыковым ударом ворвался в ее горячее лоно.

– Bitte, langsam…[223] – горячо зашептала Аделина выгибаясь всем телом, и впилась коготками мне в спину. – Langsam, bitte, langsa-a-am…

Бздынь… – Узенькое окошко разлетелось вдребезги, и на медвежью шкуру в россыпи слюды шлепнулся увесистый камень.

Я пулей слетел с Аделины, схватил валяющиеся возле кровати пистоли и метнулся к окошку.

Осторожно выглянул и разглядел под тусклым светом полной луны торчащего внизу осиновым колом юнкера Уильяма Логана ван Брескенса, причем одновременно отчаянно жестикулирующего и удерживающего в поводу своего жеребца.

Что за хрень? Тук сегодня в карауле, обеспечивает с моими лейб-гвардейскими негрилами ближний круг охраны Карлуши.

– Что там есть? – Немка выхватила из-под подушки миниатюрный стилет и тоже выглянула в окошко.

Рассмотрела Тука и грязно выругалась:

– Grune Scheise!..[224] Что есть там делать этот Soldat?..[225]

– Это мой оруженосец.

– Я знать… – Аделина разочарованно вздохнула, бросила на пол стилет и прижалась ко мне. – Ты уходить?

– Да, моя роза!

– Gut[226]. Делать это тихо и быстро… – Немка, отблескивая в мерцающем свете тлеющих поленьев в камине идеальными ягодицами и другими очаровательными выпуклостями голенького тела, решительно метнулась к кровати и вытащила из потайного ящика бухту шелковой веревки с узлами. Подскочила к окну и, укрепив крюк, опустила ее вниз.

– А может?.. – Я, лихорадочно натягивая средневековые труселя и завязывая тесемки под коленями, показал рукой на дверь.

– Nein[227]… – Аделина замотала головой, лукаво рассмеялась и потрепала меня по щеке. – Пусть будет romantische… Wie in dem Roman![228]

– Пусть будет клятая романтика… – печально согласился я и слегка хлопнул прапрабабку русской императрицы по задку.

Эпичный жест… Это… Это как пенделя прапрадеду Гитлера дать. Не удержался я.

Выглянул в окошко – и поежился. Высоко же, твою мать…

Мать его за ногу. Еле взобрался сюда, в башню, по этой чертовой веревочке, а теперь по ней же и вниз? Я что, акробат? Египетская сила, чего только не сотворишь ради шикарного перепиха…

Последний жаркий поцелуй – и я, брякая эспадой и матерясь как сапожник, полез в окно. Мама…

Но слез-таки благополучно, умудрившись не сверзиться. Опыт, ёптыть…

Спрыгнул на хрустящий иней и зашипел на Тука:

– Что там за нахрен у тебя случилось?.. До утра подождать не мог?..

– Ой, монсьор!.. – запричитал приглушенно скотт, состроив встревоженную рожу. – Его светлость вас немедленно требует. Даже ногами топочет. Кричит: подайте мне барона ван Гуттена по государеву делу, хоть тресните!.. Вот я и сорвался.

– Где эти бездельники? – завертел я головой и увидел, как к нам бегут Иост и Клаус, ведя в поводу лошадей.

Пацаны в сторожке всю ночь осеменяли на пару Магду, любимую камеристку герцогини. Тоже надо… Тоже воспитание рыцаря. И мой пример, конечно, действует. Верной дорогой идут мальчики.

– На конь!

Послал с места в галоп Каприза и крепко задумался. Что там произошло? У Карла что-то вывихи подобные частенько в последнее время стали случаться. Обстановка международная очень нервная. Но… при чем тут барон ван Гуттен?

Я, конечно, в плотном фаворе у герцога. Милости сыплются как из рога изобилия. Возвращение из отпуска прошло просто триумфально. Герцог, когда увидел моих чернокожих молодцов, чуть ли слюни не пустил, а после строевых экзерциций, произведенных моими негрилами на плацу, вообще впал в экстаз и назначил их своими спитцерами тела, под моим командованием, конечно.

Моя артиллерийская эскадра, произведя стрельбы в высочайшем присутствии, преумножила милости. Еще бы… по дальности, точности стрельбы и по маневренности мы как бы не впереди всего христианского мира оказались, а то и басурманского тоже.

Успех, явный успех…

Рыбка в различных видах и засолах, привезенная из баронии, просто взорвала Отель, так что поток золота полился в мой карман просто рекой. Особенно убила всех почти тонная белуга холодного копчения, как нельзя кстати выловленная моими рыбачками. Икорку с нее я, правда, только герцогу презентовал, ну и себе пару бочонков оставил.

А жутко редкий белый кречет и свора породистых гончаков Карлу в подарок завершили успех.

К тому же дошли до двора и слухи о похождениях Барона Жестокие Клинки в Брабанте…

И покатилось… До службы руки просто не доходили. Да какая там служба… Иногда на парадных выходах мелькал. В основном отдувался за меня Тук. А я… А я пошел в разгул. Балы, охоты, просто таскание по благородным девкам и попойки в окружении сливок бургундской знати. На дуэлях, правда, не дрался. Случая просто не представилось: опасаются теперь дворянчики меня задевать, а так – все развлечения благородные в ассортименте. Дай бог никакого средневекового триппера не зацепить… свят, свят, свят…

Карл прилюдно назвал меня образцом благородного кабальеро, образцом рыцарственности, многими другими образцами, постоянно ставил в пример и назначил личным телохранителем своей единственной дочери. А это, знаете ли!..

Нет-нет… до нее я еще не добрался. Хотя хороша дева… Хороша, но очень опасаюсь… Хотя сама девчонка (мала она совсем еще) и посматривает на меня с определенным интересом… И уже заманивала на парфорсной охоте, к которой она большая охотница, подальше от свиты, в непролазные буреломы. Но я стоек как оловянный солдатик. Аж от самого себя завидки берут. Да, голова дороже сиюминутной страсти, поэтому ни-ни.

Так в чем же тогда дело?

Может, наконец война?

Вполне возможно. Определенно что-то назревает в воздухе.

К примеру, Рене II, владетель Эльзаса и Лотарингии, в свое время заложил свои земли Карлу и заключил с ним договор по обороне. Герцог поставил свои гарнизоны в Нанси, фактически аннексировав провинцию. Рене уже давно подступался со ссуженными ему Всемирным Пауком деньгами об обратном выкупе этих земель, но Карл его просто послал. Тогда Рене наладился дружить с Пауком против Карла. Опять же в Нанси взбунтовались горожане и порешили бургундского наместника. Теперь вопрос войны – дело дней, а то и часов. Да, скорее всего, Карл ждет меня на военный совет…

Я так думаю, по крайней мере, хочется, чтобы так было. Иные варианты меня не устраивают.

Бросил повод Каприза Клаусу и взбежал по ступенькам во дворец.

Торопливо отвечая на поклоны встречных вельмож и распугивая едва продравшую глаза прислугу, галопом понесся в личный кабинет герцога.

Выдохнул, перекрестился и осторожно постучал.

Карл Смелый в парчовом халате сидел в кресле и, отпивая из бокала подогретый гиппокрас, пристально что-то рассматривал в своих руках.

Свечи в больших золотых шандалах почти полностью оплыли.

На столе в беспорядке разбросаны карты, какие-то письма и бумаги.

Лицо у Карла припухшее. Опять всю ночь бдил…

– Ваша светлость… – Я, не доходя трех шагов до герцога, бухнулся на колено.

– Где вас носит, барон? – недовольно буркнул Карл. – Вы заставляете нас ждать.

Я промолчал, уставившись в ковер. Пока лучше промолчать: своего патрона я уже достаточно хорошо изучил.

– Я просто не мог дождаться утра в своем намерении вас осчастливить, Жан. – Герцог продолжил уже значительно подобревшим голосом. – Встаньте и подойдите ко мне.

Не понял… Что значит – осчастливить? Ой не нравится барону это…

– Вот, – Карл передал мне в руки небольшой портрет, на котором была изображена сравнительно миловидная полненькая белокурая женщина, – это Дагмар, гревинда ап Борнхольм из королевства Дания.

Гревинда? А… графиня. Все у этих данов не как у людей. А чего он мне эту парсуну тыкает? Я чуть не почесал в затылке от недоумения, но сдержался.

Герцог, глядя на мое ошарашенное лицо, отображавшее напряженный мыслительный процесс, с удовольствием рассмеялся:

– Да полно вам печалиться, друг мой. Она богата как Крез, и поговаривают, что не намного страшнее и старее, чем на парсуне. Да и даны не такие дикие, как кажется с первого взгляда. И не забывайте, что Бургундия превыше ваших личных желаний. Значит, дело решенное. После кампании в Лотарингии – едем вас женить в Данию…

М-да… сколько веревочке ни виться, а конец-то – вот он. Ну что же: был фламандским бароном – стану датским графом. Побыл холостяком, и хватит. Одно утешение, что сначала на войну смотаться придется. А на ней многое измениться может.

– С радостью выполню все ваши пожелания, сир… – не задумываясь ответил я, коснулся губами руки Карла и преданно улыбнулся герцогу в лицо.

Черт подери, хорошо-то как… кроме того, конечно, что приходится ручки лобзать. Не… в самом деле чувствую себя окрыленным. Спасибо вам, мои неизвестные покровители, за то, что закинули меня в это прекрасное, волнительное и полное приключений время.

Жизнь продолжается…

Чертовски увлекательная жизнь.

А то ли еще будет…

Дракон Золотого Руна

Посвящается моим родным и близким

Пролог

– …А ты? – Я понянчил в руках пустой кубок и подставил его Иосту, стоящему рядом с кувшином в руках.

– А что я? – горестно вздохнул Тук. – Хотел ему башку срубить, а потом – на кол.

Верный мой эскудеро, юнкер Уильям ван Брескенс – он же беглый саморасстрига монах Уильям Логан по прозвищу Тук, мотнул спутанной гривой волос и вообще замолчал.

– Так чего не срубил? – Я едва не расхохотался.

– Не дали… – Тук залпом выхлестал вино. – Не дали!!! Они…

– Брунгильда и Матильда?

– А кто еще… – буркнул шотландец, не поднимая головы. – И теща, зараза…

– А он?

– Не знаю… Спрятали… – Тук потряс кулачищем. – Вот я ему!..

Самое время пояснить смысл сей мизансцены. Тук ездил в выхлопотанный для него краткосрочный отпуск. Семью проведать, мои и свои доходы с владений привезти, да и вообще за порядком проследить. Но не это главное…

– Как она могла!!! – горестно взвыл Логан, потрясая кулачищами. – Я же мальчика делал!!! Точно – урод пейсатый наколдовал. Разорву жидовское отродье!!!

– А ты знаешь, как мальчиков делать? – не удержался я от ехидного замечания. – Поделись знаниями, умник.

Логан, устыдившись, заткнулся и стал старательно обгладывать здоровенную кость.

Вы все уже, наверное, поняли… Мы с Логаном стали отцами. Да, отцами. Матильда произвела на свет двух девочек-близняшек, а Брунгильда, отстав всего на неделю, наградила Логана тоже девчонками, но двойняшками. Роды прошли благополучно, матери и детки здоровы, в чем я усматриваю чудесную руку моего обер-лекаря Самуила. За что и вознагражу сторицей – как только доберусь домой. И, конечно, спасу от разъяренного Тука. Еще чего не хватало – единственного в наличии приличного доктора рубить!

Все-таки девочки… А Матильда и Самуил клялись, что будут пацаны… Но я не в обиде. Да и почти готов был к подобной коллизии – во сне маман и папан предупреждали. Ну вот… Уже не сгину без следа и памяти. Есть потомство. Радость великая, но и одновременно великие хлопоты. Надо будет выбрать удобный момент и решить вопрос с легализацией потомства. Думаю, Карлуша не откажет. Долбаное средневековье!..

Моя ненаглядная Матильда – самого что ни на есть подлого происхождения, и я, естественно, не могу себя законным образом с ней сочетать. Невместно, да и Карлуша никогда не разрешит. Посему дочечки уже родились с клеймом бастардов. Собственно – как и я. Вернее, бренная тушка, в которую меня вселило. Бастард Мария-Эугения и бастард Екатерина-Карменсита – звучит великолепно. Да, уже имена дочуркам придумал. Теперь осталось решить вопрос с признанием моих крошек.

Отпил вина и подцепил с блюда кинжалом ломоть копченой белорыбицы. Хороша. И все остальное – отменного качества. Тук пригнал из Гуттена десять возов провианта, а самое лучшее не поленился и в аббатство доставить. Верные челядники отменно расстарались. Свято внемлют заветам и блюдут хозяйство. Исаак, которого я оставил надзирать за торговыми делами, предоставил с Туком подробный отчет. Пишет: в великом прибытке сезон закончился, хотя клятый Бургундский Отель еще до конца не расплатился.

Таких же отчетов с Туком прибыло еще немало. Обер-дорпсхофт хвалится приплодом и урожаем. Обер-сержант-адмирал Веренвен докладывает, что взяли на шпагу галеру с пряностями, благополучно добрались домой, а теперь, как порядочные рыбаки, занимаются только рыбой и усовершенствованием средства преступного промысла. То бишь обихаживают шебеку. Обер-лейтенант-инженер Пьетро Фиораванти и обер-сержант-инженер Фен Юйсян наконец благополучно испытали свежеизобретенный бомбический единорог. Кстати, первые три разнесло в щепу вместе с лафетами. Ну никак почтенные инженеры не могли добиться потребного качества орудийного сплава. Реставрацию замка почти завершили – идут отделочные работы, а все мощности перекинули на укрепление гавани и постройку маяка. Да о многом еще рапортуют. В общем, дома парадиз. Что не может не радовать – начинаю потихоньку определяться по жизни. А поначалу… до сих пор вздрагиваю, как вспоминаю…

Началось все с того, что, будучи тренером сборной по спортивному фехтованию Александром Лемешевым, я вляпался в аварию и погиб. Да-да, наглухо. Затем, неведомо чьим хотением, возродился уже в теле бастарда д’Арманьяка, виконта де Лавардан и Рокебрен, как раз совершившего побег из города Лектура, в котором его непутевый папенька граф Арманьяк сдерживал последнюю в своей жизни осаду. Как вспомню, так вздрогну. Как умудрился выжить? Толком же ни хрена про Средневековье не знал. Так… обрывки сведений. Клинок верный выручил. Вот что умею так умею. Все же в прошлой жизни олимпийским чемпионом по фехтованию был. Правда, и повезло мне нехило. Этого не отнять.

Недруг у покойного папаши был более чем серьезный – сам руа франков Луи XI по прозвищу Всемирный Паук. Поставивший перед собой цель извести свободолюбивое племя Арманьяков под корень. Что успешно и осуществил – это кроме меня, конечно. Папаша за пару дней до смерти отправил своего отпрыска в Испанию за помощью. И я, оказавшись в теле бастарда, решил эту миссию продолжить, ибо сумел сообразить своими современными мозгами, что со смертью отца шансов на более-менее пристойное существование у меня совсем не остается. Но не успел. Последний граф божьей милостью, а не милостью короля Жан V д’Арманьяк был в буквальном смысле разорван солдатами на второй день моего путешествия. И пошла жисть моя по кочкам… Пришлось повертеться – охотились на меня не в шутку. Едва успевал отмахиваться, а личины вообще менял как перчатки. Кем только не был… Шевалье де Сегюр, шевалье де Дрюон… даже командиром компании наемников-рутьеров побывал. Но выжил. Теперь я вполне легальный барон ван Гуттен. Кондюкто лейб-гвардии Карла Смелого Бургундского. Карьера, ёптыть… Собственной кровушкой политая.

Тук, едва осилив последний кубок, клюнул своей буйной головушкой и громко захрапел. Ага… торкнуло наконец. Он уже приехал в сиську бухой. Горюет скотт… В смысле – не скотина, а шотландец. Эскудеро у меня из Каледонии, то бишь Шотландии. Подобрал его по пути в Испанию. Приютил, обогрел, приблизил, возвеличил. И ни разу не пожалел об этом. Люблю этого громилу как брата.

– Оттащите его куда-нить в келью, – приказал я Иосту и Клаусу. – Пусть проспится болезный. А сами валите послушниц щупать. И без насильства, а токмо по доброй воле. Узнаю, что кого обидели, – самолично четвертую. Понятно? Да… пришлите ко мне срочным порядком обер-казначея со списком награбл… тьфу ты… со списком взятого с бою. Выполнять…

Обрадованные пажи быстренько подхватили под руки Логана и утащили.

Я походил по келье и глянул в слюдяное окошко. Брр… зима в Лотарингии – это нечто. Так бы и сидел до конца войны в аббатстве.

Но не получится. М-да… Значит, буду наслаждаться, пока есть возможность. Подкинул пару поленьев в камин и отправился к книжным шкафам. Так… что здесь у нас? Провел рукой по книжным корешкам и наугад вытащил тяжелый фолиант в кожаном переплете. Ага… некий Сен-Мор со своим «Трактатом о монашеской кухне». Очень интересно. Долил себе вина и утвердился в удобном кресле. Про кухню – это всегда познавательно, тем более про монашескую…

«…собрал я сии рецепты из собственного опыта ради совершенствования повседневного питания братии и дабы сделать это питание более вкусным…»

Глава 1

– Капитан… – Дверь в келью приоткрылась, и показалась бородатая башка в полусаладе.

– Простите, капитан…

– Что? – Я оторвался от чтения.

– Обер-аудитор просит извинения: глаголет, скоро закончит ревизию и сразу явит себя пред вами, – степенно сообщил Якоб Бользен, сержант моих арбалетчиков, стоявший сегодня инспектором караулов. – А еще он одну подозрительную перегородку собрался ломать. Грит, не успокоюсь, пока не найду…

– Хорошо. – Я кивнул, не отрываясь от чтения. – Свободен.

– Тут еще эта… – Якоб досадливо поморщился.

– Что еще?

– Аббатиса буйствует. Значица, грозит руки на себя наложить, совершенно неправедным способом…

– Да и хрен бы с ней… – отмахнулся я. – Не видишь, капитан просвещается… хотя… ладно, веди…

М-да… и на хрена мне эта морока? Но никуда не денешься. Сам ее придумал, значит, и расхлебывать буду. Дело вот в чем…

Война, однако. Воюем с Карлой Лотарингию. Успешно. Двадцать пятого сентября Понт-а-Муссон почти с налету взяли. А вот перед Нанси – столицей этой самой Лотарингии, великий затык вышел. Ну никак клятые горожане сдаваться не хотят. Люто бьются, сволочи. Время идет, на дворе конец ноября, слякоть, грязь, провиант уже весь вышел у бургундов, небоевые потери просто зашкаливают. Народ роптать начал – жалованье Карла уже три месяца задерживает. А еще подмога от Рене II Лотарингского и Сигизмунда Австрийского вполне может пожаловать, и повторится ситуация как при Нейсе.

Хотя тогда мы сдюжили и загнали германцев за облака. Ваш покорный слуга своей храбростью выслужил при Нейсе баронский титул и стал кавалером ордена Дракона – его получил уже от самого кайзера Священной Римской империи Фридрихуса. Да, в наше время рыцарственности даже враги могут достойно отметить своих соперников. Хотя я до сих пор не понимаю, как тогда жив остался. Кирасу с дырищей от ядра рибодекина лично повесил в главном зале моего замка. Как память потомкам о своем доблестном предке…

Но это я отвлекся. Значит, с провиантом под Нанси у нас совсем плохо. С монетой – и того хуже. Город не сдается в надежде на подкрепление от своего властителя. И я совсем заскучал. Карл строго-настрого запретил участвовать в приступах. Дорог ему барон ван Гуттен, видите ли… В совершеннейшем фаворе нахожусь. Осуществляю его ближний круг охраны со своими спитцерами и арбалетчиками. И все… Никакой развлекухи, тем более добычи. А какая война без добычи? Уныние одно, а не война… Еще и жалованье не платят. Вот, воспользовавшись удобным случаем, я и присоветовал государю некий маневр. Конечно, исповедуя свою корысть. Мои архаровцы совершенно случайно выловили человечка из города, который с перепугу выложил весьма важные сведения. Оказывается, клятые бюргеры перед самым началом осады успели эвакуировать большую часть казны из Нанси в одно интересное аббатство.

Аббатство Сен-Жюстин. Стоит на расстоянии трех пеших дневных переходов от Нанси. Считай, в глубоком вражеском тылу. Война эту местность еще не захватила. Значит, благоденствуют. При его захвате решается сразу несколько проблем. У нас появляется форпост со стороны возможной подмоги осаждаемым и перерезается канал поставок в Нанси. Возможно, провианта прихватим, а если казну еще дальше не сплавили – так вообще шикарно получится.

Карл поначалу наотрез отказался. Он уже опять видит Лотарингию своей вотчиной и не хочет проблем с церковью местной. Да и к населению приказано относиться щадяще. К примеру, провиант у пейзан мы покупаем, а не отбираем. Экое занудство…

Пришлось постараться, уговаривая герцога. Как сейчас помню…

– Сир… – Я, преданно пожирая глазами своего сюзерена, сделал шажок к громадной карте, – сей маневр позволит обезопасить нас с севера… При этом…

– Барон, неужели вы думаете, что мы забыли про это? – Карл нахмурился. – Да, это аббатство у нас как кость в горле. Но я не могу отвлекать наши силы в данный момент. Там может быть сильный гарнизон.

– Я справлюсь… – скромно потупился я, – не привлекая дополнительных сил. Только своими спитцерами и арбалетчиками.

– Право дело, государь, барон ван Гуттен справится, – вступил в разговор великий бастард Антуан. – Если кто с монашками и справится, то только он.

Великий бастард украдкой мне подмигнул. Вот же мужик! Уважаю. Правда, пришлось заранее заручиться его поддержкой.

Пообещав тридцать процентов от добычи. Стяжатель и вымогатель какой-то, а не великий бастард.

– При благоприятном исходе у нас получится решить частично проблемы с провиантом и финансами, – продолжил гнуть свою линию Антуан.

– Вы представляете, какой шум поднимет святая конгрегация, когда до нее дойдут слухи о том, что аббатство разграблено, а над святыми сестрами надругалась солдатня? – Карл возмущенно повел своим выдающимся носом. – Нет, нет и нет.

Затем, запахнув полу шитого золотом халата, проследовал к своему походному трону, где и утвердился, потягивая мальвазию из кубка. Кроме меня с Антуаном и Карла, в зале совещаний больше никого не было. Не считая, конечно, обслуги и моих негрил с лучниками тела в карауле. Подобные дела не требуют огласки, могут появиться лишние кандидаты на лакомый кусочек.

– Сир… позвольте заверить вас… святые сестры останутся довольны. Опять же, сир, ответственность если и падет, то только на меня… – И я одновременно явил своим видом величайшее смирение и решимость ответствовать за все свои будущие прегрешения.

Мля… научился лицедействовать за время придворной службы. И никуда не денешься, хотя иногда и воротит.

– И как вы, барон, это устроите? Хотелось бы знать. – Карл Смелый скептически окинул меня взором.

– Очень просто. Монашек никто не будет насиловать… А если и будут, то при полном их согласии…

В общем, через час уговоров Карл сдался. Правда, пообещал образцово-показательно наказать в случае бесчинств над невестами Христовыми. Дальнейшее являлось только делом техники и… конечно, небольшого везения. Оставив в лагере только негрил при карауле, я с полусотней арбалетчиков, таким же количеством спитцеров и кутильеров, при неизменных трех десятках мосарабов и шестиорудийной батарее совершил стремительный марш и ворвался в аббатство на плечах громадного обоза с провиантом, как раз сделавшего там остановку перед выдвижением к Нанси. Пользуясь внезапностью, охрану быстро перекололи – это при минимальных своих потерях, монахинь – во избежание насилия – заперли под караулом в общей молельне, пригожих послушниц отправили на сеновал для употребления по существу – и все… Фортуна опять повернулась ко мне передом.

Сегодня пошел второй день как мы осваиваем мощности аббатства. Обоз с провиантом как свидетельство своей виктории я уже отправил в расположение войск. Представляю, какой там ажиотаж поднялся… Только стадо бычков при обозе насчитывает не менее сотни голов. Остальное, в том числе сокровищница, требует более вдумчивого отношения. Да и не нашли мы пока казны городской – ведем деликатное дознание. Не будешь же в самом деле монахинь пытать… Но аудитор полон решимости.

По сути, мои действия являются дикой авантюрой. Полный отрыв от действующей армии с таким мизерным количеством сил чреват. Ответка может последовать незамедлительно, но постараюсь успеть. Стены у аббатства крепкие. Что за гам?

– Не прикасайтесь ко мне, еретики!!! – раздался за дверью женский визг. – Прокляну святотатцев!!!

Я вылетел в коридор и узрел картину: три здоровенных, обвешанных оружием спитцера испуганно жмутся к стенам, а к ним, потрясая кулачками, подступает статная монашка в шелковой рясе…

М-да… Согласно многим историческим трудам, с лицами монашеского полу особенно не церемонились – насиловали, грабили и убивали. Но как очевидец могу заметить: подобные утверждения все же являются некоторым преувеличением. Бывало, конечно, но в основном беспредельничает солдатская вольница, то есть наемники, мародеры и прочие разные там живорезы с рутьерами. Или регулярное воинство, но при прямом на то приказе непосредственных отцов-командиров. Бывало и такое. На самом же деле отношение к церкви в это наше время достаточно трепетное и почтенное. Церковь в силе, да и строжайший приказ от меня последовал – святых дочерей по возможности не притеснять. Поэтому я своих спитцеров понимаю. Одно дело в сене послушницу повалять, даже если она немножечко сопротивляется, а совсем другое – по загривку съездить матери аббатисе. Чревато…

– Что здесь творится?! – грозно рыкнул я, обращаясь к Якобу Бользену.

– Дык… – замялся сержант, – доставляем по вашему приказу.

– Они меня хотели изнасиловать!!! – истошно взвизгнула аббатиса. – Нечестивцы!!!

– Что, прямо в коридоре?

Теперь смешалась аббатиса:

– Нет… но намерения их ясны как божий день…

– Понятно. Прошу вас… – Я распахнул перед монахиней дверь. – А вы, сержант, действуйте далее по распорядку. Выполнять. И удвойте караул при молельне. Да, проследите, чтобы святым дочерям исправно доставляли потребное и выводили по нужде разной. И проконтролируйте, как грузят возы.

В келье усадил невесту Христову в кресло – ранее ей же и принадлежавшее, подал кубок с подогретым вином и подвинул вазу с засахаренными фруктами. Решив, что полностью исполнил свой куртуазный долг, уселся напротив и задал вопрос:

– В чем природа вашего беспокойства, матушка?

При этом стал оную матушку пристально рассматривать. М-да… далеко не дурнушка и довольно молода. Вон какие ямочки на щечках симпатичные… Хотя и проскальзывает в обличье нечто истерическое и стервозное. Ну, это понятное дело – длительное воздержание кого хочешь нервным сделает. Лет тридцать дамочке… может, с небольшим. Такая пышная, видом весьма породистая, следовательно, явно не подлого происхождения. Да и не может быть аббатиса столь роскошного аббатства являться простолюдинкой. Такими благами даже награждают в наше время. Вполне может оказаться одной из дочерей влиятельной родовитой семьи, будучи с детства посвященной церкви. А может, сама приняла постриг, ведомая некими обстоятельствами али чем еще компрометирующим. Сейчас и узнаю…

– Да как вы смели!!! – Аббатиса опять стала себя накручивать, впрочем не забывая отхлебывать из кубка и хрумкать цукаты мелкими белоснежными зубками.

– Кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии его светлости Карла Бургундского, барон Жан ван Гуттен. – Вместо того чтобы отвечать на сомнительный вопрос, я встал и с легким полупоклоном явил свой полный титул.

– Графиня Алоиза фон Шва… – Монахиня по инерции тоже раскрыла свое инкогнито, но быстро опомнилась и келью огласил очередной вопль: – Святотатцы, насильники!!! Вас Бог покарает!!!

– Право дело, матушка… – я поморщился, – не стоит так кричать. А то и правда невесть что подумают. Насколько я понял, вы вступили в сан совсем недавно?

– Это не имеет никакого значения! – гордо вскинула головку аббатиса. – Насилия церковь не потерпит. О вашем поведении будет сообщено в Ватикан!!!

– Господи… да вас никто не собирается насиловать…

– Как? Совсем? – с величайшим подозрением и, кажется, весьма разочарованно уставилась на меня монахиня. – Вы же солдаты, насильники, поголовно нечестивцы и негодяи?..

– Да, мы примерно такие, но насиловать не будем. – Я слегка поклонился и долил святой дочери вина в кубок. – От слова совсем. Что, впрочем, не касается обслуги и послушниц. Но тоже без особой грубости.

– Замолят как-нибудь… – небрежно отмахнулась аббатиса, а потом, опять поняв, что прокололась, широко и истово перекрестилась.

Вот так так… И что же она от меня хочет?

– Матушка, предлагаю вам со мной отужинать. Поверьте, мой повар творит чудеса. А я за вами поухаживаю со всем почтением. А в процессе мы постараемся сгладить все неудобства, причиненные святой обители…

Настоятельница не стала возражать.

Поужинали…

– Ничего нет… ой, ой, ой… Господи, поми-и-илуй!!! – взвыла Алоиза и стала набирать темп, активно двигая пышным задом. – Ой, ой…

– Мулов с конюшни все одно заберу! – Я, ускоряясь, нащупал тугую грудь аббатисы. – Городскую казну, отданную вам на сохранение, – тоже… и без разговоров… И ты мне покажешь, где она скрыта…

– Отправили мы ее. Ничего не-э-эту-у-у… – Аббатиса захлебнулась в вопле и рухнула на меня, рыдая в голос.

Впечатленный таким бурным восторгом от моей мужской силы, я погладил всхлипывающую женщину по волосам:

– Да что вы в самом деле, Алоиза…

– Пустое, Жан… – Аббатиса приникла к моей груди. – Я оплакиваю свое мирское прошлое…

Да уж… вот такой казус случился. Не ожидал… «Декамерон» в чистом виде. Впрочем, я ее не осуждаю. Оказывается, Алоиза получила свой сан и доходное место всего три недели назад. А до этого вполне полноценно вкушала все прелести мирской жизни. До той самой поры, как скоропостижно помер ее престарелый муж. После чего родня, пользуясь отсутствием наследников, быстренько спровадила ее в монастырь. Впрочем, поступили по справедливости: не монашкой, а настоятельницей крупного богатого аббатства. В самую пору сказать цитатой из классика: «О времена, о нравы…»

– Жан, вы великолепны… – Алоиза понемногу стала приходить в себя.

– Вы тоже, Алоиза, но давайте вернемся к нашим baranam.

– Это вы про казну?

– Именно про нее. Сами понимаете, ее получение нами – только вопрос времени. А терпение мое вовсе не безгранично. Я и так едва сдерживаю своих молодцов. Давайте договариваться.

– Бесполезно, Жан. – Аббатиса томно потянулась, а ее рука скользнула к моим чреслам. – Все, что было, уже ваш скряга-аудитор подчистил. И уймите вы его наконец. Преподобную Цецилию уже чуть до удара не довел, ирод. Снасильничать старушку угрожает. Варвар…

– А что с деньгами самого аббатства?

– А что с ними? – удивилась Алоиза и отрезала: – Я же говорю, помимо того, что уже нашли ваши люди, ничего нет. А к церковной утвари даже прикасаться не смейте! Жан, я предупреждаю…

Я закрыл ей рот поцелуем. Когда она еще мужской ласки попробует… да и хороша девка в постели.

– А-ах, Жа-а-ан!!!

Алоиза не успокоилась, пока полностью не выжала меня, затем сама заснула, а я наконец получил возможность задуматься.

Печально, но, кажется, в финансовом плане нашу экспедицию постигнет полное фиаско. Не будешь же аббатство разбирать по кирпичику… А добровольно клятые монахини ничего не отдадут. Высечь бы их, по петровскому примеру…

Денег в общей сложности нашли на сумму около пятидесяти турских ливров. Точнее аудитор скажет. Это мизер… Хотя печалиться вроде нечему: провианта столько, что хватит на всю армию. Увезти бы все без приключений… И библиотеку монастырскую полностью подчищу. Ко мне в замок перекочует…

Пользуясь тем, что аббатиса задремала, накинул на себя халат и вернулся к книжным шкафам. Точно все заберу. Потянул к себе фолиант в богатом, тисненном золотом переплете. Да что за черт?! Клятая книженция застряла намертво. Гвоздями ее, что ли, прибили?

Неожиданно книга поддалась… и одновременно с ней, скрипнув, пришел в движение весь книжный шкаф.

– Nu nichrena sebye… – прошептал я на родном языке. – Да это же!..

За съехавшим в сторону книжным шкафом открылась узенькая ниша с окованной железными полосами дверью. Кино и немцы.

– А ну подъем, Алоизка! – скомандовал аббатисе. – Что это за нахрен?

Дико злобное и одновременно испуганное выражение лица монахини само по себе все прояснило. Ай да я! А хренов аудитор перегородки там ломает!.. Олух.

– Одевайся! – бросил настоятельнице, а сам, на ходу раздавая команды караульным, продефилировал к двери кельи. – Срочным порядком ко мне казначея с помощниками. И ломы прихватите. Бегом! Стоп… и моих пажей-бездельников разыщите…

Караульные исчезли со скоростью света.

– Жан! Господин барон… поймите! – Аббатиса прижала к груди руки. – Я была не вправе!

– Мне все равно! Ключ давайте, а иначе мы разворотим вам половину кельи, – прикрикнул я на Алоизу, натягивая ботфорты. – И живо.

– Господин капитан… – в келье появился мой обер-аудитор и сразу согнулся в поклоне, – вы изволили меня звать?

Немного отступлю от повествования…

Хорст Дьюль – преемник Тука на должности обер-аудитора-казначея. У Логана с возведением в лейтенантский чин появилось немало других забот и обязанностей, так что за всем он просто не успевал. Пришлось задуматься о замене. Дело весьма нелегкое, так как должность – весьма и весьма специфическая. Кандидат не только должен обладать надлежащими талантами, но еще быть в доску свой. Не чей-то, а именно мой. До мозга костей. Поначалу я планировал пристроить к делу Иоста, но потом передумал. У парня рыцарское будущее, незачем ему биографию портить. И тут как нельзя кстати судьба меня свела вот с этим тщедушным очкариком. Как всегда случайно. Под славным городом Ипром. Да-да, именно тем, в честь которого назвали один веселенький газ. Так вот, под Ипром я его и подобрал. Едва живого от голода, но с сумой, полной писчих принадлежностей и дипломом Мюнстерского университета, старательно завернутым в тряпицу. Все мужичок по нужде продал, а вот чернильницу с перьями оставил. Зачем его подобрал? Да по прихоти своей. Ловец человеков, ёптыть… Подобрал и определил в обоз на посильные работы. Не буду в подробностях освещать карьерный путь сего индивидуума, но по итогу рекомендовал мне его сам Логан. И не прогадал. Хорст – такая педантичная, вредная и въедливая скотина, что порой хочется его самолично зарубить. Но сдерживаю себя, ибо великой полезности человечек и верен как собака. Были возможности в этом убедиться.

– Ну как? Нашел? – с ехидцей поинтересовался я у аудитора.

– Господин капитан… – Хорст покаянно сморщил свое сухенькое личико. – Но все остальное уже оприходовано и переписано. Извольте просмотреть отчет. Опять же…

– Значит, не нашел, – прервал я его. – И хочется знать почему?

– Почему? – сам у себя спросил Хорст, но ответил уже мне: – Возможно, потому, что господин барон не дал разрешения провести дознание по всем правилам?

– Потому что искать не умеешь! – рыкнул я ему и скомандовал: – За мной!

Аббатиса ключ так и не явила, помимо того – разразилась руганью и прокляла нас всех скопом. Пришлось ее запереть в дальнем чулане, от греха подальше. Так и чесались руки отправить девку на конюшню для употребления вечно голодными до женской ласки солдатиками. Но сдержался… пока.

С дверью пришлось повозиться. Делали ее на совесть; впрочем, как и почти все в это время. Но в конце концов она, отчаянно заскрипев, сдалась…

Факел осветил узенький сводчатый ход. М-да, мрачненько. Аббатство очень древней постройки – по-другому тогда просто не умели. И, насколько я понимаю, проход проделан внутри стены донжона. Посмотрим…

Немного покружив, мы стали спускаться куда-то вниз. Ощутимо запахло сыростью и гнилью. Точно где-то под землей бредем.

Неожиданно наткнулись еще на одну дверь, а за ней еще и на развилку. Сразу пожалел, что с собой нет клубочка пряжи. Зараза, заплутать еще не хватало…

Пришлось разделиться. Еще несколько поворотов и – тупик. Пришли… Принялся долбить по всем выпуклостям, но только отбил кулак. А что? В кино в таких случаях обычно что-то нажимают. Правда, там еще и на голову хрень какая-нибудь может свалиться. Или стрелами затыкает. Но не затыкало… и перегородка не открылась. Пришлось вернуться к развилке, догнать вторую группу, и… опять наткнуться на тупик. Точно такой же, как первый.

– Ломай… – махнул я рукой и с досады двинул ногой по стене. – Да что за напасть!..

– Осмелюсь возразить… – Хорст внимательно изучал камни на стене. – Так вот же… потертый самый…

Я собрался было наорать на казначея, но после его манипуляций за стеной зашуршал противовес, а перегородка поползла вверх. Долбаные архитекторы!

Мы очутились в небольшой каморке с еще одной дверью, к счастью незапертой. А за ней… за ней я узрел самую настоящую монастырскую темницу. Причем тайную – явную мы уже обыскивали.

И в этой темнице…

Да неужели?..

Это правда?..

Сука… спалю курву заживо…

Глава 2

– Что это такое? – Я ткнул рукой в четко выделяющиеся на стене длинные прямоугольники с высеченным на них словосочетанием на латыни: «in расе».

Соратники подавленно молчали. Хотя я мог бы и не спрашивать. Все и так ясно. По периметру стены шли ниши. Половина из них была заложена, а остальные так и оставались пустыми.

Такие не очень глубокие ниши, с небольшим уступом внутри. Как раз помещается человек, а на уступ даже может присесть. И тесаные камни рядом лежат…

Сука… Значит, правда…

– Вот она, казна!!! – радостно завопил Клаус, сунувшийся в боковую дверцу. – Господин барон!..

– Заткнись! – рыкнул я на него. – Слышите?

Ближники недоуменно на меня уставились.

– Вот, опять…

По комнате пронесся едва различимый вздох. Тихий, как дуновение ветерка и одновременно неимоверно зловещий. Сами посудите… Неровный порывистый свет факелов едва освещает сводчатые, поросшие мхом стены, решетки, колодки, кости в цепях и тут – полный страдания стон… Жуть!

– Матерь божья! – Все одновременно истово закрестились, а Питер Нидербоккер, здоровенный головорез и отъявленный храбрец, с выражением крайнего ужаса на морде с грохотом брякнулся в обморок.

У меня самого волосы стали дыбом, а рука невольно совершила крестное знамение.

– Здесь!.. – Один казначей не стал креститься, а тем более падать в обморок. Он подскочил к крайней замурованной нише и приложил к камню ухо.

Я подхватил лом, но путь загородил Михель Кауфман. Десятник спитцеров из последнего набора. Рядом с ним стал Гвидо Зеллер и еще два пикинера, имен которых я пока не запомнил. Всех их, восполняя потери, я нанял месяц назад одной ватагой. Прошлым не интересовался. Солдаты справные и дисциплинированные. Обретаются пока в роте на вспомогательных ролях – к охране Карла, естественно, не допущены.

– Негоже, капитан, в эти дела лезть… – с угрозой прошипел Михель. – Наша мать церковь не ошибается в своих определениях. И не нам вмешиваться в деяния ее.

– В самом деле… – поддакнул ему Зеллер, – не стоит вмешиваться…

Остальные промолчали, но руки, положенные на эфесы палашей, явно свидетельствуют о намерениях.

– В сторону, солдаты! – лязгнул голосом Якоб Бользен и стал со мной рядом. – Кому сказал! Иначе!..

Вот так, значит… Якоб со мной с самого начала – в нем сомневаться не приходится. Кто еще? Клаус, Иост и казначей. Сука… считай, один сержант, пажи даже не одоспешенные, а Хорст – так вообще божье недоразумение. А арбалетчики – в кирасах, капеллинах, при мечах и алебардах. И олух Нидербоккер до сих пор без памяти лежит…

– Что это значит? – вкрадчиво поинтересовался я и сделал маленький шажок вперед, выбирая позицию. – В чем дело, ребята? Я так понял, что вы решили мне… мне, своему командиру, воспрепятствовать? Да я же ничего пока не собираюсь делать. Замуровали – значит так надо…

Еще шажок…

– Не своему командиру, а человеку, собравшемуся попрать деяния церковные! – выспренно и фанатично ответил Михель. – Я устав зна…

Но не договорил – клинок эспады перерубил ему голосовые связки вместе с кадыком. Одновременно дага с легким хрустом проткнула глазницу Гвидо. «Удар быка» – одновременный удар эспадой и дагой по разным направлениям. Мастер Понс из Перпиньяна может гордиться мной, все сделано как по его учебнику…

Разворот, сближение, махи и одновременный дикий захлебывающийся вой обоих спитцеров. Пикинеры даже не успели палаши из ножен вытащить. Первый шлепнулся на пол с перерубленными связками на ногах, а второй, скрючившись, зажимает фонтан крови, бьющий из паха…

М-да… В самом деле, черт знает что… Порой я совершаю грандиозные ляпы. Рояли в кустах сверкают своими полированными боками. Думал, обвыкся уже. Пообтесался… Ан хрен! Ну как должны среагировать невежественные, средневековые и глубоко верующие персонажи, если на их же глазах кто-то соберется исправлять правосудие, исполненное их матерью католической церковью? Думать надо, барон. Думать, а потом делать. Тьфу… Таких солдат собственными руками изничтожил… Тем более непонятно пока, из-за кого. Но ничего уже не исправишь.

– Эка вы их, капитан! – Якоб восхищенно развел руками. – Сколько раз видел вас в деле, а все равно впечатляюсь. Я уже рубиться собрался.

– Добить? – хором поинтересовались Клаус и Иост, потянув из ножен кинжалы.

– Да… И, Якоб… сколько я их тогда нанял?

– Десяток… – почесал голову под саладом Бользен. – Здеся четверо. Троих срубили обозники вчера… Одного, самого крепкого из них, еще раньше ядром достало. Ну да… осталось еще двое. Все – одна компания. Они и держались особняком. Давно на них обращал внимание. Я вас правильно понял, капитан?

– Да. Сразу после того, как поднимемся на поверхность… – Я не стал объяснять причины приказа.

Якоб правильно все понимает. Оставшаяся парочка может превратиться в источник ненужных проблем. Да, я подозрительный урод. Да, я оскотинился по самое не хочу. Но я живой. И собираюсь таковым оставаться как можно дольше. Формально я прав. Ослушание приказу наказывается смертью однозначно. А в данном случае просто действую на опережение.

Подошел к казначею:

– Займись казной. Тебе привычней будет. А мы тут сами…

Некрепко схватившаяся кладка с одного удара посыпалась на каменный пол. Поднес факел к нише…

Так и есть: скрюченное, тоненькое тельце в белом саване. Девушка… Совсем молоденькая. Почти ребенок. Живая?

Якоб поднес полированный клинок кинжала к губам девушки, а потом, понурившись, отрицательно покрутил головой:

– Не успели, капитан. Уже отошла. Мы ее последние вздохи слышали.

– Но как?.. – Я безуспешно пытался нащупать пульс у пленницы. – Не может быть…

– Может, капитан… – Якоб осторожно оттер меня от тела. – Может… Дело такое… Забрал ее боженька к себе…

– Твою мать… – от безысходности выругался я. – Верните ее назад, что ли… Будет хоть какая-то могилка.

– Сделаем, капитан. – Якоб принялся приводить в чувство так и валяющегося в беспамятстве Нидербоккера.

– Ваша милость! Вам надо это видеть!.. – В зал ворвались вездесущие Иост и Клаус. – Там такое!.. Такое!..

– Что еще?.. – Я проследовал за ними в еще один коридорчик и опять выругался: – Ад и преисподняя! Я все-таки на хрен спалю чертово аббатство!

Клетки… Похожие на пеналы железные клетки с высохшими человеческими костяками внутри. Да что же это такое?! Похоже, несчастных женщин заморили голодом. Зачем? Млять, изуверы!

– Господин капитан… – Меня деликатно тронул за руку Хорст. – Здесь живых уже нет. Займемся насущным…

– Сам решу, чем заниматься. Что там с казной?

– Два запечатанных бочонка с флоринами[229]. Судя по печатям, там должно быть по пять тысяч в каждом. В сундуках утварь драгоценная, золотые оклады. Поднимем наверх – смогу точно сказать, сколько и чего…

– Ну так поднимайте… – буркнул я. – Клаус, Иост – помогите казначею… Якоб, дай вина…

Вот так… Право дело, лучше бы я в эти подземелья не совался. Да и хрен с ней, казной этой. Знаете… я как будто извалялся в грязи. Прикоснулся к мерзости… гадости… Будь эти церковники прокляты! И что самое дерьмовое… они же творят подобное, искренне веруя. Млять!.. Настроение испортили на год вперед, суки…

– Капитан!!! Она все-таки живая! – вдруг заорал Бользен. – Ей-богу, живая!

– Твою же мать! Ну что тормозите? Бегом за обер-медикусом!..

Девушка опять стала проявлять едва заметные признаки жизни. Держись, милая, держись…

Привели мэтра Бельведера. Толстяк глубокомысленно похмыкал и приказал своим подмастерьям тащить несчастную наверх. М-да… Бельведер явно не обладает талантами Самуила, но уже не дикий коновал. По крайней мере, руки моет перед осмотром. Почти всегда…

Вы́ходит девчонку – награжу, а угробит… Угробит так угробит. Все под Богом ходим. Надо бы попросить почтенную Лилит присмотреть за несчастной. Вроде она с нами пришла. Да не ту Лилит, что богиня… Лилит – старая цыганка. С дочерью Евсенией при обозе обретаются. Прибились и как-то прижились. По крайней мере, у народа отторжения не вызывают. Гонений на них вроде бы пока нет. Лилит с Евсенией лошадок врачуют понемногу, могут и понос при необходимости травками угомонить. А это по нынешним временам очень пользительно. Ладно, все что мог – я сделал. Теперь казна…

Ценности в три приема перетаскали наверх. Где казначей и занялся пересчетом. Уже могу сказать – моя затея с вылазкой в аббатство закончилась успешно. Вернее, не столь успешно, как прибыльно. Вот только отчего-то эта прибыль душу не греет. Да и лично мне с этой казны достанется не так уж много. А еще из моей доли великому бастарду Антуану придется злата отсыпать. Да и ладно – все равно в прибытке останусь.

Отправил гонца в ставку за указаниями, затем проверил посты и ход освобождения аббатства от всего ценного, а потом растолкал Тука и стал надираться с ним винищем. Хотел разобраться с невестами Христовыми, в частности с аббатисой, но потом плюнул. От того, что я узнаю, за какие такие грехи заморили несчастных женщин, легче мне не станет. Млять… чувствую, опять вляпался барон в какое-то дерьмо. И скотт еще взялся ныть…

– Не дело, ваша милость. Не дело лезть в дела церковные.

– Грабить, значит, можно?

– Грабить можно, от них не убудет, – убежденно заявил Логан, – а вот в правосудие церковное негоже лезть.

– И что теперь?

– Да ничего. Сделанного не воротишь. Ох и славное у монашек винцо… – Тук алчно выхлестал кубок до дна. – И рыбка пригоже идет под мозельское…

– Нет, ты подожди, братец. Так что, получается, надо было несчастную бросить?

– Да нет… Хотя…

– А какого ты мне голову морочишь?

– Ну так… к тому… Вот вы знаете, за что ее осудили?

– Да откуда?..

– А ведьму помните?

– Ее забудешь… – Я действительно тот случай никогда не забуду.

В самом начале нашей истории мы с Туком повстречали настоящую ведьму. Да, самую настоящую. Ее везли в инквизицию на дознание. Со стандартным обвинением: порчу наводила, скот морила, посевы губила… и прочая подобная лабуда. Я по наивности раньше думал, что сказки все это… Короче говоря, после того случая я свято верую: ведьмы и остальные производные этого термина существуют. И все приписываемое им – чистая правда. Почти всегда…

– Вот! – наставительно поднял палец шотландец.

– За что так наказывают, братец?

– Достаточная редкость это в наши времена… – Тук задумался. – Раньше оно да…

– Не тяни, окаянный скотт. И подай мне каплуна…

– Поверье есть такое еретическое. Хотя церковь почти всегда закрывала на подобное глаза. Ежели невесту перед самым ее вступлением в брак живьем замуровать в основание моста, либо какого другого строения, то постройка будет стоять вечно.

– Это не тот случай. Ее замуровали всего две недели назад, а аббатству уже пара сотен лет. Там у нее еще кувшин пустой стоял, то есть воды ей немного оставили… В белом саване и стриженая. Девка… лет пятнадцать… а вообще, хрен его знает сколько ей лет, но точно молодая. Чернявая такая. На камне высечено «in расе», что значит «в мире» по-латыни. И дата.

– Ну да… ну да… – глубокомысленно изрек шотландец. – Значица, обитель сия принадлежит братьям-целестинцам… Монахиня она, скорее всего. Нарушившая обет али покаяние какое строгое. Может, вообще в сношении с нечистым уличена. Хотя тут что хочешь может быть. Но точно монашеского сану девка. Своих церковный трибунал[230] наиболее строго наказывает. Особенно женщин – невест Христовых, значит. Я вот всего три случая таких припоминаю – и все с девками… Может, аббатису поспрошаем деликатно? Хотя не стоит… Э-эх, огласки бы не вышло…

– Не причитай… – Я уже сам был не рад тому, что освободил узницу. – Давай нажремся… А девка, может, и не выживет вовсе…

Пара дней пролетела как пара часов. Известий из ставки не было: думаю, не до нас им сейчас, да и гонец завтра-послезавтра только появится. Не скажу, что я огорчен. Да и солдатики отъедятся. Что совсем нелишнее.

Спасенная девчонка так и болталась на грани жизни и смерти. Но тут я ничем помочь не могу. Все в руках Господа. Нишу, из которой ее извлекли, замуровали обратно и подчистили все следы. Может, и удастся скрыть свое вмешательство в церковное правосудие. Ну никак не входит в мои планы попадать под горячую руку церковного трибунала.

А еще девушка, кажется, с примесью испанской крови… армянской… грузинской… мавританской… В общем, явно не нордической расы. И возможно, даже вовсе немая…

Словом, все как бы в порядке. Было. До тех пор, пока рано утром не прибежал караульный и не сообщил, что подходит крупный отряд пехоты под предводительством нескольких рыцарей.

Вот этого еще не хватало для полного счастья… Ну ладно, пора подраться, а то подрасслабились совсем.

– Что стоишь? Труби сбор…

– А ежели вдарить? Их всего в два раза больше. Ну в два с половиной… – Тук азартно стукнул кулаком по ладони.

– Можно и вдарить… – Я сложил подзорную трубу и сунул ее в сумку. – Уильям, Якоб, Курт, Альмейда, мэтр Пелегрини: слушай диспозицию. Арбалетчиков на стены – и затаиться. Оставьте на виду несколько человек да обрядите их в котты обозников. Пусть часовых изображают…

– Капитан, вы думаете, не разберутся? – засомневался Логан.

– Да, я так думаю. Они не знают, что аббатство захвачено. А если знают, то тогда они идиоты. Пригнать четыре сотни пехоты, да еще без артиллерии и осадной инженерии, чтобы штурмовать такие стены, – только у идиотов и у меня ума хватит. Мэтр Рафаэлло, орудия во дворе – прямой наводкой на ворота. Зарядить картечью. Быть готовыми, как ворота откроются, выпалить.

– Все не умещу… максимум два напрямую станут. – Рафаэлло Пелегрини ухмыльнулся. – Но я знаю, как сделать. Выполнять?

– Да, вы свободны… – Я в очередной раз похвалил себя за сообразительность.

Великих трудов и расходов стоило переманить ломбардца к себе на службу. Мэтр артиллерии бургундской армии Гаспар Бюро рогом упирался, не хотел отдавать своего подчиненного, но, как всегда, монеты и связи сделали свое дело. Но ломбардец стоит каждого стюйвера[231]. Как бы его охарактеризовать? Да просто. Он бомбардир от Бога. Уверен – дай ему современную гаубицу, он уже через пару часов будет из нее палить как выпускник военно-артиллерийского училища. Вот такой уникум. Хотя у меня все командиры таланты – ну… в той или иной мере. И я тоже… это… как бы не посредственность.

– Альмейда. Строишь своих аркебузиров и после залпов орудий начинаешь палить плутонгами[232]. Арбалетчики работают со стен. Пикинерам быть готовыми к выходу за ворота и контратаке. Ворота откроете тогда, когда враг будет уже на мосту…

Да, вот такой план. Если противник знает, что аббатство захвачено, то, конечно, план этот не выгорит, но мы в любом случае ничего не теряем. Аббатство такими силами не возьмешь – тут даже настоящей армии поковыряться придется. Стены, конечно, обветшали, но приличествуют хорошей крепости. Да и в ров с реки вода отведена. Так что…

Я снова глянул в подзорную трубу. Ага, метров триста им еще топать. Кто же вы такие? Где знамя, где значки?.. По коттам ни хрена не понятно… Туман чертов! Хотя точно не наши. Как там говорили?.. Убивайте всех – Господь сам разберется: кто свой, а кто чужой…

Черт… до чего же оптика хреновая. Или в глазах мутнеет? Да нет вроде… Ладно, и без трубы все нормально видно.

Давай, родные, давай…

Еще, еще…

Открываем ворота…

Залп!!!

Не понял…

Это что за нахрен?

– Что?! Как?! – Я поймал за ворот пожилого солдатика и притянул к себе. – Не вздумай лгать, скотина. Четвертую!!!

– Клянусь Господом Богом н-нашим и Святой Девой Богородицей!!! – заикаясь и стуча зубами, взвопил ополченец. – Позавчера капитулировали, а мы, значит, домой возвращались, сложив знамя и оружие… Все честь по чести, господин. Милостиво отпущены с миром, самим государем Карлом Бургундским, с гарантиями неприкосновенности. Ополченцы мы… из города Сен-Дье… Не велите казнить…

– Твою же мать!!! – Я отбросил от себя солдатика. – Что же вы, идиоты?..

Не договорил и в ярости двинул кулаком в стену… Это косяк… Это серьезный косяк!!!

Все прошло как по нотам. Едва голова колонны вступила на мост, как ворота открылись и серпентины мэтра Пелегрини первым же залпом сделали из нее мелкий фарш. Второй и третий залп; затем аркебузы мосарабов и болты арбалетчиков завершили дело. Полная, млять, виктория. Треть колонны как корова языком слизнула. Пережевала и выплюнула. Остальные, завывая в ужасе, ринулись куда попало, а их ловили кутюльеры и весело резали как баранов…

Млять, какой же я долбодятел! Хуже!

Знамя в чехле.

С коттдарме гербы спороты.

Оружия почти нет.

Обоз, полный раненых.

А я на это внимания не обратил… Сука… Полторы сотни невинных душ загубил. Не считая искалеченных… И барона Кальмара вместе с сыновьями, свитой и бурмистром города Сен-Дье…

Песец… Да меня Карлуша повесить прикажет! И разбираться особенно не будет. А остальные дворяне заплюют как первостатейного негодяя, нагло поправшего рыцарственность. Да со мной на одном поле никто гадить не сядет…

Вот это влетел! Что же делать? Что же так руки трясутся? Вроде вчера особо винцом не увлекались. По кубку привезенного Туком тяпнули, и все…

– Логан…

– Да, ваша милость?

– Что делать?

– А что делать?

– Что нам с этим делать!

– Да ничего. – Шотландец недоуменно пожал плечищами. – Бывает. Попутали. Они попутали.

– Они?

– А кто еще? Ваша милость, а вы не заболели? Вид ваш мне не нравится…

– Да здоров я. Они или мы?

– Они, конечно. Мы-то при чем? Откуда мы знали, что война закончилась? Белого флага у них не было. Сами виноваты. Что-то вы и в самом деле бледный…

– Ну да… – В разговор вступил Альмейда. – Флага не было. А положено при себе иметь в подобных случаях. Капитан, вы не ранены?

– Идите к черту. Значит, ничего страшного?

– Ну да. Что с пленными-то делать?

– Что? Отпустите. Пораненным и увечным помощь окажите. И барона… Ну… то, что от него осталось, пусть тоже заберут…

– Сначала пусть своих захоронят, а я отпою скопом, – предложил Уильям.

– Делай как знаешь… – Я отмахнулся от Тука и присел на тюк сена.

М-да… Что-то я мнительным стал… Белого флага действительно не было. Может, правда приболел? Голова какая-то пустая, и перед глазами все плывет… Стоп, куда?..

– Вот до чего ты себя довел, Жанно… – В темноте возникло красивое женское лицо, обрамленное черным монашеским клобуком.

– Пустое! – отрывисто бросил коренастый бородатый мужчина в родовой короне графов Арманьяк. – Я-то в его годы!..

– Бессовестный, – укоризненно сказала ослепительно красивая девушка с младенцем на руках. – Все вы, Арманьяки, такие…

– По краю ходишь ты, по краю ходишь ты… Га-га-га… – Видение Жанны де Фуа и отца с матерью сменилось образом гогочущей атаманши из мультфильма «Бременские музыканты», но с лицом руа франков Луи Всемирного Паука…

– Береги себя, береги себя, береги себя, себя, себя-а-а-а… – громыхнул речитативом и стал затихать чей-то голос.

– По делам е-э-эго судим буде-э-эт… – затянул еще кто-то на манер церковного пения.

– Удар! У капитана удар… – откуда-то со стороны как сквозь туман донесся густой бас обер-медикуса. – Я-то знаю. Ну ничего, вот сейчас кровь отворим…

– Я тебе сейчас сам ее отворю! – заорал я и наконец смог открыть глаза. – Что, мать вашу, я спрашиваю, случилось? Ох…

– Очнулся, слава Господу Богу нашему!

– Господь милостив!

– Слава Деве Марии!!!

– Да здравствует капитан!!!

Обступившие мою кровать соратники разом воздали славу Господу и стали осенять себя крестными знамениями.

– Что за?! – Я попытался встать и, к своему ужасу, понял, что не могу.

– Тише, ваша милость, тише… – Лапищи Уильяма прижали меня к кровати. – Приболели вы малость. Может, действительно кровь отворить? Хотите, я сам…

– Руки убери… – Я оттолкнул шотландца. – Вина дайте…

– О! Винишко – оно пользительное. Я сразу сказал: командир просто устал! – радостно воскликнул Бользен. – А вы заладили… Сами знаете, как он о службе печется. Все на ногах да на ногах…

– Ага… – согласно кивнул Альмейда. – Бабы кого хошь доведут до истощения. Я вот, помню, из борделя неделю не вылезал, так едва ходил.

– А я говорю – удар! – прикрикнул Бельведер. – Что вы можете знать про удары, неучи!

– Я счас тебя как двину, ученая морда! – угрожающе протянул сержант спитцеров Курт Боулингер. – Ты кого вот сейчас неучем назвал, скотина? Я писать умею…

– А ну тихо… – Я отхлебнул вина, и головокружение действительно почти прекратилось. – Я что, в обморок хлопнулся?

– Ага! – Кивнул Логан с растроганной мордой.

– И сколько был в беспамятстве?

– Дык почитай сутки, – подсказал Боулингер. – Мы уже думали, того…

– Я вам дам «того»… – Не обращая внимания на укоризненные вздохи обер-медикуса, я вновь попробовал встать. – Да помогите же…

И встал… А потом отправился своим ходом к столу, уставленному едой. Проголодался – жуть. Набил рот хлебом с сыром и пробубнил:

– Ну фто молфим?.. Раффкафывайте…

И сразу извергнул все содержимое желудка на пол. Внутренности взорвались огнем…

– Да его отравили!.. – ахнул чей-то изумленный голос.

Глава 3

Как я не помер? Не знаю. Две недели находился между жизнью и смертью. Стал похож на вяленую чехонь – такой же сухой и прозрачный. Но выкарабкался…

Поступила команда возвращаться в Нанси, и соратники перевезли меня в город. Придворные лекари Карла разводили руками. Еще бы, толченый рог единорога не помог! Как будто он когда-нибудь кому-нибудь помогал… Идиоты! Мракобесы и коновалы!

Спасла меня Лилит. Отпоила кобыльим молоком и ей одной известными травами. Если бы не цыганка, то все. Подбили славного барона на взлете.

Я готов к смерти, время такое – костлявая всегда рядышком ходит, но было реально страшно. Буде случится зарубленным в бою или на дуэли, даже сложить голову на плахе – это одно дело: тоже страшно, но вполне понятно и предсказуемо, а вот когда смерть приходит неизвестно откуда…

Кстати, Тука траванули одновременно со мной. Но на него яд подействовал своеобразно. Шотландца только грандиозный дрищ прошиб, да неделю скотт как сонная муха ходил. А так – перенес на ногах болезнь. Кто это сделал? Я грешил на монашек, но потом все прояснилось. Верней, совсем запуталось до предела. Отравленным оказался бочонок вина, который Логан купил по пути в Лотарингию у своего невольного попутчика по имени шевалье де Сирак. Умысел сего шевалье ясен. Тук не скрывал того, что служит под началом барона ван Гуттена, в прошлом шевалье де Дрюона. Грешным делом, я подумал, что ожил Гийом де Монфокон, это как раз в его стиле подобные пакости устраивать. Так нет – Тук клянется, что под мое описание этот дворянин не подходит. Да и Монфокона я навеки упокоил в замке Бюзе-Сен-Такр, отомстив за смерть отца и Жанны де Фуа – моей мачехи. С перерезанной глоткой не живут – особенно в четырнадцатом веке. Загадка, однако…

Шевалье подан в негласный розыск, но, думаю, это не настоящее его имя, и понятно, чем этот розыск закончится. Покушение на свадьбе Логана обрело вот такое продолжение. Да, я уверен – эти события связаны… и еще мне кажется, за ними маячит рожа Всемирного Паука. Но посмотрим. Теперь я готов. Почти…

– В приходе – девятьсот пятнадцать флоринов… – Хорст поправил очки и черканул пером в пергаментном свитке. – Это уже за вычетом премий и доли… ну, вы сами знаете кому. И в совокупности с доходами от продажи лишних возов и отбракованных господином лейтенантом ван Брескенсом лошадей. И мулов с прочими трофеями тоже. А также не считая награды от нашего милостивого государя за геройство. Ее я провел по вашей личной статье доходов. Значица, вот дарственная на дом…

Это Хорст Дьюль нудит. Добрался наконец, бумажная душа, до меня и теперь не отстанет, пока не явит всю финансовую отчетность. Он уже два дня пытается доложиться, да мне из вредности недосуг было. А заодно проверял его – не станет ли казначей без надзора казнокрадствовать. Не стал…

– Жалованье моей роте выплатили? – перебил я аудитора.

– Все до последнего медяка. А также экипировочные, кормовые, фуражные и прочие. Ваше – я вот в шкатулочку сложил. Значица, чтобы под рукой было. И отдельно серебром и медью разменял пару флоринов. Для удобства…

Я внимательно слушал его и допивал ужасно горький отвар, приготовленный Лилит. Гадость, но никуда не денешься. Она говорит – еще с недельку надо попить да диету строгую соблюсти пару месяцев. К счастью, винцо красное умеренно потреблять можно. А так – здоров. Даже вес понемногу набирать стал и тренировки возобновил. Правда, в весьма щадящем режиме – слабоват еще.

А вообще, в опале я. Не прошли даром геройства в аббатстве – святая конгрегация накатала Карлу грандиозную жалобу. По словам церковников, невесты Христовы оказались все поголовно обесчещены, сам монастырь разрушен, разграблен и так далее… Приукрасили, сволочи! Не было такого – соратники, конечно, провели розыск по случаю моего отравления, но в рамках. Почти… Немного с пристрастием, возможно, даже чуть усерднее, чем следовало, но, как говорится, ни одна живая душа при этом особо не пострадала. Только честь и достоинство оных монашек. Да и то не уверен: ближники божатся, что никого не насиловали. И я им верю…

Так вот, вследствие сего инцидента церковники требуют выдать мою личность для проведения показательного судилища. В случае невозможности просят новоявленного властителя Лотарингии наказать хулителя святой церкви своей властью.

Заодно досталось и за расстрел сдавшегося ополчения города Сен-Дье. Формально я, конечно, прав, но прецедент для наказания создал. А если есть прецедент, то и кара не заставит себя ждать. Тем более жалобы на мою личность от родни погибших дворян тоже поступили.

В общем, я в обвинениях – как нищий во вшах. Сумел барон отличиться…

Герцог, к счастью, никуда и никому меня не выдал, а вот наказать – наказал. Но как-то странно.

Сами посудите. От двора и командования ротой я временно отлучен. Как бы не страшно – до недавнего времени я и так по состоянию здоровья был неспособен. Почитай месяц пластом пролежал. Вот, собственно, на этом вся опала и заканчивается. А… совсем забыл: Карл принародно объявил, что мной недоволен, и отказал в целовании монаршей длани.

Очень я, знаете, огорчился. Больно надо… монаршая длань… По сравнению со мной он явно родовитостью не вышел, по крайней мере, я равен ему. Род Арманьяков идет от Лупуса Первого – того самого, который нахлобучил в Пиренеях достославного Роланда и потом, стараниями борзописцев, был превращен в мавра. А если глубже поковыряться в моей родословной, то можно найти родственные корни с самим Хлотарем! Да я…

М-да… извините. Это во мне гонор бастардовский говорит. Прорывается моментами. Вернусь к повествованию.

И одновременно с вот этими жуткими карами Карл…

Объявил тайный розыск отравителя и приставил ко мне команду придворных лекарей. Как особу, пострадавшую на государственном радении, поставил на довольство к монаршему интенданту, денег отсыпал, новомодную шпагу в изумрудах с очередным томиком своих уставов подарил и даже уступил одного из придворных портных. Значица, обшивать по последней моде. Ну и особняк в Нанси пожаловал со всем содержимым – то бишь с обстановкой и слугами.

Помимо этого чуть ли не обязал придворных наносить мне визиты – дабы скучно хворому не было. Да и сам первым прибыл, при этом лично изволил меня, болезного, с ложечки бульоном накормить, чем вызвал бурный – на грани обморока, восторг у придворных дам.

М-дя… вот без этого пакета милостей я бы вполне обошелся. Придворные у меня в гостях жрут и пьют как сволочи – расходы просто зашкаливают. А еще они норовят по углам справить малую нужду, а старые вояки своими повадками служанок в смятение вводят…

– Господин барон! Прибыл глашатай с известием. К вам пополудни изволят пожаловать конт де ла Рош-ен-Арденн, сьор де Бэвре, де Кревкер и де Васи, конт де Гранпре, де Гиен и де Шато-Тьерри, великий бастард Антуан…

Майордом нарисовался. Вместе с особняком, пожалованным мне Карлом, достался. Степенный мужичок с внешностью профессора филологии и великий знаток придворного этикета. И всего остального разного – полезного и не очень. А еще этот алкаш так внезапно умеет подкрадываться, что я его скоро заколю с испуга. Но без майордома никак – положение обязывает. Вот и сейчас великий бастард Антуан припрется. Но этому персонажу я как раз рад…

– Прикажи одеваться и пусть сервируют обед. Да пороскошнее…

За майордомом появились слуги с моим гардеробом. А потом Иост с Клаусом занялись пажескими обязанностями. В кои и входит право одевать своего господина. Я по инерции сначала брыкался, но потом привык, тем более парни к делу подходят ответственно и могут здорово огорчиться, если я решу лишить их оной привилегии. Средневековые заморочки, однако.

– Почему морды угрюмые? – Я подставил руки под свежую камизу. – Захворали? Али девки давать перестали?

– Скажете тоже, ваша милость… – фыркнул Клаус, ловко шнуруя рубашку. – Как они могут отказать-то?

Клаус – родственник Логану. Родным братом его жене приходится. Веселый, смышленый бутуз пятнадцати лет от роду. Взял я его в пажи в рамках милостей своим ленникам, ибо жена Логана, в девичестве дама Брунгильда ван Брескенс, вместе со своей сестрой Шарлоттой ван Груде, как раз таковыми и являются. В моей баронии – два лена[233], и оба управлялись вышеупомянутыми вдовами. Теперь вдова только одна – Логан, по моему расчету и своей неуемной страсти, исправил положение.

– Значит, опять что-то натворили, сорванцы. – Я повертелся перед зеркалом, разглаживая складки на черно-фиолетовых шоссах. – Так в чем же дело?

– Да ни в чем, монсьор… – попробовал отмазаться Иост и подал черный, шитый золотом жакет.

Иост подобран мной еще до сражения при Нейсе. Пацан низкого происхождения; впрочем, сей факт я никому не являю. Со временем исправлю положение. Он однолеток с Клаусом, но умен не по годам. Более рассудителен, чем товарищ, и более сдержан. Вытянулся и заматерел видом, настоящий красавец. А ведь я подобрал его совсем заморышем… Со своим напарником он поначалу нещадно дрался – за доминантное положение, значит. А потом как-то неожиданно пацаны примирились и теперь дружат не разлей вода. В одно целое превратились, причем уравновешивают друг друга. Иост – сдерживающий фактор в их тандеме, а Клаус – наоборот, кулаками помахать горазд.

Своими пажами я доволен, была уже возможность в верности и храбрости их убедиться. Хотя, как и все по молодости, пацаны – ужасные раздолбаи.

– А вот не врать мне! Ботфорты давай: туфли – f topku! Хорст, а вы чего замолчали? Продолжайте, я все слышу.

– А они ожидают, что я явлю господину барону их задолженность, – язвительно проскрипел аудитор и выудил записную книжку. – И я ее явлю-таки…

– Являй… – Я топнул ботфортом. – Нормально? Или, может, серые надеть?

– Как влитые сидят! – поспешили заверить пажи и дружно покраснели.

– Значица… – Казначей поправил очки. – Три стювейра и три патара за господином Клаусом и столько же – за господином Иостом, но за ним еще и прошлый должок в три патара. Говорили…

– Мы отдадим! – поспешил заверить Иост, прерывая аудитора.

– А куда вы денетесь: жалованье я вам выдам только с разрешения господина капитана, да и то за вычетом оных сумм. – Казначей мстительно улыбнулся. – А еще они обзывали меня скопидомом и кочерыжкой. Требовали должок пролонгировать и не упоминать вам об оном. Господин Клаус так вообще грозился на вертел насадить.

– Было? – Я обернулся к пажам.

Покаянные лица…

– По какому случаю деньги брали? Жалованья не хватает? Или не платят вам его? – Я изобразил свирепый гнев. – Молчать! А вы, обер-аудитор? Кто вам разрешил кредитовать из казны сих господ? Молчать!

Немного поорав, я успокоился. Переигрывать не стоит. Как раз в меру, себя гневного изобразил. Честно говоря, распекать не хочется обе стороны – дело-то обычное. Но воспитательный момент надо соблюсти.

– Мы… – замялись пажи.

– Я… – не отстал от них казначей.

– Молчать. Вы, Хорст, выдайте им жалованье: конечно, за вычетом задолженности. И оштрафуйте каждого на два патара… нет, на три! Все, можете идти.

Дождался, пока довольный казначей уберется, и поинтересовался у пацанов:

– Деньги на девок спустили?

– На них… – понуро кивнул Клаус. – Как-то само по себе вышло…

– Тут у нас сладилось с камер-фрау баронессы Зельдбах… – покаялся Иост. – Подарки и все такое… Да и сами приоделись. А еще в кости господину Уильяму ван Брескенсу немного проигрались. Клянемся, больше не повторится, господин барон!

Я немного помедлил, изображая задумчивость, а потом вынул из шкатулки флорин:

– Ловите, шалопаи…

– Господин барон! Да я…

– Ваша милость! Да мы…

– Не благодарите. К казначею больше не подходить. Невместно вам. Лучше попросите у меня, но не факт, что облагодетельствую. Узнаю, что в кости играете – накажу, это вовсе пустое занятие. Опять же вам невместное. Лучше в шахматы научитесь играть, остолопы. Что застыли? Берет давайте. Да не тот – черный. И тащите футляры с перьями, раздолбаи. Я вас научу службу служить…

Довольный своим педагогическим талантом, предстал перед зеркалом, являющим собой здоровенный полированный лист металла. Других пока просто не придумали.

Эх, хорош барон! И беретка с павлиньими перьями лихо заломлена. При дворе береты уже давно не носят, а мне все равно – настоящий гасконец берету не изменяет; да и не нравятся мне всякие шапероны[234] с бургиньонами.

На шее золотая цепь с орденом в виде дракона, попираемого крестом. Так и называется – орден Дракона. В числе кавалеров этой награды – сплошь особы монаршей крови, ну и я. Что неимоверно льстит. Мне, конечно.

На пальцах – несколько перстней: в отличие от придворных щеголей, я меру знаю, их всего три, но за каждый из них можно купить боевого дестриера. И за каждым перстнем – своя история. Вот этот, к примеру… Хотя я, кажется, уже рассказывал? Словом, ни один из них я не покупал. Два дарены, а один снят с трупа, который я сам же и организовал.

На перевязи – эспада с клинком в виде фламберга. Великой красоты и ценности оружие. Эспаду я взял трофеем, еще в самом начале своей средневековой эпопеи, победив на поединке виконта де Граммона, лейтенанта королевских лучников. Поспорили о достоинствах дам сердца. Впрочем, обошлось без смертоубийства – расстались вполне друзьями. Клинок всего раз в деле побывал. В кондадо Фуа я им дрался с бароном Шарлем д’Айю за сердце Мадлен Французской – Дочери Франции, принцессы Вианской, Андоррской и Беарнской. Редкой красоты женщина! Прирезал, конечно, барона, хотя и он мне дагой ногу пробил. Но все равно из этого поединка ничего не вышло. Обломали меня с Мадлен – вынужден был бежать из кондадо самым постыдным образом. В чемодане…

Эх, горячая пора была! Хотя порой мне кажется, что время это так и не закончилось. Ладно, хватит предаваться воспоминаниям… Стареть, что ли, стал? Точно, стареть – вот же пряди седые проглядывают… Не беда, подкрасим.

Еще раз оглядел себя в зеркало и поправил шевелюру. Патлатый я, шо хипстер, да еще слегка завитый по местной моде. Не подумайте ничего плохого – просто дань времени, ёптыть…

Вот теперь нормально. Худоват, правда, но это дело наживное. Зато бородка, бородка-то какая лихая! На придворных дам действует убойно.

Ну где ты, великий бастард Бургундии Антуан? Знаю же, не просто так тебя ко мне занесло…

Глава 4

– У меня две новости, Жан. – Антуан усмехнулся глазами. – Одна хорошая, а другая не очень. Вернее, совсем нехорошая. Так с какой мне начинать?

Вот так… Прямо как в анекдоте. Но великий бастард его точно не знает. В самом деле, с какой?

– Конечно, с хорошей, ваша светлость. Настроение себе я еще успею испортить.

– Верней, его вам испорчу я! – хохотнул Антуан и отсалютовал мне бокалом из чеканного серебра.

– Я не против, ваша светлость.

– Отличное вино… – Антуан пригубил из бокала. – Случайно не из того бочонка?

И заржал, довольный своей шуткой. А вот мне почему-то не смешно…

Вообще, Антуан славится своим умом и предусмотрительностью. Как по мне, он превосходит в оных своего сводного брата. При этом весьма благородный и рыцарственный вельможа. И вояка прекрасный. У него, в отличие от Карла, хватает благоразумия не лететь в атаку впереди всех на белом коне с шашкой наголо. Но вот шуточки его…

– Жан, вы помните свою просьбу ко мне? – продолжил бастард.

– Конечно, помню, ваша светлость. И неизмеримо благодарен за согласие поучаствовать.

– Пустое, – отмахнулся Антуан. – Вы мне оказали неизмеримо большую услугу. И еще окажете. Так что только рад помочь. Человек, нужный вам, найден. Только вот возникает один вопрос…

Бастард сделал длинную паузу, выдавая свое желание заранее получить мой ответ на свой так и не заданный вопрос. Умен, зараза – в этом ему не откажешь. И какой же вопрос у него возникает? Просил я его разыскать некоего Пьера ле Горжиа. Антуан имеет такие возможности. Тайная служба в Бургундии существует, при этом с весьма развитыми связями во всех странах Европы. А великий бастард, согласно некоторым источникам, если эту службу не возглавляет, то курирует точно. Значит, нашли урода? Нашли ублюдка, от руки которого пал мой отец?

– Какой, ваша светлость? – поинтересовался я, стараясь не выдать свое нетерпение.

– Отличные пулярки! – проигнорировал мои слова Антуан. – Надо своего бездельника повара отправить к вашему на выучку. Мм… просто отлично!!! Мускат и шафран очень оттеняют вкус…

Я промолчал, хотя готов был задушить скотину. Вернее, не я, а настоящий Арманьяк, прочно поселившийся в моих мозгах. Но и я лично тоже не против услышать хруст плоти убийцы под своим клинком. Есть личный повод ненавидеть ублюдка. Ну рожай скорей…

– Сей человечек, будучи в подпитии, хвастал, что собственной рукой лишил жизни последнего графа божьей милостью, а не милостью короля…

– …графа Жана Пятого д’Арманьяка, – закончил я фразу за Антуана. – Да, ваша светлость. Так и есть.

– Напрашивается вопрос, барон. А зачем вам оный человечек? Не в связи ли с вышеупомянутым прискорбным событием?

– Именно в связи с ним, ваша светлость… – Я коротко кивнул. – Долги всегда надо отдавать.

– Вы правы… – задумчиво сказал бастард, медленно и тщательно вытирая пальцы льняной салфеткой. – Надо отдавать…

При этом Антуан буквально пронзил меня своим внимательным взглядом.

И, кажется… кажется, я даже знаю, что он сейчас скажет. Знаю и готов, никаких иллюзий не питаю. Есть закон и непреложная истина: все тайное всегда становится явным. Буде то в пятнадцатом веке, либо в двадцать первом. Современные люди не стали умнее и мудрее, возможно, наоборот. И я тому не исключение…

– Жан, нужный вам человек сейчас проживает в Бретани – в городе Нанте. Содержит таверну под названием «Пьяная треска», и именуют его сейчас Никола Джулиани. Он ваш. Со мной рекомендательные письма к некоторым особам. По предъявлении адресатам оных вы получите любую необходимую помощь. Либо ее получит тот человек, которого вы отправите вместо себя.

Антуан подвинул ко мне кожаный футляр.

– Это мое личное дело, мессир.

Легкая пауза…

– Я знаю. – Бастард четко выделил это слово и даже повторил его: – Я знаю, насколько для вас важно это дело, поэтому имел смелость выхлопотать вам два месяца отпуска. Скажем так… для окончательного излечения. По истечении данного времени необходимо вернуться, ибо грядут дела, при которых ваши таланты окажутся востребованными. И еще… Наш сюзерен тоже понимает, насколько барону ван Гуттену важно заплатить этот долг. И понимает лично вас. И всегда понимал причины, вами движущие.

– Благодарю, мессир. Я хочу, чтобы вы знали: в моем лице вы всегда найдете своего преданного сторонника и друга. Большего не могу сказать, но то, что прозвучало, – истинно, как наша вера в Иисуса Христа!

– Большего и не требуется, – спокойно ответил Антуан и элегантно сменил тему разговора: – Так что там на десерт? Ла Марш хвастал, что пробовал у вас какие-то необыкновенные профитроли…

Как там говорят – дурень думкой богатеет? Это как раз про меня. Конспиратор, млять… Думаю, Карл все понял еще при первой встрече. Ну не мог он не знать бастарда д’Арманьяка в лицо. Вместе же пинали Паука в Лиге общественного блага[235]. А я… Дурень, одним словом.

А каково благородство герцога?! Он принял мое решение начать все с чистого листа и даже словом не выдал себя, уважая мое инкогнито. И Антуан под стать своему брату – даже сейчас мои истинные имя и титул не прозвучали. Теперь понятно, чем отличаются великие сего времени – благородством и рыцарственностью. Черт… вот как домой попал. Мое время! Не хочу в двадцать первый век, плевать мне на бритвы «Жиллет» – я и своим кинжалом неплохо обхожусь, а к шоссам и брэ[236] вполне уже привык. И с дамами, волосатыми аки звери лесные, тоже свыкся. Право дело – пустяки какие. Пустое! Главное – я могу быть самим собой!

Мы продолжали обедать, неспешно поддерживая разговор на отвлеченные темы. Жеребцы, достоинства доспехов толедской и миланской выделки, клинки из Золингена, вино, дамы… Да, именно в этой последовательности. Выяснилось, что я могу оказать бастарду пустяковую для меня, но важную для него услугу. Требуется отвезти и передать депеши определенным людям в Кале, Ла-Рошели и Нанте. Кстати, Антуан пообещал написать несколько рекомендательных писем к влиятельным дворянам этих городов, что будет очень кстати – не вечно же мне воевать, коммерция тоже вполне по душе. Опять же кораблик мой простаивает. Правда, дворянам торговать в нынешнее время невместно, можно за подобное и чести лишиться. Но этот запрет очень легко обходится. Насколько мне известно, многие мои нынешние современники благородного происхождения совсем не чураются подобного занятия. Через подставных лиц, конечно. А я чем хуже?

Чувствовал себя… даже не знаю, с чем сравнить… как на крыльях, что ли? Как будто полную индульгенцию[237] получил! Настроение просто взлетело до небес, но все же оставалась некоторая настороженность. С хорошей новостью мы разобрались, но Антуан упоминал и о плохой…

Хотя… Плевать мне на нее с высокой башни.

– Как вы думаете, Жан, сколько стоит ваша голова? – неожиданно поинтересовался Антуан.

Вопрос застал меня немного врасплох и, честно говоря, здорово ошеломил, но виду я не подал и ответил с легким поклоном:

– Смотря для кого, мессир. Как для меня – так она бесценна. Но думаю, если кто-нибудь решит за нее установить награду, то она вряд ли будет стоить более сотни золотых.

И насторожился. Насколько я понимаю, Антуан решил явить на свет плохую новость. Если судить по началу, то просто отвратительную…

Великий бастард слегка усмехнулся уголками губ:

– Я всегда считал вас, барон, необычайно проницательным человеком. И вижу, что не ошибался. Что вы знаете про Лигу мастеров клинка?

– Почти ничего, мессир. Одни слухи, недостойные упоминания, – ответил я и еще больше насторожился.

Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Слышал я про эту полумифическую организацию. Говорили о них как о братстве учителей фехтования. На самом деле братство обычных профессиональных бретеров, читай – убийц, которые частенько брались за весьма деликатные дела, не требующие огласки. Все просто и элегантно: намеренно спровоцированная ссора, поединок, объект вполне законно на небесах, а вознаграждение – в кармане. Кстати, мастер Понс из Перпиньяна как раз в этой Лиге и состоит.

– Данная организация существует, – коротко констатировал Антуан, – и слухи про нее по большей части верны, хотя, как и водится, значительно преувеличены. Мне донесли, что вас и вашего доблестного эскудеро пытались заказать им. Заказать, как барона ван Гуттена и юнкера Уильяма ван Брескенса. С упоминанием всех примет и прочего. Разговор этот происходил в Сарагосе три месяца назад. К сожалению, заказчик нам неведом, хотя и известно, что это лицо неблагородной крови и предположительно происходит родом из наших фландрских земель. Об этом свидетельствовала особенность произношения. У вас, Жан, есть мысли по этому поводу?

– Благодарю, мессир. – Я коротко поклонился бастарду. – Как говорится – предупрежден, значит, вооружен. Особых мыслей по этому поводу у меня нет. Право дело – это может быть кто угодно…

Отвечая, я лихорадочно прокручивал в голове список кандидатов на личность заказчика. Прецедент уже был… и не один. Я о дуэли на свадьбе Логана и попытке отравления. Но бастард говорит, что разговор был всего три месяца назад, значит, дуэль в сторону. К тому же там умирающий убийца назвал меня бастардом, значит, ему была известна моя истинная личина. А здесь заказывали как барона ван Гуттена. Причем вместе с Логаном. А скотта какими делами? Задачка, однако…

А если это?.. Твою же кобылу в дышло! Да это же Рафа! Сучонок Рафа! И к отравлению он вполне может быть причастен. Однозначно он, мерзкая рожа… Отлично! Отправляюсь в баронию, отрезаю швайнехунду уши, а потом морем, на шебеке, уже далее. Тем более что так будет быстрее и удобнее…

– Что ответили на предложения, нам тоже неизвестно, – продолжил Антуан, – но отталкиваться стоит от того, что его приняли. Сумма упоминалась более чем достойная…

Далее разговор касался только этой темы. Бастард со знанием дела дал мне несколько толковых советов, мы обсудили все детали поручения и мой маршрут, после чего Антуан откланялся, заверив в дружбе и благосклонности. И не только своей…

Проводив гостя, я закрылся в кабинете. Очень многое надо обдумать… и еще раз обдумать. Расстелил карту на столе и плеснул себе немного молодого анжуйского вина. Итак…

Придется опять примерить личину шевалье де Дрюона или шевалье де Сегюра. А то и обе попеременно. Сами понимаете, светить свое баронство в свете последних новостей не вполне благоразумно. Постараюсь проскользнуть серой мышкой, быстро и незаметно. Бретань – еще не официальная вотчина Паука, но влияние его там весьма велико.

Тук остается за меня – службу тянуть. Тогда с кем я отправлюсь? Совсем без спутника нельзя. Невместно, да и небезопасно. Иост или Клаус? Обоих – слишком приметно. Иост или Клаус? Вот же черт… Клаус, скорее всего, – парень не по годам силен, даже Туку приходится попотеть с ним в тренировочных поединках на алебардах и прочем дреколье. Опять же…

Раздался робкий стук в дверь.

– Да… – Я приготовился обрушить свой гнев на того, кто нарисуется в кабинете.

Как посмели господина от важных мыслей отрывать? Сюда дозволено вторгаться только Туку, и никому боле.

– Господин… – В кабинете появилась стройная, худенькая – практически невесомая – девушка в темном закрытом платье, поставила поднос на столик и сразу же стала на колени.

Не получится наорать. Это Земфира. Красивая немного странной диковатой красотой, совсем юная девушка. Та самая девчонка, которую я освободил из заточения. Она выжила, хотя на это уже никто и не надеялся. Отправить на все четыре стороны рука не поднялась. Зачем тогда освобождал, спрашивается? Да и идти ей совершенно некуда. Пришлось оставить при себе. Ох и выйдет мне когда-нибудь боком моя же доброта. А потом, когда она наконец заговорила, выяснилось…

Выяснилось, что Земфира – сарацинка, а точнее, сирийка. Внешне она не очень похожа на арабку, что вполне объяснимо: мать Земфиры – славянка, а точнее, русская из Твери. Наложница, а позднее любимая жена Гассана ибн Зульфикара – богатого и влиятельного купца из Алеппо. Каким образом Земфира оказалась замурованной в христианском монастыре? Ее история заслуживает отдельного подробного рассказа, а пока проясню вкратце. В чем-то история эта похожа на эпопею моих негрил…

Корабль, на котором отец отправил ее к родственникам в Александрию, захватили португальцы. Обычное дело. Христиане с правоверными одинаково пиратствуют, а их всех нагибают при случае полудикие берберы. После чего сирийку насильно крестили, а дальше, опять же против ее воли, монастырский постриг – и девушка, прямо как по этапу, начала путешествие по застенкам европейских монастырей. Млять, прививали ей мракобесы веру христианскую. Имея несгибаемый и в чем-то буйный характер, смиряться она не собиралась. В итоге, конечно, доигралась. Конечно, в этой истории есть темные пятна, вряд ли она говорит полную правду, но допрашивать ее с пристрастием я не собираюсь. Зачем?

– Встань, Земфира. – Я подошел к девушке. – Сколько раз тебе говорил: ты не служанка и не рабыня…

– Я твоя рабыня, господин! – горячо возразила сирийка и прижалась губами к моей руке. – Моя жизнь принадлежит только тебе…

Вот черт знает что. Как же сейчас не до тебя, родная…

– Я приказываю, Земфира.

Девушка наконец встала и, потупившись, сказала:

– Почтенная Лилит прислала тебе, мой господин, вечернее питье.

– Передашь ей мою благодарность. А теперь присядь. – Я показал сирийке на софу. – Присядь и расскажи: как вас устроили, нет ли в чем нужды?

Земфиру взяла на свое попечение цыганка, а я в свою очередь отдал им для проживания отдельный флигель и выделил средства на обустройство. Просто я обязан Лилит по гроб жизни, хотя она ничего не требовала и не требует. К слову, цыганка совсем не похожа на привычных мне ее современных соплеменниц. Статная пожилая женщина со следами былой красоты на лице. По виду – вполне испанских кровей, по манере одеваться – тоже. Исповедует христианскую веру, причем показательно набожная. Умна, именно умна, без присущей цыганам хитрости. Или с присущей, но мною не замеченной. Но все же она цыганка – этого не отнять. А еще я успел прикипеть к ней за время болезни. А она ко мне. Как-то, вынырнув из беспамятства, обнаружил, что цыганка поет мне колыбельную…

– Нет ни в чем нужды, твоей милостью, господин… – торопливо зашептала девушка, присев на краешек софы, и опять попыталась поцеловать мою конечность.

Да что же это такое?! Надо как-то объясниться, что ли…

– Зачем ты все время целуешь мне руку?

– Это выражение преданности! – убежденно заявила сирийка. – Ты спас мою жизнь – теперь она твоя.

– Пустое, Земфира. Тебе придется привыкнуть. У нас женщины не целуют руки мужчинам. Если те, конечно, не церковного сана. Совсем наоборот… – Я без особого умысла прикоснулся губами к ручке сирийки. – Вот так…

– Господин!!! – В громадных миндалевидных глазах Земфиры забушевало пламя, девчонка мигом соскользнула с диванчика и прижалась к моим ногам. – Ты не должен так поступать! Я недостойна!!!

М-дя… Педагог хренов. Почему недостойна? Да и ладно… Пусть выражает свою признательность как хочет. Вот не чувствую я к ней ровным счетом ничего. Красива, конечно, чертовка, – слов нет, но вроде бы закономерные чувства не возникают. Даже обычное мужское желание. Почему? Во-первых, молода она еще: считай, совсем ребенок. А во-вторых… Даже не знаю. Может, пресытился бабами уже? Да и не до нее сейчас. Понятно, что сирийку надо как-то переправить в Алеппо и, возможно, поиметь за это множество преференций среди тамошних купцов, но как? На самолет не посадишь, а самому переться туда – совершенно глупая затея. Живо какой-нибудь рынок невольничий украсишь драгоценной персоной. Но думать об этом буду потом, совсем потом… скорее всего, в четвертой книге… Книге?.. Какой книге? Совсем уже зарапортовался барон.

Быстро спровадил девчонку, пообещав наведаться к ним во флигель, и вернулся к карте. Значит, так… М-да… Это тебе не круиз по Лазурному побережью совершить. Франция как единое государство появится очень не скоро.

А пока предстоит вихрем промчаться по…

Нормандии! Считай, Паукова вотчина…

Бретани! Тут дела получше, пока плюют на Луи с высокого барбакана.

Да Кале посетить – пока еще аглицкий. Но это в самом начале путешествия.

Да не собственного развлечения ради, а вполне по государеву делу. Хотя вру: в Бретани – ради собственного. Ох и на славу развлекусь…

Глава 5

Но не сложилось… Черт… я уже ощущал вкус губ Матильды. Персеван практически с седла снял, объявив приказ срочно явиться ко двору. Закончилась формальная опала. Война… опять война. Карл решил нагнуть швейцарцев. Совсем они охамели, даже захватили Савойю – исконную вотчину Бургундии. М-да… накрылся отпуск…

Как-то все странно… Насколько мне известно, швейцарская конфедерация присылала послов с предложением навечно замириться. Причем обещала в любое время поставлять своих знаменитых вояк в войско герцога. Совсем за мизерную плату. Так нет… простите за тавтологию: послал Карл посольство. Нет, я все понимаю: кантонцы совсем недавно практически опустошили границы Бургундии, вырезав подчистую не один городок. За такое наказывать надо, но, черт побери, общая политическая обстановка совсем не складывается в пользу Карла. Даже я, вовсе не сведущий в европейской политике человек, понимаю это. Вот недавно Сигизмунд Австрийский прекратил вековую рознь и признал швейцарскую конфедерацию. Мало того, он подписал с ними договор о взаимопомощи. Простая арифметика: нам придется встретиться в бою не только с тупыми швейцарскими головорезами, но и с австрияками, которые в данное время на одну руку мылят с Всемирным Пауком против Карла. Опять же подзуживаемый Пауком Рене Второй спит и видит, как вернуть Лотарингию…

Черт… мне, конечно, лестно служить герцогу, которому искренне симпатизирую. Но… но все чаще мне кажется… Ладно… мои сомнения – это только мои сомнения. Делами нужно заниматься.

– Лейтенант, объявить перед строем: если кто-нибудь из солдат моей роты войдет в город, то сразу же будет повешен. Мы в этом не участвуем!

– Как прикажете, капитан! – Логан отсалютовал и, вздыбив жеребца, помчался в расположение.

Млять! Я взбешен! Нет… Я просто вне себя! Это не война… Зачем? Город сдался, оружие сложили…

– Барон… – раздался рядом слегка насмешливый, срывающийся на дискант прерывистый басок, – предлагаю дополнить ваше распоряжение: прикажите солдатам коллективно постричься в монахи. Право дело…

Я проводил глазами очередного защитника Грансона, нелепой куклой слетевшего с крепостной стены прямо на колья, торчавшие во рву, и обернулся. Наглая, судя по всему – британская морда. Прыщавый юнец, но размером велик. Эдакий детина. Коттдарме какой роты?.. Ну да, бело-красный фон, перечеркнутый Андреевским крестом. Двадцать первая рота кондюкто Джона Миддлетона. Именно его бриты вместе с ломбардцами сейчас вырезают сдавшийся гарнизон Грансона. Вместе с жителями…

– Потрудитесь представиться.

– Эдвард Бошан, десятый сын графа Вустера, лейтенант лучников кондюкто Джона Миддлетона, – с легким поклоном ответствовал брит.

М-да, более напыщенного ответа я еще в жизни не слышал.

– Барон ван Гуттен. Мы знакомы, Эдвард Бошан, десятый сын графа Вустера? – Я сделал акцент на потомственном номере наглого бритта.

– Нет! Мы не знакомы! – Англ гордо вскинул рыжую башку.

Так гордо, что забрало его салада съехало вниз и заклинило.

Я дождался, пока юнец опять явит свое обличье, и нейтрально поинтересовался:

– Если мы не представлены, то тогда что или кто дает вам право со мной заговаривать, Эдвард Бошан?

– Мне не нужно ничье разрешение…

Юнец не договорил. Потому что подъехавший к нам его непосредственный командир Джон Миддлетон с ходу засыпал своего лейтенанта приказаниями и отправил наводить порядок среди бесчинствующих в городе английских лучников. Затем Джон обеспокоенно обратился ко мне:

– Жан, я надеюсь, ничего непоправимого не случилось?

– Вы вовремя, Джон. – Я устало кивнул своему старому знакомцу. – Но потрудитесь объяснить своему лейтенанту, что с такими манерами он недолго проживет.

Честно сказал. Вот ей-богу, не в настроении я заносчивых юнцов на место ставить, но, если придется, – зарежу и не поморщусь. Хреновато себя чувствую, да и вообще, грех на душу не хочется брать. Даже обрадовался тому, что моя рота не будет в приступе Грансона участвовать. Ну и в последующей вакханалии тоже.

– Ох уж эти юнцы… – облегченно вздохнул англичанин. – Ф-фух… слава богу, еще чуть-чуть – и я лишился бы своего лейтенанта и сына хорошего друга…

– Не берите в голову, Джон. Приглашаю вас ко мне в шатер на ужин. Насколько я понимаю, большой совет случится только завтра поутру, поэтому мы успеем…

Я не договорил, потому что в мой горжет с лязгом ударила стрела, а в полусотне метров впереди, в густых кустах, произошло какое-то движение и мелькнула белая котта…

Чуть не вылетел из седла – удар оказался сильным, да и неожиданность роль сыграла. Но ноги сразу дали шенкелей, и Роден, скакнув как камень из пращи, понес меня по направлению к стрелку. Блеснула выхваченная из ножен эспада, и… ничего; перед кустами, как назло, оказался овражек.

Иост и Клаус рванули по дуге в обход оврага. Черт… неужели упустим?..

– Жан, сюда! – донесся возбужденный рев Миддлетона.

Покрутил головой и увидел спешившегося бритта в десятке метров правее. Англ, рыча аглицкие матюги, кого-то нещадно пинал, лупил плашмя тесаком, грозясь зарубить и вообще всякого разного нецензурного позору на оппонента навести.

Ну да – этот может… Сука, неужели сейчас станет ясно, кто против меня мутит?..

Соскочил с Родена и узрел непонятное тельце в котте роты того же Миддлетона, закрывающееся руками от ударов своего командира.

– Стой, Джон… – Я оттащил в сторону входящего в раж бритта и взял за грудки тощего усача с уже здорово расквашенной мордой. – Говори, suka, кто заказал. Говори, padla! Порву на куски, urod!!!

– Он! Он приказал! – Палец стрелка совершенно точно указал на моего старого знакомца Джона.

– Да я тебя! – Бритт занес меч и осекся, увидев мой взгляд. – Жан! Неужели ты думаешь…

Песец! Не может быть… Не верю…

– Я ничего не думаю, Джон… – Я притянул к себе стрелка. – Четко и ясно: кто тебе приказал в меня стрелять? Хочешь на дыбу, урод? Я тебе ее устрою…

– По его приказанию!!! Мне передали его приказ…

Ф-фух… Знаете, как отвратно видеть в своем товарище предателя? Млять… а я уже было поверил…

– Кто передал?

– Эдвин!!! Эдвин Косое Брюхо!.. Мой десятник!!! – завопил лучник, со страхом косясь на острие кинжала. – Задатку два золотых дал. Молвил: ваше поручение, господин капитан…

– В расположение его… – бросил я пажам и вопросительно посмотрел на Миддлетона. – Джон…

– Через час, Жан… – Бритт уже сидел в седле. – Через час этот Эдвин будет у тебя. Клянусь мощами святого Гумбольдта…

Даже с подпаленными боками лучник не сказал ничего нового. Якобы подошел десятник и, показав туго набитый кошелек, предложил подстрелить вон того кабальеро на холме. На дестриере, с подзорной трубой и черно-фиолетовым плюмажем. Приказ самого кондюкто, как раз он сам с этим кабальеро и беседует. Типа специально под выстрел подвел. Целился, паразит, прямо в глаз, но чутка оскользнулся, и стрела тюкнула в стальной горжет. Лук – не арбалет… к моему счастью. Мама…

– Капитан… – В шатер вошел постовой. – Там, значится, бритты пожаловали… и много разных…

– Этого пока оставьте в покое, – скомандовал я профосу и вышел на двор. – Святые грешницы, Джон, что за…

Картинка и правда занимательная…

В рядок лежат три трупа: двух бриттов и один женский, с отсутствующей головой. Дальше два увечных стрелка: первый стоит, опираясь на дрючок, а второй лежит, постанывая, на дерюжке; здесь же сам Джон с каменной мордой и босоногий полупьяный капеллан со святыми атрибутами: Евангелием и распятием в руках. Да все офицеры его роты выстроились как на параде…

– Господин барон… – Миддлетон шагнул вперед и сделал официальный поклон, – произошло досадное недоразумение. Я готов его прояснить и, в случае вашего неудовлетворения сим прояснением, ответствовать вам на суде чести под порукой Господа нашего. Бенджамен, начинайте…

Один из офицеров показал тростью на стрелка с ногой, замотанной окровавленными тряпками, и опирающегося на корягу. Лучник проковылял вперед и смачно поцеловал подставленное капелланом распятие. Потом положил руку на Евангелие и, гулко кашлянув, начал говорить:

– …Э-э… Значица, клянусь Святым Евангелием говорить правду и одну только правду… Значица, мы с Фомой… ну-у… его еще Безносым кличут… – Англ обернулся и показал на крайний труп: – Так вот… значица, нашли мы вот эту кралю…

Теперь бритт указал на женский труп.

– …нашли в подвале… только она тогда еще живой была… и начали употреблять… ну-у, как водится… по назначению, значит. Только по первому заходу сделали, как заявился Эдвин Косое Брюхо с Длинным Мерлином…

Грязный палец ткнул во второго мертвеца, а затем на раненого.

– …кх… и грят: делитесь или мы ей сейчас башку срубим…

Капеллан вдруг оживился и толкнул раненого. Тот взвыл и забормотал:

– Истину глаголет Фуллер… истину… Они давеча нам с Брюхом в кости проигрались…

Доминиканец еще раз пнул несчастного, но теперь давая сигнал замолчать.

– Во-во… – согласно закивал головой первый докладчик. – Грят, платите или девку забираем. Ну а мы… эта… ну… в общем, послали их… Тогда Брюхо взял и срубил голову девке. А Безносый… не я, а он это, клянусь святым Варфоломеем… взял и двинул мечом по башке Брюху. А Длинный… А я потом… А мы… А он… Вот…

Я смотрел на все это безобразие и не знал: плакать мне или смеяться. Не иначе лукавый шутит. Вот же он, явный свидетель – казалось, прямо в руках… И на́ тебе… Твою же кобылу… Мне что, теперь в доспехе даже в сортир ходить? Однозначно Джон к покушению не имеет никакого отношения. Но мне от этого совсем не легче… Млять, а кто? Сегодня повезло, а завтра может и не свезти. Сука… что же делать?

– Удовлетворены ли вы, господин барон, сими обстоятельствами и прояснениями?..

М-дя… удовлетворен ли я? Да ни хрена… но ничего не поделаешь. Джон явно ни при чем, а доводить дело до поединка с ним – глупость первостатейная. Да и Карл… Млять…

Криво улыбнулся Джону и кивнул:

– Да, я полностью удовлетворен. Мое приглашение остается в силе. Прошу в мой шатер. И это… не будете ли вы возражать, если мои люди еще побеседуют с этими… вашими…

Англ оттаял лицом и великодушно махнул рукой:

– Легко… но только до казни…

Я только сейчас заметил, что профос с подручными вязали бриттам руки. Ну да… за резню между собой по головке не гладят. Да, собственно, сейчас за все воинские преступления – одно наказание. Гауптвахты как таковой пока не существует. Вместо нее – виселица, а то и плаха. Но плаха положена лицам благородного происхождения, так что повесят сушиться уродов на мартовском солнышке. Да и поделом…

– Жан, тут еще это… – Джон подозвал к себе того самого юнца, пытавшегося мне сегодня нахамить. – Лейтенант Бошан хочет сказать вам пару слов. Явите милость его выслушать. Это моя личная просьба.

– Господин капитан… – Парень, отчаянно смущаясь, очень завуалированно попросил прощения. Явно не своими словами – кто-то подучил. Может, и сам Джон. Пацан явил собой полное смирение и раскаяние. И еще плохо прикрытое восхищение моей персоной.

Вразумили уже парня. Ну да… я такой… слухи о Бароне Жестокие Клинки уж вовсе жуткие ходят. Да и о моем особом положении при дворе – тоже. И о фаворитстве у государя… Да и ладно. Вроде неплохой малыш. Неотесанный, правда. Прощаю, не жалко…

– Пустое, Эдвард. Если ваш командир не возражает, можете остаться с нами отужинать.

Парень просто вспыхнул огнем от радости, а Джон не стал возражать. Эдвард оказался его дальним родственником и к тому же сыном лучшего друга и формального сюзерена.

Ужин ожидаемо смазался. Я, зараза, еще толком напиться не могу – свято соблюдаю диету, предписанную цыганкой. Сидр – бульон – травяные настойки, травяные настойки – бульон – сидр… Осточертело уже.

Немного порадовали Хорст и профос. Дознаватели, ёптыть… Выяснилось: покойный заказчик моей персоны общался намедни с каким-то ломбардцем. Но вот с каким? Это так и осталось загадкой. Их, этих ломбардцев, в войске тысячи три… Граф Галеотто руку приложил? Или набивающийся ко мне в друзья Кампобассо? Вот же хрень…

Ночью не спалось. В голову лезла всякая дрянь. Закончилось тем, что я с адски болевшей башкой стал подозревать всех и вся. Так и свихнуться можно… Плюнул и принял ложку настоя опия, который под моим наблюдением соорудили на случай ранений и всяких травм. Для меня же. Типа наркоз.

И вырубился…

Ну вот, уже наркоманить начал…

Хочу домой…

К Матильде под бочок…

Навоевался…

О-о-о… розовые слоны полетели…

А утром, на совете, выяснилось, что к Грансону идут две колонны швейцарцев. И они играючи сбили наш авангардный пост и осадили замок Вомаркюс, взятый позавчера Жоржем де Розюмбо, командиром гвардейских лучников.

Глава 6

Интересно, отразят ли в будущем историки это сражение? Вот что-то я не припоминаю битву при Грансоне. Хотя и неудивительно, я-то и про остальные ни хрена не знаю. Вот как-то не интересовался историей в своей прошлой жизни. Вру… Бородино и Ледовое побоище не забыл. Но от этого мне не легче.

Итак… швейцарцы уже хорошо заметны даже невооруженным взглядом. Идут тремя баталиями. Рядом с первой, под названием форхут, идет вторая – гевальтшауфен. Она держится левее и немного позади. А третья – соответственно наххут – совсем сзади. Наххут предназначен для оказания помощи двум первым и порой даже не ввязывается в свару, ожидая удобного момента.

Блестят латы у великанов-доппельсольднеров[238] первого ряда, частокол длиннющих пик и алебард. Множество знамен, вымпелов, значков. Ни один кантон, клан и даже семья без своего стяга в бой не пойдут. И, конечно, огромный красный флаг с белым крестом посередине – знамя древнего германского союза.

Швейцарцы прут, бормоча в такт шагам какую-то незатейливую песенку. Что-то вроде: «…трах-трах-тибидох, мы щас всех порвем…» Я, конечно, ее не слышу, но про песенку знают все. Меломаны, мля…

Кое-где мелькают конные рыцари, но таких абсолютное меньшинство: на двадцатитысячную армию едва с полсотни наберется. Хотя многие риттеры идут пешим ходом в фаланге – не брезгуют стоять плечом к плечу с горцами и козопасами. Швейцарцы, одним словом…

Генеральная диспозиция бургундской армии известна. Сейчас форхут польют стрелами и болтами. Затем понесутся в атаку конные жандармы. По идее подразумевается, что они расстроят фалангу, после чего вступит в дело наша пехота и артиллерия. Они, кстати, только подтянулись, не успевают занять позиции. Как раз жандармы дадут им необходимое время. Как бы и нормальная диспозиция, вполне выигрышная. Но, кажется, кретьены с этим категорически не согласны…

А ваш покорный слуга, как и всегда в последнее время, осуществляет со своей ротой прикрытие ставки. Не пущает Карлуша нас воевать. Собственно, и не предназначена для этого лейб-гвардия. Да я особо и не огорчаюсь – побуду наблюдателем. С холма открывается завораживающая панорама. Озеро Невшатель с водами темно-изумрудного цвета, склоны гор увиты виноградом. Да… Швейцария – реально красивая страна. Никогда не переставал удивляться. Тем более природа здесь еще совсем не испорчена цивилизацией. Все в дико-первозданном виде. И население дикопервозданное. Хотя и грамотное в военном деле…

– Ох и ладно стервецы идут… – похвалил я швейцарцев. – Тук, видишь?

– Да, монсьор. Их даже поболе, чем нас, будет… – высказался Логан. – Хотя какая разница? Больше – меньше… все равно порубим. С божьего благословения…

– Это точно… – Я не разделил оптимизма Тука, но вслух свои опасения не высказал.

– Опять без нас, монсьор… – буркнул с недовольной рожей Логан. – Я вот, право, не понимаю. Может, прогневили государя чем?

Ну да… в расстройстве лейтенант лейб-гвардии юнкер Уильям ван Брескенс. Не пускают его воевать, а следовательно, лишают дополнительного заработка в виде трофеев. А то, что эти горные козопасы могут его на буйную головушку укоротить, – скотта как бы и не беспокоит. Шотландец, одним словом.

К слову, швисы пленных не берут. Ни знатных, ни простых солдат. Недосуг им с выкупами возиться. Обдерут все ценное – и алебардой по башке. Могут еще чего позатейливее выдумать. К примеру, защитников бургундского городка Штеффис они просто перетопили как котят.

Глянул на своего лейтенанта. Красавец, однако. Верхом на добром андалузце в справном конском доспехе. Увесистая клеймора[239] в чехле при седле. Логан недавно приобрел по случаю полный кастенбруст с богатой золотой чеканкой и выглядит более чем солидно. Правда, как всегда сэкономил на ремонте, и кирасу здорово портят грубые заплатки – прежнего владельца кто-то щедро охаживал клевцом. И на армете вмятина едва выправлена.

– Ты чего, скупец, денег на ремонт пожалел?

– Так заметно? – Тук скосил глаза на заплатки. – Вроде ничего, монсьор.

– Ладно, сойдет для сельской местности… дай отмашку явить ко мне мэтра Пелегрини. Хватит ему со своими канонирами языками чесать.

Опять глянул в подзорную трубу… Ну да, началось уже. Палят лучники и арбалетчики вовсю.

– Не, ты смотри, как идут, сволочи! – Я вслух восхитился действиями стрелков.

Швисы просто переступали через своих убитых и раненых и неумолимо перли вперед. Создавалось впечатление, что их поливали теплой водичкой, а не болтами с гранеными наконечниками.

Интересно у них построена фаланга. Первые пять рядов вооружены длинными – по пять с половиной метров, пиками. Да еще сам наконечник с треть метра. Середина баталии – с алебардами, двуручниками и люцернскими молотами[240]. М-да… сами понимаете, что будет с тем, кто прорвет первые ряды. Но вооружение – это не самое страшное. Сила швейцарской фаланги – в ее маневренности. И баталии не зря так странно расположены. В случае необходимости они могут с легкостью помогать друг другу, отражая фланговые удары. Не знаю, кто из швейцарцев такое придумал, но он явно военный гений.

– По вашему приказанию, капитан. – Возле меня осадил лошадку мэтр-бомбардир Пелегрини.

– Сколько у вас картечных выстрелов на каждое орудие, мэтр Рафаэлло?

– По пять капитан, но это при орудиях. Можем подтянуть резерв, и получится еще столько же. Делов-то – с бочек крышки сбить… Прикажете?

– Приказываю. Но это уже после того, как вы установите по три орудия вот здесь и здесь… – Я показал ломбардцу на возвышения по бокам дороги. – Орудия зарядить, ждать команды. Направление выстрела… ну это вы и сами понимаете.

– Вы думаете, капитан?.. – Мэтр Рафаэлло не договорил, но по выражению его лица мне и так стало понятно, что хотел сказать ломбардец.

– Нет, мэтр Рафаэлло. Я так не думаю, но могу предположить все что угодно. Выполняйте приказ.

В самом деле, а какого хрена я перестраховываюсь? Отправил ломбардца и прислушался к себе. Да нет – никакой особой тревоги или внутреннего беспокойства не ощущаю. Тем более предчувствий. Тогда что? А хрен его знает… Ладно, видно будет.

Что там? Ничего себе… Кантонцы начали отгавкиваться, причем не только арбалетами, но и огнестрелом. Ветерок сбивает с наступающей фаланги грязноватые комочки дыма. Ты смотри, и до них прогресс докатился… Но слабо, очень слабо… в таком количестве – толку от этих ручных кулеврин ровным счетом никакого…

Гулко задрожала земля – это рядом пронеслись конные жандармы. На первый взгляд может показаться, что никто не сможет устоять против закованных в железо громадин. Жуткое и одновременно красивое зрелище. Но это только на первый взгляд…

Карл решил ускорить их выступление: похоже, из-за того, что артиллеристы совсем замешкались. Эдак вовсе подведут под цугундер…

Черт, вот все не как у людей… Окружить лагерь рогатками и рвами, установить грамотно орудия – и можно, особенно не напрягаясь, методично расстреливать конфедератов. Тем более орудий у нас почти сотня – это против двух швейцарских. С головой хватит. Так нет, рыцарственно ринулись навстречу врагу…

Но у меня, как вы догадываетесь, никто совета не попросил. Карл планирует диспозицию лично сам, и я никому не советую ему перечить в это время. Ну а мы, верные его вассалы, обязаны гениальные замыслы исполнять беспрекословно. Даже если они… Но не будем о плохом.

Понеслись жандармы… Кто там впереди на лихом коне? Синее знамя с орденом Золотого Руна и щитом, по четвертям которого расположены горны? Да это же Шатогийон! Рыцарь Золотого Руна, Луи де Шалон, сеньор де Шатогийон… Что могу сказать – лихой рубака, благородный кабальеро, но… этого может оказаться мало. Хотя загадывать не буду. Глупцом и излишне самонадеянным Луи никогда не был.

– Тук…

– Да, монсьор?

– Вот как бы ты сейчас действовал на месте государя?

Логан удивленно крякнул, помедлил немного, рассматривая из-под ладони поле боя, и заявил:

– Грешно себя на место государя ставить, но вам скажу, монсьор. Я бы этих петухов ряженых точно не посылал бы. Стенка на стенку, пешая баталия на пешую баталию. Предварительно, конечно, этих уродов болтами и жеребьями качественно проредить. А уже потом фанфароны в действие пойдут. Значица, добивать…

– В чем-то ты прав, братец… – Я подумал, что в стратегии Логана есть свой резон.

За исключением того, что швейцарцев никто еще толком не смог победить в пешем строю. Случилась у них как-то накладка: кажется, с итальянскими кондотьерами, но тогда их было раз в пять меньше. А в равном количестве – ни у кого пока не получалось.

М-да… остается уповать только на Господа Бога. Да и на кого еще уповать, если, по слухам, швисы вполне сознательно лезут на копья, чтобы прорвать строй неприятеля! Как там его… Винкельрид? Ну да: так, кажется, звали того швейцарского рыцаря, который в битве при Земпахе стал основоположником такого ужасающего приема. Панигаролла намедни рассказывал. Ужос и страх господень – и как с ними воевать?

Нацелился подзорной трубой на поле боя. Конница разделилась на две колонны и атаковала форхут с разных сторон.

Черт, а я не прав был… грамотно работает Шатогийон. Сдуру не ломятся в фалангу, снесли несколько пик, перестроились и опять ударили, но уже в другом месте. Черт… красиво же! Слаженно и грамотно. Еще удар… Опять перестроились и наскочили с разных направлений… А действует, действует такая тактика! Конфедераты пока успевают перестраиваться, но уже начинают мешкать, и продвижение почти остановилось.

Вот же зараза: ловлю себя на мысли, что сам не против среди жандармов оказаться. Дурной пример заразителен…

– Пробили, монсьор! Пробили! – вдруг заорали в голос Иост и Клаус. Пацаны залезли на деревья и оттуда комментировали ход битвы.

– А ну рты закрыли! Сглазите еще… – рыкнул на них Логан и размашисто перекрестился.

Точно прорвали! Ударили прямо в угол строя – швисы не успели среагировать. Есть! Развалили форхут! Синее знамя уже в баталии, прямо в центр прет Шатогийон…

– Давай, давай… – прошептал я и тоже перекрестился. – Похоже, пронесло… Стой! Стой! Какого хрена?!

И от ужаса я чуть не прикусил губу. Швейцарцы умудрились сомкнуть строй, заперев часть жандармов в середине форхута, а вторая баталия конфедератов, ускорившись, отогнала остальную бургундскую конницу в сторону. Но как?

Синее знамя упало, фаланга опять неотвратимо покатилась к нам. Млять… да что за хрень?

– Монсьор! Да что же это делается! – в сердцах проорал Тук. – Куда они прут?

Конница, повинуясь реву сигнальных труб, стала откатываться вправо и назад, освобождая сектор обстрела для артиллерии, и вдруг неожиданно сорвались с места пехотинцы. Только они пошли не в атаку, а побежали вспять, оголяя позиции канониров.

– М-мать!!! – Я приметил, как несколько кондюкто ринулись наперерез своим людям, но ручейки пехоты, обтекая их и все ускоряясь, неумолимо понеслись в сторону Грансона. – Тук, но почему? Козопасы до них даже не добрались!

– Матерь Божья, матерь Божья… – Логан непрерывно крестился.

Кантонцы страшно взревели – рев донесся даже до нас – и перешли на рысь, с легкостью подминая отдельные группы стрелков, продолжающих вести по ним огонь.

Рявкнули орудия, поле боя затянуло дымом, а когда он рассеялся, красные штандарты конфедератов уже мелькали на орудийных позициях…

– Все… – прошептал Логан и потянул из чехла клеймору.

– Скажешь «все», когда твоя башка будет торчать на алебарде! – в сердцах заорал я на скотта. – Строй людей, как я тебе говорил. Команды отступать никто не давал. Бейте колья, собирайте рогатки, мать вашу! Пошли людей в ставку, передвижные укрепления сюда сносить…

Затем пришпорил Родена, выскочил к лагерю и увидел, как к нам стройными рядами выдвигаются лучники. А впереди них спокойно едет Жорж де Розюмбо.

– Жорж, вы же были в Вомаркюсе?!

– Был, Жан. Мы отразили все приступы и просочились назад еще утром. – Командир лейб-гвардии устало протер лицо грязным платком. – Надеюсь, вам не надо объяснять, что нам предстоит?

– Сколько вы привели людей? – ответил я вопросом на вопрос и почувствовал пробежавший по спине холодок.

– Эскадра камергеров Отеля и сотня лучников тела. Возможно, еще присоединятся отступающие стрелки сэра Джона. Он как раз пытается их собрать.

– А государь?

– Он отступил к Грансону с личной свитой и охраной. Наша задача – задержать неприятеля в случае преследования герцога. Давайте подумаем о диспозиции… хотя какая тут, к дьяволу, диспозиция?..

– О чем это вы, Луи? Даже умирать стоит по стройной, заранее составленной диспозиции. О! Смотрите, Миддлетон сюда гонит свой сброд, как баранов. Скоро и ломбардцы появятся. Прикажите камергерам ловить беглецов, а мы пока прогуляемся в сторонку. – Я увлек за собой командира лейб-гвардии…

Ну а что: помирать – так с музыкой. Да и вообще, может, конфедераты никого преследовать не будут – и на орудийных позициях хватает добра: грабь не хочу. А мы постоим немного да и уйдем с честью. Никто же не заставляет нарываться. Приказ прикрыть в случае преследования – он такой… почти формальный.

Глава 7

М-да, таким разношерстным отрядом я еще не командовал. Почему я? Да потому что присутствующие Миддлетон и Розюмбо практически самоустранились. Встали в строй и собираются геройски сгинуть во славу Бургундии. Джон так и сказал: помру как солдат, дабы позору не имать. А Жорж так и вообще молчит. Взял пику – и молчит.

А мне командовать… да и ладно. Потрепыхаемся еще; правда, думается мне – совсем недолго. Это если швисы все-таки решатся на преследование. Пока они задержались на позициях нашей… тьфу ты, уже не нашей артиллерии. Просто охренеть! Почти сотню орудий – считай все, что было у бургундов, трофеями взяли. Представляю, какими поносными словами историки будут Карла хаять…

Конфузия, однако. Хотя тут дело в простой несогласованности. Пехота приняла маневр жандармов за отступление и ринулась бежать. Все просто до безобразия.

Млять… отдувайся теперь за них. Интересно, даст мне Карл посмертно орден? Очень уж мне хочется Золотое Руно получить. Благо его кавалеров с каждым днем становится меньше. Вот и сегодня как минимум парочка сгинула. Дракон Золотого Руна! Звучит, ёптыть! Хотя это я ерничаю. Не светит он мне ни в коем разе. Дают не за доблесть, а по совокупности. В которой статусное положение – едва ли не на первом месте. А я в публичности обычный серенький барончик. Хотя и небесталанный…

– Они выдвинулись, монсьор, – грустно подсказал мне Логан и без команды помчался к своим арбалетчикам.

– Вижу, братец, вижу… – Я приложился к подзорной трубе, а потом решительно спрятал ее в седельную сумку. – Иост, Клаус, ко мне!

– Монсьор?

– Берите Родена и валите вон на ту горку. Ждете результата. Если поймете, что того… Словом, Иост знает, что делать. И сразу говорю: увижу, что вернулись в строй – убью…

– За что, монсьор, позорите нас?.. – вдруг зашипел со злостью Клаус. – Да вы… да мы… да они…

– Это прямое оскорбление, ваша милость, – спокойно и решительно поддержал его Иост. – В случае вашего повторного подобного приказа мы будем вынуждены сложить с себя пажеские обязанности.

– Да я вас!..

– Ждем приказа, ваша милость… – Иост упрямо закусил губу.

– Марш в строй, щенки!.. – Я сначала хотел разораться, но просто не смог. – Взяли арбалеты – и если хоть один болт мимо пролетит, не видать вам сана эскудеро, как своих ушей. Что застыли? Бегом…

– Монсьор! – в один голос восхищенно воскликнули пацаны и, торопливо клюнув меня в руку, умчались на позицию.

Что? Взрослые они уже. Да и правда, зачем позор на парней наводить. Их не поймут… в первую очередь они сами себя не поймут. А это похуже будет.

Подхватил фламберг и пошел к строю. Ну-кася, какая она на вкус, кровушка-то швейцарская?..

Две баталии конфедератов остались на месте, к нам приближалась всего одна, передовой форхут – примерно в пару тысяч голов. Ровно идут, сволочи. Песню горланят…

А у нас? Моих в общей сложности полторы сотни… чуток побольше – отсутствуют негрилы, они в полном составе охраняют герцога; сотня лучников тела, пять десятков камергеров – разных там хлебодаров и виночерпиев. Джон еще сотню своих стрелков сумел организовать, да еще с полторы сотни пикинеров ломбардских прибилось во главе с моим старым знакомцем лейтенантом Винченцо Гримальди. Как всегда, в изрядном подпитии. А, ну да… три десятка швабских кулевринеров еще в наличии. Да, и такие в бургундской армии были… Ключевое слово – «были»…

– Жанно! – радостно рявкнул Винченцо, по обычаю прихлебывая из фляги. – Когда уже нас к чертям собачьим убьют?

– Очень скоро, Винченцо. Немного осталось… – Я не глядя отмахнулся от ломбардца и побежал к канонирам.

Потом к арбалетчикам и лучникам, затем к мосарабам и кулевринерам. Пикинеры, камергеры… Вроде все… Теперь можно и в строй.

– Подвиньтесь, сэр Джон, – я шутливо толкнул англичанина, – хочу разделить с вами частичку славы.

– Не возражаю, – угрюмо буркнул Миддлетон. – Странно… Жорж мне те же слова сказал…

Солдаты изумленно обернулись на наш дружный хохот. А что? Ей-богу, как гора с плеч свалилась. Даже настроение поднялось…

Итак? Я себя гениальным полководцем не считаю… Хотя… вот выживу сегодня, тогда разберемся с этим. А вдруг? Мне кажется, я разгадал секрет непобедимости конфедератов. Или просто с ума уже схожу?

В форхуте наконец нас разглядели. Взревели трубы, первые ряды ощетинились пиками, баталия перешла на легкую трусцу, а потом неожиданно стала замедляться и пытаться перестроиться. Ну да… справа начался крутой горный склон, а слева – лес. В обход не пойдешь, да и, как мне кажется, на мелкие отряды они делиться не будут, просто воевать вне строя швисы не умеют. А впереди у нас три ряда рогаток и целый частокол из кольев. А на флангах – серпентины…

– Не стрелять!!! – заорал я, надсаживая голос. – Ждать команды!

Приказ живо подхватили сержанты и разнесли по строю. Нависла угрюмая тишина…

Форхут швейцарцев разделился на три отряда, которые выстроились один за другим. Заныли трубы, раздался рев сотен глоток – и швисы бегом ринулись вперед.

Окончание моей команды открыть огонь потерялось в грохоте серпентин. По направлению к конфедератам протянулись длинные огненные языки, все заволокло едким дымом. Не успел он рассеяться, как громыхнуло опять. Затрещали аркебузы и кулеврины…

Порыв ветра открыл страшную картину: все перед нами было завалено изорванными и изувеченными телами, а прямо по ним, оскальзываясь на кусках мяса, перли яростно вопящие бородатые швейцарцы с алебардами наперевес. По ним прошлись темноватым облачком стрелы и арбалетные болты. И еще… еще раз…

– Что ж ты, мэтр, мать твою!.. – заорал я и начал лихорадочный отсчет… Пять, шесть… накатили назад на позицию и пробанили стволы… десять… пятнадцать… закинули картузы с порохом, наложили пыжи и забили; …двадцать… двадцать пять… в дуло влетели колбасы из мешковины, начиненные картечью… бомбардиры поднесли к затравочным отверстиям огонь… Млять!

Мосарабы успели перезарядиться раньше. Грохнул дружный залп, его поддержали арбалеты с луками, а только потом разродились серпентины.

Все! Теперь без них, будут долго охлаждать стволы водой с уксусом…

На рогатки, заваленные трупами, уже никто не лез. Несколько групп, на ходу импровизируя, пытались нас обойти, но, потеряв до десятка человек под болтами и стрелами, отошли назад, к основной баталии.

И все? Я почувствовал, как под доспехом ручейками стекает пот. Черт… уже в сабатонах хлюпает. Я случайно не… это?.. Да вроде нет…

– Жан… смотри… – толкнул меня локтем Миддлетон.

Я посмотрел и не поверил своим глазам. От конфедератов шел к нам какой-то мужик в архаичном хауберке, а рядом с ним юнец в зеленом берете с петушиным пером и такого же цвета шоссах махал пикой с привязанной белой тряпкой.

– Мириться хотят? Да не может быть!

– Жан! Ты смотри, каков! – Миддлетон восхищенно заорал и на этот раз показал в тыл.

Я, ожидая очередную пакость, с замиранием сердца оглянулся и… с чувством облегчения выругался!

К нам подходил крупный разношерстный отряд солдат, во главе которого красовался с гордо поднятой головой совсем юный лейтенант. Тот самый, десятый сын какого-то там графа. Не, ну стервец!!! Где он их столько набрал?!

Солдатики под ор десятников сразу стали вливаться в строй, а лейтенант, грюкнув латной перчаткой по кирасе, доложился:

– Осмелюсь доложить, господа. Со мной три сотни…

Тут он запнулся и совсем по-детски покраснел.

– Эдвин! Принимайте командование над отрядом прикрытия наших орудийных позиций… – Я оглянулся на Миддлетона и де Розюмбо и, увидев, как они одобрительно закивали головами, продолжил: – Лейтенант ван Брескенс введет вас в курс нашей диспозиции. И еще… Вы молодец, Эдвин Бошан! Буду иметь честь рекомендовать вашу храбрость нашему государю. Ну что стал?! Бегом, бегом!

Так, уже легче, но все еще хреново. Даже полный песец. Ну что же, посмотрим, чего от нас хотят долбаные конфедераты.

В сопровождении Клауса с салфеткой на пике выступил навстречу швейцарским парламентерам.

– Гауптман Ганс Вальдманн… – с кривой ухмылкой представился швис.

– Кондюкто лейб-гвардии его светлости Карла Бургундского барон ван Гуттен… – представился в свою очередь и нагло уставился в глаза швейцарцу. – Насколько я понял, гауптман, вы хотите сдаться?

– После переговоров я оттяпаю тебе башку, барон! – с возмущением рявкнул гауптман и потянулся к топору.

– Поединок? Без вопросов. Я выдеру кольцо из твоего носа, бычок… – Я со смехом ткнул на изображение быка на котте швейцарца. – Прямо сейчас и здесь же!

– Да как ты смеешь!.. – заревел конфедерат и чуть не двинул кулачищем своего пажа, осторожно попытавшегося обратить на себя внимание. – Что? А… ну да…

Гауптман несколько раз шумно вздохнул и, едва сдерживая гнев, снова обратился ко мне:

– Тут эта… словом, мы готовы отпустить вас к чертям собачьим. С оружием и знаменами… Иначе передавим как щенят.

– И что же мы вам за эту милость должны будем?

– Вот это! – Гауптман ткнул рукой куда-то мне за спину.

– Что? – Я сразу не понял, что хочет дикий швис. – Это? Ну не-эт…

До меня наконец дошло, чего хочет конфедерат. За нами, над леском, возвышался золотой шпиль шатра Карла Бургундского. Естественно, уже пустой… герцог со свитой рыцарственно смылся оттуда.

– Почему нет? – Кантонец недоуменно выпятил глаза. – Вашего господина там уже давно нет. Отдавайте – и валите. А на съезде кантонов меня за этот трофей включат в песнь славы…

И немного сконфузился, поняв, что выдал лишнее.

– Я даже не знаю… – изобразил я мучительные сомнения. – А подумать можно?

– Недолго! И не забывай, барон, что у нас с тобой поединок…

Итак… еле сдерживаю себя, чтобы не пуститься в пляс. Да на хрен мне этот шатер сдался? С удовольствием сменяю его на свою драгоценную жизнь… М-да… Но это я. Остальным капитанам предмет сговора являть нельзя ни в коем случае. Упрутся рогом: типа потеряют с шатром свою честь. С этими рыцарственными придурками надо держать ухо востро…

– Гауптман… давай так. Только солнце коснется вот этой вершины, мы снимемся и уйдем. Забирай шатер и все то, что там найдешь.

Идет?

– Идет… – явно обрадовался бородач. – Я как раз пока разомнусь с тобой немного. Гы-гы-гы…

– Не спеши. Давай сюда своих выборных… как их там… старейшин… старцев… aksakalow…

– На хрена? – искренне удивился швейцарец. – Э-э-э… не доверяешь моим словам?

– Кому? Тебе? Конечно нет! Давай, форвертс, шнеллер, а я пока своих приведу. И это, драться я буду с тобой на… да все равно, но я с цвайхандером…

Вот так, с ними надо говорить на понятном им языке. В задницу куртуазию…

– Ну что, Жан? – Жорж и Джон с опаской уставились на меня. – Что они хотят?

– Договорился. Мы беспрепятственно уйдем. Через пару часов.

– А не будет ли в этом урону нашей чести? – с сомнением покрутил головой де Розюмбо. – А может?..

– Рано помирать. И урону чести не будет… А пока пошли, посмотрите, как я этому быку рога посшибаю…

Кантонцы оказались не столь уж дикими. Во всяком случае, условия поединка выборные делегаты обсуждали достаточно учтиво и профессионально. Моими секундантами, как вы уже догадались, выступили оба капитана. Хотя про секундантов – это моя отсебятина: нет такого термина пока.

Я нешуточно просил Бога, чтобы еще и они не влезли в свару. И так договор похож на полную авантюру: пока не окажусь возле Грансона, не поверю, что нас выпустили. Так что не стоит горцев излишне будоражить. Уже кажется, что под их взглядами латы сейчас расплавятся.

Ганс оказался дворянином, причем даже рыцарем из Цюрихского кантона. Хотя мне все равно.

– Готовы? – рыкнул седой кряжистый старик с медведем на ваппенроке.

– Вы готовы, господа? – повторил его вопрос Жорж, но более благодушным тоном.

И, увидев наши кивки, дуэтом подали команду:

– Начали!

Я, на уровне груди придерживая фламберг за рукоять и рикассо[241] и направляя его острие на швиса, стал немного отступать назад и в сторону, выманивая горца на атаку. Ожидаемо он вооружился алебардой, но не строевой – с древком под три метра, а обычной пехотной. Давай, родной, сделай выпад…

– Х-хах!.. – Горец резко выдохнул и выбросил свою дуру вперед по нижнему уровню, затем убрал ее под руку и, резко сорвав дистанцию, сделал выпад уже в голову.

Очень хорошо, я и не ожидал, что ты своей палкой как топором махать будешь…

Забрало на саладе я опускать не стал, поэтому с обзором проблем нет. Ушел в сторону и контратаковал – тоже колющими выпадами. Лицо-грудь-пах-смещение и режущий по рукам…

И тут же чуть не оказался на земле. Клятый горец зацепил меня крюком за наплечник и с силой дернул на себя. А когда крюк сорвался, продолжая движение алебарды, ударил древком по ноге…

Ах ты, с-сука!!! Едва успел подставить клинок, смягчая удар, и со всей дури двинул швиса яблоком рукояти, в скулу. А когда он, пошатнувшись, сделал шаг назад, переступил и собрался косым ударом снизу поставить точку в этой возне…

Но ушибленная нога подвернулась, и я повис на гауптмане, увлекая его на землю. Грохнулся сверху и уже толком ничего не соображая, в разрез выставленных рук, двинул его пару раз по морде. Со всей дури! Всем корпусом! С локтя, вбив наносник в горбатый шнобель! И, уже разглядев закатывающиеся зрачки у конфедерата, потянулся за мизерикордом. Ф-фух… это тебе не на рапирах элегантно пыряться…

– Признаешь ли ты себя побежденным, Ганс Вальдманн? – Граненое жало накололо горцу кожу под глазом.

Угрожающий ропот со стороны швейцарцев…

– Да пошел ты!!! – прохрипел гауптман и попытался плюнуть расквашенными губами.

– Ты свободен! – Я убрал клинок и, пошатываясь, встал.

Чуть не заорал от дикой боли в колене, но справился. Сука… еще не хватало… Гасконцы не хнычут перед врагами. Млять… гасконец гребаный… Коротко поклонился горцу, затем повернулся к выборным конфедератам и повторил поклон.

– Я признаю твою доблесть и рыцарственность, гауптман Ганс Вальдманн, и не буду требовать признать поражение. Я признаю вашу храбрость и воинское умение, гордые дети лесов, гор и равнин. Вы сегодня победили заслуженно, и я не хочу и не буду омрачать вашу радость. Говорю, призывая в свидетели искренности своих намерений Пречистую Деву Марию, матерь Господа нашего!

Возмущенный и зловещий ропот сменился гробовым молчанием.

Подошел к швейцарцу и протянул ему руку…

– Святой Бонифаций! Этот бургунд все понимает! Он достойный воин! – громко воскликнул один из выборных. – Ганс, протяни ему руку!

Швейцарцы разразились одобрительным гулом.

– Давай, капитан!..

– Окажи ему честь!..

– Он достоин!..

Гауптман секунду промедлил и с моей помощью встал. Посмотрел мне в лицо и, запинаясь, сказал:

– По нашему обычаю… по обычаю… мы должны соединить свою кровь…

– Я не буду противиться…

Чуть не забили же, горные медведи, обступив и хлопая по плечам! Сука, ну куда столько чеснока жрать? Воняет же! Спасибо, что еще никто не курит. Появилась бронзовая чашка с вином, куда мы уронили по паре капель крови.

– Я разделяю эту чашу со своим братом! – прошепелявил Вальдманн. – Отныне и вовек, мой дом – твой дом. Моя семья – твоя семья… мое… твое…

Ага… пару зубов я тебе вынес, лесной чертяка…

Оборванец в тирольской шляпе и рваной кольчуге подсказал мне:

– Говори то же самое. Потом выпьете вино и поцелуетесь.

Да понятно…

– …братом… мой дом… моя семья…

Рев и оглушающие удары по плечам. Зараза, как же нога болит! Мля, уже представляю, что расскажут Карлу про этот цирк…

И все-таки они нас выпустили…

Глава 8

– Жан… – Миддлетон не выглядел смущенным, но тем не менее запнулся. – Я… я понимаю, что вы всех нас спасли, но не понимаю: как?

– Держи… – Я передал ему кожаную флягу с добрым бургундским. – Ты на фигляров любишь поглазеть?

– Смотря на каких, – недоуменно пожал плечами англ и присосался к фляге. – А при чем здесь это?

– Что тут непонятного?! – скривился де Розюмбо и отобрал у него вино. – Как ты думаешь, почему народ на площадях и рынках просто обожает скверных фигляров? Ну… не совсем скверных, а, скажем так… неизысканных, грубых.

– Чернь, – коротко высказался Джон. – Что с них возьмешь?

Жорж с видом превосходства ухмыльнулся и, добив флягу, не глядя откинул ее пажу. Получив взамен точно такую, но полную, отпил добрую толику и пояснил:

– Эти фигляры говорят на понятном народу языке. Они сами – народ. Плоть от плоти его. Поэтому и пользуются успехом.

– Но, черт возьми, при чем здесь это? – начал свирепеть буйный бритт. – Святой Варфоломей! Я требую, Жорж, ваших объяснений.

– Джон, как вы не можете понять? Жан сыграл представление для козопасов. Сыграл изумительно и на понятном им языке. Уподобился, так сказать, что само по себе свидетельствует об уме. Барон, сразу вам говорю – я просто восхищаюсь вами. Это же надо: так рассчитать поединок, чтобы свести его к такому пафосному примирению! Я лично думал, что вы его на куски порубите. Видал вас в деле, так сказать.

Я скромно промолчал. Не будешь же прояснять, что оно само так вышло. Силен горец оказался, реально силен.

– Но это же. Это же!.. – изумленно воскликнул бритт. – Это же можно приравнять к потере…

– Лучше закусите, сэр Джон… – Я сунул ему в рот кусок ветчины. – Это можно приравнять к военной хитрости. А если вы сейчас о потере чести, то хорошенько подумайте, прежде чем сказать. Потому что сказанного можно уже и не воротить. Вы мне друг, но!.. В общем, вы поняли…

– А-а-а?! Военная хитрость! Сразу бы и сказали!.. – быстро согласился бритт. – Я все понял. Мы их обвели вокруг пальца! Ну да…

– Не мы, а Жан… – поправил его Жорж. – И вообще…

Теперь на привале мы. Возвратиться решили поутру, так, чтобы ни одна тварь в лагере не сказала, что мы не выполнили приказ. Солдатики пропитание себе организовали, благо некоторый провиант мы из лагеря успели захватить, а лично мы пока бухаем: так сказать, разминаемся перед основным блюдом. Я, Миддлетон, де Розюмбо, Гримальди и Логан с Бошаном.

Ночь, сосны, похожие на сказочных великанов, искры от костра взметаются в черное небо, усыпанное бриллиантовыми россыпями звезд, рядом на вертеле жарится с десяток курочек, ну и заедки разные с вином лежат на попоне. Про воздух, подобный целительному бальзаму, я уже не говорю. И мы – живые и невредимые. Ну что сказать? Парадиз, однако. Особенно на фоне того, что еще несколько часов назад нам было уготовлено судьбой лежать на поле боя порубленными и раздетыми хладными трупами. Вот на этом контрасте такое воодушевление посетило, что мы вот-вот выдуем месячный запас вина. Но, честно говоря, мне немного мешает опухшее до размеров слоновьего колено. Долбаный швис! Но это все ерунда.

– Государь будет вам признателен, Жан, – заметил де Розюмбо. – Вашими… ну и немножко нашими действиями позорное поражение сглажено. Я уже сочинил приличествующий рапорт. Хотите послушать?

– А кое-кому сей успех Жана – как цепом по шарам… – вдруг невпопад брякнул Джон.

– Жорж, я с удовольствием послушаю ваш рапорт, но чуть позже. Сэр Джон, это кому не по нраву мой успех? С указанием имен и титулов, пожалуйста…

– А вы еще не догадались, барон?

– Нет. А должен был?

– Странно, ломбардский след в покушении на вас ясно дает понять. А если учесть еще некоторые мелочи и мои последние наблюдения, то…

После этого разговора мне как глаза протерли. Вот же черт!!! Хотя… хотя пока толком ничего не ясно. Но есть след! Конкретный жирнющий след! Вот от него и будем плясать. А пока… пока радуемся жизни. В доступных для нас пределах, конечно.

– Эй, кто там!.. Нам подадут, в конце концов, пожрать?! Иост, Клаус, да напинайте вы, в конце концов, повару! Жорж, в самый раз обсудить рапорт государю…

Ночь прошла спокойно, а рано утром мы выступили. А еще через пару часов встретили крупный отряд бургундских жандармов. Карл отправил их прояснить нашу судьбу, а заодно обязал отлавливать по пути сбежавших солдатиков.

У Шарля де Вомберга, командира жандармов, чуть глаза на лоб не вылезли, когда он увидел организованную колонну при знаменах и нас во главе ее – уже записанных в боевые потери и чуть ли не отпетых заочно.

Честно скажу, свое прибытие мы с вечера немного срежиссировали. Для пущего эффекта…

Отряд выстроили на плацу перед ставкой. Ну… сами понимаете, явились герои, покрывшие себя славой… и прочее. Опять же сохраненные знамена, орудия и бравый вид солдатиков наглядно об этом свидетельствуют. А сами отправились к герцогу.

Дежурный офицер вошел для рапорта, а мы, наведя на себя жутко героический вид, остались в коридоре. Я, к примеру, даже не стал смывать с вечера кровь на лице и доспехах. Смотрюсь, наверное, жутко убойно. Прям на секунду оторвался от истребления врага, доложусь – и опять резать супостата. И не надо смеяться, внешние эффекты являются неотъемлемыми составляющими успеха. Время такое… фанфаронское…

Тонкая перегородка позволяла отчетливо слышать происходившее в зале совещаний…

– Кто?.. – изумленный голос Карла. – Срочно сюда!

– Сир… – Де Розюмбо, формально старший среди нас по чину, начал доклад. – Согласно вашему приказанию, проход де Люп был удержан до необходимого времени, неприятель понес урон и значительную конфузию. Наши потери минимальны. Помимо этого, приведена в подчинение определенная часть отступающих войск и организована для выполнения боевой задачи…

Я не слушал Жоржа, для меня он ничего нового не скажет. Реакция Карла тоже в некоторой степени предсказуема. Я смотрел в глаза…

Карл прервал капитана и бросил холодный взгляд на графа Кампобассо:

– Граф, как нам понимать ваше заявление о том, что вами получены сведения о сдаче в плен этих господ? Потрудитесь объяснить.

– Сир… – Ломбардец склонился в низком поклоне. – Я был уверен в невозможности подобного – рыцарственность и доблесть сиих господ известна, но все же обязан доводить до вас все сведения без исключения…

– Извольте в дальнейшем проверять подобного рода сведения, ибо вы можете ввести в заблуждение… – сухо посоветовал графу герцог. – Приказываю вам предоставить господину Морье этих лазутчиков. Немедля!

Ломбардец опять поклонился и, одарив меня взглядом, полным тщательно скрываемой ненависти, вышел.

Вот так… сомнений у меня уже нет. Все сложилось в крепкую цепочку. Порву суку…

– Господа! Я никогда не сомневался в вашей доблести! Но продолжайте, продолжайте! Нет! Я хочу услышать каждого. До вечера все прибывшие свободны, а вас, господа, прошу ко мне в кабинет… Распорядитесь о завтраке, – бросил камергеру…

Что сказать?.. Триумф, однако… Карл заставил несколько раз повторить рассказ о нашем героическом сидении в обороне. Поединок с швейцарским гауптманом вообще привел его в буйный восторг. Он, как ни странно, мою байку о военной хитрости воспринял очень благожелательно. На вечер, а верней – на ночь пригласил на ужин и назначил раздачу плюшек. А еще он выразил намерение посвятить Логана и английского лейтенантика в рыцари. Но это такое дело… как говорится, обещанного три года ждут. В свое время меня он тоже обещал женить на датской гревинде, то бишь графине. Но забыл. Только вот в этом случае его забывчивость как нельзя кстати.

Ладно, Карл, отпускай меня в шатер… Спать хочу, да и компресс надо приложить к ноге. Сколько можно разглагольствовать?..

Оказавшись в расположении, я сразу залез в бочку и отмокал пару часов, а только затем рухнул в походную койку. Но поспать как следует не получилось. Ужин у герцога и раздача слонов. И Логан приперся, весь такой воодушевленный. Но лохматый, как пудель…

– Расчешись, я сказал… – Я осторожно прошелся и с радостью убедился, что боль в ноге немного поутихла. – Возьми мой гребень, если своего нет, и расчешись. Чай, к государю приглашен…

– Монсьор… – Тук осторожно оттер меня от зеркала и пригладил свои космы пятерней. – Вот прямо так и сказал государь?

– Да, прямо так и сказал. Грит, посвящу шалопая, грязнулю, скупца и развратника юнкера ван Брескенса в рыцарственное звание, согласно перечисленным бароном ван Гуттеном соответствующим заслугам.

– Да какие там заслуги… – На лице Логана застыл благоговейный восторг.

– Вот и я так думал, но потом все-таки решил сделать тебе протекцию. Иост, давай перевязи…

– Монсьор! – торжественно заявил скотт. – Моя жизнь – ваша по праву. А когда?

– Что «когда»? – Я взял в руки перевязь для эспады из красной, тисненной серебром кожи, но потом отложил и выбрал черную. – Что значит «когда», спрашиваю?

– Когда посвятят, значица?..

– Вопрос сложный. Как будет угодно государю. Думаю, при приличествующем случае. Праздник какой церковный будет али перед битвой. Может, после очередной виктории. Или перед. Если, конечно, сия виктория осуществится…

– Кх-х… – Скотт немного приуныл. – А он, эта…

– Нет.

– Точно?

– Не знаю, хватит ныть.

– Да я не ною, монсьор. Но…

– Все, выметаемся, опаздывать – нехорошо…

– Вот бы нам тоже очень хотелось, чтобы дамуазо Уильяма посвятили поскорей… – высказался Клаус, набрасывая на меня плащ.

– Чего это?

– Ну… достоин он… – пояснил Иост с легкой заминкой.

– Ага, понятно. В эскудеро мылитесь? А вот это будет, когда я решу. Государь над сим моментом не властен. – И, видя уныние пацанов, прикрикнул для пущего ужаса: – Если увижу хоть одно пятнышко на доспехе – вечно у меня в пажах останетесь. Раздолбаи!

А потом улыбнулся, подмигнул мальчишкам и вышел из шатра. Хорошие все-таки пацаны, но сана эскудеро им в ближайшее время не видать. Жирно будет. Как по мне – то и Туку рановато в рыцари. Вон у Карла командиры рот еще в эскудеро или, как здесь говорят, эскюэ ходят. Что? Да, я такой. Суровый, но справедливый.

Как охарактеризовать ужин у Карла? Еда и вино как всегда великолепны, но по сути он превратился в очередной военный совет. Карл даже снизошел до нашего мнения о сложившейся ситуации и причинах конфузии. Был бодр, энергичен и полон решимости восстановить статус-кво. Что означает – война будет вестись до победного конца. Ну что же, мне – как тем татарам из поговорки…

При раздаче плюшек я получил очередной – уже третий по счету – томик уставов. А еще герцог своей милостью даровал мне на личный герб изображение каменной глыбы с девизом: «Уподоблен твердостью». Только куда ее там притулить? И так места нет. Надеюсь, специалисты по геральдике найдут куда. Черт, опять расходы – новые коттдарме, штандарт и прочее… Зараза, лучше бы денег дал или какой доспех авантажный. Мой боевой опять придется в ремонт отдавать: словил-таки болт в нагрудник. Да и клятый гауптман его своей дурой поцарапал.

И еще, я теперь баннерет[242]. Если судить по букве статута, я не подхожу под этот сан, но отказываться не принято. Баннерет так баннерет. Пока только формально, но завтра поутру Карл собственноручно срежет с моего знамени зубцы, после чего оно превратится в баннеру, что и будет ознаменовать полное вступление в сан. А вот денег не дал. Зато озаботил поручением, которое в некоторой степени само по себе можно считать наградой и величайшим доверием к моей персоне.

И я рад его исполнить. По многим причинам. Одна из них такова: следует как можно быстрее покинуть расположение войск. Клятый ломбардец не успокоится, пока окончательно не сживет меня со свету. Причем любыми доступными способами. Так мне кажется. Прямых доказательств его злоумышленных намерений нет – с легкостью отбрешется, сволочь, поэтому бодаться в открытую не получится. Значит, надо держаться подальше, выиграть время и ждать подходящего случая воздать макароннику по заслугам. Тоже любыми доступными способами. Плевал я на рыцарственность и благородство. Появится возможность – отравлю собаку. Хотя нет, это слишком…

Антуан, великий бастард Бургундии, с которым я успел перекинуться словечком во время ужина, пообещал тактично и тайно выяснить причины, побудившие ломбардца на подобное, и посоветовал ни в коем случае не доводить до герцога сложившуюся ситуацию. Граф, несмотря на показное недовольство государя, все же в определенном фаворе. Он командует наемными ломбардцами, которых в случае опалы и какого-либо другого ущерба своей персоне может просто увести. А солдаты для Карла сейчас – всё. Так что жаловаться без козырей в кармане определенно бесполезно.

Ну а после исполнения поручения – в отпуск. Благо по пути. Если, конечно, опять что-то не случится.

А вот про обещание посвятить Логана в рыцари Карл ожидаемо забыл. Или действительно собирается приурочить обряд к какому-нибудь знаменательному событию. Но ничего, настроение Туку я поднял, пообещав в случае полной забывчивости герцога ввести его в сан собственноручно. Имею на то право. Если тоже не забуду. Ха. Я же говорю – рано Логану. Он мне в качестве эскудеро больше пригоден.

Глава 9

– Вам, барон ван Гуттен, мы поручаем немедля отбыть в Гент, где и приступить к формированию роты по указанным нами штатам… – Карл положил на стол запечатанный свиток. – Сим дано указание должностным лицам Отеля всячески вам в том способствовать. А также с сего дня рота будет именоваться ротой имени Святого Иеремии. Отдельное подразделение стрелков и спитцеров тела также остается под вашим командованием.

В зале пронесся легкий гул. Дворяне, присутствующие на Большом совете, вскочили и разразились одобрительными выкриками, а некоторые даже стали рукоплескать. Тьфу, лизоблюды…

Я встал, поклонился герцогу и коротко сказал:

– Сир, я оправдаю ваше доверие.

Право дело, большего сказать не могу. А если и смогу, то за подобные слова можно и в опалу с лишением чести отправиться. Какого хрена, мать вашу, ваша светлость? Куда, на хрен, мне отправляться? Вчера, в приватной беседе, речь шла совсем не о том. В Гент с моей ротой должен был отправиться Тук, где и заняться наймом, а затем обучением всяких нетитулованных и титулованных дворянчиков, не желающих прозябать в своих чахлых вотчинах и способных к военной карьере. А попутно людишек и вовсе не дворянского чину, под их начало. Что за нахрен? Совсем Карлуша памяти лишился?

Карл важно мне кивнул и торжественно сказал:

– Мы знаем о том, барон ван Гуттен. Предписываем отправиться немедленно…

Вдруг откуда-то снизу раздался скрипучий пронзительный голос:

– Это ты правильно сказал, дружок. Поторопи его, поторопи… а то он медленный очень – опять же, с поля боя последним сбежал. Хотя да… за твоими вояками разве успеешь?

– Заткнитесь, монсеньор: не видите, мы государственными делами занимаемся? – Карл легкой улыбкой встретил появившегося из-под громадного стола с расстеленной на нем картой щуплого, остроносого и лопоухого человечка в бело-синей помятой ливрее.

– Да ладно тебе, дружок… – Человечек изобразил шутовской поклон и повалил сразу две древних китайских вазы. – Одобряю, дружок, одобряю. А то какой баннерет без баннеры? Так, одно название… Хотя у тебя все такие. Я про пустое место. Но какого дьявола ты его отправляешь в Гент?

– А куда мне его отправлять, Монсеньор? – изобразил внимание Карл.

– Куда? – Человечек выудил шутовской колпак с золотыми колокольчиками и, отряхнув его от соломы, напялил набекрень на голову. – Мог бы и догадаться. Назад, к твоим друзьям-швисам. Там на поле столько осталось лежать, что он не на одну баннеру наберет. А с козопасами барон договорится. В крайнем случае опять по башке получит али по чему еще, так то и не страшно…

Забавная картинка. Стороннему наблюдателю может показаться, что этого тщедушного человечка сейчас посадят на кол, попутно заживо изжарив и четвертовав. Но нет. Пред вами, собственной персоной, любимый шут герцога: Ле Гранье по прозвищу Монсеньор. Ему и не такое с рук сходит. Хотя и поговаривают, что Карл его нешуточно поколачивает. Но я не верю. От бессилия наговаривают. Ле Гранье – великого ума человечек. Ума неимоверно ехидного и насмешливого. Порой с ним сам себя дураком чувствуешь, при всей очевидности обратного. Придворные от его гадких шуточек волком воют, а сделать ничего не могут. Обижаться на шута есть великий моветон. Чем эта скотина и пользуется. И меня, сволочь, не обходит…

Герцог слегка нахмурился:

– Знаешь что, Монсеньор? Мне пришла в голову одна великолепная мысль. Барон, я разрешаю вам его вздуть. Право дело, у меня рука не поднимается. Будьте добры, исполните за меня эту процедуру.

– С великим удовольствием, сир. Я сейчас прикажу стрелкам утащить его ко мне в шатер. Или проследуете сами, Монсеньор? – Я изобразил приглашающий жест перед шутом.

– Ладно, ладно… – Шут гордо потряс кулачком. – Кто кого еще вздует…

А потом неожиданно юркнул под стол, проскочил под ним и сбежал из зала.

– Вот же каналья! – Герцог весело рассмеялся. – Ну и пусть его. Так о чем я? Ну да… барон, вы можете отправляться. Я уже дал казначею соответствующие указания. И помните, мы надеемся на вас.

Да иду уже, иду…

– Вот что за хрень? – Я в сердцах выругался, тронув Родена с места. – Совсем ни хрена не понимаю…

Гент? А поручение Антуана? А мои личные дела? А отпуск? Вместо этого – совершеннейшей хренью заниматься. А Тук на что? Я же ничего не успею! Твою же кобылу в дышло! Соседку в задний привод! Тысяча чертей! Ад и преисподняя! Мля, сейчас зарублю кого-нибудь! На хрена мне это баннеретство?!

Всю дорогу до расположения матерился. Потом образцово-показательно всыпал личному составу. Развели бардак, понимаешь… Ворвался в шатер и уже совсем собрался наорать на первого подвернувшегося под руку пажа, как заметил в своем кресле шута.

– Вина прикажите подать, барон, – совершенно серьезно заявил Ле Гранье, – а потом удалите всех и потрудитесь выставить возле шатра караул.

– И как это понимать?

– Как есть, так и понимайте. Разговор нам предстоит довольно содержательный, хотя и недолгий…

Иост и Клаус по приказу мгновенно сервировали небольшой столик и стали лично на пост у входа в шатер.

– Итак? – Я разлил вино по кубкам и подал один шуту.

Ле Гранье внимательно посмотрел на меня и вдруг задал вопрос:

– Но почему вы разговариваете со мной столь серьезно? Я же дурак!

Шут вскочил и, несколько раз подпрыгнув на месте, совершил манерный поклон.

– А как мне разговаривать с ушами, глазами и языком государя? – ответил я вопросом на вопрос. – Так что действительно хватит валять дурака и перейдем к делу.

– Вы оправдываете мои ожидания, барон… – Ле Гранье серьезно кивнул и добавил: – Или виконт? Или даже граф?

– Не понимаю: о чем вы? – Я сделал вид, что не понял, на что намекает мой собеседник.

М-да… ох и непрост шут. Непрост, зараза. И информирован. Но если судить по одному колоритному персонажу папаши Дюма, то шуты такими и должны быть.

– Не понимаете – и не надо, – легко согласился шут, – это ваше личное дело, и государь вас в ваших желаниях по этому поводу всецело поддерживает. Теперь о деле. Ваше поручение не отменяется: вот письмо, которое предстоит передать посланнику Эдуарда Английского в Кале. Но и в Гент вы тоже отправитесь. Явите себя ко двору, пару деньков покрутитесь, да так, чтобы вас запомнили. Кстати, передадите вот это письмо госпоже Марии Бургундской от нашего государя. Далее ваш лейтенант займется формированием роты, а вы – к себе в баронию, откуда на своем корабле отправитесь уже выполнять поручение. Но при дворе будет озвучено, что вы уехали в Германию по поручению госпожи Марии.

– Для чего столь замысловатые финты?

– Обычные меры предосторожности. Вот от этого письма… – шут провел рукой по футляру, – возможно, очень многое зависит, и некоторые царственные особы тоже очень многое готовы отдать, чтобы узнать, что в нем.

– То есть вы допускаете, что сам факт наличия письма уже известен?

– Боюсь, да… – Шут скорбно кивнул. – Некоторые государи бывают порой очень беспечны. Но если я все правильно рассчитал, ваша поездка должна пройти без эксцессов. В качестве отвлекающего маневра сегодня отправляются еще два гонца, и их отбытие как раз не скрывается. Да, советую не мешкать с отъездом. Некоторые особы…

Ле Гранье неопределенно покачал кубком.

– Вы и об этом знаете, Монсеньор?

– Я знаю всё… Но ладно: с большим удовольствием задержался бы, но меня ждут государственные дела. – Шут тряхнул своим колпаком и рассмеялся. – Кстати, у вас отличные пажи. Не кажется ли вам, что они засиделись в своем статусе? Пора уже провести обряд опоясывания. А пажей найдете еще. Я с удовольствием составлю протекцию одному порядочному, но обделенному судьбой мальчику. И в ответ на вашу любезность попробую прояснить вопрос с вашим недругом.

– Рад буду выполнить вашу просьбу, – я учтиво склонил голову, – но сразу предупреждаю: у меня служба не сахар. Спуску не даю. И у меня будет ответная просьба.

– Это нормально. Главное, что вы по обычаю некоторых наших кондюкто не тащите своих пажей в постель. Что за просьба, барон?

– Напомните при случае государю, что он обещал посвятить в рыцарский сан лейтенанта ван Брескенса. И насчет постели… это про… я правильно вас понял?

– Да, это он… – рассмеялся шут. – Но полноте о греховном. Я пришлю сейчас парнишку. По поводу вашего эскюэ не беспокойтесь. Государь о таких вещах не забывает. А вы не мешкайте: стройте роту и отправляйтесь. Главное, чтобы все видели – вы отбыли вместе со своими людьми. А сейчас – самая пора сыграть некую мизан-сцену.

Шут пронзительно запричитал и кубарем выкатился из шатра. Я вышел за ним и увидел, как Ле Гранье, прихрамывая на обе ноги и призывая на мою голову все кары господни, улепетывает со всех ног к ставке герцога.

М-да… теперь все будут считать, что я действительно отлупил шута.

– Караульный! Срочно ко мне лейтенанта ван Брескенса и всех сержантов. Бегом выполнять. – Обернулся к пажам. – Что рты открыли? Собираемся. Нас ждут великие дела. И тащите сюда мешок с отобранными мной для замка мечами… Живо, живо…

Для того чтобы роте полностью сняться с места, требуется не менее двух-трех часов. Пожалуй, дам солдатикам отобедать, и только тогда отправимся. Спрятал письма в шкатулку и отдал все указания. Почти сразу же по лагерю пронеслась суматоха, впрочем, четко организованная. Солдатики просто пылали энтузиазмом. Ну да… в тыл отправляться – это не с дикими швейцарцами воевать. Опять же мной были анонсированы выборочные отпуска: жалованье домой доставить, родных проведать да и по случаю кого-нибудь на службу сманить. Тоже немаловажно. Понаблюдал немного и, не найдя к чему придраться, решил пропустить с Логаном и сержантами по кувшинчику сидра под легкие заедки. И обсудить кое-что…

– Предстоит набрать в роту не менее пятисот человек и примерно столько же кутюлье… – Я попробовал сидр и выбрал себе на блюде румяное яблоко. – Жду от вас соображений по этому поводу.

– Баши… прошу прощения, ваша милость: капитан… – Альмейда улыбнулся и провел ладонью по гладко выбритой голове. – Я приведу с собой до сотни аркебузиров. Но это будет не раньше чем через пару месяцев, отсчитывая с сего дня. Путь домой и обратно, к сожалению, не близок. Если встречу в Каталонии своих, то, возможно, и раньше. Но на это надеяться не стоит. Тут еще я переговорил с швабскими кулевринерами… да, с теми, которых мы подобрали. Их командиры почти все полегли, так что они совсем не против к нам присоединиться.

– Как они тебе?

– Швабы – крепкие солдаты. – Альмейда уважительно кивнул. – Но их ручные кулеврины – полный хлам. Перевооружить бы…

– Сколько их?

– В общей сложности после боя осталось почти две сотни. Да нонкомбатантов сотня. Но потом у них буза случилась, и половина ушли. Оставшиеся как раз к нам и просятся.

– Ты объяснил, что с наемничеством придется распрощаться?

– Так по этому поводу буза и случилась. Те, кто остались, согласны, но при условии ежегодного отпуска и еще кой-каких условий.

– В полдень приведи ко мне их старшего…

В процессе разговора с соратниками немного прояснился вопрос с пополнением. Тук и Бользен толковыми советами отметились. По владениям герцога и так словно гребенкой прошлись рекрутеры, так что проблема еще та. Но, думаю, справлюсь. По пути и во Фландрии наберу дворянскую безземельную шелупонь, кои за возможность возвыситься и заработать будут врага зубами грызть. Благо, согласно последнему ордонансу Карла, им уже не требуется представлять приличествующее снаряжение. Пойдут арбалетчиками за милую душу. Сначала десятниками, а там посмотрим. Есть еще наметки. В общем, перспектива есть, и это радует…

Обсудили еще кое-что, а после того как соратники разошлись по делам, Иост привел совсем юного мальчишку. Худенького, невысокого роста и с целой копной непослушных черных вихров. Довольно смазливый, но явно совсем недавно кем-то здорово избит. Подсохшие ссадины на лице, потемневший синяк под глазом. Очень интересно…

– Бастард Луиджи Колонна. – Мальчик с достоинством поклонился и зло добавил: – Непризнанный…

– Откуда ты? И сколько тебе лет?

– Из Пьемонта, ваша милость. Тринадцать на Пасху будет…

– Кто тебя избил?

– Тот, кому я служил раньше…

– Кто он?

– Никола де Монфор, граф де Кампобассо…

– По какой причине? За нерадение?

Мальчишка хотел что-то сказать, но потупился и смолчал.

– Не бойся, Луиджи. Мне ты можешь говорить открыто.

– Принуждал к непотребному, а когда не добился своего, избил и выкинул на улицу… – По щекам мальчика потекли слезы.

Вот как… Раньше я бы сто раз подумал, прежде чем брать на службу бывшего пажа своего врага. Разное бывает, знаете ли. Но за него поручился ле Гранье, что многое значит. И как же мне поступить?

– Откуда ты знаешь господина ле Гранье?

– Он всегда был добр ко мне. Иногда просил для него выполнить некоторые поручения. Ну… разные… Я его знаю уже около года. Когда это случилось… пообещал помочь…

Еще интереснее… А шут, оказывается, имел свои глаза и уши у макаронника. И, думаю, не только у него. А теперь эти «уши» автоматически переходят ко мне. Вот тебе и Монсеньор! Ладно, будь что будет…

– Я принимаю тебя на службу. Принеси мне присягу, Луиджи!..

Присягнув, паренек вдруг упал мне в ноги:

– Ваша милость, молю вас…

– Что еще?

– Мой братик!!!

– Что твой братик? Да встань ты, а то сейчас…

– Милости прошу!!!

Взял его за шиворот и, слегка тряхнув, поставил на ноги.

– Последний раз повторяю: хочешь служить мне – научись говорить кратко и без соплей. Слушаю.

– Ваша милость…

В общем, выяснилось, что у Луиджи есть брат-близнец Пьетро, с которым он и разделил свою незавидную участь. Клятый ломбардец выгнал их обоих. И теперь Луиджи просит за него. Вот что за хрень? Ле Гранье не знал, что у парня есть брат? Да разорви меня тысяча чертей, не поверю. Мог бы сразу сказать: так, мол, и так… ан нет!

– Близнец?

– Да, ваша милость. Молю…

– Заткнись и тащи его сюда…

Однако добрый я слишком. Ну и ладно…

После присяги Клаус увел братиков мыться и переодеваться, а Иост положил передо мной чехол с мечами.

– Осмелюсь поинтересоваться, монсьор…

– Чего тебе? – Я отобрал два почти одинаковых меча и отложил в сторону. Не шедевр, но и не ординарной работы. Оба испанского происхождения – классические эспады. Уже не меч, но еще не шпага. И почти новые, даже ножны имеются. Думал стены в главной зале замка украсить, но и без них другого разного железа хватит. Почитай воз оружия собрал. А эти…

– А зачем вам они? – Иост попытался заглянуть мне в глаза.

– Сейчас узнаешь. Зови своего дружка.

Прав шут. Переходили свой ценз парни. Значит, получат мечи, согласно статусу эскудеро. Хватит им с кинжалами ходить. Логан будет старший, так называемый конюший, и два новоиспеченных. К тому же, надеюсь, Тук скоро станет рыцарем. А то, что Иост – подлого происхождения, мы никому и не скажем. Есть лазейки в средневековом иерархическом праве. Хорст подсказал.

Надо ли говорить о последовавшей после обряда реакции? Чуть ли не плясали новоиспеченные эскудеро. Но рано радуетесь, щенки, жизнь ваша легче не станет. Половина пажеских обязанностей на вас так и осталась, разве что мои шоссы[243] теперь Луиджи с Пьетро стирать будут. Да, тиран и деспот. И ужасно нравится таковым выглядеть. Вернее, прикидываться, маскируя свою доброту.

Затем явился выборный от швабских кулевринеров. Им, к моему удивлению, оказался лишенный рыцарского сана из-за недостаточного «финансового благополучия» вполне такой… нет, вы только вслушайтесь!.. юнкер Отто фон Штирлиц.

У дойчей довольно много лишней мороки с обретением рыцарского сана. Молодой немецкий дворянин имеет несколько возможностей пройти долгожданный обряд посвящения: принять участие в коронационной поездке императора в Рим, отправиться в Крестовый поход или просто военную экспедицию против еретиков-гуситов в Богемию, сарацин – в Испанию, турок – в Венгрию… наконец, совершить паломничество в Святую землю. Согласитесь, эти мероприятия требуют довольно больших расходов, если не сказать больше. Да и головушку свою можно сложить с большей степенью вероятности. Отто даже заложил свои родовые земли, но к гробу Господню скатался. Рыцарство обрел, впрочем, ненадолго. После путешествия финансовые дела пошли из рук вон плохо, совсем обнищал шваб и не смог подтвердить в рыцарском союзе, где состоял, свой статус. Думаю, кроме бедности, есть на то еще иные причины, но фон Штирлиц, естественно, о них не упомянул. А мне дела нет допытываться. Кстати, союз называется Братство Осла. Швабская креативность, однако. После этого он недолго думая подался в «псы войны». Такой себе крепыш с типично тевтонской мордой. Рыжей и флегматичной, но, впрочем, вполне понятливый и без понтов. Пообтесался уже. На любимого мной актера Тихонова не похож, от слова совсем. А жаль…

По итогу собеседования (и за памятную мне фамилию их командира) я принял швабских головорезов к себе в роту. На регулярную службу, а не по контракту. Будут бузить – перевешаю без жалости, а в случае благообразного поведения попробую со временем экипировать до уровня мосарабов, хотя и затратно это весьма. Но у меня есть заветные письма к казначею и военному интенданту Малого Отеля. Не успокоюсь, пока не вытрясу нужную монету. Вернее, этим займется Логан, у него лучше получается. А Штирлица возвеличу… может быть…

Выступили на марш далеко после обеда. Итак, война для меня на пару-тройку месяцев закончилась. И это хорошо. А что началось? А вот хрен его знает. Но, думаю, веселой прогулкой мое путешествие явно не назовешь. Хотя посмотрим, чего судить заранее. Я иду, Пьер ле Горжиа…

Глава 10

Охотничий рог взвыл и неожиданно смолк. А через секунду раздался пронзительный женский визг.

– Черт!.. – Я осадил свою иберийскую кобылку и прислушался. – Где же ты, Маха?

Повторный визг раздался примерно метрах в пятидесяти впереди и правее.

– Выпороть бы тебя, соплячка!.. – Я с чувством предался мечтам и чуток пришпорил лошадку. – Ну… пошла, Папильона[244]… на тебя теперь одна надежда…

На охоте мы. Машка… то есть Мария Бургундская, затеяла пышную парфорсную охоту и наотрез отказалась меня отпускать, пока я не приму в этом участие. Принял… принял, мать его ети, участие, а теперь пытаюсь догнать наследницу бургундского престола. Мария, по своему обычаю, в охотничьем азарте опередив всю свиту, рванула в чащу за чудовищно громадным туром[245]. Я едва удержался следом, да и то лишь благодаря своей Папильоне, которая выделывала настоящие цирковые номера, продираясь сквозь чащу. Чудо, а не лошадка…

– А-а-а… – Очередной вопль раздался совсем рядом, и уже через мгновение, вылетев на небольшую полянку, я стал свидетелем жуткого зрелища.

Мля… Карлуша, если что, казнит первым, а уже потом перевешает весь Малый Отель…

Лошадь Марии лежит на боку, вывалив груду сизых внутренностей, рядом пара раздавленных в лепешку гончаков, а жуткого размера лохматая и рогатая зверюга пытается достать рогами девушку, которая каким-то чудом успела залезть на толстый и кривой дубок. А теперь, задрав подол зеленого бархатного платья, с чувством визжит.

– Kuda po kopanomu, chrenj rogataya!!! – обращая на себя внимание, заревел я и, выхватив из чехла рогатину, бросил поводья.

Ну, сейчас начнется…

Кобылка, почувствовав, что я дал ей волю, радостно всхрапнула и кокетливо пошла боком прямо перед лохматой башкой с чудовищными рогами, похожими на громадный лук. Тур заревел и, выворачивая копытами целые пласты мха, рванул вперед.

Папильона прянула чуть вправо, потом влево, а затем изящным движением ушла из-под самых рогов. Закрутила серию вольтов и, опять возникнув перед мордой зверюги, стала приплясывать на своих сухих, точеных ногах. При этом еще презрительно всхрапывала, матюкая лесное чудище на своем мудреном лошадином языке.

Еще рывок рогатой зверюги, и еще умопомрачительные финты… Папильона просто наслаждалась схваткой, откровенно издеваясь над гигантским быком, выплясывая в сантиметрах возле его рогов.

М-да… так Папи может играться до бесконечности. Купил я ее по случаю, у бродячих зингар, и не устаю до сих пор удивляться. Если бы не знал, что сейчас коррида как таковая еще не существует, то подумал бы, что зингары стащили иберийку у какого-нибудь пикадора. Папи просто рождена для парфорсной охоты, ей-богу, даже похожа своим видом на легавую собаку.

Во время очередного пируэта глянул на дерево и усмотрел, что Машка взирает на разыгрывающееся перед ней действо широко раскрытыми глазами и даже немножечко разинув рот.

Умудрился, содрав берет, изящно поклониться наследнице престола и легонько тронул лошадку шпорами. Пора…

Папильона, уйдя от очередного выпада, выскочила сбоку тура, и я, налегая всем телом, всадил ему рогатину чуть повыше лопатки. А потом, бросив древко, выхватил секиру.

Ну!..

Тур, роняя из пасти клочки кровавой пены, ткнулся мордой в землю, но выправился и, взревев, опять кинулся в атаку. Папильона скользнула в сторону и встала на дыбы. А когда она опускалась на ноги, в круп зверюги с хрустом врезалось кованное в Толедо стальное лезвие.

Зверь, захрипев, ничком рухнул на смятую траву.

Не верю!.. Ух ты!.. Вот это я!.. Все сделал по рекомендациям Торвальда Бременского, автора канонического трактата об охоте «Диалоги об увлекательнейшей и прелестнейшей страсти». Теперь осталось только…

Отъехал на несколько метров, соскочил с кобылки и, дождавшись, пока тур перестал биться, подошел к нему. Рубанул секирой чуть пониже затылка, окончательно добивая зверя, затем отломил дубовую веточку, смочил ее почти черной звериной кровью и, став на колено, протянул ее Марии:

– Этого зверя я посвящаю вам, моя государыня!

Жуткую отсебятину творю, но выглядеть должно весьма куртуазно…

– Я… я принимаю ваш… ваше… – Девушка попыталась слезть с дерева и едва не свалилась. – Барон… да снимите же меня…

Черт, идиот… в самом же деле…

Мария дождалась, пока я подбегу к дереву, и с легким вздохом упала мне в руки.

– Жан!!! – Ее алые губки провоцирующе близко приблизились к моим.

– Контесс… – Я решительно отстранился и осторожно поставил девушку на землю.

Черт! Тянет впиться в эти нежные губки, аж дыхание сводит. Но не могу! Не должен! Нельзя, черт побери! Ее одолевают девичьи гормоны, а я запросто могу головы лишиться.

– Но почему-у-у?! – Цепкая ручка вцепилась мне в колет и потянула к себе.

– Контесс… – Я отступил на шаг и, обнажив охотничью шпагу, стал на колено, затем протянул ее Марии. – Госпожа, лучше заколите меня собственной рукой, но не подвергайте таким мукам…

Мария озадаченно закусила губку, но промолчала, дав мне продолжить:

– …я горю как в аду, ежедневно подвергаемый чарам вашей дивной красоты, мои чувства к вам подобны земным и небесным стихиям, но я не достоин даже вашего взгляда. Ваша участь – любить королей…

– Кого мне любить, я решу сама… – перебила Мария. – Но… но…

– Контесс… Прошу вас… – Я расслышал приближающийся топот лошадей и подвел Марию к Папильоне. – Соблюдем приличия, а вечером, во время бала, я буду счастлив, в случае вашего на то желания, продолжить беседу…

Ф-фух… съехал-таки…

Дальше были охи и ахи вельмож, готовые распрощаться со своей жизнью егеря и бледный как смерть главный лесничий Отеля, обещающий мне за спасение своей чести немыслимые дары.

Не волнуйся, граф, я в общем-то некорыстный человек, но обещанное без зазрения совести стребую. Людишками, к примеру…

Охота с триумфом закончилась, и мы вернулись в замок. Я напоследок блеснул куртуазностью и подарил Папильону Марии. В отдарок получив трех породистых беарнских жеребчиков-двухлеток и лично ею вышитую коттдарме. В данном моменте я действительно не исхожу из корыстных мотивов: Машка – жуткий сорванец, подобные коленца она уже не раз выкидывала, так что теперь я поспокойнее буду, осознавая, что под ней моя иберийка. Немного жалко кобылку, но жеребцы хороши! Со временем пойдут на племя в баронии.

Вечером состоялся бал. Ну что могу сказать? Воистину, Бургундский Отель – самое куртуазное и блистательное место в Европе. Черт… я даже удивляюсь, как Карл умудряется воевать при таких расходах. Взятый мною за жабры казначей что-то лепетал про пару миллионов дефицита в бюджете. Если так, то это полный звенздец. Сколько это? Да примерно эшелон золота. Но предписанную деньгу и долг за мои поставки, стервец, выдал. Значит, можно с чистой совестью предаться развлечениям.

– Баронесса, вы сегодня хороши как никогда! – Как бы невзначай провел пальцем по запястью статной пышной блондинки в эннене, усыпанном золотыми звездами и полумесяцами.

– Ох-х… барон!.. Вы невозможно куртуазны!.. – Баронесса Вальпургия фон Шауэнбург, изящно отставив ножку в парчовой туфельке, крутнулась в па кароля. – Сегодня в полночь, в моих покоях…

Я почувствовал в своей руке небольшой ключик…

– Всегда к вашим услугам…

– Вот ключ от черного хода в мой будуар, а пока отведите меня к столу… мой сатрап на нас смотрит…

– Вы просто прелесть, Вальпургия…

Раскланялся с «сатрапом», перемолвился с ним парой словечек и украл Логана у камер-фрау графини Люксембург.

– Договорился, братец?

– А как жа… – Уильям влил в себя целый кубок мозельского и впился зубами в ногу косули под шафраном. – Это пфосто рай какойфто! Оторфусь на пофную катуффку…

Ну да… действительно рай. Мужья все на войне, а жены просто дуреют от такой невостребованности.

– На постой роту определил?

– Ну да. В казармы городской стражи. Нам под личный состав целый барак выделили. А сержанты на квартирах устроились. И конюшни…

– Молодец. С завтрашнего дня начинай заниматься…

– Барон, – прозвучало за моей спиной.

Обернулся и сразу склонился в поклоне, обмахивая паркет беретом.

Свет сотен свечей отразился миллионами солнечных зайчиков в усыпанном драгоценными камнями и шитом золотом платье герцогини Мергерит – жены Карла Бургундского. Мраморная кожа, высокий лобик, очень правильные, даже можно сказать – классические черты лица и то величие, которым писатели любят наделять лиц королевской крови. Думал, врут, но убедился сам: так все и есть. Хороша чертовка, вот только надменна – этого не отнять. И породиста – сестрица нынешнего кинга Англии.

Герцогиня, чуть тряхнув уложенными в золотую сетку волосами, кивнула мне:

– Барон ван Гуттен, я признательна вам. Мария мне все рассказала.

– Мой долг – служить короне Бургундии, ваша светлость.

– Я же говорю, он очарователен, но скромен… – рассмеялась появившаяся рядом с ней Мария и кокетливо оправила изумрудное бархатное платье. – Очень скромен…

– Пожалуй, я соглашусь… – Мергерит обратила на меня пристальный взгляд.

Такой пристальный, что я почувствовал себя привязанным к столбу на невольничьем рынке.

В ответ как мог обаятельнее улыбнулся герцогине. Без малейшего намека, просто чтобы показать свое расположение к ней.

Предвещая улыбку, на щечках Мергерит проявились очаровательные ямочки, большие карие глаза немного прищурились, уголки губ поползли вверх, но вдруг все бесследно пропало – и явилось красивое, но холодное и беспристрастное обличье.

– Барон ван Гуттен, мы довольны вами… – герцогиня без малейшего намека на приязнь чеканила слова, – …и вашей службой на благо Бургундии. Но государственные дела требуют вашего присутствия в Кастилии. Извольте отправиться немедленно. Наш камергер ждет вас с инструкциями. И еще…

Из рукава появился невесомый батистовый платочек, продетый в массивный перстень.

– …это уже знак моей личной признательности.

Герцогиня, передавая дар, слегка пожала мне руку, а затем резко обернулась и ушла, придерживая падчерицу за рукав платья и подергивая ее при попытках оглянуться.

Вот так. Классика. Это называется: каждый сверчок знай свой шесток. Очевидно, Машка поделилась своими чувствами с мачехой, с которой, по слухам, очень неплохо ладит. Вот и итог. Готов поспорить: Мергерит как женщина понимает падчерицу и, кажется, даже сама не против оказаться на ее месте. Все же ясно читается в ее глазах! Но! Но она в первую очередь не мать, а герцогиня, жена герцога Бургундии и, конечно, не может допустить такого мезальянса, пускай даже платонического, тем более не имеет права на вольное проявление своих чувств. Видимо, не очень уверена в девчонке, за которую всецело отвечает во время отсутствия мужа. Возможно, не уверена и в себе, но тут уже я сам не очень уверен. Взяла и благородно турнула опасного для девичьей чести барона от греха подальше, при этом выполнила задание мужа: отвлекающим маневром заслать ван Гуттена на Пиренейский полуостров.

Черт… немного обидно, но просто гора с плеч свалилась. В топку млядки и куртуазию, тем более с лицами королевской крови. Опасное и непредсказуемое это дело. Где бездельники Иост и Клаус? Домой, собираться. Рано утром отбываем. Вперед, в баронию.

Но помешали пажи герцогини. Они проводили меня в небольшую комнатку, где личный майордом Мергерит вручил мне большую шкатулку, полную блестящих свежеотчеканенных гульденов. Сопроводив это уверениями, что герцогиня Мергерит, внемля просьбе своего мужа, в свое время с удовольствием примет моих дочурок к себе в свиту.

Обида сразу пропала. Вернее, не пропала, а ушла далеко-далеко в глубины сознания. Да, вот такой я меркантильный. Не о себе, а о деле радею, коему деньги только способствуют. От полноты чувств подарил своим челядникам по золотому и отправил их домой собираться, оставив при себе только Иоста. Логана тоже не стал трогать, пусть всласть погромит оборонительные порядки бургундских дам – заслужил, чертяка. А сам, погуляв до полночи в саду, полез в покои баронессы. Так сказать, отметиться перед отъездом.

– Я иду, моя прелесть!.. – Отодвинул полог и в свете луны узрел на ложе вместо очаровательных округлостей костлявую фигуру в ночном колпаке и длинной камизе.

– Это ты, мой пупсик? – На меня, подслеповато щурясь, уставилась морщинистая худая физиономия с крючковатым носом и козлиной бородкой.

– Ага, мой козлик… – пребывая в полном охренении от увиденного, ляпнул я и быстренько свалил в коридор. А затем, слыша за спиной перепуганные вопли того самого «сатрапа», чмокнул в губы подвернувшуюся на пути заспанную миловидную служанку и рыбкой нырнул в окно.

Уже на полпути домой осадил Моргенштерна, хлебнул из фляги кисловатого и терпкого молодого вина, громко расхохотался и заорал, смотря в небо, усеянное мириадами сверкающих звезд:

– Черт, до чего же хорошо!!!

– Вы о чем, монсьор?

– Да ни о чем… поехали…

Глава 11

Слетел с Родена и, не обращая внимания на падающую на колени челядь, взлетел по лестнице. Рванул дверь в спальню и застыл на пороге…

– Жан!!! – ахнула Матильда и покачнулась, собираясь грохнуться в обморок.

Не дал…

Прижал к себе и впился в такие сладкие, желанные губы… Затем чуть ли не со скрипом зубов заставил себя оторваться и скомандовал:

– Где? Веди!..

Но, еще не договорив, услышал возмущенный пронзительный писк за перегородкой.

Ломанулся туда и зачарованно застыл…

Две дебелые румяные девки нянчили на руках одинаковые кружевные коконы, из которых выглядывали две сморщенные от возмущения, красные мордочки. Опять же совершенно одинаковые…

Матильда, гордо вскинув головку, поцокала каблучками к нянькам и вручила мне потомство.

– Вылитые ты! – оформила она сей акт словесно. – Такие же красавицы!

– А чего они орут? – глупо поинтересовался я и зачем-то поочередно сделал дочкам козу из двух пальцев.

М-дя… кажется, я то же самое спросил и у своей жены в прошлой жизни. Когда забирал ее из роддома. Идиот…

– Я же говорю, вылитый ты! – заявила Матильда, почему-то смутилась и добавила со слезинкой в голосе: – Помыслы Господни неисповедимы…

Все ясно. Женушка готовится к спросу за несанкционированное появление на свет именно девиц. И по нынешним временам такой спрос – вполне обычное дело. Вплоть до…

– Я рад! – решил раз и навсегда прояснить данный вопрос. – Очень рад тому, что ты, моя любовь, родила мне дочерей. Более того, уже обговорил вопрос с их признанием. Разрешение получено. Сегодня вечером составлю акт по всей форме. Но тебе все равно предстоит родить мне сыновей. Ясно?

– Жан!!! – Матильда на глазах стала оживать.

Даже зыркнула с молнией во взгляде на нянек, разинувших рот от созерцания господских разборок.

Еще раз поцеловал ее, закрепляя свою милость и прежнюю любовь, и вручил перстень с громадным звездчатым сапфиром. А также шкатулку с частичкой будущего приданого для дочурок. Намародерил… А как же. Кровиночки мои…

Люблю их! И люблю норовливую фламандку! Вот прямо сейчас готов затащить ее на ложе. Шоссы сейчас лопнут от стояка. Но не могу… Время! Время, тудыть его в дышло! Как я уже говорил, учет и соответственный спрос – основа прогрессивного феодального хозяйства. А еще пилить дальше, ферфлюхтера Рафу на клочки рвать, потом англы и клятый Пьеро не за горами.

– Держи… – передал любимой дочурок, не забыв поцеловать крошек. – Буду поздно. Ванну мне приготовьте и отчет по дворовым делам. Отчет – в первую очередь. Все, я на пленэре, да… сейчас принесут сундук, поместишь его в сокровищницу…

– Жан!!! – Жалобный стон в спину.

Извини, родная…

Вышел в коридор и окинул взглядом кучку ближников, активно работающих локтями в надежде выбраться в первые ряды. Всех охвачу, для всех найдется доброе слово или наоборот. Вот только для меня сейчас главное…

Углядел Исаака, скромно стоящего в сторонке, и поманил его пальцем. А заодно вызвал в кабинет Виллема Аскенса, моего бывшего отрядного профоса. Виллем отошел от службы и подвизался в баронии в должности обер-мэтра кузнечных дел – то есть главного кузнеца.

Окинул взглядом кабинет… Н-да… постарались. Все заново оштукатурено, появились резные дубовые панели и комплект мебели в мрачном готическом стиле. Шикарное кресло с любовно вырезанными черепами на подлокотниках. Ох… ёптыть… а это что такое? На потолке обнаружил роспись, являющую собой какие-то адские страсти. Явно Босх поработал. А что: в тему… Нравится. Надо будет парня премировать за старание. Но сначала осмотрю все, что он наваял и продолжает ваять. Провел рукой по бюро. Весьма, даже пыль отсутствует. А вот сюда прилеплю щит и парочку протазанов. А здесь свой портрет при полных регалиях…

– Ваша милость… – раздался робкий голос Исаака. – Значица…

Его перебил густой бас Виллема:

– Капитан!!! Ну наконец-то! А я-то думал – кому понадобился старый Виллем… – Профос собрался приложиться к ручке, но потом, видимо вспомнив, что не люблю я этого, просто поклонился.

– Рад видеть тебя, старый медведь… – Я похлопал по спине профоса. – Как ты?

– Вашими молитвами, капитан. Значица, по мере сил. Вот как раз закончили монтировать новую герсу с хитрым воротом. Лично ковал! Ох, а как я рад!.. – Мастер широкого профиля сентиментально смахнул слезинку в уголке глаза.

– Ладно, братец. Ты мне лучше скажи: как там твое хозяйство в подвале поживает?

– А как? Все в лучшем виде, вот только без дела простаивает. А вы к чему спрашиваете? Неужто есть клиент? – Виллем радостно потер руки.

– Возможно, появится… очень скоро. Ладно, иди, братец. Сегодня вечером разобьем парочку бочек мозельского и всласть попируем. Но будь наготове, можешь понадобиться.

– Ваша милость… – Исаак было опять собрался докладывать, но его перебила череда слуг, потащивших в кабинет подносы с едой.

Ага. Матильда опомнилась от шока. Махнул пару глотков винца собственного производства и наколол на нож ломоть осетрины. Недурственно…

– Ваша милость, могу отчитаться по…

– Успеешь еще. Живо яви мне всё про контору Рафы и про него самого. Понял, о ком я? Всё – это значит всё. Абсолютно всё, до последней сплетни. И задумайся, для чего вызван Виллем.

– Простите, ваша милость… Я немного не понял.

– Чего ты не понял? Про кровь христианских младенцев в маце, про отправление нечестивых обрядов и поругание христианских символов. Про поклонение нечистому. Всю его грязь и мерзость – всё мне яви. Про торговые аферы тоже не забудь упомянуть. И не вздумай врать про то, что он честный христианин, – враз на кол сядешь…

– В-ваша м-милость… но я…

– Эй, кто там! Фра Михаэля сюда и передайте Виллему, пусть готовит инструментарий! – отдал я команду, а затем встал с кресла и подошел к бухнувшемуся на колени Исааку. – Знаешь что, Исаак? Я очень ценю тебя… правда, ценю, но речь идет о моей жизни и жизни моих ближних. Так что даже глазом не моргну, отправляя тебя на дыбу. Впрочем, оставляю шанс доказать свою преданность. Делай свой выбор, еврей…

Последовавшую за сим мизансцену можно упустить. Не до такой степени я еще оскотинился, чтобы упиваться собственным сволочизмом. Хотя по сравнению со своими нынешними современниками я просто ангел божий, но равняться на них не хочу… и не буду.

– Можете казнить… – Исаак уронил голову на грудь. – Но большего я не знаю…

Я вздохнул с облегчением… Тьфу ты – а я и вправду приготовился услышать про кровь младенцев и прочую чушь. Но информации все равно с головой хватит, чтобы угробить не только Рафу, но и его папеньку за компанию. Но с папашей мы пока повременим.

– Этого, думаю, хватит. И не изображай из себя страдальца. Тебя хоть пальцем кто-нибудь тронул?

Исаак понуро покачал головой.

– Ты сочувствуешь этому ублюдку?

Опять отрицательный жест.

– Тогда в чем дело?

– Ваша милость… – Еврей печально на меня посмотрел. – Я взял на себя грех доносительства, о чем и печалюсь.

– Это твой долг примерного христианина. Ты примерный христианин, Исаак? Или ты одобряешь сии мерзости и подобное богохульство?

– Истинный христианин! Богохульство не одобряю! – Еврей осенил себя размашистым крестным знамением.

– Вот видишь, а это осиное гнездо рано или поздно и без тебя прихлопнули бы. Да не кривись ты, не кривись. Есть для тебя и хорошие новости.

– А какие, ваша милость? – В глазах Исаака появилась тщательно маскируемая заинтересованность.

– Я попробую решить вопрос таким образом, что предприятие Рафаэля Цимлера будет продано с торгов; и догадайся – кто его купит?

– У меня возникнут проблемы с его отцом, он очень влиятельный человек в гильдии, – задумчиво ответил Исаак. – Вот если…

– Ты не попадешь под подозрение, мало того – окажешься в некотором роде спасителем. Но об этом немного позже. Мне доложили, что ты построил себе домик в Гуттене?

– Да, ваша милость, но вы же сами разрешили…

– Успокойся, я не гневаюсь. Вот прямо сейчас отправляйся туда под домашний арест. Да не закатывай глаза!.. Это только на пару дней. К тебе явится мой аудитор Хорст Дьюль, ему и явишь всю отчетность. Потом оба – ко мне на доклад. Все, свободен. Пригласи сюда фра Михаэля.

– Ваша милость! – Капеллан, войдя в кабинет, состроил умильную рожу и кинулся целовать мне руки. – Слава Пресвятой Деве Марии!

– Рад вас видеть. Присаживайтесь, падре. Нам предстоит кое-что обсудить…

Оторвался от дел только глубоко вечером, причем успел проинспектировать только замок. Все, что вне стен, охватить не успел – устал как собака и перенес на завтра. Ну что же… доволен я. Конечно, не обошлось без матюгов, а в парочке случаев даже тумаками награждать пришлось, но в целом картина мне явилась вполне благопристойная. Порадовали…

Замок полностью отремонтировали; мало того, я его сразу даже не узнал. Сменилась архитектура башен и донжона, появились каменные машикули и парные барбаканы перед въездом. Ров вычистили и углубили, даже пробили потайной подземный ход к берегу моря. Словом, порадовали хозяина, хотя и придется переделывать артиллерийские площадки на башнях. Угол обстрела меня категорично не удовлетворяет. Кстати, орудия на них уже стоят. Двенадцать казнозарядных фальконетов, снятых с шебеки, бомбический единорог в единственном числе и какая-то жуткая вундервафля от Фена. Демонстрация назначена на утро. Черт, попал в жесткий временной цейтнот. В баронии я могу задержаться максимум на неделю, причем за это время надо еще провернуть спектакль в Антверпене…

– Жан… – Матильда мягко убрала мою руку, – доставь мне удовольствие.

– Ладно, kotik. – Я откинулся на спинку кресла. – Но право дело, лучше бы ты присматривала за дочурками.

Матильда заявилась в кабинет и вознамерилась лично провести акт омытия мне ног, так сказать, продемонстрировать свою любовь и покорность. Черт знает что…

– С ними все в порядке, – улыбнулась фламандка. – Мне очень приятно, что ты о них так заботишься… Вот и все, а теперь позволь мы переоденем тебя. Все уже для праздника готово. Петер своих поварят совсем загнал, но кричит: не ударю в грязь лицом перед хозяином!

– Это хорошо.

Посмотрел на свою женщину. Фламандка стала еще привлекательнее. Добавилось какое-то внутреннее очарование. Немного раздобрела после родов, но это ей неимоверно идет. И еще: слово «заматерела» может на первый взгляд показаться неприменимым по отношению к женщине, но тем не менее оно происходит от слова «мать», то есть рожавшая женщина. Так вот, Матильда именно заматерела, ее красота стала похожа на вкус выдержанного вина: такая же изысканная и благородная. Просто удивительно, что она не имеет в себе ни капельки благородной крови.

– Мати, ты мне никогда не рассказывала, откуда ты родом… – Я вытянул руки, позволяя снять с себя камизу.

– Из Брюсселя, милый.

– Кто твои родители?

– Не шевелись, я зашнурую завязки…

– Не заговаривай мне зубы: кто родители?

– Отец всю жизнь паромщиком был. Мать – белошвейкой. Только их уже нет… Этот пурпуэн или этот?

– Сожалею… Бархатный с кожаными вставками давай…

Беседуя с фламандкой, я ощущал полное умиротворение и даже, черт подери, наслаждение. Наверное, это и есть любовь? Да, я кобель еще тот, образ героического барона-сердцееда обязывает, но ни с одной женщиной я себя не чувствовал так спокойно и хорошо. Будь проклято это средневековье! Лучшей жены я себе никогда не найду, но клятые сословные законы ставят непреодолимые препятствия. Да и черт с ними. Обойдемся без штампа в паспорте. Что? Верно: какой, на хрен, паспорт?.. Тьфу ты… опять определения двадцать первого века в голову лезут…

– Ну вот… – Матильда поправила орден у меня на шее и отступила на шаг. – Милый, ты настолько хорош, что девки, наверное, штабелями падают.

– Не говори чушь! – Я резко прекратил неприятную для себя тему. – Ты сама готова?

– Я с детками побуду. – Матильда чмокнула меня в щечку и направилась на выход, сопровождаемая стайкой служанок. У двери обернулась и, лукаво улыбаясь, заявила: – Буду ждать тебя в спальне: хочу проверить, не растратил ли ты силы на благородных сучек.

– И докажу…

Луиджи и Пьетро открыли тяжелые резные двери. Сделал шаг вперед и остановился.

Сводчатые потолки, огромный камин, в котором пылают смолистые бревна, гобелены трепещут под легким сквозняком, языки пламени, отблескивая на потолочной росписи, оживляют образы сюжета. Красиво и мрачно… как и должно быть в настоящем рыцарском замке. Тем более – в моем.

По залу прошел гул. Я посмотрел на ближников…

Вот Питер в лихо заломленном поварском колпаке застыл с шеренгой своих поварят возле громадного блюда с запеченным целиком вепрем. Вот Тиль Веренвен смущенно потирает бороду. А это Самуил бен Гурион теребит пушистый пейс. А это инженерные гении Фиораванти и Фен. Рядом с ними – благодушная рожа фра Михаэля и красная, как начищенный медный котелок, обширная физиономия Виллема Аскенса. Дальше – Гуус Бромель, Торвальд Баумгартнер, Мюст Хиддель, еще преданные морды разбойного вида…

– Рад вас видеть, братья! Ну что – нажремся?

– А как жа-а-а-а!..

Глава 12

– Заряжай… – Я дал отмашку серебряной ложкой.

Завтракаю я. Вчера погуляли на славу. О-ох-х, погуляли… Со всеми приличествующими атрибутами: пальбой из пушек и пистолей, разрубанием столов алебардами и прочими веселыми штучками. Сегодня еле встал, а теперь осторожненько вкушаю антипохмельный крепчайший бульончик из великого количества сортов дичи. Хотя чувствую, что без кисленького мозельского не обойтись. Значица, завтракаю и одновременно являю собой приемно-испытательную комиссию. Фен демонстрирует свою вундервафлю.

Устройство являет собой двухметровой длины бронзовую трубу калибром примерно триста миллиметров. Труба прикреплена к простому вертлюгу, который в свою очередь крепится к массивной треноге. Вот и все описание. Я даже не интересовался устройством девайса, и так ясно: оно ракетами пуляет. А вот как ракета сработает – мне весьма интересно. Но поглядим; китаеза с подручными уже запихивают в трубу здоровенный цилиндр ракеты. Глиной они ее, что ли, обмазали? Надо бы отойти в сторону, от греха подальше…

Фен повернул ко мне узкоглазую рожицу и, увидев ободряющий кивок, поднес запальник к фитилю. Посыпались веселенькие искры. Секунду ничего не происходило, а затем из торца трубы с ревом протянулся громадный язык пламени. Ракета, слегка вихляясь и оставляя за собой чадные клубы дыма, помчалась к соломенным манекенам, расположенным на берегу моря. Причем летела не в них, а с хорошим таким перелетом… Промазал механикус, хотя зрелище впечатляет… Но что это?.. Матерь божья!!!

Над самой целью ракета разлетелась на множество пламенеющих шаров, которые в свою очередь разорвавшись, вспухли сплошной стеной огня.

– Ну ни хрена себе!!! Обер-лейтенант-инженер, ко мне!

– Господин… – Фен пытался скрыть довольное выражение узкоглазой мордочки.

– Как ты устанавливаешь дистанционную трубку?

– Господин?..

М-да… право дело, я слишком много от него хочу…

– Как ты устроил, что снаряд взорвался прямо над целью?

– Э-э-э… господин… – смешался китаец. – Измерил расстояние… а потом под него соорудил запал…

– То есть если потребуется выстрелить на половину туаза, то придется строить новую ракету?

– Да, господин. Я вымерял заряд в запале под расстояние в шесть сотен шагов. Как раз столько до берега моря. Но могу рассчитать и на большее. Можно устроить боекомплект из ракет, приспособленных на разные расстояния.

– Понятно. А теперь яви мне расходы на постройку сего чуда и стоимость каждой ракеты…

А сам уже решил построить три таких установки. С собой, на службу, я их, конечно, не потащу: нехрен естественному развитию военного дела пинки давать. Может так аукнуться, что всю историю с ног на голову перевернет. А вот на стенах моего замка девайсы вполне органично будут смотреться. Ежели кто полезет, то – ух…

– …а вечером чертежи – ко мне в кабинет: подумаем, как можно улучшить эту хрень…

Следующим номером испытаний шел бомбический единорог.

Завтрак закончил, здоровье немного поправилось, соответственно и настроение тоже. Инженеры, разглядев улыбку, значительно воспрянули духом. Им отчего-то мнилось, что я по приезде посажу их на кол за растраты. А растраты оказались действительно значительные.

Но не посажу: хрен с ними, растратами этими. Даже наоборот, буду пылинки сдувать. Красавцы, однако…

Итак, вот он – знаменитый единорог графа Шувалова образца примерно середины восемнадцатого века. Все честь по чести, вот только испохабили его всякой затейливой лепниной механикусы. Но это мелочи. Я проектировал его исходя из калибра шестьдесят четыре фута, то есть примерно двести пятнадцать миллиметров, но так как метрической линейки у меня под рукой нет, заданный калибр примерно условен. На глазок, значица.

– На каком составе литья остановились?

– Одиннадцать частей олова на сто частей меди, – с поклоном ответил Фиораванти. – Пробовали разное, даже серебро добавляли, но остановились на этом.

– Что скажете, мэтр Рафаэлло? – поинтересовался я у своего мэтра артиллерии, которого ради такого случая взял с собой в баронию.

– Не знаю даже, что сказать, капитан… – Ломбардец засунул руку в дуло и что-то там проверял. – Надо пробовать…

– Попробуем? – Я катнул ногой полое чугунное ядро. – Сколько таких уже есть?

– На это орудие – пять десятков полых и столько же пробивных… да сотня обычных круглых. Да четыре десятка зажигательных… – Фен сверился с записями в блокноте и продолжил: – А в общей сложности, на все наши орудия, около пятисот снарядов разного вида. Но на этом пока все, печи мои уже не работают. Сырья нет. Если на то будет ваш приказ, то можем заказать руду…

– Повременим пока. Заряжай, что ли?..

В ядро специальным совочком засыпали порох, чуток уплотнили и забили деревянную брандтрубку. Затем его увязали на картуз, то есть пыж с выемкой. И осторожненько поместили на пороховой заряд в дуло. Все согласно статье в журнале, которую я, к счастью, запомнил. Дурень, знал бы, чем дело обернется – в библиотеке так бы и поселился…

Из орудия уже палили, но обычными ядрами, а вот бомбой еще не пробовали…

Вспышка пламени, оглушающий грохот, единорог резво прыгнул назад, а бомба, оставляя за собой едва заметный дымный след, по дуге полетела к деревянному срубу, который ради такого случая возвели на берегу… Но не долетела, лопнув черным комочком дыма где-то метров за десять.

– Твою же мать! Она таки взорвалась! – заорал я, не веря своим глазам, и, плюнув на дворянскую гордость, побежал к мишени.

Пошарил взглядом и, торжествующе матерясь, выколупал кинжалом из бревна здоровенный чугунный осколок.

После тщательных поисков нашли еще три кусочка и почти ровную половинку бомбы.

Зараза! Как же ее заставить разлетаться на кучу мелких осколков?..

Бомбы по итогу выпалили все, развалив сруб до основания. Устойчивой осыпи осколков так и не получилось. Бомбы рвались, как им самим вздумается, причем треть так и вообще не взорвались. И как с этим бороться, хрен его знает. Разве что опять с чугуном экспериментировать? Хотя по пехоте я ими работать не собираюсь, а по кораблям и фугасного действия хватит. Зато выяснилось, что «Бабай», как я назвал единорог, может закидывать бомбы на полторы тысячи шагов. А бронзовые пробивные снаряды, за основу которых я взял обычную охотничью пулю Блондо и назвал «катушками», так и на все две с половиной. Причем вполне сохраняют некоторую устойчивость на всем протяжении полета. Нет, я все-таки красавчик. Так и не терпится испытать на ком-то. И испытаю, но для начала «Бабай» надо переставить на морской лафет.

Обедал уже в бухте, вернее – на борту своей «Победы», сиречь «Виктории». Рыбачки расстарались свежайшей осетринкой, которую и запекли на решетке со всем почтением и старательностью. Добавим легонькое винцо, горячий хлеб, чуток приличествующих заедок – и большего не надо. Вкуснотища, однако.

В бухте ударными темпами возводили бастион и основательный каменный причал. Причем последний был уже в завершающей стадии готовности. За что архитекторы и были удостоены величайшей похвалы. Особенно меня обрадовал небольшой двухэтажный домик на берегу. Такой аккуратненький, с настоящей китайской беседкой, запрудой и садиком. Угодили, черти! Будет мне за дачу. Да и деткам на свежем воздухе пользительно.

Облазил шебеку от носа до кормы. Особых изменений не произошло, разве что казнозарядные фальконеты сменили «примерно» стопятидесятимиллиметровые дульнозарядные пушки с длиной ствола пятнадцать калибров. Да, еще восемь мелкокалиберных фальконетов на вертлюгах появились. Словом, работы с судном еще остается, как говорится – начать и закончить. Первым делом надо средства на посеребренные баки для воды выгадать, а то в бочках она уже через неделю пованивать начинает. Да с парусным вооружением требуется пошаманить. Латинские паруса – это, конечно, хорошо, но…

Эх… так бы и остался на корабле, но надо успеть везде. Пивоварни, сыроварни, солильни, коптильни, пушечный цех и плавильня, да новую деревню надо проинспектировать, да на сегодня назначен приемный день, придется суд сеньора чинить. Сервы мириться между собой не хотят, требуют рассудить. Опять же четырех браконьеров поймали в моем леске; прежде чем им правые руки отрубят, надо рассмотреть дело по существу. Суета, однако, но мне нравится и уже не пугает перспектива завязнуть в бытовухе.

Проинспектировал склады, забитые добром, награбленным моими морскими разбойничками, и приказал Веренвену:

– Тиль, строй команду в полной выкладке. Посмотрим, чем вы тут занимались. Да живее!

– Как прикажете, ваша милость.

Короткая суматоха – и на верхней палубе выстроилась неровная двойная шеренга.

– Мэтр Пелегрини – вы сразу забирайте канониров и проверьте хорошенько, как они справляются. Если требуется, выйдем в море на стрельбы.

Прошелся вдоль строя и остановился возле здоровенного бородатого детины:

– Кто такой есть? Ответствуй.

– Шеф абордажной команды Юпп Зельвегер! – браво рявкнул бородач и преданно вперился мне в глаза.

Преданно – это хорошо. Придирчиво осмотрел детину… Опрятен, вид здоровый, примерно бодрый. Зубы хоть и чернющие, но все на месте. А что? Здоровые зубы в первую очередь – признак здоровья общефизического. Обмундирован в справную кирасу, под которой длинная кольчуга двойного плетения. На башке начищенный шапель с наушниками. Длинный фальшион[246] на поясе и круглый щит. На плече висит арбалет-кракинен. Прямо скажу: смотрится браво и угрожающе.

– Сколько под твоим началом людей, Юпп Зельвегер?

– Тридцать душ, из них чистых абордажников – половина, остальные – матросы, по боевому расписанию приданные моей команде!

– Рассказывай, как действуешь при абордаже…

Детина рассказал, а по требованию и показал, организовав абордаж гукера, пришвартованного рядом с шебекой.

Ну что же… по сути – учить их и учить, но пока сойдет. Дойдут руки – вымуштрую, тем более что я Тилю строго-настрого запретил разбойничать. Пока поостережемся, а дальше посмотрим.

В замок вернулся, уже когда смеркалось, и сразу отправился в главный зал чинить суд. Такими вещами пренебрегать нельзя: народишко всегда должен чувствовать над собой справедливо карающую длань сеньора. Да и накопилось делишек, требующих личного вмешательства: феодальный строй, однако – без разрешения сеньора даже пукнуть боятся. Но сразу начать судилище не получилось, был перехвачен на полпути Матильдой.

Женушка категорично заявила:

– Ничего не хочу слышать, ваша милость. Куда это годится: весь в пылюке, сапоги грязью замазаны… Герда, Кэтрин, Моника! Воду, полотенца сюда…

Радует такая забота. Пришлось подчиниться, и народу я предстал умытым и образцово расфуфыренным.

– Ваша милость, вашего решения нижайше просят следующие людишки… – Обер-дорпсхофт Янсен отвесил глубокий поклон.

– Являй их по своему разумению…

С первыми тремя парами справился играючи. Дело несложное: молодые просили разрешение на свадьбу. Не жалко. А вот потом…

– Томас Беккер я, господин барон… – Грузный толстяк, сорвав полосатый колпак с лысой как бильярдный шар головы, бухнулся на колени. – Милости вашей прошу, господин барон…

– Ответствуй.

– Давеча дал я соседу, Йохану Майеру, значица, хряка своего для покрытия его свиньи. По договору он должен был мне отдать с приплода двух поросят. Значица, свинья его понесла…

– Короче.

– Ваша милость, обманул меня Йохан, негодных поросят отдал.

– И что?

– Справедливости прошу, пусть он мне отдаст справных и еще одного в компенсацию за обман. – Заявитель настороженно стрельнул в мою сторону глазками. Типа: а не переборщил с запросами?

Очень интересно. А не приказать ли мне этой компании, включая и старосту, по полсотни плетей всыпать, дабы неповадно было господину голову морочить? Млять… кавалер ордена Дракона и кондюкто лейб-гвардии самого сиятельного государя Европы еще поросятами не занимался… хотя… почему бы и нет? Ради собственного развлечения и укрепления веры сервов в своего справедливого сеньора. Ладно… так уж и быть…

– Пусть ответит вторая сторона.

Выступил вперед длинный и худой бородатый мужичок и, упав на колени, взмолился:

– Йохан Майер я, господин. Совершеннейшую напраслину возводит на меня Томас. Все согласно договору состоялось. Он, лжесвидетель клятый, сам из приплода выбирал лучших поросят.

– Так ли это, Томас?

– Так ваша милость, но оный Йохан мне мешал, расхваливая явно негодных поросят, вот и ввел меня в обман.

Ага, толстяк явно лукавит. Я изобразил на своем челе легкую задумчивость и отказал в иске. А дабы неповадно было хитрить, наложил штраф – вроде как за ложный вызов… ха…

И пошло-поехало. Оскорбление действием путем выдирания бороды, прелюбодейство с соседом, потрава землицы, межевые споры… Но рассудил всех, и вроде бы справедливо. Попутно обогатился тремя баранами, пятью гусями и неисчислимым количеством масла, сыров и прочего. Типа за судебные издержки. А браконьеров все-таки приговорил к урезанию… мля… клятые реалии… Дам слабину – себе же хуже сделаю. Но по-божески – лишатся только указательных пальцев.

После ужина завалился в спальню и сразу узрел на столике письменный прибор с бумагой.

– Зачем это, Мати?

– Ой, милый… я это… писать учусь… – притворно смутилась женушка.

– Ну-ну… учись, но, чтобы ты знала, – акт признания по всей форме уже составлен…

– Жан!

– Смотри мне! Писать она учится… Я всегда свои обещания выполняю… Ты куда?.. А ну ко мне!.. Пора пацанов делать…

Глава 13

Стольный град Антверпен. Раскинулся по обоим берегам величественной реки Шельды. И ничуть не напоминает себя же в двадцать первом веке. Обычный грязный и вонючий средневековый городок, правда, уже достаточно большой. Гавани в Брюгге – его прямом конкуренте, недавно начали мелеть, поэтому Антверпен потихоньку стал перенимать торговое лидерство во Фландрии, соответственно – богатеть и расширяться. Честно говоря, посмотреть в Антверпене нечего; величественный собор Антверпенской Богоматери еще только строится, фресок великого Рубенса в нем, естественно, тоже нет – вроде как он еще даже не родился. Хотя могу и ошибаться. Разве что замок Стен может впечатлить, так я в нем был. Прошел уже тот период, когда я смотрел на окружающее меня средневековье глазами современного человека. А сейчас… сейчас я с большим удовольствием глянул бы на Эмпайр-стейтс-билдинг. Ан хрен, лет так через четыреста он появится… Словом, надоело все, вторые сутки в гребаном Антверпене торчу. Даже на гулящих девок не тянет…

За спиной скрипнула дверь. Я обернулся:

– Ну что?

– Прибыл, ваша милость, – горячо зашептал Луиджи.

– Да не один, монсьор, – поддержал его Пьетро, – еще какие-то с ним людишки. Рожи скрывают под капюшонами, числом их шесть и одна девка, но она вроде как не при памяти была, когда ее из паланкина вытаскивали. Под руки оную поддерживали. А перед этим еще шестеро пожаловали, но они вроде все женского полу были.

– Молодцы. Идите мойтесь и переодевайтесь.

Это мои пажи вернулись с рекогносцировки[247]: почитай сутки торчали возле дома Рафы. Обрядились в тряпье, мордочки измазали в саже и вполне сошли за местных пацанов, коих в любом городе в избытке. Умницы, выполнили поручение без лишних понтов и разговоров. Хотя и понятно: братишки уже успели хлебнуть лиха, ходить в лохмотьях им совсем не в новинку.

Итак. План под названием «Карачун тебе, Рафа» вступил в последнюю стадию, то есть стадию реализации.

– Фра Михаэль… – Я отступил на шаг и оглядел своего капеллана.

Колоритно смотрится стервец. Рваная сутана, из-под которой выглядывают вериги[248]; босые грязные ноги; морда горит огнем фанатичной веры. Вроде правдоподобно… даже очень…

– Не извольте сомневаться, сын мой, – капеллан поудобнее перехватил здоровенный медный крест и несколько раз им махнул, – поразим нечестивцев крестом животворящим…

– Сержант, что с вашими? – обратился я к коренастому мужичку совсем неприметной внешности.

– На местах… – коротко ответил мужичок.

Это сержант Умберто Кьеза, старший пристав сыскного отдела церковного трибунала архиепископства Камбре. Почему он здесь? Дело в том, что, сам того не ведая, я вляпался уже в церковные интриги, сути которых пока не понимаю. Но в данном случае требуется начать издалека…

На первый взгляд может показаться, что сатаниста-выкреста изобличить очень легко, но в реальности, к моему дикому удивлению, это непросто. Да, историки чуть ли не взахлеб расписывают зверства и беспредел инквизиции, но на самом деле все очень и очень неоднозначно. Особенно то, что касается евреев. Для начала – есть булла папы Николая V, которой он обязывает святую инквизицию бороться с еврейскими погромами. Причем не только наказывать зачинщиков, но и даже работать на предотвращение бесчинств. Не знаю, как у вас, а у меня наступает когнитивный диссонанс, сиречь разрыв шаблона. Ведь историки писали совершенно иное…

Мало того, формальные конверсос, то есть обращенные евреи, находятся под прямой защитой церкви, и никакого самоуправства по отношению к ним она не допускает. Даже опекает и оберегает всячески. Да и сам Антверпен, как вполне самостоятельная сеньория, плевал на какого-то там баронишку, вздумавшего возводить напраслину на богатого и уважаемого купца, исправно пополняющего казну города. Особых доказательств ведь у меня и нетути…

Да, есть его признание в торговле христианами, но оно в равной степени губительно как для него, так и для меня. Сразу всплывет, что я скрыл это жуткое преступление, мздоимствовал и прочие веселенькие грешки. Так что пришлось заходить с тыла. В городе оказался кардинал Жан VI де Бургонь, ординарий архиепископства Камбре, в которое и входит епископство Антверпенское. С ним меня свел мой старый знакомец Болдуин де Ланнуа, губернатор Фландрии, как нельзя кстати посетивший Антверпен. Кардинал воспринял мою идею благосклонно, насколько я понял, предстоящий конфуз церковных властей Антверпенского епископства, прошляпивших очаг ереси, ему оказывался очень на руку. Для чего и зачем – я не знаю, да и не очень сие меня интересует. Достаточно осознания того, что, решив свою проблему, я оказываю услугу влиятельнейшему церковному функционеру, что само по себе очень пользительно. Мало ли как дела в дальнейшем обернутся?..

Кардинал даже выделил своих людей, но официального ордера на действие не дал, до предела замаскировав свое участие. Этот момент я понимаю, официально кардинал не при делах, это все народишко вскрыл, ну а он уже подключится, когда все станет явным. Если, конечно, оно станет явным. Ох уж эти церковники…

Выглянул в окно. Ну что? Только бы подтвердилась информация Исаака… Явных-то доказательств у меня нет. Да ладно, пора начинать, уже смеркается.

– Фра Михаэль, ваш выход…

Из окна комнаты постоялого двора, который я избрал под штаб-квартиру, отлично просматривался дом Цимлера. Богато живет, сучонок. Забор под стать крепостной стене, дом в три этажа, еще куча построек. Ну ничего…

По уличной грязи прошлепал фра Михаэль и, громко бормоча молитву, остановился прямо напротив ворот Рафы. Его внушительная фигура сразу привлекла внимание прохожих, несколько человек даже подошли для благословения. Рядышком остановилась группа подвыпивших матросов, которую старательно изображал экипаж гукера, на котором я прибыл в город.

Из-за угла показался Баумгартнер с моими дружинниками и прочими избранными для дела ближниками. Среди скапливающейся толпы мелькнули черные одеяния филеров церковного трибунала. Да что же ты молчишь, жирный боров? Начинай, зараза!..

– Сатана!!! – Крест в руке фра Михаэля взметнулся вверх, а потом точно указал на кованые ворота. – Вижу я Сатану в сей обители!!! Алкающего христианских душ…

Вот это другое дело…

– …явилось мне видение ангелов Господних, и вложили они мне в руци меч обличения-а-а-а… – страдальчески взвыл церковник.

Появился патруль городской стражи: замерев на секунду, ускорил шаг, дабы пресечь непонятное собрание, но, разглядев фра Михаэля, латники отошли в сторонку и стали спокойно наблюдать за происходящим.

– …по-о-о-прем нечистого христианским благочестием и изобличим христопродавца, надевшего личину доброго католика-а-а… – Голос капеллана достиг максимального крещендо: – …Придите, дети, послушайте меня: страху Господню научу вас. Хочет ли человек жить и любит ли долгоденствие, чтобы видеть благо? Удерживай язык свой от зла и уста свои от коварных слов. Уклоняйся от зла и делай добро; ищи мира и следуй за ним. Очи Господни обращены на праведников, и уши Его – к воплю их. Но лице Господне против делающих зло, чтобы истребить с земли память о ни-и-их…

Капеллан вошел в раж, даже падал на землю, корчась в нешуточных конвульсиях, голос его гремел, как глас Господень. Ветхая ряса совсем разлезлась, обнажив тучные телеса и ржавые цепи. Толпа все прибывала, зловещий гул нарастал, и наконец раздался клич:

– Бей христопродавцев!!!

Ворота мгновенно снесли, охранников и челядь, вздумавших было оборонять дом, мгновенно разоружили и связали. Кое-кого, кажется, даже упокоили навсегда. Разъяренная толпа стала взламывать двери и ставни особняка. И взломали-таки, но тут во двор хлынуло несколько десятков городских стражников и древками алебард быстро оттеснили на улицу жаждущих расправы над нечестивцами и еретиками. Но не всех. Я успел приметить, что в дом проникли филеры церковного трибунала и мои люди.

Сработано как по нотам. Теперь – только ждать…

– Ну как? – В комнате появился запыхавшийся и красный как рак фра Михаэль.

– Я впечатлен, падре.

– Меня вела десница божья… – Капеллан жадно приник к кувшину с пивом. – У-ф-ф… и жажда справедливости…

– Ага… именно она… жажда…

– Э-эх… ваша милость… – Фра Михаэль с сожалением посмотрел на донышко опустевшего сосуда. – Видели бы меня в молодости…

– Верю, падре. – Я пододвинул ему кувшин с вином. – Верю…

Последующий час ожидания показался мне длиной в месяц. Какого хрена они там копаются?

– Взяли, монсьор! – В комнату ворвался Иост. – Взяли всю компанию! Как вы и указывали, еретики ушли через подземный ход. Вот как раз на выходе их и взяли!

Ага… не соврал Исаак. Есть подземный ход.

– Фра Михаэль – переодевайтесь и уходите в порт к нашему гукеру да прихватите с собой моих пажей. Иост, за мной…

В дверях дома Рафы меня встретил сам старший пристав церковного трибунала.

– Ну что?

Умберто Кьеза спокойно кивнул головой и выдохнул:

– Ковен[249]!

– Ведите.

В доме проводили обыск люди в черном. Мне даже показалось, что они заранее отрепетировали это действо, настолько слаженно у них получалось. И совершенно бесшумно: между собой они общались знаками, а ступали мягко и вкрадчиво – как подкрадывающиеся хищники. Даже немного жуть берет. Челядь заперли по разным комнатам, откуда выдергивали по одному к нескольким дознавателям, в роли которых выступали строгого вида священники-доминиканцы. Серьезная, однако, организация, причем со своим стилем и школой. Достойны уважения, хотя бы за профессионализм. Как бы ни странно это звучало про инквизиторов глубоко средневекового пятнадцатого века…

Умберто провел меня в подвал, на пороге которого отблескивала в свете факелов лужа крови, а у стены лежал чей-то труп в плаще с капюшоном.

– Оставили неофита[250] прикрывать отход… – ответил на мой молчаливый вопрос пристав.

Попетляв по обширному подвалу, мы подошли к люку в полу.

– Здесь…

Спустились вниз – и я замер от удивления и отвращения. В большой комнате на каменном полу была начертана пентаграмма, уставленная по периметру свечами из черного воска. А в центре ее лежала совсем юная обнаженная девушка со вспоротым животом. Мерзко воняло кровью и еще чем-то непонятным, дурманящим голову.

– Господи, помилуй… – Я невольно перекрестился и огляделся по сторонам. – Изыди…

Черт… точно сатанинская обитель. Сушеные жабы, головы собак, еще какая-то непонятная мерзость. А в углу – каменный трон с сидящим на нем искусно вырезанным из дерева голым мужиком с головой козла. Однако известный персонаж – ни с кем не перепутаешь. Спаси меня, Пречистая Богородица…

Я еще раз осенил себя крестным знамением, перевернул страницу большой книги, лежавшей на подставке, и прочитал вслух:

– …и целовать стоит господина нашего в сосредоточие похоти и власти, благодаря за дарованную силу и доказывая верность…

Тьфу… млять… совсем повернуло мозги у ублюдка Рафы. Все-таки стоило его упокоить еще тогда. Сука… жажда барыша не дала. Жадность фраера сгубила… вернее, чуть не сгубила – это именно про меня. Но хочется надеяться, что на этом похождения гребаного выкреста заканчиваются. Вернее, начинаются новые – уже в застенках у инквизиции. Веселые и занимательные… ха.

– Они сбежали вот сюда… – Умберто жестом экскурсовода показал на прикрытую портьерой дверь в стене, – но благодаря вам, господин барон, их взяли. Тринадцать человек. Шесть женщин и семь мужчин. Цимлер был у них магистром. И еще: взгляните на вот это…

Пристав взял со стола восковую куклу в тряпичной одежке и показал мне.

– Это же мои цвета… – потрясенно ахнул я.

– Не беспокойтесь, ваша милость, – пристав снисходительно улыбнулся, – не готова она еще. Вот если бы они раздобыли ваши волосы либо что другое пригодное для волшбы…

– Понятно, сержант. Что дальше? – ушел я от неприятного разговора.

– Мне приказано оказывать вам любое содействие, ваша милость.

– Где они сейчас?

– У нас. Дознание уже ведется. Осмелюсь дать совет…

– Слушаю.

– Сейчас не стоит мешать дознанию. К утру персонаж будет готов к разговору, вот тогда и зададите вопросы. Прошу прощения, ваша милость… – Сержант на секунду прервался, чтобы выслушать подбежавшего подручного, а потом опять обернулся ко мне и, почтительно склонив голову, сообщил: – Вас желает видеть его высокопреосвященство…

Ну что же… к кардиналу так к кардиналу. Очень хочется надеяться, что меня приглашают для дружеской беседы… или на ужин… или… Черт, замерз, что ли? Прямо трясет как припадочного. Так… взял себя в руки, барон! Это чертова сатанинская обстановка так действует. Как же меня достали эти ведьмы и колдуны…

Хлебнул для храбрости из фляги вина и отпустил дружину на корабль, а сам отправился в гости к инквизиции. Сопровождаемый десятком конных латников из церковной стражи.

Хочется верить, что это не конвой…

Глава 14

– Прошу вас… – Неприметный монашек с поклоном распахнул предо мной дверь. – Его высокопреосвященство ждет вас…

Вы смотрели отечественный фильм «Д’Артаньян и три мушкетера»? Естественно, смотрели, а раз смотрели, то не могли не отметить талантливо воплощенный образ кардинала Ришелье. Так вот, первый раз увидев Жана VI де Бургоня, я, грешным делом, подумал, что наткнулся на собрата-попаданца в лице замечательного актера Александра Трофимова.

Практически точная копия, но все же копия. Я в беседе постарался очень завуалированно прояснить свою исходную принадлежность, дабы легонько прощупать церковника на предмет причастности к попаданчеству. Даже походя ввернул словечко по-русски. А вдруг? Но нет, не проникся мракобес. Да и ладно, явись предо мной еще один попаданец – это был бы даже не баян, а цельный рояль в кустах. Значит, констатируем – я уникален в своей ипостаси. Мать его в дышло…

– Ваше высокопреосвященство, – обмахнул перьями берета блестящий палисандровый паркет и изготовился… тьфу, какая мерзость… изготовился облобызать сановную длань.

И был удостоен. Кардинал, встав из-за стола, протянул руку в шелковой перчатке. Затем молча показал на кресло возле камина.

– Барон… – Де Бургонь кивнул слуге, разлившему по золотым бокалам вино, и продолжил: – Барон, итак, справедливость восторжествовала.

– Хвала Господу Богу нашему. – Я истово перекрестился. – Иначе быть не могло, ваше высокопреосвященство.

Де Бургонь одобрительно кивнул мне, пригубил из бокала и после мимолетной паузы задал вопрос:

– А не могли бы вы, барон, разъяснить мне составляющую сегодняшнего нашего успеха?

Во как… На языке так и пляшет ответить пословицей: «На Бога надейся, а сам не плошай», но неизвестно, как на нее среагирует кардинал. С такими вещами сейчас не шутят. Значит…

– Я впечатлен действиями ваших людей, ваше высокопреосвященство.

– Не скромничайте, барон.

– «Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом…» – не преминул я щегольнуть цитатой из Библии. – Кажется, первое послание Петра?

– Вы правы. – Кардинал с изумлением посмотрел мне в глаза. – Продолжайте, барон. Смелее…

– Могу. – Я изобразил задумчивость. – Ага… «Хвалящийся хвались Господом…» – первое послание коринфянам. И «…братия, я не почитаю себя достигшим; а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели, к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе…» – кажется, послание филлипийцам от апостола Павла.

Да, знаю и помню. Дело тут вот в чем… В свое время я заучил пару десятков цитат из Библии. Признаюсь, с корыстной целью: окучивал одну весьма своенравную, но впечатляюще прелестную дамочку. Лукерья – да, вот такое у нее сексуальное имя – принадлежала к одной из религиозных сект, которые я скопом обозвал одним словом: бесюки. Адвентисты или баптисты? Субботники?.. Да, собственно, какая разница!.. Так вот, произвел впечатление на сектантку и развратил ее до полной сексуальной раскрепощенности. Потом едва отделался. Было дело. Чего и стыжусь порой. Экая же я сволочь. А вот видишь, пригодилось…

– Впечатляюще. Признаюсь, удивлен. – Кардинал зачем-то попытался заглянуть мне в глаза. – Не часто встретишь среди людей вашего круга подобные знания.

– Даже не знаю, что вам сказать, ваша преосвященство…

Де Бургонь поудобней откинулся в кресле:

– Вы меня все больше удивляете. Я попробовал вас охарактеризовать и знаете, что у меня получилось?

– Буду признателен, ваше преосвященство.

– Извольте. – Де Бургонь в очередной раз пристально на меня посмотрел. – Вы незаурядный человек, но умело маскируетесь, стараясь особо не выделяться. Я не о вашей выдающейся воинской доблести, ее вряд ли получится скрыть. Я о внутренних качествах. Хотелось бы знать: зачем? Думаю, скромность здесь ни при чем.

Я немного напрягся. С этими церковниками и так надо держать ухо востро, тем паче с самим кардиналом. К тому же он явно не производит впечатление глупого человека. Совсем наоборот: до предела опасен, зараза. Как с гремучей змеей беседуешь. А мне есть чего бояться. А если выплыло, что я Земфирку из подвала вытащил? И не только это. И, черт возьми, с чего это он взял? Первая встреча с ним продлилась едва ли полчаса, а сейчас беседуем и того меньше, но уже впечатление у него, видите ли, сложилось. Черт… Ну и какого хрена я, спрашивается, маскируюсь?

– Отвечу откровенно, ваше преосвященство. Мне так удобнее наблюдать за людьми.

– Да, вы откровенны… – Лицо кардинала смягчилось, и он неожиданно для меня поинтересовался: – Не думали, барон, о церковной стезе? Хотя знаете… можете пока не отвечать. У нас есть немного времени до ужина, поэтому приглашаю вас потратить его в весьма познавательных целях. Не составите мне компанию?

– С удовольствием, ваше преосвященство. Я в полном вашем распоряжении.

Ну вот… что-то мне сегодняшнее рандеву с кардиналом начинает все меньше нравиться. И куда это мы… черт…

Тратить время с пользой мы отправились в подвал, а вернее, в те самые достославные застенки инквизиции. Впереди шел служка с факелом, затем величественно шествовал де Бургонь, за ним уныло плелся ваш покорный слуга, а замыкали процессию два латника с протазанами в руках. Низкий сводчатый коридор привел нас в довольно большую и хорошо освещенную комнату. В которой ничто не напоминало пыточную… кроме целого арсенала инструментов, позволяющих пациентам этого богоугодного заведения без проблем излить душу.

М-да… моя собственная пытошная может показаться детским садом «Солнышко» по сравнению с местным инструментарием. Твою мать… и пациент присутствует… вернее, пациентка…

В центре комнаты к непонятной конструкции, слегка похожей на обыкновенные козлы, была пристегнута обнаженная женщина. Молодая и ослепительно красивая, это было заметно даже несмотря на искажающую ее лицо печать фанатизма… или истерики… или страдания… Черт…

Рядом с этой конструкцией несколько подручных палача деловито перебирали зловещего вида приспособления, а сам палач, невысокий горбун в глухом красном колпаке, зачем-то считал пульс у девушки.

– Вот здесь мы очищаем зерна от плевел. – Кардинал радушно обвел комнату рукой, после чего уселся в кресло и показал мне рукой на стул рядом. – Присаживайтесь, барон. Думаю, вам будет интересно.

– Ваше высокопреосвященство… – перед кардиналом склонился в поклоне худой священник в черной сутане, – сия девица, Эмма Мертенс, упорствует в своей ереси, и мы постановили зачесть ей «предупреждение».

– Брат Игнатий, мы не вмешиваемся в действие трибунала, – кардинал одобрительно кивнул инквизитору головой, – продолжайте по своему разумению…

– Ваше преосвященство… – Инквизитор недоуменно уставился на меня. – Но…

– Это наш человек, – строго ответил кардинал. – Можете продолжать без опасений.

Я молча уселся на стул. Вечер откровений, однако. Видите ли, я уже «своим человеком» стал. Когда это успел, спрашивается?.. Ладно, будем посмотреть…

– Вы, Жан, сами того не ведая, вскрыли гнойник неведанной глубины. – Кардинал просмотрел несколько листочков, поданных ему инквизитором. – О-о-о… занятный случай… мне еще не встречалось смешивание отправления обрядов сатанизма и иудейского чернокнижия. Надо же, изъято сочинение «Дух Жизни» Хасидея Ашкеназа… любопытно… И книга Менаше бен Исраэля? Невероятно…

– Ваше преосвященство, позвольте поинтересоваться: а что с самим Цимлером? – решил я немного прояснить ситуацию.

Де Бургонь отвлекся от чтения:

– Он умер: откусил себе язык и истек кровью. Да, Жан, такое бывает. Сатана…

– Но как?.. – Я от досады чуть не выматерился на «великом и могучем».

– Я понимаю, барон. Беспокоящие вас вопросы можно задать сообщникам колдуна. Или вы сомневаетесь в причастности Цимлера к покушениям на вас?

– Уже нет, но…

Вдруг в комнате прозвучал спокойный и решительный голос:

– …мы, Божьей милостью инквизитор Игнатий Брумс, внимательно изучив материалы дела, возбужденного против вас, и видя, что вы путаетесь в своих ответах и что имеются достаточные доказательства вашей вины, желая услышать правду из ваших собственных уст и с тем, чтобы больше не уставали уши ваших судей, постановляем, заявляем и решаем применить к вам пытку… – Инквизитор обернулся к писцам: – Зафиксируйте сей момент, мэтр Робер.

– Я невиновна!.. – истерически выкрикнула девушка. – Меня соблазнил Рафаэль Цимлер и понуждал совершать греховное и непотребное…

– Всему свое время, дочь моя… – Инквизитор ласково убрал прядь волос с лобика девушки. – Приступайте…

Вопреки моим опасениям, злосчастную любовницу Рафы никто пытать не стал. Палач и его подручные просто продемонстрировали ей орудия пытки и объяснили их назначение. Даже примерили на ножку пару приспособлений. Действовали очень аккуратно, говорили степенно, без малейшей толики злобы. Мля… гуманисты…

– Это первая степень применения пытки, – просветил меня кардинал. – Церковь заботится о людях и без нужды не причиняет боль и страдание. Даже наоборот: истинная цель наша – вернуть заблудшие души в лоно католической веры без принуждения, а токмо увещеваниями.

Далее начался допрос, но после первой же заминки в ответах на вопросы инквизитора к делу приступили палачи.

Описывать сие мерзкое зрелище не стоит. Я уже многое повидал за время своей средневековой эпопеи, успел зачерстветь душой и телом. Да и частичка настоящего бастарда во мне никуда не делась. Но… словом, я едва себя сдержал, чтобы не нашинковать местную братию в капусту. Да, девушка оказалась замазанной в ереси по самое не хочу; да, она подтвердила, что в отношении меня творились воистину жуткие ритуалы; но, черт побери, нельзя же… черт, лучше бы застрелили дурочку сразу. Да, дурочку, так как даже мне было понятно, что она – довольно случайный человек в компании сатанистов.

– Вы довольны, барон? – Кардинал испытующе на меня посмотрел.

– Я… – Я сделал вид, что задумался. – Да, ваше преосвященство. Скажем так… не доволен, а удовлетворен. В некоторой степени, сами понимаете, исполнители покушения остались неизвестны.

– Это пока неизвестны, – спокойно ответил кардинал. – Дознание только началось, предстоит еще очень много работы. Вы все сами слышали: ересь раскинулась в городе подобно паутине. Очень много работы… кстати, вы знаете, что отец Рафаэля Цимлера бежал?

– Да что вы? – изобразил я на лице досаду. – Какая жалость…

– Да, бежал. Насколько нам стало известно, он вместе с семьей направился в Левант на своем корабле.

– И что теперь?

– Пока сложно сказать. Показания на него уже есть, правда, пока косвенные, но сами понимаете – слегка причастным к Сатане нельзя быть. Так ведь?

– Конечно, ваше преосвященство. Сорняки должны быть выкорчеваны с корнем, возможно – даже с окружающими их полезными растениями, ибо те могут оказаться зараженными, – ответил я кардиналу, в душе матеря себя последними словами. Вот же гадство какое… Приходится кривить душой, ведь в жертву я себя пока приносить не собираюсь. Да и вообще не собираюсь.

– Очень уместная аллегория… – Де Бургонь с улыбкой кивнул мне. – Я понимаю: вы, конечно, с удовольствием и дальше бы наблюдали за рождением истины, но вынужден вас оторвать, нам уже пора. Как вы относитесь к сухим сортам вина? Мне доставили недавно десяток бочек отличного рейнского…

Надо ли вам говорить о том, что после увиденного у меня пропал аппетит? Но я понемногу отошел и воздал должное отличному вину и просто божественным фаршированным перепелам. Да, я бесчувственная скотина, но пожрать люблю.

– Барон… – кардинал аккуратно промокнул салфеткой губы, – как все же вы относитесь к карьере на поприще служения Господу?

– Положительно, – я ответил без промедления, так как обдумал ответ на этот вопрос еще в темнице, – но, к сожалению, она для меня сейчас невозможна.

– Почему же? – вопросительно изогнул бровь де Бургонь. – Что может помешать служению Господу?

– Мое несовершенство является тому помехой, ваше преосвященство. Я руководствуюсь одним правилом: лучше быть, чем казаться. Я денно и нощно молю Господа ниспослать мне смирение, но он пока глух к моим молитвам.

– Но вы не отрицаете такую возможность, – серьезно констатировал кардинал, – что само по себе указывает на помыслы Божьи в отношении вас.

– Помыслы Господни неисповедимы, ваше преосвященство. К тому же я связан вассальной клятвой с государем Бургундии.

– Я не настаиваю, барон… – Кардинал слегка задумался, как бы решая, продолжать или нет. – К тому же… к тому же я не имел в виду постриг. Церкви может понадобиться именно ваша воинская доблесть… и, конечно, ваш ум. Поверьте, положение ваше от служения нам станет на порядок выше, чем сейчас. А по поводу вассальной присяги… Знаете, вернемся к этому разговору немного позже. Грядут очень большие перемены…

Мне очень хотелось услышать больше про грядущие перемены, но кардинал резко переменил тему. Говорили про что угодно: от соколиной охоты до рецептов приготовления коричневого пикантного бульона, но не о политике. Черт…

Когда я уже раскланивался, неожиданно прозвучали слова:

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…

Да шучу я, шучу… Кардинал с улыбкой заявил:

– Да, барон… я накладываю на вас епитимью. Вы знаете за что. Внесете на строительство собора турский ливр и поставите в мою резиденцию пять бочек этой вашей чудесной селедки. Ну и… пожалуй, все.

– Пять бочек, ваше преосвященство… – я тоже с улыбкой поклонился, – и бочонок восхитительной паюсной икры. И воз семужьей тёшки.

Кардинал молча взял со стола шкатулку и, раскрыв, продемонстрировал мне на первый взгляд простые деревянные четки:

– Барон, насколько я знаю, вам предстоит небольшое путешествие. Так вот, по предъявлении вот этих четок вам окажет помощь любая наша обитель. И да… пришлете своего поверенного… как там его… ну того, что успел выкупить торговую компанию Цимлеров. Мой интендант обсудит с ним паевое участие и некоторые коммерческие проекты…

Во как… меня от удивления чуть кондратий не хватил…

– Непременно, ваше преосвященство…

Возвращаясь домой, ломал себе голову. Итак, что мы имеем? Рафа – на том свете. Значит, половина следов по покушениям на меня канули вслед за ним. А я до конца так и не уверен в его причастности к отравлению. Что дальше? Я своим спектаклем разворошил настоящее осиное гнездо: народишко разбушевался и сейчас устраивает в Антверпене форменные погромы, а инквизиция под шумок с корнем выкорчевывает ересь… сами понимаете, что это значит. И еще: я очень легко отделался, а мог бы и сам на дыбу угодить за то, что умолчал про торговлю христианами. Похоже, и то, что по моему поручению Исаак предупредил старшего Цимлера, а потом за мои же деньги выкупил у него компанию, тоже не осталось тайным…

– М-да… – хмыкнул я и хлебнул вина из фляги. – Зато… зато теперь я в паях с самим кардиналом, и еще мне есть куда податься после службы у Карлуши.

Покрутил в руках четки и обнаружил, что на шариках вырезаны едва заметные символы. Ну что же, при возможности проверим их действие.

Глава 15

Шебека, слегка вздрагивая, словно норовливая кобылка, неслась по морю, с легкостью рассекая внушительные волны. Клацали блоки, скрипели канаты и оглушительно хлопали паруса. Орали белоснежные буревестники, пролетавшие над водой, покрытой облачками пены. Острый соленый воздух бил прямо в лицо, леденя кожу и наполняя тело невиданной бодростью. Хотелось орать, плясать джигу и взять на абордаж первую попавшуюся посудину. Черт… до чего же хорошо!!!

– Идем фордевинд[251], господин шаутбенахт[252]… – Янсен, широко расставив ноги, крепко удерживал штурвал. – Если ветер удержится, пополудни будем в Кале.

– Так держать… – Я ухватился за леер[253], пережидая, пока «Виктория» слетит с очередной волны. – Я к себе, отправь ко мне Адриса.

По-хулигански, на руках, съехал по поручням с мостика на палубу, совсем было собрался выбить каблуками по палубе чечетку, но усовестился и в просто чудесном расположении духа направился к себе в каюту. Чёй-то я проголодался, да и рюмку пропустить для сугреву не помешает.

– Штурмана к господину шаутбенахту!!! – ударил в спину матросский ор. – Тащите папашу Тильгаута к господину…

Ну да… Шаутбенахт – это я. Присвоил себе звание совершенно наглым образом и указал экипажу на корабле величать меня только так. Вот нравится мне его звучание, и плевать, что оно по сути является всего аналогом контр-адмиральского звания, а в переводе с фламандского – и вовсе что-то вроде «ночного впередсмотрящего». Есть еще дополнительная мотивация так себя величать – царскому примеру следовать вполне лестно, особенно если пример подает сам Петр Первый расейский, он же шаутбенахт Петр Михайлов. Вот так-то.

А вообще… мне кажется, что я попал в рай. Факт своей смерти в двадцать первом веке отрицать глупо. Помер я однозначно, тут не поспоришь. А куда люди попадают после смерти? Правильно, выбор тут небогатый: рай или ад, согласно своим прижизненным заслугам. Вот… адом мое нынешнее место пребывания никак не назовешь. Значит, рай, а упоминаемые эдемские кущи есть не более чем аллегория. Ибо рай – там, где человеку хорошо, где он счастлив по совокупности составляющих. И для каждого он разный. Мне вот выпал такой, и в нем есть все, что мне надо для счастья. Да, вот такая у меня концепция вырисовывается – конечно, насквозь еретическая по нынешним временам, но тем не менее, как мне кажется, правильная. За какие такие заслуги мне рай для отбытия назначили? Ну дык парнем я был совсем неплохим. Местами так и вообще замечательным. Сволочью, конечно, изрядной, ну так я на этот счет и не заблуждаюсь. Признаю и каюсь…

Ладно, чего там я собирался? Да, конечно: арманьяка хряпнуть. Спиритус вини – имени себя, дорогого. Есть приличный запасец. Черт, вот неправильный я все-таки попаданец – не удосужился еще самогонный аппарат смастрячить, да и ладно – успею еще.

Затворил дверь каюты, скинул зюйдвестку и прямиком потопал к погребцу. Откинул крышку и выудил серебряную фляжку. Накапал в рюмку янтарной жидкости и со смаком выцедил. Помедлил секунду, выдохнул:

– У-ух… етить…

Подцепил с блюда ломоть копченой кабанятины и, жуя, направился к зеркалу:

– Ерой! Настоящий шаутбенахт!

Не, ну не надо смеяться… Настроение великолепное, да и нравлюсь я себе в своем новом наряде. Короткая куртка, штаны пузырями под колено, полосатые шерстяные чулки и башмаки. Легко и удобно, а вместе с пистолями за широким кожаным поясом и тальваром – так вообще авантажно. Пират в естественном виде, благо даже черная косынка на головушке повязана. И попугай был, достался от прежнего капудана, но, правда, издох вследствие неприспособленности организма к местным реалиям.

За перегородкой раздался жуткий стон. Вот же страдальцы… Сунулся было в закуток к своим оруженосцам, но сморщился от кислой вони и захлопнул дверцу. Страдают морской болезнью пареньки. Ну, тут я этим сухопутным крысам не помощник, надо перемучиться. Хотя…

– Пьетро, Луиджи!!! Где вы, сорванцы?

– Да, ваша милость!!! – влетели с треском в каюту оба братца. – Чего прикажете?

С удовольствием оглядел пажей. Вот это я понимаю! Пацаны облазили шебеку от киля до клотика, воды не боятся, морской болезнью даже не пахнет, как будто в море и родились, чертенята. Словом, молодцы.

– Кликните вахтенного и перебазируйте этих тюленей на палубу. Принайтовить обоих к фок-мачте и поить в изобилии вином пополам с водой. Надо будет – насильно. Я разрешаю. На вопли и угрозы внимания не обращать и отвязать только в Кале…

– Монсьор!!! – раздался из-за перегородки единовременный утробный вопль Клауса и Иоста. – Помилуйте!!!

– Отставить сопли! Выполнять! – приказал я и опять отправился к погребцу. Душа запросила сделать повторный заход на арманьяк.

– Господин шаутбенахт, – в каюте появился кряжистый, седой как лунь старик, – значица, по вашему приказанию прибыл.

Поддерживающие его внуки – Виллем и Гууд – оправили на дедушке зюйдвестку, вручили в руки костыль, поклонились мне и будто испарились.

Ну да, стар у меня штурман… Сколько ему лет – неизвестно, сам не знает, но я думаю – далеко за шестьдесят. А это по нынешним временам, почитай, совсем уже долгожитель. Но в абсолютно ясном уме и памяти находится старик: помнит каждую мель, каждую банку от Па-де-Кале до Бискайи включительно. Такого штурмана еще поискать надо. Тем мне и ценен: за учителя в морском деле почитаю его. Сам, конечно, знаниями не обделен, но в местных реалиях пока абсолютный ноль. Все не так, многие морские понятия еще и не появились, ходят по морям почти как бог на душу положит. Два лаптя правее солнышка и направо… Ну ничего, разберусь.

– Присаживайся, штурман. – Я показал ему на стул и достал из погребца вторую рюмку. – А пока прими для сугреву…

– Кх-х… – Адрис звучно кашлянул, оправил висячие усы и, алчно двинув кадыком, влил в себя алкоголь. – Ваше здоровье, господин шаутбенахт…

– Мое… Давай повторим отрезок пути от Кале до Нанта… значит, говоришь, банка[254] блуждает вот здесь?..

Пара часов выпала из действительности, но потом занятие прервал обер-боцман Андерсен.

– Господин шаутбенахт, прямо по курсу болтается боевой неф[255] с лилиями на парусах!

– Паукова посудина? А какого она в бургундских водах делает?

– Не могу знать, господин шаутбенахт! – гаркнул Андерсен и браво выпятил грудь с пузом. – Но думается мне вот что: они кого-то ждут, ибо торчат аккурат на фарватере. В этом месте либо таким курсом идти, либо обходить, что далеко и долго: течение… того-этого, да и с ветром намучаешься.

– Свисти аларм…

Настроение мгновенно сделалось бешено-веселым. Я, конечно, не особенно уверен, что ждут именно меня, да и понятие «бургундские воды» весьма растяжимое – нет четких водных границ и систематизированного водного права, но тряпка с лилиями для меня раздражитель, как для быка кумач. Это корыто Паука! Значит, само собой разумеется, – подлежат изничтожению. Порву уродов! Хотя надо сначала глянуть: орешек может оказаться не по зубам…

Обрядиться в юшман времени много не заняло, и через пятнадцать минут я уже наблюдал в подзорную трубу здоровенный, неуклюжий парусно-гребной корабль с высоченным баком[256] и громоздким ютом[257].

– Три сотни душ, а то и больше… – тактично сообщил мне Янсен и с надеждой добавил: – Да мы от них как от стоячих уйдем…

– Уйдем… но потом. Ральф, ко мне…

Ко мне подскочил корабельный цейхвахтер[258] Ральф Симеоне. Пелегрини остался дома, доводить с инженерами до ума единорог; но и этот талантом не скуден, не зря в любимых учениках у Рафаэлло ходил.

– Господин?..

– Заряжайте орудия «катушками» на полный заряд. Выставить на прямую наводку. Фальконеты все перенесите на правый борт. Палить залпом из всего по команде. Помедлите хоть на секунду – утоплю всех разом, как щенят. Выполнять. Янсен…

– На месте!..

– Ветер стихает, значит, сделаем следующим образом… Курс не менять…

Раздал указания и застыл на мостике. Теперь – только ждать. Вообще, вся суть морского сражения состоит в маневрировании, которое может занять довольно продолжительное время. Сама сшибка длится сравнительно недолго, а вот вывести судно на позицию для залпа или абордажа – это целое искусство, коим я не владею. Хотя в данном случае мое дело – объяснить, что я хочу, а выполнять будут люди гораздо более сведущие. Да и как бы особенно воевать-то я не собираюсь…

На палубе нефа стало собираться сразу несколько групп. Заблестела сталь касок и наконечников копий. Неужели всерьез вознамерились на абордаж взять? Ого!..

На баке посудины франков замаячили в лихорадочной суете несколько флажков, а затем с судна взлетело сразу несколько каменных глыб и в облаке брызг шлепнулись у нас по курсу.

– Требушеты. Приглашают спустить паруса… – прокомментировал Янсен, закусив ус. – Хороший капитан у них. На банку еретик нас выжимает…

– Chren im na worotnik…

– Что, господин?.. – вытаращил глаза Тиль.

– Не ццы в сапоги, адмирал… – перевел я. – Боцман!

– Все наверх, по местам!!! – заревел Андерсен – Приготовиться к повороту!..

Крутой нос нефа, украшенный каким-то непонятным деревянным мужиком, резал волну уже в какой-то паре сотен метров. Десятки весел слаженно опускались в воду…

– Поднять брейд-вымпел[259]!

На грот-мачте «Виктории» захлопало по ветру кроваво-красное серпасто-молоткастое полотнище. Вот вам, суки: поломайте голову, что это значит.

– Давай! – выбрав наконец момент, махнул я рукой.

– Лево руля!!! Бизань-гика-шкоты стянуть!!! – заревел Янсен, наваливаясь на штурвал. – Кливер-шкоты раздернуть!!!

«Виктория» ткнулась носом в волну, практически остановилась и развернулась, пропуская по правому борту несущийся в полусотне метров корабль франков. Маневр оказался таким быстрым, что его не ожидал даже баклан, с треском влепившийся в фальшборт.

– Огонь, мать вашу!!! Огонь, гребаные ослы!!! – надсаживаясь, заорал я и от избытка эмоций пальнул из пистоля в неф.

Громовой грохот, длинные столбы пламени, на мгновение все скрылось в густых клубах дыма. Затем паруса с треском поймали ветер, и шебека, как борзая собака, рванула вперед, с каждым мгновением набирая ход.

– Что за нахрен? – Я с изумлением всматривался в неф. – Млять… неужели… да ну…

Пару минут ничего не происходило: неф, забирая круто правее, продолжал идти дальше…

– Ур-р-ра!.. – вдруг рванул слух матросский ор. – Слава господину шаутбенахту!..

– Ф-фух… – с облегчением выдохнул я и перекрестился. Все стало ясно – корыто Паука, заваливаясь на левый борт и стремительно теряя осадку, погружалось в воду.

– Аккурат всю скулу ему развалили… – гордо приосанился Янсен, а потом, подхалимски лыбясь, добавил: – А вы, господин шаутбенахт, из пистоля франкского капитана срезали. Ей-ей, срезали! Сам видел.

– Прямо-таки капитана? – усомнился я. – Врешь, поди?

– И я видел… – Он аж кувыркнулся… – Прямо в башку засадили… – Ох и метко пальнули… – загалдела разом окружавшая меня корабельная интеллигенция в составе боцмана, шефа абордажной команды, штурмана, судового плотника и баталера.

– Прямо в глаз! – хором завершили уверения Пьетро и Луиджи и гордо добавили, обращаясь к остальному народу: – Наш господин ласточку на лету бьет, а не то что какого-то там грязного франка…

– Ну, раз так… – Я не смог устоять пред такой наглейшей лестью. – Баталер: выдать команде по ковшу пива, а вы, братцы, – ко мне в каюту. Пропустите по маленькой за викторию, а праздновать будем уже в Кале.

– А что с франками, господин шаутбенахт? – осторожненько поинтересовался у меня Янсен, показывая на почти опрокинувшийся неф.

– А что с франками?.. Откуда я знаю? В промысел божий вмешиваться грешно. Пусть барахтаются…

Глава 16

– Ну, готовы?

Еще зеленые от морской болезни и донельзя несчастные на морду Иост и Клаус дружно кивнули головами.

– Да, монсьор.

– Да не кривитесь, для дела так надо… – утешил я пареньков. – Вид нам надо иметь самый что ни на есть подлый.

Оглядел себя… ну да, вроде ничего не выдает благородную особу. Потертая зюйдвестка тюленьей кожи, растоптанные, бесформенные башмаки, широкий пояс с привязанной к нему тощей мошной[260] да короткий рыбацкий нож в потрепанных ножнах. Конечно, патлатый я чрезмерно – совсем не по-простонародному, но это дело уравновешивают трехдневная щетина и общая чумазость морды лица. И оруженосцы мои под стать – вылитые рыбачки, коих на пристани в Кале не счесть.

Машкерад, однако. И «Виктория» на бумаге принадлежит торговому дому «Ивен Редерхолле и компания», то бишь Исааку и мне (читай: мне единолично). Сейчас на ней командует Альбрехт Борель, Исааков поверенный, а барон ван Гуттен как бы вообще не присутствует. Нет, я не прихворал паранойей, а действую согласно инструкциям Ле Гранье. Коему доверяю, ибо успел убедиться, что герцогский шут гораздо умнее, чем я его считал.

– Тиль, буду к вечеру, стоять под parami, команду на берег не отпускать. Понял?

– Под чем стоять, ваша милость?.. – скорчил недоуменную рожу Веренвен.

– Быть готовыми к отплытию в любой момент.

– Как прикажете, господин шаутбенахт! – вытянулся фламандец.

– То-то же…

Досмотр судна англы уже закончили и, получив пару серебрушек в лапу, благополучно отвалили, а вслед за ними на берег сошел Борель с приказчиками – составить таймшит[261] в конторе порта, да и вообще – прощупать обстановку насчет возможных коммерческих негоций типа попутных фрахтов и по возможности сбыть поставу тюленьих кож. А за ним уже выскользнули мы.

– Пречистая Дева Богородица! – Иост, ощутив под ногами твердую землю, на глазах ожил и осенил себя троекратным крестным знамением.

Клаус от него не отстал, даже собрался бухнуться на колени, но был вовремя мной пойман за воротник. Вот черт знает что! Как из них настоящих моряков сделать? Ладно, что-нибудь придумаю.

Итак, английский город Кале. Почему английский, ведь расположен он совсем не на Туманном Альбионе? Ну, тут все просто: английский он по праву сильного. Отвоевали его бритты еще хрен знает когда и расставаться с ним не собираются. Но расстанутся, ибо на территории современной Франции никаких английских владений не наблюдается. А вот когда?.. Что-то такое мелькает в голове… кажись, лет так через сто… или нет? Да, собственно, мне без разницы. Есть о чем другом думать. Так, куда нам сейчас? Что же такая грязюка… дерьмо…

Рыночная площадь, собор и замок – это составляющие любого крупного средневекового города. Конечно, добавим сюда вонь и грязь – без них не обходится.

Кале тому не исключение. Рыночная площадь в этом городе вполне впечатляющая – называется она Оружейной. Собор тоже, конечно, присутствует – кафедральный собор Богоматери. Красив и величественен – этого не отнимешь, причем, как ни странно, полностью достроен. Ну а что касается всяких укреплений – в Кале их с избытком, даже на главной площади сторожевую башню воткнули. А к грязи еще добавляется жуткая рыбная вонь, разносящаяся из порта по всему городу. Словом, веселенькое местечко.

– Нам к собору, – дал я указание оруженосцам и первым ступил в мерзкую жижу, покрывающую мостовую. – Тут совсем рядом… – Я попытался подбодрить свое сопровождение – и осекся. Рядом-то оно рядом – вон шпиль звонницы торчит, рукой подать, – но это совсем не значит, что мы туда быстро доберемся. Вон улочка куда-то в сторону уходит… Клятые архитекторы! Но такая жуткая планировка – совсем не плод их извращенной фантазии, а обычная голая функциональность. Средневековый город в первую очередь – крепость, и в нем все подчинено нуждам обороны, даже планировка: каждый переулок, каждый дом могут создать непреодолимые препятствия для атакующих. Но нам от этого не легче…

Улочка привела нас в район матросских кабаков – или аустерий, как их здесь называют. Добротные каменные дома с грубо намалеванными вывесками, вонь еще едренее и гуще, вышибалы на входе и перепившиеся матросики мордами в грязи валяются. Вроде живые, но раздетые до исподнего. И зазывалы надсаживаются:

– Свежее пиво! Свежая рыба! Зайди в «Бешеную селедку», матросик!

– Наши девочки – самые красивые! Берешь девчонку – получаешь кружку пива бесплатно…

– Дешевые комнаты, лучшее пиво! Посети «Морскую корову»…

Из открытых окон кабаков несся жуткий многоголосый и многоязычный ор. Гуляет народец.

Навстречу нам протопал, опасливо оглядываясь, патруль из шести окольчуженных копейщиков. На проклятия в адрес бриттов, несущиеся из окон, прореагировал показательно индифферентно. А вот с виду вполне платежеспособного, но бухого в дымину матросика, выпавшего из дверей кабака прямо им под ноги, под белы ручки подхватили…

– Клятые бритты! – проникся сочувствием Клаус.

– Быдло… – скривился Иост, перешагивая распластавшееся в грязи тело.

– А чего это вы англов внезапно возненавидели? – поинтересовался я, соображая, в какой переулок свернуть.

– А за что их любить, монсьор? – философски заметил Клаус.

– И то правда… А если еще раз титулуешь меня прилюдно – выдеру…

– Как скажете, мон… – Парень осекся и закрыл рот рукой, увидев кулак под носом.

– То-то же… Кажись, сюда…

Переулок вывел нас на Оружейную площадь. Почему ее так назвали – я не знаю: самый обычный рынок и оружия на нем совсем не наблюдается. Хотя вру… вон вывеска. И вот… В другое время обязательно заглянул бы, но не сейчас. Из наличности – только горсточка медяков. Черт… как голым себя чувствую. Привык обвешиваться разными режущими и колющими железяками, вот и страдаю от синдрома отмены. Нельзя – в Кале оружие носить разрешено только особам благородного происхождения, к которым, согласно легенде, я сейчас никак не принадлежу. Есть у меня, конечно, кроме хренового ножичка на поясе кое-что в рукаве, но оружием сей девайс явно не назовешь…

– В сторону!.. – Здоровенный детина в желто-зеленой ливрее грубо спихнул меня в лужу.

– Да я тебя… – по инерции собрался свернуть рожу грубияну, но вовремя опомнился и отвесил глубокий поклон богатому закрытому портшезу и едва поймал за рукав Иоста, кинувшегося на охранников, сопровождавших носилки: – Тихо, дурень…

Вот же черт, едва не прокололись! Нет… надо было идти одному. Парни с лицедейством ну никак не справляются. Не понимают смысла сознательного унижения своего статуса. Сама натура противится, да и время такое: сейчас самое страшное для дворянина – потерять лицо и честь. И, как ни странно, больше всех морду воротит Иост, который на самом деле отнюдь не благородных кровей. Вжился в образ пацан. М-да, в этом я в первую очередь виноват. Черт… показалось или за нами следят? Вроде нет…

Могучие мужики, впрягшиеся в портшез, неожиданно остановились, в окошке, скрытом бархатной занавесью, мелькнула затянутая в перчатку женская ручка, и передо мной в грязь шлепнулась блестящая монетка.

Ох и тяжела все-таки шпионская личина… Самого воротит, попривык уже к своему привилегированному положению. А тут…

– Благодарствую, высокородная госпожа… – Согнулся в поклоне и подхватил монетку.

– Да что же это такое! – Лицо Иоста исказилось негодованием. – Да как можно так унизиться!

– Можно! Научись различать честь ложную и истинную. Есть дело превыше чести личной, сие зовется службой государевой.

– Но!..

– Заткнись, щенок! Не заставляй меня пожалеть…

– Как скажете… – Иост потупился.

– Пришли уже. Прогуливайтесь возле входа…

– Как прикажете…

Вот же… Несколько раз вдохнул-выдохнул, утихомиривая в себе злость, и вошел в собор. Стал на колени и несколько раз перекрестился перед изображением Пречистой Девы Марии. Затем приметил плюгавого служку и дернул его за рукав.

– Мне нужен святой отец Христофор.

– Отпуфти…

– Живо умёлся к падре Христофору! И молви, что пред ним желает исповедаться Жиром Жене.

Монашек тщетно дернулся, пытаясь освободиться, и зашепелявил, брызгая слюной через заячью губу:

– И пефедам! Я так пефедам…

– В добрый путь… – Я отпустил рукав. – И живо!

Еще несколько раз демонстративно перекрестился и застыл возле готической колонны, подпиравшей свод. Красиво, величественно и мрачно. Тут поневоле задумаешься о божественном. Даже я проникся, чего уж говорить о забитом народце пятнадцатого века. Церковь сейчас – всё, основной движитель жизни; исчезнет она – настанет такой всеобъемлющий хаос, что…

– Фот он!.. – Служка показывал на меня пожилому, но статному священнику с немного резковатыми чертами лица.

– Что тебе надобно, сын мой? – Священник пронзил меня неприязненным взглядом.

– Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix…[262] – произнес я на латыни.

– …nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus: sed a periculis cunctis libera nos semper, Virgo gloriosa et benedicta[263], – с легким, едва заметным удивлением ответил священник и показал на неприметную дверь. – Следуйте за мной, сын мой.

В небольшой, аскетически обставленной комнатке священник вопросительно посмотрел на меня.

Я коротко поклонился в ответ и достал письмо:

– Примите, падре. Я думаю, вам не надо объяснять, кому оно адресовано?

– Не надо. – Священник быстро осмотрел печать на футляре. – Что-то еще?

– Ответ?

– Ждите… – И он, круто развернувшись, вышел из комнаты.

– И сколько, интересно?.. – поинтересовался сам у себя и уселся на узенькую кровать. – Черт… хуже не бывает: ждать и догонять…

Около часа рассматривал Евангелие с иллюстрациями, лежавшее на прикроватной тумбочке. Зараза…

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о содержании письма. Союза просит Карлуша у Эдуарда Английского. Возможно, даже военного. Ведь не секрет, что коалицией врагов Карла непосредственно рулит Паук. И как по мне, в борьбе против дойчей, лотарингцев и швейцарцев Бургундия явно проигрывает. Да, проигрывает, даже несмотря на блестящую аннексию Лотарингии и некоторый тактический успех. В долговременной перспективе шансы на победу весьма призрачны. И поражение при Грансоне – только первая ласточка. Тьфу ты, прорицателем заделался! Не дай бог…

– Фот… – В келью просочился давешний служка и поставил на тумбочку поднос, прикрытый холщовым полотенцем. – Значица, откуфайте, фто бог пофлал…

– Брысь… – из хулиганских побуждений шикнул я на служку и чуть не расхохотался, когда он от испуга чуть не расшиб лоб об притолоку.

Ну, что там нам бог послал? Кружка с водой и миска с вареными бобами. Ешьте сами…

Полистал еще Евангелие и собрался выйти на улицу проведать Иоста и Клауса. Но с удивлением уперся в запертую дверь. Оч-чень интересно…

Еще час прошел в бесцельном шатании из угла в угол. Черт, не нравится мне это: вот что-то гнетет – и все. Вот только что? Сейчас в Кале находится полномочный посланник Эдуарда, лорд Уорвик. По словам Ле Гранье, как раз он и ответит на письмо. Якобы наделен всеми необходимыми полномочиями, и его ответ будет ответом самого кинга Британии. Черт… вот не складывается у меня картинка. Как по мне лорд Уорвик – явно лишнее звено. Так поступают, когда хотят вежливо послать на хрен. Или Эдик изящно перекладывает ответственность на этого самого лорда. М-да… хватит гадать, не мое это дело.

Неожиданно скрипнула дверь, и в проеме показался падре Христофор. Ф-фух…

– Ответ. – Священник передал мне запечатанный футляр. – Не смею вас задерживать и рекомендую как можно быстрее покинуть город.

– Я прислушаюсь к вашим рекомендациям, падре…

Итак, первая часть спектакля закончена, теперь – на шебеку, хорошенько вымыться, переодеться – и ужинать.

На улице уже совсем стемнело. Дорогу освещали только тусклые светильники на некоторых домах. Но ничего, небо ясное, и при лунном свете доберемся. Зараза… совсем забыл поинтересоваться: а вдруг в городе комендантский час? Не хватало еще в кутузку загреметь…

– Срежем дорогу? – Клаус ткнул рукой в переулок. – Там вроде получше освещено.

– Давай…

Изгваздались в грязи по самые уши, но дорогу действительно сократили чуть ли не вполовину. Стал доноситься звук прибоя и острый запах моря – немного перебивающий жуткую городскую вонь.

– Ад и преисподняя!!! – Иост не успел увернуться и попал под поток помоев, которые кто-то выплеснул с верхнего этажа аустерии. – Да я тебе уши обрежу!!!

– Ходют тут всякие… – прозвучал в ответ скрипучий женский голос. – Сейчас стражников покличу…

– Чтоб тебя разорвало, карга старая! – выругался я и дернул за рукав Клауса, уже собравшегося запустить булыжником в окно. – Все, остынь. Уходим…

– Дружище!!! – В дверях кабака показалась здоровенная пошатывающаяся фигура с глиняной пивной кружкой в руках. – Давай выпьем!!! Я угощаю!

Мужик, спотыкаясь, направился ко мне, но по пути наступил на ногу Иосту.

– Пшел, смерд… – Иост с отвращением оттолкнул пьяницу, но тот успел зацепиться за его рукав, повис всем телом на пареньке, и в тоже мгновение мой оруженосец вдруг жалобно и болезненно всхлипнул.

– М-мать… – Я заметил, как неизвестный с нереальной скоростью что-то вонзает в живот паренька, а Иост, бледный как смерть, сползает на мостовую.

Едва соображая от дикого ужаса, схватил мужика за волосы левой рукой и рванул на себя. Наваха[264], спрятанная в правом рукаве, скользнула в ладонь, клацнуло выбрасываемое лезвие и с легким хрустом перечеркнуло горло убийце. Почувствовав, как тело обмякло, отшвырнул его в сторону и пал на колени рядом со скрючившимся в грязи Иостом. Оторвал его руки от живота и похолодел…

– Что там, монсьор? – Клаус придерживал голову своего товарища.

Неожиданно совсем рядом послышались несколько свистков и раздался приближающийся топот. Стражники? Млять…

– Бери его под руки. – Я подхватил паренька и на пару с Клаусом потащил его в переулок.

– Монсьор… но как… – шептал Иост, стараясь идти сам. – Монсьор… как же…

– Молчи, дружок, молчи… все будет хорошо. – Я остановился, быстро стянул с себя рубаху и затолкал пареньку под свитер. – Недолго осталось, совсем недолго…

Старался говорить убедительно, хотя в первую очередь убеждал себя. Не хочу… не верю… главное – добраться до шебеки… там Самуил… он поможет…

Сторожевой пост на входе в порт прошли, горланя песню и делая вид, что поддерживаем перепившегося товарища. Стражники, к счастью, не обратили на нас никакого внимания. Затем я подхватил паренька на руки и взлетел по трапу на «Викторию». Забежал к себе в каюту и положил обмякшее тело на стол.

– Тяните Самуила сюда, мать вашу! Живо! Терпи братец… терпи…

– Лампы!.. – рыкнул лекарь и вежливо, но уверенно отстранил меня от стола. – Прогуляйтесь на воздухе, капитан.

Я успел мельком увидеть алую россыпь десятка ран, покрывающих грудь, живот и бок мальчишки, и, закусив до крови губу, выскочил на палубу. А затем просто стоял у фальшборта и тупо, без всяких мыслей, смотрел на черную воду. Что тут скажешь? Виноват только я. Какого хрена потянул мальчишек за собой? Видел же, дурень, что такое лицедейство им не по силам. Млять, и это даже не покушение, обычная бытовуха, матросская поножовщина. Глупо-то как!!! Сука, остается только надеяться на чудо, хотя… я в чудеса и не верю…

– Капитан… – позади послышался голос лекаря.

Обернулся и увидел в протянутой руке Самуила ланцет.

– Ты уверен?

– Я не ошибаюсь, капитан. Его уже исповедали. Пробиты легкие, печень и желудок. Я бессилен. Иост умрет не сразу, но его последние часы будут подобны адским мукам. Если хотите – я сам, но он просит вас…

Молча взял ланцет из руки лекаря и шагнул в каюту. Иост лежал без сознания, с мертвенно-бледных губ слетали легкие, едва слышные стоны.

– Ну что, мальчик мой… – Я присел рядом и оттер с его лба ледяную испарину. – Вот все и закончилось…

– Монсьор… – Иост неожиданно пришел в себя. – Монсьор… я… я подвел вас…

– Ты прожил жизнь настоящего благородного кабальеро. Нет тебе ни в чем упрека.

– Правда?..

– Чистая правда, дамуазо Иост Геккерен. Яви мне свою последнюю просьбу. Клянусь Всевышним, я выполню ее.

– Нет ее… – едва слышно прошептал Иост.

– Может, разыскать и помочь кому-нибудь из твоих родных?

– У меня были только вы… и я счастлив был вам служить…

– Благодарю тебя, дамуазо, за службу. А теперь возьми это… – я вложил ему в руки свой кинжал, – и повторяй за мной. Ave Domine[265]…

– Ave Domine…

Потом зашвырнул в угол окровавленный ланцет, вышел на палубу, вздохнул и закрыл глаза. Немедленно явилась картинка, на которой живой Иост завывает как паровозная сирена и улепетывает со всех ног к замку, после того как я собрался его искупать в море. А вот он со слезами на глазах отказывается отправляться в тыл, возле моста при Нейсе. А здесь паренек, стоя на одном колене, целует меч при посвящении в эскудеро… Твою же мать!!!

Накатила дикая злость, и я заорал в звездное небо:

– Ну что, барон, что ты там блеял про рай? Хорошо тебе? Еще такого счастья у Господа попросишь, ублюдок?..

– Не надо, монсьор… – Рядом стал Клаус и ткнулся головой мне в плечо. – Господь так рассудил, и негоже его гневить.

– Не реви. – Я прижал паренька к себе.

– Он был мне братом, монсьор…

– Вот равно – не реви. Держи… помянем раба божьего Иоста…

Глава 17

Иоста мы похоронили на берегу. Не любил он море, и я решил не отдавать его волнам. Оплатил обряд, место на кладбище и приличествующий уход за могилкой на долгое время вперед. Сам же на погребении не присутствовал, но ничего: мне кажется, я в Кале появляюсь не последний раз, будет возможность еще проведать. Тяжело… Да, я пролил уже немало кровушки, свыкся со смертью, утаскивающей из-под носа моих друзей, но Иост… Тяжело мне…

– Монсьор…

Я оторвался от созерцания почти черной воды и обернулся.

Клаус. Мальчишка как-то резко повзрослел после смерти Иоста. Нет, видом он и был детина детиной, я сейчас говорю о внутренней составляющей. Изменился он очень разительно – из буйного, смешливого оболтуса превратился в серьезного рассудительного мужчину. Да, смерть друзей накладывает разный отпечаток…

– Что, Клаус?

– Монсьор, а что такое честь?

– Честь? – Я слегка задумался. – Это очень сложное и одновременно простое понятие.

– Для меня было раньше все просто… – Клаус с сомнением покачал головой. – А сейчас… сейчас, даже не знаю.

– Подай вина… – Я присел в кресло, поставил бокал под рубиновый ручеек, лившийся из бутыли, и показал мальчишке на стул напротив. – Скажи, много ли чести в том, что Иост с презрением оттолкнул своего убийцу?

– Не знаю. – Паренек потупился. – Он… он указал смерду его место… вроде… но…

– Говори.

– Но, с другой стороны, этот его поступок привел к его же глупой смерти. Так, монсьор?

– Так. Продолжай.

– Получается, в поступке чести нет. – Клаус недоуменно провел ладонью по лбу. – Я начинаю понимать, но…

– Честь – это твое внутреннее достоинство, честь – это поступки и действия, позволяющие уважать самого себя. Честь, в конце концов, – это верность своим личным приоритетам. Приоритетам, которые надо тщательно выбирать. Думаешь, меня не коробило скверное лицедейство? Да я готов был самого себя кинжалом за подобное унижение проткнуть, но понимал, что надо в первую очередь выполнить поручение государя. Умей, мальчик, расставлять приоритеты. Иногда, бывает, нет урону чести даже в постыдном бегстве… Ладно, думаю, у нас будет еще возможность обсудить все эти понятия. А пока прервемся…

– Монсьор, обер-кок испрашивает разрешения подавать ужин. – Передо мной нарисовалась неразлучная парочка пажей.

– Здесь, на мостике, пускай сервируют… – великодушно разрешил я и невольно втянул в себя дразнящий аромат жареной рыбы. – Да… стоп, сорванцы. Отвечайте на мой вопрос: что такое честь?

– Наша честь состоит в верности вам! – хором выпалили мальчики. – А все остальное не важно.

– Вот как… Хорошо, свободны, – удовлетворился я ответом и повернулся к Клаусу: – Слышал?

Парень дождался, пока пажи скрылись из виду, и с возмущением выпалил:

– Да они нас подслушивали, я сам видел!

– Вот же шельмецы! Выдрать бы их…

– Не надо, монсьор, – смутился Клаус. – На самом деле славные мальчишки.

– Не буду. Пока свободен, но никуда не теряйся, поужинаешь со мной.

– Как прикажете, монсьор…

Подошел к борту и оперся на него. Стоим… стали на стоянку переждать ночь. В темное время суток никто еще не ходит в море. И долго еще ходить не будет. Чревато, знаете ли. Особенно в Па-де-Кале. Пакостный пролив – мель на мели и мелью погоняет. Да нам особенно и торопиться некуда. Завтра поутру снимемся с якоря и к обеду прибудем в Дьепп, а это уже Нормандия. Нормандия… Паукова вотчина – полноправный домен Франции. Был здесь в свое время такой герцог Карл II Беррийский, на одну руку с моим папенькой мылил против Луи в Лиге общественного блага. Но совсем недавно скоропостижно помер – от разных жизненных и любовных излишеств. Или притравили болезного? Хотя справедливости ради скажу: Нормандию Паук еще до его смерти отжал. Вот же сука… Короче, в этих водах надо быть начеку. До сих пор из головы потопленный корапь не идет. Нас ждал? А вот хрен его знает. Следовательно, в Дьеппе опять придется лицедействовать. Но уже самому. Артист, ёптыть…

На палубе матросики уже собрались поартельно и заслали на камбуз своих выборных, которые поочередно стали появляться с деревянными корытцами, полными жареной трески и ржаного хлеба. Боцман под одобрительный гул вышиб пробку из бочки с вином и ловко вставил вместо нее кран. Это я сегодня команде винца пожаловал, в качестве своей милости, а так, повседневно, они довольствуются полуковшом пива на ужин.

На мостике с впечатляющей быстротой сервировали стол. На нем появилось внушительное блюдо с горой печенного на углях палтуса, белый хлеб, сыры, какие-то салаты и пучки зелени. Ну и винишко, конечно. Я без основательного запаса оного и с места не сдвинусь. Хотя и не злоупотребляю.

– Господин шаутбенахт… – Обер-кок наполнил мне бокал вином и склонился в поклоне.

Я внутренне улыбнулся при виде своего повара. Просто умиляет его настороженно-испуганный взгляд при виде того, как я снимаю пробу. Всегда одно и то же. Хотя еще не было такого случая, чтобы я забраковал его стряпню. Петер ван Риис ушел со службы после памятной битвы при Нейсе и остался в замке, но, узнав, что за время его отсутствия какая-то сволочь попыталась меня отравить, воспылал праведным гневом и заявил, что теперь ни на шаг от меня не отойдет. И на время морской прогулки по собственному желанию переквалифицировался из обер-повара в обер-кока. Даже завел моду косынку на голову совсем по-пиратски повязывать. Ну и, конечно, прибрал под себя должность судового обер-баталера. Вообще, на «Виктории» оказалось много моей старой гвардии. Самуил возжелал приобщиться к морской жизни и по праву занял должность судового врача. Бывший отрядный профос Виллем Аскенс переквалифицировался в судового кузнеца и плотника; ну и, конечно, не обошлось без бывшего отрядного, а ныне судового капеллана Бромеля. Матерые человечищи, доволен я ими. Ой… что-то я совсем задумался – Петер уже заждался, надо пробовать, а то обидится…

Выбрал румяный кусочек рыбы, попробовал, запил вином и после паузы кивнул:

– Как всегда, отлично, Петер. Отдавай команду на прием пищи.

Кок с вспыхнувшей от похвалы рожей немедленно гаркнул:

– Господин шаутбенахт приказывает ужинать!!!

Я встал, поднял бокал и тоже гаркнул:

– Ваше здоровье, молодцы!

– Ур-р-ра!!! – отозвалась дружным ревом команда. – Да здравствует господин…

Слишком театрально? Да, согласен. Но очень пользительны подобные сцены в деле сплочения команды и воспитания верности. Не забываем – пятнадцатый век на дворе. Народишко все правильно воспринимает и раз за разом убеждается – господин милостив и справедлив. А буде случится по морде получить или под линьки́ попасть, так то ради дела и как бы не считается на фоне господских милостей…

Ужин прошел великолепно. Вкуснейшая еда, отличное вино, да и погода радует. К вечеру ветер почти утих, облака исчезли, явив небо, покрытое мириадами сверкающих звезд. Едва слышный шелест волн, легкий скрип переборок, потрескивание канатов. Даже мерзкий ор бакланов идет в кассу, составляя общую картину благолепия. Или я просто люблю море? Скорее всего так…

После ужина, немного разминаясь, помахал тальваром, потом помылся и стал заниматься прогрессорством. А именно – чертить схему опреснительной установки. Сами знаете: без воды, оно того – ни туды и ни сюды. А если вознамерюсь на себя примерить славу Колумба и Магеллана – тем более. Конструкция простая, обычный самогонный аппарат; ну… с легкими отличиями. А если…

Отпил сидра и, довольный пришедшей в голову мыслью, изобразил большую равновогнутую линзу. Вот так. Солнышко для нас поработает. Вполне можно будет в походах и пищу готовить. Опять же меньше на борт дров и угля брать. Серебра, конечно, не меньше пары фунтов на серебрение уйдет, но дело того стоит. Черт… еще баки серебрёные собирался устроить… Эх, денежки-денежки – вроде никакой нужды не ощущаю, но монета уходит с просто жуткой скоростью.

Опять же шебеку перестраивать. Вроде всем хороша: отличная скорость, великолепная маневренность да и вместительность неплохая, но остойчивость – вообще никакая. Осадка маленькая, что при хорошем шторме может еще как аукнуться. А надеяться, что его не будет, – глупость первостатейная. Будет шторм, обязательно будет. Но есть у меня по этому поводу мысли: в свое время была такая конструкция под названием «карибская шебека». Можно попробовать воплотить в жизнь. Так…

Исчеркал целую стопку бумаги и решил почивать. Время-то далеко за полночь…

Снился мне какой-то очень смутно знакомый горбун. Пожилой мужик – лет пятидесяти. Чернявый, носатый и коренастый. Кланялся в ноги и куда-то тащил за руку. Вот только куда, я так и не понял – сон был начисто лишен звукового сопровождения. Немое кино, ёптыть. И куда мы с ним пришли, я тоже так и не досмотрел, ибо проснулся по нужде. Натянул штаны, башмаки и потопал на палубу.

Глянул по сторонам. В свете масляных ламп просматривалась вахтенная смена. Парочка матросиков из абордажной команды байки травит возле грот-мачты, а еще парочка по юту слоняется. Нормально: бдительность – наше всё. Подошел к борту оправиться и распустил завязку штанов. Ну-ка…

Вдруг рядом с легким стуком на фальшборт легли два замотанных в тряпки крюка. И почти сразу над бортом показалась чья-то рожа в древнем нормандском шлеме.

Етить твою!!! Я сначала отшатнулся, а потом, придя в себя, двинул со всех сил кулаком в бородатую рожу. Мужик с приглушенным воплем улетел вниз, а я, ревя как паровоз, помчался в каюту за оружием. Млять!!! Да меня на абордаж берут!!!

Черт, черт!!! Прихватил тальвар, в левую руку пистоль, вывалился на палубу и сразу выпалил в здоровенного мужика с алебардой, припиравшего люк в трюм большим поленом.

Колесцовый замок вжикнул, выбивая из кристалла пирита сноп искр. Вспыхнула пороховая затравка, через мгновение грохнул выстрел – и алебардист с грохотом рухнул на палубу.

То-то же…

– Тревога, мать вашу!!! Тревога!!! – заорал, надсаживаясь, и срубил кинувшегося ко мне копейщика.

На палубе завертелась отчаянная суматоха: совсем врасплох нас застать у нападающих не получилось – многие матросы спали наверху и теперь отчаянно сопротивлялись, вооруженные чем попало. Ох ты ж, млять! Да сколько же вас!!!

Гулко бахнула за спиной аркебуза, а за ней сразу – пистоль. Двоих нападающих снесло за борт, а один, скрючившись и завывая, как волк, шлепнулся на палубу. Оглядываться я не стал – знаю, это Клаус из огнестрела палит. Молодец пацан – не теряется.

Приметил Веренвена и Андерсена, отчаянно отмахивающихся мечами возле грот-мачты, и стал пробиваться к ним.

Раз – чья-то рука с тесаком в ореоле кровавых брызг взлетела в воздух. Два – кривой клинок сабли наискось пробороздил толстую грязную морду. Три – сбил наконечник копья в сторону и снес бородатую башку в мисюрке[266] с покатых плеч. Ах ты, су-ука!!! Поскользнулся на мокрых от крови досках и покатился кубарем по палубе. Взвыл от резанувшей плечо боли, но умудрился встать на ноги…

– О-го-го!!! – На палубе появился кок и, размахивая здоровенной вымбовкой[267], сразу очистил место вокруг себя. За ним, ревя как быки, выскочили Аскенс с Бромелем, ведя за собой абордажников в полном вооружении. Нападающих мгновенно смяли, оттеснили к борту, затем разбили на две кучки… Уже одну… Ф-фух… вроде справились…

– Оружие на палубу, мать вашу!!! – заревел я. – Сейчас, к дьяволу, перестреляем!!!

Видя нерешительность в исполнении приказа, махнул рукой. С надстройки бухнула аркебуза и защелкали арбалеты. Вопли боли, предсмертные хрипы – здоровенный детина, затянутый в хауберк – как я понял, главарь, – прикрылся щитом и угрюмо проревел:

– Какие гарантии?!

– Хрен тебе, а не гарантии! – Я увидел на палубе распростертое тело старика Адриса и, ощущая дикую ненависть, приказал: – Валите их всех!!!

Сопротивления почти не последовало. Да и какое сопротивление? Нападающих даже в самом начале было гораздо меньше, чем нас, а теперь их и вовсе десятая часть осталась. Да и вооружены они черт знает чем. Даже не знаю, на что рассчитывали, идиоты? Хотя да… могло у них и получиться, не иначе добрый ангел понес меня по нужде среди ночи.

Наших погибло четыре человека, да пятерых здорово порубили. Да еще с десяток малость порезанных. Но Самуил обещается всех на ноги поставить. Суки… папашу Тильгаута на тот свет отправили. Перевешаю ублюдков!!! Ай!!!

– Да осторожно ты! – зашипел я. – Коновал хренов!!!

– Ну чего так вопить? – Самуил ловко обрабатывал порез у меня на плече. – Делов-то…

– Поговори мне еще!.. Вина дайте, остолопы…

– Вот он. – К моим ногам кинули связанного по рукам и ногам главаря нападавших.

– Кто такой? – Я в упор глянул на заросшего курчавой бородой мужика. – Молчишь? Отрубите ему правую руку.

– Эскюэ… эскюэ Викто́р де Буж… – буркнул пленник, опасливо посматривая на кока, поигрывающего секирой. – Может, договоримся о выкупе?

– Выкупе? – Я задумался.

Благородных кровей, сволочь. Впрочем, ничего из ряда вон выходящего – обычное дело среди дворянских нищебродов. Сколотил шайку из дворни и разбойничает, грабя останавливающиеся на ночлег суда. Да и просто разбойничает. Типа по понятиям ему. Сволочь… Выкуп, говоришь?

– Утопите его. К ногам привяжите ядро – и в воду. А остальных пленных удавить… – Я встал и пошел к борту. – Выполнять…

– Как именно удавить, господин шаутбенахт? – потирая руки, поинтересовался Аскенс. – Можно повесить, а можно и удавить. Разные, значица, это методы…

– Просто удавить.

– Да как ты смеешь!.. – раздался позади сдавленный вопль.

– Да пошел ты… – не оборачиваясь, ответил ему.

А что? Некогда мне с выкупами разбираться. Да и что с него, голодранца, возьмешь? Не от хорошей жизни разбойничать повадился. Я прислушался к себе, пытаясь найти хоть чуточку сострадания…

Не-а, отсутствует; да и нет в моих действиях беспредела: заслужил – получи сполна. Некогда церемонии разводить. Конечно, совсем не помешает красного петуха ему в поместье пустить да народишко в назидание перевешать поголовно. И замок к епеням подорвать. Но некогда мне. Светает уже – надо путь продолжать.

Дельфины, что ли? Я разглядел в воде стремительные тени. Точно, дельфины!!! Ах вы, красавцы! Ужо покормят вас сейчас. Или вы человечину не пользуете? Черт, забыл совсем…

– Вахтенных сюда. Просрали всё! Утоплю сук…

– Дык нетути уже их, – развел руками Веренвен, – порублены все…

– Ну и ладно…

Глава 18

Как ни странно, на рейде порта города Дьепп военных судов, отмеченных лилиями франков, не оказалось совсем. Что весьма удивительно, но как нельзя мне на руку. Довольно большой порт заполняли в основном рыбацкие посудины, хотя на отдельном рейде стояли и торговцы. Сам городишко раскинулся на левом берегу реки Арк. Довольно полноводной и вполне судоходной. Да, той самой, название которой, скорее всего, имеет самое прямое отношение к знаменитой целомудренной Жанке, которую звали Орлеанской Девой. Совсем неподалеку отсюда – в городе Руан, она и встретила свои последние минуты. Доскакалась дурочка. Когда вступает в дело большая полити́к, твоя запущенная шизофрения никому на хрен не нужна. Хотя признаю́: повеселилась она в свое время на славу. Достойна уважения. Да и бог с ней, с покойницей.

Ожидал по аналогии с Кале кучу неприятностей на свою задницу, но их не случилось. Благополучно добрался до собора Святого Реми и вручил письмо толстому аббату с умным и проницательным лицом. Получил в ответ писульку и отвалил на корабль абсолютно без приключений. Да, еще одно письмо прихватил в портовом кабаке под совсем не оригинальным названием «Красный петух». Вот и все. Даже неинтересно.

Постепенно стал вырисовываться смысл поручения великого бастарда Антуана и великого шута Ле Гранье. Насчет великого шута – шучу, конечно, простите за каламбур, но тем не менее – доля правды в этом утверждении есть.

Если бритты и соберутся помогать Карлу, то, конечно, морской десант последует на побережье. Другого пути у них попросту нет. И естественно, без поддержки местных дворянчиков англы умоются великой кровью. А то и вовсе ею захлебнутся. Вот и получается, что я, подрабатывая курьером, собираю сведения о готовности… или неготовности местной знати поддержать Карла. Малый чин агентов, с которыми я общаюсь, смущать не должен. За каждым из них стоят гораздо более могущественные особы, ради конспирации до поры скрытые. Конечно, назревает вопрос: а на хрена им, то есть знати, эта авантюра нужна? Живут себе под крылом Паука и благоденствуют. Но причина есть, каковых даже множество. Желание «самостийности», мать ее за ногу. Попранные дворянские свободы, личные обиды, передающиеся из поколения в поколение, желание лучшего места под солнцем и так далее. А вообще, смуты в данное время являются прямым путем к обогащению. Средневековье, етить его в душу… Вроде как благое дело объединения Франции в одну единую могущественную державу, затеянное Пауком, отклика у пока еще сильных мира сего почти не встречает. Ну как это, спрашивается: был сам себе государь в отдельно стоящем герцогстве и вдруг какого-то хрена стал вассалом непонятного, к тому же не особо родовитого Луи? Не бывать этому. А если того самого попранного герцога или графа уже и в живых нет, то обиду свято помнят его потомки, бывшие вассалы и так далее по нисходящей. Не завидую Пауку, хотя и скрепя сердце признаю его таланты. Пока держится, сволочь, причем намерений своих не оставляет, даже успешно претворяет в жизнь. Сука!!! Вот не могу я до него дотянуться. Не по силам пока. Но дотянусь со временем. Колдовством, что ли, его в могилу свести? Надо будет это дело обдумать…

В городе мы немного задержались: поверенный Исаака, продувная бестия, развел какие-то негоции. Спихнул по случаю ворвань и тюленьи кожи и затарился оливковым маслом, воском и минеральными квасцами, использующимися в качестве закрепителя при крашении. Опять же по случаю. В порту оказались торговцы, следующие на ярмарку в Руан, где им пришлось бы еще платить неслабые налоги за коммерцию – вот все полюбовно и сладилось. Незаконная сделка, конечно, – своей пошлины Дьепп тоже не получил, да и вообще торговля в порту с борта на борт запрещена, но зато прибыльно, а малая мзда в руки чиновников совсем не в счет. Я в эти дела пока не суюсь, но на заметку взял. Мало ли как дело обернется со временем… А вообще, одобряю – поездка уже вроде как окупилась, да еще остались злодейски награбленные специи, которые мы продадим в Нанте: Борель грит – там можно их сразу оптом сдать.

В Дьеппе затарились великим количеством морского гребешка и другими вкусными морскими гадами. Для внутреннего употребления. И грушевого сидра прикупили десяток бочек. Грешен, люблю пузо потешить. Петер обещается приготовить какое-то замечательное морское ассорти на решетке под сливочным соусом. Но это позже, а пока…

– Господин!!! Господин!!! А-а-а!.. – Миниатюрная стройная девчонка тряхнула курчавой роскошной гривой рыжих волос, несколько раз исступленно дернулась и, всхлипывая, упала мне на грудь. – Господи-и-ин… А-а-а…

Ну да, распутничаем мы. Я, осмелев от полного отсутствия внимания к своей персоне, снял половину местных блудниц и закатился в самый шикарный бордель. Команда оттягивается внизу в рядовых комнатушках, а мне с ближниками, то есть Клаусом и близнецами, апартаменты достались самые лучшие. Почти королевские – почти весь верхний этаж. Ну и девки, естественно, самые авантажные – совсем непотрепанные. Нет, конечно, у корабельной интеллигенции в лице Веренвена, Андерсена, Самуила, Бромеля и Аскенса – они тоже ничего, но мне – так вообще самые-самые. Как ее зовут? Екатерина? Елена? Прошлую звали Анна… А это? Лидия? Точно, Лидка!

– Ты чего рыдаешь, дурочка? – Я откинул прядь с лица заливающейся слезами девчонки.

– Не знаю, господин. – Девушка от смущения прикрылась ладошкой. – Ой, не знаю… Не было еще такого со мной…

– Чего? – Я от удивления чуть не разинул рот.

– Ну… – Лидия совсем засмущалась и спрятала личико в подушку.

Очень интересно… Ну да… Совсем неумелая и… и почти девка… То есть если кто-то над ней и трудился, то весьма поверхностно. Или… Черт… что за ерунду я несу? Прикоснулся пальцем к капельке крови на льняной простыне…

– Так ты девка?

– Нет, господин. Мама Фелиция своей рукой нарушила преграду…

– Как это? Что за хрень ты несешь? Какая мама? – Я сел на постели. – А ну ответствуй подробно. Сколько тебе лет, черт побери?!

– Не богохульствуйте, господин! – испуганно пискнула девушка и мигом перебралась на другой конец кровати – подальше от меня. – Я… я…

– Говори!

– Ну… хозяйка моя… мамка… Фелиция. Меня ей батюшка продал… Родной…

История, однако. Лидия Чикконе – а она оказалась итальянкой – попала в бордель в возрасте пятнадцати лет. Что, впрочем, вполне нормально для женщин настоящего времени. В четырнадцать обычно уже за подол парочка детишек держится и третий на подходе. По праву рождения Лидия была свободной. Отец ее держал захудалый постоялый двор неподалеку от города, но со временем разорился, почти вся семья вымерла от непонятной болезни, а земля ушла местному епископству за долги. Отец тоже туда попал – в качестве серва, но перед актом собственного закрепощения отвел дочь в город и продал в бордель, формально оставив свободной. Спорное, как по мне, решение, но все уже случилось. Мамка пред началом трудовой деятельности новой блудницы первым делом лишила ее девственности специально приспособленным для этого дела предметом. Насколько я понял – обычным коровьим рогом. Странно… вроде бы как девки должны дороже цениться? Хотя здесь, может быть, дело в обычном местном дурацком поверье. Или, наоборот, мамка девчонку пожалела. Мужички нынешние деликатности в подобных делах явно чужды, так что первая же связь могла закончиться для девушки весьма печально – вплоть до полной профнепригодности. М-да…

– Так я у тебя первый, что ли?

Лидия молча кивнула головой и опасливо отодвинулась еще подальше.

– Врешь поди?

– Не вру, господин. Был перед вами один местный бальи, так он нажрался и всю ночь блевал, а меня так и не тронул…

– Без подробностей… Да не дрожи ты так, не обижу…

Девчонка, выяснив, что лупить ее никто не собирается и даже как бы проявляют некоторое сочувствие, села на кровати и, подперев кулачком подбородок, стала меня внимательно рассматривать.

– Чего смотришь? – Я встал с кровати и прошлепал босыми ногами к столику. – На, выпей и поешь… разрешаю…

Лидка быстро набила рот курятиной, запила вином и заявила:

– Смотрю на вас, господин, от того, что вы красивый! И ласковый!

Я просто хмыкнул. Вот же чертовка…

Затем взгляд девчонки сместился чуть пониже, глаза блеснули лукавинкой, и она убежденно выдала:

– И мужественный! Ох какой мужественный! Только я больше не могу… ой… болит у меня все там… ой… разве что как вы меня учили… ртом… ой…

Неожиданно внизу что-то грохнуло, и раздались громкие вопли.

– Что за черт?

Из соседней комнаты вывалились близнецы, а затем появился Клаус, подтягивающий шоссы.

– Монсьор?

– Заткнитесь и одевайтесь! – Я прислушался. – Да кто это там бузит?

– Господин!!! – С грохотом распахнулась дверь в номер, и на пороге возник растрепанный Самуил в одних брэ и со здоровенным ланцетом в руках. – Господин, филистимляне наступают!!! Ой вей!..

– Кто?! – рявкнул я и кинулся натягивать одежду. – Вынь banan изо рта, dubina, да завяжите мне эти хреновы шнурки!..

– Стражники!!! – Самуил наконец отдышался. – Городские стражники и какие-то солдаты с ними. Наши их задержали внизу, но надо сваливать, пока не поздно. Там гои, кажись, за подмогой побегли…

– Твою же мать!!! – Я проверил затравки на пистолях, сунул их за пояс и выхватил из ножен тальвар. – За мной!!! Какого хрена тормозим!!!

– Господин!!! – Девчонка мигом слетела с кровати и уцепилась за мою ногу. – Господин, забери меня с собой!!! З-а-абер-и-и… Пригожу-у-усь…

– Да что за черт… – Я попытался стряхнуть клятую блудницу, не смог – и неожиданно принял решение. – Да отцепись ты наконец, зараза! Одевайся, дурочка!

– Господин!!! – Лидия мигом накинула платьишко и, схватив здоровенный бронзовый шандал, пристроилась к арьергарду нашего отряда.

– Ну… с Богом… – Я выскочил в коридор и понесся, распихивая полуголых проституток и ошарашенных клиентов.

По пути в голову пришла шальная мысль, и я, подхватив масляный светильник, зашвырнул его в портьеру. Вспыхнул огонь и весело побежал по ткани. Вот это дело! Самому бы теперь не сгореть…

Внизу кипела настоящая битва. Стражники в гербовых коттах города старались преодолеть баррикаду, возведенную из мебели. А разнообразный полуголый люд – причем не только мои архаровцы, успешно им в этом препятствовал. Весело, однако! Холл гостиницы, кажется, восстановлению уже не подлежит.

Я приметил на заднем плане мужичка в черном, активно руководящего нападающими, и, степенно прицелившись, выстрелил ему в голову. Когда дым рассеялся, мужичок из виду пропал, зато на свежепобеленной стене расплылась сюрреалистичная алая клякса. Художник, ёптыть…

Воодушевившись художеством, я попробовал устроить еще одну такую картину, но промазал, всего лишь слегка подбив стражника. Затем в солдатиков полетели бутыли с маслом, а потом факелы. Горите, мать вашу! Ух ты!!! Я впечатлился незнакомым мне бородатым голым здоровяком, ловко действовавшим длинным вертелом, как копьем. Да и мои не отстают.

Воодушевленные успехом матросы полезли вперед и выбили стражников на улицу. Еще немного суеты – и солдатики полегли под подручными предметами вроде табуреток и вертелов. Впрочем, несколько служивых все же отмахались алебардами и почетно отступили на соседнюю улицу.

– Мои, ко мне!!! – заревел я и махнул тальваром. – Хватайте оружие, и ко мне!!! Уходим в порт…

– Мы покажем дорогу! – Вперед выскочили близнецы, и наш отряд «поскакал галопом» по темным улицам.

Не знаю, как мы не заплутали, – видимо, Всевышний был на нашей стороне, но до порта добрались почти без эксцессов. Зато перед ним пришлось принять бой с охраной гавани. Десяток полусонных копейщиков с сержантом во главе попытались нас сдержать, но успеха не поимели, хотя дрались всерьез. На нашей стороне оказалась неожиданность, да и превосходство в численности. Ну и я отличился: удачно срубив сержанта и еще парочку вояк, попавшихся под клинок. Красавец, однако! Умею…

Скинув с причала последних служивых, мы ссыпались в баркасы и понеслись к «Виктории», стоявшей на рейде. А вот здесь пришлось несладко: горожане опомнились и стали осыпать лодки стрелами и болтами. Причем не только стражники, а все подряд. Суки… А с одного из бастионов, прикрывающих гавань, выпалили из пушки. Правда, не попали, но все равно жутко…

– А ну брысь!.. – Я с удивлением обнаружил возле себя Лидию и запихнул ее под банку.

Вот же чертовка, не отстала. Да и ладно – придумаю, куда ее пристроить. Мое бельишко тоже надо кому-нибудь стирать… Опять же девка она ласковая, нежная, а окаянное естество требует ежедневного совокупления. Или даже двух. Пялить-то кого-то надо!.. Да и вообще, кажется, предрассудки по поводу женщины на корабле пока еще не возникли.

– Поднажали!!! – Веренвен по привычке взял командование баркасом на себя. – Раз! Раз! Раз!..

– Монсьор! – Меня схватил за руку Луиджи. – Смотрите! Матерь Божья!..

– Божья Матерь… – Я тоже увидел большой струг, полный вооруженного народа и спешащий нам наперерез.

– Прорвемся!.. – прорычал Аскенс, налегая на весло.

– А не прорвемся, так помрем, – весьма двусмысленно и весело поддержал его Бромель.

– Ох и дурни!!! – возмущенно завопил Самуил. – Куда помирать? Я еще жениться хочу. Ой вей, моя Сарочка!!! Или Ривка?.. Да какая разница! Эй, на шебеке!!! Помогайте, шлемазлы!!!

Лекарь вскочил на нос и заплясал, размахивая фонарем и своими шоссами, которые так и не успел надеть.

Видимо, с нами за компанию в бордель закатились и наши ангелы-хранители. По-иному сие чудесное спасение я объяснить не могу. Когда струг был уже совсем неподалеку, с борта «Виктории» бухнули два вертлюжных фальконета.

Первый сноп картечи лег рядом с нашими баркасами – едва не зацепили, сволочи. А вот второй полоснул прямо по преследователям…

– Аллилуйя!!! – Бромель встал на корме и, широко крестясь, затянул молитву. Смотрелся он в одной камизе, конечно, весьма комично, но прониклись все. Даже я перекрестился.

– Господин, господин!!! – На борту шебеки вокруг меня, ломая руки от отчаяния, заплясал приказчик Борель. – А мы-то… мы-то… еще до конца расчет не получили! Ай, как же так – пять бочек масла поутру должны были на борт доставить!.. А денежки-то уже плачены… Меня господин Исаак со свету сживет…

– Сгинь… – Я не глядя отмахнулся от приказчика. – Веренвен, снимаемся и уходим. Живо, живо! Да, а ну быстро проверь личный состав…

Оказалось, что мы никого не потеряли, даже наоборот, приобрели четырех матросов-норвегов, затесавшихся с ними за компанию. Русоволосых и бородатых, степенных здоровяков. Настоящие викинги, ёптыть. Ну и Лидку я прихватил. Воистину не знаешь, где потеряешь, а где найдешь.

– Служить мне будете? – поинтересовался я у бородачей. – Матросами на судне. Жалованьем и свободами не обижу. А иначе…

– Дык куда мы денемся… – согласно кивнули здоровяки и дружно поинтересовались: – После ходки домой отпустишь?

– Отпущу. Андерсен, пристрой людей к делу. Самуил, клятый ты dochtur! Живо осмотреть пораненных, и натяни ты наконец штаны…

Шебека, развернувшись на месте, направилась в открытое море, оставляя позади зарево пожара в городе. Повеселились, однако…

– Лидка, за мной. Проверим, что ты там насчет рта говорила…

Ну а что? Черт… а для чего это, спрашивается, нас хотели задержать? И нас ли вообще?

Глава 19

Очень интересно у нас началось путешествие. Интересно, конечно, в переносном смысле. За неделю – три сшибки. Пять человек в безвозвратных потерях, а о раненых я даже не говорю. Лазарет какой-то, а не корабль. Вчерашняя заваруха тоже не прошла даром, но слава Деве Марии, тяжелых нет. Хотя пострадали – в той или иной мере – все. Даже не хочу задумываться, что дальше будет. И главное, ни хрена мне не понятно, с чего же вчера все началось. Откуда ноги растут?

– Ну… – Андерсен потупил голову. – Господин… эта…

– Что «ну»?

– Значица, так, господин шаутбенахт… Спустились мы с Бромелем вниз за вином… – Обер-боцман отчего-то жутко смутился и замолчал.

– Да… это… спустились… – продолжил Бромель. – Значица, в глотке пересохло, а эти лярвы успели выжрать все…

– Дальше.

– Ну… а там… внизу…

– Не испытывай моего терпения.

– Ну а там стоит этот, плюгавый. Ну, тот, которому вы башку снесли. Ох и мерзкая рожа… была… А с ним стражники… И выспрашивают у хозяина что-то…

– Что выспрашивают?

– Не могу знать, господин шаутбенахт… – Андерсен потупил голову.

– Я тоже не понял, – согласно кивнул Бромель, – но очень подозрительно…

– Ясно… – Я потихоньку начал понимать – причины вчерашней заварухи мне так и не удастся явить на свет. – Ну и?..

– А тут появился Аскенс с новыми дружками… – Палец обер-боцмана указал на норвежцев, старательно драивших палубу скребками, а потом перенесся на судового кузнеца, – он тоже чуток ихней крови… вроде как…

– Смерть и преисподняя!!! – Я начал уже закипать. – Дальше, мать вашу!!!

– Ну и это… взял я, значица, лавку – и двинул плюгавого… – обреченно промямлил Аскенс, потирая ссадину на лбу. – А оно вона как завертелось. Ну и…

– И концы в воду… – констатировал я сам для себя.

– Вроде никого не топили… – засомневался Андерсен. – Или топили?

– Идиоты!!! Уроды!.. – орал я минут десять. Умудрился перевести на фламандский язык все известные мне русские матюги и еще изобрел с десяток. Потом выдохся… Толку-то…

Обер-кок, уловив момент, поднес мне с поклоном ковш сидра:

– Отведайте с устатку, господин шаутбенахт. И эта… как бы откушать вам не мешает…

– Пшел вон, сволочь. Тоже хорош! Кто вчера спер из борделя два окорока и пытался утащить телячью тушу? Креста на вас нет! Только и знаете, как меня позорить. Безбожники! Разбойники! Да вы хоть понимаете?.. – Фразу я не договорил, ибо сам уразумел, что ни черта мои архаровцы не понимают.

И не хотят понимать. Но раскаиваются. Глубоко раскаиваются – вон какие морды повинные. Черт, придется исходить из того, что стражники приходили за нами.

– Идите, убогие, пока я добрый… – Я прогнал взмахом руки разом повеселевших соратников и пошел на мостик приобщаться к морской науке.

Пролив Па-де-Кале, или как его еще называют – Дуврский пролив, мы уже прошли, и теперь чапали по Ла-Маншу, или, как говорят бритты, – по Английскому каналу. А если еще точнее – шли по заливу Сены. Особой разницы я не заметил, но вода стала гораздо мутнее – из-за впадающей в залив реки. Как вы догадались, река называется Сена. По левую руку оставался порт Харфлер. Его едва было видно, над водой стелилась туманная дымка, да и ушли мы довольно далеко от берега. Я, грешным делом, поискал на карте Гавр, этот крупный порт как раз расположен в устье Сены, но не нашел – нет его еще, лет через сто только появится. Или около того… история – явно не мой конек.

Внук почившего в бою папаши Тильгаута занял освободившуюся штурманскую должность по наследству и лоцию этих мест знал назубок – дед вбил ему в голову накрепко, но, к сожалению, знания оставались большей частью теоретическими, поэтому мы решили не рисковать и уйти подальше от побережья.

К обеду туман развеялся и стало припекать солнышко. Ветер усилился, но, к счастью, сохранял попутное для нас направление. Шебека, чуть кренясь на левый борт, с легкостью резала волны, впечатляя своей скоростью. Я прикинул, что если и дальше с ветерком будет везти, то до Нанта – крайней точки нашего путешествия, мы доберемся дня за четыре. Ну а у Шербура – последней промежуточной остановки, будем завтра поутру. В крайнем случае пополудни. Хотя как раз мне в этом городишке останавливаться совсем не хочется. Там еще Нормандия – считай, вражеская территория. Один черт знает, что может случиться, особенно учитывая наши «подвиги» в Дьеппе. Голубиную почту еще никто не отменял. Послали депешу, однозначно. Да и вообще, я считаю, что мое путешествие не осталось без внимания; шила в мешке не утаишь, так что спокойно себя почувствую только в Бретани. Там на Паука плюют со спокойной ухмылкой. По крайней мере, хочется в это верить.

Пообедал наскоро, здоровенным – с локоть величиной – ломтем хлеба с паштетом из рубленых яиц, ветчины и трюфельного масла. А запил все кувшином великолепного грушевого сидра. Пока хватит, тем более некогда мне. За штурвалом стою – дело весьма ответственное и приятное. Хотя и тяжелое. Да и штурвалом это устройство особенно не назовешь. Сам я только задаю направление, а рулят два здоровенных матроса, таская по мостику агромадную хрень, что-то вроде румпеля[268]. Ничего, построю новый корабль – на нем и появится тот самый, всем знакомый по фильмам про парусный флот, красивый и элегантный штурвал. Обязательно – это я про корабль новый… и про штурвал тоже.

Клаус как-то разом отошел от морской болезни и ошивался рядом со мной. А потом не утерпел и задал очередной вопрос, поинтересовавшись: а уместно ли целому барону, блестящему командиру лейб-гвардии, баннерету и прочая, на глазах у подлого люда так позориться, руля вот этой странной штуковиной.

Пришлось отвечать…

– Представь себе, что ты командир кавалерийской эскадры.

– Я? – недоуменно переспросил Клаус, а затем, видимо представив такую блестящую перспективу, гордо согласился: – А что? Я могу, ваша милость.

– Тебе надо вести ее в атаку. По ходу перестраиваться, отдавать команды и вообще, очень много всего. Так как же?

– Да, монсьор… – немного приуныл парень.

– Ты храбр, благороден, готов крушить врагов в капусту, но вот со знаниями у тебя пока не очень. А сержант, старый служака, все это прекрасно знает, но он всего лишь сержант и вести эскадру в бой ну никак не может – ведь есть ты. К тому же, к примеру, он подлого сословия. А вести надо, если не сейчас, то в скором времени. Как выйти из положения?

– Как? – озадачился Клаус. – Ну… надо срочно научиться? Так, монсьор?

– Правильно, мальчик мой. А учиться надо с самых азов. Вот я и учусь. И это совсем незазорно, ибо командир, знающий воинскую, а в данном случае – корабельную, науку хуже своих подчиненных, вовсе не командир, а фигляр ряженый. Понятно?

– Ну да, монсьор, – согласно кивнул головой Клаус, а потом замялся: – А это… а если…

– Тоже порулить хочешь? Ну давай… становись рядом…

Вот так: не только клинком махать приходится, но и педагогический талант проявлять. Но ничего, главное – зерна падают на благодатную почву. Иоста потерял по собственной глупости, хоть этого постараюсь спасти…

Ветер продолжал усиливаться, обещая перерасти в настоящий шторм, к тому же переменил направление, и, несмотря на маневрирование, нас стало относить к берегу. Течение в этом значительно способствовало ветру. Тудыть его в качель – течение это. Можно было уйти в открытое море, но дело близилось к вечеру, поэтому было принято решение спрятаться в бухте, благо подходящая как раз подвернулась. Вернее, не бухта, а относительно спокойный участок воды, прикрытый от ветра высоким мысом и цепочкой рифов.

От командования меня отстранили, вежливо дав понять, что пока не по сеньке шапка. Далее последовало настоящее колдунство – это для непосвященного, – и в скором времени «Виктория» благополучно бросила якорь. А я направился прямиком в каюту, обмыться и переодеться перед ужином, попутно пообещав себе начертить и заставить моих механикусов отлить настоящий якорь – с лапами, штоком и прочими составляющими. А то хрень какая-то вместо него: бесформенная свинцовая чушка с дырой. Стыд один, а не якорь. А в каюте чуть не впал в ступор…

На кровати, скрестив ноги в шоссах моих гербовых цветов и сбив малиновый берет на затылок, сидел какой-то мальчишка и что-то там рукодельничал, мурлыча себе под нос смутно знакомую мне песенку:

– … ах, тяга к благородным у девушки простой…

– Что за нахрен? – рявкнул я грозным голосом, наконец опознав в мальчишке Лидку.

– Ай!.. – Девчонка пискнула от испуга и мигом слетела с кровати, бухнувшись предо мной на колени. – Простите, господин!..

– Монсьор!!! – Из боковой комнатушки выскочили близнецы и склонились в поклоне. – Мы вам все объясним, монсьор…

– Слушаю. – Я особенно не гневался, но на всякий случай грозный вид сохранил.

– Монсьор, это все мы… – начал Луиджи.

– Не она, а мы… – продолжил Пьетро.

– Платьишко у нее совсем пострадало…

– Право дело, не платьишко, а бесстыдство, дырища на дырище…

– Вот мы и осмелились…

– Женского платья-то у нас нет…

– Неча матросне на хозяйскую женщину глядеть…

– Тем более переодеться ей было не в чего…

– Понимаем, грех бабе рядиться в мужское платье…

– Но мы отмолим и готовы понести наказание…

– Она не хотела, ей-богу, не хотела…

– Мы силком заставили…

Лидия прижималась испуганной мышкой к моей ноге и украдкой поглядывала снизу вверх – видимо, уже представляла себя летящей за борт с ядром на ноге. Или что-то вроде того.

Я захотел рассердиться – и не смог. Перед глазами как живая встала Франсуа-Франсуаза, которую я нередко вспоминал. М-да… экий ты стал сентиментальный, бастард Арманьяк… Хотя нет – тут все просто объясняется. Я добрый. Сентиментальный добряк, и ничего поделать с собой не могу, хоть успел зарезать и извести разными другими способами немыслимое количество людей. Натура – она такая: всегда вылезет, как ее ни прячь. В общем, сам себя не похвалишь – никто не похвалит.

Картина на самом деле очень характеризующая – это, конечно, если я все правильно понимаю. Лидка оказалась девчонкой весьма умненькой и навела первым делом контакты с близнецами. Не знаю, чем она их взяла, но в результате пацаны готовы добровольно получить тумаков, хотя зуб даю – идея с переодеванием не их рук дело. И взяла она именно мозгами, а не своим телом – пацаны просто не осмелились бы, так как нынешнее свое положение весьма ценят. Да и тоже явно не дураки, даже совсем наоборот – ума близнецам не занимать. В данном лицедействе может быть и их расчет, натуру мою изучить успели и прекрасно понимают: особо гневаться хозяин не будет, а может, даже и наградит за радение о хозяйской бабе. Да и за выдумку тоже. А вообще, налицо тайный сговор. Но ничего, все тайное рано или поздно становится явным – и тогда… У-ух…

Порычать, что ли, ради профилактики? Покрутил головой и обнаружил в каюте образцовый порядок – даже посуду в лотках кто-то надраил до нестерпимого блеска. Явно женская рука прослеживается. Бельишко мое аккуратной стопочкой на кровати сложено. Ну да, как раз девчонка его в порядок приводила. Ну и чего рычать, спрашивается?

– А ну-ка встань… поворотись…

Лидка кокетливо развела ручки в стороны и несколько раз повернулась. И застенчиво покраснела. Или лукаво?

А что? Паж как паж. Чрезмерно женственный, конечно: грудка у девчонки скромноватая, но задок вполне впечатляющий. Мне и не привыкать – был уже один. А если точнее, то была. Да и в свитах многих, если не всех, родовитых дворян – таких задастеньких полно. Особенно у тех, которые из южных регионов. Тьфу ты… содомиты хреновы. Инквизиции на вас нету. Вернее, есть, но не тем занята. А команде моей такая метаморфоза с девчонкой вообще похрену. Капитан – он второй после Бога, да и мало ли, что господину в голову взбредет… Чернокнижием не занимается, Сатану не славит, да и ладно, а все остальное и не важно. Главное – милостив и справедлив.

– Ладно. Но смотрите у меня! Шкуру спущу! А теперь я желаю мыться и переодеваться. Да… и это… дайте ей какой-нить кинжальчик на пояс, как-никак на военном корабле. А ты и не надейся, что постоянно так ходить будешь. В порт прибудем – обзаведем тебе женское убранство…

Все остались довольными. А близнецам я тайно насыпал монеток. За догадливость.

– Слушай, адмирал, а нас при отливе на скалы не снесет? – выйдя из каюты, я первым делом озаботился о безопасности «Виктории».

– Нет, господин шаутбенахт. Мы на берегу мертвый якорь[269] поставим. – Веренвен показал рукой на матросов, суетящихся у баркаса.

– Тебе видней. Но, как я понимаю, до следующего прилива мы с места не тронемся?

– Тоже верно, господин шаутбенахт. Значица, отчалим только завтра пополудни. Но до вечера в Шербур успеем. Тут делов-то – всего лишь мыс Аг обогнуть.

– Ну и ладно… – Я огляделся по сторонам. Вроде местность безлюдная, значит, безопасная и чем-то даже уютная; на берегу отвесные скалы, заросшие ползучей зеленью, ветра почти нет – море вон как бушует, а здесь волнения почти незаметно.

– Господин шаутбенахт… – рядышком возник обер-боцман Андерсен, – дозвольте молвить…

– Говори.

– Дозвольте потешиться.

– А именно?

– Вот Иохансен грит, – Андерсен показал на одного и найденышей-норвежцев, – что в бухте можно конгера уполевать. Грит, обязательно должен тут быть. Дозволите попробовать?

– Это что за зверь? – на всякий случай поинтересовался я.

– Дык угорь морской. Здоровенный! С баркас размером бывают…

– С баркас? Давай, конечно.

Пока кок кормил меня обалденно вкусными морскими гребешками под сливочным соусом, матросы развили нешуточную деятельность. Вдоль борта укрепили и зажгли с десяток фонарей и расставили охотников с гарпунами. Парочка норвежцев выехала на ялике на середину бухты и принялась шлепать веслами по воде. Особенным образом – с рваным ритмом.

А я, смакуя винцо, купленное за сущие гроши в Дьеппе, под божественный нормандский сыр нёшатель, с интересом наблюдал за происходящим с мостика и, честно говоря, не очень верил во всю эту затею. Что за конгер? Такое впечатление, что они не угря, а кита гарпунить собрались. Что?.. Да ну на хрен!..

– Твою мать!!! – Я вскочил с кресла при виде здоровенной черной туши, вспучившей воды бухты. – Да это же!!.. Давай! Давай, мать вашу!..

Дальше я бегал и матерился по палубе, а затем вместе со всеми тащил загарпуненное морское чудовище. Перемазался как черт, сорвал себе глотку, но оно того стоило. Угорь оказался немногим меньше трех метров длиной, да и удовольствие я получил нешуточное. И запас копченого мясца не помешает. Больно уж вкусное оно у угрей. Словом, все тридцать три удовольствия…

Потом последовали здоровенные, печенные на углях рыбные стейки и море вина с пивом. Благодать!!! Оторвался, однако. Уже далеко за полночь проверил со всей строгостью вахту, практически засыпая на ходу, ополоснулся и завалился спать. Только голова коснулась подушки, как под одеяло скользнуло голенькое жаркое тело, а голос Лидки жарко прошептал на ухо:

– Как насчет того, чтобы проверить мой ротик господин? Вы давеча обещались… Мне аж самой интересно: а вдруг не влезет?..

– А что ты там напевала?

– Когда? – Голова Лидии вынырнула из-под одеяла.

– Ну это… что-то там про тягу простой девушки к благородным…

– А-а-а, это… нет, не помню, господин… – Лидка энергично отрицательно мотнула головкой и опять нырнула под одеяло, а мне стало совсем не до вопросов…

А все-таки правильно я сделал, что не бросил ее. По нраву пришлась. Умненькая, но хитрющая.

Глава 20

– Утр-ро кр-расит нежным светом стены древнего Kremlya-a-a!!! А-а-а!!! – не выдержал и заорал я от избытка чувств и остроты ощущений. – У-у-ух, хорошо!!! Еще ведро!!!

Близнецы поднапряглись и вывернули на меня еще одну бадейку с холодной водой.

– Брр… х-хватит. Вытираться… – Я нащупал подогретую толстую льняную простыню, поданную Лидкой, вытерся, отбросил ее в сторону и, получив вторую, обмотался ею по типу римской тоги. – Теперь завтрак…

Хлебнув в каюте горячего травяного настоя, наконец обратил внимание на своего адмирала. Сей почтенный моряк в великом смятении переминался с ноги на ногу у самого порога.

– Ну, что скажешь, адмирал?

– Дык сели, господин шаутбенахт…

– Это я уже сам вижу. Что с корпусом?

– Вроде ничего, течи нет. Мы только килем увязли. Кто же знал? Но с приливом снимемся, будьте уверены…

Дело вот в чем: падение уровня моря при отливе составило почти с десяток метров. Вода в бухте осталась, для остойчивости судна ее хватило, но шебека плотно увязла килем в иле. Проблема это или нет, я пока не знаю, прилив покажет, но Тиль уже волнуется – формально это как бы его промашка.

– Надеюсь, Тиль, надеюсь. Пока свободен…

Отпустил капитана и задумался. Мы сейчас вроде той беспомощной рыбы, выброшенной на мелководье. Маневра нет – подходи и бери голыми руками… Это я, конечно, хватил, так просто нас не возьмешь, да и подойти к шебеке можно только на лодках, но все равно неприятно. Хотя, если разобраться, ничего из ряда вон выходящего не случилось, и так предстояло в бухте куковать до обеда.

– Монсьор, а если мы пешим ходом в Шербур наладимся? – предложил Клаус, рассматривая карту. – Тут напрямки до города всего лиги четыре. Или пять…

– Давай сюда карту. – Я сдвинул в сторону блюдо с поджаренными хлебцами. – Пять, говоришь?..

Очень интересно. Пять – не пять, а даже все шесть или семь. Мальчишка пока карту читать совсем не умеет. А это, в пересчете на привычную мне меру длины, километров пятнадцать-семнадцать, если не больше. Мы находимся с северной стороны полуострова Когантен, а Шербур расположен как раз на самой его крайней, западной точке. Точке… А что? Мысль по своей сути совсем неплохая. В порт на «Виктории» не войдешь – это крайняя мера идиотизма, примут со всем «гостеприимством»… и на этом путешествие окончится. Конечно, может быть, я излишне усложняю ситуацию, но ставки очень высоки и перебдеть совсем незазорно. Экая светлая голова у мальчишки. Только вот…

– Ты что, со мной собрался?

– Монсьор, – Клаус поклонился, – а как иначе? Мой долг – сопровождать своего господина куда бы то ни было.

– Я блистать родством не собираюсь.

– Не имеет значения, монсьор. Я крепко усвоил ваши уроки.

– А мы, сир? – Близнецы сделали образцово строевой шаг вперед. – Наш долг…

– Отставить. Ваше участие не обсуждается! – Я категорично отмел поползновения на участие в вылазке, но, заметив на мордочках мальчишек желание отчаянно протестовать, немного подсластил пилюлю: – И не надо кукситься. В Нанте нам предстоит аудиенция ко двору герцогов Бретонских – будете меня сопровождать при полном параде и, возможно, даже будете представлены. Вот на этой миссии и сосредоточьтесь. Все, разговор закончен…

Лидия скромненько сидела на стульчике в уголке каюты и в разговор благоразумно не вмешивалась. И правильно.

Колебался я недолго. Может, и совершаю очередную глупость, но от всего на свете парня не оградишь. Естественный отбор: жизнь сама решит, а одному идти не вполне разумно.

– Завтракаем – и собираемся…

Сбор много времени не занял. Я в этот раз примерил на себя личину дворянскую, но представителя самых низов. Мелкопоместного, а то и вовсе безземельного кабальеро. Таких сейчас пруд пруди. Сюзерена нет, поместья нет, должности нет, титула нет, а за плечами – всего лишь гонор и весьма сомнительное благородное происхождение. Бродят такие неприкаянные кабальеро по свету, ища применения своему клинку и хозяина побогаче. Гинут безвестными, но, бывает, и вытаскивают свой счастливый билет. Родом сей кабальеро, получается, из Ла Манчи, а зовут его дон Кихот Ламанчский, и справка, то есть грамота, кое-как удостоверяющая данное имя, присутствует. Поддельная, конечно, – Хорст по моему заданию перед путешествием смастрячил. Ну а Клаус, соответственно, слуга мой – баск по имени Санчо Панса. И никто меня не раскроет под данной личиной, ибо бессмертного творения Сервантеса пока нет, впрочем, как и сего великолепного писателя. А если есть, то пребывает он вовсе в младенческом возрасте. Или все-таки еще не родился? А вот хрен его знает…

Бурые потертые сапоги, неопределенного цвета кожаный колет, местами вытертый до основания берет, одноцветные застиранные шоссы. На поясе длинный узкий меч с простым эфесом и почти сточенный кинжал. На шее скромная серебряная цепь, на запястье четки, подаренные мне архиепископом в Антверпене. Ну и кошель у пояса с горсточкой серебра. А в подкладке колета зашита парочка золотых дукатов. На всякий случай, хотя это по сути нонсенс – золота у простолюдинов и бедняков не бывает, разве что у купчин каких… Поверх одежды накинул когда-то зеленый длинный шерстяной плащ. Как бы и все. Здравствуй, благородный кабальеро дон Кихот Ламанчский. Я шутливо отдал честь своему изображению в зеркале и повернулся на каблуках к Веренвену:

– С приливом снимаетесь с места и становитесь где-нибудь неподалеку на рейд. На берегу оставишь ялик – ждать нас. Расчетное время моего прибытия – завтра к вечеру. Если не прибуду, то ждать ровно неделю, отсчитывая от сего времени. Затем убываешь в Гуттен, в подчинение госпожи Матильды. Она знает, что делать. Да и ты все знаешь. Санчо, ты готов?

– Так точно, монсьор… – отозвался Клаус, пробуя пальцем лезвие фальшиона.

– Господин… – Ко мне приникла Лидия и обожгла руки поцелуями вперемежку со слезами. – У вас все будет хорошо. Дар мне такой даден – счастье я приношу. Я вижу…

Девчонка, не договорив, захлебнулась рыданиями. Вроде искренними…

– Ну… тихо, тихо… – Я потрепал ее по волосам и направился на выход. – Вот же, глаза на мокром месте…

Ялик быстро домчал до берега, а потом мы еще пару часов выбирались по скалам наверх. Но выбрались и потихоньку потопали к ближайшему поселению. Скотинку какую-нить прикупить – лошаденку и мула. А можно и ослика.

Погодка удалась на славу. Ветерок совсем исчез, небо прояснилось, а солнышко даже немножко стало припекать. Опять же пейзажи вокруг, приятственные глазу. Путешествуй – не хочу. Правда, я совсем отвык перемещаться пешкодралом, так что испытываю некоторый искомфорт. Но ничего, где-то тут должна быть дорога, а там, где дорога, и до постоялого двора недалеко.

К счастью, особенно долго блукать не пришлось, мы набрели на тропинку, которая через час привела к старой римской дороге, на которой даже местами просматривалась каменная кладка. Римляне, умницы, строили на века, причем первым делом обихаживали дороги. Не чета нынешнему поколению, не только почти застывшему в своем развитии, но и впавшему в эту… как ее?… Стагнацию? Ну да – стагнацию. Так куда нам здесь? Вроде направо…

– Монсьор… – Клаус от избытка энергии сшибал палкой головки чертополоха, росшего на обочине.

– Чего?

– Вот я все думаю, монсьор… – парень примерился и наподдал башмаком по лошадиному черепу, валявшемуся прямо посередине проезжего пути, – а что будет после нас?

– Ну и до чего додумался?

– Только не смейтесь, монсьор…

– Не буду, рожай давай.

– Вот смотрите… Еще несколько десятков лет назад воевали вовсе по старинке. Стрелы, копья да мечи. Сейчас уже появились пистоли, пушки и аркебузы. И с каждым годом сие огненное оружие становится лучше. Фитили постепенно заменяют на замки и так далее. Вот возьмите старые бомбарды и новые фальконеты… Старые полдня заряжать надо, а новые – раз, и все; да и бьют они не в пример дальше и точнее. А что будет через сотню лет? Через тысячу? Как тогда воевать? Как рыцарскую доблесть проявлять? Бахнет какая-нить зараза, всех спалит – и битве конец? Будь ты хоть самый доблестный и умелый, сгинешь и пикнуть не успеешь. Вот я и думаю…

Я невольно оторопел от таких неожиданных выводов обычного средневекового мальчишки. Провидец, однако. Да, все верно, паренек, но ты даже не представляешь, до чего людство додумается в деле истребления себе подобных. Бахнет – и битве конец… это семечки. Может так бахнуть, что и вовсе жизни на Земле не останется. Черт, как же хорошо, что меня занесло вглубь истории…

– …что когда-нибудь соберутся умнейшие и благороднейшие мужи и приговорят остановить богомерзкое совершенствование оружия, ибо оно ставит под сомнение рыцарскую доблесть и мужество. Как вы думаете, монсьор?

– Соберутся обязательно. И не один раз. Да только кто же их послушает? А вообще – хватит голову глупостями забивать. Хотя признаю: некоторая правда в твоих словах есть… Глянь, не постоялый двор за поворотом виднеется?

– Он самый, монсьор…

Большое, крытое соломой двухэтажное здание с аляповатой, болтающейся на цепях вывеской. Довольно зажиточное – дорога, видать, оживленная, и от клиентов отбою нет. Ну да – как раз по ней, в Руан на ярмарку, со всего побережья съезжаются. Много хозяйственных построек, даже внутренний двор выковырянным из дороги камнем мощен. То, что нам и надо.

Еще в воротах я невольно поморщился от диких воплей здоровенной свиньи, нарезавшей круги по двору, спасаясь от детины в кожаном фартуке, размахивающего зловещего вида тесаком. А над ним оглушительно ржали с десяток мужиков в кольчугах, распивающих пиво под навесом. Кто такие? Вон справные лошади овсом хрумкают, оружие и доспех присутствуют, котты с гербом… Точно, дружина или свита какого-нибудь дворянчика, остановившегося отобедать по дороге в Шербур. Или еще куда. Да мне вообще-то наплевать…

Обходя лужи из грязи пополам с дерьмом, направился к крыльцу. Промочить горло совсем не помешает, а потом уже и про скотинку непарнокопытную можно узнать…

Окованная железными полосами дверь пред самым моим носом неожиданно распахнулась, и на пороге появился сыто отрыгивающий здоровенный толстяк в богато украшенном, но явно собранном из разрозненных частей миланском доспехе. Сопровождаемый парочкой молодых верзил в его гербовых коттах. На гербе: крепостная стена, разломанная пополам, и охотничий рог над ней. А вот хрен его знает, кто он такой…

Я сделал шаг в сторону, давая ему дорогу, и едва увернулся от плевка, пущенного одним из оруженосцев прямо мне на сапоги.

– Куда прешь!!! – Второй двинул меня плечом, сбросив с крыльца в грязь. – Не видишь, сам барон де Дрюк шествует!

– Вот же сука… – Я неимоверным усилием воли сдержался и вообще отвернулся от барона. Поискал глазами Клауса и успокоился совсем. Парень стоял поодаль и спокойно жевал травинку. Уже хорошо…

Барон со свитой протопал к своим лошадям, окинув меня по пути презрительным взглядом. Сволочь, однозначно. Последовала команда, латники живо засобирались, и через несколько минут отряд покинул двор, поскакав в сторону Шербура.

Шагнув за порог, я едва подавил приступ рвоты: внутри немилосердно воняло кислым пивом пополам с чесноком, луком и помоями. В зале суетились несколько неопрятных девок, собирая объедки со столов, а за грязной стойкой расположился объемистый усатый мужик в буром фартуке. Звонко гудели на бреющем полете целые эскадрильи мух. М-да, видал я заведения поопрятнее. Тьфу ты… здесь кто-то нарыгал, что ли?

– Чем обязан?.. – Кабатчик живо окинул меня проницательным взглядом и, немного подумав, добавил: – Господин.

– Свежего сидра кувшин… – Я кинул на прилавок монетку. – И еще, мне бы лошадку купить…

– Лошадку? – оживился кабатчик и брякнул на столешницу пару деревянных кружек. – Лошадку можно. Вот только, эта… есть ли чем платить господину?

– Есть, конечно, если в цене сойдемся. – Я уверенно кивнул. – И еще мул нужен, для моего слуги.

– Магда, замени меня! – зычно гаркнул мужик и показал на дверь: – Идемте, глянете…

Через полчаса я стал счастливым обладателем пузатого и вислоухого рыжего мерина – честно сказать, весьма унылого вида – и дрянной, сшитой на живую нитку упряжи. А Клаус заимел пожилого седого осла, покрытого вместо седла сложенным в несколько раз одеялом. М-да… зрелище, однако. Но нам в парадах не участвовать. Лучше ехать – чем идти. Даже на такой худобе. Ох и позорище…

– Сколько он с вас взял, монсьор? – с сомнением поинтересовался Клаус, умащивая задницу на остром ослином хребте.

– Десять лиардов. Сволочь…

– Сволочь! – с чувством согласился паренек. – Может, пустим ему красного петуха под крышу на обратном пути?

– Хорошая идея: может, и пустим. Поехали, надо к вечеру успеть до города…

Путешествие прошло спокойно, особо даже и нечего рассказывать. Редкие придорожные деревеньки, нечастые рощицы и падаль разной степени разложения по обочинам. Возделанных полей много, но гораздо больше фруктовых садов. Несколько раз по пути попались мелкие группы паломников, даже протрусил мимо торговый караван под мощной охраной. Ближе к вечеру нас обогнал крупный отряд конных латников под штандартом Паука. Вот и все впечатления.

Вскоре показались стены города. Честно сказать, не особо впечатляющие, местами осевшие, а кое-где вообще с трещинами и даже наспех заделанными проломами. Зря, подобная беспечность может аукнуться. Хотя, вполне возможно, у города на ремонт попросту средств нет.

Мы сделали привал, наскоро перекусили припасенным харчем, немного передохнули и неспешно отправились к городским воротам. Спешить некуда, сегодня только и успеем на ночлег устроиться, а вот завтра… завтра и посмотрим, загадывать не привык.

Перед воротами обнаружили довольно большую очередь из повозок и телег. И еще с десяток виселиц, на которых уныло раскачивались под ветерком полусгнившие, высохшие человеческие костяки. С виселицами понятно – они сейчас вообще чуть ли не на каждом шагу. Для устрашения и назидания – куется знаменитое западноевропейское законопослушание. А в очереди, очевидно, окрестные крестьяне, спешащие попасть в город, чтобы с утра распродать побольше на воскресном рынке. Тоже ничего удивительного: народишко, конечно, ущемляется, бывает – и голодает, но в мирное время живет в общем-то неплохо. Вон какие горы провизии везут… Хотя все может быть совсем не так однозначно. А вообще – мне плевать.

Несмотря на длину, очередь двигалась быстро, стражники споро и умело досматривали телеги и особо ни к кому не придирались. Досмотр, монетка скрывается в лопатообразной ладони десятника, властная отмашка – и телега двигается вперед. На нас и наше оружие стража не обратила ровно никакого внимания, но въездную мзду исправно взыскала. Кошелек облегчился еще на пару денье, зато стражники присоветовали якобы приличную гостиницу, расположенную неподалеку от городской стены. Хозяин гостиницы, видимо, им приплачивал за рекламу. Да и хрен с ними, чихал я на местные гешефты и потраченные медяки, главное – мы благополучно проникли в город и есть где переночевать.

Гостиница под пышным названием «Роза Нормандии» на поверку оказалась не так уж плоха, как я ожидал, и мы получили в свое распоряжение вполне приличную комнатушку с двумя грубо сколоченными из досок топчанами и набитыми сеном тюфяками. На ужин доели свои припасы – местной стряпне я благоразумно решил не доверять – и благополучно легли спать. Всю ночь наши тушки зверски грызли блохи, а утром, в довершение чудесных впечатлений, я обнаружил своего мерина дохлым. Сволочь!!! Не мог отправиться в лошадиный рай деньком позже? Ушлепок копытный. Однако весело начался денечек…

Глава 21

– Два, два лиарда! – Мэтр Ломбер, плюгавый хозяин гостиницы «Роза Нормандии», воинственно растопырил усы и требовательно протянул ладонь. – Или тащите свою падаль сами. А если не уберете его, я подам жалобу.

– Он сдох в твоем стойле, тебе и убирать! – непреклонно заявил Клаус и воинственно упер кулак в бок.

– Как бы не так! – Хозяин со злостью пнул башмаком унылую тушу почившего мерина. – Платите, иначе…

Я в переговорах участия не принимал, стоял рядышком и неназойливо отгонял от себя желание прирезать кабатчика. Вот же сволочь такая, уперся рогом и не хочет нас выпускать из гостиницы, пока не заберем труп несчастного мерина, которого я уже успел назвать Морозко. И вправду зарезать его, что ли? Тогда придется отправлять на тот свет и двух дюжих работников, стоявших на входе в конюшню. Можно, конечно, заплатить, но тогда у меня останутся сущие гроши – даже отобедать не хватит. А дукаты из подкладки вынимать долго, да и попробуй их разменять, не вызвав подозрения. Сумма-то для моего скромного облика просто гигантская. М-да, вот и задачка на голом месте нарисовалась…

– А может, ты его уморил? – Клаус сделал ход ферзем. – Вчера-то он был здоровехонек.

– Еще чего не хватало… – Хозяин немного умерил пыл. – Все видели, как он…

– А может, ты колдун? – перебил его Клаус и, сделав шаг вперед, ткнул кабатчика пальцем в грудь. – С чего бы это здоровому коню дохнуть? Тут надо разобраться…

– Ты это, потише… – Мэтр Ломбер опасливо оглянулся по сторонам. – Да за такие обвинения и ответить можно…

– А чего мне бояться? – повысил голос Клаус. – Пусть все знают, что у мэтра Ломбера ни с того ни с сего лошади в конюшне дохнут. А ну-ка, где тут прево? Люди!..

– Эй-эй… – Кабатчик умоляюще сложил руки. – Не надо прево…

– Тогда плати за безвинно уморенного дестриера! – Клаус с наглой рожей протянул сложенную лодочкой ладонь вперед. – Два лиарда гони!

Я чуть не расхохотался, дивясь наглости моего эскудеро.

– Дестриер?! Да побойся Бога! – Хозяин стал пятиться назад, споткнулся о тушу мерина и сел задом на копну сена. – Давай по-хорошему. Я тебе дам денье и сам уберу падаль.

– Не пойдет. – Клаус отрицательно покрутил головой. – Но так уж и быть: давай лиард – и замнем дело.

– Чтобы у тебя рог на лбу вырос… – вполголоса ругнулся мэтр Ломбер и выудил из поясной сумочки серебряную монетку. – Держи, лиходей…

– То-то же… – Парень куснул монету за край, проверяя ее подлинность, и спрятал за щеку. – Что и следовало доказать. Ну что, господин? Пойдемте?

Я молча перешагнул через протянутые ноги горестно причитающего хозяина и направился на выход. За мной, ведя в поводу меланхолично жующего жвачку осла, направился Клаус.

– Молодец, дружок! – Я хлопнул оруженосца по плечу. – Отлично справился. Я даже не ожидал.

– Дык я и сам не ожидал… – озадаченно покрутил головой парень. – Вроде как даже нравиться мне стало. Интересное это дело – лицедействовать…

– Интересное… – Я попытался сориентироваться. – Ну и куда идти?

Вот же клятый город! Мало того что грязный и вонючий, как помойка, так еще и запутанный, как лабиринт Миноса. Даже не представляю, как в таком дерьме смогли снять воистину прекрасный фильм «Шербурские зонтики»… Хотя о чем это я? Сие действо случится только веков через пять. Но все равно отвратный городишко, даже для Средневековья. Ни дна ему ни покрышки…

– Стой! – Клаус поймал за рукав пробегавшего мимо мальчишку. – Где у вас здесь оружейные лавки?

– Налево, прямо, направо, налево… – бойко отбарабанил пацан и, вырвав рукав, быстро смешался с толпой.

– Налево, направо… – тоскливо пробормотал я и покрутил головой по сторонам. – Вот же…

В любом средневековом городишке ориентироваться достаточно просто, в центре почти всегда стоит собор. Где собор, там и высокая звонница, которую видно со всех сторон. А мы стоим на улице, зажатой со всех сторон домами. В два, три и даже четыре этажа. Они нависают над улочкой и закрывают весь обзор. Не то что звонницы – даже неба почти не видно из-за разных пристроек, выступающих с фасадов над головой. Народишко стремится поселиться именно в городе, что дает очень существенный бонус к собственной безопасности. Но город не резиновый – он ограничен собственными крепостными стенами, которые как раз и дают эту желанную безопасность. Вот и гонят дома вверх, сооружая иной раз даже вовсе причудливые конструкции. Архитекторы хреновы…

Пришлось немного поблукать, но в итоге мы все же попали на рыночную площадь. Потолкались на ней, даже воскресную казнь посмотрели. Впрочем, ничего нового я для себя не увидел. Четырех мужичков в рубище повесили без особых изысков, банально. Рев на площади стоял такой, что я даже не понял, за что их извели. Ну и пусть, мне как бы и не особо интересно. Свыкся уже. Просто так редко кого тиранят: как ни странно, законы работают. Вешают – значит, есть за что. Беспредел, естественно, случается, но как по мне – гораздо реже, чем в современности. В определенной степени, конечно, и это не касается сеньоров. Они в своих владениях рулят как хотят. Хотя и на них управу находят. Иногда…

Нужная нам оружейная лавка нашлась совсем недалеко от центральной площади. Такой добротный трехэтажный каменный дом, крытый листовым свинцом. Ну и вывеска соответствующая, конечно, присутствует. Художник достаточно любовно и достоверно вырисовал кучу разного режущего и колющего железа в окружении завитушек. Называется, конечно, пафосно: «Клинки Нормандии». Хм… какая-то мания у здешних коммерсантов к пышным названиям.

– Пришли… – облегченно выдохнул Клаус и дал пинка ослу, потянувшемуся мордой к тележке зеленщика.

– Пришли… – согласился я и взялся за дверной молоток. – Ты жди здесь, я ненадолго.

Странная какая-то лавка. Воскресенье на дворе – самая торговля, а она закрыта. Хотя это дело такое… может, барыши подсчитывают.

Двинул несколько раз молотком по медной пластинке. Пару минут ничего не происходило, а потом дверь широко распахнулась, и на пороге возник паренек с слегка перепуганной мордой. Радушно мне поклонился, отступил в сторону и показал рукой внутрь.

Я вошел, пару раз моргнул, приспосабливаясь к полумраку, и застыл в недоумении, разглядывая направленные на меня острия алебард, которые держали рослые стражники в ваппенроках с гербом города. И числом их – четыре. И еще парочка мужичков в черном меж ними. Но эти оружием не тыкают, а просто стоят и смотрят. А мэтра Деливери, к которому я, собственно, и пришел, вообще не наблюдается. М-да… приехали…

– Потрудитесь объясниться! – Я надменно заломил бровь и положил руку на эфес меча. – Что все это значит?

– Исполняется королевское правосудие! – важно заявил один из «черных». – Потрудитесь представиться.

Я секунду промедлил с ответом, ибо в это самое время пятый стражник втолкнул в лавку Клауса. И этого повязали! Вот попали так попали…

– Для начала яви свое имя и титул! – нагло заявил я мужичку. – Ибо мне невместно перед разной чернью расшаркиваться.

– Да… я… мы… – Оскорбленно запыхтел рыжий толстяк. – Я – мэтр Гиган, помощник прево города Шербура Кола де Люмьера!

– Я – дон Кихот Ламанчский! Благородный идальго из Ла-Манчи! Со мной мой верный слуга Санчо Панса. Что вам еще угодно? – Я изобразил легкий поклон и зыркнул по сторонам, соображая, как бы половчее сбежать из этого «гостеприимного» дома.

Сомневаться не приходится – хату спалили, явка провалена, малина увяла, а хозяина повязали и теперь ловят всех подряд, устанавливая его контакты. Простолюдина давно бы схватили, а так приходится филерам сословные заморочки учитывать. Да и этот Гиган с виду – лох лохом. Но, думаю, заминка ненадолго – очень скоро меня начнут вязать…

– Идальго? – засомневался толстяк и, взяв из рук помощника лист бумаги, стал что-то в нем читать, бормоча себе под нос: – Не знаю… вроде…

– Ты смеешь сомневаться в моем благородном происхождении!!! – оскорбленно рявкнул я и вытащил на сантиметр меч из ножен.

– Нет, нет… – поспешил оправдаться толстяк. – Я не сомневаюсь. Но мы вынуждены будем вас обыскать, благородный идальго, как вас там…

– Что? Обыск? Да я подам жалобу благочестивому руа Луи!!! Да как вы смеете!!! – взвопил я и сделал шажок в сторону рыжего.

– Да! Мы подадим жалобу! – поддержал меня Клаус, уловив мои намерения. Или просто за компанию…

Толстяк поморщился и дал знак уже опустившим свои алебарды стражникам:

– Вяжите его…

Что-то я рьяно взялся бузить. Рубиться со стражниками – явно не самый лучший выход из положения. Можно, конечно, но только в самом крайнем случае. А пока попробую сдать назад немного.

– Ну разве что… – Я смягчился лицом. – Я могу согласиться…

– Подождите… – Чиновник остановил стражников.

– Вам, как должностному лицу, как человеку при важном чине… – я вежливо поклонился толстяку, – еще могу позволить, но наедине, без оскорбления моей персоны присутствием черни.

– Ну… – Толстяк польщенно надулся. – Я, конечно, могу вам оказать такую услугу, но при обыске будет присутствовать мой помощник. Не беспокойтесь, он тоже должностное лицо. Следуйте за мной…

Мы поднялись по лестнице на второй этаж и прошли в небольшую комнату – очевидно, рабочий кабинет хозяина. У самых дверей я остановился.

– Что еще? – насторожился чиновник.

– Да ничего, мэтр Гиган… – Я еще раз поклонился толстяку. – Я только прикажу слуге принести сюда мои пожитки. Если уж обыскивать, то по полной программе. Хочу, чтобы все подозрения с меня были сняты. Санчо, подлец ты такой! А ну живо тащи сюда мои вещи! Быстрее, ленивая ты скотина!!!

– Да, вещи обязательно… – успокоился толстяк. – Есть ли у вас при себе какие-нибудь письма…

Договорить он не успел. Клаус влетел в комнатку, и одновременно с его появлением я двинул мэтра Гигана в висок навершием кинжала. А потом, развернув клинок, всадил его в солнечное сплетение помощнику чиновника – худому невысокому усачу.

– Дверь!.. Закрывай дверь!.. – зашипел я Клаусу, придерживая тело Гигана. – Живо!..

Ф-фух… вроде получилось. Обыскивать меня никак нельзя – в подкладке сапога пакет зашит, за которым скорее всего и охотятся. Что теперь?

Дверь мощная – такую только тараном выбивать, засовы под стать. Комнатка маленькая, скромная, но дорогая мебель… Черт!!! Окошка нет! Твою же душу!!! Пронесся по кабинету… Черт! Черт! Черт!.. Сработал я тихо, но переполох рано или поздно начнется, а мы здесь как в камере. Стену, что ли, ломать?

– Монсьор… – Клаус сорвал со стены гобелен. – Вроде здесь…

За гобеленом нашлась небольшая дверца. Открытая дверца!!! Нет, просто золото, а не ребенок… Я подивился прорезавшимся неожиданным талантам своего эскудеро и решительно тряхнул за шиворот мэтра Гигана. А потом, для быстрого протрезвления, влепил ему еще увесистую затрещину.

– Кого ищете? – прошипел в ошалевшую, лоснящуюся от пота морду. – Говори, сучий потрох, или…

– К… к-курьера… – промямлил чиновник, с диким ужасом косясь на кончик кинжала. – Н-не н-надо…

– Nado, Fedya, nado… – Кинжал с легким хлюпом вошел в глазницу толстяка. – Уходим, Санчо, уходим…

Из кабинетика мы попали в хозяйскую спальню, полностью захламленную разбросанными после обыска вещами. Но не это главное: главное – что в спальне был люк на чердак.

За стеной раздался грохот – дверь в кабинет начали взламывать. Черт, быстро спохватились… Чуть не разбив головы о балки, мы выбрались на крышу, а с нее тихонечко, стараясь не привлекать внимания, перелезли на другую. А потом еще на одну. Дома стояли так плотно, что никакого труда это сделать не составило.

– Куда дальше? – Клаус вопросительно посмотрел на меня. – К городским воротам?

– Куда пялишься, дурочка?.. – Я показал кулак молоденькой конопатой девице, уставившейся на нас из окошка мансарды, и повернулся к парню. – К воротам? Нет, туда нельзя… Давай вниз, нас здесь всему городу видно…

Девчонка, увидев мой кулак, помедлила пару секунд и завизжала как резаная. Даже, зараза малолетняя, открыла окошко – значица, чтобы всем слышно было. Да за что нам такие напасти? Валим, валим…

Сразу попасть вниз не получилось – понастроили, млять, небоскребов – поэтому пришлось перебираться на еще один дом. Никаких телег с сеном, как в фильмах, внизу не просматривалось, поэтому с желанием просто спрыгнуть пришлось распрощаться и искать подходящую водосточную трубу. Слава Будде, их уже изобрели. Ну и где эта чертова труба?

В городе тем временем поднимался нешуточный шухер. Отовсюду доносились свистки, а по улице в направлении городской стены пробежал отряд солдат. М-да… через ворота точно уйти не получится. Не идиоты – давно перекрыли. Морды наши стражники видели, теперь им осталось только тщательно прочесать город. Никто чужаков прятать не будет, не те времена; все чужие для местных по определению враги. Если сами не завалят, то сдадут властям за милую душу. По велению сердца и за малую копейку. И что нам теперь делать? Песец, да чтобы я еще хоть раз согласился на такие авантюры… Да ни в жисть! Право дело, воевать проще…

– Смотрите, воры!!! – донесся снизу чей-то очень знакомый голос. – Я сразу заподозрил в них лихоимцев!

Я осторожно выглянул за козырек и узрел клятого хозяина клятой гостиницы «Роза Нормандии». Долбаный толстяк тыкал рукой в нашу сторону и, приплясывая, вопил как недорезанный хряк. Надо ли удивляться тому, что после его воплей почти мгновенно грянул многоголосый ор:

– Держи вора!!!

– Твою же кобылу!.. – Ободрав руки, я скользнул вниз и, подождав Клауса, свалил в темный переулок. – Это черт знает что…

Пробежали по переулку, несколько раз свернули и уткнулись в кованый забор. Сзади нарастал шум погони, так что пришлось лезть…

– Церковь? – Клаус ткнул рукой в ровные рядки надгробий, а потом показал на стену в готических узорах.

– Она самая… – Я, схватив его рукав, затянул парня за дерево. – Да прячься ты…

Кажется, приплыли… Орут все ближе, и кажется, что уже гомонят со всех сторон. Окружают, демоны. Рано или поздно нас найдут и раздерут на клочки. Толпа – она, сука, неуправляемая. А если не раздерут, то сдадут стражникам. Но нам от этого лучше не станет. Скорее всего, совсем наоборот. Как там говорят – живые позавидуют мертвым? Вот-вот – это как раз про нас. В перспективе. Млять…

– Чем могу служить?

Я обернулся и увидел высокого и стройного священника в черной шелковой рясе. Довольно молодого, с правильными, приятными чертами лица и умными проницательными глазами. На голове у него, в обрамлении черных как смоль кудрей, виднелась маленькая черная шапочка. Священник пристально на нас смотрел и, похоже, особо пугаться не собирался, даже наоборот, вид имел довольно воинственный. Такой может и сам кинуться задерживать. От этих средневековых церковников чего хочешь можно ожидать.

Все… Теперь окончательно приехали. Резать священников я не буду – рука не подымется, да и вообще грех это. Кого-кого, но только не священников. Тем более на церковной территории. Можно так замазаться, что вовек не отмоешься. И Карлуша с кардиналом де Бургонем не помогут… кардинал… кардинал? Кардинал!

По наитию сделал шаг вперед и показал священнику четки, висевшие у меня на правом запястье. Молча показал и застыл в ожидании реакции. Чем черт не шутит – может, и выгорит, тем более другого выхода у нас нет… Священник прикоснулся к четкам, крутнул в пальцах одну из бусинок, затем резко повернулся и, указав нам рукой на маленькую дверцу в стене церкви, бросил:

– Следуйте за мной, братья…

Глава 22

Комната похожа на обычную скромную монашескую келью: узкая кровать, стол и стул, на стене распятие, а под ним на специальной подставке лежит Евангелие. Вроде бы все скромно и аскетично. Непосвященный обыватель, знакомый со средневековой монашеской жизнью по фильмам, не нашел бы в обстановке ничего странного, но мне некоторые несоответствия сразу резанули глаза, как только я переступил порог. На самом деле аскетичностью здесь и не пахнет. На полу лежит дорогой левантийский ковер, немногочисленная мебель поражает своим изяществом и изготовлена из очень редких и дорогих пород дерева. Евангелие в богатом золотом окладе, резное распятие, даже на первый взляд простой кувшин со стаканом, стоящие на столе, дают понять, что обитатель кельи совсем не чурается роскоши. Они серебряные, из одного гарнитура, и покрыты изящной чеканкой…

– Братья, я вынужден оставить вас на некоторое время… – Священник почтительно мне поклонился. – Необходимо уладить вопросы, связанные с вашим преследованием. Здесь можете себя чувствовать в полной безопасности. А я сейчас пришлю человека для услужения вам. Можете не беспокоиться – он из числа посвященных.

Вот так… Четки сработали – да еще как сработали! С одной стороны, это просто великолепно – не буду загадывать, но, кажется, я в очередной раз выскочил сухим из воды и сохранил свою драгоценную шкуру в неприкосновенности. С другой стороны… моя персона в очередной раз вляпалась в непонятную историю. Дело в том, что структура церкви очень сложна по своей организации: многочисленные церковные ордена, конгрегации, общества, братства – все более чем запутано и покрыто непроницаемой тайной для обычных обывателей, знакомых лишь с фасадом – внешней стороной католической веры. И тайна эта порой может оказаться смертельной для ее обладателя. И судя по всему, получается, по своему обыкновению и сам того особо не желая, я тоже оказался посвященным в…

– Пречистая Дева Богородица, я даже не знаю, куда вляпался… – закончил я мысль вслух.

Клаус при упоминании Девы Марии перекрестился и переспросил:

– О чем вы, монсьор?

– Да ни о чем, братец Санчо. Что-то ты сбледнул с лица, дружок. Перетрухал маленько?

– Есть немного, монсьор. – Клаус смущенно улыбнулся. – Как-то оно необычно… но страсть как завлекательно. Даже не ожидал от себя…

– Ты молодец, братец… – Я потрепал парнишку по плечу. – Даст бог, выпутаемся – буду рекомендовать тебя государю.

– Благодарю, монсьор…

Клауса перебил стук в дверь кельи. После разрешения на пороге возник высокий могучий монах в черной шерстяной рясе с клобуком. Почтительно поклонился мне и пробасил:

– Я – брат Бонифаций. Отец Георг прислал меня к вам для услужения…

Еще интереснее… А что у тебя звякнуло при поклоне, брате Бонифаций, под рясой? А звякнула у тебя кольчуга. А в складках облачения угадывается длинный кинжал, больше похожий на короткий меч. Разгадка сего несоответствия проста. Монах и оружие – вещи абсолютно несовместимые. Если, конечно, монах не принадлежит к воинствующему церковному рыцарскому ордену. Есть и такие. Иоанниты, они же госпитальеры, больше известные современникам как мальтийские рыцари. Были еще тамплиеры, но их совсем недавно – это если судить в исторических рамках времени – извели под корень, прокляли и вообще запретили на веки вечные упоминание об этом ордене. Знаю, потому что в свое время зачитывался Морисом Дрюоном. Да и после попадания в Средневековье успел узнать о тамплиерах много интересного. Проклясть их, конечно, прокляли, но полностью упоминания о храмовниках стереть не смогли. Заслуженно их извели или нет – судить не буду, сведения очень противоречивые, да и не об этом речь. Монах явно не иоаннит, облачение не то – у них на черных мантиях белые мальтийские кресты. Тогда кто? Да неужели?..

– Вам требуется сменить обличье, – продолжил брат Бонифаций и положил на кровать несколько свертков. – Есть еще в чем нужда?

– Омыться и еды, – коротко приказал я.

– Будет сделано.

Через несколько минут в келье появился таз теплой воды, полотенца и большой поднос, уставленный едой. По которой можно было понять, что братья, оказавшие нам приют, совсем не чужды греха чревоугодия и смирять телеса голодом явно не собираются. Что еще больше убедило меня в своей догадке. Господи, только этого мне еще не хватало…

До того как появился отец Георг, мы успели переодеться в рясы и приступить к фаршированным каплунам с отличным вином, очень похожим на испанскую риоху. Впрочем, вина только пригубили – не в том положении находимся, чтобы злоупотреблять. Вот доберусь до корабля – точно нажрусь в дымину, а пока бдительность – наше всё.

Священник не чинясь присел к нам за стол и сам налил себе вина. Отпил немного и поинтересовался у меня:

– Как мне обращаться к тебе, брат?

– Брат… – Я на мгновение замешкался, подыскивая себе имя. – Брат Игнатий.

– Брат Игнатий, вам придется задержаться на пару дней у нас.

– Все так сложно?

– Да, – коротко ответил священник. – Город тщательно прочесывают, на побережье и в окрестностях полно усиленных патрулей. Появляться там весьма небезопасно.

– Да будет так…

После еды нас проводили в двухместную келью. Роскошью не блиставшую, но вполне удобную и просторную, а самое главное – чистую. Ужин оказался под стать обеду: обильным и не лишенным гастрономических изысков. Ну что же, чему быть, того не миновать – я совсем не против провести ближайшее время в обители. Отдохнуть явно не мешает – последние деньки выдались куда как бурными. Тем более отдых вынужденный – не улыбается мне петлять как зайцу, скрываясь от охоты по-зрячему. Вот все успокоится, тогда и двинемся в путь. Шебека будет ждать неделю, так что вполне успеваем. Надеюсь, Веренвену хватит ума, чтобы не влезть в какую-нибудь заваруху.

Итак, уже можно констатировать, что с поручением великого бастарда я справился. Понятное дело, в Шербуре явка оказалась провалена, но это уже не по моей вине. Не знаю, как так получилось, но без утечки информации явно не обошлось. Тем более Ле Гранье недвусмысленно намекал, что при дворе шпион на шпионе сидит и шпионом погоняет. Но это уже не моего ума дело. Контрразведчиком на полставки подрабатывать я не подряжался – сами как-нибудь разберутся.

Письмо главному бритту доставил, ответ тоже получил. Не знаю, как это поможет Карлуше, но хочется верить, что поможет. Помощь герцогу точно не помешает. Последнее время заносит его, болезного, совсем не в ту сторону. В любом случае я свое дело сделал, а там уже как Провидение покажет.

Остался Нант. Отдам депешу государю бретонскому, а дальше уже моя личная миссия…

Встал с кровати и плеснул себе немного вина в бокал. Отпил и решил ложиться спать. Утро вечера мудренее, нечего себя раздумьями мучать.

– Монсьор, а где мы? – неожиданно поинтересовался Клаус.

– В смысле?.. Сам, что ли, не видишь?

– Вижу… – смущенно улыбнулся паренек. – Я не то хотел спросить. Кто эти люди и почему они нам помогают? Необычно как-то.

– Служители церкви. А помогают, потому что… – И я невольно задумался, соображая, что ответить Клаусу.

Что тут скажешь? Толком я и сам не знаю, да и не его это ума дело. Великие знания есть великие печали. Не будешь же ему рассказывать… черт… неужели орден тамплиеров уцелел и стал возрождаться? А что? Могущество храмовников в свое время было практически безграничным, и как-то мне совсем не верится, что его смогли извести под корень. Насколько я знаю, сокровища и святые артефакты ордена так и не нашли и они вполне могли стать основой для его возрождения. Бред, конечно, но полностью такой вариант исключать нельзя. Хотя… вряд ли. Что-то у меня совсем воображение разыгралось – скорее всего, это очередное тайное церковное общество со своими локальными задачами. Кстати, как раз в него меня и сватал кардинал де Бургонь. И сосватал-таки – волей-неволей я остаюсь ему должен, и теперь мордой особо не повороти́шь. Но посмотрим, сейчас слишком рано об этом думать…

Покрутив четки в руках, присмотрелся к знакам, вырезанным на бусинках. Знаки похожи на раннехристианские символы, большего сказать не могу, для расшифровки катастрофически не хватает знаний. Печально, но это факт. А жаль: не будешь же приставать с вопросами к монахам… Не поймут.

– Монсьор, так почему они нам помогают? – повторил свой вопрос Клаус.

– Так надо, братец. Так надо…

Однако толком поспать не удалось. Где-то после полуночи раздался стук в дверь, и на пороге появился отец Георг. Не могу сказать, что он был особо взволнованным, но новость сообщил крайне неприятную:

– Братья, вам необходимо покинуть обитель.

– Как скоро?

– Пока время у вас еще есть. Прибыл отряд жандармов с предписанием обыскать обитель. Мы, конечно, их не пустили и известили архиепископа, теперь ждем его решения.

– Разрешение на обыск будет?

Отец Георг лаконично кивнул:

– Думаю, да. Предписание – от самого губернатора Нормандии, и, скорее всего, оно уже согласовано с архиепископом. Но не беспокойтесь, у нас есть возможность вывести вас незамеченными к побережью. Ну а дальше…

– Все в руках Господа нашего… – закончил я за него фразу.

– Аминь. Отец Игнатий, до входа в подземелье вас будет сопровождать брат Бонифаций, он же снарядит всем необходимым. К сожалению, сопроводить вас до конца он не сможет, но даст подробные инструкции. В добрый путь, отец Игнатий, и да свершится предначертанное.

– Да свершится предначертанное… – ответил я священнику, хотя ни хрена не понял, кто там что предначертал. Но, видимо, угадал, так как отец Георг в ответ кивнул и широко перекрестился.

Бонифаций уже ждал нас около колодца в подвале. Вручил пару сум с провизией, огниво с кресалом и связку факелов. Сухо, но подробно проинструктировал, а затем по очереди опустил нас воротом на дно колодца. Как вёдра.

– М-да, так я еще не скрывался от погони… – пробормотал я и помахал факелом, раздувая огонь.

– А как уже было, монсьор? – полюбопытствовал Клаус, навьючив на себя сумы.

– По-разному, братец, по-разному…

– Монсьор! Страсть же как интересно!

– Любопытство есть порок, мальчик мой.

– Порок – не грех, монсьор, – резонно возразил мальчишка. – А все-таки?

– К примеру, в чемодане.

– Как? – Мальчишка вытаращил от удивления глаза. – Монсьор, молю, расскажите!

– Ну слушай… Как-то раз влюбилась в меня одна герцогиня. Или принцесса? Нет, все вместе – она была принцессой, герцогиней, а еще сестрой одного очень могущественного государя. Имя ее назвать не могу, сам понимаешь – хвастать любовными победами кабальеро невместно. Впрочем, она не сразу влюбилась, сначала я зарезал на дуэли одного кабальеро – ее поклонника, а дамуазо Логан порубил двух эскудеро этого кабальеро. По очереди, конечно. А вот потом…

Поболтать не помешает. Хоть отвлечемся, честно говоря, страшновато под землей. Даже мне. Млять, мне это кажется или в натуре тень скользнула?..

Катакомбы оказались более чем старыми – подозреваю, пробили их еще на заре христианства, а может, даже раньше. Так что эти каменные стены повидали немало интересного. Догадаться совсем нетрудно: история подобных подземелий у всех одинакова. Сначала в них рубили камень, затем христиане находили здесь убежище от преследований язычников. Потом все поменялось, прятались уже язычники, а христиане стремились отдать им должок. Теперь топаем мы. А лет так через пятьсот здесь будут прятаться партизаны французского Сопротивления, а боши[270] будут рьяно травить их газами. Или не травили? Вроде нет. Впрочем, сколько там того Сопротивления было? Французики особенно и не сопротивлялись…

– Монсьор! – Клаус шарахнулся в сторону от выбеленного временем скелета, смиренно сидевшего у стены. Нижняя челюсть у его черепа почти отвалилась, создав впечатление зловещей кривой ухмылки. М-да…

– Бояться надо не мертвых, друг мой. – Я ковырнул носком сапога песок и поднял покрытый известковой коркой продолговатый предмет. – Бояться надо живых. Меч? Точно, меч…

– Монсьор, а может, не надо брать его вещи? – взмолился Клаус.

– Может, ты и прав… – Я безуспешно попытался сковырнуть корку кинжалом, а потом с сожалением бросил меч обратно. – Ладно, пошли…

По пути еще несколько раз нам встречались останки неизвестных бедолаг. А в древней подземной часовенке костями и черепами оказались заполнены все ниши, вырубленные в стенах. Так аккуратненько – косточка к косточке, черепок к черепку… Зачем? А хрен его знает: какие-то странные обычаи были у древних христиан.

Несколько раз обходя завалы, пришлось свернуть в боковые коридоры, но мы все же умудрились не заблудиться: помогли знаки в виде стрелок, нарисованные охрой на стенах. Не знаю, сколько мы шли – наручных часов, сами понимаете, еще не придумали, – но, когда осталась всего пара факелов, ход превратился в естественную пещеру, на дне которой раскинулось небольшое озеро.

– Вот и пришли, мальчик мой. – Я разглядел на берегу большую кучу сушняка и уверенно потопал к ней.

– Э-э… монсьор, нам придется нырять? – Клаус опасливо потрогал воду сапогом.

– Надеюсь, нет. С отливом вода должна уйти.

– Слава Пречистой Деве…

– Воистину. Давай сумы, проверим, что там собрали нам монаси: что-то я проголодался не на шутку. Да не стой столбом, разжигай костер, факелы нам еще, возможно, понадобятся.

Святые братья на провизию не поскупились. Хлеб, сыр и ветчина в изрядных количествах, даже нашелся небольшой бурдюк с хорошим вином, так что голодать нам не пришлось. После еды Клаус задремал на песочке, а я, вороша палкой вспыхивающие рубиновыми звездами угли в костре, немного задумался.

Что дальше? Дальше – клятый урод ле Горжиа. Как он покинет этот мир, я еще не знаю, но хочется сначала заглянуть в глаза ублюдку. После того как это случится, мне кажется, бастард должен успокоиться. Проявления его остаточной памяти меня особо не беспокоят, но все же будет лучше, если я стану самим собой. Хотя вряд ли – самим собой я уже никогда не стану. К примеру, я искренне ненавижу Паука. Не бастард во мне, а именно я. Хотя Луи ничего плохого Александру Лемешеву не сделал. Получается, я сроднился с бастардом Арманьяком уже окончательно. Плохо это или хорошо? Даже не хочу задумываться, но я Паука достану. Когда и как? Не знаю, но время это обязательно придет. Как там сказал отец Георг – да свершится предначертанное? Да, именно так. Да свершится предначертанное…

Стоп! Если нас приютили действительно потомки тамплиеров, то тогда все сходится! Магистр ордена, Жак де Моле, перед тем как его сожгли, проклял французских королей страшным проклятием. И насколько я помню, его проклятие сбылось. Вот только в каком виде? Вроде как короли от этого мрут через определенное количество лет… Так или не так? Нет, не помню. Но уже знаю: если кардинал сватал меня в храмовники – я согласен. По одной-единственной причине – они враги королям Франции! Хотя какие на хрен тамплиеры? Блин, надо меньше пить, Жан Жаныч…

Как я задремал, не помню, но проснулся от воистину жуткого рева. Даже не знаю, с чем сравнить… Представьте себе звук, похожий на паровозный гудок пополам с визгом судового ревуна, хорошо разбавленный волчьим воем. Представили? А теперь добавьте хохот гиены. Вот что-то очень похожее я и услышал. Слава Богородице, Бонифаций об этом ужасе заранее предупредил, а то не миновать бы мне мокрых штанов, а может, еще чего похуже. А Клаус так вообще спросонья ломанулся прямо в бурлящее озеро и если бы я его не поймал за ногу, то сгинул бы как пить дать. А это оказался всего лишь отлив. Мать их за ногу, такие физические явления…

Вода в скором времени ушла, но не до конца. Так что пришлось выбираться наружу по пояс в ледяной воде. А в одном месте так и вообще подныривать под карниз. Но выбрались и оказались на берегу, покрытом скалами и разбросанными меж них валунами. Если судить по словам Бонифация, то мы сейчас находимся совсем недалеко от стоянки шебеки. Сравнительно недалеко – примерно в паре лиг. Но попробуй их еще пройти – по прибрежной дороге не попрешься, придется карабкаться среди скал, а если добавить еще дождь, временами срывающийся в настоящий ливень, и пронизывающий до костей ветер, то предстоящее путешествие никак приятным не назовешь. Слава богу, хоть догадались перед заплывом рясы снять, и теперь есть что накинуть сухое. Сравнительно сухое. Зараза, еще не хватало воспаление легких подхватить!

К счастью, дождь постепенно прекратился, и нам удалось немного подсушить одежду на костре. Вскоре удалось выбраться на сравнительно ровный пляж. Явное достижение: скалолаз из меня никакой, да и чертовы сапоги уже похожи на сандалии. Скорость передвижения значительно увеличилась, и к полудню мы добрели до места, где нас должен был ждать баркас. Вроде добрели…

– Ну и где они? – Я залез на валун и пытался высмотреть лодку. – То место, Санчо?

– Вроде то, монсьор… – с сомнением покрутил головой Клаус. – А может, и не то. Тут все одинаковое. И шебеки не видно.

– Одинаковое, раздери его тысяча чертей!!! – с чувством выругался я и спрыгнул с камня. – Топаем дальше. Что-то вот этой скалы я раньше не видел…

– Монсьор!!! – схватил меня за рукав Клаус. – Смотрите!

– Этого еще не хватало!.. – Я приметил в паре сотен метров от нас четырех вооруженных конников. И они направлялись в нашу сторону.

– Котты белые…

– Вижу, пошел в море. Попробуем перебраться вон на ту скалу. Да лезь ты, там нас не заметят…

– Господи…

Брести по горло в ледяной воде – еще то удовольствие. Особенно когда ноги вязнут в иле, а гребаные водоросли, подобно щупальцам спрута, стараются связать все движения. Но захочешь жить, еще не так раскорячишься, выхода другого у нас нет. На ровном пляже, против кавалеристов… Сомнут, не прилагая особых усилий. Даже если это обычный патруль, как пить дать задержат для выяснения обстоятельств. Дальнейшее развитие событий вполне предсказуемо. Где эти гребаные уроды с шебеки?! Вернусь – запорю сволочей. Тут господин лихо ведром черпает, а они неизвестно где прохлаждаются. Да что за…

– Монсьор!!! – Клаус, отфыркиваясь от воды, показал рукой в море.

– Твою мать!!! – Я наконец тоже увидел болтающуюся в волнах шебеку.

С нее как раз спускали на воду баркас. А где они раньше были? Да, что за млядство – пока посудина доберется до берега, пройдет не меньше пары часов, а клятые конники все ближе и ближе… Что?! Святые угодники!!! Да это начинается прилив!!!

Глава 23

– …ы-ы-х… – Я хотел выругаться, но не смог, так как челюсти свело, и они сразу стали неспособными воспроизводить обычную человеческую речь.

Тогда просто двинул кулаком по краю бочки с кипятком.

– Что, ваша милость? – угодливо склонился ко мне Веренвен.

– Убы бы… mlya!!!

– Господин грит: порвет вас, как старые шоссы… – перевела обер-адмиралу мои слова Лидка.

Перевела, прыснула в кулачок и, наведя на себя серьезный вид, продолжила поливать меня горячей водичкой.

– Господин если сказал, то обязательно сделает… – подлили масла в огонь близнецы. Они как раз притащили в каюту котел кипятка и принялись обхаживать Клауса. Парень замерз так, что уже шевелиться не мог.

– Дык за што? – впал в ужас Веренвен и на всякий случай бухнулся на колени. За ним по очереди попа́дала остальная корабельная интеллигенция. Андерсен так вообще втихомолку перекрестился. Приготовился, значит. К самому худшему.

Повинуясь моей судорожной жестикуляции, догадливая Лидка притащила из погребца фляжку с арманьяком. Набулькала в стопку и деликатно влила его мне в рот. Подождала пару секунд и повторила процедуру. Затем метнулась к столу и вернулась с ложкой паюсной икры.

– Мля!!! – Я сразу обрел дар речи, послушно слопал кусок красноватой, пахнувшей дымком массы и ткнул скрюченным пальцем в Веренвена. – Ты!!! Говори…

– Дык…

С каждым его словом я все больше понимал, что наказывать его вроде бы не за что. Действовал капитан вполне правильно, даже мудро. С мели шебеку сняли благополучно и сразу ушли в открытое море. Лишних встреч с судами избегали; курсировали, насколько ветер позволял, вдоль побережья. Баркас исправно ждал меня на берегу, но, когда по пляжу стали активно шастать стражники и прочий военный люд, он ушел назад, к шебеке. Тем не менее Веренвен активно мониторил берег, оставив наблюдателей, которые должны были при моем приближении подать сигнал дымом. В роли наблюдателей подвизались близнецы, категорично вызвавшиеся охотниками. И они таки сигнал подали – оказывается, я их не видел, но они-то нас разглядели едва ли не в самом начале нашего пути по берегу, так как прихватизировали для благих целей мою подзорную трубу и сидели высоко в скалах. Веренвен, увидев сигнал, сразу спустил на воду баркас. Вот как бы и все. И рвать не за что…

Хотя как это не за что? Млять, но мы же чуть не утонули!!! Патруль, к счастью, так ничего и не заметил, затем благополучно свалил, но начался прилив и мы оказались в полной заднице, то есть в крайне бедственном положении. Момент, когда можно было безопасно уйти на берег, был безвозвратно упущен – тогда еще стража не убралась, так что пришлось уцепиться за камень и болтаться в воде, как дерьмо в проруби. Сам-то я, может, и выплыл бы, но с Клаусом… а бросить его… словом, вы все сами понимаете. И как поступить? Не-эт… порвать все-таки требуется…

– Пшли вон… – буркнул я, неимоверными усилиями погасив в себе злобу. – Стоять, уроды… Питер, jakorj tyebe v zad, гребаный баталер, выдай из судовой казны этой гребаной шайке alkogolikov по половине гульдена. Каждому. И себя не забудь, сволочь ты эдакая. А матросам – по два патара, во ознаменование счастливого спасения господина.

– Господин шаутбенахт!!!

– Все, пшли… и не благодарите своего самого лучшего и самого милостивого господина. Меня то есть…

Вместо облагодетельствованного командного состава в каюте нарисовался Исаак. Он притащил целую бадейку какой-то неимоверно пахучей мази и стопку войлочной ветоши.

– Ой вей! Судя по тому, как веселились эти шлемазлы, вы, господин, опять их наградили… – Еврей состроил горестную рожу. – Нет чтобы отметить человека, который действительно не щадя живота своего радеет о вас… Правильно говорила моя мамочка, мир таки несправедлив…

– Не причитай. С тобой будет отдельный разговор. Что это ты притащил?

– А вам не все равно, господин? – Исаак развел руками. – Главное, что эта штука сейчас будет вас спасать.

– Ну да… и не дерзи мне, окаянный lepila…

Дальше меня натерли мазью, которая немедленно стала жечь как адский огонь, а потом немилосердно надраили ветошью – точь-в-точь как медный котелок. И цвета я стал соответствующего. Матерился в голос – процедура оказалась крайне неприятной, а Клаус так вообще вопил благим матом и грозился зарезать клятого еврея самым жутким способом. Но быстро угомонился и заснул прямо посреди процесса. Подействовало.

Посреди ночи я проснулся от осторожного прикосновения ко лбу. Открыл глаза и увидел в неровном свете лампы закутанную в шаль Лидию. Девушка сидела на краешке кровати и, прикрыв глаза, тихонько напевала:

– Святая Катерина, пришли мне дворянина…

– Почему не спишь?

– Вот встала жар у вас проверить, господин.

– Не ври, ты еще не ложилась.

– Ой… – Девчонка смущенно прикрыла глаза ладошкой. – Я вот больше никогда вам врать не буду, господин. Порукой мне в том Святая…

– Я не гневаюсь. Иди ко мне. Продолжай: что ты там напевала?

– Я стыжусь, господин…

Вдруг меня как током ударило. Как я раньше не догадался?! Это же песенка Кэт из кинофильма «Д’Артаньян и три мушкетера»… Твою же мать!!! Но почему-то она ее поет на языке франков. Текст, конечно, слегка изменился от перевода, но все еще легко узнаваем.

– Откуда ты ее знаешь? Говори, я приказываю…

– Это немного печальная история, господин… – Лидия вздохнула. – Меня-то сразу к делу в веселом доме приставлять не стали – мала еще была. Мама Фелиция сначала отдала меня на обучение своей компаньонке, маме Кэтрин. Но она любила, когда ее называют tyotya Katya. Добрая была женщина, дай ей Господь счастья… Очень красивая и умная. Многому меня научила.

– Как ты говоришь, она себя называла? – У меня от удивления чуть глаза на лоб не вылезли.

– Tyotya Katya. Она эту песенку не по-нашему пела, но я слова почти не помню. Она была не местная, а из… как же она говорила? – Лидия наморщила лобик. – Urkaina? Кажется так. Это где?

– Может, Ukraina?

– Да-да, господин… А вы откуда знаете? Из города Kuev.

– Kiev.

– Точно! А вы ее знали, господин?

– Где эта Кэтрин сейчас?! – Я в возбуждении вскочил на кровати.

– Уехала, господин… – Лидия печально вздохнула. – Продала свою долю маме Фелиции – и уехала. Как раз за пару дней до того, как вы меня сняли. Ее увез очень богатый купец из Каталонии. Очень богатый и очень старый. У нас поговаривают, что они даже тайно обвенчались.

Вот так… а я-то, грешным делом, думал, что здесь я один такой попаданец. Все сходится: песенка однозначно из двадцатого века. Да и по хватке угадывается хохлушка – у меня самого жена такая была. Ну… до моего попадания, конечно. Лидка говорит, Катя многому ее обучила – то-то девчонка и не испытывала особого отторжения перед прелестями орального секса. А я, дурень, дивился такой странной для пятнадцатого века раскованности. Только вот не повезло с попаданчеством этой Кате – даже представить страшно, что ей испытать пришлось… Однако выправилась, умудрилась уцелеть да еще прилично устроилась. Уважаю! М-да… надо теперь держать ушки начеку. Попал я, попала она – вполне вероятно, были и будут еще прецеденты. Во всяком случае, такую вероятность полностью исключать нельзя. Встретить брата-попаданца – это, конечно, хорошо, но одновременно и опасно. Люди-то в этой современности совсем другие. Етить твою в качель!!! Даже не знаю, радоваться мне или печалиться. Хотя, собственно, чему печалиться? Дай ей Господь удачи…

– Господин, тут лекарь оставил микстуру. Глотнете ложечку?

– Давай. И ложись рядом. Хочешь, я научу тебя на языке этой Кэтрин говорить?

– Ой, хочу-хочу… Песни на нем очень красиво звучат. Певуче, ласково…

Утром проснулся здоровым и отдохнувшим. Методы Исаака, конечно, садистские, но они сработали. Однако Клаусу полностью сухим из воды выйти не получилось, он все же немного простудился. Ничего страшного – обычное ОРЗ, но, надеюсь, прогрессивные методы средневековой еврейской медицины его быстро поставят на ноги. А вообще, мы удивительно легко отделались. В пятнадцатом веке от воспаления легких отправляются на тот свет практически со стопроцентным результатом.

Впереди предстоял четырехдневный переход до Нанта, погода установилась просто прекрасная, и я решил немного побездельничать. А точнее, занялся теоретическим прожектерством, с перерывами на разные другие увлекательные занятия – личные тренировки, муштру абордажной команды и прочего люда, артиллерийские стрельбы и дикий трах с Лидкой. Великой охотницей до этого дела оказалась девчонка. Что? Да-да, знаю – скотина я редкостная, развратник и изменник. Но ничего с собой поделать не могу, Матильду я люблю душой, а маленькую итальянскую проказницу – телом. Да мало ли кого я еще полюблю? И вообще, отстаньте – я есмь средневековый барон, следовательно, по определению сволочь и мракобес. И нечего придираться.

Время летело быстро – с великой пользой для души и тела. К моему тайному сожалению, подходящих объектов для образцово-показательного грабежа и пиратства по пути в Нант нам не встретилось. А может, и к счастью – нечего раньше времени грех на душу брать. Да и места для этого дела пока неподходящие – развернуться негде. Вот в Бискайе!.. Ладно: думаю, еще все впереди.

Зато я разработал матросский рацион для долгих путешествий. Солонина – оно, конечно, хорошо, но, как показывает практика разных там товарищей Колумбов и Магелланов, для здорового и полноценного питания она мало подходит, да и портится в тропиках достаточно быстро. Опять же солонина требует усиленного потребления воды. Сыровяленое и подкопченное мясо не в пример лучше – хранится дольше да и гораздо вкуснее. Главное, соблюсти рецептуру. Конечно, дороже обойдется, но в данном случае экономить не стоит. Но это только часть задумок – для Фена составлен целый список, который, я надеюсь, он успешно воплотит в жизнь. Кстати, он частично начал – кимчи я уже трескаю за милую душу. Это для европейцев пока консервация в диковинку, а для азиатов, к примеру, ферментированные продукты – вполне обычное дело. Опять же можно определенные сорта сыра и колбасы подобрать, которые годами будут храниться и ничего с ними не станется. Сушеные овощи тоже не забываем. Словом, надо работать над этим, но пока только в теории. К практике приступим позже.

Заодно набросал эскизы матросской форменки, в вариантах для разного времени года. Есть у меня пунктик – люблю единообразие в форме, а то шастают мои архаровцы в чем попало; не команда, а шайка блатных и нищих. Ну и, конечно, себя не обидел: вскорости буду выглядеть точь-в-точь как капитан Блад. И непременно в широкополой шляпе с перьями. Уже представляю, как убойно она будет действовать на впечатлительных дамочек.

Да-а… а ты, бастард, оказывается, мажор. Ну что же, отказываться не буду – грешен, есть такой момент. Но с этим делом поосторожнее надо, особо выпячиваться не стоит – чревато.

Но это все баловство и мелочи – главный акцент я сделал на техническом прогрессорстве. Много чего задумал, не для внедрения в массы, конечно, а токмо для унутреннего употребления. Корабль однозначно придется строить новый. Всем хороша шебека, но для океана она мало предназначена. Нет, «Викторию» я никуда девать не собираюсь, подработаем ее немного – и сгодится для службы в Средиземном море. Но в Америку я пойду на флейте[271]. Я знаю, как он устроен – конечно, довольно поверхностно, без тонкостей, – но думаю, если поставить задачу толковым корабелам, то они его построят. Может, не сразу получится, но в итоговом результате я уверен. А деньги? А деньги найду…

– Господин шаутбенахт! – В каюту без стука ворвался Андерсен и с разгону повалился на колени, вздымая руки в умоляющем жесте. – Господин шаутбенахт, увольте!!!

– Куда тебя уволить? – Я сразу не понял, чего хочет боцман. – И, самое главное, за что?

– Они!!! – Андерсен указал рукой в направлении палубы. – Ежели что, дык с меня же спросится!..

– Ну пойдем, поглядим. – Спрятал исписанные листы бумаги в шкатулку и вышел вслед за боцманом на палубу.

И сразу оторопел…

Почти на самой верхушке грот-мачты, уцепившись руками за ванты, раскачивались три обезьяны. В образе обезьян выступали близнецы и… Лидка. А у подножия мачты, шмыгая носом, прыгал Клаус. Парень грозился сорванцам кулаками, обещал различные кары и вообще находился в крайней степени бешенства.

– Вот! – Боцман ткнул рукой в сорванцов. – Ежели что, господин шаутбенахт, я им не разрешал. Но недоглядел. За что и готов понести кару…

Трио доморощенных акробатов уже заметило меня – веселья у них поубавилось, желание обезьянничать тоже куда-то исчезло. И вообще они наладились слезать.

Очень интересно. Близнецы – это одно дело, я совсем не против их приобщения к морской науке. Да и сам я в их возрасте ну никак бы не удержался от того, чтобы залезть куда повыше. Мальчишки ловкие как обезьяны – за них как раз особо беспокоиться не стоит. Но Лидка? Гм… довольно ловко лезет…

– Не ори… – посоветовал я Клаусу, подбежавшему ко мне.

– Да как же не орать? Это что удумали-то…

– Вот так и не ори. Могут испугаться и сверзятся вниз.

– Ага, монсьор. Испугаются они… – буркнул парень, но все же замолчал.

Я дождался, пока сорванцы уже почти слезли, и ушел к себе, приказав доставить малолетних хулиганов пред мои ясные очи сразу после их приземления. Что с ними делать, я еще не решил. Да, собственно, что тут решать? Есть испытанный во все времена и всеми народами без исключения очень хороший и очень действенный рецепт. Где там у меня ремень?..

– Это все мы, монсьор! – сразу по прибытии дружно заявили Луиджи и Пьетро.

Лидия просто промолчала, спрятавшись за спину близнецов. При этом рожицу имела весьма виноватую и смущенную.

– Вы? Я так понял – заставили?

– Нет, господин! – пискнула Лидка.

– Уговорили… – обреченно выдавил из себя Луиджи. Он появился на свет немного пораньше своего братика и всегда выступал в роли старшего.

– Зачем? – Я выразительно провел рукой по широкому кожаному ремню.

Унылое молчание стало ответом на мой вопрос.

– Это я сама… – не выдержала Лидия и сделала осторожненький шажок вперед. – Они ни при чем, господин. Я уговорила. Они отказывались, даже пришлось пригрозить…

– Зачем?

– Интересно было… – совсем смешалась девчонка. – Себя испытать хотела…

– А если бы грохнулась, дурочка?

– Так не грохнулась же? – резонно возразила Лидия и лукаво добавила: – Вы же знаете, господин, какая я ловкая.

Отчего-то пороть сорванцов совершенно расхотелось. Тогда – что? Немного поразмышляв, я принял решение и подошел к малолетним хулиганам.

– Еще раз увижу, что потянули ее на мачту, – спущу шкуру. Реально спущу, месяц сидеть не сможете… – Моя рука взлетела в воздух и отвесила близнецам легкую оплеуху. – Теперь ты…

Взляд переместился на смущенное личико Лидки. Ну что же, девка боевая, так что и нечего в рамки загонять. Проведу эксперимент – жутко интересно, что из этого получится. Но попугать для порядку не мешает.

– Еще один такой выбрык – и останешься в ближайшем порту. Понятно?

– Ага, господин… – Красивые глазки девчонки налились слезами. Явно притворными – сам видел, как она старательно нос морщила.

– Клаус!

– Да, монсьор.

– Берешь эту троицу под свою ответственность. Да, Лидию тоже. Делай что хочешь – учи фехтованию, стрельбе, просто гоняй кругами по палубе, да что угодно, но на хулиганство у них сил не должно оставаться. Близнецов можешь колотить, а на девчонку будешь жаловаться мне, сам ее накажу. Понял? Да… буде кто в команде станет судачить, что девка непотребным для женского полу делом занимается, пресекай на корню либо докладывай мне.

– Так точно, монсьор! – Клаус сунул кулак под нос близнецам. – Слышали господина?

– Ага…

– На выход! Сейчас проверим, как вы бегать умеете…

– Господин… – Все вышли из каюты, а Лидия задержалась. – Можно я вам объясню лично, зачем залезла на мачту. На ушко, ибо я страшно стесняюсь…

Розовый язычок девчонки облизал пунцовые губки, заставив их влажно заблестеть…

Ох и хитра чертовка! Не иначе…

– Объясняй.

Глава 24

Узкое «лошадиное» лицо с выдающейся вперед челюстью и низкий лоб. Сросшиеся густые брови над вдавленными в череп глазницами. Из-под черного колпака-шаперона неряшливыми косицами свисают хорошо битые сединой волосы. Довольно высокий рост, узкие плечи и длинные, как у гориллы, руки. Вид премерзостный и исполненный презрения ко всем окружающим. Короче – сволочь. Я его примерно так и представлял.

Да, это он. Бывший вольный стрелок руа франков Луи – Пьер ле Горжиа, а ныне успешный хозяин таверны «Пьяная треска» Никола Джулиани.

– Чего надо? – Маленькие глазки неприязненно сверкнули.

– Комнату бы мне, хозяин.

– Ночлежка за углом… – буркнул кабатчик и отвернулся к полкам.

Да, все правильно, видом я однозначно не вышел – обычный матросик, да еще в крайней степени потрепанности. Да и вообще, очень сомневаюсь, что он знает, как выглядит облик бастарда Арманьяка – облик его смерти. Да, я решил дела в Нанте начать с этого ублюдка – дюк[272] и все остальное подождут. Ну не могу по-другому…

Лиард покатился по прилавку и, звякнув об оловянную кружку, приземлился около ладони трактирщика.

– Это за три дня! – Ладонь мгновенно накрыла монетку. – С завтраком и ужином. Без вина, но с пивом.

– Идет.

– Вельма! – заорал кабатчик. – Проводи гостя в комнату на втором этаже!

Могучая девка весьма миловидной наружности, отчаянно виляя задом, повела меня в гостиницу.

Я, поднимаясь по лестнице, воспользовался моментом и шлепнул ладошкой по ее обширному, каменной твердости крупу.

– Заработать хочешь, подружка?

– Два денье… – Девка даже не повернулась. – После работы, трактир закрывается через час.

– Идет, прихвати с собой кувшинчик вина и подмойся хорошенько.

– Денье вперед… – Вельма явила собой образцовый пример лаконичности.

– Держи; а это куда дверь?

– Хозяйские комнаты. Я как приберусь у него, так сразу к тебе…

– Хорошо…

Был уже глубокий вечер, так что долго ждать не пришлось. Едва пробили колокола на городской звоннице, как по коридору протопали тяжелые шаги и в дверях появилась принарядившаяся для такого случая служанка. С собой она тащила поднос с нарезанным мясом и объемистый кувшинчик.

– Ну что, отпустил тебя хозяин?

– А куда он денется? – отмахнулась Вельма и бухнулась рядом со мной на тюфяк. – Я у него не в рабынях.

– Злой небось? – Я разлил вино по кружкам и осторожненько принюхался. Вроде ничего. И говядина свежая.

– И не скажи… – вздохнула служанка и махом высадила кружку. – Ну эта… мы делом будем заниматься али болтать? Учти, платить все равно придется…

– А как жа… – Я тоже отпил вина. – Сейчас поем маленько и нахлобучу. Держи монету авансом…

– Это можно. – Вельма поймала монетку и засунула себе за пазуху. – Ну наливай, что ли…

– Вот смотрю я на тебя и думаю: до чего же ладная девка! Я бы такую на руках таскал, а хозяин…

– Да не… он мне доверяет…

Короче, девку я так и не трахнул – не то что побрезговал, а просто не захотел. Лишнее оно. Заболтал, выведал все что надо и подсыпал в стаканчик хитрого порошка, выданного Самуилом. Ну не убивать же мне ее? Пусть поспит немного, а дальше, я надеюсь, ей хватит ума молчать.

Вельма, как бы услышав, что я думаю про нее, сотрясла комнатку богатырским храпом. Я подивился такой мощи, засунул ей в корсаж несколько серебряных монет, а потом отцепил от пояса связку ключей. Нет, ну просто удивительно полезной оказалась девка. Дай тебе боженька здоровья! Хотя тебе, дорогуша, его и так не занимать…

– Ну что, пора… – Я осторожно вышел в коридор, огляделся и скользнул в сторону хозяйских апартаментов. Если верить словам служанки, этот гаденыш сейчас тупо бухает или, уже надравшись, спит. Семьей он не удосужился обзавестись, живет один, так что особых препятствий я не вижу. Тем более это крыло гостиницы абсолютно пустое.

Сука, как же хочется уродцу в глаза глянуть… Хотя с его точки зрения он ничего плохого не сделал. Ну грохнул графа – делов-то… Довольно обычное дело по нынешним-то смутным временам. При этом никого не предавал, так как и не служил графу. К тому же грохнул явно не по собственному почину, а по вполне внятному приказу, да еще очень прибыльно. По моим сведениям, лично сам Паук насыпал ему полный шапель золотых.

Но мне глубоко плевать на обстоятельства. Ты уже не жилец, Пьеро, ты им перестал быть ровно с того момента, как поднял руку на последнего графа Арманьяка. Стоп, почему последнего?.. Я пока помирать не собираюсь.

Спустился на один пролет вниз и подошел к двери. Постоял секунду, прислушался и вставил в скважину ключ.

– Что за нахрен? – К моему дикому удивлению, дверь оказалась открыта.

Ну что же, тем лучше. Немного приоткрыл ее и заглянул в щель – коридор, освещенный лампой, казался пустым. Я раскрыл наваху и проскользнул внутрь. Еще несколько шажков – и тишину вдруг рванул ужасный булькающий хрип. И шел он из комнаты, описанной служанкой как хозяйская спальня. Что за дела?

– Стоп, дружок, не надо своей блевотиной давиться… – Я заскочил в комнату и на мгновение застыл, потрясенный увиденной картиной.

Хозяин безвольно, раскинув руки, застыл на кровати…

Рядом с ним стоит на коленях черная, широкая фигура…

На стене – тень руки, продолженной узким и длинным лезвием, раз за разом падает вниз…

Булькающий, постепенно угасающий хрип заглушается мерным монотонным зловещим шепотом…

– Он мой!!! – Я рванул незнакомца за плечо и, развернув, приставил к горлу лезвие навахи. – Ты забрал жизнь, принадлежавшую мне!!!

На меня смотрело смертельно бледное лицо с нервными, тонкими чертами, обрамленное мокрыми от пота черными прямыми волосами. Маленькие, глубоко спрятанные в глазницах глаза горели бешеным огнем ненависти. Узкие бледные губы кривились, силясь что-то сказать…

– Базиль?! – внезапно выпалил я и разжал руки. В голове немедленно явился очень давно снившийся мне сон, где отец поручал своему слуге-горбуну хранить тайну сокровищ рода. И как раз этот же человек снился мне намедни, но тогда я так и не вспомнил, кто это такой. Господи, воистину дела твои неисповедимы!!!

– Господин! – Горбун, всхлипывая, обхватил мои колени. – Вы живы!!!

– Базиль… – Я тепло обнял старого слугу. – Если бы ты знал, как я рад тебя видеть!

– Господин, само Провидение свело нас вместе, но нам надо уходить. Идемте… – Горбун крепко ухватил меня за рукав и повел за собой.

– Идем…

Ушли мы из таверны через окно первого этажа – тем путем, которым проник сюда Базиль. Долго петляли темными улочками, а затем подошли в скромному, но добротному каменному домику. Еще не старая миловидная женщина, встретив нас в прихожей, молча провела на кухню и сразу же стала споро собирать еду на стол. Собрала, поклонилась и, так и не проронив не единого слова, ушла.

Базиль молча, с улыбкой смотрел на меня. Губы шептали какую-то молитву, а из уголков глаз, по щекам, покрытым морщинами, одна за другой катились слезы. Я невольно поразился теплоте и нежности во взгляде старого слуги – воистину неимоверный, великий человек, – я даже представить себе не мог, что кроме меня кто-то еще мстит за смерть графа Арманьяка. Да, ты сто раз был прав, отец, когда говорил, что верность простого человека гораздо сильнее верности дворянина, подверженного разным сословным соблазнам. Господи, я думал, что подобное может случаться только в романах…

– Господин… – вдруг встрепенулся Базиль и налил мне в кубок вина. – Чувствуйте себя дома и молю – говорите. Как так случилось? Я все эти годы был уверен, что вы подверглись участи вашего благочестивого батюшки. Хвала Господу, он услышал мои молитвы!

– Налей себе, мой добрый друг… – Я взял кубок в руки. – Выпьем же за счастливую встречу. Сегодня будет долгая ночь, и мне есть что тебе рассказать…

И я рассказал – все до мелочей, правда упустив историю с подменой личности. Не поймет он, да и не хочется огорчать этого славного человека. Начал с того, как погиб мой духовник, приор Иаков, погиб в муках, но не выдал меня. Рассказал, как не смог спасти свою мачеху, Жанну де Фуа, но все же отправил на тот свет мерзкого аптекаря, отравившего ни в чем не повинную девушку, и прикончил мерзавца Гийома де Монфокона. Рассказал о том, что она должна была разрешиться еще одним маленьким Арманьяком, но клятый Паук поставил крест на продолжении нашего рода. Потом описал все свои странствия и злоключения, а также мое нынешнее положение и цель прибытия в Нант.

Базиль молча слушал и плакал, сжимая в пальцах оловянные столовые приборы – с легкостью превращая их в мятые кусочки металла.

– Вот так сложилась моя судьба, старый добрый друг… – Я отпил вина и поставил кубок на стол. – Но жизнь еще не окончена, и я знаю, что не успокоюсь до тех пор, пока кара не постигнет всех виновников несчастий нашего рода. Теперь твоя очередь рассказывать…

Оказалось, что Базиль узнал о смерти отца от отряда жандармов, примчавшихся конфисковать мое виконтство Лавардан. Имение конфисковали, но долгое время оно принадлежало короне, и старик вполне прижился в нем в той же должности эконома. До тех самых пор, пока Паук не подарил виконтство одному из д’Альбре. Базиля сразу же выставили без всяких объяснений, но к тому времени смерть Жана V графа Арманьяка уже обросла подробностями, и старый слуга решил себя посвятить мести. У него были кое-какие сбережения, и он пустился в странствия.

Мне не терпелось узнать о судьбе сокровищ, но я усилием воли сдержал себя. Не о них сейчас речь.

– Вас, господин, все считали мертвым, и я, честно говоря, тоже поверил в это… – Горбун виновато склонил голову.

– В этом нет твоей вины. Продолжай.

Базиль искал де Монфокона, но не нашел его. Были неясные слухи о том, что барон погиб ужасной смертью, но найти могилу и полностью удостовериться в смерти этого подлеца старый слуга так и не смог. Есть в этом что-то странное, но я пока не могу понять что. Но обязательно пойму – неясные догадки уже терзают сознание. Хотя рано или поздно все тайное становится явным. Как всегда…

Аптекарь, мэтр Гернадон, по понятной причине тоже выскользнул из его рук, но сеньор Кастельно де Бретену, косвенно причастный к смерти Жанны, своей участи не избежал. Базиль попросту отравил несчастного, устроившись поваром к его лесничему. Возмездия старик избежал, сбежав в Плесси-ле-Тур, где надеялся настигнуть Пьера ле Горжиа, в то время служившего в личной охране Паука, но стрелок внезапно исчез в неизвестном направлении. Нашел его Базиль совершенно случайно, причем прожив с ним в одном городе почти год. Поступили неясные новости о том, что ле Горжиа подался в приморские края, вот старик и поселился в Нанте, сделав его своей базой для поисков. Успел обжиться, немного приторговывал, и наконец…

Словом, результат я видел своими глазами.

– Ты знаешь, что случилось с моими братом и сестрой? – Когда горбун замолчал, я задал почти меня не волнующий, но все же обязательный вопрос.

– Нет, молодой господин… – Старик потупил взор.

Я сразу понял, что он все знает, но просто не хочет огорчать меня. Но я и сам все знаю: некоторое время они прозябали, но в итоге выпросили подачки у Паука и теперь вполне безбедно существуют. Даже при титулах; брат получил одну из отцовских сеньорий, а сестра, благодаря покровительству Луи и данному им приданому, выгодно вышла замуж.

– Бог им судья… – озвучил я свои знания.

– Я всегда знал, что только вы, господин, способны наследовать силу и славу рода. И мои убеждения нашли подтверждение. Я теперь спокоен. Но дело еще не окончено, осталась еще одна цель. – Базиль с улыбкой посмотрел на меня и слегка сжал мою руку. – Всего одна – и я смогу присоединиться к своему хозяину…

– И эта цель?..

– Узурпатор, – коротко и решительно ответил старик.

– Друг мой…

– Господин… – Базиль отрицательно покачал головой. – Ваша цель – не дать угаснуть великому роду. А моя цель…

– Базиль… – прервал я старика, – его время придет, а пока я хочу, чтобы ты был подле меня.

– Я не могу… – немного печально ответил горбун. – Я хочу, но не могу. Душа господина жжет мое сердце и найдет покой только после справедливого возмездия. Нельзя медлить, я и так потерял много времени.

– Базиль, я приказываю тебе…

– Вы не можете мне приказывать, господин, – виновато улыбнулся старик, – я служил вашему отцу, а не вам.

– Но это безумство! Надо…

– Вся наша жизнь – безумство… – твердо прервал меня горбун. – Прошу извинить, господин.

– Тебе не за что извиняться… – Я понял, что уговорить старика не в моих силах и успокоится он, только лишив жизни главного врага своего покойного хозяина, ставшего и его личным врагом. Да, ничего не поделаешь, он живет только ради этой мести – и после свершения искомого ему станет больше не для чего жить. Ну что же, у каждого своя судьба, и только Господь ведает нашими жизнями. Пусть тебе повезет, храбрый и верный человек, а я тебя никогда не забуду и завещаю своим детям помнить. И будь спокоен, род не угаснет…

– Но это еще не все. – Базиль тяжело встал. – Идите за мной, молодой господин.

Старик открыл ключом потайную дверцу и спустился в подвал. Там он нажал неприметный рычаг и сдвинул плечом поворотную каменную панель. А в маленькой комнатке…

– Я знал, что реликвии и сокровища ищут. Насколько мне известно, вашего дядю Шарля пытали, и он открыл мучителям известное ему, но, к счастью, не знал точного местонахождения. Все владения рода Арманьяков в буквальном смысле перерыли, и рано или поздно искомое бы нашли. Один из людей вашего батюшки оказался частично посвященным и к тому времени, как я его лишил жизни, успел предать огласке некоторые факты, открывающие путь к тайне. Я попытался спасти вверенное мне, но, к сожалению, полностью это сделать так и не успел – в виконтство прибыли люди узурпатора. Тогда я выполнил обет, данный вашему батюшке, – и теперь сокровища рода Арманьяк ушли в небытие и никогда и никому не будут принадлежать. Но… – Старик склонился к сундуку и повернулся ко мне, держа в руках большую шкатулку, – кое-что мне удалось спасти…

Шкатулка открылась и я увидел в ней лежащую на красном бархате золотую корону. Простой, очень старинный и даже грубый венец, увенчанный шестью зубцами. У основания зубцов расположились неимоверно огромные кроваво-красные рубины, но больше никаких украшений на короне не было.

– Легенда гласит, – Базиль, став на колени, передал мне венец, – что, пока…

Я с поклоном принял у него корону, водрузил себе на голову, и торжественно продолжил за него:

– …что пока существует эта реликвия, род Лупуса будет множиться и славиться во веки веков!

– Воистину так!!! – Старик попытался сдержать слезы, но не смог.

– Не надо, друг мой… – Я его обнял и помог сесть на скамью. – Нет повода для слез, а есть причина для великой радости.

Но у меня самого безудержно текли слезы.

– Господин, это не все… – Базиль положил руку на сундук. – Здесь еще родовая дароносица, фамильное Евангелие с распятием, знамя, главная печать, перстень и книга Лупуса Первого, в которую он повелел вписывать все колена его рода и их историю. Помимо этого…

Я почти его не слушал, держал в руках корону и давал себе страшную клятву положить свою жизнь для возрождения славного рода Арманьяков.

– Я есмь, божьей милостью, граф Жан VI Арманьяк, клянусь душой и кровью своей, не щадить живота для восстановления и процветания нашего рода, и будь я проклят во веки веков, если устремления мои предадутся слабости и забвению…

Глава 25

Увесистая монетка взлетела в воздух и, несколько раз кувыркнувшись, упала в ладонь аверсом[273] с изображенным на нем солидным конным мужиком. Это родан или роданеза – так еще называли родезский ливр. Монета, которую Арманьяки чеканили по праву владетелей кондадо Родез. Чеканили…

Я покатал монетку в руках и бросил ее в большую шкатулку, полную таких же кругляшей. В ней ровно тысяча родезских ливров, равных по своей стоимости пятистам турским ливрам. Это все деньги, доставшиеся мне из сокровищ Арманьяков. Мелочь, конечно, но даже будь их в тысячу раз больше – они ничто по сравнению с реликвиями, спасенными Базилем…

– Вот и все, история подошла к концу. – Крышка шкатулки с легким стуком захлопнулась. – Спасибо, отец…

Позади скрипнула дверь, и сразу же раздался голос Луиджи:

– Ваша милость…

– Что?

– Ваше поручение исполнено, монсьор. – Мальчик поклонился. – Дюшеса Бретонская, Маргарита де Фуа, примет вас завтра пополудни.

– Дюк?

– Дюк Бретани, граф де Монфор де Вертю де Ришмон и д’Этамп, Франциск де Бре, к сожалению, вчера отправился на охоту и неизвестно когда прибудет в замок, – отрапортовал мне Пьетро.

– Я услышал вас. Пока свободны…

Итак, как и ожидалось, примет меня дюшеса. О возможности такого развития событий меня предупреждал Антуан. Почему так? Попробуем разобраться…

Франциск хитер, как змей, и предусмотрителен, как тысяча францисканцев, поэтому и решил не встречаться с человеком из окружения Карла Смелого. Я не официальный посол Карла, а всего лишь частный посланник великого бастарда Антуана, но мало ли что может быть в письме? Карл вроде как бывший соратник Франциска и может через Антуана попросить какой-нить помощи. Денег, к примеру. А оно дюку надо? А так примет Маргарита, вроде вполне официально – все же полноправная дюшеса, но на самом деле подобный финт дает Франциску право законно забить на послание. А вообще, интереснейший персонаж – этот герцог Бретани.

Он в свое время был одним из участников Лиги общественного блага, в которой, как вы помните, не последнюю роль играл покойный папаша бастарда, а войсками Лиги руководил сам Карл Смелый. В свое время мятежные феодалы здорово нагнули Луи и заставили в Конфлане подписать позорное для него перемирие. В результате которого Франциск стал полноправным суверенным владетелем Бретани и еще прирезал к ней немного земелек Паука. Но это было давно и стало уже историей…

Нормандия, по тому же соглашению ставшая суверенной вотчиной Карла Беррийского, около десяти лет назад опять вернулась Пауку, а сам Карл едва успел укрыться у Франциска, который напрочь отказался выдать своего бывшего соратника. Ожидаемо Луи возмутился и отправился воевать Бретань. Причем воевал он ее достаточно успешно, и Франциск вынужден был подписать мирный договор, по которому опять стал ленником Паука и даже обязался побить горшки с Карлом Смелым Бургундским. Понятно, что договор был формальностью, дюк даже не думал усмиряться и, немного окрепнув после поражения, сразу забил на него и вторгся в Пуату. Правда, особо ничего там не навоевал.

В общем, вроде как сейчас установился шаткий мир, но на самом деле – им и не пахнет. Франциск будет до конца отстаивать свой суверенитет, а Паук будет стремиться вернуть Бретань в свои вотчины. Чем все это закончится – ясно. Что-то нет на карте двадцать первого века такого государства, как Бретань, а есть единая Франция. Но как и когда это случится, мне не ведомо.

А с дюшесой я совсем не против пообщаться. Все же она Фуа, а это значит – красива, умна и хитра, как все женщины этого рода. Кстати, она родная сестричка моей покойной мачехи и тетя сына Мадлен Французской – малыша Феба, прозванного так за свою красоту. С Фебом я встречался в кондадо Фуа, где случился скоротечный роман с его мамашей. Вы должны помнить – я рассказывал. Эх, времена были… Но это я отвлекся.

На особое отношение дюшесы к моей персоне рассчитывать не приходится: кто я – и кто она? Не будь я посланником, даже и мечтать не стоило об аудиенции. Но посмотрим. А вообще, мне от нее ничего не надо. Отбуду при дворе, закину еще письмецо одному банкиру и свалю. Это последнее поручение, и, выполнив его, я как на крыльях полечу в Гуттен. А потом в Бургундию. Но туда – с гораздо меньшим желанием. Но не будем о печальном, лучше по палубе погуляю…

Отворил дверь каюты и замер от удивления. В полусотне метров от нас становилась на рейд большая галера. Под флагом Бретани. Но…

– Во, мля, хоть, не сходя с рейда, на абордаж бери… – невольно вырвалось у меня.

– Это что за хрень? – озадаченно пробормотал Веренвен, спустившийся с мостика ко мне с докладом.

– Так бывает, Тиль?

– Не могу знать, господин шаутбенахт… – озадаченно почесал в затылке Веренвен. – А вообще это торговец.

– Понятно, что не пират. Какого хрена он под флагом Бретани? Пьетро, бегом сюда мою трубу…

Плохонькая средневековая оптика приблизила галеру, и я понял, что мне не привиделось. В бретонском порту становилась на рейд сарацинская галера. Что само по себе является из ряда вон выходящим событием. К тому же почему-то сарацина никто не берет на абордаж, даже наоборот, его сопровождает бретонский боевой когг[274].

– Господин шаутбенахт, его стража сопровождает! – поделился ценным наблюдением Веренвен.

– Не слепой… – Я рассматривал высокого статного сарацина, уверенно отдававшего команды на галере.

Воистину чудны дела господни. Магометан и прочих сарацин, появившихся в этих местах, ждет одна судьба. Весьма печальная. Надеюсь, не надо объяснять какая? Они это прекрасно понимают и торгуют обычно с португальцами и венецийцами, которые, в свою очередь, переправляют товары сюда с громадной наценкой. И вот – на́ тебе! Причем сарацин идет под бретонским флагом, что означает: торговец находится под прямым покровительством дюка. В любом ином случае подобное просто невозможно. Вопросы веры не терпят компромиссов, особенно в наше время. Конечно, если эти вопросы не переплетаются с финансовыми интересами. А вообще, мне эта галера приходится как нельзя кстати. На ловца и зверь бежит…

– Тиль…

– Да, господин шаутбенахт.

– Зашли в порт верных людишек и к концу дня яви мне все по этому сарацину. Кто, откуда, зачем и почему. Припряги еще приказчика, пусть среди своих пошерудит… Выполнять.

Отдав приказание, я неожиданно заметил, что главсарацин рассматривает шебеку в подзорную трубу. И меня. Внимательно так. Ну-ну…

Отвесил ему легкий поклон и по магометанскому обычаю прикоснулся рукой ко лбу, затем к груди и животу. А теперь поломай голову, захватчик Гроба Господня. А вообще, мы с тобой очень скоро познакомимся поближе. Надеюсь…

Долго ждать известий по магометанину не пришлось. Едва успел отобедать, как на борт вернулись посыльные и отбарабанили полученную инфу. Все оказалось так, как я и думал. Над сарацином простер свою милостивую длань сам дюк. Капудан Гассан, остальные части его имени дознаватели просто не смогли выговорить, не торговал в розницу и не имел дел с купеческой братией Нанта. А имел он дело исключительно с экономом герцогского двора. Чем эта парочка занималась, выведать так и не удалось, но магическое слово «пряности» все же прозвучало. Хотя это и неудивительно – основной товарооборот с Магрибом составляют именно они. Кстати, а мой коммерсант расторговался уже?

– Ты продал наши пряности? – Я ткнул пальцем в срочно призванного в каюту приказчика.

– Нет, ваша милость… – обреченно выдохнул Борель.

– Почему?

– Настоящую цену не дают… – Глаза приказчика вместили в себя всю печаль этого мира.

– Почему?

– Мы первый раз пришли. А у них налицо картельный сговор. Если кто даст больше, сам здесь торговать не будет. Но я вышел на одного человечка…

– Понятно. Запомни, завтра ты должен эту проблему решить. Свободен.

Я особо не парился ценой на пряности: сами понимаете, я за них не платил. Но продешевить не хочется… Стоп! А я, кажется, придумал, что делать! Но это уже завтра. А сегодня…

– Луиджи, Пьетро, живо облачаетесь в полный парадный вид и дуете на сарацинскую галеру. Там, по всей форме и со всем возможным пиететом, но с полным своим достоинством, приглашаете капудана ко мне на ужин. Меня представите полным титулом. Вперед.

В глазах близнецов скользнуло легкое недоумение, но задавать лишних вопросов они не стали и дисциплинированно принялись собираться. Вот за это и ценю сорванцов. Нет у них сомнений в своем господине. Приказал – значит, так и надо. А сарацин там или вообще черномазый язычник – так то и не важно. Словом, умнички у меня пажи.

Но отправиться им на галеру так и не случилось. С грохотом распахнулась дверь в каюту, и вахтенный с выпученными глазами проорал:

– Сарацины у борта!!!

– Zdravstvujte, ljubjeznaya moja Katerina Matveevna… – пробормотал я от удивления на великом и могучем и хотел приказать присутствующему в каюте Веренвену свернуть набок скулу паникеру, но не успел.

Тиль сориентировался сам, и морячок с грохотом улетел в угол:

– Я тебя, вахлак, запорю: как смеешь врываться к господину?!

– Так чего хотят? – Я жестом остановил Тиля.

– Грят… дело к вам, господин шаутбенахт… – ответствовал вахтенный, с почтением трогая вздувающуюся на лбу шишку. – По-нашему разумеют и, кажись, при полном параде…

– Ну так зови.

Посланником оказался довольно пожилой, преисполненный собственного достоинства мужик в богатом парчовом халате и белоснежном, увитом нитками жемчуга тюрбане. А сопровождали его целых два арапчонка в атласных кафтанчиках. Солидно, однако.

Мужик, войдя в каюту, мазнул цепким взглядом по обстановке, на мгновение задержал взгляд на золотой клетке почившего от невзгод попугая, затем сделал шаг вперед, глубоко поклонился и практически без акцента, густым, хорошо поставленным баритоном сказал:

– Мое имя Мурад Сеид Сейфуль Рубани. Моими устами тебя, почтеннейший, приветствует капудан Хасан Абдурахман ибн Хоттаби, прозванный за свое бесстрашие Львом Морей. Однако он не знает твоего имени и просит назвать оное.

После чего замолчал и застыл мумией, не забывая, однако, постреливать глазами из-под роскошных кустистых бровей.

Я сделал небольшую паузу, рассматривая мужика. По роже – чистокровный египтянин, причем коренной, древний. В современности таких, пожалуй, уже и не встретишь – успели смешаться и превратиться в тех типичных арабов, национальную принадлежность которых уже и не определишь. Ну и какого хрена тебе надо, Мурад? Кто хозяин шебеки, вы пока не выяснили, да и проблематично это сделать мусульманам в христианском порту. Да и, как мне уже доложили, сарацины в порт не выходили. К ним самим прибыл баркас с каким-то мужичком при охране, и вскоре после этого визита галера стала разгружаться. Ну что же, продолжим. Черт, какой аналог баронского звания у сарацин? Да и хрен с ним…

– Я кавалер царственного ордена Дракона, командир лейб-гвардии его светлости великого князя Запада Карла Смелого Бургундского барон ван Гуттен.

По лицу мужичка пробежала легкая тень ошеломления: видимо, он ожидал встретить кого-то попроще… но великолепно справился с собой и явил еще один поклон, теперь гораздо глубже и почтительнее.

– Почтеннейший эмир Хасан Абдурахман ибн Хоттаби поручил мне передать тебе свое приглашение разделить с ним вечернюю трапезу… – Посланник чуток помедлил и с уважением добавил: – Вы, почтеннейший, можете не беспокоиться об уроне своей чести и достоинства – Хасан Абдурахман ибн Хоттаби принадлежит к одному из самых древних и почтенных родов Магриба.

Вот как? Чем дальше, тем интереснее. И с какой это стати капудан Хоттабыч возжелал разломить хлеб со мной? Про меня он ни черта не знает… Но сходить я как бы не против. Пользы можно извлечь просто немерено. Вот только…

Мужик как будто прочитал мои мысли и заявил:

– Хасан Абдурахман ибн Хоттаби понимает, что визит христианина к мусульманину может быть истолкован превратно, поэтому предлагает встретиться на нейтральной территории. К тому же вы, почтеннейший, можете взять с собой любое количество воинов.

– Передай твоему хозяину, что я принимаю предложение. – Я решительно отбросил все колебания в сторону. – Указывайте время и место.

А что? Интересно же… Что-то мне подсказывает – капудан не просто так затеял эту историю. Да и вообще, оченно интересно со средневековым сарацином пообщаться…

Глава 26

С собой взял Клауса, близнецов и всего пяток абордажников под руководством обер-боцмана. Вполне хватит оборониться в случае чего, да и для представительного вида свиты – тоже. Не бог весть с кем встречаюсь.

Для встречи сарацин выбрал пустынный участок берега довольно далеко от порта. И даже успел комфортно его обустроить – в своем понимании этого термина. Да и в моем тоже. Впечатляет прием: сразу три мангала исходят ароматным дымком, невысокий помост покрыт коврами и множеством подушек, ну а стол… про стол я пока ничего не могу сказать, однако количество золота на нем впечатляет. Восточные люди однако: если не пустят пыль в глаза, сами себя уважать перестанут…

– Хасан Абдурахман ибн Хоттаби… – Высокий статный пожилой сарацин встретил меня сдержанным восточным приветствием.

– Барон Жан ван Гуттен… – ответил я в тон ему, не став упоминать свои звания, награды и титулы.

Лишнее оно. Прибыл я сюда не письками мериться, да и надоели, честно говоря, все эти долбаные условности этикета. Словом, только приветствую предложенный сарацином тон встречи. Уже мне чем-то нравится этот мужик.

Такой колоритнейший персонаж… Как бы его охарактеризовать правильнее? Хоттабыча из нашего, советского фильма помните? Так вот, на лицо – вылитый он, даже бородка такая же выщипанная. Но на этом сходство заканчивается. Не знаю, как насчет волшебства, но капудан в прошлом был лихим рубакой. Это я вам как достаточно сведущий в этом деле человек говорю. Фигура крепкая, сухая. Предплечья и запястья все еще, даже несмотря на возраст, хорошо развиты и покрыты сеткой старых шрамов от рубленых ран. И взгляд… Словом, отчаянный рубака, я в таких людях разбираюсь. Что еще сказать? Скажу коротко: умен и хитер сарацин.

– Прошу вас, почтеннейший, разделить со мной эту скромную трапезу… – Капудан небрежным жестом указал на впечатляющий дастархан.

– Не откажусь…

По дороге к помосту окинул взглядом местность. Возле мангалов суетится толстенький коротышка – видимо, повар и официант в одном лице, позади него полукругом выстроились четыре крепыша в полном ламелляре[275] и шлемах-мисюрках. Вооружены прилично: короткие копья с широкими округлыми наконечниками, длинные кривые сабли, очень похожие на турецкие клычи. Даже окованные железом круглые щиты присутствуют. А вот посланник и арапчата словно испарились. Похоже, нам за столом придется сидеть вдвоем. Впрочем, я как бы не против.

Клаус с близнецами присоединились к абордажникам и дистанцировались от дастархана ровно на такое же расстояние, как и магометанские бодигарды. А я, проигнорировав венецианский стул, расположился на помосте.

Хасан одобрительно кивнул на мой маневр и поступил точно так же. Толстячок мгновенно организовал по центру дастархана громадное блюдо с горой одуряюще пахнущего различного кебаба, в том числе и того, который «шашлык», рядом пристроил большую миску с пловом, а затем с поклоном поднес мне золотой тазик теплой воды с плавающими в нем цветочными лепестками. Что примечательно: мне первому. Возможно, это следствие банального гостеприимства, а возможно… а вот хрен его знает, не силен я в восточных этикетах. Собирался изучить, когда узнал о том, что меня прочат тренером в Катар, но не успел. Вы уже знаете почему.

Омыл руки, подождал, пока капудан проделает ту же процедуру, и поинтересовался:

– Позвольте узнать, как идут ваши дела, почтенный Хасан?

Ну как-то так нужно начинать разговор. Издалека…

– Слава Всевышнему… – коротко ответил сарацин, скрыв подробности. – Надеюсь, Всевышний и к вам благодушен, почтенный Жан ван Гуттен?

– Можно просто Жан. Да, Господь милостив.

– Почтенный Жан… – повторил капудан с легким поклоном. – Я рад. Прошу вас отведать вот этот…

– …пилав, – продолжил я за него. – Вижу, что у вас, почтенный Хасан, достойный повар. Я всегда считал, что немного аниса и зерен граната прекрасно оттеняют вкус пилава.

Нет, это в восточном этикете я профан, а в кухне совсем наоборот, без лишней скромности обзовусь профессионалом.

– Вы меня удивили, достопочтеннейший Жан… бывали в наших краях? – Капудан удивился только глазами, морда так и осталась непроницаемой.

– Увы, нет, – коротко ответил я. – Но надеюсь в скором времени побывать. А пилав? Про него хорошо сказал один мудрый мулла великому Тимуру: «Надо взять большой чугунный котел. Он должен быть таким старым, чтобы жир от прежней пищи сочился снаружи и загорался от всполохов попадающего на него огня. В этот котел надо положить мясо не старых, но и не очень молодых барашков, отборного риса, разбухающего от гордости, что будет съеден смелыми воинами, молодую морковь, краснеющую от радости, и острый лук, жалящий подобно мечу высокочтимого эмира. Все это надо варить на костре до тех пор, пока запах приготовленного блюда не достигнет Аллаха, а повар не свалится в изнеможении, потому что попробует божественное кушанье».

Капудан, выслушав меня, воскликнул:

– Воистину так! Вы меня поражаете, почтенный Жан!

– Увы, мои познания скромны… – Я потупил взор, пожирая глазами блюдо с пловом. Ну в самом деле – уже и не помню, когда пробовал его. В нынешних Европах риса днем с огнем не найдешь, а если найдешь, то за такую цену, что и пробовать перехочешь. Кстати, надо у Хасана пару мешков обязательно выдурить…

– Могу вам, Жан, предложить восхитительное розовое вино из Цемесхии. Правда, оговорюсь – о нем я сужу лишь по отзывам, так как Всевышний запрещает правоверным употреблять вино… – Капудан Хасан с сожалением развел руками.

Вот тут мне показалось, что он немного лукавит. Не верю я в исключительную трезвость магометан. К тому же в Коране есть множество оговорок в отношении ряда запретов, которыми последователи пророка вовсю пользуются. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

– У меня есть встречное предложение… – Я не оглядываясь подал знак близнецам. – Увы, я не привык пить за столом один, так что пользуюсь случаем вам кое-что презентовать. Это бочонок божественного сидра – причем такого делают не более сотни бочек в сезон: очень сложная технология его выдержки и подбора ингредиентов. Говорят, из десяти тысяч яблок для него выбирают всего одно. Примите в знак моей признательности, уважаемый Хасан, и надеюсь, что употребление его доставит вам немало удовольствия.

Ну соврал, конечно… Чуточку. Сидр, конечно, не из дешевых, но явно не такой, каким я его расписал. Ничего, ради дела можно и маленько сболтнуть. Короче… давай ближе к делу, какого хрена тебе от меня нужно?

Капудан благодарно склонил голову и сказал:

– Я благодарен вам за столь щедрый подарок, но, увы, пророк сказал: «Все опьяняющее – харам, а всякий харам запретен».

Однако слуги быстренько бочонок укатили.

Я вместо ответа просто развел руками. Типа извини, я от чистого сердца подарил.

Дальше мы ели и разводили восточные церемонии. Ну никак не хотел признаваться капудан, на хрена я ему нужен. Дела, семья, политика, да вообще черт знает что, но о деле ни слова. Чертов сарацин…

– У вас великолепный корабль, уважаемый Жан… – Капудан с восхищением поцокал языком. – Позвольте поинтересоваться, на какой верфи он строился?

Я немного насторожился, потому что уже давно понял, что интерес сарацина ко мне связан именно с шебекой. А еще с чем? Посудина моя трофейная, взята с боем у тех же сарацин, так что капудан вполне мог узнать ее по силуэту. Но тут возникает вполне закономерный вопрос. Хасан явно не дурак, прекрасно понимает: посудина не купленная и не дареная, да и вообще, скорее всего, ее хозяина никто и не уговаривал продать корапь. Даже могу допустить: прежний владелец – какой-то родич или знакомец капудана, но тогда он точно не стал бы со мной ужины ужинать. Значит, этот вариант отпадает. Тогда что?..

– Уважаемый Хасан, увы, мне неизвестно, на какой верфи строилась шебека – она перешла в мои руки по случаю. Но, думаю, от столь опытного моряка, как вы, не укрылось, что она восточного происхождения. Возможно, вы даже ее встречали в своих путешествиях под именем «Стрела Пророка».

Хасан солидно кивнул и, пристально смотря мне в глаза, задал вопрос:

– Глубокоуважаемый Жан: тогда, возможно, вам известен человек по прозвищу Джабар Собачья Морда?

Капудан задавал вопрос с абсолютно непроницаемым лицом, можно даже сказать – небрежно, но мне показалось, что ответ для него очень важен. Даже, возможно, вся эта история с ужином затеивалась именно ради него. Ну что же, оправдаю надежды Хоттабыча, кривить душой мне сейчас смысла нет.

Незаметно подобрался, для того чтобы в случае необходимости откатиться назад и выхватить оружие, и спокойно ответил:

– Почтенный Хасан, мне не известен Джабар по прозвищу Собачья Морда, но мне известен человек по имени Джабар Ахмед Амир Сулейман Шараф аль-Масри.

– Тогда, возможно, вам известна судьба этого человека? – Хасан являл собой образец выдержанности, даже взгляд в сторону отвел, подчеркивая незначительность вопроса.

– Известна… – небрежно ответил я и специально переключил внимание на красивый кувшин из почти черного металла, сплошь покрытый арабской вязью. – Уважаемый Хасан, какой великолепный кувшин! Насколько я понял, он из тех, в которых вода остается ледяной в самый сильный зной?

Ну а что? Я тоже мастер словесные кружева плести, и вредности мне не занимать. Спросил бы он сразу, а то начал экивоки разводить… Ох уж мне эти восточные капуданы…

– К Иблису кувшин и мастера, его сделавшего! – не выдержал Хасан. – Почтенный Жан, говорите, что с этим сыном ишака?!

Я порадовался тому, что мои архаровцы отправили на тот свет не родственника капудана, сделал легонькую паузу, дождался крайней степени нетерпения на лице Хасана и со вздохом ответил:

– Даже не могу сказать, к сожалению или к счастью, но Джабар сейчас наслаждается пением гурий в раю. Или наоборот, его душу терзают демоны в преисподней. Но то, что он покинул мир живых, – это я вам, многоуважаемый Хасан, гарантирую.

– Воистину Всевышний милостив!!! – Хасан с облегчением воздел руки к небу. – Справедливость восторжествовала!

Я просто промолчал, гадая, чем же этот Джабар нагадил капудану. Хотя какая разница… не о том думаю: надо ковать железо, пока горячо, и крутить Хоттабыча на разные плюшки. Если получится, конечно, – капудан не похож на человека, который добровольно откроет передо мной закрома. Жук еще тот…

– Жан… – Сарацин сделал паузу и мигом прогнал с лица все следы радости. – Не будете ли вы так любезны рассказать мне эту историю?

Я оказался любезным и явил жуткую, драматическую историю, правда, в очень редактированном варианте, в которой жестокий пират вероломно, даже подло, напал на мирный корабль. Не буду же я рассказывать, что мои архаровцы поступили с точностью ровно наоборот. Себя тоже упомянул, правда, очень скромно. Ну… так… слегонца. Типа лично зарубил коварного главаря пиратов и все такое. Упомянул умышленно, чтобы сделать сарацина обязанным лично мне.

После рассказа Хасан возблагодарил Аллаха и осторожненько поинтересовался:

– Глубокоуважаемый Жан, скажите, у вас случайно не осталось личных вещей Джабара?

При этом конкретно пялился на мои пистолеты. А вот хрен тебе, сарацинская душа, не отдам.

– Возможно… – Я опять отвлекся на блюдо с кебабом. – А что вас именно интересует?

Хоттабыч усмехнулся уголком губ и коротко сказал:

– Все. А если точнее, меня интересует попугай.

– Попугай? Был такой, но от несоответствия климата помер. Осталась только клетка. Но я прошу пояснений. Сами понимаете, почтенный Хасан, вы не можете лишить меня удовольствия услышать уже вашу историю.

Сарацин тоже чиниться не стал и явил такую же жутко трагическую историю. Якобы злой пират Джабар напал на корабль его очень дальнего родственника, который в результате все же умудрился спастись, но потерял все свое имущество, среди которого находились некоторые мелочи, практически не имеющие сколь-нибудь серьезной стоимости, но все равно теперь долг чести требует вернуть их в лоно семьи.

– Понимаете, почтенный Жан… – Капудан удрученно вздохнул. – Я буду просить вас передать мне эти пустяки. К примеру, эту дрянную клетку от попугая. Она принадлежала в свое время основателю нашего рода, так что я просто обязан ее выкупить у вас.

– Я не могу лишить ваш род реликвий… – Я согласно склонил голову. – Так что прошу извинить меня, почтенный Хасан, я вынужден отойти, отдать приказания привезти эти вещи сюда.

Ну вот, начинается самое интересное. Мне как бы не жалко – конечно, кроме пистолетов. Отдам… стоп, но при чем здесь клетка? Кажется, где-то меня накалывают…

Отправил на шебеку близнецов и приказал привезти вещи бывшего владельца. А именно: изящные песочные часы, тазик для омовения, коврик для молитв, Коран, личную печать и перстень. Ну и клетку несчастного попугая, но вот ее потребовал тщательно досмотреть… на всякий случай, а вдруг в ней двойное дно? Можно, конечно, перенести это все на завтра и самому заняться, но не хочу. Не хочу показывать свою корысть. Вряд ли там могут быть какие-то запредельные ценности, да и вообще… короче, благородство еще никто не отменял. Да, я такой, на том и стоим.

Пажи отсутствовали около часа, а притащив барахло, подали мне знак отойти.

– Что?

– Вот… – Луиджи протянул мне пергамент, исписанный арабской вязью, золотистый локон волос в шелковой тряпице и простенькое золотое колечко. – Совершенно случайно нашли. В клетке на одну из спиц надо было нажать.

М-да… пахнет какой-то любовной историей. Причем связанной с самим Хасаном. Не иначе… в общем, ни к чему голову ломать. Все равно она останется для меня неизвестной.

Хасан с полностью индифферентной мордой покрутил вещи в руках, проигнорировал содержимое тайника и вопросительно посмотрел на меня. Как бы спрашивая цену.

– Рад был вам оказать услугу, почтенный Хасан…

– Но?..

– Ничего.

– Так нельзя… – Капудан отрицательно мотнул головой. – Я отказываюсь принять вашу услугу.

– Почему, уважаемый Хасан? Это подарок. Впрочем, я не откажусь от вашей благодарности, но исключительно на ваше усмотрение.

Надеюсь, вы не подумали, что я спятил и собрался совсем отказаться от подарков?

– Да будет так! – торжественно, нараспев сказал сарацин и добавил: – Есть еще одно уточнение. Я вижу, вы носите пистолеты, принадлежавшие этому проклятому сыну Иблиса. Клянусь, если вы передадите их мне, то я найду для вас достойную замену.

Пистолеты, слегка звякнув, легли на золотое блюдо. Да, жалко, но никто меня не заставлял играть в благородство. Посмотрим: Хоттабыч – мужик достойный, не думаю, что много потеряю. А если?.. Да и хрен с ним.

Теперь сарацин отошел переговорить и через некоторое время к дастархану потянулись груженные добром слуги.

Капудан оказался щедр. До такой степени щедр, что теперь уже мне пришлось для порядку отнекиваться.

– Это пистолеты работы прославленного мастера Фархада аль Насири. Я сам ему вожу из Европы некоторые компоненты для изделий. – Хасан продемонстрировал мне пару длинноствольных пистолей с мудреными ударными замками. – Прошу вас, Жан, принять их от меня в подарок.

Я покрутил оружие в руках. А что… даже очень ничего. И украшены довольно скромно, что как раз мне по нраву. Длинный граненый ствол, калибром эдак миллиметров пятнадцать, слабо изогнутая рукоятка с массивным яблоком – таким по башке лучше любой булавы ошарашить можно. Замки… насколько я понимаю – передо мной прообраз кремневого замка. Даже немного странно, я, например, считал, что такие гораздо позже возникли. Но тут как раз все понятно, давно перестал удивляться некоторым несоответствиям шаблонов.

Современным историкам надо бить морды (кроме одного, очень мной уважаемого человека) – это я вам говорю как человек, имеющий возможность лично сравнить их перлы с реальной действительностью Средневековья. К примеру, я совсем недавно видел нарезной ствол. Да-да, не удивляйтесь – жутко корявый, с двумя громадными, жутко закрученными выступами в стволе, но все же именно нарезной. В Брюгге один из оружейников сотворил нечто подобное, выражая свои собственные изыскания и состояние души. Его, конечно, никто не понял: гильдия под страхом изгнания из ее рядов запретила штамповать подобные извращения, даже, кажется, оштрафовала, но тем не менее… Вдумайтесь: в пятнадцатом веке – нарезной ствол!

Так и с кремневыми замками. Продвинутых оружейных прогрессоров-индивидуалов всегда хватало. Другое дело, что их шедевры, намного опережающие свое время, никто не хотел понимать, и они канули в Лету незамеченными. Но все равно таковые были… Ладно, хватит философствовать, явно угодил капудан. Завтра же опробую… Стоп, почему завтра, сейчас же!

И попробовали на пару с капуданом, благо все необходимые принадлежности к пистолям прилагались. В общем, славно постреляли по булыжникам. Кстати, естественный лед отчуждения между нами в процессе пострелушек треснул. Общаться стало гораздо легче, и мы обсудили немало важных вещей. Даже договорились о некоторой взаимовыгодной коммерции на следующий сезон. Но об этом пока рано говорить – дожить еще надо.

Хасан кроме пистолей презентовал мне еще мешок сарацинской заразы, то есть зерен кофе, и пять больших мешков отличного риса. Помимо этого полный зерцальный доспех, весьма тонкой, явно индийской работы, парные кинжалы изящной чеканки, очень похожие на достославные бебуты[276], и такие же парные сабли – если не ошибаюсь, марокканские нимши[277]. Весьма серьезное оружие: тяжелые, изысканно украшенные, отличной стали и мечной заточки. Ну и полную шкатулку женской бижутерии в национальном сарацинском колорите да по паре штук парчи и шелка – для жены. В общем, потрафил старый сарацин барону.

Расставались мы если не друзьями, то очень хорошими товарищами. Как ни странно, сошлись характерами, несмотря на абсолютно разный менталитет. Но это скорее всего моя заслуга – все же я только частично средневековый мракобес, а в остальном вполне такое дитя мультикультурного общества.

Уже собираясь домой, я задал вопрос:

– Уважаемый Хасан, а вы случайно не знаете купца из Алеппо по имени Гассан ибн Зульфикар?

– Хвала Аллаху, имею такую честь… – Капудан настороженно стрельнул глазами в меня. – У вас есть к нему какие-нибудь дела?

– Возможно. Что вы можете про него сказать?

– Уважаемый человек, почтенный купец, но, к сожалению, не правоверный… – не вдаваясь в подробности, отрапортовал Хасан, явно не желая давать полную характеристику.

– Есть ли у него дочь по имени Земфира?

Хасан немного помедлил с ответом, а потом сухо сказал:

– Глубокоуважаемый Жан, я бы хотел пока воздержаться с ответом вам. Понимаете, чужое горе не подлежит обсуждению третьими лицами. Возможно, вы потрудитесь пояснить свой интерес?

– Я не зря задал вопрос… – Сухость моих слов оказалась равна тону сарацина. – Неужели вы могли подумать, что слова мои могли оказаться глумлением над горем уважаемого человека?

– Я не могу заглянуть вам в душу, уважаемый Жан… – процедил капудан.

М-да… атмосфера доверия и уважения, создавшаяся между нами, мгновенно куда-то испарилась. Ну ладно, не буду нагнетать, не хватало еще резню с приближенными дюка устроить… Но каков сарацин! Духовитый, зараза; уважаю…

– Хорошо, я поясню. Мне волей случая посчастливилось избавить от незавидной участи девушку по имени Земфира, назвавшуюся дочерью Гассана ибн Зульфикара. Думаю, описывать ее нет нужды, так как не верить ее словам у меня нет основания. Вы удовлетворены причиной моего вопроса?

– Какова цена выкупа? – деловито и угрюмо буркнул капудан. – Я сейчас могу собрать в пересчете на ваши деньги около пятисот турских ливров. Если вы согласитесь подождать день, я могу еще столько же взять под залог своих следующих поставок. И молю вас не причинять горя и унижений несчастной…

– Уважаемый Хасан… – укоризненно покачал я головой, – прошу вас не делать урона нашим отношениям, ибо дальше последует уже откровенная вражда. Право слово, я не давал вам оснований для такого суждения обо мне.

– Но тогда чего же вы хотите? – Лицо капудана явило собой отражение когнитивного диссонанса, сиречь разрыва шаблона.

– Ничего! Девушку содержат сейчас в приличествующих условиях, и никто никогда не посмеет причинить ей вред. Но она далеко, и в ближайшее время я ее передать вам не смогу. Так что сговоримся следующим образом. В это же самое время, но на следующий год, я ее привезу сюда для передачи. Еще раз повторю: за благие дела я не требую вознаграждений. Есть, правда, условие. Привезите кого-нибудь из семьи Земфиры – она должна будет опознать его. В любом ином случае передача не состоится. Да… все под Богом ходим… если я сам по каким-либо причинам не смогу прибыть, девушку все равно привезут надежные люди.

– Жан… – Капудан прижал руку к сердцу.

– Оставим лишнее, я не в обиде…

Вот так и случилась моя неожиданная коммуникация с восточным миром Средневековья. Черт… может, все-таки роман написать? Больно уж все интересно и завлекательно получается! Хотя какой, на хрен, из меня писака… Ладно, осталось только блеснуть при дворе – и домой…

Глава 27

– …Клаус, лично для тебя повторяю. Правая рука идет от груди! От груди, а не от яиц. Еще раз. Занимаем позицию! А ты, клятая девчонка, не ржи аки кобыла, а примечай все. Поехали, на раз-два-три…

Ну да, репетируем мы. Все же к дюшесе идем на прием, а не к какой-нибудь затрапезной баронессе. В шесть утра поднял личный состав и заставил в темпе прогонять поклоны и всю остальную придворную чушь. И сам стараюсь, ибо внешние понты – наше всё. Да в унутренние тоже.

– Теперь как? – После очередного коллективного поклона я обратился к Лидии, изображавшей бретонскую дюшесу и восседавшей в моем кресле аки на троне.

– Красива-а-а! – в восторге закатила глазки девчонка. – Ну прям одинаково-одинаково…

– Ладно… хватит… – смилостивился я. – Теперь – мыться и одеваться.

– А я? – заканючила Лидка, подхватив тяжелый кувшин с горячей водой.

– Что ты?

– С вами. Вот бы хоть одним глазком глянуть на придворных…

– Сдурела? В качестве кого?

– Ну… – смутилась девушка. – Ну, в качестве пажа, к примеру.

– Не дури. Дюшеса сразу поймет, что ты девка, женский глаз не обманешь, а потом что? Вся Европа будет судачить, что у посланника Бургундии в свите женщина в качестве пажа. Замахаюсь их резать на дуэлях…

– Это да… – уныло согласилась Лидия. – И вообще…

– Что вообще?

– Что со мной дальше будет? Я боюсь к вам в поместье ехать. Там…

– Госпожа Матильда?

– Ну да. Она меня живо…

– Не бойся. В Гуттене ты задержишься ровно на одну ночь, а потом я отправлю тебя сразу в расположение роты к дамуазо ван Брескенсу. А затем и сам подъеду. И вообще, хватит слезы проливать. Для чего я тебя завел, спрашивается? Уж точно не для того, чтобы отдать на растерзание или бросить…

– Господин!!! – прижала ручки к груди девушка. – Я вас прям очень-очень люблю! А может быть, я сейчас…

Шаловливая ручка быстро скользнула мне в пах.

Я прислушался к своим желаниям и согласился:

– А давай…

С какого хрена мне отказываться? Лидка, она… в общем, мастерицей стала редкостной.

В итоге одеваться пришлось по ускоренной программе. Того-этого, расшалились слегка…

Глянул на себя в зеркало. А что? Очень даже ничего. Впечатление производить на дюшесу я не собираюсь – бесполезное это дело, да и незачем, но выгляжу великолепно. На фоне изысков местной моды – может, и простовато, но явно дорого. Одни перья на берете стоят целое состояние, а про драгоценности и оружие я даже не говорю. Еще вот этот перстенечек…

– Ну что, готовы? – Я тщательно осмотрел свою свиту. – Вроде готовы. Что там с портшезами?

– Дык на причале, – доложился отирающийся у двери юнга. – Там их несколько, на ваш выбор.

– Ну пойдем посмотрим…

Тут случился вот такой конфуз. Коняшек мы с собой, конечно, не взяли. Морские путешествия лошадкам прямо противопоказаны – можно совсем угробить копытных. А пешкарусом по городу я шляться не собираюсь – невместно да и изгваздаешься так, что не до приема будет. Выручило то, что в Нанте, оказывается, присутствовала одна контора, сдающая на прокат средства передвижения. В том числе и портшезы вместе с тягловой силой. Вот такой полезный средневековый сервис.

Выбор много времени не занял, я нанял богато украшенную четырехместную коробчонку с упряжкой в восемь здоровенных рыл, и уже через пару минут покачивался на мягких бархатных подушках и поглядывал в щелку между шторками на городские пейзажи.

– Чего такой угрюмый? – толкнул я Клауса, нахохлившегося рядом. – Боишься, что ли?

– Я ничего не боюсь, монсьор, – буркнул парень. – Но как-то опасаюсь…

– Это нормально, – утешил я его. – Запомни: сильных мира сего бояться не надо, но опасаться их обязательно. А вести себя требуется естественно, без лишнего подобострастия. Тогда и чувствовать себя будешь соответственно. И еще запомни: государи без нас – никто. Мы – их слава, и мы делаем их великими, что ты и должен осознавать.

– Получается, так… – немного поразмыслив, изумленно кивнул головой Клаус.

– То-то же. Слушай, а куда это мы свернули?

– Сейчас, монсьор… – Луиджи высунулся в окошко. – Эй, вы куда?

– Дык, господин, впереди воз с бочками перевернулся. Пройти – ну никак, так что мы обойдем. Не сомлевайтесь, успеем с запасом, – ответил ему чей-то подобострастный голос.

– Они обходят, – доложился паж, повернувшись ко мне.

– Слышал… так о чем это я говорил?..

– Государи – никто, мы – всё! – явил свое понимание моим словам Луиджи.

– Ну это ты хватил… Хотя в твоих словах частичка правды есть. Тут… как бы это сказать понятнее? Мы и они неразделимы и дополняем друг друга. Но хватит о крамольном… Что за нахрен?

Портшез неожиданно поставили на землю. Причем грубо, без всякого почтения. И одновременно, раздвинув шторки в окошке, нарисовалась усатая морда в армете с поднятым забралом.

– Барон ван Гуттен? – Воздух в салоне наполнился непередаваемым ароматом вчерашнего перегара и чеснока.

– Азм я есть. А ты хто, рожа? – Меня, честно говоря, сей момент довольно напряг, вплоть до дрожания в конечностях, но являть свое изумление я не собирался. К тому же два заряженных пистолета под рукой нешуточно стимулировали гонор.

– Х-р-р… – Воин, узрев перед самым своим лицом дуло пистоля, недовольно хрюкнул, но особенно не смутился и пробасил: – Сержант белой роты гвардии его светлости Серж Комен. Имею поручение к вашей милости.

– Являй.

– Аудиенция пройдет не во дворце. Мне поручено вас доставить в другое место. Так что извольте совершить пересадку.

Ну что?.. Тут не поспоришь. Высадился и узрел десяток конных жандармов при полном облачении. Все честь по чести, котты с горностаями, сытые наглые рожи, полные кастенбрусты. Жандармы держали в поводу четверку справных курсе.

– Вот… – Сержант указал на лошадок. – Прошу не отставать.

– Кто замешкается – порву лично!.. – зловещим шепотом предупредил я ближников и вскочил на мышастого порывистого жеребца. – Ну что, сержант? Какого tormozim?

Дальше последовала бешеная скачка по городским улочкам и с десяток потоптанных зазевавшихся прохожих. Но, впрочем, на возмущенные вопли бюргеров никто внимания не обращал, и мы скоро оказались за пределами города. Еще час галопа – и перед нами открылся небольшой, очень похожий на диснеевский, замок. Насколько я понимаю, загородная резиденция герцогов Бретонских. М-да… видимо, герцог меня все-таки удостоит вниманием…

– Граф Гуггенбах… – сухо представился статный, словно проглотивший аршин колоритный мужичок. – Прошу следовать за мной.

– Со всем почтением… – Нам оставалось только это и сделать.

Итак. Дюк Бретани Франциск де Бре. Парень видом слегка за тридцать, весьма легкомысленной наружности, но с очень умным и серьезным взглядом. И с волевым подбородком, что почти в ста процентах случаев свидетельствует о соответствии характера вышесказанному эпитету. Что еще? Заляпанные грязью охотничьи сапоги и колет в соломе и перьях. Реально охотился, что ли? И крайне нетерпеливый вид, типа: и какого хрена ты приперся, давай рожай быстрей.

Дюшеса Бретани! Изумрудное бархатное платье под горло, непонятный чепец, закрывающий уши. Что могу сказать? Мышка, обычная серая мышка. Но!!! Мама дорогая! Я уже влюбился! Нет, она не красавица, но, черт побери, дамы более женственной я в жизни не видел. Женственность ее сияет подобно лучам солнца. Женственность и величественность. Фуа! Она Фуа, и этим все сказано! Черт, клянусь, я ее призна́ю дамой сердца!!! Ну-у, это я, конечно, хватил… но хороша!!!

Ниоткуда появился импозантный старик и, грюкнув жезлом о палисандровый паркет, громовым голосом нас представил. Дюк в ответ нетерпеливо поморщился, а дюшеса, ласково почесывая за ухом сухопарого грейхаунда, изобразила полную скромности дежурную улыбку. Придворные никак не прореагировали ввиду полного отсутствия оных. Кроме нас в охотничьей зале, где и проходил прием, более никого не было. Даже старик-майордом куда-то делся…

Нашему приветствию позавидовали бы разом при всех королевских дворах старушки-Европы. Затем я сделал несколько четких шагов к трону и с полупоклоном вручил Франциску футляр с письмом великого бастарда. Впрочем, я уже давно подозреваю, что там депеша от самого Карлуши, а Антуан не более чем прикрытие.

Дюк нетерпеливо цапнул тубус и тут же передал его жене. А сам сварливо поинтересовался:

– Не будете ли вы так любезны, барон, пояснить мне, по какой причине целая делегация от короля франков требует вашу голову? Да-да – именно вашу, так как именно вы прибыли на корабле под названием «Виктория».

Я внутренне немного оторопел, но виду, естественно, не подал. А чего я еще ожидал? Накуролесили, однако, по пути. И что? Выдаст нас? Да вряд ли…

Поклонился и честно ответил:

– Сущие пустяки, сир. Пустили ко дну франкский неф… да еще несколько невинных проказ.

Про спаленный бордель в Дьеппе я, конечно, умолчал.

– И это вы называете пустяками?! – грозно возмутился дюк; впрочем, в глазах его плясала явная смешинка.

Ох, боюсь, он и про бордель знает…

– Просто людям руа франков очень хотелось заполучить сию депешу, а мне, как вы догадываетесь, совсем не хотелось ее им предоставлять. От этого и произошли подобные недоразумения… – Я отвесил очередной поклон, а Клаус с близнецами его синхронно повторили.

Дюк задумчиво кивнул и обратился к супруге:

– Дорогая, я попрошу вас определить свиту барона на попечение ваших фрейлин.

– Как скажете, ваша светлость. – Дюшеса мило улыбнулась и выудила откуда-то из юбок серебряный колокольчик. Мгновенно из боковой дверцы нарисовалась статс-дама, и мои ближники удалились вслед за ней.

Но предварительно я вручил царственной чете свои подарки. И, кажется, потрафил. Ну сами подумайте, какая дама откажется от большой корзины, полной детенышей белоснежных горностаев, вместе с их мамкой, как раз кормящей своих чад? К тому же что изображено на гербе дюков Бретонских? Правильно – они самые, горностаи. Правда, грейхаунд дюшесы встретил сей акт весьма недружелюбно – очевидно, предчувствуя свою будущую опалу.

А дюк получил очень редкого белого кречета. И тоже вроде бы остался доволен. Еще бы, в целое состояние мне сей птиц обошелся. Дама Шарлотта ван Груде мстительно ободрала своего сюзерена, то есть меня, как липку. Ну и пусть…

Затем мы перешли в очередную залу, где был уже сервирован столик на три персоны. Да, дюшеса проследовала тоже, свидетельствуя о том, что сия достойная дама пользуется не просто ролью декорации при муже. А может быть, даже совсем наоборот.

О чем говорили? О многом, но основной акцент дюк сделал на положении Бургундии. Нет, конечно, прямых вопросов не последовало, все было достаточно завуалировано, но основной посыл мне стал ясен. И мнение дюка по этому поводу – тоже. На Карла положили с прибором и, возможно, даже уже списали из когорты влиятельных игроков. Не рановато ли? Но это на мой неискушенный взгляд, взгляд профана, не знакомого с тайными договоренностями сильных мира сего. Хотя это может быть не более чем моими инсинуациями.

Принимали меня довольно любезно, что, скорее всего, свидетельствует о полном отказе в просьбе Антуана, то есть Карла. Ответ на письмо не вручили. Вот как бы и все.

На прощанье Франциск поинтересовался:

– Могу ли я, барон, чем-либо вам быть полезен?

– Сир, мне всего достаточно.

– Даже так? – Герцог недовольно набычился. – Возможно, вам требуется время подумать?

– Ваша светлость… – дюшеса ласково положила руку на локоть мужу, – благородство сего достойного мужа не позволит ему унижать себя просьбами. Но на то мы и государи, чтобы наделять достойных милостями по своему разумению.

– Ну да, вы, моя госпожа, как всегда правы… – Взляд дюка посветлел. – Значит, поступим так. В наших владениях вы всегда найдете приют. Ну… если он вам понадобится после очередных шалостей с франками. Вы понимаете, каких шалостей?

– Конечно, сир, и не могу желать лучшего. Подобным образом я шалю регулярно. Вот давеча…

– И что? – Дюк от любопытства прищурил глаза.

– Давеча мне посчастливилось прервать поставку пряностей ко двору Луи, и теперь я совершенно не знаю, что с ними делать.

– Я отдам приказания эконому. – Дюшеса понимающе улыбнулась. – Не беспокойтесь, в дальнейшем ваши люди смогут всегда обращаться к нему по подобным пустякам.

– Я преисполнен благодарностей…

Вот на такой мажорной ноте и закончилась моя аудиенция. Чего еще можно желать боле? Кажется, Нант на законных основаниях становится одной из моих баз и местом сбыта награбленного. Эх… еще бы каперский патент выправить… Но это дело даже не десятое. Надо сначала войну пережить…

Но быстро отбыть на корабль не получилось. Франциск сдержал свое обещание, и ко мне сразу прицепился какой-то крючкотвор с чернильницей на шее. Сей индивидуум быстренько составил грамоту, исходя из которой, «Виктория» приписывалась к торговому порту Нант, получала нешуточные льготы на таймшит, на аренду складских помещений и вообще могла ходить под бретонским флагом. О как…

И этого царственной чете показалось мало; дюшеса представила меня двору, который обретался при государях. А представление супруги самого владетеля Бретани очень дорогого стоит. Видимо, барон очень уж угадал с подарком. А может, еще что, мне неведомое. Пришлось вживаться: я до самого вечера развлекался беседами с бретонскими дворянами, строил глазки и блистал куртуазностью перед красотками двора. Клаус играл с такими же молодыми балбесами в разные разухабистые игры типа «вырви глаз» или «зашиби до смерти дубиной». А близнецы напропалую гонялись за юными девицами и лазили по кущам, разыскивая оных при игре в прятки. Словом, мы весьма прилично развлеклись и довольно преуспели в своих занятиях. И ни с кем не рассорились, что самое главное.

Вот как бы и все. С утра мой приказчик расторгуется с дворцовым экономом, я сгоняю к одному банкиру, ну а по обеду мы свалим. Пора и честь знать.

До границ бретонских владений меня проводит боевой бретонский неф. А дальше? Дальше на все воля Господа нашего. Как там говорили в моей родной исторической реальности? Ну да… Бог не выдаст, свинья не съест. Как-то так…

Глава 28

– Кто послал?

– Я ничего не скажу… можешь убить меня сразу… – Горящие фанатичной ненавистью глаза уставились на меня.

– Зачем убивать? – Я обернулся к Аскенсу: – Давай, сам все знаешь…

– А как жа… – Старый соратник ловко поддернул блок, подтянув худого жилистого парня к балке, и запричитал: – Эх… старый я балбес, весь инструментарий дома оставил… дык кто же мог знать?..

– Ай! Больно же! Что же ты делаешь, коновал хренов!!! – раздался позади истошный визг Лидки.

Я подошел к столу, за которым лекарь накладывал швы на распоротую руку девушки.

– Шли бы вы в каюту…

– Нет, господин! – прошипела, закусив губу, девушка. – Хочу видеть, как этот ирод корчиться будет! Сама его подпалю!!!

– Ну не шуми, не шуми… – Я промокнул платком капли пота на лбу Лидии. – Твое дело: хочешь – смотри, хочешь – пали.

– Господин шаутбенахт… ваша милость… – раздался за спиной виноватый голос обер-боцмана.

– Ваша милость… хозяин… – вторил ему басок Веренвена.

Я резко обернулся и окинул взглядом командный состав. Млять, потопить бы вас как щенят, предварительно шкуру содрав. Хотя… в случившемся их вины никакой нет. Но тем не менее они виноваты по определению. Я не додумался у дверей каюты в ночное время караул ставить, а они не настояли. Не могу же я все предусмотреть? Сука, да кто же знал?! В насквозь же безопасном порту стоим! Да, вы не ослышались – меня в очередной раз чуть не отправили на тот свет. Если бы не Лидка…

Убийца добрался вплавь до судна, взобрался по якорной цепи на палубу и умудрился проскользнуть мимо вахтенных в мою каюту. Млять, ниндзя какой-то! Не знаю, как спавшая рядом со мной девчонка его учуяла, но заорать успела. И конечно, получила кинжалом в ответ. Благо, что проворная и успела отскочить, так что отделалась только длинным порезом на предплечье.

Дальше тать ломанулся резать меня, но, как вы понимаете, ничего у него не получилось. Хлопотное это дело, да и народу в каюту сразу набежала целая рота. Но дрался, сволочь, как тысяча бесов, вместе взятых. Даже порезал маленько народец. В том числе и меня поцарапал. М-да, что-то становится мне на этом свете трудно жить…

– А ну стой, братец… – Лекарь закончил перевязывать девушку и заинтересовался пленником. – Ну-ка, ну-ка…

– Что там такое?

– Да он же… – Самуил поднял веко парня. – Так и есть. Он одурманен! Гляньте на зрачки!

– И чем это?

– Да кто же его знает? – Еврей пожал плечами. – Но очень похоже на действие того питья, которым Великий Старец Горы[278] опьянял своих воинов. Пару часиков подождать надо. Дам-ка я ему одну микстурку…

– Млять, мне еще assasinov не хватало… – от злости выматерился я. – Ладно, займись им по своему разумению, только смотри не угробь. А мне еще одно дельце провернуть надо. Боцман, мать твою, давай пятерку абордажников мне в сопровождение…

Настроение браво сыграло в гроб. Материться уже сил нет. Да что ж это такое, мать его за ногу? Пока везет, но везение рано или поздно заканчивается… Сука, эту заразу надо с корнем вырывать. Думал, с Рафой все закончится, ан нет. Ну ладно, этот мне точно все расскажет. Жилы ублюдку вытащу…

Придумывая страшные кары для непонятного заказчика, я собрался и отправился к банкиру, которому должен был отдать последнее письмо. Вельзер какой-то. Хотя почему «какой-то»? Я успел навести справки про индивидуума. Слышали про Ротшильдов и Рокфеллеров? Так вот, Вельзер – это их средневековое воплощение. Богат, зараза, денег хватит скупать всяких герцогов и графов пачками. А особо не может, ибо по рождению – из третьего сословия, и дворянином ему не светит стать никогда. Если, конечно, кто-то из сильных мира сего не проявит мудрость и не дарует ему титул. Хотя вряд ли таковой найдется – сословные заморочки сейчас превыше всего. А зря, ручной банкир еще никому не помешал. Впрочем, упомянутое происхождение не препятствует Вельзеру и его банковскому дому вполне жестоко выворачивать ручки тем же графьям и иже с ними. Да мне в общем-то, наплевать. Пусть хоть раком их того… О другом голова болит. Сука, кто же меня заказал?

– Чаво? – В окошке мощной, окованной железными полосами двери показалась здоровенная морда. – Чавой стучишь? Дык как стукну сейчас!!!

Совсем молодой, но неимоверно здоровенный парень, выступавший в роли охранника, вознамерился еще что-то дерзкое ляпнуть, но не успел. Я со всей злости заехал ему в морду.

– Если через секунду не откроешь, холоп, спалю эту халабуду к епеням! – Слова подкрепил пинок по двери.

За забором на секунду наступила мертвая тишина, а потом раздались тревожные вопли. Кто-то забегал, что-то забренчало, а когда дверь открылась, за ней собралась могучая кучка вооруженной до зубов дворни, за спиной которой маячил такой себе основательный и дорого одетый мужичок. В каске и с протазаном в руках. Сам Вельзер, что ли?

– Wo, mlya… – Я всерьез озадачился. Лихой финансист, однако! Ну не воевать же мне с ними?

– Да мы тебя!.. – Порвем!.. – А ну!.. – А ну подь сюды!.. – Счас наколю!..

Дворовой братии совсем не улыбалось вступать в бой с настоящим дворянином и его свитой, по виду вовсе смахивающей на профессиональных наемников, и они стали подбадривать себя криками.

И тут же как по команде с обеих сторон улочки, беря нас в клещи, появились городские стражники. И на мордах у них читалось явное намерение хватать и не пущать. М-дя… конфузец и шкандаль намечаются. Быстро их вызвали…

Не знаю, чем бы все закончилось, но разрядил ситуацию сам банкир.

– А ну тихо! – рявкнул он, всматриваясь в мою персону. – Быстро все по местам!

После чего, рассекая толпу, как акула – косяк сельди, прошествовал к воротам. Наградил мощной оплеухой незадачливого молодца, и так получившего от меня в морду, а потом элегантно, но с полным своим достоинством поклонился:

– Вельзер. Имею честь пригласить вашу милость в мою скромную обитель.

– Барон ван Гуттен… – Я для проформы тоже представился, хотя уже понял – банкир прекрасно знает, кто перед ним. Хорошо у него информаторы работают. Однако…

К стражникам подбежал какой-то слуга, быстренько сунул что-то сержанту в руку, после чего блюстители разом повернулись кругом и отправились восвояси. Ну а я прошествовал за банкиром в дом.

В небольшом кабинете, обставленном очень солидно и дорого, финансист любезно предложил мне кресло, после чего поинтересовался:

– Весьма рад познакомиться с блестящим командиром лейб-гвардии великого князя Запада, но, право дело, немного не понимаю, чем могу быть вам полезным…

При этом банкир являл собой воплощение сдержанного достоинства, абсолютно без какого-либо следа подобострастия. Умный мужик, да и я не принц какой-то, а всего лишь довольно провинциальный барон, пускай даже обласканный государями Бретани. О чем он, конечно, знает.

– Я поражен вашей проницательностью… – Я сделал легкий выпад, подразумевая агентов банкира при дворе.

– Слухи, не более чем… – очень достойно отпарировал Вельзер. – Сами знаете, успех при дворе скрыть практически невозможно.

– Да, вы правы. – Я положил на стол футляр с письмом. – Вот прояснение цели моего визита.

Лицо Вельзера осталось невозмутимым. Он отдал короткий приказ слуге, попросил у меня прощения и скрылся за небольшой дверцей, замаскированной под стеновую панель.

Вернулся минут через десять и положил предо мной тот же футляр, но уже запечатанный другой печатью:

– Ваша милость, вот ответ.

– Значит, на этом все.

– Возможно, у вас есть ко мне дела другого плана? – тактично поинтересовался банкир, изображая на лице сожаление от столь короткого визита.

– Нет, пока других дел нет, но, как только подобные появятся, вас навестит мой казначей… – Мой ответ был максимально вежливым, но с намеком Вельзеру на его место. Увы, таковы сегодняшние реалии, и выбиваться из образа я не собираюсь. А на самом деле банкир мне нравится.

Лицо финансиста с легкой улыбкой явило молчаливый ответ, типа – на нет и суда нет, а вообще, когда петух клюнет в одно место, прибежишь как миленький…

На этом и раскланялись. А кофием или чем еще банкир меня так и не напоил – умеет, скотина, расставлять приоритеты. Сволочь, однозначно.

По пути на корабль заскочил к ювелиру и практически не торгуясь прикупил гарнитур из золотых сережек, ожерелья и браслета. Очень неплохой, даже изящной работы, с впечатляющими агатами. Для Лидки, конечно. Спасла меня малолетняя распутница, так что заслужила. И не только это…

Вот и шебека. Млять, ни секунды в порту не останусь. Поймал приказчика за пояс и дернул к себе:

– Расторговался?

– Вашими стараниями! – На морде торгаша застыло почтительное восхищение. – Господин эконом выкупил все, даже неликвид. Причем по такой цене!..

– Все, свободен… – Я сразу потерял к нему интерес. – Обер-адмирал!!! Приказываю готовиться к отходу. Снимаемся по моей команде. Выполнять, клятые душонки, якорь вам в дуплище…

Сам ссыпался в трюм и дернул дверцу загородки, в которой располагалась временная пыточная.

– Господин…

– Ну что?

– Всё, – виновато пожал плечами Самуил. – Как бы…

– Что всё?! – Я увидел в уголке прикрытое дерюжкой тело и потянулся к эспаде. – Да я тебя!!! Да я вас!!!

– Я и пальцем к нему не успел прикоснуться!!! Это все клятый христопродавец!!! – в ужасе шарахнулся в сторону Аскенс.

– Господин шаутбенахт… – прохрипел схваченный за горло Самуил. – Таки да… кхр-р… помер, болезный… ухр-р… но он таки успел все сказать…

– Ответствуй. – Я немного ослабил хватку.

– Не здесь, господин… – твердо просипел лекарь и потер горло. – Явите милость, пригласите меня к себе в каюту.

В каюту я его не пригласил, а просто оттащил за шиворот. Заколю без свидетелей гада, если что…

– К дверям – и ни одной души сюда не пропускать! – Я прогнал Клауса с близнецами, накапал себе арманьяка, тяпнул рюмку и ткнул пальцем в медикуса: – А ты, lepila, молись и говори!!!

– Значит, попробовал я на нем один рецепт, на диво развязывающий языки. Он разум в полное расстройство приводит. Правда, микстура пока непроверенная… Была непроверенная. Кто же знал, что у него сердечко слабоватое…

– Короче.

– Он успел сказать, что его отправили убить великого грешника, еретика, нечестивца и бастарда, врага короны франков по имени Жан д’Арманьяк, скрывающегося под именем барона ван Гуттена… – быстро отбарабанил лекарь, усмотрев у меня в глазах нехорошие для него сигналы.

Вот те раз…

– Кто отправил? – Я умудрился сохранить спокойную физиономию, нащупал флягу и тяпнул жгучего пойла прямо из горла.

– Тут надо начать издалека… – Медикус красноречиво глянул на фляжку, ничего в ответ не дождался и продолжил: – Значица, звали нашего убивцу Рене Форсаж. Он бывший наемник, последнее время подвизавшийся десятником при роте городской стражи в Руане. Похоже, парень был очень верующим, фактически фанатиком…

Еврей сделал паузу, проверяя, как я среагирую на подобную формулировку.

– Продолжай.

– Так вот, около полугода назад он спутался с одним проповедником, стал ярым его почитателем, а потом вообще бросил службу и отправился с ним странствовать. Сколько и где, неизвестно – тут он путается: видимо, сей проповедник пичкал его питьем постоянно, держа в зависимости от себя. Кстати, не только его, были и есть еще адепты…

– Стой. Что за питье? Как такое возможно? – перебил я еврея.

Ну право дело, Средневековье на дворе, какое на хрен психопрограммирование?

– Подобное возможно, – признался медикус. – Сие пакостное искусство пришло из Палестины, а переняли его тамплиеры. Поговаривают, что они вели дела с самим Хасаном аль Саббахом, тем самым Великим Старцем Горы, хозяином хашшашинов. Как видите, получается, что вместе с тамплиерами оно не пропало.

– Ты-то откуда про это знаешь? – Я поколебался и все-таки накапал медикусу арманьяка.

– Читал, – кротко ответил Самуил. – Учитель мой…

– Говори.

– Учитель мой, почтенный Иегуда, владел многими тайными знаниями. Только это…

– …для меня не имеет никакого значения, – продолжил я за него. – Давай дальше…

– Так вот, как он попал в Нант, убийца сказать не смог, но он твердо знал, что искомый Арманьяк находится именно на этом судне.

– Описал своего хозяина?

– Да, описал. Высокий худой мужчина с узкими губами, редкими волосами, крючковатым носом и жутким шрамом на горле, который он постоянно прикрывает шарфом. Называет себя отцом Иаковом.

– Понятно… – Я на секунду прикрыл глаза, представляя себе этого человека – и сразу их открыл от ужаса.

Перед глазами явилось видение… Твою же мать!!! Видение Гийома де Монфокона!!! Да как такое может быть?! Черт! Черт! Мне же Базиль говорил, что так и не смог найти могилу этого ублюдка… Зараза, он же знает, что я ван Гуттен, значит, и месторасположение моего замка для него не тайна. А там Матильда и детки!!!

– Господин? – Самуил осторожно прикоснулся ко мне. – Вам плохо? Может, примете питье?

– Иди к черту! – Я внутренне собрался. – Итак, я услышал тебя, лекарь. Поступим следующим образом… Аскенс либо кто другой при допросе слышали сии сведения?

– Нет… – Самуил побледнел, увидев, как я взялся за дагу. – Только я, но…

– Я могу убить тебя… – Дага, звякнув, легла на стол. – Ибо ты невольно стал обладателем смертельной тайны…

Мой взляд остановился на лекаре.

– И я это сделаю, если…

– Господин! – Самуил торжественно стал на колени. – Клянусь именем Господа своего, и пусть кара падет на весь мой род, если я нарушу ее. Господин, поверьте мне, вы мне стали отцом, и я скорее откушу себе язык, чем предам вас.

Я, немного размышляя, помедлил. Как бы по ходу развития пьесы, Самуила следует отправить на тот свет. Никто и слова не скажет в осуждение подобного поступка. Хозяин, господин и благодетель, так решил – значит, так надо. А с другой стороны… похоже, моя тайна уже прикрыта легонькой ширмочкой, которая совсем ничего не скрывает. Да и убить этого человека мне будет чрезвычайно трудно. Не физически, а морально. Сжился уже, привык, ближайшим соратником считаю. Ну что же… Так тому и быть… будем надеяться, что ума у него хватит держать язык за зубами.

– Ладно, лекарь… живи. Передай мое приказание сниматься с якоря, а сам вернись. Я с тобой еще не договорил.

Глава 29

– Болит? – Я прикоснулся к повязке на ручке Лидии.

– Не-а… – Девчонка сладко потянулась и состроила скорбное личико. – Жалко, шрам останется.

– Мелочь.

– Ну да… – Лидка прильнула ко мне всем телом. – Если вы, господин, говорите, что ерунда, так оно и есть.

– Не подлизывайся.

– Я самую чуточку… – лукаво улыбнулась девушка. – Самую малость…

Раздался деликатный стук в дверь.

– Кто?

– Господин шаутбенахт, – донесся из-за двери голос Веренвена, – мы в трех часах хода от Гуттена. Приказывали доложиться, значица…

– Добро.

Натянул на себя одежонку и вышел на палубу. Брр… какая, на хрен, весна? Зима настоящая! Сука, чего же так холодно? Того и гляди, опять снег пойдет…

Взобрался на мостик и взял подзорную трубу. Да, похоже, закончилась очередная авантюрная эпопея. И благополучно закончилась. Сравнительно, конечно. Закончилась – и принесла множество забот. Впрочем, мне не впервой. Разберемся.

Шебека, отчаянно заскрипев, рыскнула под неожиданным порывом ветра.

М-да… Явно не для Северного моря эта посудина. На обратном пути мы попали в такой себе довольно приличный шторм, который чуть нас всех скопом не угробил. Лоханка моя в связи с явной неприспособленностью так водички нахваталась, что думал уже – всё… Да и разболтало ее порядочно, придется ставить на ремонт. Но и с хорошей стороны она себя тоже проявила. От пары франкских нефов, вздумавших нас перехватить, ушли, как от стоячих. Ладно, все заботы – на потом. Сейчас надо думать о семье. Особо никаких предчувствий нет, но, имея такого врага, как руа франков и его приспешник Гийом де Монфокон, особо не расслабишься. Млять… умею я устраиваться…

– Веренвен…

– Да, господин шаутбенахт.

– Реи полный парус еще потянут?

– Потянут… – согласился капитан, почесав бороду. – Так-то оно так, но недолго.

– Отдай команду ставить. Наплевать.

– Как скажете.

Шебека, скрипя всеми своими составными частями, рванула вперед, а я так и остался на палубе. Все ловил момент, когда покажется мое родовое обиталище. Как-то неожиданно соскучился по своим девочкам.

Ввел шебеку в бухту лично. И, кажется, справился… ну… почти. Потом, едва дождавшись, когда приведут лошадок, вскочил на Родена и карьером[279] понесся домой. Влетел на замковый двор и с облегчением сердца узрел свою ненаглядную, со вкусом распекавшую челядь. Ну, слава богу…

– Господин барон… – Матильда, узрев муженька, чувственно ахнула, покачнулась, но, мгновенно выправившись, присела в церемонном книксене.

– Госпожа… – Я, повинуясь ее требовательному взгляду, со скрежетом зубовным изобразил для слуг господскую церемонию, а потом, подхватив женушку под локоток, потащил ее в замок.

– Надолго? – Скрывшись с глаз слуг, Матильда прильнула ко мне и дала волю чувствам.

Ну, как водится: слезы, вздохи и все такое… В общем, стандарт.

– На пару дней. Где они?

– Да вот же. – Матильда распахнула дверь и продемонстрировала двух дородных кормилиц, державших у груди два запакованных свертка.

– Сама не кормишь?

– Перед сном, – кокетливо улыбнулась супружница. – Прожорливые – страсть, на целый день у меня молока не хватает.

– Это хорошо… – Я выхватил у перепуганной насмерть кормилицы младенца и… мгновенно сунул его обратно. Дочурка, отнятая от груди, сотрясла комнату возмущенным воплем. И сразу же ее поддержала вторая, залившаяся плачем в знак солидарности с сестричкой. Ух ты…

– Пусть доедят. – Матильда настойчиво взяла меня за локоть и потянула из комнаты. – Успеете, господин барон, наиграться.

– Это едва ли…

Что дальше? Конечно, спальня. Знаете… раньше я не верил, что так бывает. Много у меня женщин было. И разные: ослепительно-красивые, чувственно-страстные и прочие, на первый взляд превосходившие своими достоинствами Матильду, а все же, получается, страсть к ней не пропала. Даже наоборот. Так что к делам я приступил очень не скоро. Но пришлось…

– В замке люди новые появились?

– В смысле? – Матильда игриво водила пальчиком по моей груди.

– В смысле – новые. Гости, новые слуги и так далее.

– Вроде нет, – недоуменно пожала плечиками девушка. – Хотя…

– Что «хотя»?

– Ну…

– Говори, женщина.

– Милый… – Матильда покраснела. – Мы в грехе живем… ну… вот я в искупление и устроила обитель для паломников. Но она пустует – не закончили ремонт пока.

– Это ладно, но если хоть один из паломников появится в замке… увижу – повешу. Слуги новые есть?

– Слуг нет, а вот кондитера я из Антверпена выписала. Сегодня как раз прибыл. Обещался на вечер удивить. А жену его я помощницей кастелянши определила. А что?

– Черт!!! – Я принялся лихорадочно одеваться.

– Не гневи Господа! – испуганно пискнула Матильда. – Да в чем дело?

– Потом… – Выскочил за дверь и в сопровождении стражников понесся в поварскую.

Лысый, как яйцо, усатый, как Чапаев, толстенький мужичонка, что-то напевая, колдовал над здоровенным пирогом. Узрев меня, ойкнул и, споткнувшись о табурет, грохнулся на пол. Два поваренка, взбивавших крем, мигом спрятались под стол.

– Кто такой?

– К-карл… – Мужичок с ужасом следил за кончиком обнаженной эспады. – К-кондитер с… с р-рекомендациями…

– Кондитер, говоришь? – Я вздернул его за передник на ноги. – Что готовишь, кондитер?

– П-пирог с м-марципанами и льежским с-суфле… – У толстячка от ужаса зуб на зуб не попадал. – И п-пирожные, а-ля Винерон…

Отравитель! На лице у урода все написано! Порублю нечисть! Я, почти ничего не соображая от гнева, хотел на месте порешить кондитера, но потом неимоверным усилием воли взял себя в руки. М-да, совсем нервы ни к черту. Но оно и немудрено… после стольких покушений на свою драгоценную личность и кота домашнего станешь подозревать.

– Ешь!

– Ч-что?..

– Всё.

– Д-дык оно не г-готово…

– Жри, говорю. – Я ударом эспады разрубил пирог пополам. – Ешь, говорю! И пирожные тоже.

Кондитер, обливаясь слезами, стал давиться тестом. Старательно так пихал себе в рот, с желанием. Неужели я ошибся? М-дя…

– Хватит. А теперь берите этого голубя – и в подвал. Жену его тоже.

– За что!!! – взвыл толстячок.

– Еще не знаю, – подсказал я ему. – А если узнаю, то на костер пойдете. Хорст!

– Что прикажете, ваша милость? – Рядом мгновенно нарисовался обер-аудитор.

– Проведи дознание. Кто, зачем, откуда рекомендации – в общем, всё. Без насилия пока, но с пристрастием.

– Будет сделано! – Сухое личико Хорста Дьюля преисполнилось рвением. – А причина?

– На причастность к покушению на мою личность. Выполнять.

– Как изволите.

– Остальные – за мной… – Я отправился в свой кабинет. За мной, внутренне трепеща, потащились успевшие сбежаться соратники.

Ну да, согласен. Погорячился малость. Но в таком деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Надо менять к чертовой матери всю систему охраны в замке. И вводить этих… как их там… дегустаторов еды, мать их за ногу.

Отчет соратников затянулся до позднего вечера. Особенно порадовали инженеры, в соавторстве с Пелегрини доведшие все-таки до ума бомбический единорог. Да и остальные старались. Хозяйство во владении оказалось в образцовом порядке. Но все охватить, естественно, не успел: так, самые вершки – основательно уже завтра займусь.

Доложился Хорст, с выводами о том, что толстячок-кондитер, скорее всего, никакими пакостными умыслами не обладал. Оказался действительно довольно известным в своей среде кондитером, причем его ко мне отправил и отрекомендовал сам бурмистр Антверпена. Самуил, исследовав стряпню несчастного, тоже не нашел каких-либо следов яда. Оных также не нашли и среди личных вещей кулинара. М-да… промашка вышла. Ну и ладно, накину серебрушку к жалованью – и пусть кашеварит дальше. Под присмотром, конечно…

Ну и пили, естественно. А как же без этого? Хозяин вернулся – радость-то какая! Но особенно разгуляться не получилось: прибыл гонец на взмыленной лошади и передал письмо от кардинала де Бургоня. Его высокопреосвященство полупросил-полуприказывал немедленно явиться к нему. И откуда только, зараза, узнал, что я прибыл? Ну что… похоже, пришло время расплачиваться за церковные милости. Да и ладно…

Но это уже завтра, а вернее, послезавтра – раньше я в Антверпен никак не попаду. А из него отправлюсь сразу в Гент, ибо категорически не успеваю.

Так и случилось. Второй день пребывания в баронии пролетел как минута. Я проникся положением хозяина и провел тщательную инспекцию всех служб. Ибо восторженные реляции – это одно, а личное впечатление – другое. Ну и навешал люлей за нерадение о господском хозяйстве. Но больше для проформы, так как людишки действительно старались.

Наконец принял работу от семейства ван Акенов. Это те самые, отпрыском которых является Иероним Босх.

Ян ван Акен, степенный длиннобородый старичок, по праву главы семейства лично презентовал росписи. Ну что я могу сказать? Круто до мурашек в спине! Художники так поиграли с тенями, что изображения казались реально живыми. Мало того, даже меня, в общем-то атеиста, роспись приводила в священный трепет и навевала религиозную восторженность. Но не везде: господскую спальню художники расписали довольно игриво – резвящиеся нимфы, пастушки и всякие разные сатиры, так что мысли в ней были далеки от религиозного трепета. Что весьма странно: живопись сейчас подобные вольности не допускает.

Над моим кабинетом работал как раз Ерун, так пока зовут будущего гения живописи – Иеронима Босха. Постарался так постарался малец. Что у него творится в голове – я не знаю, вряд ли все в порядке, но смотрится шикарно – сплошной «адъ и зубовный скрежетъ». Страшновато и торжественно – посетители вполне могут впасть в религиозный экстаз, совмещенный с непроизвольным опорожнением мочевого пузыря. А если добавить в комплект к внешним эффектам средневекового барона – самодура и злостного мракобеса, то вообще…

Кстати, очень похоже на знаменитый его триптих[280] «Сад земных наслаждений». Но не совсем… Что вполне понятно: творческие личности – они такие, никогда не предугадаешь, что им в голову взбредет. К тому же, кажется, он сей шедевр гораздо позже наваял.

А вообще, я доволен. Очень. Поэтому расплатился щедро и ангажировал Еруна на роспись замковой часовни. Когда достроят оную. И на прочее – не успокоюсь, пока все мое хозяйство не оформит.

Затем удивил Фиораванти. Почтенный архитектор после презентации творчества, а именно почти законченных маяка и бастиона в бухте, преисполнился торжественности и попросил разрешения…

– Монсеньор… – поклону итальянца мог позавидовать любой придворный, – я намерен сообщить вам весьма радостную новость и просить благословления.

Мы находились в процессе испытания единорога, а вернее, в процессе поглощения запеченного барашка в перерыве между испытаниями, и я сразу не понял, чего хочет архитектор.

– Сообщайте, мэтр Пьетро.

– Превратности судьбы… – отчаянно смущаясь, начал ломбардец. – Превратности судьбы…

– Покороче, обер-инженер-лейтенант.

– Благочестивая дама Аннета Хейден… оная вдова…

– В тягости, что ли? – Я никак не мог сообразить, что от меня хочет итальянец.

– Пока нет… – облегченно выдохнул Фиораванти. – Но я…

– Хочешь жениться? Кто она?

– Вдова почтенного купца Якоба Хейдена.

– Достаток?

– Унаследовала ткацкое производство и две лавки. Богата… – Архитектор смущенно потупился на конце фразы. – К тому же хороша собой и умна. Деток нет.

– А не спешишь ли ты, мой друг? – Я решил немного подразнить ломбардца. – Свобода сладка, к тому же я могу подобрать тебе в Бургундии более выгодную партию. А вообще – ты же, кажется, домой собирался?

– Нет, – твердо ответил архитектор. – Дома меня никто не ждет.

Вот даже как? Ну да, любовь – страшная сила. Ну и пусть его: жалко мне, что ли? Опять же теперь всегда под рукой будет. И вообще, я рад, что архитектор остается. Отличный специалист, нормальный человек – пригодится еще: планов-то громадье…

– Тогда быть по сему. Разрешаю. Свадьбу планируй на конец лета – постараюсь присутствовать. Стоп… а твои товарищи?

– По окончании работ уедут, – печально покачал головой ломбардец. – Но возможны варианты…

Вторым удивил Фен. Я сразу заметил, что мой китайский механикус немного заскучал. Осунулся, пропала живость в движениях и во взгляде. Но поначалу я списал данный момент на тоску по родине – менталитет-то у него совершенно другой. И особей китайской национальности, для коммуникации, не предвидится. Но оказалось, все немного не так…

Китаец решил напроситься со мной на войну. Да, на войну, так как, видите ли, он пишет фундаментальный труд о своих приключениях в землях круглоглазых и длинноносых варваров, и для полной достоверности еще требуется попутешествовать и конечно же побывать на войне. Желательно на войне кровопролитной и масштабной. М-дя…

– Мастер Фен, вы в своем уме? На войне иногда вообще-то убивают…

– Рано или поздно мы все уйдем, и нет никакого значения, как это произойдет. – Лицо китайца, при всей его беспристрастности, показалось мне очень упрямым.

– Очень интересно… – Я лихорадочно искал причину, по которой могу отказать китайцу. – А… а керамическое производство ты уже наладил?

Могу просто махнуть шашкой и не пустить. Но это приведет к осложнениям – китаеза, похоже, упертый до невозможности. Не будешь же его действительно под охраной держать?

– Разрешите, господин барон… – В разговор встрял Хорст и тряхнул своей записной книжкой. – Тут, значица, на нас вышли люди и готовы подписать контракт на поставку черепицы для покрытия двух церквей в Антверпене. И из Брюгге тоже желающие есть. А сервизы и вазы так вообще расходятся с нереальной скоростью. Те самые – с павлинами и драконами. Господин Редерхолле просил давеча сотню штук. А это ни много ни мало – полторы сотни флоринов. Так что…

Фен окинул моего казначея нейтральным взглядом и щелкнул пальцами. Мгновенно к нам подскочил замызганный мальчишка и бухнулся на колени.

– Последнюю партию расписывал он. Состав на замес делал тоже он. Может заменить меня с лихвой. Достойные подсобники ему тоже уже подобраны. Чугун вы приказали пока больше не варить. В остальном я здесь лишний. Маэстро Фиораванти тоже готов меня отпустить. Так что…

Вот же клятый китаеза…

– Сколько тебе годков? – поинтересовался я у мальчонки. – И как кличут?

– Берт Вертинсон. – Пацан ткнулся лбом в грязь. – На Пасху тринадцатый пойдет.

– Справишься?

– Дык дело нехитрое… – Мальчишка стрельнул глазами в китайца. – Ежели будет на то воля ваша…

Нет, ну это черт знает что… Ну не хочу я брать Фена с собой – убьют же болезного!

– Монсьор, монсьор… – С коня на полном галопе соскочил Луиджи. – Монсьор, госпожа Матильда приказала доставить к ней Лидию. Ее прямо с уходящего в Гент обоза и сняли.

– Кто снял? – вкрадчиво поинтересовался и решил повесить самоуправцев.

Ни хрена себе – много Матильда воли взяла. Разом в петле болтаться будут. Кормилиц никто еще не отменял, выходят дочурок.

– Те стражники, которых вы к детской приставили. А приказала именно госпожа Матильда… – наябедничал Луиджи. – А вот кто ей сообщил, я пока не знаю, но наметки есть.

– Перевешать сволочей! – прошипел рядом Клаус. – Прикажете?

– Обязательно прикажу! – пообещал я, вскочил на коня и уже на скаку рявкнул Фену: – А над твоей просьбой я подумаю!

Уже подходя к будуару женушки, я немного успокоился. Вряд ли… вряд ли Матильда удумала чинить какой-нибудь вред своей сопернице. Для этого фламандка слишком умна. Да и не соперница она ей по большому счету. Мало ли с кем муженек во время походов спит? Для нынешних времен это обычное дело. Тогда на хрена? Ох уж эти бабы!

Вошел в будуар… и немного ошалел. Матильда и Лидка мило щебетали, распивая «сарацинскую заразу», а вокруг них, потрясая накрахмаленным колпаком, порхал давешний злосчастный кондитер, которого уже успели выпустить из кутузки. Вкусности разные презентовал. Вот же, млять…

При виде меня кулинар вовсе уж собрался бухнуться в обморок, но потом неимоверным усилием справился и с поклоном предложил:

– Могу презентовать вам, мой господин, чудесный кофе с корочкой из ванильной карамели и изысканные пирожные с вишневым…

– Презентуй… – милостиво согласился я, предотвратив кулинару апоплексический удар, и уселся за столик. – Ну и?..

Последняя фраза относилась к Матильде.

– Господин барон! – Фламандка ответила церемонным книксеном, впрочем умудрившись негодующе сверкнуть глазками. – Мы тут немного поболтали. Лидия как раз рассказывала о прискорбном происшествии, во время которого ей повредили руку…

Вот те раз…

– А госпожа Матильда как раз предупреждала меня о недопустимости вашего, господин барон, увлечения жирным и жареным… – невинно молвила Лидия.

Еще лучше…

– И конечно же вином… – с улыбкой согласно кивнула Матильда. – Особенно натощак…

– Про отвары перед сном – я твердо запомнила… – с такой же улыбкой ответила ей Лидка.

Вот такие вот дела. Поладили, видите ли, они.

– Сами пейте отвары свои… – буркнул я в некотором смятении и, чтобы выпустить пар, заорал на кондитера: – Где, на хрен, твои пирожные? Опять в подвал захотел?..

Уже перед сном Матильда с возмущением толкнула меня в бок:

– И что это ты, Жан, подумал? Да я уже голову сломала, ища себе замену. Будешь еще по млядям высокородным таскаться или того хуже по борделям шастать. Заразу еще в дом притащить не хватало… А так, под присмотром – девка она вроде неглупая и чистоплотная. Но смотри, деток ей не заделай. Обещай!!!

– Не буду… – Я нащупал под кружевами пышное бедро фламандки. – А стражников я все равно прикажу выпороть.

– Не вздумай! – пискнула женушка. – Сам их в мое полное распоряжение отдал. Забыл? И вообще, руки прочь!

– Что за дела? – возмутился я.

– Обычные дела, – смущенно улыбнулась Матильда, – опять в тягости я. Хотя ладно… сегодня еще можно…

– Моя ты радость!..

А Фена на войну я все-таки взял. Судьба, она такая: если суждено на тот свет отправиться – уберечься не получится. И костью подавишься.

Глава 30

– Ваше преосвященство, я просто восхищен вашим предвидением.

– А именно? – Де Бургонь оторвался от фаршированного фазана и вопросительно изогнул бровь.

– Не успел я стянуть ботфорты по приезде домой, как прибыл ваш гонец… – Я изобразил восхищенную улыбку.

– А, это… – Кардинал скромно улыбнулся. – Право, не стоит. Расскажите лучше, как вас принимали при бретонском дворе.

– Чудесно, ваше преосвященство. Чудесно… – Я немного замялся, решая, до какой степени откровенничать с кардиналом.

– Как ваши подарки? Понравились государям? – Де Бургонь легонечко дал мне понять о своей осведомленности.

– Надеюсь, ваше высокопреосвященство. Во всяком случае, явного отторжения не заметил.

– А депеша? – Кардинал резко сменил тон и тему разговора. – А какая реакция была на послание?

При этом вопросе от вида радушного хозяина, какового изображал церковник, не осталось ни следа: проявилось холодное и расчетливое обличье – истинная его личина. Впрочем, проявилась она буквально на мгновение и скрылась под вежливой улыбкой.

М-да… отчего-то мне кажется, что вот прямо сейчас от меня требуют совершить акт определения приоритетов. В буквальном смысле это бы звучало так: «Ты чьих будешь, человече? Наших или…» И что сказать?

– Ваше преосвященство… – Я пристально посмотрел на кардинала. – Насколько я понимаю, вы и сами все знаете. Или все же мне требуется отвечать?

– Требуется, Жан, требуется… – Де Бургонь мило улыбнулся.

Мило и хищно.

Я поискал в своем репертуаре обличье кающегося грешника и… не нашел. Изображать ломающуюся проститутку мне тоже отчего-то не хотелось. А… будь что будет…

– Ваше высокопреосвященство, я могу вам сообщить только о своих личных впечатлениях. В каковых вполне могу ошибаться. Что же касается состава депеши…

– Мне хватит вашего личного мнения. – Церковник ободряюще кивнул.

– Мне кажется, мой сюзерен не нашел себе союзников в Бретани.

– А в Англии?

– И там тоже. Хотя…

– Хватит, барон. – Кардинал остановил меня жестом. – Пока хватит.

– Пока?

– Да, пока. Жан, я прекрасно понимаю недвусмысленность вашего положения. У вас есть сюзерен, которому вы служите. Причем служите верно. И совершенно не собираюсь подвергать вас искушению изменой.

– Я благодарен вам, ваше высокопреосвященство… – Я действительно был благодарен кардиналу.

Почему? Да потому, что я ни при каких обстоятельствах не собираюсь предавать герцога Бургундского. А если я это сделаю, то предам в первую очередь самого себя. Да, вот такой вывих…

– Но с другой стороны… – кардинал сделал легкую, весьма интригующую паузу, – вы вполне можете совмещать службу сюзерену со службой матери нашей святой католической церкви. В данном случае одно с другим в противоречие не вступает. И не надо морщиться – я вам это гарантирую.

– Возможно, я навлеку на себя ваш гнев, но все же осмелюсь поинтересоваться: как такое возможно?

Ну вот, наступает момент истины – сейчас мне сделают предложение, от которого, по сути дела, нельзя отказаться. Или все-таки можно?

– Жан… – Кардинал с легкой досадной гримасой проигнорировал мой вопрос, – я хочу сделать вам предложение.

– Я весь внимание, ваше преосвященство.

– Великая римская инквизиция нуждается в ваших талантах. – Де Бургонь произнес эти слова абсолютно спокойно – без лишнего пафоса, а потом, разглядев на моем лице тень недоумения, так же буднично пояснил: – Не так давно, с одобрения святейшего папы Сикста IV, при Великой римской инквизиции организован тайный рыцарский орден защитников истинной веры[281]. Магистром которого в данной провинции являюсь именно я. Предполагая вопросы, спешу вас успокоить – орден не монашеский, однако накладывает на своих членов некоторые ограничения.

– А…

– К примеру, обет супружеской верности. – Де Бургонь предвосхитил так и не заданный мной вопрос.

И, заметив мой вздох облегчения, неожиданно весело расхохотался.

– Ваше высокопреосвященство?.. – удивился я.

– Ну ладно, ладно… – Кардинал перестал смеяться. – Но, право дело, вы меня порой забавляете, Жан.

– Рад был доставить вам удовольствие… – буркнул ему в ответ, тщательно скрывая недовольство.

Ах ты, сука! Забавляю, видите ли, я его. Да за такие слова я любому кадык вырву! Ну… почти любому…

Кардинал сделал вид, что не заметил моего недовольства, и продолжил:

– Фактически данный орден играет при инквизиции в некотором виде роль карающего меча. Впрочем, не только – на пути борьбы с происками дьяволовыми не бывает простых и однозначных методов.

– Я польщен вашим доверием, ваше высокопреосвященство, но осмелюсь сообщить: я уже являюсь паладином ордена Дракона, к тому же, как вы уже справедливо замечали, меня связывает вассальный договор с его светлостью Карлом Бургундским. Не будут ли данные обстоятельства входить в противоречия… – Я на всякий случай сделал попытку отбояриться от предложения. Хотя… скажу честно, де Бургонь очень заинтриговал меня. Дело в том, что сейчас жизнь дворянина средней руки, каковым я по сути являюсь, всецело зависит от его сюзерена. Да, вот такие реалии – ничейных баронов не бывает. И доля сих дворян всегда неразрывно связана с долей их сюзеренов. В общем, доли разными бывают: можно и живота лишиться, а можно и куда-то прибиться. Так почему бы мне не озаботиться поиском нового хозяина заранее? Святая католическая церковь в этом статусе ничуть не хуже, чем короли и всякие там пока суверенные герцоги и принцы. А мне в данном случае помимо покровительства предлагают еще нехилый статус. Понятно – в запасе есть предложение кайзера, но еще одно совершенно не помешает. Впрочем, не буду забегать вперед – всему есть своя цена…

– Не будут, – категорично перебил меня кардинал. – Мало того, вам пока ничто не препятствует продолжить свою верную службу при вашем сюзерене. Даже наоборот, такое развитие событий весьма желательно.

– Мой статус в ордене?

Кардинал согласно наклонил голову, как бы понимая и одобряя мой вопрос:

– Устав пока еще не разработан, так как мы только начали собирать братьев, но уже могу сказать: вы займете приличествующее вам положение.

Мне показалось или это действительно несколько туманное предложение? Но с другой стороны – какого хрена я ломаюсь, как целка? К тому же неизвестно, как де Бургонь отреагирует на отказ. Его высокопреосвященство, при своем на то желании, может испортить мне жизнь очень качественно. И никто не поможет. Значит, что?..

– Ваше высокопреосвященство, я буду рад стать на путь служения матери нашей католической церкви.

– Я всегда был уверен в том, что вы, барон, умеете принимать правильные решения… – Кардинал на мгновение прервался, уловив глазами возникшего из-за портьеры слугу, и принял из его рук резную шкатулку. – Значит, поступим следующим образом… Следуйте за мной…

М-да… прошлый визит к церковнику проходил по примерно похожему сценарию. Сначала ужин, а потом, после слов: «…следуйте за мной…», меня поволокли развлекаться в камеру пыток.

Впрочем, думаю, сегодня развлекаться предстоит по-иному, ибо грядет ритуал посвящения! Куда же без него: чай, пятнадцатый век на дворе – все подобные процедуры обставляются жутко торжественно… и просто жутко. Особенно церковные. Очень хочется надеяться, что меня не заставят поститься до полного просветления души и разума…

Но не заставили. К моему дикому удивлению и даже некоторому разочарованию, никакого особого ритуала не последовало. Де Бургонь в небольшой личной часовенке принял от меня что-то вроде вассальной присяги. Ему лично как магистру и самому одену. К счастью, без каких-либо имущественных и финансовых обязательств. Причем в довольно общих фразах: препятствовать проискам диаволовым, нести свет веры, являть собой пример, просветлять и наставлять, бороться и не пущщать, привлекать христианские души к служению и так далее. Странно…

А вообще, что-то тут не так. Либо сия организация действительно очень тайная, либо… она пока существует только в голове самого кардинала и парочки его соратников. М-да…

После чего церковник достал из шкатулки довольно скромную цепь с подвеской в виде креста с пламенеющими концами и надел мне на шею. Торжественно перекрестил, троекратно облобызал, назвал братом и вернул в каминный зал продолжать ужин. И беседовать…

Впрочем, об этом позже. Могу только сказать, что после окончания разговора, поутру отправляясь в Гент, я люто материл свою собственную персону. Твою же кобылу в дышло!!! Однако вляпался, барон. Воистину бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Хотя, с другой стороны, возможность приобщиться к людям, делающим реальную европейскую политик, нешуточно льстит. Ох и льстит…

В Генте, на квартирах роты, я Тука не обнаружил. Лейтенант Логан, повинуясь поступившему приказу, прекратил рекрутинг и отбыл с личным составом в Лотарингию – оказывается, герцог Карл Смелый Бургундский, одержимый местью швейцарцам, выступил в поход на Берн.

При дворе я покрутился всего денек – проверил ход своих поставок, выбил расчет и собрал все последние сплетни. И нешуточно озадачился – какой, на хрен, поход на Берн? Тут уже впору огнем и мечом подданных к повиновению приводить. Моя бы воля…

Но – не моя. Хотя в дело усмирения невольно я свою толику приложил…

– Дзинь, дзинь… – Шпоры на ботфортах с маленькими колокольчиками разливались серебряным звоном при каждом шаге по навощенному паркету.

Куда иду? Герцогиня Мергерит, жена моего сюзерена Карла Смелого, узнав, что барон ван Гуттен прибыл ко двору, немедленно возжелала оного для аудиенции. Думаю, что и Машка будет рада. Да и я не против. А вдруг обломится? Хотя да, верна пословица… это та, что гласит: «Дурень думкой богатеет»…

– Жан… – В коридоре приемной ко мне присоединился Оливье де ла Марш.

– Оливье… – Я на секунду остановился, чтобы обнять старого товарища и соратника. – Как ты, брат?

– Живой… – Оливье нервно дернул скулой. – Тут такие дела…

– Разберемся. Ты почему не при армии? История с герцогиней Савойской и ее сыном?

До меня уже дошли слухи, что Карл поручил Оливье захват герцогини. Что он успешно и осуществил. Но… сын оной благополучно бежал. Причем уже после ареста. В этом весь де ла Марш, рыцарь до мозга костей. Да, думаю, без его участия побег не обошелся. За что и пострадал… отлучен от присутствия при государе.

– Да… – гордо кивнул майордом. – Но речь не о том…

– Разберемся… – Я на полном ходу выскочил в покои Мергерит и сразу согнулся в поклоне. – Госпожа…

Герцогиня Мергерит, сидевшая на троне, сделала невольную попытку встать мне навстречу, но благополучно сдержала свой порыв и лишь величаво кивнула, допуская к своей ручке.

Мария, она же Машка, дочь Карла, сидевшая рядом на малом троне, обошлась без внешних порывов, но в ее глазах я прочитал совсем нескрываемую радость от моего прибытия. Впрочем, как и в глазах Мергерит. Млять, да что же здесь творится? Порву к епеням бунтовщиков!

– Покиньте нас… – Мергерит отослала свою свиту.

– Госпожа, я ваш покорный слуга… – Перья берета в очередной раз скользнули по палисандровому паркету. – Просто назовите имена и изъявите свою высочайшую волю…

– Происходит непонятное, и я озабочена… – Герцогиня трагически вздохнула. – Но до меня доходят слухи… А давеча сей сеньор осмелился меня прервать…

Короче, Мергерит волю изъявила…

Ну что же… Отбросим в сторону моральные терзания. Да, я воистину симпатизирую свободолюбивым фламандцам, но извините…

– Что вы сказали? – Проходя мимо небольшой группы придворных, я круто развернулся к ним и в упор посмотрел на дородного носатого толстяка в фиолетовом пурпуэне.

– А кто вы, собственно, такой? – надменно поинтересовался толстяк.

Очень хорошее начало. Меня при дворе знает каждая собака. И ты, жирдяй, знаешь… Ну-ну…

– Кавалер ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии его светлости герцога Карла Бургундского, барон ван Гуттен… – Я, изображая подобие поклона, сделал маленький шажок вперед и слегка толкнул придворного грудью. – Так что вы сказали?

– Сеньор Босхштадт, барон ван Гремсдорф… – Толстяк недоуменно крутнул башкой, ища поддержки у собеседников. – Ничего в отношении вас я не говорил. И вообще…

– Настоящему мужчине всегда есть что сказать! – презрительно выплюнул я слова. – Так что вы здесь делаете, барон?

В голове вертелась характеристика сего персонажа. Колоритный представитель фламандского дворянства. Впрочем, дворянином в нынешнем понятии этого слова его назвать трудно. Промышленник, коммерсант… и прочие подобные титулы, но никак не дворянин. Один из основателей зреющей фронды во Фландрии, оборзевший до такой степени, что посмел открыто возражать герцогине и обговаривать новые налоги, наложенные Карлом на свои владения. Тут я с ним согласен: Карлуша, конечно, крайне не прав… но это сейчас не имеет никакого значения.

Карл открыто заигрывал с представителями фламандской знати, прощал им многое в обмен на лояльность и деньги. И что? Едва его слава покачнулась, и эти упыри, в том числе данный клиент, стали позволять себе слишком много. Ну… это дело поправимое…

Открыто в измене, особенно в отсутствие герцога, их не обвинишь, а заводиться с поисками ереси времени нет, так что справимся более простым методом.

– Вы, барон, изволите сомневаться в моей мужественности? – Толстяк демонстративно поправил свой гигантский гульфик и опять обернулся к приятелям. – Вы слышали, что он сказал?

– Как можно сомневаться в том, чего нет? Барон, а почему вы не на войне?

– Я… я выплатил щитовые за десять лет вперед… – Барон гордо повел носом. – Так что…

– Что «так что»? А… я понял: дома просиживать перины и валять дворовых девок гораздо безопаснее, чем воевать…

– Да как вы смеете?!! – открыто заорал барон.

– В чем дело, господа? – Рядом с нами появился де ла Марш. – Немедленно прекратите ссору!

– Налицо оскорбление!..

– Барон ван Гуттен первым начал!..

– Он, это он оскорбил!..

– Неслыханная наглость!.. – загалдели разом прихлебатели Гремсдорфа.

– Тихо! – властно рыкнул де ла Марш. – Так ли это, барон ван Гуттен?

– Нет… – скромно ответил я. – Абсолютная неправда. Сии господа нагло врут.

– Да я подам жалобу… – разъяренно выкрикнул толстяк и от волнения дал петуха.

– Я не ослышался? – Майордом прищурил левый глаз. – Вы заявили о жалобе? Речь идет о личном оскорблении, а не о земельной тяжбе. Испокон веков подобные вещи решались одним способом – поединком!

Барон, неуверенно поглядывая на свою свиту, кивнул…

Ну вот… дело как бы сделано – Оливье сработал как по нотам. И это самое большее, что я могу сделать для герцогини. Правда, совсем не уверен, что смерть барона каким-то серьезным образом изменит политическое положение во фландрских владениях Бургундии. Да, скорее всего, никак не изменит. Нужен реальный триумф Карла, который и заткнет глотки недовольных. Ну и, конечно, скорое окончание войны. В общем, будем надеяться. Я, конечно, разделяю мнение своих новых покровителей, но все же считаю, что Карлушу хоронить рано. Да, все против него, причем критически, но блудливую девку Фортуну еще никто не отменял.

Да, совсем забыл… Барона-то я зарезал. В буквальном смысле слова – выпустил ливер на землю. Но не первым. Первым ушел в страну вечной охоты довольно умелый шевалье, которого барон выставил вместо себя. Да и Клаус отличился – неожиданно ловко раскроил череп своему поединщику, соответственно тоже оруженосцу.

После сего варварства герцогиня призвала меня к себе и, смущаясь как девочка, вручила впечатляющего вида цепь с громадным, усыпанным лалами и изумрудами медальоном. Сказала несколько ласковых слов и даже улыбнулась Клаусу, отчего он чуть не рехнулся от счастья. А потом, при полном стечении двора, сурово отчитала и отлучила от Отеля на месяц. А Машку от меня опять спрятали. Вот так…

Потом я заявился к де ла Маршу и надрался с ним в зюзю. Жрали баранину и каплунов, заливали в глотки отличное вино с его виноградников и горланили походные песни. Словом, оттянулись по полной. Ну а что? Солдатом был – солдатом и остался – так что все по чертежу. А рано утром, с отчаянно трещавшей головой, я отправился на войну.

– Монсьор…

– Отстань… – продираясь сквозь жесточайшую головную боль, я обдумывал причины, по которым герцогиня натравила меня на несчастного барона. И приходил к выводу, что Маргаритка имела на то какую-то свою личную необходимость. Или просто захотелось ей, чтобы формально за нее подрались. А фронда тут вообще дело десятое. Или даже сотое.

– Она такая!!! – Клаус, не обращая внимания на мое ворчание, восторженно закатил глаза. – Не такая, как все!!!

– Ну да… – согласился я с пацаном, а сам подумал совсем о другом.

Все они одинаковые…

Уж я-то знаю…

Глава 31

Свирепый, сбивающий дыхание смрад, дикая, непролазная грязь, рокочущий непрерывный гул, состоящий из командного ора, ржания лошадей, болезненных и пьяных воплей – все это является неотъемлемой частью стоянки средневековой армии. Жуткое, я вам скажу, зрелище. Ад в чистом виде.

Но, черт побери, как же я по всему этому соскучился!!! Как бы там сказали жутко умные психологи – профессиональная деформация? Или деградация? Нет, скорее всего, не так…

Да какая, нахрен, разница! Все равно этих шаромыжников пока нет как класса. А если бы и появился кто-нибудь из их братии, исход сего рояля предсказать совсем не трудно. Да, конечно: костер – а что еще? С функциями психологов и всяких там психотерапевтов сейчас вполне справляется духовенство – своеобразно, конечно, но очень действенно. Во всяком случае, никто не жалуется…

Так, о чем это я? Да ну их в топку, психологов этих. Нашел о чем думать…

В лагерь бургундских войск я прибыл двадцать первого июня ближе к ночи. Еще с час простоял у въездных рогаток, а потом долго искал расположение своей роты. Ну и по роже, конечно, съездил одному новобранцу, вздумавшему не пускать отца-командира в шатер к лейтенанту Логану. Почивают, видите ли, оне! А вообще, молодец парнишка. Надо будет его как-то отметить за службу.

– Монсьор!!! – Мой буйный, впечатлительный скотт, по обычаю пустив слезу, ринулся в объятия.

– Братец Тук!!! – Я тоже украдкой смахнул слезинку и от избытка впечатлений лупанул кулаком по мощному загривку шотландца.

А что? Да, мы, конечно, очерствевшие жуткие головорезы, но в чем-то все же сентиментальные. И не стыдно совсем. Слезки-то специфические, проходят по разряду «слеза скупая, мужская».

– Монсьор… как же я…

– Ну, хватит, братец, хватит…

Логан, явственно хлюпая носом, тепло поприветствовал Клауса, потом близнецов, а затем недоуменно обернулся ко мне:

– А где Иост?

– Не уберег я его…

– Но как? – Скотт яростно саданул кулачищем по манекену для доспехов.

– Так. Все там будем. Угомонись и прикажи подать ко мне в шатер еды, вина и горячей воды. Будем говорить и поминать…

Но толком не успели: примчался дежурный офицер и передал приказ срочно следовать к государю. М-дя… а я, наивный, рассчитывал хоть немного отдохнуть и поспать. Но служба есть служба, никуда не денешься. К тому же я так навьючен разными письмами, сообщениями и депешами, что вполне себе напоминаю среднестатистического почтальона. Даже посылки присутствуют – Маргаритка с Машкой для супруга и папеньки передавши. И чем раньше освобожусь от сего балласта, тем лучше для меня.

Так, дело привычное… Парадное готическое железо на телеса, неизменный беретец на буйну головушку, вбил ноженьки в ботфорты и приладил всякое режущее и пырятельное к поясу. Что еще? Конечно, бижутерия. Много бижутерии. Вот теперь все. Глянул в зеркало и тихо посетовал на осунувшуюся морду. Но тут никуда не денешься – с таким темпом и образом жизни надо сказать спасибо за то, что вообще на ногах стоять способен.

Великий князь Запада, сиречь Карл Бургундский, успел обзавестись новым шатром вместо утраченного при Грансоне, не менее великолепным, так что внешне в ставке ничего не изменилось. Ну и в карауле мои негрилы, конечно. Стоят не шелохнувшись, полные собственной значимости, черные морды разъели, глаза полыхают радостью – еще бы, господин приехал. Герцог опять переобмундировал свою личную охрану, и теперь они щеголяют в шитых серебром черных бархатных ливреях. Смотрятся очень жутко для непривычного средневекового взгляда. Жутко и великолепно. Словом, молодцы. Для каждого найду доброе слово, но позже – после приема у Карлуши.

– Как вы тут? – для проформы поинтересовался у сержанта спитцеров тела Гавриила Зеенегро. В миру бывшего раба Мвебе, или просто Гаврилы.

– Господин… – Сержант мазнул взглядом по сторонам, не удержавшись, бухнулся на колени и затараторил, коверкая слова: – Господин, мы сильно ждала ваша милость. Плоха, оченно плоха…

– Что случилось? – Я за шиворот вздернул его за ноги. – Что же ты творишь, собачий сын?

– В бой рвутся, – хохотнул Логан. – Убивать хотят. Грят, надоело истуканами стоять. А так все нормально, правда, конфузец был, жаловались солдатики. Девки-то после этих обслуживать на неделю прекращают, грят, что больно рьяные.

– Надо убивать! Надо! – подтвердил Гаврила, выпучив глаза. – Солдат всегда убивать. Если не убивать – совсем не солдат. А девки – слабые совсем, но хорошие.

– Успеете еще. А с девками – молодцы. Так и надо… – Я, прервав разговор, прошел за дежурным офицером.

Оказывается, меня вызывал не Карл – его светлость в данный момент лично производил рекогносцировку, – а великий бастард Антуан.

– Жан! – Антуан встал из-за столика, за которым просматривал какие-то бумаги, и очень искренне и тепло со мной поздоровался.

– Всегда к вашим услугам, сир… – Я не повелся на такой радушный прием и оформил поклон по всем правилам придворного этикета.

– Бросьте, барон. – Бастард иронично усмехнулся, подвинул ко мне кресло и показал на серебряный кувшин. – Налейте нам и уже рассказывайте, ради бога. Как прошла экспедиция? Вы решили свою проблему?

– Я всегда решаю свои проблемы… – Я чуток похвалился ради антуражу и достал из сумки футляры с письмами. – Вот, здесь все. В целом все прошло нормально. А про частности я сейчас доложу…

И рассказывал. Антуан вдумчиво перечитывал донесения, а я излагал слегка отредактированную версию своих приключений. Так, слегка побахвалился, кое-где сгустил краски, а в чем-то совсем наоборот, свел накал страстей до минимума. Докладывал и краем глаза следил за великим бастардом. Я не обладаю особыми талантами физиономиста, но некоторое разочарование и досада просматривались весьма явно. И это мягко сказано.

Ну что же, предчувствия не обманули – остается надеяться только на гений Карлуши. Ну и на себя, конечно.

Хотя на данном театре действий все обстоит довольно неплохо. Герцог умудрился восстановить фактически до прежней численности потерянную при Грансоне артиллерию, бывшую всегда его козырем. Правда, в качественной составляющей она несколько потеряла – выгребли из арсеналов все старье, но все же это совсем немало. С численным составом армии все тоже довольно неплохо. Деньги на войну есть, значит, за наемниками дело не стало. Насколько я успел узнать – худо-бедно три десятка тысяч он под свои знамена поставил. С таким войском уже можно воевать. Умеючи, конечно.

Кампания тоже началась очень прилично, все встретившиеся на пути гарнизоны смели без особой трудности. Швейцарская конфедерация – весьма неоднозначное образование: кантоны редко когда мирятся между собой и очень туго спешат друг другу на помощь. Вот и сейчас – армия Карла стоит уже на полпути к Берну, а швисы никак не организуются. Осталось только взять чертов Муртен – и дорога в центр Швейцарии открыта. Но тут оговорюсь: данные сведения я получил от Логана, так что в реальности все может быть наоборот. Надо самому вдумчиво вникать в обстановку.

– Опа-па!!! – Неожиданно в кабинет Антуана кубарем вкатился Ле Гранье. – Это вы, барон?

– Собственной персоной, Монсеньор. – Я поклонился шуту. – Причем в полной сохранности.

– Я рад. – Шут ответил на поклон, уселся в свободное кресло и обратился к Антуану: – Ну что, сир?

– А ничего… – Великий бастард с досадой отбросил в сторону письмо и требовательно протянул руку ко мне: – Барон, явите мне ответ от британцев.

Я уловил согласный кивок шута и достал футляр. Но отдавать не спешил. Дела, однако… Я вообще-то думал, что к англам обращался сам Карл, конечно, посредством Ле Гранье. И тут выясняется: Антуан совершенно в курсе и даже имеет право вскрыть письмо. Напрашивается вопрос: а Карлуше известно о сих маневрах? Если нет, то…

– В чем дело, барон? – В голосе Антуана звякнул металл.

– Известное дело, что… – Шут щелкнул пальцем по колокольчику на своем колпаке. – Барону пришло в голову некоторое озарение.

– А… вы об этом… – Лицо Антуана немного прояснилось. – Барон ван Гуттен, даю вам честное слово: все, что происходит в этом кабинете, происходит на благо Бургундии и с ведома нашего государя.

М-да… Ни хрена не понимаю, но чересчур медлить и слишком борзеть в данном случае не рекомендуется. Можно разом все потерять. А не хочется…

– Был счастлив служить… – Я с поклоном отдал тубус с письмом. – Смею вас уверить: мои сомнения были совершенно иного толка.

– Уже не важно… – Крышка футляра полетела в угол, и бастард углубился в чтение.

– Не будем мешать… – Шут увлек меня из кабинета. – Мне надо вам кое-что пояснить. Идемте, идемте…

– Для начала… – Я уселся на табурет в маленькой комнатушке. – Для начала я просто обязан кое-чем у вас поинтересоваться.

– Извольте… – Шут умостился, скрестив ноги, прямо на ковре.

– Как вы думаете, кому я служу?

– И кому же? – Ле Гранье состроил ехидную рожу.

– Представьте себе, его светлости Карлу Бургундскому. Не великому бастарду Антуану, не вам, а именно ему. Надеюсь, я ясно выразился?

– Более чем… – Шут отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. – По этому поводу вам уже ответил Антуан. Большего вам пока не полагается знать. Но уверяю, со временем вы все узнаете. Вам понятно? Ага, вижу, что понятно. Значит, продолжим. Итак, с поручением вы справились великолепно; значит, что?..

– Не имею ни малейшего понятия. И что же?

– М-да… – Ле Гранье в очередной раз скривился. – Ну ладно, спишем на усталость. Пришло наше время заплатить вам по счетам.

– Вы мне ничего не должны. – Я на всякий случай продолжил разыгрывать партию туповатого служаки.

Шут, конечно, не поведется, но прикинуться ветошью лишний раз не помешает. Дворцовые интриги – они такие…

Ле Гранье укоризненно покачал головой и продолжил:

– Нам удалось окончательно выяснить, что покушение на вас организовал граф Никола де Монфор, конт Кампобассо.

– Я догадывался. Причины?

– Зависть, обычная зависть. – Шут развел руками.

– Я благодарен вам… – У меня в голове уже крутился способ казни клятого макаронника.

Вот же сука…

– Мало того… – продолжил шут, – мы можем вам помочь с сатисфакцией.

– Каким образом?

– Вызовете его на поединок и убьете. Делов-то…

– Спасибо. Но я думаю, государь подобному развитию событий явно не обрадуется.

– Поверьте, сие убийство вам полностью сойдет с рук, – хищно улыбнулся шут. – Мы так устроим. Завтра вечером…

Далее Ле Гранье обрисовал свою задумку, в очередной раз убедив меня в своем недюжинном уме. И еще я понял, что ломбардец умудрился перейти дорогу какой-то могущественной, пока мне неизвестной партии, к которой принадлежат шут и собственно великий бастард Бургундии Антуан. И таким вот нехитрым способом они его сбрасывают со счетов. Попутно оказывая мне услугу. Да и хрен с ним, пусть используют мою персону, я не в обиде.

– Я согласен. Будем считать, что счет погашен. Вот только есть еще один момент…

– Вы о чем?

– Лейтенант ван Брескенс. Вы обещали посодействовать в получении золотых шпор… – Я решил немного понаглеть.

– Как только, так и сразу, – совсем по-русски ответил шут. – Я держу на контроле сей момент. Будьте уверены, при первой же возможности ваш скотт станет рыцарем…

В скором времени за стенами шатра заревели трубы, что свидетельствовало о возвращении в ставку Карла. И означало немедленный сбор военного совета.

Оказывается, армия швейцарцев уже подошла к Муртену, но по каким-то причинам прекратила движение вперед и стала лагерем. Карл списывал сей маневр на их общую нерешительность и отсутствие единоначалия. Или на ожидание подкрепления. И сделал вывод: генерального сражения в ближайшем будущем не будет и можно спокойно продолжать штурм города. А если швисы все-таки решатся, то мы отсидимся за полевыми укреплениями и, нанеся достаточный урон артиллерией, перейдем в контратаку.

Очень интересный маневр, даже в чем-то мудрый. Вот только хоть одним глазком хочется глянуть, за какими такими укреплениями мы собрались отсиживаться… Но это – уже завтра.

Меня он тоже не обделил вниманием. Пожал руку, интересовался здоровьем и оказывал прочие любезности. Но даже намеком не упомянул о своей осведомленности в моем тайном поручении. Неужели Антуан действует втемную? Хотя вряд ли. Вряд ли великий бастард Бургундии что-то замышляет против своего сводного брата. Не тот он человек.

А вообще, Карл мне понравился. Жив, весел, полон энтузиазма. Что не может не радовать.

Ладно, утро вечера мудренее. Похрену тех швейцарцев и всякие штурмы. Завтра к вечеру я зарежу макаронника. Это гораздо интереснее.

Глава 32

– Ну что?

– Все до последнего патара отсыпали… – довольно ухмыльнулся Тук. – Монета уже под замком; опечатал и стражу поставил.

– Красавчик. Давай к своим…

Стоп… что-то уж очень знакомая мизансцена получилась. А-а-а!!! Твою же дивизию! Да при Нейсе же! Там тоже как раз перед самой битвой жалованье выдали. Только тогда я был еще не бароном ван Гуттеном, а вполне себе таким солдатом удачи по имени шевалье де Дрюон. Да и Тук юнкерским титулом еще не щеголял. М-да… Как много времени с того памятного дня утекло. Надо же… Нет, выйду на покой и обязательно напишу мемуары. Как бы их назвать? «Похождения бравого попаданца»? Нет, пошло и банально. «Страна Арманьяк»? Скорее всего, тоже нет. Пока у меня в руках никакой страны не наблюдается. И вряд ли будет наблюдаться. Хотя в этом отношении забегать вперед не стоит. «Бастард»? Точно! Так и назову. Или?..

Ладно, не будем спешить. До покоя еще дожить надо. Интересно, как сейчас развиваются события в моем родном двадцать первом веке? Небось… Черт! Как-то тоскливо стало. Не-э… дурные мысли надо сразу из головы гнать…

Мутноватая оптика приблизила полуразрушенные стены Муртена. Лихо их обработали. Северо-западная башня зияет проломами, стены в двух местах полностью рухнули. Говорят, при прошлом приступе люди Жака Савойского, конта де Ромон, уже бились на самих стенах. Ан не вышло. Бубенбах – комендант городского гарнизона, лично возглавил контратаку и выбил бургундов. Но, думаю, следующий раз ему так не повезет. Если он, конечно, будет, тот «следующий раз»…

Труба переместилась левее. Сразу вспомнилась диспозиция, озвученная вчера Карлом.

– Ежели оный неприятель удумает учинить приступ, то, будучи прикрытыми нашими укреплениями, будем ему всяческий урон чинить… – Я вслух спародировал герцога и с досады сплюнул.

Твою же соседку в почтовый ящик! Где он увидел укрепления? Млять, циркумвалационная линия[282] называется… Жидкие палисады, редкие рогатки и низенький земляной вал – это укрепления? Если так, то я – Орлеанская дева. Тьфу ты, прости меня, Господи! Хорошо хоть орудия все там. Авось отстреляются.

Кто эту «линию Мажино» прикрывает? Бритты Миддлетона и ломбардцы клятых кондотьеров. А вот и фламандцы из девятой роты. А какого хрена их так мало? Млять…

– Капитан… – Ко мне подскакал на рыжей пузатой кобылке мэтр Пелегрини. – Тут такое дело…

– Говорите, мэтр Рафаэлло.

– Провел, значит, инспекцию наших орудий… – Ломбардец слегка замялся.

– И что?

– Короче, больше чем по десятку выстрелов на ствол они не выдержат, – горестно выдал ломбардец. – А то и меньше.

– Халатность? Порча? Виновных нашли?

– Износ… – с досадой ответил мэтр моей артиллерии. – Почитай, с самого Нейса на них работаем.

– М-да…

И он на сто процентов прав. Ничего нового, я к себе в роту так и не поставил. Ограничился модернизацией лафетов и боекомплекта. Может, зря? Ох, как бы сейчас бомбические единороги пригодились! Сука… все боюсь лишнего напрогрессорствовать…

– Господин, разрешите сказать… – встрял в разговор ошивающийся рядом Фен.

– Разрешаю, – обратил я внимание на китайца.

Архитектор водрузил на холмик жутковатого вида мольберт и с увлечением зарисовывал панораму осады города. В целях бережения Фена упаковали в железо с ног до головы и теперь он смотрелся довольно странновато. А с кисточкой в руках и длинным палашом на поясе, так и вовсе смешно. Хотя признаюсь – владеет китаеза оными предметами довольно неплохо. Это я в основном о кисточке.

– Можно на стволы кольца наварить. В целом не поможет, но ресурс немного продлит.

– Так делаем уже! – отмахнулся ломбардец. – С рассветом приказал кузню разогревать. Только, боюсь, не успеем. Пока дула с лафетов снимем, пока…

– А ну, тихо! – прервал я механикусов, углядев какое-то движение перед укреплениями.

– Швисы, – тихонечко подсказал мне Клаус. – При эльзасских жандармах.

– Сам вижу…

Да, они самые. Бернцы, фрейбургцы и швисы. Вон штандарты кантонов мелькают. А это уже ополчение из Люцерна. Сука, а откуда при них конные жандармы? Подмога подоспела? Скверно… Хотя в общей численности кантонцев довольно мало. Неужели решатся напасть?

– Мэтр Рафаэлло, отставить кузню. Мухой в лагерь – и готовьте веглеры. Ядра из огневого припаса долой, оставить только картечь. Орудия не жалеть. Разнесет – да и хрен с ними. Выполнять.

Вся полевая бургундская артиллерия, а это добрых полторы сотни жерл, сейчас на укреплениях, осадная – на позициях перед городом. А мои шесть орудий при ставке – в качестве стратегического резерва и просто для усиления вагенбурга, окружающего лагерь. Там же и основные силы бургундцев. А это примерно в километре от места разворачивающихся событий. Видите ли, герцог после нескольких дней бесплодных ожиданий нападения решил дать своим воякам отдохнуть, предполагая, согласно своей собственной рекогносцировке, что швисы так и не решатся напасть. Диспозиция, млять! Юлий Цезарь во плоти, сука…

Барабанные перепонки неожиданно рвануло грохотом, а циркумвалационную линию затянуло сизым дымом. Орудия наконец открыли огонь.

В передних рядах швейцарцев возникли хорошо видные просеки. Строй смешался, но все равно продолжал катиться вперед. Еще залп – и движение окончательно застопорилось. Да нет, друзья – это вам не это. Что-то я зря распереживался. Конечно, швисы – лучшие пехотинцы Европы, но все равно мало их, чтобы переть на полторы сотни орудий. В чем-то прав был Карлуша. Ладно, хватит на этот цирк любоваться. Пора в ставку…

– Клаус, Фен, близнецы – за мной… – Я пришпорил Родена и поскакал в лагерь.

Там уже, наверное, формируются баталии для перехода в контрнаступление. Надо пристроиться – успеть и свою частичку славы ухватить.

Нам навстречу пронеслась эскадра жандармов. Эко расфанфаронились петушки. Доспех блестит, могучие коняки дружно долбят копытами землю, развеваются флажки и перья. Ну вот, это авангард наступления, следом за ним пойдут остальные. Собьются в железную лаву и пройдутся стальным плугом по остаткам форхута.

К дикому моему недоумению, в лагере встретил полный разброд. Подразделения торчат по своим расположениям и, кажется, вовсе не собираются выступать. Лошадей жандармов вообще только начали седлать. Ничего не понимаю. Подъехал к своему старому знакомцу и для порядка поинтересовался:

– Сэр Джон, что за ерунда? Нас вообще-то атакуют…

Миддлетон не успел ответить. В лагерь ворвался его лейтенант, тот самый Эдвард Бошан, десятый сын графа Вустера, и на полном скаку осадил своего гнедого жеребца возле Карла, оживленно переговаривавшегося со своими соратниками. Слетел с седла и пал на колено пред герцогом.

– Сир! Ваша светлость! Осмелюсь доложить: противник подступал к укреплениям тремя фалангами. Однако отбит с великим уроном, отступил и скрылся с глаз…

Что ему ответил Карл, я не услышал, так как придворные взорвались торжествующим ревом и заглушили все звуки. Лишь увидел, как герцог поднял юного бритта с колен и троекратно обнял.

Понятно… Если швисы располагают только этими силами, то сегодня никаких делов не будет. Короче, пойду-ка я делом заниматься. Все же комендант лагеря, а не как-нибудь…

– Луиджи, Пьетро…

– Да, монсьор.

– Живо к укреплениям. Выберите холмик поблизости и наблюдайте за обстановкой. Обо всех изменениях докладывать. Если что серьезное – оба на рысях ко мне. Выполнять.

– Монсьор…

– Вы еще здесь?

– А трубу?..

М-да… подзорная труба для пацанов – какой-то фетиш. Тянутся мальцы к прогрессу.

– Держите. Если потеряете, в зад ее вам засуну!

– Нечего будет засовывать, монсьор, если потеряем. – Луиджи покаянно склонил голову, а Пьетро даже прикрыл рот кулаком, чтобы не прыснуть со смеху.

– Брысь!

Отправил близнецов и поперся осматривать вагенбург. Тут же обнаружил, что повозки в некоторых местах не соединены цепями, и приказал высечь виновных. А потом еще раз – за то, что частокол редкий. А еще заставил саперов углублять ров. А-то не ров, а канавка какая-то… Расслабились, бездельники. Ничего, вы у меня еще травку красить будете. В лучших традициях «непобедимой и легендарной»…

Устроил нагоняй своим и выгнал на позиции. Ничего, дождик едва накрапывает, так что не растают. Веглеры и серпентины тоже перебазировал по направлению к предполагаемому наступлению швисов. А потом долго грызся с Жоржем де Розюмбо, но вытребовал еще полторы сотни лучников для прикрытия лагеря.

– Жан, вы сегодня излишне нервничаете. – Ко мне подъехал конт де Ромон. Довольно молодой мужик с породистой крупной мордой. Надо сказать, чрезвычайно заносчивая личность, но у меня как-то получилось завязать с ним дружеские отношения. Кстати, он совсем неплохой вояка – умеет не только мечом махать, но и тактически мыслить. К швисам у него особый счет: горные козопасы в свое время у него оттяпали чуть ли не все владения.

– Возможно, Жак, но сами знаете – солдатню надо драть в хвост и гриву, иначе это уже будет не солдат, а бюргерская сволочь.

– Это точно!.. – Конт довольно хохотнул и посоветовал: – Вы еще повесьте парочку для примера остальным. Поверьте, действует безотказно.

– Так и сделаю. Вы куда направляетесь?

– К своему корпусу.

– А где вы стоите?

– Прикрываем ставку со стороны города. А вообще, готовимся к штурму.

– Счастливо, Жак. Наподдайте им хорошенько.

– Обязательно…

Вот как это называется? Держать четырехтысячный корпус на второстепенном направлении, опасаясь вылазки несчастных горожан… Да всех боеспособных в Муртене не более полутора тысяч. Или я дурак, или Карл действительно гений-провидец. Ладно, ну его на хрен, голову ломать. Пойду-ка я пообедаю…

– Чем там отца-командира кормить собрались?

Лидка мгновенно приняла строевую стойку и отбарабанила:

– Господин капитан, на обед сегодня бульон из шпигованных голубей и паштет из гуся. А также угорь маринованный…

– Налей мне чарку… – прервал я ее и потянул с себя перевязь.

– А вот госпожа Матильда говорила… – вздумала перечить девчонка, но быстро осеклась под моим взглядом и, оттопырив попку, обтянутую шоссами, полезла в шкафчик.

Я не удержался и, подойдя, провел рукой по упругой ягодице. А потом нащупал ее грудку под колетом…

– Господин… – томно охнула Лидия и сама прижалась задком к моему паху, но сразу ойкнула, уколовшись о ребро латной юбки.

Я от досады крякнул и отстранился. Ну да, ничего не получится, тут только разоблачаться – минут тридцать. Придется сосредоточиться на обеде.

Не получилось. В шатер влетел ликующий Логан и с порога заорал, что герцог вознамерился провести посвящение в рыцари и за ним, то есть Туком, уже пришли персеваны. Мое присутствие тоже обязательно.

Вот же… Впрочем, это известие не из плохих. Я сам могу скотта в любой момент опоясать, но это не совсем одно и то же. Посвящение лично государем гораздо престижнее. Держит слово Ле Гранье, признаю. Теперь осталось только макаронника половчей заколоть – и дело сделано.

Но не успел я выйти из шатра, как возле него осадили лошадок мои близнецы…

– Наступают!!!

– Много!!!

– Только кавалерии не менее двух тысяч!!!

– Три фаланги!!!

– Считали, как вы учили, – всего не менее двадцати пяти тысяч!!! Уже на подходе к укреплениям!!!

– Сколько? – Я чуть не ахнул от удивления. – Да откуда у них кавалерия?

– Люцернцы! Бернцы! Цюрихцы! Швисы! Лотарингцы! Эльзасцы! Видели знамя самого Рене!

И как бы в подтверждение слов близнецов, от Вильского поля, на котором были расположены укрепления, раздался грохот орудий и разрозненная трескотня ручниц.

Твою же кобылу в дышло… Против них всего две тысячи пехотинцев, не считая орудийной обслуги, и сотня конных жандармов!!! Песец. Надо…

– Рты закрыли! Берете Лидку – и на хрен из лагеря! Ждете меня до завтрашнего вечера возле Милзенкирхена. В случае чего пробирайтесь в Нанси, а оттуда домой. Петер! Петер, мать твою!!!

В шатер влетел заполошный ван Риис.

– Да, ваша милость?

– Берешь Фена, Аскенса – и с этими троими туда же. Казну прихвати. Старшим будешь… Клаус, Логан – живо в роту. Готовьтесь к бою…

Сам взлетел на Родена и галопом понесся к шатру герцога, уже окруженному толпой желающих поглазеть на рыцарское посвящение. Возле оцепления соскочил с коня…

– В чем дело, барон? – преградил мне путь командир лейб-гвардии Жорж де Розюмбо.

– Крупные силы швисов атакуют наши палисады!..

– Жан, надо немного подождать. Государь исповедуется перед посвящением.

– Млять! Ты слышишь? – Я его ухватил за салад и повернул в сторону канонады. – Что это тебе напоминает?

– Что вы себе позволяете!.. – зло зашипел де Розюмбо и вырвался. – Буду иметь честь…

– Будешь, мать твою… – Я узрел шута и, оттолкнув гвардейца, направился к нему.

Шут сработал не в пример проворнее. Пулей метнулся к Антуану, а затем вместе с ним уже – в герцогский шатер. Ф-фух… хоть что-то…

Пока Ле Гранье и Антуан решали вопросы с Карлом, я чуть не поседел от напряжения. Ну вот никак не хочется мне помирать. Проигрывать еще одну битву – тоже. Причем опять исключительно по глупости. Да какого хрена они там так долго сидят?

– Сир, дальнейшее промедление означает только поражение! – чуть не заорал я, едва великий бастард Бургундии показался из шатра Карла.

– Посвящение состоится в любом случае… – недовольно буркнул Антуан и, разглядев на моей морде крайнюю степень охренения, торопливо добавил: – Но нам действовать никто не запрещает. Каков ваш план? И прошу учесть: если все пойдет своим чередом, битву проиграет Карл. Если мы вмешаемся – всех собак спустят на нас…

И вдруг мне стало понятно, что слово «нас» в реальности означает, что повесят за измену только барона ван Гуттена. Если, конечно, он останется в живых. Что как раз весьма сомнительно. Тогда что я теряю?

– В первом случае нас однозначно убьют… – глубокомысленно ввернул Ле Гранье. – Во втором, скорее всего, тоже…

– Вы правы, Монсеньор. Сир, сейчас главное – не посылать помощь на укрепления. Поверьте, там все уже кончено. Предлагаю поступить следующим образом…

А вдруг получится? На самом же деле мне просто не хочется сдохнуть из-за чьей-то безалаберности и глупости. Невместно!

Швисы показались примерно через час. Вернее, не швисы, а австрийская, эльзасская и лотарингская рыцарская конница. Стальной блестящий вал с ужасающей легкостью съедал пытавшихся спастись защитников циркумвалационной линии и подминал разрозненные отряды, которые шли на усиление укреплений.

За конницей уже виднелись стройные фаланги швейцарской пехоты, неумолимо пожирающие расстояние до ставки. Сука…

– Вы же не собираетесь жить вечно? – проезжая перед строем своей роты, проорал я старую поговорку отряда рутьеров. – Но и спешить в ад не будем! Все равно места для нас там готовы, и никто их не займет. Верно?

– Верно!!! – рванул громовой ор. Помнят, черти…

Ну и ладушки. Теперь и помереть можно. Желательно самым героическим способом. Впрочем, я не против и выжить. А вообще, видно будет…

– Господин!!! – К строю на галопе подлетел Логан и, схватив мою руку, вознамерился ее лобызать.

– Ну как? – для порядка поинтересовался я, хотя по его сияющей морде и так все стало ясно. А руки не отнял. Пусть, как-нибудь перетерплю, не хочется портить скотту торжественность момента.

– Сир, я благодарен вам за то, что воплотили в жизнь мою мечту умереть в золотых шпорах… – Шотландец отвесил чопорный поклон.

– Не за что, братец… – Я приобнял его и указал на строй: – Вперед, шевалье ван Брескенс, и покажи сношателям козьих задниц, как могут умирать настоящие скотты.

– Это мы можем! – Логан торжественно отсалютовал и умчался.

Итак…

Лотарингская и прочая эльзасская рыцарская конница, увидев пред собой довольно скромный строй неприятеля, поступила соответствующе. Моментально сбилась в организованную лаву и на полном скаку ринулась нас рубить. Вот и молодцы, иного я и не ожидал. Просто не могли они по-другому поступить. На кону лавры победы, и уступать ее грязному мужичью, которым по сути является швейцарское ополчение, чванливые дворянчики не собираются. Даже несмотря на то, что атаковать им придется в лоб, так как засеки и частокол по флангам оставляют только эту возможность.

Нет, я не провидец и не гениальный полководец. Я просто узнал, что при швейцарских пехотинцах присутствует кавалерия, причем не регулярная, а дворянское ополчение, к тому же чужая, не конфедератская. И законно предположил, что слаженности в их действиях не будет. Априори не будет. И угадал…

По сигналу валторн бургундские спитцеры ощетинились густым лесом пик. Да, нас до обидного мало, всего три с половиной тысячи вместе со стрелками и прочими нонкомбатантами, но не надо забывать: фламандские пикинеры ничем не уступают своим швейцарским коллегам, английские лучники все еще остаются самыми лучшими стрелками Европы, а у нас в запасе еще есть ломбардские арбалетчики, немецкие куливринеры и… А ведь есть еще я – самый отважный барон всех времен и народов! Гм… это я, конечно, хватил, но, надеюсь, вы поняли: списывать великую Бургундию со счетов – рано!!!

В воздух взмыли тучи болтов и стрел, рванули стройные залпы аркебуз и ручных кулеврин, граненые наконечники пик вспороли брюхи ни в чем не повинных лошадок, на мгновение показалось, что бургундов все же смешают с землей, но все закончилось тем, чем должно было закончиться – атака захлебнулась. Ну не берет кавалерия в лоб организованную фалангу спитцеров. Не стоит даже пытаться, налицо куча исторических примеров. Ан нет… лезут…

Осыпаемые стрелами и болтами рыцари попытались перестроиться, но удачный залп серпентин мэтра Пелегрини, установленных на валу перед вагенбургом, превратил попытки маневра в жалкие метания. А ударившие им во фланг пять сотен конных жандармов пятой ордонансной роты имени Святого Николая под предводительством самого́ великого бастарда Антуана вообще превратили битву в избиение младенцев. Но не буду забегать вперед: за кавалерией следуют грозные фаланги швисов, а уж они совершать глупости точно не будут. И если к нам не подойдет осадный корпус конта де Ромона, все закончится весьма прогнозируемо.

– Монсьор!!! Монсьор!!! – Клаус, подпрыгивая в седле, указывал рукой на небольшую группу отступивших рыцарей. – Штандарт, это штандарт Рене!!!

– Вперед… – Я особо не раздумывал: впервые за сегодняшний день появилась реальная возможность переломить события в свою пользу, и я эту возможность упускать не собираюсь.

Вслед за ними увязался Жорж де Розюмбо, Миддлетон, с десяток жандармов и…

И сам сиятельный герцог Карл Бургундский впереди эскадры шамбеланов-телохранителей.

– Монсеньор Святой Георгий и Бургундия!!! – зазвенел над полем боя его голос.

Твою же бабушку в костыль! Тебя еще здесь не хватало. Как не вовремя…

С облегчением приметил, что Карл с придворными увлекся добиванием разрозненных групп эльзасско-лотарингской конницы, и пришпорил Родена. Я его возьму! Я не знаю, каким образом плен или смерть Рене повлияют на исход кампании, но уверен – у нас появится весомый козырь. Пожалуй – единственный козырь…

До первых шеренг швейцарских фаланг бывшему владетелю Лотарингии оставалось метров пятьсот. Мы же отставали от него всего на полсотни метров. И расстояние неуклонно сокращалось – видимо, лошади беглецов здорово устали или были подранены. Лотарингцы, сообразив, что не успевают уйти, круто развернулись и устремились нам навстречу. Бегство продолжил всего один рыцарь на белоснежном дестриере…

– Держись рядом!.. – перекрикивая грохот лошадиных копыт, проорал я Клаусу и взял немного левее, стараясь обойти стремительно приближающийся отряд прикрытия.

И ушел, отпарировав копье щитом вскользь и разминувшись всего в полуметре от эльзасца в армете, увенчанном золотым грифоном. Не моя ты цель, дружок. Там, позади, есть для тебя достойные противники. А я охочусь на дичь гораздо более престижную.

До Рене оставалось всего десяток метров, когда в промежутках первых шеренг швейцарцев выступили арбалетчики и воздух наполнился свистом пущенных болтов. И сразу же Роден болезненно всхрапнул и стал замедлять ход, а потом и вовсе лег на колени.

– М-мать!!! – Я в диком отчаянии выдрал из кобуры аркебузу и выпалил, целясь в герцога…

И попал!!! Рене кинуло на круп, но он… он все же чудом удержался на коне и стал стремительно удаляться.

Я с досады сплюнул, кинул взгляд на красные котты всего в сотне метров от меня и подошел к Родену. Жеребец уже лежал на боку, по его телу пробегали стремительные судороги. Прямо по центру шанфрона[283] торчало древко арбалетного болта…

– Сейчас… сейчас, я помогу тебе, мой верный друг… – Просунул руку под кринет, потрепал благородное животное по холке и выстрелил ему в ухо из пистоля.

А затем, давясь слезами, вытащил из чехла цвайхандер и, опершись на него, стал дожидаться швисов. А что? Уйти я не успею, да и негоже кавалеру ордена Дракона, кондюкто лейб-гвардии и баннерету Бургундии барону ван Гуттену показывать свой тыл каким-то швисам. Тем более невместно это аж целому конту Жану VI Арманьяку. И даже Сашке Лемешеву…

– И один в поле воин, если он по-русски скроен!!! – свирепо заорал я приближающимся швейцарцам, посмотрел в небо, покрытое свинцовыми тучами, и широко, по-православному, перекрестился. – Спасибо тебе, Господи, за возможность прожить новую жизнь и за возможность умереть достойно…

– Монсьор… – Рядом спешился Клаус и протянул мне повод. – Я молю вас…

А потом, видимо что-то прочитав в моих глазах, молча бросил поводья и, вытащив меч из ножен, стал рядом.

Я хотел прогнать его, но понял, что этим несправедливо оскорблю своего оруженосца. Поэтому хлопнул парня по плечу и просто подмигнул.

Неожиданно швейцарцы стали замедлять ход, а затем и вовсе остановились, выставив вперед копья.

– Что за?.. – Я оглянулся и, не веря своим глазам, узрел стальную лаву бургундских жандармов под стягами третьей, четвертой и пятой роты…

Закованные в сталь всадники, разделившись на несколько клиньев, атаковали швейцарцев, а рядом со мной раздался веселый и решительный голос:

– Жан, Бургундия благодарна вам, но вы еще можете ей помочь. – Карл блеснул улыбкой и добавил: – И своей стране тоже…

Вот так…

Глава 33

Когда-нибудь ученые, умудренные знаниями мужи от корки до корки разберут сражение при Муртене и, несомненно, решат, что Карл Смелый проиграл это битву. И немудрено: трудно его назвать победителем, если бургунды потеряли только убитыми около восьми тысяч человек и всю свою наличную артиллерию. Правда, отступив в полном порядке и при развернутых знаменах. При этом, несомненно, будет отмечено, что, применив мудрую тактику, Карл умудрился все же относительно выровнять ход сражения, выбить цвет эльзасского и лотарингского рыцарства, нанести страшные потери конфедерации, очень сильно поколебав славу непобедимости швейцарской фаланги.

А я… А я что? Я ничего… Барон ван Гуттен в меру своих сил помогал своему сюзерену. Вдохновлял, поддерживал, плечом к плечу со своей ротой колол и рубил. Ну и, конечно, самолично нанес тяжелое ранение герцогу Лотарингии. К несчастью… или к счастью – не смертельное.

Короче… Если без помпезности, то случилось примерно так. Потеряв практически всю свою кавалерию, конфедераты сильно замедлились, вынужденные постоянно перестраиваться и отражать со всех сторон лихие наскоки бургундских жандармов. Причем в данном случае, учитывая свои прежние ошибки, никто на них не лез нахрапом, предпочитая беспокоящие уколы и строго придерживаясь лишь одной цели: задержать продвижение противника и при возможности смешать построение фаланги. Как вы понимаете, до конца выполнить этот план не получилось, но все же дало время подойти корпусу Жака Савойского и еще кое-каким подкреплениям.

Мэтр Пелегрини оказался на высоте и положил в густые ряды противника все что смог, угробив и искалечив по крайней мере с пятьсот кантонцев. Или около того – возможно, даже и больше. Крайний выстрел он совершил самолично, выпалив из последней, уже слетевшей с лафета серпентины. После чего с остатками орудийной обслуги почетно отступил, резонно решив не ввязываться в рукопашную схватку.

Моя и двадцать пятая рота, состоявшая из испанцев и португальцев, приняли основной удар и на себе познали свирепость швисов. Нет, мы совсем не уступали им в воинском мастерстве, даже наоборот, но такой способности к самопожертвованию все же не имели. Швисы тупо бросались на пики, ломающиеся под тяжестью мертвых тел. Я реально стоял по щиколотку во вражеской крови, а горы трупов в некоторых, особо горячих, местах даже превышали мой рост. А вообще, у меня появилась идея! Надо выпросить у государя именной указ, дарующий право моим молодцам носить алые сапоги в ознаменование их подвига. Кажется, в российской истории был уже такой прецедент. А чем я хуже? Стоп… опять занесло…

К тому времени как подоспел корпус де Ромона, от наших рот осталась едва ли треть личного состава. Да, из моих восьмисот бойцов в строю осталось едва ли сто семьдесят человек. Но без ложной скромности могу заявить – мы выстояли и не отступили. Новоиспеченный шевалье ван Брескенс дрался как тысяча горных кретьенов и лично зарубил знаменосца форхута, попутно покромсав окружавших его доппельсольднеров. Однако в итоге все же получил алебардой по башке и теперь только мычит. Ходит, жрет, гадит, а вот речь у бедняги отняло…

– Вина, мать вашу… кхр-р… мля…

О, уже не мычит! Просит вина: значит, явно идет на поправку. Да и что с ним сделается – черепушки у скоттов крепкие…

Так… о чем это я? Так вот… когда ваш покорный слуга уже опять засобирался на тот свет, Карлуша Ясно Солнышко… тьфу ты… Карл Смелый перегруппировал жандармов в один мощный отряд и ударил во фланг конфедератам. Швисы, связанные свалкой с нашей пехотой, не смогли перестроиться и смешались. Жандармы прорезали их строй, как раскаленный нож – кусок масла, и в буквальном смысле слова смешали с дерьмом. Но на этом все не закончилось. Швисы не были бы швисами, если бы так просто отступились. Вторая и третья фаланга перестроились и, порубив алебардами рогатки, попытались зайти к нам во фланг. Но тут подоспел корпус Жака Савойского и связал их боем, а жандармы, рассеяв форхут, принялись беспощадно клевать новую цель.

Но опять же не помогло. Клятые конфедераты все же прорвались через вагенбург и даже не знаю, чем бы дело закончилось, если бы не новоиспеченный рыцарь Эдвард Бошан и мой Клаус. Данные товарищи подорвали две повозки с огневым припасом и устроили маленький филиал ада, поджарив почти весь прорвавшийся швейцарский отряд. М-да… очень эффектное зрелище получилось… и мерзкое.

Ну и за компанию угробили половину наших ломбардских арбалетчиков и еще немного английских лучников. Ну, это дело такое… бывает… Главное, оба живы, но попалило их, конечно, знатно. Особенно Эдварда – бритт реально стал похож на печеную картофелину.

В итоге швисов мы остановили. И под покровом ночи отступили ввиду полной бесперспективности продолжения сражения, а конфедераты нас отпустили, формально приняв свою победу.

Да, вот еще… По воле случая Жак Савойский мог спокойно взять Муртен. Защитники города неслыханно воодушевились, углядев подошедшую подмогу, а осадный корпус ушел с позиций; и они организовали лихую вылазку почти всеми своими силами. Вот только не учли, что Жак предусмотрительно оставил пять сотен жандармов в засаде. И, конечно, конкретно попали под раздачу. Бургунды, нещадно избивая, гнали их обратно в город, как стадо баранов, и едва ли не заскочили за герсу. Но все же остановились – сообразив, что ничего хорошего их в уличных боях не ждет.

Черт… жуткая была сеча. И красивая… Говорят, понимание красоты отличает нас от животных. А понимание такой красоты? Граненый, изящный в своей лаконичной завершенности арбалетный болт с полным музыки звоном входит в стальной нагрудник, украшенный скупой чеканкой. Отсверки солнечных лучей на мече, выпавшем из уже мертвой руки. Моменты просветления и понимания чего-то недоступного для нас, живых, на лице когда-то могучего, полного сил воина, пронзенного бритвенно острым наконечником списы. Веер живописных кровавых брызг…

Тьфу, зараза… вот это торкнуло! Нет, я не псих, просто каждая битва, каждая смерть откладывает на наших душах неизгладимые отпечатки, попутно деформируя восприятие бытия. И я тому не исключение. А может, действительно свихнулся и превратился в кровожадного маньяка? В общем, не важно…

Даже не знаю, как сам уцелел. С нашей стороны полегло очень много достойных дворян. В том числе и Жорж де Розюмбо, с которым мне не миновать поединка, если бы этот благородный человек остался в живых. Вечная тебе слава, кабальеро! Зараза… опять на слезу прошибает… Где там мой кубок?

– Слава шефу гвардии великой Бургундии!!! – проревел бухой в сиську сэр Джон Миддлетон и, выхлебав кубок, рухнул куда-то под стол.

– Слава!!! – Ор бургундских вельмож заставил рухнуть целый пласт штукатурки.

Конт Филипп де Круа для пущего эффекта выпалил из пистоля, целясь в каблук хозяйки борделя, а конты – де Ромон, то есть Жак Савойский, и де ла Рош-ен-Арденн, то есть великий бастард Антуан – затеяли плясать что-то вроде джиги прямо на столах.

– Братья!!! – Я решительно постучал рукояткой кинжала по кубку. – Я почту за честь принять под командование самых лихих вояк в этом мире. Виват!!!

Да, вот такие дела. Оливье де ла Марш, будучи в опале, остался только грандметрдотелем двора, де Розюмбо на небесах пляшет с ангелами, а я сегодня получил из рук государя перевитый лазурными атласными лентами капитанский жезл и принял под командование все гвардейские подразделения бургундской армии. В том числе, став гранд-обер-камергером, повесил на себя охрану государя. А свою роту благополучно сплавил Логану. Заслужил он, чертяка. Вот как-то так. Празднуем теперь, оккупировав лучший бордель в Нанси. В основном избавляемся от стресса, до чертиков натерпевшись страху на поле битвы, поминаем павших, но не забываем и заложить за воротник по поводу новых представлений. Зараза… только бы еще и этот бордель не спалить…

Не спалили, но оттянулись знатно. Так знатно, что я даже не помню, как оказался у себя в особняке. А события вчерашнего дня пришлось воспринимать со слов тетушки Лилит. Старая цыганка с материнской заботой поутру притащила мне кастрюльку огненного бульончика и бережно потчевала с ложечки.

– Ну и зачем ты это сделал, Жан? – Цыганка укоризненно покачала головой.

– Что?.. – Я подержал во рту горячий бульон и обрел возможность говорить.

– Что?! – Лилит экспрессивно всплеснула руками и опять нырнула ложкой в кастрюльку. – Вот это! Себя не любишь, мозги свои не любишь, живот свой не любишь. Зачем?

– Знаешь, да́и[284]… – Я попробовал привстать и с удивлением обнаружил, что сие действие произвел без особых болезненных ощущений. – Знаешь, иногда хочется просто забыться и спрятаться. Вокруг бывает так страшно…

Цыганка понимающе кивнула, пристально посмотрела в мои глаза и вдруг поинтересовалась:

– Я же тебе никогда не гадала, сыночек?

– Нет. А ты можешь?

– Конечно. – Лилит кивнула с серьезным выражением лица. – Я же ведь немножечко чувихани[285].

– Ведьма?.. Никому не говори об этом.

– Я и не говорю… – улыбнулась Лилит и откуда-то выудила пустую серебряную мисочку и клубок шерсти, утыканный множеством иголок. – Теперь закрой глаза и спокойно лежи. Я буду говорить, а ты, если захочешь, можешь спрашивать.

После потребления супчика мое бренное тельце почувствовало себя гораздо лучше, поэтому я спокойно откинулся на подушку и прикрыл глаза. Интересно…

Послышался шум воды и через мгновение цыганка стала говорить:

– Вай-вай, мальчик мой, ты недавно взял много жизней, но нужные так и не взял…

– Что с ними?

– Один совсем плохой, но будет жить. А второй целехонек, хотя ты его первым должен был…

В голове родилось понимание слов цыганки. Тот, что плохой, но будет жить, – это Рене, а второй, который целый, – это клятый Кампобассо. Хитрый ломбардец куда-то исчез во время битвы, бросив своих людей, но к концу ее вполне нарисовался – даже умудрился засветиться перед Карлом, устроив бесполезную, показушную атаку с горсточкой своих приближенных. Вот же сука…

– Есть еще один… – Голос цыганки мне показался немного встревоженным. – Но он… мертвый и живой одновременно. Кто это, сыночек? Расскажи мне.

– Когда-то давно я убил очень плохого человека. И вот совсем недавно узнал, что он живой. Или восстал из ада…

– Что он сделал, сыночек?

– Он убил моего отца, а потом и мою мачеху вместе с ее еще не родившимся ребенком… – Руки невольно сжались в кулаки.

– Ты его встретишь еще не скоро… – Цыганка успокаивающе положила руку мне плечо. – Но хватит о плохом. Ничего особенного я не вижу, а то, что вижу, пока тебе не надо знать.

– Многие знания – есть многие печали?

– Ты очень умный, сыночек. А вообще, лучше сначала разберись со своими сердечными делами.

– Не начинай, да́и… – Я спустил ноги с кровати, поежился от осознания необходимости заняться делами, и попросил Лилит: – Помоги лучше одеться…

Из битвы я вышел абсолютно целехоньким, но все равно тело напоминало собой один сплошной синяк, и теперь, особенно поутру, пока не расхожусь, некоторые телодвижения представляли собой сущие мучения.

– Вот еще… – фыркнула цыганка. – И без меня есть кому помогать.

И хлопнула пару раз в ладоши.

Дверь в спальню скрипнула, я повернулся, но вместо ожидаемых близнецов с легким охренением узрел восточную красавицу. Или гурию…

Впереди двух служанок, нагруженных подносами, застыла неимоверно красивая девушка в восточном наряде.

Длинный парчовый камзольчик, стянутый кушаком на удивительно тонкой талии, длинные стройные ножки в шальварах и тапочках с загнутыми мысками. Черные волосы стянуты узенькой диадемой, а нижняя часть лица прикрыта легкой газовой тканью…

– Я приветствую тебя, мой господин… – молвила гурия голосом Земфиры и, звякнув многочисленными браслетами на руках и ногах, склонилась в поклоне.

– Ну вы тут разбирайтесь, а у меня есть чем заняться. – И Лилит быстро исчезла из комнаты.

Вот те раз… Когда уезжал из Нанси, Земфира выглядела сущей замухрышкой, причем в крайне истощенном виде. Конечно, с намеком на симпатичность, но вот эта девушка… Даже не знаю, что сказать… Стоп! А что имела в виду Лилит под словами: «…разберись со своими сердечными делами…»? М-да… опять сговор…

Служанки по знаку девушки тоже покинули спальню, а сама сирийка проворненько приблизилась и плюхнулась на колени. А потом, спрятав лицо в моих ладонях, прошептала:

– Я приготовила завтрак для господина…

– Гм… – Я отчего-то смутился. – Ну… тогда корми, что ли…

Мгновенно на низеньком столике возле кровати появился поднос – мама дорогая! – поднос с горкой самых настоящих чебуреков, множество пиал с соусами, пахлава, еще что-то неопознанное и кофейный сервиз.

– Очень фкусно… – Я с наслаждением впился в сочный, хрустящий чебурек.

– Ваша недостойная рабыня долго искала подходящего барашка, а потом три месяца следила, чтобы его правильно откармливали… – счастливо пискнула девушка и прикрыла лицо ладошками от смущения.

– Принеси мне вон ту шкатулку. – Я показал чашечкой с кофе на стол. – И если еще раз назовешь себя рабыней, я тебя… я тебя…

Что с ней сделаю, я так и не договорил. И некоторые видения, появившиеся у меня в голове, тоже не озвучил. Из соображений моральности. И вообще…

– Все что угодно, мой господин… – Девушка мгновенно выполнила поручение и опять застыла на коленях, протягивая на вытянутых руках коробочку.

– Это тебе. И твой господин желает, чтобы ты разделила с ним завтрак.

– Мне?.. – Громадные миндалевидные глаза сирийки полыхнули радостью, но потом неожиданно налились слезами. – Но я недостойна вашей милости, господин…

– Ты достойна большего, девушка. – Я осторожно убрал слезы со щечек Земфиры. – Приказываю тебе больше не плакать.

– Не буду, господин… – Сирийка мгновенно украсила себя ожерельем и серьгами из шкатулки, мазнула губками мою руку и устроилась за столиком.

– Вот так гораздо лучше… – Я откровенно любовался девушкой и лихорадочно искал выход из сложившегося положения.

Какого положения? А такого… Черт возьми, я вижу ее глаза, полные искренней любви и обожания. Да и сам… зараза… А не пустить ли мне все на самотек? А действительно, пусть случится все, что должно случиться.

– Господин… я должна рассказать вам свою историю…

– Мне все известно… – Я провел рукой по ладони девушки. – И я не осуждаю тебя.

Я действительно все знаю – Хоттабыч поделился некоторыми подробностями. Что скажешь? Нет предела человеческой подлости и глупостям, совершенным во имя любви. Но это уже совсем другая история, и я донесу ее до вас немного позже. Как по мне – а я человек, в котором еще осталась чуточка современной цивилизованности, – ничего страшного не случилось. Все склонны ошибаться, особенно в молодости. А португальского рыцаря, обманувшего девчонку и отдавшего ее в монастырь, после того как она, разобравшись, отвергла его притязания, накажет сама жизнь. Или я – буде он встретится на моем пути.

– Я не предавала свою веру… – Очевидно, Земфира решила прояснить еще один, очень важный для нее момент. – Моя семья и я сама – христиане, нас еще называют маронитами[286]. Так что…

– Для меня это не имеет никакого значения, девочка. – Я внимательно смотрел на сирийку и никак не мог понять, как умудрился проглядеть такую красоту. – Лучше скажи мне вот что. Ты хочешь к себе домой?

– Домой? – Глазки сирийки испуганно блеснули. – Господин прогоняет меня?

– Нет, девочка, у меня просто есть возможность переправить тебя к родителям, на родину.

– Нет!.. – Земфира в отчаянии бросилась на пол и обняла мои колени. – Я не хочу!..

– Почему? Ты боишься гнева отца? Не стоит – насколько мне известно, твой отец просто убит горем и с радостью примет тебя.

– Мое место – у ваших ног, господин! – Сирийка в самом деле еще крепче прижалась к моим ногам. – Не прогоняйте!!! Молю вас!!!

Вот те раз. Прям какие-то бразильские страсти…

Поспешил поднять ее с ковра, прижал к себе и успокаивающе прошептал на ушко:

– Ну что ты, в самом деле… Никто тебя не отправит без твоего на то согласия. Успокойся…

– Правда? – всхлипнула сирийка.

– Чистая правда. Не плачь…

Вот правда не знаю, что с ней делать. Девчонка, похоже, влюблена по уши. А я? А я – нет. Красива, притягательна, волнует нешуточно… и не более. Хотя… ведь никто не заставляет меня ее любить. Любовь – очень странная штука. Бывает, она сваливается на голову, как гром с неба, а бывает, приходит со временем. Причем не факт, что в первом варианте она крепче и долговечнее, чем во втором. Ладно, все равно раньше чем через год отправить сирийку домой не получится… А за год много чего может случиться.

Земфира после моих обещаний расцвела, как будто ее назначили любимой женой, и убежала из спальни чуть ли не вприпрыжку. М-да… сущее детство. Помогли мне одеться вовремя появившиеся близнецы. После чего я отправился проведывать болезных соратников. Не особняк, а лазарет какой-то. С Логаном все понятно, да и нет дома скотта – как мне доложили, не вернулся еще с попойки. Про Клауса вы тоже уже знаете – немного обгорел бедняга, и теперь с ног до головы обляпан жутко вонючей мазью производства Исаака. Кстати, Исаак и сам в ранге пострадавших – иудейский лепила схлопотал в бедро стрелу. И это еще не все. Хорст лишился куска уха, а Фен схлопотал по загривку алебардой и теперь ходит скрючившись, как столетний старик. Ван Риис примерно целый, только потерял мизинец, а Аскенсу сломали ключицу. В общем, как говорится, зла не хватает.

И поделом идиотам. Дело в том, что эта гоп-компания некоторым образом ослушалась моего приказа и, вместо того чтобы эвакуироваться в безопасное место, затаилась совсем неподалеку от места битвы. И, конечно, попала под раздачу, когда на нее набрел во время своей рекогносцировки эльзасский рыцарь Освальд фон Тиерстен со своей свитой. Спасло только то, что я отправил с ними десяток арбалетчиков. Да и свиты у рыцаря оказалось не особо много. В общем, грянула жуткая сеча, во время которой пали шесть моих стрелков, а оные ближники получили свои боевые увечья. Да, единственными непострадавшими остались Лидка и близнецы. Но, признаю, отличились обормоты. Кнехтов-копейщиков порезали-порубили-покололи, а самого Освальда фон Тиерстена общими усилиями взяли в плен. Причем оный рыцарь оказался не простым дворянским голодранцем, а целым бальи Верхнего Эльзаса и чуть ли не вторым лицом среди командования эльзасскими рыцарями. Именно он посвятил перед битвой в рыцари самого Рене. Во как. Сидит сейчас в подвале, пребывая в великом отчаянии от такой позорной конфузии, и ждет выкупа. Но ничего, вроде как за ним уже выехали, так что скоро пойдет с чистой совестью на свободу.

– Что, мастер Фен, спинка болит? – Я вошел в комнату китайца, которую он делил с Хорстом, и хлопнул несчастного по спине.

– Оу-у-у!.. – взвыл механикус и, утирая рукавом халата покатившиеся слезы, попробовал мне поклониться. Но не преуспел, потому что и так пребывал в скрюченном состоянии.

– И не вой, скажи спасибо, что вообще башку не срубили. Где я себе нового китайца найду? То-то же… – Я ткнул кулак под нос архитектору и обратил внимание на Хорста, застывшего в поклоне. – Где ухо, я спрашиваю? Погулять отошло? Лишить второго? Я могу.

– Господин!..

– Хозяин!..

– Молчать! Порешу ослушников! – Я особо не гневался, но орал по-настоящему – в профилактических целях. – Вот чем вы сейчас занимаетесь? Бездельничаете?

– Изучаю вопрос конкубината… – выдавил из себя Хорст. – Возможно, вам скоро понадобится.

– А я перевожу по памяти на язык франков труд великого полководца Сунь-цзы… – страдальчески кривясь, проблеял Фен.

– Поубиваю urodov!.. – пообещал я увечным ближникам и остался доволен наведенным ужасом. – Смотрите у меня!

Следующими на вздрючку планировались ван Риис с Аскенсом, но решил помиловать ветеранов и просто с ними поболтал, выспросив подробности баталии, и всласть похохотал на Феном, попытавшимся в прыжке, ногой, выбить фон Тиерстена из седла.

– И, значица, косоглазый завизжал так истошно – и как подскочит!.. – Аскенс взорвался хохотом и со стоном ухватился за плечо.

– Да как брякнется!.. – взвыл Питер, потрясая забинтованной кистью. – Идиот!..

– Да ладно тебе… – толкнул его отдышавшийся Аскенс. – Палашом-то он знатно махал. Тока прыгал, как козел, и верещал, как недорезанная хрюня…

Почтенные ветераны опять дружно заржали.

– Ладно, братцы, с вами хорошо, но дела сами по себе не делаются… – похлопал по плечам старых товарищей и собрался уходить.

– Капитан… – Аскенс почтительно остановил меня. – Вы бы мальцов своих отметили как-нить. Это ж они умудрились у дойчева коня ноги подсечь. Без них – даже не знаю, как сладили бы…

– Отмечу непременно. Держитесь тут и особо не бухайте… – Я отправился проведывать Клауса.

А открыв дверь в его комнату, застыл в недоумении…

Это мне кажется?..

Да я…

Порвать, что ли, их?

Глава 34

Идиллия, однако… Просто пасторальная, полная невинной благости картинка. Лидка, кокетливо хихикая, примеряет на обожженную головушку Клауса веночек из ромашек, а этот болван просто млеет от счастья.

– Пшла вон за дверь… и ждать меня…

Лидка испуганно пискнула и метнулась из комнаты.

– Монсьор!!! – Парень вскочил и сразу сел на постель, остановленный моим жестом.

– Давно это вы?

– Монсьор, я никогда в жизни не позволю себе что-либо порочащее вас… – Клаус гордо дернул головой и убежденно добавил: – Скорее дам себя четвертовать…

– Хорошо… – Я присел рядом с ним. – Тогда объясни, что тут происходило.

– Мы… я…

– Еще лучше… – Заглянул в глаза оруженосцу и не увидел в них лжи. – Поставим вопрос по-другому. Как давно тебе приглянулась эта пигалица?

– Сразу… – Парень покаянно опустил голову. – Но я и в мыслях…

– А она?

– Она тоже! Но всегда говорила, что принадлежит вам, – горячо воскликнул Клаус. – Мы… мы просто…

– Что?

– Немного мечтали, как будет хорошо, если мы будем вместе… – выпалил эскудеро и запнулся, покраснев как рак.

Да-а… дела, однако… Гормоны в юнце играют? Да нет: по девкам регулярно хаживает и дурную кровь сбрасывает. Просто заигрались? Тьфу ты… чушь какая…

– Ты башкой своей думаешь? Она же тебе не ровня… – Я попробовал воззвать к разуму Клауса… и осекся.

Воспитатель, мля… Сам же примером и послужил со своей Матильдой.

– Но она может просто быть со мной… – с горящим взором возразил Клаус. – Хотя… монсьор – это пустой разговор – мы связаны клятвами, которые никогда не нарушим.

– Вот что с тобой делать? – Я встал и сделал несколько шагов по комнате. – Не молчи, говори.

Какой-либо злости при этом не ощущал. Абсолютно никакой. Что в общем-то нормально; рога мне никто не наставил, самодурством особым не страдаю, да и к этой придурковатой молодежи отношусь с отеческой заботой. И сейчас, вместо того чтобы рвать и метать, просто жалею…

– Сир!!! Отпустите ее!.. – Клаус ринулся с кровати и, шипя от боли, пал на колени. – Молю вас…

– Встань, не дури… – Я за шиворот оттащил его обратно. – И куда ты ее денешь? Сам понимаешь, при мне ты с ней находиться не сможешь.

– Монсьор… – Клаус полез под подушку и достал свиток. – Вчера прибыл гонец из Брескенса и доставил письмо от сестрицы моей. Она… она…

– Что она? – Я едва погасил в себе внезапно вспыхнувшее раздражение. – Чего мямлишь?

– Матушка почила и оставила мне свое поместье Хаафен.

– Сочувствую… и поздравляю… стоп, почему я все узнаю́ в последнюю очередь?

– Так вы вчера с шевалье ван Брескенсом… того… – Клаус развел руками. – А ночью выгнали Лидку из комнаты и грозились всех рубить, так что я не решился…

У меня в голове неожиданно родился план. Кажется, хороший план. И выполнение этого плана наконец позволит мне унять в себе дикую злость. А что? Да, злюсь, но не рубить же мне этих придурков? Тьфу… молодежь, называется…

– Тебе за храбрость наш государь, кажется, подарил отличного фриза и доспех?

– Да, монсьор… – насторожился Клаус.

– И я подарю кое-что. Но сначала… где твой пистоль? А ты лежи и прикрой глаза. Живо…

Присыпал из пороховницы на полку, взвел замок и выпалил прямо в потолок. Дым еще не успел рассеяться, как в комнату с диким воплем влетела Лидка и, узрев лежащее на кровати неподвижное тело, бросилась к нему. Схватила мнимый труп за руки и низко, горестно завыла…

– Не вой, дура…

– За что, господин? – Красивые глаза Лидии заполняла дикая ненависть. – За что? Мы никогда вас не обманывали!

Ого… еще не хватало, чтобы кинулась… Тогда точно придется повесить. Ладно, не буду доводить до греха. Пусть тешатся, кретины влюбленные. Э-эх… все-таки добрый я не в меру…

– Да вставай уже… – с досадой пнул продолжавшего притворяться Клауса, – она сейчас с горя рехнется…

– Лидия!!!

– Клаус!!!

– На меня смотреть! – в сердцах рявкнул я. – Надо бы вас порешить разом, но я милостив. Отпускаю ее. Но чтобы к вечеру духу вашего здесь не было. Езжай, принимай наследство. Заберешь с собой Хорста, он поможет с формальностями. Косоглазого, Самуила и Аскенса с Питером тоже прихватите с собой – пусть сидят в Гуттене, инвалиды хреновы. Сроку на побывку тебе даю два месяца. Тьфу на вас…

Развернулся и вышел из комнаты. Благодетель хренов. А кого ты теперь драть будешь – подумал? Да и хрен с ними. Пусть воркуют, а я перебьюсь… Или найду себе еще кого-то… Млять…

– Чего пялитесь? – в пылу гнева наорал на Пьетро и Луиджи, следовавших за мной тенью. – Знали все небось и молчали?

– Сир… – Близнецы склонились в идеальном синхронном поклоне. – Мы рады служить такому справедливому и благородному господину, равному своей мудростью царственным особам…

М-да… умны, сорванцы. Умеют вовремя и в меру польстить. Да они-то тут при чем?

– То-то же…

Побродил по дому, немного успокаиваясь, попинал мебель, погонял слуг, наконец придумал себе занятие и, экипировавшись, отправился убивать клятого ломбардца. Но не убил, так как государь отправил его собирать и формировать новый корпус. Зараза…

Но в ставку прибыл все равно не зря, так как ко мне уже отправили гонца с приказом прибыть к государю. Поучаствовал в военном совете и узнал последние новости – весьма обнадеживающие. Швисы ограничились тем, что выбили нас из конфедерации и распустили ополчение, это даже несмотря на просьбы герцога Рене, который жив, но пока частично недееспособен. Австрияки и эльзасцы тоже вроде утихомирились и отправились по домам. Как-то пока не складывается у них коалиция, что нешуточно радует – Бургундия в военном плане сейчас полностью несостоятельна. Однако особо радоваться рано: на совете кантонов все же разрешили Рене набирать в свою армию швисов, но с достойной оплатой в размере четырех флоринов в месяц на алебарду. То есть конфронтация не за горами – как только герцог денег раздобудет, так и схлестнемся. Но это касается и Карла – насколько я понимаю, государь так и не подавил в себе желание наказать швисов и тоже ищет средства на войну. А пока остатки бургундской армии, оставляя малые гарнизоны в Лотарингии, отступают для переформирования во Фландрию. Вот такие дела.

Но военным советом для меня дело не ограничилось – озадачили по самое не хочу. И никуда не денешься – так сказать, облечен доверием, да и некоторые мои просьбы государь милостиво удовлетворил. Как там в песенке было – опять скрипит потертое седло? Бедное мое седалище…

– Ну что, отошел маленько? – С трудом удержался, чтобы не расхохотаться при виде похмельного Тука.

– Угу… – буркнул Логан, слегка заикаясь. – П-поспать бы, так не д-дадут…

– Поспишь… до рассвета. Давай домой – и в койку. Марш… Стоп. Поздравляю, твоя теща vrezala duba.

– Чего она?.. – Скотт озадаченно почесал небритую морду.

– На тот свет отправилась.

– А-а-а… – удовлетворенно протянул Логан. – Туда ей и дорога… А поместье? Вроде как у нее что-то там…

– Клаусу отошло. Теперь он – Клаус ван Хаафен. После того как вступит в наследство, конечно. И после того как я решу вопрос с присоединением сего кусочка к баронии. Впрочем, уже почти решил. Государь милостив – оформлением уже занялись.

– М-да… – Рожа Логана теперь олицетворяла сплошное разочарование. – Ну и пусть…

– Да не кривись, тебе все равно ничего не светит. Причем там еще до черта тягомотины, задолбаешься волокиту разводить – вроде как сюзереном над тещей твоей был город Антверпен, а вроде и нет… Короче, голову сломишь, да и какая для тебя разница?.. Все, вали домой, поешь хорошо – и на бочок. С рассветом выступаем.

Отправил Тука домой, затем посетил расположение пятой роты, сократившейся почти до эскадры, и лично отобрал жандармов себе в сопровождение. Покрутился в ставке, пропустил пару кувшинчиков сидра с похмельными боевыми товарищами и тоже свалил домой. Дел еще до черта и больше.

Дом в Нанси решил продать, а желающих из челяди и всех ближних перебазировать в Гент. От греха подальше и пока еще есть возможность. Дела, они такие… пока попадают под определение «скорбные». Нет, я не пессимист – просто реально смотрю на вещи. Еще полгода назад прикупил в Генте неплохой особняк с некоторой инфраструктурой и большим запущенным садом, но толком обустроить пока руки не доходили. Вот и справлюсь наконец. Но отдохнуть не получилось: прибыл нарочный с письмом, в котором достойные эльзасские дворяне предлагали встретиться для совершения сделки по обмену Освальда фон Тиерстена на звонкую монету. Очень кстати, но какого черта оные риттеры назначили встречу хрен знает где? Боятся? Но в таком случае это плевок в мою сторону – парламентеры есть персоны неприкосновенные, и я по праву хозяина отвечаю за них головой. Странно… странно, но ладно.

– Луиджи, бегом к Альмейде, пусть поднимает всех своих и о конь сюда. А ты, Пьетро, гони к Баумгартнеру…

Сборы времени много не заняли, и я за три часа до заката уже находился на полпути к каменному мостку через речушку Мез, возле которого была назначена встреча. Отдал необходимые распоряжения и с малым сопровождением двинулся дальше. Посмотрим: предчувствия меня еще никогда не обманывали.

А вот и дойчи. И до хрена их…

– Вы хотите меня оскорбить? – От внутренней усталости и еще не прошедшей злости после неожиданного выбрыка собственного эскудеро и личной любовницы фраза прозвучала немного резче, чем требовалось. – Какого черта? Я же в письме ясно дал понять, что сумма выкупа составляет две тысячи флоринов.

– Вы вольны в своих определениях… – набычился здоровенный толстяк в пышно украшенном кастенбрусте. – Но ваши требования совершенно невыполнимы.

Из-за здоровенной латной юбки, приличествующей подобному доспеху, он не смог присесть на походный стул и теперь стоя нервно переминался с ноги на ногу.

– Господа, право, не стоит доводить дело до конфликта… – вмешался в разговор второй посланник – довольно молодой эльзасский риттер со смазливой белокурой нордической мордой. – Барон, мы исходим из реального положения дел, но никак не из желания оскорбить вас.

Вот же скупцы! Глянул на сидевшего в сторонке под охраной несчастного Освальда и решил торговаться до последнего. Будут бузить – спровоцирую ссору и порублю на хрен вместе со свитой.

– Две тысячи флоринов.

– Да это черт знает что! – взревел Ганс фон Зейдлиц – тот самый толстяк. – Освальд – извини, брат, но мы умываем руки.

Освальд страдальчески вздохнул и уткнулся взором в землю.

– Тысяча, из которых пятьсот наличными – серебром, остальные – векселем на предъявителя. Представитель банковского дома Вельзеров – с нами, – опять встрял молодой риттер. – Поверьте – это более чем пристойное предложение. Тем более снаряжение Освальда остается тоже при вас.

Еще один страдальческий вздох фон Тиерстена. Ну да, жалко дойчу терять такое сокровище. Его готика – просто громадной стоимости, причем она в парном комплекте с бардом[287] безвинно почившего дестриера и сработана великолепными инсбрукскими мастерами. Даже практически не пострадала. Да и хрен с вами, надоело…

– Согласен.

Расчет произвели незамедлительно, Хорст проверил вексель и нашел его безукоризненным. Вот и ладушки.

– Мы можем считать вас полностью удовлетворенным? – Молодой риттер внимательно посмотрел мне в глаза. – Если у вас есть претензии, то назовите их сейчас.

– Я удовлетворен… – ответил и схватился за меч – неожиданно в свете восходящей луны стало заметно, что все немаленькое сопровождение эльзасцев уже готово к бою.

– Отто, да заканчивай ты эти церемонии. Нас уже ничего не связывает!.. – довольно рявкнул толстяк и отдал команду: – Руби сволочей!!!

И тут же, громыхая железом, опрокинулся на землю, словив сразу пару арбалетных болтов в открытую щель забрала.

Впереди меня выступили стрелки с арбалетами на изготовку, зазвучали команды, сопровождение риттеров сразу отсекли в сторону, пыхнули искрами замки аркебуз мосарабов, грохнули выстрелы – и все закончилось. Молодой эльзасец, растерянно оглянувшись, плюнул и бросил на землю бесполезный меч.

– Ваша милость, что с ними делать? – Альмейда ткнул пальцем в связанных и избитых эльзасцев.

– Как что? Ободрать как липку и повесить. – Я, матеря последними словами подлых дойчей, рассматривал вмятину на нагруднике – успели-таки сволочи влепить болт. – Стой, подожди. Банковского клерка и Тиерстена – не трогай. Сначала хочу поговорить с ними.

– Ваша милость, прежде чем вы законно распорядитесь моей судьбой, прошу дать возможность поговорить с оным Отто фон Мартеном. – Бледный как смерть Освальд фон Тиерстен склонился в поклоне.

– Не возражаю.

Освальд подошел к связанному риттеру и, плюнув ему в лицо, прошипел:

– Как ты мог, Отто?.. Зачем? Ты же распоряжался не своими деньгами…

– Пошел ты… – равнодушно прохрипел риттер. – Если бы все получилось – сам же спасибо сказал бы. А теперь все равно…

– Клянусь, что, если Господь не оставит меня своими милостями, добьюсь, чтобы тебя лишили всех привилегий и предали анафеме как бесчестного подлеца, – угрюмо пообещал фон Тиерстен. – Государь поддержит меня…

– Какие милости, Освальд? Какой государь? – с сарказмом ухмыльнулся Отто. – В ад, со мной за компанию. Барон, как там тебя… это Освальд нас надоумил, зашифровав письмо…

– Замолчи лжец. Барон, я…

А я ничему не удивляюсь. Да – век рыцарственности и благородства, но эти самые качества, как всегда, в равной степени перемежаются подлостью и коварством. Никто на меня не напал до сделки – сначала уладили все дела чести. А вот потом… а потом глупый бургундский барон стал для них обыкновенным врагом, которого и ободрать не западло. Тем более почти на нейтральной территории. Все в порядке вещей. Хорошо, что я заподозрил неладное и взял достаточное количество солдат в подмогу. Да еще догадался их спрятать, спровоцировав риттеров на нападение. А так…

Ладно, настроение впервые за сегодняшний день выправилось, так что в самую пору щегольнуть своим благородством. На контрасте.

– Не думаю… – Я сунул Освальду в трясущиеся руки флягу с вином. – Вы-то здесь при чем? Выкуп я получил, так что до свидания. Ночью не советую отправляться, но предлагаю вам кров и теплый прием… уже в качестве гостя.

– Барон!!! – Эльзасец покачнулся.

– Да ладно вам, сочтемся…

Представителя банка тоже помиловал. Тщедушный старичок уж точно тут ни при чем. Да и еще один свидетель произошедшего совсем не помешает.

По приезде домой щедро расплатился с участниками действа, отлично поужинал с бывшим пленником и залез в бочку с кипятком отмокать и думу думать. Завтра предстоит очень долгий и, возможно, опасный путь, так что не мешает поразмыслить над планом действий. И вообще поразмыслить.

Сам не заметил, как задремал, а когда проснулся, вода уже почти остыла. Вот же клуша! Не открывая глаз, заорал:

– Циветта, заснула?! Кипятка давай…

В воздухе пронесся очень знакомый аромат жасмина, по каменному полу прошлепали босые ножки, и сразу же в бочку плеснули горячей воды.

– Хватит, а теперь разомни мне плечи. Да осторожней своими лапищами…

– Я буду очень осторожна, мой господин… – прошелестел нежный голосок, и в воду скользнуло чье-то голенькое тело.

Продрал глаза…

– Земфира?!

– Да… мой господин…

Глава 35

Я глянул на верхушки дубовых ветвей, едва окрашенных начинающимся рассветом, и пнул Тука, похрапывающего на попоне.

– Вставай, окаянный скотт, войну проспишь.

– Что? – Логан подскочил как на пружинах. – Уже?

– Нет пока. Но хватит дрыхнуть.

– А-а-а… – Шотландец зевнул, почесывая курчавившуюся бородку. – Дык я и не спал вовсе.

– Теще своей расскажи.

Скотт дернулся, испуганный воплем какой-то лесной птицы, и истово перекрестился:

– Тьфу ты, нечистая… Помянешь ее не вовремя…

– Это точно. Давай вставай и людей поднимай…

Сам побрел к ручейку, журчавшему в обросших мхом валунах, и, поплескав себе немного в лицо водичкой, почувствовал, что дремота отступила. Ну что же, как говорится: будь готов – всегда готов! А точнее, к разбою готов. Да-да, вы не ослышались: барон ван Гуттен, кавалер, баннерет и прочая и прочая, скатился на путь лихого человека. А вообще, шучу я так, хотя предстоящее мне и моим людям занятие действительно в некотором виде смахивает на банальный разбой…

Углядел мелькнувший среди ветвей зеленый колпак и поманил к себе бородатого крепыша, своим видом иллюстрировавшего образ лесного братка из бригады общеизвестного Робина Локсли.

– Не мнись, докладывай.

– Ваша милость… – Разбойник содрал колпак и, сняв арбалет с плеча, глубоко поклонился. – Значица, пошло дело. Выступили они.

– Сколько?

– Два десятка конных лучников, с десяток жандармов и пеших латников с пару десятков. Ну и две крытых повозки да пара телег с фуражом.

– Через сколько будут здесь?

– Я их где-то на час опережаю.

– Понял тебя, Михель. Работаем.

Нам предстоит взять караван, который везет монету для найма армии герцога Рене Лотарингского. Очень пристойное занятие, не находите ли? Меня тоже с души воротит, но никуда не денешься. Сия операция есть не более чем моя личная отсебятина. Почти моя.

С момента поражения при Муртене прошло уже три месяца. Карл отступил во Фландрию и пытается формировать новую армию. Рене торчит в Эльзасе и занимается тем же. Лотарингия формально еще бургундская, а в реале ничейная. Иногда происходят стычки, жители помаленьку бунтуют, но гарнизоны пока справляются. Почти всегда.

А я… а я постоянно в седле. Думал приложить свои недюжинные таланты к делу возрождения гвардии – я имею в виду боевой гвардии – и даже чего-то там напрогрессорствовать во славу Бургундии. Ан хрен, почти ничего не получается, так как постоянно в разъездах. Даже при дворе Фридриха Габсбурга успел побывать, участвуя в одной деликатной дипломатической миссии.

Есть сей коллизии некоторые причины. Прошел один интересный слушок, согласно которому при Муртене бургундов спас от полного разгрома барон ван Гуттен. Причем оный и руководил сражением, затмив своими талантами его светлость Карла Смелого. Весело, да? Нет, я не в опале и по-прежнему шеф гвардии, государь мил, приветлив и щедр со своим верным слугой, но факт остается фактом – под разными благовидными предлогами от двора и армии героя удалили.

Ле Гранье разводит руками и советует переждать, особо не мозоля глаза государю. И явственно намекает, что за пакостными слухами стоит урод Кампобассо. Которого к тому же никак не убьешь, ибо нужный момент упущен и надо ждать нового. В книгах все просто: сударь, вы подлец, далее перчаткой по морде – и на шпагу. В реальности все намного труднее. Мое и так довольно сомнительное положение может стать и вовсе отвратным, заколи я одного из соратников государя. К тому же ломбардец явно понимает, что барон ван Гуттен жаждет его крови, и потому старается избегать встреч, даже уезжает из Гента на период моего присутствия в городе. Такие вот дела.

Мои новые покровители – я о церковном ордене – до самого недавнего времени не давали о себе знать. Однако две недели назад странствующий монах показал мне четки со знакомыми символами и передал письмо, в котором содержалась очень подробная информация как раз об этом конвое Рене. Зачем оно надо церковникам, я до сих пор не понимаю, но случаем собираюсь воспользоваться – исходя из соображения: чем слабее Рене, тем сильнее Карл. Да и вообще, деньги на дороге не валяются. Словом, озвучил в ставке планы рейда без указания истинной причины, получил разрешение, и силами лейб-гвардейской роты кондюкто Уильяма ван Брескенса и некоторыми другими приданными силами выдвинулся на границу Лотарингии и Эльзаса. Правда, рота – это звучит громко, я отобрал всего шесть десятков охотников, не считая трех десятков мосарабов, но зато почти все – ветераны, да и не нужно мне больше для столь деликатной операции.

До места добрались почти без приключений, околицами…

– Ваша милость, пора, они уже близко. – Меня тронул за наплечник один из стрелков.

– Иду…

Дорога, по которой должен был пройти конвой, слегка извиваясь, тянулась по самой опушке дремучего леса. По ее другой стороне шел довольно глубокий овраг, на дне которого протекал ручеек, разросшийся от дождей до размеров приличной речушки. Очень комфортное местечко для правильной засады. И уж поверьте, я-то могу правильно засаживать. Гм… простите за двусмысленность.

Я экипировался в юшман, так что взобраться на матерый разлапистый дуб особых трудов не составило. Слезть будет, конечно, проблематично, но, думаю, справлюсь. Твою же дивизию, задолбали эти сучки…

Первыми рысил десяток конных арбалетчиков. Справные ронсены, красно-серо-белые коттдарме с белым «лотарингским» двойным крестом, барбюты[288], настороженные усатые морды – скорее всего, герцогская личная гвардия.

Следующими двигались пешкодралом пехотинцы – швейцарские наемники. Тоже отлично экипированные, на плечах списы и алебарды. Вокруг повозок, запряженных шестерками лошадей, на могучих дестриерах следуют эльзасские рыцари. Доспех разнообразный, вооружение тоже – сразу видно, что дворянское ополчение. Впрочем, все равно противник серьезный. Стоп… а это как раз сам Жан де Бидо, сеньор де Пон-Сен-Винсент. Да, это он: в гербе ясно просматривается единорог на серебряном фоне. Информация матушки нашей церкви подтверждается на сто процентов. Знать бы еще, на хрена им это надо… Вариантов на самом деле очень много. К примеру, зная потребность Лотарингца, такое прозвище имеет Рене, святая матушка скромно предложила ему ссуду, под справедливый процент, конечно, и, возможно, некие условия, но оный герцог взбрыкнул и взял займ в другом месте. Церковники, конечно, обиделись и в целях наставления на путь истинный решили немного поучить строптивого мальчишку. Чем не версия? А вообще, даже не хочу ломать голову над этим. Меня пока все устраивает. Что там дальше?

После рыцарей перла опять пехота и замыкали колонну те же конные арбалетчики. Впечатляет процессия, но… как бы пора.

– Давайте, парни.

Луиджи и Пьетро сложили ладони лодочкой, приложили руки ко рту – и утреннюю тишину разорвало резкое воронье карканье.

Перед кавалькадой с треском рухнул развесистый дуб, из-за него выбежали арбалетчики, и первый десяток лотарингцев как мановением волшебной палочки смело с седел. Одновременно из леса стройными залпами грохнули аркебузы и защелкали арбалеты. Швейцарские наемники попытались перестроиться, но смешались под пулями и градом болтов.

– Вперед, барон, – скомандовал я сам себе и соскользнул с дерева.

Прыгнул в седло и, стараясь не попадать под ветви, ломая заросли молодого орешника, карьером вылетел на дорогу. Быстро оценил ситуацию и вместе с Логаном и еще пятеркой жандармов, сметая швейцарцев, врезался в пытавшихся отмахиваться лотарингских дворян.

Цвайхандер, гулко свистнув, ударил по риттеру, пытавшемуся унять раненую лошадь. Со звоном отлетел в сторону салад, обнажив слипшиеся от пота черные прямые волосы. Вот же, сука, стойкий какой! Рубанул его еще раз, наконец сбив с седла, подобрал поводья Каприза, развернулся, и только собрался обрушиться на командира конвоя, как тот, пришпорив своего дестриера, скачком вырвался из свалки и понесся назад по дороге, расшвыривая своих и чужих. За ним попытался удержаться его оруженосец, но быстро рухнул на землю, кувыркаясь в пыли вместе с лошадью.

– Баумгартнер, мать твою, кому зеваешь?! Валите его!!! – ища глазами командира своих арбалетчиков, заорал я.

Не нашел, но понял, что команда нашла своего адресата – дестриер Жана де Бидо, сеньора де Пон-Сен-Винсента, утыканный болтами, с жалобным ржанием рухнул на дорогу, подминая своего седока. Очень хорошо…

Оглянулся и с глубоким удовлетворением отметил, что дело практически сделано. Несколько риттеров, умело управляя своими скакунами, пытались отмахиваться мечами, но их совсем прижали к оврагу, и чем закончится эта героическая битва, сомневаться уже не приходилось. Тем более туда ломанулся Логан с жандармами, уже расправившиеся со своими противниками.

– Работаем, работаем! Живые нам на хрен не нужны! – подбодрил я своих людей и соскочил с Каприза возле крытого возка.

– Давай, давай… навались… – подхватили команду сержанты и десятники.

Красавчики! Порадовался слаженным действиям своих головорезов и дернул занавесь на дверце. И с изумлением увидел внутри повозки совсем молодую женщину в глухом черном плаще с капюшоном и вторую, одетую таким же образом, но гораздо старше, с сухим аскетичным лицом. Вот те новости, а кто… Больше ничего подумать не успел, так как молодая протянула по направлению ко мне свою руку с каким-то предметом, от которого немедленно пыхнул сноп искр…

– Твою же… – Не знаю, каким чудом, но все же успел дернуться в сторону, на мгновение опередив выстрел.

Возле самой щеки полыхнул огонь, в голове зазвенели литавры, в глазах померкло, а мое бренное тельце, звеня многочисленными железяками, грохнулось на землю.

– Капитан, капитан, ваша милость… – Голоса доносились как через ватное одеяло и одновременно отдавались в голове гигантскими колоколами.

– Да тише вы… – Я несколько раз хлопнул себя по уху, пытаясь унять звон, а потом, ухватившись за чью-то руку, встал на ноги. – Что это за нахрен было?

– Вот… – Баумгартнер держал за длинную русую косу стрелявшую в меня девицу.

– Кто такая? – Я наконец сфокусировал зрение и отметил, что девушка довольно хороша собой.

– Будь ты проклят, мерзкий разбойник! – выкрикнула девица на немецком языке и вдруг, выхватив из-за корсажа длинный, тонкий стилет, вонзила себе в грудь.

– Оп-па… – растерянно охнул Баумгартнер и выпустил девицу, безвольно упавшую на землю.

– А эта вроде в обмороке!!! – отчего-то радостно отрапортовал один из мосарабов и потянул за ногу из возка вторую женщину. – Вот дура…

– Какого хрена вылупились? – Я со злостью пнул колесо повозки. – Быстро искать монету.

– А чего ее искать? – Альмейда с усилием вытолкнул из повозки маленький бочонок, глухо звякнувший при ударе о землю. – Таких еще два…

– Забираем и уходим. Живо… – Я присел и для успокоения совести попытался нащупать пульс на тоненькой шейке девушки.

Нет, ну жалко же… Понятное дело, она хотела избежать позора, так как иного исхода с пленными девицами, по нынешним временам, не случается. Но, черт возьми, я вовсе не собирался отдавать ее солдатикам для употребления по существу. И сам не собирался… Стоп… есть пульс!

Бешено колотящийся, но сильный и уверенный. Ах ты, умница моя… а вот и веко дернулось. Да у тебя же корсет из китового уса с вшитыми стальными пластинами! Вот и тюкнула себя, зная, что однозначно не пробьет, и в желании заморочить нам голову. Ну и ну…

– Что с ним? – Ко мне подтащили связанного, ободранного как липку, полуголого мужика.

– Жан де Бидо, сеньор де Пон-Сен-Винсент?

– Он самый. С кем имею честь? – Мужик гордо хлюпнул выдающимся расквашенным носом.

– Сеньор Dubrovsky. Кто это? – Я показал на лежащую девушку.

– Дама Фелиция Кори, сеньора Бельбрюк… – Мужик в отчаянии дернулся и закусил губу до крови. – Моя невеста…

– Ну что я вам могу сказать… Sovet da lubov… – Я весело расхохотался и дружески хлопнул мужика по плечу. – Дарую вам жизнь. Когда мы уйдем, как-нибудь сами развяжетесь. И это… не забудьте сообщить своей невесте, что хватит притворяться. И еще… берегите ее.

Несмотря на гудевшую и звеневшую башку, меня просто разрывало от радости. И дело не в шикарной добыче и десяти тысячах золотых флоринов, на которые мой сюзерен снарядит два корпуса и наконец нахлобучит клятых швисов и прочих лотарингцев. Нет, это, конечно, просто великолепно, тем более около десяти процентов осядет в моей мошне, но больше всего радует, что эта хрупкая и хитрая девчонка осталась в живых. Я ее не знаю и вряд ли когда-нибудь еще раз увижу, но искренне радуюсь подобной смекалке. Почему? Все очень просто, я очень положительный и добрый персонаж. Да-да, я знаю: таковым не выгляжу, даже совсем наоборот, но доброта – это внутреннее состояние, а все остальное – только щит, которым моя ранимая сущность отгораживается от жестокого внешнего мира.

– Ух-ты!!! Вот это сказанул! – Я вслух подивился своим мыслям. – Философ ты братец, однако. Цыцерон!

– Чего? – переспросил рысивший рядом Тук.

– Ничего! Разъезд вперед выслал?.. Совсем охренел! Выполнять, иначе турну с роты. Живо у меня…

Глава 36

Опять война… Уже начинает казаться, что она для меня никогда не заканчивалась. Хочется надеяться, что когда-нибудь… Стоп, стоп, барон… Для таких, как ты, война заканчивается только со смертью их бренной оболочки. Так что не стоит загадывать.

Поправил огонек светильника и тихонечко похвалил себя за то, что предусмотрительно вывез ближних из Нанси. Голодали бы сейчас со всеми осаждаемыми жителями. А то и еще чего похуже. Да-а… не удержал Карл Лотарингию, не удержал. Правда, сейчас пытается отбить оную, но как по мне… А впрочем, какая разница? Мнением барона ван Гуттена никто не интересуется. Карл окончательно съехал с катушек и напрочь отказывается воспринимать реальное положение вещей. Я подкинул ему денег, даже сам занялся формированием двух новых корпусов, а еще, путем неимоверных интриг, сделал так, что государю денно и нощно стали твердить о первоначальной необходимости укрепить до максимально возможного уровня свою армию, организовать опорные пункты по границам, а потом уже лезть опять в Лотарингию и Эльзас. Но ничего не получилось. Карлуша, узнав о падении Нанси, задрал хвост, как норовливый жеребец, и полетел восстанавливать статус-кво. Совершенно проигнорировав то обстоятельство, что армии у него практически нет: просто не успели набрать и стянуть части до кучи; а у его визави – Рене Лотарингского, совсем наоборот – армия присутствует, да еще и немаленькая. Успел лишенец навербовать. Паук, сука такая, воспользовался возможностью и подкинул денег Рене, да эльзасские города скинулись суммой, приличной для своего государя. Вот и получается… Да пошло все в задницу!!! Лучше караулы проверю…

Поежился от ледяного сквозняка, пронизывающего шатер, сунул за пояс пистоли, вложил в перевязь эспаду и вышел в коридор. Что же так холодно? Герцогский шатер по размерам как мини-дворец, роскошен до невозможности, можно даже заблудиться по незнанке, а щелей – как в цыганской кибитке. Зараза, как же все-таки не хватает нормальных часов… Вот сколько сейчас времени? Четыре? Пять? Короче, светает… Стоп, что за нахрен?

– Да ты охренел, собака… – не веря своим глазам, рыкнул на лучника тела, что сидел, прислонившись спиной к перегородке. – А ну встал…

И сразу же выхватил эспаду, так как разглядел под ним темное обширное пятно и оперение болта, торчавшего из груди.

– Тревога!!! – заорал я и едва успел отпарировать удар выскочившей из коридора непонятной фигуры. – Тревога…

Потом стало не до криков, к первому неизвестному добавилось еще несколько, и меня практически вынесли в зал совещаний. Кираса и прочее железо в буквальном смысле звенели, как колокола, от ударов мечей и стилетов. Млять! Сука… достали… да сколько же вас…

Умудрился отскочить, разорвав расстояние, и косым ударом полоснул по бледной роже, искаженной боевым азартом; обратным ударом срубил чью-то кисть и вогнал дагу в горло третьему. С-сука!!! Какой дебил оставил моих негрил в Отеле? Их бы так просто угробить не получилось…

Оставшиеся целыми четверо неизвестных отскочили и стали расходиться в стороны.

– Да где же вы, мать вашу?! Тревога!!! – опять заорал я и, вспомнив о пистолях, разрядил один из них в крайнего мужика с топором в руках. Второй не успел выхватить, так как опять был вынужден отражать град ударов. Да что за…

– La morte ti!.. – Muori bastardo!.. – Uccidere!..[289] – стали подбадривать себя глухими выкриками неизвестные.

– Ломбардцы? – Меня от догадки захлестнуло дикой ненавистью. – Гребаные makaronniki!!!

Клинок эспады метнулся в вольте, а затем одним длинным ударом распорол бедро одному и разрубил колено второму ломбардцу. Срыв дистанции, отбив, укол в контртемпе – и третий осел на пол, зажимая пальцами пробитую гортань. Четвертый успел отскочить, но тут же получил секирой по башке от ворвавшегося в зал жандарма. Ну наконец-то…

– Патрик, никого не добивать, проверить весь шатер!.. – бросил я одному из появившихся офицеров охраны и выскочил в коридор. – Я – за главным убийцей…

Прихватив плащ и шапку, понесся к посту первого круга охраны.

– Кто пустил сюда ломбардцев? – схватил за горло сержанта и притянул к себе. – Кто, мать твою?

– Дык, дык… – Сержант никак не мог связать слова.

– Говори, сука!

– Дык господин Кампобассо провел… Пароль назвал и приказал пропустить. Сказал, что для усиления охраны, по распоряжению самого государя…

– Повешу тебя, идиота… Сам он где?

– Дык откуда мне знать… Оный господин сразу ускакал.

– Твою же… – Я со злости толкнул его в сугроб.

– Жан, что случилось? – Рядом соскочил с лошади Миддлетон.

– Было покушение на государя. И это покушение устроил де Монфор.

– Его люди в полночь снялись с позиций и ушли… – мрачно сообщил бритт. – Как только мне доложили, я сразу…

– Зараза!!! – ругнулся я и склонился к сержанту. – Как давно это было?

– Дык с пару часов назад.

Ушел, уже не догонишь…

Возле шатра герцога царила жуткая неразбериха. Я протолкался ко входу и сразу наткнулся на Оливье де ла Марша.

– Жан, вы…

– Не успел, скорее всего – он уже далеко. И его корпус тоже…

– Матерь божья… – Оливье перекрестился. – Вернулись наши разведчики и доложили, что армия Рене уже в пятнадцати лигах. Но… хватит об этом. Вас хочет видеть государь.

В кабинете герцога уже собрались все военачальники. Сам Карл молча сидел в кресле и с неимоверно злым видом теребил в руках походную корону. Увидев меня, встал, сделал шаг навстречу и троекратно обнял. Потом отстранился и гневно закричал:

– Лекаря сюда, не видите – барон ранен!

– Сир… – Я попытался поклониться и только сейчас почувствовал боль в предплечье.

– Молчите, Жан. – Карл бережно усадил меня в кресло и сам стал стягивать с моей руки латную перчатку.

– Сир, прошу вас отдать команду послать эскадру по западной дороге вдоль реки. Никола де Монфор скорее всего ушел этим путем. И, возможно…

– Его накажет Господь, – убежденно заявил герцог. – А мы пока займемся армией Лотарингца…

Вот что тут скажешь? А ничего…

Особой медицинской помощи не понадобилось: сущие пустяки – всего пара неглубоких порезов, так что через несколько минут я принял участие в военном совете. Где Карлуша и объявил, что битве – быть. Ему попробовали возражать, в том числе и я, но быстро заткнулись, углядев свирепое выражение лица государя. Я же говорю – Карлуша полностью слетел с катушек, но в связи с царственным положением пациента в смирительную рубашку его ну никак не упаковать. Вот где себе найти разумного государя? А хрен его знает. Эх, судьба-судьбинушка…

Кстати, диспозицию герцог изложил довольно дельную, даже я не нашел, к чему придраться. Он собрался встретить Рене в очень тактически выгодном месте, отсидеться за полевыми укреплениями, нанося всяческий урон, а уже потом по возможности контратаковать кавалерией. А что, может и получиться… В артиллерии у нас как всегда полное превосходство – мы с мэтром Пелегрини повытаскивали из арсеналов все старье и по возможности переставили его на новые лафеты. Даже успели отлить партию из десяти новых серпентин, но, к сожалению, они еще не прибыли. Где-то на подходе, тащатся вместе с моим мэтром артиллерии. Так вот, пушек у нас сравнительно хватает, местность для обороны весьма благоприятная, кавалерии тоже должно хватить для контрудара.

Словом, все как бы хорошо, за исключением одного момента. Насколько я понимаю, сейчас, когда все наемные ломбардцы ушли, наша армия стала чуть ли не в четыре раза меньше, чем армия Рене…

– Барон ван Гуттен…

– Сир… – Я вынырнул из размышлений и преданно уставился на герцога.

– Вам мы доверяем осадный корпус, который останется под стенами города на случай вылазки горожан. В его состав войдет рота кондюкто шевалье ван Брескенса, двадцать пятая и двадцать шестая роты…

Я дослушал Карла и склонил голову:

– Сир, мы оправдаем ваше доверие, но…

Но меня уже никто не слушал – совет закончился, и вельможи отправились по своим подразделениям.

Какого хрена? Почему он меня оставил? Боится, что опять все лавры победителя отберу. Но в данном случае все может случиться совсем наоборот. Какая, к черту, победа? Почему?

– Спасибо, Жан. – Ко мне подошел Ле Гранье. – Я благодарю вас за спасение государя.

– Это мой долг, но вы-то куда собрались? – Я с изумлением увидел, что шут облачен в комплект парадного готического доспеха из арсенала Карла. При этом Ле Гранье был непривычно серьезен. Можно даже сказать – мрачен. Никогда его таким не видел…

– Куда? – переспросил шут и криво усмехнулся. – Понимаете, Жан, шут – это двойник государя. Его, так сказать, обратное обличье. Государь без шута – это то же самое, что шут без государя. То есть пустое место. Так что мне самой судьбой написано…

Ле Гранье не договорил, обнял меня и проследовал на выход.

Все понятно.

Стараясь гнать из головы дурные мысли, тоже вышел из шатра, сел на Каприза и направился в расположение роты Логана.

Там провел совещание с командирами рот, входивших в мой корпус, затем посетил их расположения и отдал необходимые команды. Действовал как-то отстраненно, на автомате, стараясь думать только о своей задаче.

А потом выгнал всех из своего шатра, достал принадлежности и стал править свой фламберг.

Оселок с приятным шуршанием скользнул по изгибу лезвия…

Неожиданно в голове родился вопрос, и я его задал себе вслух:

– А чего ты хочешь от жизни, Сань?

Смахнул кисточкой из конского волоса невидимые песчаные крупинки с клинка и уверенно ответил:

– Как чего? Прожить жизнь так, чтобы в конце было не стыдно за бесцельно прожитые годы.

Поймал полотном клинка лучик света, выбрал в наборе более мелкий камень и продолжил сходить с ума:

– Это как? Типа построить дом, родить ребятенка и посадить дерево?

Ширк-ширк… неглубокая царапина на металле стала постепенно исчезать…

– Да нет, Санек, подобную сентенцию придумали современные мужики. А я, как ты уже знаешь, сейчас под категорию современных совсем не подхожу. Все намного сложнее.

Льняное масло разбежалось бесцветными капельками по стали…

– Тогда как?

Я повременил с ответом и прошелся бархоткой по клинку. Потом сложил его в чехол, стал перед зеркалом и сказал:

– Понимаешь, Саня, я хочу в конце жизни с гордостью сказать, что никогда не кривил душой перед самим собой. Вот ответ на твой вопрос. Ты удовлетворен?

Неожиданно вместо моей физиономии в зеркале возник конт Жан V Арманьяк, важно кивнул и сказал строгим голосом:

– Я доволен тобой, мальчик мой.

И бесследно исчез.

На душе сразу стало очень спокойно. Я переоделся в свежее белье, сменил доспех на тот, в котором очутился в этом времени, написал письмо дочуркам и приказал седлать Моргенштерна. Потом отдал все необходимые распоряжения, проинструктировал Клауса с близнецами и вышел из шатра.

– Ты все-таки решил? – Логан задал вопрос, впервые за всю историю наших отношений не обращаясь ко мне на «вы».

– Да, Уильям.

– И я решил… – Шотландец широко улыбнулся и подмигнул мне.

– Ох и дубина ты…

– Я Уильям из славного клана Логанов! – расхохотался Тук. – Ну что, поехали?

– Поехали. А скажи, Уильям Логан: тебе не кажется, что мы пара идиотов?

– Это почему? – У скотта на лице появилась недоумевающая гримаса.

– Все понятно. Считай, что этого вопроса я не задавал…

Примерно на половине пути к полю битвы началась сильная метель, и почти одновременно стали раздаваться раскаты артиллерийских залпов. Мы не сговариваясь перешли на галоп и через четверть часа оказались на холме, с которого стало видно разгорающееся сражение.

– Святые угодники… – Тук перекрестился, приметив громадные массы швейцарской пехоты, волнами накатывающиеся на бургундские позиции.

– Не ахай… – Я старался рассмотреть ставку герцога. – Вон же стяги. Давай туда…

Сердце билось, как громадный колокол, но страха не было. Всю мою сущность наполняли дикая радость и жажда боя…

Глава 37

Клинок фламберга с хрустом пробил кожаную кирасу швейцарца и сразу же с резким звоном лопнул от удара врезавшейся в него алебарды. Второй швис, промахнувшись, не удержался на ногах и кубарем полетел на заляпанный кровью снег.

– С-сук-ка… – Я грохнулся сверху и, выдрав мизерикорд из ножен, несколько раз сунул граненое лезвие под мятый пластрон. А затем сразу откатился в сторону, оттирая рукой заляпанное кровью лицо и пытаясь высмотреть на снегу какое-нибудь более серьезное оружие.

– Лога-а-аны!!! – Одновременно с ревом скотта рядом шлепнулась чья-то рука с частью плеча. Пальцы, затянутые в кольчужную перчатку, продолжали судорожно сжимать обломанное древко алебарды.

– Отдай… – Я выдрал оружие из мертвых пальцев и, опираясь на него, попытался встать. Встал – и сквозь кровавый туман в глазах увидел сюрреалистически страшную, леденящую кровь картину.

Все вокруг было усеяно изрубленными телами шамбеланов вперемежку с трупами лошадей и швейцарцев. Тук, рыча что-то нечленораздельное, продолжал рубить своего мертвого противника, уже превратив того в месиво из мяса, костей и мятого железа. Сэр Миддлетон, утробно мыча, пытался встать на ноги, держась обеими руками за торчащее у него в груди сломанное древко списы, и каждый раз падал, все больше загоняя ее в свое тело. Хотел помочь ему, но не успел: бритт, несколько раз дернувшись, замер…

Убедившись в том, что вокруг нас только мертвые враги, я доковылял до шотландца и схватив его за плечо, дернул назад:

– Остынь, мать твою…

Скотт уставился на меня безумными глазами, по инерции рубанул еще раз клейморой и тяжело шлепнулся коленями в кроваво-красную кашу.

Я обвел взглядом трупы и отказываясь верить в увиденное, в отчаянии заорал:

– Живые, ко мне!!!

– Есть живые… – Оливье де ла Марш сидел, прислонясь к кривой сосенке, и держался за торчащий в плече арбалетный болт.

– Вставай, брат. Надо уносить государя… – Я бросился к нему и споткнулся о жутко изрубленный труп в богатом готическом доспехе, украшенном золотой герцогской короной, выгравированной на кирасе. – Что?!

А потом хрипло рассмеялся, вспомнив, что государь лежит раненым неподалеку, а это… это его верный шут Ле Гранье.

– Прости меня, друг… – Попытался закрыть ему глаза, но, не обнаружив их на раздавленном лице, в ужасе отдернул руку.

– Идем, Жан, здесь больше нет живых… – Де ла Марш потянул меня за собой.

Возле великого герцога Бургундии, лежавшего на расстеленном плаще, уже стоял на коленях Логан и пытался его напоить из кожаной фляги.

– Не смей!.. – Я выбил ее у него из рук и услышал позади зловещий шепот ла Марша:

– Жан… Жан… мы не успеем уйти…

Обернулся и увидел небольшой отряд швейцарцев, переправляющихся через узенькую речушку, покрытую ледяной кашей. Уже переправившихся…

Жалко, а мы ведь почти спасли государя. Ну что же…

– Дай сюда… – Я отобрал клеймору у Тука и подтолкнул его к герцогу. – Оливье, Уильям… уносите его…

– Брат… – Гранд-метрдотель на секунду прижал меня к себе и взялся за плащ.

– Брат… – Тук хлюпнул расквашенным носом и ткнулся губами мне в латную перчатку.

– Живо… – Я примерился к мечу и развернулся к врагам. – И не надо меня хоронить раньше времени…

Говорил и прекрасно знал, что вру сам себе. Все, бастард Арманьяк, все. Теперь уже точно все. Да, ты не смог выполнить своих обетов, но зато смог красиво прожить свою жизнь и смог красиво умереть. Слабое, конечно, утешение, но все же… А вообще, как же все глупо…

Рослый швейцарец в латах, криками подгонявший солдат, неожиданно остановился и, закрываясь ладонью от пробившегося сквозь свинцовые тучи солнышка, стал пристально смотреть на меня.

– О, старый знакомый… – Я, опознав своего названого брата Ганса Вальдманна, махнул ему рукой. – Иди сюда, только не рассчитывай, дружище, что я сдамся тебе в плен…

Вальдманн наконец сделал шаг вперед, но зачем-то отвлекся на алебардистов, тыкающих руками в один из трупов. Внимательно всмотрелся в него и кивнул. Швисы взорвались торжествующим ревом, схватили мертвое тело за ноги и потащили обратно к месту сражения. Вальдманн помедлил мгновение, отсалютовал мне, и тоже отправился за ними…

Что за чудеса? И тут до меня наконец дошел смысл случившегося. Они приняли за герцога Ле Гранье!!! Шут, бывший верной тенью своего государя при жизни, сам стал государем после смерти. Жуткая ирония…

Приходя в себя, постоял еще немного и, догнав Уильяма с Оливье де ла Маршем, взялся за плащ. На молчаливый вопрос Тука просто кивнул и сказал:

– Мы будем жить, братец. По крайней мере пока…

А потом тащил непомерно тяжелое тело государя Бургундии и свирепо размышлял о превратностях судьбы. Судьба… Да, именно эта сука властвует миром. Ты можешь трепыхаться в тщетных попытках изменить свое предназначение, можешь даже поверить в свой успех, но… но в итоге все случится так, как тебе предначертано. Ну кто мог знать, что малолетний, всего полгода назад ставший рыцарем Рене с легкостью обдурит маститых военачальников? В том числе меня? И все же обманул, только имитировав лобовой удар, а главные силы направил на обнаженный фланг, чудом переправив основные силы через полузамерзшее болото. И метель скрыла этот его маневр. Судьба, мать ее за ногу!..

Поняв, что сражение проиграно, я возглавил эскадру шамбелланов и все-таки прорубился сквозь швисов в надежде спасти герцога. И спас бы! Но откуда я мог знать, что мы наткнемся на свежий отряд швейцарских арбалетчиков, только подходящий к полю битвы.

Судьба…

Мы бы все равно вырвались… Но скрытое снегом болотце!.. Опять клятая судьба!.. Да пошла ты!..

Изо рта рвались жуткие проклятия, но я все же сумел смирить себя и заткнулся. Лучше молчать и не гневить Господа… и тогда…

– Что тогда? Мне уже все равно… – Я сплюнул и покрепче вцепился в окровавленный плащ.

Попеременно меняясь, мы дотащили Карла до неприметного оврага и остановились, услышав едва слышный шепот:

– Остановитесь… остановите… – Герцог едва шевелил мертвенно-бледными губами. При каждом вздохе из его рта выплескивались сгустки крови.

– Сир… я молю вас не говорить… – Де ла Марш бережно оттер платком кровь с подбородка Карла. – Скоро мы найдем лекаря…

– За… з-замолчи… Ты… – Карл показал взглядом на меня.

– Сир?

– П-помоги… – Рука герцога пыталась стянуть с себя золотую цепь из звеньев, стилизованных под кресала, с подвеской в виде овечьей шкуры. – На к-колени…

– Это он к вам обращается, Жан… – взволнованно прошептал де ла Марш.

Ко мне? Зачем?

Герцог несколько раз вздохнул, собираясь с силами, и ровным торжественным голосом продолжил:

– Я… я, герцог Карл Бургундский, гроссмейстер ордена Золотого Руна, правом, данным мне, принимаю тебя, наследник престола Арманьяков…

Я тупо смотрел на герцога и почти не понимал смысл его слов. Вокруг меня все остановилось, голоса звучали откуда-то издалека, а глаза видели только грудку желтого металла в руке Карла.

Орден Золотого Руна…

Орден Золотого…

Орден…

Я сейчас стану кавалером ордена Золотого Руна? Я?

– Государь! – попытался перебить герцога де ла Марш. – Но как…

– На костях!!! – яростно выкрикнул Карл, закашлялся и, отдышавшись, продолжил: – Прими девиз: «Pretium laborum non vile»[290]…

– Принимаю этот девиз, великий гроссмейстер… – Я взял из ледяных рук орден и передал де ла Маршу, который сразу надел его мне на шею.

– И неси честь и славу… – выдавил из себя герцог последнюю фразу и надолго замолчал.

Молчали и мы, понимая, что владетель Бургундии тратит свои последние мгновения жизни.

– Оливье… – Карл открыл глаза и прикоснулся к руке своего майордома. – Как церемониймейстер ордена, внеси сие событие в анналы…

– Это мой долг, сир… – Оливье де ла Марш торжественно поклонился своему государю.

– Берегите Марию… – Герцог судорожно вздохнул. – И молю… похороните меня тайно, избавив от позора…

После чего закрыл глаза и умер.

Майордом, не скрывая своего горя, зарыдал вслух.

Тук, держа меч Карла крестообразной гардой вверх, торжественно затянул заупокойную молитву.

Я просунул руку под кирасу, объединил в ладони две золотые фигурки и пробормотал:

– Дракон Золотого Руна?

Маленький дракончик и золотая овечья шкура неожиданно вспыхнули жаром, едва не опалив мне руку, а потом медленно остыли. Тело наполнилось непонятной энергией, мысли прояснились, и я понял, что жизнь не остановилась и впереди еще очень много незаконченных дел…

Эпилог

Возле свежей могилы, на кладбище рядом с небольшим монастырем, стояло несколько человек. Босоногий монах-доминиканец с Евангелием в руках и трое дворян в полном боевом облачении. Создавалось впечатление, что дворяне только что вернулись из боя. У одного из них, невысокого и грузного, висела на перевязи рука. У второго, рыжеволосого великана с типично британским лицом, была перевязана голова. Третий, горбоносый брюнет с длинными волнистыми волосами, собранными в хвост, на первый взгляд не имел ранений, но его доспехи были до такой степени изрублены, что казалось просто невероятным, как дворянин сумел уцелеть под таким градом ударов.

– Отче… – Он протянул монаху увесистый замшевый кошель. – Мы благодарим вас за участие.

– Не надо, брат… – Доминиканец отвел руку дворянина. – Это наш долг. Идите с миром.

После чего развернулся и степенно направился в монастырь.

Дворяне постояли немного около могилки и медленно пошли к своим лошадям, привязанным к ограде кладбища.

Рыжий британец обратился к брюнету:

– Монсьор, не могу понять, почему он назвал вас братом?

Дворянин с перевязанной рукой поддержал бритта:

– Да, Жан, мне тоже это непонятно. И почему вы думаете, что наша тайна будет сохранена? Я, к примеру, уверен, что во время соборования настоятель опознал государя.

Тот, кого назвали Жаном, слегка усмехнулся и ответил:

– Оливье, Уильям… Мне нечего ответить. Могу только уверить вас, что все случится именно так, как я сказал. Церковь будет хранить эту тайну вечно. Надеюсь, вы не сомневаетесь в моих словах?

– Я не сомневаюсь… – поспешно мотнул головой бритт.

– Я никогда не сомневался в ваших словах… – Второй дворянин изобразил поклон.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Жан.

– Куда мы сейчас? – Бритт помог товарищу сесть в седло и, кривясь от боли, тоже вскочил на лошадь.

Жан потрепал своего жеребца по холке и спокойно ответил:

– Куда?.. Да ведь ничего не изменилось: у нас есть госпожа, значит, нам есть за кого умирать и есть кому служить.

Его товарищи согласно кивнули и тронули лошадей с места…

Примечания

1

Катары – квазихристианское манихейское религиозное движение, распространенное в XI–XIV вв. в ряде стран и областей Южной Европы. Для борьбы с этой ересью римские папы в XIII в. организовали крестовый поход под предводительством французского графа Симона де Монфора.

2

Латные перчатки – элемент доспеха, защита кисти. Кожаная перчатка, обшитая комбинацией стальных полос. Элемент готического доспеха.

3

Дага – кинжал для левой руки длиной до 60 см с усиленной гардой. Гарды были в форме чаши, широкой пластины или дужек.

4

Эспада (исп. espada) – испанский одноручный меч с прямым узким обоюдоострым клинком. Мог оснащаться сложной корзинчатой гардой.

5

Колет – мужская короткая приталенная куртка с привязными рукавами (без рукавов – жилет), обычно из светлой кожи, надевавшаяся поверх дублета в XV–XVII вв. В варианте поддоспешника – то же, что и гамбизон.

6

Мулине – в фехтовании: связки из различных приемов.

7

Латная юбка – элемент доспеха. Являлась продолжением кирасы и как бы частью ее. Могла по длине доходить до колен.

8

Набедренник – элемент доспеха, предназначенный для зашиты бедра.

9

Поножи – часть доспехов, которая защищает переднюю часть ноги от колена до щиколотки.

10

Наколенник – элемент доспеха, предназначенный для защиты колена.

11

Горжет – стальной воротник доспеха для защиты шеи и горла.

12

Тарч – название щитов, применяемых европейскими рыцарями в XIII–XVI вв. Выгнутые щиты различной формы, обычно имевшие локтевое крепление, один ремень надевался на предплечье, а второй зажимался в ладони. На правой стороне иногда делался вырез, предназначенный для фиксации копья.

13

Арбалет – ручной механический лук.

14

Тул – футляр для стрел, колчан.

15

Бастард (оружие) – «полуторный меч», «длинный меч». Из некоторых источников следует, что названием своим он обязан тем, что крепился не к поясу владельца, а к седлу лошади.

16

Арбалетный болт – стрела для арбалета. Тяжелее, толще и короче обычной стрелы. Встречались болты, полностью изготовленные из металла. Болт имел большую пробивную силу, чем обычная стрела.

17

Корпия – растеребленная ветошь, нащипанные из старой льняной ткани нитки, употреблявшиеся как перевязочный материал.

18

Жак д’Арманьяк, герцог де Немюр – двоюродный брат Жана V графа д’Арманьяка. Преследовался Людовиком XI, как и остальные члены семьи Арманьяк. В 1476 г. он был осажден в своем замке, сдался на милость победителя, год провел в Бастилии и после длительного процесса осужден и казнен в Париже.

19

Протазан – колющее древковое холодное оружие, разновидность копья. Имеет длинный, широкий и плоский металлический наконечник, насаженный на длинное – до 2,5 м древко.

20

Роберт I Брюс (1274–1329) – король Шотландии, организатор обороны страны в начальный период войны за независимость против Англии, основатель королевской династии Брюсов.

21

Черный Дуглас – Джеймс Дуглас, шотландский полководец в период войны за независимость Шотландии. Сподвижник Роберта Брюса, который в 1329 г. завещал своему другу и сподвижнику сэру Джеймсу свое сердце.

22

Эдуард III – он же Эдуард Карнарвонский (1284–1327) – английский король (1307–1327) из династии Плантагенетов, сын Эдуарда I.

23

Лэрд – представитель нетитулованного дворянства в Шотландии.

24

Епитимья – добровольное исполнение христианином определенных «дел благочестия», предписанных ему духовником за грехи в результате предшествовавшей исповеди.

25

Фома Аквинский – средневековый философ и теолог, систематизатор ортодоксальной схоластики, основатель томизма, монах-доминиканец.

26

Лига – мера длины. 1 французская лига (почтовое лье) = 2 милям = 2000 туазов = 3,3898 км.

27

Сеньор (лат. senior – старший) – 1) землевладелец, владетель сеньории, имеющий в своих владениях права государя. Обладал правом суда и расправы над своими подданными, набирал войско из своих вассалов и ополчение из крестьян. Собирал налоги. Крупные сеньоры чеканили собственную монету. Жители городов на территории сеньории подчинялись сеньору; 2) феодал, в личной зависимости от которого находились более мелкие феодалы – вассалы; 3) титул высокопоставленного нобиля в Риохе, аналогичный леоно-кастильскому конде (графу); 4) титул дворянина, стоящего ниже барона и не имеющего права на обращение «дон».

28

Вальтрап – толстое суконное покрывало под седлом.

29

Идиот (лат. Idioto) – в Средневековье так называли в католицизме монаха, не знающего латыни.

30

Варфоломеевская ночь – массовая резня гугенотов в Париже, устроенная католиками в ночь на 24 августа 1572 г., в канун дня святого Варфоломея.

31

Камиза – нижняя рубашка. Могла быть просторной либо облегать тело благодаря шнуровке, которая собирала ткань на боках. Женская камиза была длиной до пят и часто без рукавов.

32

Приемы маневрирования – в фехтовании; шаги, скрестные шаги, скачки, бег, закрытия после выпада.

33

Батман – в фехтовании: удар оружием по клинку противника с целью его поколебать или вывести за пределы поражаемой поверхности.

34

Контртемп – нападение с целью опередить атаку противника.

35

Финт – в фехтовании: угрожающее движение оружием, вызывающее у противника защитную реакцию.

36

Шотландский палаш – колюще-рубяшее оружие конца XV – начала XVII в. с прямым клинком односторонней или полуторной заточки. Клинок широкий к концу. Сложный корзинообразный эфес.

37

Кольчуга панцирного плетения – кольчуга, изготовленная из плоских, рубленных из листа, а не свернутых из проволоки колец. В большинстве кольчуг кольца сваривались или заклепывались. Иногда часть колец была заклепана, а часть – просто вырублена из листа, что упрощало и удешевляло производство.

38

Фальшион (фальчион) – европейское клинковое оружие с расширяющимся к концу коротким клинком с односторонней заточкой. Название оружия предположительно происходит от лат. falx – коса.

39

Шевалье – в Средние века словом chevalier называли во Франции странствующих рыцарей. Рыцарь в феодальном ополчении назывался башелье (бакалавр).

40

Шарль IV д’Арманьяк, виконт де Фезанзаге – младший брат Жана V графа д’Арманьяка. Провел во французской тюрьме 13 лет. Все это время подвергался пыткам и издевательствам. По некоторым историческим данным у него даже вырвали зубы. Освобожден только после смерти Людовика XI. Карл VIII формально возвратил ему все фамильные владения.

41

Вольные лучники – подразделение пехоты, созданное французским королем Карлом VII из подданных третьего сословия. Получили это название из-за того, что были свободны от налогов, но обязаны были нести военную службу по приказу короля. Отличались низкой военной выучкой.

42

Путь Святого Иакова – знаменитая дорога паломников к могиле апостола Иакова (Сант-Яго) в испанском городе Сантьяго-де-Компостела. Пролегает в том числе через города Флеранс и Ош в Гаскони.

43

Лал (лалл, лалик) – устаревшее собирательное название для большинства драгоценных камней красного или кроваво-красного цвета: в основном красной шпинели и рубина.

44

Еврейский квартал – улицы и районы города, отведенные властями для проживания евреев. В Средневековье евреи могли поселяться только в отведенных им местах.

45

Кольчато-пластинчатый доспех – разновидность доспеха из металлических пластин, соединенных друг с другом при помощи отдельных колец или вставок кольчужного полотна, зачастую дополненный кольчужными рукавами, полами.

46

Юшман – кольчато-пластинчатый доспех, который от бехтерца отличается значительно более крупными передними пластинами, вплетенными с небольшим нахлестом. На спине пластины были меньше, чем на груди, и их число было больше. Общий вес доспеха составлял 12–15 кг.

47

Бармица – элемент шлема в виде кольчужной сетки (иногда вместо кольчуги использовался ламелляр или кольчато-пластинчатое полотно), обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях – грудь и нижнюю часть лица.

48

Наручи – часть доспеха, защищающая руки от локтя до кисти.

49

Хаудеген – тип длинноклинкового оружия. Основной характеристикой хаудегена считается наличие корзинчатого эфеса при отсутствии крестовины. Подобное оружие часто встречалось в Англии под названием «покойницкий меч».

50

Миланский доспех – полный рыцарский доспех начала XV – середины XVI в. Простота, надежность и максимальная защита тела. Характерные черты: гладкие округлые формы, увеличенный левый налокотник и большое количество ремней, скрепляющих латы.

51

Армет (армэ) – рыцарский шлем XV–XVI вв. В отличие от гранд-бацинета, в армете бувигер из двух раскрывающихся лицевых половинок составлял единое целое с остальными частями шлема. В закрытом положении фиксировались штифтом на подбородке.

52

Хауберк (хоуберк) – вид доспеха. Кольчуга с капюшоном и рукавицами (капюшон и рукавицы могли выполняться как отдельно, так и составлять единое целое с кольчугой), дополненные кольчужными чулками. В XIV в. постепенно выходит из употребления в связи с распространением латно-бригантинных элементов защиты.

53

Фламберг – тип длинноклинкового оружия с волнистым, подобным языку пламени клинком. В силу особенностей заточки наносил ужасные рваные раны, а также имел усиленные возможности для пробития брони. Мог быть двуручным, полуторным и реже одноручным.

54

В расхлест – устаревший фехтовальный термин. Серия быстрых последовательных ударов, наносимых с разных сторон.

55

Дестриер (дестрие, декстер) – средневековая порода рыцарских боевых коней. Очень высокие, мощные кони, достигающие около тонны веса и роста в холке 180–200 см, хотя особенно ценились выучкой, выносливостью и породой, а не большим ростом.

56

Моргенштерн (нем. Morgenstern – утренняя звезда) – с XIV по XVII в.: булава с шипами, вкрученными в било. Предназначалась для нанесения пробивающих рыцарские латы ударов.

57

Турский ливр – основная счетно-расчетная единица во Франции 1230–1803 гг. Имеет прозвище «монета, которой никогда не было». Турский ливр использовался как мера стоимости. Как монета ливр выпускался только один раз в 1656 г. весом в 8,024 г (7,69 г серебра).

58

Эскудеро (исп. scudero, букв. «щитоносец») – оруженосец. Лицо благородного происхождения, находящееся в услужении и обучении у кабальеро. Готовящийся сам стать кабальеро.

59

Баклер – круглый кулачный щит 20–40 см в диаметре, чаще всего металлический. Мог оснащаться специальным острием, крепившимся по центру, которым вполне можно было атаковать.

60

Соль (фр. sou – су) – денежная единица и монета Французского королевства 2-й половины XIII–XVIII вв. Составляла 1/20 ливра (фунта) и = 12 денье. Изначально серебряная монета, затем биллоновая. Вес около 0,39 г.

61

Курсе – порода рыцарских лошадей.

62

Салад – группа шлемов конца XIV – начала XVI в., ведущая свое происхождение от бацинетов, различных по форме (от похожих на каску до похожих на шляпу), но имеющих в качестве общей черты наличие длинного назатыльника.

63

Глефа (глевия) – древковое оружие пехоты с длинным (до 60 см) наконечником шириной 5–7 см. Наконечник имеет вид заточенного только с одной стороны фальшиона.

64

Алебарда – род колюще-рубящего холодного оружия, широкий длинный топор с лезвием различных форм, насаженный на длинное древко, имеющее наконечник в виде копья.

65

Псы Господни (доминиканцы) – название ордена нищих братьев-проповедников (лат. – домини кани). На гербе нарисован пес, держащий в зубах факел. Католический монашеский орден, основанный испанским монахом св. Домиником в 1214 г. в Тулузе для искоренения катарской ереси.

66

Наплечник – элемент доспеха, представлявший собой куполообразно выгнутую стальную пластину, прикрывавшую плечо, либо несколько таких пластин, скрепленных между собой.

67

Котта (она же сюркот, она же котт-д-арм) – одежда, носившаяся поверх доспеха, имевшая цвета и символику рыцаря или подразделения вассалов или духовно-рыцарского ордена. Герб или символ ордена на котте вышивался цветными нитками.

68

Гамбизон – вид поддоспешника. Появился вместе с широким распространением кольчужных рубах.

69

Цвайхандер (нем. zweihander), или биденхандер (нем. bedenhander), в переводе – «для двух рук»: двуручный меч ландскнехтов и швейцарской пехоты позднего Средневековья и эпохи Возрождения.

70

Мизерикорд – кинжал милосердия. Им добивали раненых на поле боя. Имел узкое граненое либо плоское с ромбовидным сечением лезвие для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов.

71

Скьявона – разновидность клинкового оружия, одна из трех наиболее распространенных форм мечей с корзинчатой гардой, вместе с шотландским палашом и хаудегеном.

72

Дукат (итал. ducato) – название серебряных (с 1140), затем золотых (с 1284) монет. Впервые появились в Италии и позже стали выпускаться в других странах Европы. Вес 3,5 г 985-й пробы золота. В Венеции назывался цехином.

73

Шнеппер – короткий арбалет, стреляющий пулями, имеет двойную тетиву, в центре которой находится специальный мешочек для помещения туда пули. Пулевые арбалеты появились в самом начале XVI в. и были двух типов: испанские и немецкие шнепперы и отличавшиеся от них по конструкции итальянские балестры.

74

Сарацины – устар. название, употреблявшееся в Средние века на Западе по отношению ко всем арабам и мусульманам.

75

Аркебуза – гладкоствольное дульнозарядное фитильное ружье. Изобретено в 1379 г. в Германии. В XV в. аркебуза трансформировалась в ручное огнестрельное оружие. Калибр около 20 мм. Приклад изогнутый, при стрельбе брали под мышку.

76

Вилланы – категория феодально зависимого западноевропейского крестьянства в Средневековье. Отличались от сервов, как крепостные крестьяне от холопов на Руси. Имели право перехода от одного сеньора к другому, свободу брака и наследования имущества.

77

Сервы (от лат. servus – раб) – рабы, полностью подчиненные своему сеньору и служащие в усадьбе или замке феодала. Находились в личной, поземельной и судебной зависимости от сеньора.

78

Рутьеры – одно из названий наемных отрядов в Средневековье.

79

Флагеллантство – движение «бичующихся» (от лат. flagellum – бич, кнут). Возникло в XIII в. Флагелланты в качестве одного из средств умерщвления плоти использовали самобичевание, которое могло быть как публичным, так и келейным.

80

Аскеза – преднамеренное самоограничение, порой включающее самоистязание, с целью достичь высоких духовных целей.

81

Гельский язык – основной шотландский диалект.

82

Окситанский язык, окситан – провансальский язык, каталонский язык, лангедок – относится к романской группе языков. Язык коренного населения Окситании – юга Франции, и ряда сопредельных районов Испании и Италии. В Средние века был языком законодательства и юриспруденции, на нем создана богатая литература.

83

Васконский язык (Эускара) – общий для гасконцев и басков язык.

84

Ютланд (полуостров Ютландия) – будущая земля Шлезвиг-Гольштейн в ФРГ.

85

Остров Руян – остров в Варяжском (древнее название Балтийского моря) море. Реально существующий прообраз острова Буян из славянских преданий и сказок.

86

Варяжское море – Балтийское море.

87

Бригантина (бриганта) – доспех XIII–XVII вв. из стальных пластин на кожаной или тканевой основе с перекрыванием пластинами краев друг друга. Бригантина с латной зашитой конечностей составляла латно-бригантинный доспех. Также существовал кольчужно-бригантинный, шинно-бригантинный и полный бригантинный доспех.

88

Контесс (контесса) – графиня, жена конта (графа).

89

Донжон – главная башня в феодальных замках. В отличие от башен на стенах замка, донжон находится внутри крепостных стен. Крепость внутри крепости. Наряду с оборонительной функцией донжоны служили жилищем феодалов.

90

Левретка – собака декоративной породы (другие названия – малая итальянская борзая, итальянский грейхаунд). Порода, уходящая корнями в глубокую древность.

91

Машикули – навесные бойницы, расположенные в верхней части крепостных стен и башен, предназначенные главным образом для вертикального обстрела штурмующего стены противника, забрасывания его камнями и т. п.

92

Барбакан – фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость.

93

Герса – опускная решетка в крепостных воротах. Подъем и спуск герсы производятся канатной системой с помощью противовесов.

94

Сенешаль – судебный чиновник, исполнявший в Южной Франции обязанности, которые на Севере возлагали на бальи: вершить суд и возглавлять администрацию, ведать военными вопросами и управлять финансами определенного региона, носившего название сенашальства.

95

Портшез – небольшие носилки в виде ящика с сиденьем внутри; род паланкина.

96

Колесцовый замок – механическое приспособление на оружии, предназначенное для воспламенения пороховой затравки. В колесцовом замке искра возникает вследствие трения зубчатого колесика о пирит. Завод пружины, вращающей колесо, производится специальным ключом.

97

Мар – средневековая французская мера веса. От 250 до 280 г. 1 мар = 8 унциям = 1152 карата = 4608 гран.

98

Пирит – минерал. Греческое название «камень, высекающий огонь» связано со свойством пирита давать искры при ударе. Благодаря этому свойству использовался в замках ружей и пистолетов до использования кремня.

99

Кринет – часть конского доспеха, использующаяся для зашиты шеи. Могла изготавливаться как в тяжелом варианте – из металлических пластин, так и в легком – из стеганой материи с подложкой из кольчужного полотна.

100

Накрупник – часть конского доспеха, использующаяся для защиты крупа. Изготавливалась как в тяжелом варианте, так и в легком.

101

Ми парти (фр. Mi parti, букв. разделенный пополам) В XIV–XV вв. считалось модным, если левая и правая половины одежды были разного цвета. Комбинации цветов указывали на социальное положение, степень знатности, принадлежность к тому или иному роду.

102

Альбигойские войны – серия военных кампаний по искоренению ереси катаров в Лангедоке в XIII в., инициированных римско-католической церковью.

103

Оммаж (фр. hommage), или гоминиум (лат. homagium или hominium), – в феодальную эпоху: одна из церемоний символического характера; присяга, оформлявшая заключение вассального договора в Западной Европе Средних веков.

104

Эдикт (лат. edictum – объявление, от edicere – объявлять) – нормативный акт. В русском языке аналогом эдикта как термина и правового акта является указ. Имеет сходство и с таким правовым актом, как декрет.

105

Ордонанс (фр. ordonnance – приказ) – королевские указы во Франции и Англии, имевшие силу государственных законов. В Англии – без обязательного утверждения их парламентом. Во Франции ордонансы появились во 2-й половине XII в. В XV в. установлена практика, по которой ордонансы приобретали силу закона только после регистрации их парламентом.

106

Лиард (фр. Hard) – первоначально монета из Дофине = 3 дофинских денье. Монету чеканили из биллона. При Людовике XI стала общефранцузской монетой = 3 турским денье. Вес монеты 1,2 г, проба серебра – 250.

107

Унция – в средневековой Франции была равна в среднем от 32 до 38 г.

108

Дамуазо (фр. damoiseau от лат. domicellus) – название сыновей феодальных сеньоров, пока они подготовлялись в качестве пажей и оруженосцев к принятию рыцарского сана.

109

Жак – одно из названий гамбизона, стеганый поддоспешник, мог служить самостоятельным видом доспеха у простых воинов, не имеющих средств на более дорогую защиту.

110

Третье сословие – население в католических странах в Средние века делилось на три сословия. Священники и клир были первым сословием. Второе сословие – дворяне. Третье – все остальные, но в основном под третьим сословием понимались купцы и горожане.

111

Бастида – небольшие укрепленные селения на юге Франции XII–XV вв., окруженные валом с башнями для защиты от внезапных нападений.

112

Парфорсная охота – охота верхом на лошадях.

113

Ваганты – в XI–XV вв.: бродячие певцы, способные к сочинительству и исполнению песен или сказаний. Часто были лицами духовного звания или студентами.

114

Дублет – мужская верхняя одежда, распространенная в Западной Европе в период с 1330 по 1670 г. Также назывался и стеганый поддоспешник.

115

Рапира (нем. Rapier, от фр. rapiere, изначально исп. espadas roperas: букв. «меч для одежды», т. е. не для доспеха) – преимущественно колющее клинковое оружие, разновидность шпаги, в изначальном значении – длинная шпага, в отличие от «боевой» шпаги слишком легкая для нанесения рубящего удара, тем не менее в классическом варианте имеющая лезвия.

116

Эннен – остроконечный средневековый женский головной убор.

117

Пурпуэн – разновидность мужской верхней одежды в Средние века.

118

Святой Волюзьен – в Фуа расположено аббатство Сен-Волюзьен, в котором находится церковь, где в усыпальнице хранятся мощи святого Волюзьена. Данный святой считается покровителем Фуа.

119

Скотты – самоназвание шотландцев. Скоттия – Шотландия.

120

Ассо – фехтовальный термин в старинной школе фехтования. Обозначает последовательное повторение пройденного материала.

121

Понс из Перпиньяна – реальная историческая личность. Знаменитый мастер клинка из Испании. Совместно с мастером Педро де Торре в 1474 г. написал один из первых трактатов об использовании холодного оружия.

122

Аппель (или темпе) – вызвать противника на удар, то есть спровоцировать к нападению или рефлекторному движению.

123

Терс – удар, наносимый по правую сторону рапиры противника, кисть руки при этом повернута вниз.

124

Реприз (или ремиз) – возобновленный удар, необязательно тот же (в совр. терминах ремиз – контратака, реприз – повторная атака).

125

Туаз – французская единица длины, использовавшаяся до введения метрической системы. 1 туаз = 1,949 м.

126

Круазе (устаревшая терминология) – отбив шпаги противника вскользь, мгновенным ударом по ее слабой части.

127

Фланконад (устаревшая терминология) – удар, наносимый, когда рапиры соединены левыми сторонами и противник держит руку высоко поднятой. В этом случае, взяв сильной – ближней к эфесу – частью своего клинка слабую часть рапиры противника, колют его в бок, направив удар под руку, не выворачивая кисть.

128

Ронсен – рыцарский конь для передвижения. Меньший по размерам, чем дестриэр или курсе и следовательно – более подвижный.

129

Кастенбруст (нем. Kastenbrust, букв. – коробчатая грудь) – рыцарский доспех севера Европы 1-й половины XV в. Помимо коробчатой кирасы, для этих доспехов были характерны шлем гранд-бацинет и латные перчатки. Характерными чертами его были угловатый силуэт и очень длинная латная юбка.

130

Тальвар – индийская сабля. Появилась в XIII в. или чуть позже. Наибольшей популярностью пользовалась в Северной Индии в эпоху Великих Моголов, бытовала вплоть до XIX в.

131

Ибекс – горный козел, обитающий в Альпах и Пиренеях. Имеет могучие длинные рога, достигающие длины свыше метра.

132

Камарга – старейшая, еще кельтская, французская порода лошадей, облагороженная арабской кровью. Рост 135–148 см в холке, необыкновенно нарядная светло-серая масть.

133

Спитцинер – пехотинец, вооруженный длинной пехотной пикой – «спицей».

134

Фашина (нем. Faschine) – связка прутьев, пучок хвороста, перевязанный скрученными прутьями (вицами) или проволокой. Применяется в фортификационном деле для оборудования полевых укреплений, заваливания рвов, укрепления откосов.

135

Серпентина (англ. serpentine – «змеевидный») – тип орудий XV в. Более крупные, чем кулеврины. Калибр от 50 до 150 мм. Подразделялись на тяжелые, средние и легкие.

136

Фальконет (англ. falconet – молодой сокол) – название артиллерийского орудия калибром 45–65 мм.

137

Кракинен – арбалет с немецким воротом.

138

Немецкий ворот – реечно-редукторный ворот, работающий по методу домкрата. Назван по месту изобретения.

139

Левант – общее название стран восточной части Средиземного моря.

140

Списа – пехотная пика. Имела трехгранный наконечник и древко длиной обычно 3–5 м.

141

Павеза – щит прямоугольной формы, нижняя часть могла иметь овальную форму. Павеза часто снабжалась упором, иногда на нижнем крае делались шипы, которые втыкались в землю.

142

Кутюльеры (фр. coutilliers) – французские средневековые солдаты, вооруженные шпагой или лезвием, воткнутым в палку. Обычно имели вспомогательные функции при жандармах и рыцарях, в том числе приканчивали раненых врагов.

143

Шапель – дешевый шлем, производившийся в Европе с XIII до XVII в. Имел цилиндрическую, цилиндрическую с конусом или сфероконическую форму с широкими полями, частично закрывающими плечи. Защиты лица не было.

144

Пластрон – нагрудник.

145

Кондюкто (фр. conducteur) – командир ордонансной роты в бургундской армии.

146

Патар – мелкая серебряная монета в Фландрии.

147

Дизанье (фр. disenier) – в организационной структуре бургундской армии роты делились на взводы из десятка копий. Десятки в свою очередь делились на две неравные части: по шесть и четыре копья. Командиром большей части являлся дизанье, в подчинении которого оказывался командир малой части.

148

Ордонансные роты – регулярные подразделения бургундской армии, пришедшие на смену дворянскому ополчению. Созданы согласно ордонансу от 1469 г., изданному Карлом Смелым Бургундским, благодаря чему и получили такое название.

149

Вагенбург (нем. wagenburg) – передвижное полевое укрепление из повозок в XV–XVIII вв.

150

Жандарм – тяжеловооруженный кавалерист в ордонансных ротах бургундской армии.

151

Спитцеры – пехотное подразделение, вооруженное пиками (списами).

152

Риттер (нем. Ritter) – рыцарь.

153

Ручные кулеврины (от фр. couleuvre – уж). Русский аналог – пищаль. Представляет собой длинную гладкоствольную трубку с «хвостом» на конце, приблизительно в 1 м длиной, стреляющую свинцовыми пулями.

154

Жеребья – рубленая свинцовая картечь. Подобной формы картечины при попадании оставляют страшные рваные раны.

155

Ваппенрок (нем. wappenrock) – немецкий аналог французского слова коттдарме (котта). То есть накидка особого покроя, одеваемая поверх доспехов, с изображением герба владельца или его сюзерена.

156

Эсток (фр. estoc) – двуручный, узкий меч с четырехгранным клинком, он предназначался для уколов в случае потери или поломки всадником пики. Мог оснащаться сложной гардой.

157

Палисад (фр. palissade) – полевое укрепление в виде препятствия или стены из ряда столбов высотой в несколько метров, вертикально врытых или вбитых в землю вплотную или на небольшом расстоянии и соединенных между собой для прочности одним-двумя горизонтальными брусьями.

158

Цапфы – выступы цилиндрической формы на середине ствола орудия, вставляемые в цапфенные гнезда станка. Изобретение цапф значительно упростило вертикальную наводку артиллерийских орудий.

159

Эскадра (фр. escadres) – эскадрон. Эскадронный командир – шеф дэскадр (фр. chief d’escadre).

160

Шестопёр – оружие ударно-дробящего действия. Представляет собой разновидность булавы, к головке которой приварено шесть (реже – более) металлических пластин – «перьев».

161

Мальвазия (мальмазия) – сладкое ликерное греческое вино из винограда с таким же названием. Отличается необычным приятным сладким вкусом и букетом. М. была известна уже в X в.

162

Гульден – золотая монета во Фландрии и Бургундии. В просторечье могла называться еще «Св. Андреем», «Золотым львом» и «Золотым рыцарем» – тоже по изображениям на аверсе. 1 гульден = 1 фунт = 1 ливр = 1 флорин. 1 серебряный гульден = 20 стюйверов. 1 золотой гульден = 28 стюйверов. 1 стюйвер = 1 шиллинг = 1 су = 1 патар. 1 стюйвер = 8 пфеннингов. 4 пфеннинга = 1 гро.

163

Кондадо – испанское название графства.

164

Палето – вид ливреи.

165

Персеваны – помощники герольда.

166

Гербовый король – глава геральдической службы при дворе.

167

Герольд (от лат. heraldus – глашатай) – вестник, церемониймейстер при дворах королей, крупных феодалов; распорядитель на торжествах и судья на рыцарских турнирах.

168

Бургундский Отель – так называли в Европе бургундский двор.

169

Тет-де-пон (фр. Tete de pont – голова моста) – в фортификационном деле: предмостное укрепление, используется преимущественно для создания защитного периметра, в котором могут размещаться войска или имущество, чтобы способствовать дальнейшему увеличению завоеванной территории или служить запасной точкой на случай угрозы поражения.

170

Золотой орел – название флорина по изображенному на нем орлу.

171

Готический доспех – полный рыцарский доспех с сер. XV до нач. XVI в. Отличался большой гибкостью и свободой движений за счет некоторого снижения уровня защиты. Как правило, имел сильное гофрирование и рифление металлических пластин, позволяющее увеличить прочность и уменьшить вес лат.

172

Редут (ит. redotto – убежище, опорный пункт) – полевое, как правило земляное, сомкнутое фортификационное укрепление в виде квадрата, прямоугольника или многоугольника.

173

Веглеры (фр. veuglaires – соколята) – тип артиллерийских орудий, которые могли использоваться как при осаде (крупнокалиберные каноны), так и в полевом сражении. Пик их распространения пришелся на 1440–1460 гг.

174

Бомбардель – бомбарда меньшего калибра.

175

Бомбарда – основной тип средневековой тяжелой осадной артиллерии.

176

Сабатон – латные башмаки с узкими или широкими носами, элемент защиты ступни рыцарского доспеха. С внешней стороны всегда изготавливаются из стали.

177

Алеманы – германцы.

178

Умбон – металлическая бляха полусферической или конической формы, размещенная посередине щита, защищающая кисть руки воина от ударов.

179

Рибодекин – легкая повозка (колесный лафет, тележка) с установленными на ней двумя или более орудийными стволами. По сути представляет собой несколько отлитых из меди или железа пушек, которые установлены на деревянную двухколесную платформу и из которых можно вести залповый огонь.

180

Королевский олень – самец благородного оленя с рогами о десяти отростках.

181

Слава в вышних Богу и на земле мир, людям Его благоволения (лат.) – первая строка древнего христианского богослужебного гимна, доксология, входящая в состав католической мессы латинского обряда и англиканской литургии. – Здесь и далее примеч. авт.

182

Великодушный (лат.).

183

Свободнорожденный (лат.).

184

Доблестный (лат.).

185

Воинственный (лат.).

186

Орден побежденного дракона (лат.).

187

«Оправданно и мирно» (лат.).

188

«О, как милосерден Господь» (лат.).

189

Шайр – порода рыцарских лошадей. Ведет свое происхождение из Англии.

190

Банда – в данном случае: отряд. Так называли подразделения наемников.

191

Фрайхер – барон в немецкой титульной иерархии.

192

Гранд-бацинет – закрытый рыцарский шлем сер. XIV в. В отличие от просто бацинета, имел затылочную пластину, прикрывающую нижнюю часть шеи, и несъемное забрало.

193

Капеллина – вид шапеля. Простой дешевый шлем в виде каски с полями без забрал, бармиц, полумаски и прочих излишеств.

194

Гукер – двухмачтовое судно с грот- и бизань-мачтами. На передней половине судна мачты не было. Название его зависело от назначения: для военного флота – кеч, для торгового – гукер. Парусное вооружение кеча и гукера было одинаковым.

195

Шебека – парусно-гребное судно. Трехмачтовое судно с косыми парусами. Применялось в Средние века и в Новое время на Средиземном море для военных и транспортных целей, а также для пиратства.

196

Конверсос (от лат. слова «перевернутый») – мусульмане или евреи, принявшие христианство под воздействием проповеди или под угрозой изгнания. Выкресты.

197

Формальяж – налог за вступление в брак со свободным лицом либо с сервом из другой сеньории.

198

Право мертвой руки – побор с наследства; обычно феодалы забирали лучшую голову скота.

199

Талья – общее название произвольных повинностей и платежей, взыскиваемых феодалом по собственному усмотрению.

200

Шеваж – поголовная подать.

201

Стойка длинного и вытянутого хвоста (итал.) – термин фехтования на двуручных мечах.

202

Высокая железная дверь (итал.) – термин фехтования на двуручных мечах.

203

Господи, помилуй. Господи, помилуй. Христе, помилуй. Христе, помилуй… (лат.)

204

Христе, внемли нам. Христе, услышь нас. Отче Небесный, Боже, помилуй нас… (лат.)

205

Пасхал – пасхальная свеча. С помощью нее священник благословляет воду для крещения.

206

Рангоут (от нидерл. rondhout, букв. – круглое дерево) – общее название устройств для подъема и растягивания парусов; он обеспечивает их постановку и удержание в штатном (рабочем) положении.

207

Такелаж (нидерл. takelage) – общее название всех снастей на судне или вооружение отдельной мачты или рангоутного дерева, употребляемое для крепления рангоута и управления им и парусами.

208

Бушприт, бугшприт (нидерл. boegspriet) – горизонтальное либо наклонное рангоутное древо, выступающее вперед с носа парусного судна.

209

Фальшборт (англ. bulwark) – ограждение по краям наружной палубы судна, корабля или другого плавучего средства, представляющее собой сплошную стенку без вырезов или со специальными вырезами для стока воды.

210

Фок-мачта – первая, считая от носа к корме, мачта на судне с двумя или более мачтами.

211

Грот-мачта – вторая от носа, самая высокая мачта на парусном судне.

212

Бизань-мачта – третья от носа мачта на корабле.

213

Латинские паруса – треугольные паруса, которые пришнуровываются к длинному, часто составному рейку. Одно из древнейших парусных вооружений, сохранившееся до наших дней в неизменном виде.

214

Килевание (от слова «киль») – наклон судна с целью осмотра и ремонта его подводной части.

215

Легвант – утолщение дульной части орудия.

216

Винград – у гладкоствольной пушки: прилив на казенной части в виде шара.

217

Провинции Той Стороны – общее название при Бургундском Отеле фландрских владений Карла Смелого.

218

Я соединяю вас в супружество во имя Отца, и Сына, и Святого Духа (лат.).

219

Дерьмо (исп.).

220

Мама моя (ит.) – устойчивое выражение, означающее крайнее удивление.

221

Иди ко мне, мой любимый большой медведь (нем.).

222

Слушаюсь, моя королева! (нем.)

223

Пожалуйста, медленней (нем.).

224

Немецкое ругательство, букв. – зеленое испражнение.

225

Солдат (нем.).

226

Хорошо (нем.).

227

Нет (нем.).

228

Романтично… как в романе (нем.).

229

Флорин (ит. fiorino) – название золотых монет, которые впервые начали чеканить во Флоренции в 1252 г. и позже стали выпускать в других странах.

230

Церковный трибунал – церковная организация, которой было поручено «обнаружение, наказание и предотвращение ересей», был учрежден папой Григорием IX в 1229 г.

231

Стюйвер – мелкая серебряная монета, имела употребление в Бургундии.

232

Стрельба плутонгами – в буквальном смысле залповый огонь отдельными подразделениями.

233

Лен – земельное владение, предоставленное феодалом-землевладельцем вассалу на условиях выполнения определенных обязанностей.

234

Шаперон (фр. chaperon) – средневековый головной убор. Вначале представлял собой капюшон с длинным шлыком и пелериной, затем превратился в пышное и достаточно дорогое сооружение, напоминающее тюрбан, дополнительно украшавшийся фестонами.

235

Лига общественного блага (фр. Ligue du Bien public) – коалиция феодальной знати, поднявшая мятеж против политики централизации государства, которую проводил французский король Людовик XI Валуа.

236

Брэ – средневековые трусы. Конструкция аналогична современной мужской модели типа «семейных», но у́же, длиннее и с подколенными завязками.

237

Индульгенция – в католической церкви: полное или частичное прощение грехов, которое давала церковь верующему, а также свидетельство, выдаваемое церковью по случаю отпущения грехов.

238

Доппельсольднер – наемник на двойном жалованье, более умелый и, соответственно, более ценный ресурс для наемной кампании.

239

Клеймора (англ. Claymore) – особый тип двуручного меча, использовавшийся в Шотландии в XV–XVII вв. Название происходит от гэльск. claidheamh mor – большой меч.

240

Люцернский молот – разновидность боевого молота, возникшая в Швейцарии в середине XV века и бывшая на вооружении европейской пехоты до XVII века включительно.

241

Рикассо – незаточенная часть клинка двуручного меча.

242

Баннерет – в феодальную эпоху: рыцарь, имеющий право вести в бой группу людей (часто также рыцарей) под собственным знаменем с изображением его собственных геральдических символов.

243

Шоссы – предназначенная для мужчин разновидность колготок, зачастую имеют гульфик или специальную ластовицу. В Средние века – обычный предмет мужского гардероба.

244

От papillon – бабочка (фр.).

245

Тур – первобытный дикий бык, прародитель современного крупного рогатого скота. Довольно часто встречался в средние века на территории Западной Европы. Это был мощный зверь с мускулистым, стройным телом высотой в холке около 170–180 см и массой до 800 кг.

246

Фальшион, также фальчион (falchion) – европейское клинковое оружие с расширяющимся к концу коротким клинком с односторонней заточкой.

247

Рекогносцировка – разведка, изучение расположения противника и местности перед предстоящими боевыми действиями.

248

Вериги (ст. – слав. верига – цепь) – разного вида железные цепи, полосы, кольца, носившиеся христианскими аскетами на голом теле для усмирения плоти.

249

Ковен – традиционное обозначение устойчивого сообщества ведьм, регулярно собирающихся для отправления обрядов.

250

Неофит – новый приверженец (новообращенный).

251

Фордевинд – курс судна относительно ветра: ветер дует прямо в корму (попутный ветер).

252

Шаутбенахт (от нидерл. schout-bij-nacht – ночной наблюдатель) – адмиральский чин в русском флоте в первой половине XVIII в., соответствовал чину контр-адмирала.

253

Леер – укрепленный на стойках трос, заменяющий фальшборт судна.

254

Банка – сиденье для гребцов на мелких беспалубных судах.

255

Неф – старинное парусно-гребное судно, ставшее по мере развития в XVI в. крупным кораблем с прямыми парусами и сильным артиллерийским вооружением; прообраз парусных кораблей.

256

Бак (нидерл. bak) – надстройка в носовой части палубы, доходящая до форштевня. Баком раньше называли носовую часть верхней палубы (впереди фок-мачты). Служит для защиты верхней палубы от заливания встречной волной, повышения непотопляемости, размещения служебных помещений и т. д.

257

Ют – кормовая часть верхней палубы судна или кормовая надстройка на судне.

258

Цейхвахтер – офицер морской артиллерии, имевший в своем ведении орудия, станки и снаряды.

259

Брейд-вымпел – широкий короткий вымпел, поднимаемый на грот-мачте командирами соединений, дивизионов и командирами отрядов кораблей.

260

Мошна – поясной мешочек-кошелек.

261

Таймшит – судовой документ, составляемый в портах, в котором производится расчет времени, необходимого на грузовые операции в данном порту, и ведется учет фактически затраченного времени.

262

– Под Твою защиту прибегаем, Пресвятая Богородица! (лат.) – из католической молитвы.

263

– Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда (лат.) – из католической молитвы.

264

Наваха (исп. navaja) – большой складной нож испанского происхождения. Возникла наваха из-за запрета для простолюдинов в Испании на ношение длинных ножей. Наваха имела фиксатор в виде пружины со стороны обуха, отжимавшейся с помощью кольца или рычага.

265

Славься, Господь (лат.) – слова католической молитвы.

266

Мисюрка – тип шлема. Представлял собой небольшой шлем, к краям которого обязательно крепилась кольчужная бармица, которая достигала большой длины и полностью или частично закрывала лицо, шею, плечи. Изредка к бармице могли крепиться науши.

267

Вымбовка – деревянный рычаг, служащий для вращения шпиля вручную.

268

Румпель – рычаг для поворачивания руля вручную или механическим приводом.

269

Мертвый якорь – служит для постоянного закрепления знаков для обстановки фарватера и других плавающих предметов ко дну с помощью цепи.

270

Боши – презрительное прозвище, данное немецким оккупантам партизанами Французского сопротивления.

271

Флейт – морское парусное транспортное судно Нидерландов XVI–XVIII вв. Длина этих судов могла в шесть и более раз превышать их ширину, что позволяло им ходить под парусами уже довольно круто к ветру.

272

Дюк – герцог.

273

Аверс (фр. avers, лат. adversus – обращенный лицом) – лицевая, главная сторона монет и медалей, противоположная реверсу.

274

Когг – средневековое одномачтовое палубное парусное судно с высокими бортами и мощным корпусом, оснащенное прямым парусом площадью 150–200 м^2.

275

Ламеллярный доспех (от лат. lamella – пластинка, чешуйка) – общее название доспеха из сплетенных между собой шнуром пластин. Ламелляр обычно существовал в виде корсета-кирасы, часто с длинным подолом, играющим роль набедренников.

276

Бебут – один из основных типов кавказских кинжалов. Вероятнее всего, тюркского происхождения. Клинок изогнутый, двусторонней или односторонней заточки, длиной до 50 см, чаще всего с долами.

277

Нимша – марроканская сабля. Клинок обычно однолезвийный, незначительной кривизны, с двумя долами, боевой конец двухлезвийный. Эфес состоит из деревянной рукояти и стальной гарды в виде четырех дужек с каплеобразными окончаниями, одна из которых изгибается под прямым углом вверх и почти соприкасается с навершием рукояти. Три других дужки, две с одной стороны и одна с другой, отогнуты вниз.

278

Великий Старец Горы – европейское прозвище Хасана ибн Ас-Саббаха, знаменитого предводителя секты исмаилитов-низаритов, прославившейся своими убийцами-ассасинами. Ассасины (хашшашины) – наименование, под которым получили широкую известность в Средние века и в настоящее время исмаилиты-низариты. Предполагается и другое происхождение слова – от арабского «хасанийун», означающего «хасаниты», то есть последователи Хасана ибн Ас-Саббаха.

279

Карьер – самая резвая разновидность галопа.

280

Триптих (от греч. τρι-πτυχος – сложенный втрое) – произведение искусства, состоящее из трех картин или барельефов, объединенных общей идеей.

281

Тайный рыцарский Орден защитников истинной веры – совершеннейшая отсебятина автора. Впрочем, организация Ватикана и его подразделений до такой степени запутанна и полна тайн, что можно вполне предполагать существование в прошлом чего-то подобного.

282

Циркумвалационная линия (от лат. circumvallo – обношу валом) – замкнутая внешняя линия укреплений вокруг осажденной крепости, строившаяся осаждавшими войсками для отражения неприятеля, который подходил извне на помощь осажденным.

283

Шанфрон – элемент лошадиного доспеха, защищающий морду коня.

284

Да́и (цыг.) – мама.

285

Чувихани (цыг.) – ведьма.

286

Марониты – маронитская католическая церковь: древняя христианская церковь, одна из шести восточных католических церквей, имеющих статус патриархата. Большинство исторических общин церкви находятся в Ливане, а также в Сирии и на Кипре.

287

Бард (англ. Barding) – название конского доспеха. Изготавливался из металлических пластин, кольчуги, кожи или простеганной ткани.

288

Барбют (англ. Barbute, ит. Barbotto) – пехотный шлем XV в., в значительной мере закрывающий лицо за счет развитых нащечников.

289

Смерть тебе! Умри, ублюдок! Убить его! (ит.)

290

Награда не уступает заслуге/подвигу (лат.).

Content

Александр Башибузук
Страна Арманьяк: Бастард. Рутьер. Дракон Золотого Руна

Бастард

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Рутьер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Дракон Золотого Руна

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Примечания