Аланд Шабель

Верь, бойся, проси…

«… но егда входи в сие селище, людие сего испусти от клети некоего люта зверя да растешут Князя и сущих с ним.

Но Господь сохрани Благоверного князя; сей секирою своею победи зверя, а пси, яко агнцы, не прикоснулися никомуждо от них…»

Из легенды о Благоверном Князе Ярославе.

Глава I

Клим Рагулин

После суточной смены и такой насыщенной ночи, к сожалению, не в романтическом смысле насыщенной, мир кругом выглядел весьма необычно. Фиолетовые контуры обрисовывали человеческие фигуры, деревья, проезжающие машины, вообще все предметы, на которые падал взгляд. Моментами в глазах они двоились и троились. Клим останавливался, тряс головой, прогоняя это фиолетовое наваждение, когда наваждение прогонялось, брёл дальше. Жаркий, несмотря на утро, воздух был в какой-то дымке, как будто рядом дышала рабочим рвением шахта или металлургический завод. Ошалевшие от духоты коты валялись неподвижными тушками в самых неожиданных местах, лишь бы тень, пусть даже условная. Их извечные антагонисты, разных пород и мастей, вышедшие сами и выведшие своих хозяев на прогулку, уронив языки до асфальта и одуревшие в такой парилке, едва плелись, не обращая внимания на представителей кошачьих, ну уж если и натыкались, брезгливо фыркая, уходили в сторону. Тишина, птицы и те попрятались. Неслышно было весёлого чириканья и прочего присутствия пернатых, обычного для солнечного, летнего начала дня. Только голуби копошились у лужи, не пересыхавшей благодаря постоянной подпитке водой из трещины в трубе, проходящей в этом месте трассы и жизнеутверждающе бьющим родником. Глядя на довольных птиц, невольно им начинаешь завидовать, вот ведь пляжники беззаботные! Так и захотелось превратиться в маленького водолаза, например со спичечный коробок, занырнуть в эту прозрачную, прохладную воду такого чудесного моря-лужи с обломками красных кирпичей на дне, спасаясь от изнуряющей духоты.

Настроение, прямо скажем, «не розовое», состояние, как у заржавевшего робота, ноги словно чужие, дрябло несли непослушное тело на автопилоте. В свободной от мыслей голове, пустой, словно казан после ухи на костерке у реки под вкусную водочку, разве могло родиться что-либо не абсурдное. Вот и возникали желания всяческие, изогнутые не «в туда» прямо скажем.

«Фантазм и сюр…» — кольнула вялая мысль.

Правда, после ночных приключений вряд ли стоило чему-либо удивляться.

«Приду — и спать! Мне таких фокусов не надо, а то и свихнуться не за горами. Я простой житель этого города, а не образец героизма, как Вратарь. Только полторашку пивка взять надо… холодненького… так и сделаю, благо магаз по пути», — обрывками мелькали мысли.

«Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…», — Клим опять потряс головой, но мотив не пропадал. Он поднял взгляд, на четвёртом этаже в открытом окне, свесив ноги на волю, сидел лохматый субъект в разноцветных шортах и наяривал на губной гармошке.

«Дикая картина! И этот какой-то одичалый! Каску бы ему с рогами!» — посетила неодобрительная и вполне логичная по контексту события мысль.

Он с некоторой опаской вгляделся в далёкие контуры редких прохожих, слава Создателю, в рогатых касках со «шмайсерами» в руках, никого. И «пантера» из-за угла не показалась. Хотя недавние, фантасмагорические приключения ясно показали — ожидать можно чего угодно! Да-с, оказывается в этой рутинной, вялотекущей жизни некрупного районного городка могут «закипать и вспучиваться такие сюжетные пузыри», Голливуд со своими придумками отдыхает! И в главных героях, не рекламные белозубые красавчики, не перекаченные бодигарды, не ковбои с терминаторами, а простые, самые нормальные люди. Уж Клим-то это понял чётко! Запросто сейчас можно было ожидать, какую-либо невероятную каверзу, или несуразицу, в любой момент и очень реалистично! Он даже устал удивляться и ужасаться недавним воспоминаниям, перестал остро бояться будущего и рисовать себе в воображении различные кошмары, наверняка усталость притупила в нём все элементарные человеческие эмоции.

Проезжавшая мимо «скорая помощь», одобрительно гукнула лохматому экстремалу с четвёртого этажа клаксоном, мол, — нормальный ход парень, наш пассажир! Продолжай, скоро приедем, заберём! Её шофёр тоже видел и слышал каскадёра-музыканта в одном флаконе.

«В автопарк, с дежурства едут», — проводил глазами Клим. Они часто пересекались в это время, и некоторые водители, узнавая его, иногда приветствовали, помаргивая ближним светом.

Прикупив к пиву пару пицц, сыра и немного «Докторской», заранее предвкушая заслуженный отдых, он заторопился и, завернув на скорости за угол дома, нос к носу столкнулся с симпатичной дивчиной. Каким-то чудом успел пробормотать извинения, сделать пару шагов, уступая путь, как почувствовал, что летит в какую-то яму…

«Или не в яму, может в овраг какой? Только откуда здесь овраги?» — на этом внезапно мысль потеряла логические очертания, кругом потемнело, сознание отключилось, как будто его вынули — и всё! Аут.

Придя в себя, Клим недоуменно огляделся и пришёл к выводу, что он всё-таки сошёл с ума! Да и немудрено — такие за гранью понимания сложности жизненные, что «ни в сказке сказать, ни топором вырубить».

Сколько он был вне рассудка? Неизвестно! Куда его занесло? В голове роились вопросы, но она, бедная, отказывалась служить и отвечать. Неудивительно! В свете последних событий любой нормальный мозг нормального человека не выдержит такого хаоса и отключится, в целях безопасности. Не то поломаешь психическое здоровье, и что? Здравствуй, гнездо кукушки. Нет! Хорошо, что работает, как реле. Отключился на время, и замечательно! Думать потом будем, по крайней мере, когда голова болеть перестанет.

Поднялся кое-как на ноги, мышцы словно ватные, хорошо без сломов и вывихов обошлось, трава мягкая, плавно приняла заблудшего в этих непонятных событиях.

Он невесело усмехнулся, огляделся и замер в невольном восхищении: справа плескалось не то море, не то река необычайной ширины, или может озеро огромное такое. По крайней мере, сколько он ни вглядывался, противоположного берега не увидел, всё-таки, наверное, море. Он давно мечтал в отпуске выбраться на море и вот похоже попал, но радости почему-то не было.

Невысокий, метра в полтора вертикальный обрыв, а дальше тянулся песчаный пляж до воды. Волны накатывали и отступали, оставляя тёмно-коричневые мокрые, убегающие вдаль полосы на белом бликующем от солнца песке. Всё это маняще смотрелось, а солнце освещало и согревало, как будто подталкивало к воде, давай окунись, поплавай! Вот она, мечта курортника, рядом совсем. Но осторожность взяла верх, видимо, не все разумные мысли были убиты, поэтому Клим, пусть машинально и потихоньку, но всё-таки поплёлся вдоль обрыва, не спускаясь к воде.

«Какой дряблый дриблинг!» — так прокомментировала жертва заброса неизвестно куда своё спортивное достижение, при таком самочувствии расшатанного организма. Он даже не успел осознать, что же произошло, отшагав с сотню метров и отмечая, где и что побаливает, когда увидел это. Вернее, этих!

Слева, где начинался лес с какими-то гигантскими, ему неизвестными и диковинными деревьями, выглядывали наружу из-за густого куста два бронированных чешуйчатыми пластинами туловища, на двух когтистых лапах каждое! Огромные лапы активно переступали, два гибких хвоста, мерно изгибаясь, били по высохшей траве, поднимая пыль.

Восхищение от местных красот исчезло мгновенно. Голов, к счастью, он не увидел.

Головы, скрытые высоким кустарником, видимо, кем-то насыщались, судя по доносящему довольному утробному урчанию. Стремглав, по-спортивному, куда и слабость подевалась, он скатился вниз на пляж и, скрывшись от глаз, кои, надо думать, эти головы имели, прижался к песчано-глинистой стене обрыва.

«Да что же это? — пунктиром заморзили смятенные мысли, — куда я попал? Эти твари с экскаватор будут! На этих похожи… как их, на динозавров! Так, обратный ход, срочно!»

Пригнувшись, увязая в песке, побежал вдоль обрыва подальше от страшных существ.

Но, не успев одолеть и десятка метров, он с удивлением услыхал смутно знакомый голос, который тотчас поверг его в ужас!

«Клим Сергеевич! Эй! Где же вы?» — точно по его пути, след в след, семенила та деваха, с которой он так неудачно столкнулся после похода в магазин. Бодро так передвигалась, ручонками размахивала в такт ходьбе, головёнкой с любопытством туда-сюда вертела, ей интересно, видите ли, тут всё. Выделялась она при этом на фоне местного пейзажа, как раздавленная ягода-малина на белой простыне.

Пришлось расшифровываться. Он, высунув голову, зажестикулировал рукой, делая знаки вести себя не так явно, невольно оглянулся и с великим неудовольствием констатировал факт обнаружения их персон чудовищем калибром поменьше. Который покрупнее экземпляр всецело был занят, таки всё же доедал нечто вкусное и не пожелал прерывать трапезу, а вот второй живо вытащил на шум любопытную морду. Облизывая длинным, гибким языком свисающие из кошмарной пасти остатки чьей-то окровавленной плоти, поднял башку, не уступающую размером кабине «Оки», над кустарником и явно засёк их. «Сынок», так про себя окрестил его Клим, издав рык и обогнув «мамашу», довольно резво стал продвигаться в их сторону. Деваха тоже, наконец-то, увидела это милое животное. Визгу не было, лишь смуглое лицо стало белеть, и она вознамерилась было присесть… или прилечь. Увиденное и осознанное бесспорно впечатлило Клима, вызвало мощный впрыск адреналина, ватность в ногах окончательно исчезла, и вовремя! Ему пришлось проявить незаурядную прыть, чтобы не допустить непоправимого и успеть сдернуть эту недотёпу вниз, под обрыв. Вопреки вопившему каждой клеточкой желанию организма бежать от опасности, он, наоборот, схватил девицу за руку и насколько мог быстро поволок её за собой навстречу приближающемуся чудовищу, благо, то, что теперь они исчезли с поля зрения этой твари. Спутница же, бедная, видимо, в полуобморочном состоянии, покорно подчинялась насильственному перемещению. Расчет оправдался — вскоре на то место, где они только что были, сверху сверзилась туша, обвалив край обрыва и, хвала физическим законам, по инерции пробежав узкую полоску пляжа, шумно врезалась в воду.

Прижавшись, друг к другу, они увидели, как это страшилище, потеряв равновесие, завалилось на бок и неуклюже пыталось встать, издавая при этом вопли, от которых резко падало настроение. Недалеко от брыкающегося купальщика из глубины тут же проявилось темное пятно, которое стало к нему быстро приближаться, и над поверхностью поднялась на гребенчатой шее огромная ощерившаяся пасть, из которой лилась вода сквозь клыки-кинжалы. «Сынок», почуяв опасность, жалобно заревел, тут же мощным заводским гудком ответила его «маман».

Лязгнули кошмарные клыки-кинжалы, быстро и ловко вонзились в длинную шею, вода вскипела бурунами и побурела…

— Всё, давай, двигаем отсюда! — шепотом рявкнул Клим и повлёк девицу подальше от этого места, ощущая вибрацию почвы от приближения мамаши и нехорошее предчувствие о желании спутницы в самое ближайшее время потерять сознание.

То, что дальше они увидели и услышали, было незабываемым, хотя, для душевного здоровья лучше бы этого не видеть и не слышать!

«Они сошлись, как танк и поезд!» — так потом продекламирует зритель.

А вот зрительница же от этого зрелища явно стремилась уйти в астрал, закатывала глаза и делала вид, что ей не нравится! Видите ли, ей дурно! Вот оранжерея!

«Её бы в нашенский колхоз, где натурально всё, и вилы, и навоз! Там, что? Тоже бы поминутно впадала в ко́му?» — про себя родил экспромт более адаптированный к перипетиям жизни, Клим.

Тем временем гигантская мамаша, тоже обрушившая солидную часть обрыва многотонным туловом, но устоявшая на когтистых конечностях, огромными скачками преодолела пляжик и с ходу кинулась в бой. Оставив неподвижную тушу «сынка» в покое, огромный гребенчатый ящер принял вызов. Заклацали клыки-кинжалы морского чудовища, заработали зубищи и когти сухопутного монстра, вода кроваво вспенилась вокруг места битвы, рёв стоял оглушающий…

Этого еще не хватало! Попутчица явно утратила адекват, все норовила упасть в обморок и, наконец, ей это удалось. Хорошо ещё, что сумели отдалиться от побоища и вылезти наверх, когда она отключилась.

— Что-то случилось, она отключилась! — неожиданно для себя иронично, но в то же время растерянно, пропел вполголоса на известный мотив её спутник.

Сколько-то он нес её на руках, потом тащил на плече, приговаривая о том: как в последнее время жизнь осложнилась, о своей невезучей судьбе, пославшей ему девицу изнеженную и тяжелую, и что он не терминатор, а она не манекен в отделе мод, и, вообще, он после суточного дежурства. Окончательно выдохшись, он осторожно опустил спутницу в тени какого-то экзотического дерева и огляделся.

Поля битвы было не видно, да и шум баталии уже не доносился.

«Надеюсь, они там друг другом пообедали» — подумал Клим.

— Эй, подруга, выходи, да на друга погляди, — позвал он и попытался встряхнуть девчонку, но безуспешно, та увязла в ауте прочно.

Он огляделся в поисках воды, может ручей где-то поблизости, но, видимо, придётся бежать к морю. Вздохнул, снял рубаху, положил бедолаге под голову и побежал к обрыву, стараясь не думать о близости еще каких-либо тварей. У кромки воды присмотрелся, нет ли сюрпризов и, щедро намочив бандану, опрометью зарысил обратно. Подбежав, выжал влагу на лицо, веки дрогнули, и красавица, наконец-то, открыла глаза.

Попыталась сесть, почему-то сморщилась, с минуту разглядывала Клима.

При других обстоятельствах он бы приосанился, поправил прическу, сделал бы мужественное выражение лица, но сейчас решил не приукрашивать действительность, поэтому только поёжился под изучающим взглядом и терпеливо ждал. Потом невольная туристка осмотрелась кругом, затем опять оглядела своего спасителя и задала вопиющий по своей актуальности вопрос: «Где мы?»

«В мезозое, — хотел ответить наш герой, но понял что это слишком жёсткая шутка, посему сказал правду, — в заднице. Идти сможешь? Давай вставай, надо валить отсюда, и по скорому!»

— Куда идти-то? Вообще, что происходит? Вы можете мне объяснить?

— Не время сейчас для объяснений! Пойми, пожалуйста, спрятаться сначала надо, а уж потом соображать, как, куда и что, зачем, — так убеждая скорее себя, повлек её Клим вглубь леса.

— Ты же видела этих симпатичных зверушек — клацнут раз и нету нас. Пещеру какую-нибудь или древо найти удобное, желательно с гамаком», — доверительно сообщил он о своих планах.

— Господи, какая пещера, о чем вы вообще? Я в магазин за хлебом вышла, а тут чудища какие-то… мне домой надо, — немного сумбурно, но решительно заявила невольная попутчица. Клим остановился и внимательно посмотрел на неё.

— Погоди, тебя, как звать-величать, смуглянка? — наконец догадался спросить старший, он же ведущий в их маленьком коллективе.

Деваха как-то странно покосилась на него.

— Да знаю, ты из первой секции, соседка значит. Но имя-то у тебя должно быть?

— Я вот ваше имя знаю…  — он уловил упрек в голосе.

Клим поморщился, испытывая неловкость и досаду одновременно.

— Послушай, красавица! Не время для лобзаний нежных, хорошо, буду называть тебя Смуглянкой! Зачётный загар у тебя!

— Вы заметили? Надо же, зоркий какой! Может, по такому случаю разглядели и сообщите вашей соседке, где мы и что с нами произошло?

— Не знаю, где мы, — честно сознался Клим, — а вот ты-то как сюда попала?

— Не понимаю, — также честно ответила она, — шла в магазин, вдруг, словно в спину толкнули, и провалилась незнамо куда. Потом не помню ничего, темень сплошная.

— Ну да, ощущения схожи. Одинаково остры, как две кнопки на стуле учительницы, — невпопад мелькнуло немного странное по своей метафоричности рассуждение.

— Далее?

— Когда в себя пришла, вдали вас увидела. Побежала за вами, а вы вдруг пропали. Я так испугалась, а тут ещё эти страшилища!

— Весёлые дела! Куда попали неизвестно, спрятаться негде, шляются какие-то динозавры ростом с телеграфный столб! Ума не приложу, что делать, но уверен, — надо искать убежище типа пещеры, — подытожил старший, с видом бывалого вояжера, снова устремляясь в непонятное куда-то.

— Опять про пещеру! Первобытно, не находите? Ладно, вождь. Ну, найдем мы эту пещеру! Дальше-то что? Не просидишь же там всю жизнь? — отвратительно логично, да ещё с оттенком иронии, поинтересовалась Смуглянка.

— Хорошо, ты что предлагаешь? Шастать туда-сюда по побережью, на радость какой-нибудь саблезубой твари? Ты подумай, что мы знаем? Куда попали? Кто здесь правит бал? Ты бежала следом, что видела? Жильё какое, сапиенсов, быть может? — разразился каскадом встречных вопросов вождь.

— Да, вроде не было людей. И строений никаких не видела. А вот ваш пакет нашла и веткой прикрыла.

Клим остановился и с минуту молчал.

— Какой пакет? С пиццей?

— Не знаю с чем он, большой, синий, там еще эмблема какая-то. Но я уж о нём и не думала, решила вас сначала догнать. Испугалась, исчезли так внезапно, — призналась девушка.

— Так, идем обратно. Только осторожно, договорились? Я впереди, рядовой Смуглянка замыкающим. Форвертс! — и они отважно повернули к побережью.

Пицца это хорошо. И пиво — хорошо, а уж колбаса, и сыр вообще в тему! Батон белого хлеба моментально по-честному разорвали пополам. Но самое главное, что порадовало Клима, это поясная сумка типа барсетки. Он частенько брал её на работу, а перед магазином в пакет убрал. Когда отогнали голод, он сразу же проверил, что в сумке. Она являлась этаким небольшим хранилищем необходимейших вещей, дабы убить время на дежурстве.

Ещё до прихода Вратаря, когда работал один, чтобы время летело незаметно, он старался заниматься чем угодно полезным для себя, естественно. Между обходами времени было достаточно: вот и обтачивал поплавки, чинил будильники, паял, делал сувениры из плекса и камня, знакомым дамам менял обувные набойки, да мало ли дел пока один на дежурстве в офисе. Конечно мониторы без внимания не оставлял, вполне успевал контролировать.

А инструмент приходилось носить с собой, вот в сумке и был толстенький складешок с несколькими лезвиями, шилом и с ножницами, пятикратная лупа, в продолговатой коробке два сверла, пинцет, скальпель и маленький напильничек. В другом отделении плоская коробочка с крючками, грузилами и леской — планировал на выходные наладить донку со звуковым сигналом и подсветкой. От радости, что все цело, он даже забылся на какое-то время, и настрой резво пошел на отметку «положительный».

— Вождь! Ау! Вы спуститесь с облака-то? Дальше что делать будем? — голос Смуглянки вернул на грешную твердь, — я понимаю, ваш этот кинжал, вещь, несомненно, ценная, но не пора ли домой?

Клим вылез из эйфории, сумрачно посмотрел на неё, конечно, она же не знает о ночных ужасах, кои они с Вратарем пережили. Он отчётливо понимал, что это продолжение того кошмара. Зашвырнули его неспроста сюда, но развивать в этом направлении допущения не хотелось, даже в мыслях. Девчонка просто попала под раздачу, не повезло ей. Приглядевшись к ней более внимательно, он только сейчас зафиксировал легкомысленные летние шорты, рубашку с узлом на пупке, бейсболку смотрящую козырьком в сторону. Хорошо хоть кроссовки на ногах прочные, ножки тоже ничего такие, крепкие и загорелые.

«Эх, не мой бы тридцатник», — вздохнул он.

— Вождь, вы куда смотрите? Может, подумаете о чём-либо другом? Например, как домой добраться?

Вот язва! Острокол шипастый! Кактусина колючая!

— Вам, леди, никто не говорил о пользе поразмышлять, однако? Рекомендую! Время у нас несомненно есть.

Рассказывать ей про свои размышлизмы и воспоминания архиглупо, девчонке и так нелегко, в тоже время лишать надежды никак нельзя.

— Слушай, как думаешь, ночи тут холодные? — поинтересовался Клим.

— Вы допускаете…

— Допускаю, что нам придется здесь переночевать, — перебил он, — и надеюсь найти что-то подходящее для этого… ты как, не возражаешь?

Против этого она не возражала, и они дружно встали с поваленного ствола. Клим взял припасенную ветку с крупными листьями подходящей густоты, и так же дружно поплелись они, солнцем палимые… или лучше, судьбою ранимые… нет! Правильней будет — злой волей гонимые.

Шли осторожно по лесной кромке, не выходя на открытое место. Замерли только один раз, прижались к дереву и прикрылись веткой, но, видимо, смуглой послышалось, пошли дальше. Клим ничего не спрашивал. Он тоже почувствовал, как «нечто» недалеко от них, в гуще, выдохнуло так, что захотелось перекреститься. Между тем день, судя по всем приметам, уверенно близился к концу.

— Еще пару-тройку часов и хоть в землю закапывайся, — не совсем жизнерадостно, заметил старший группы.

— Вождь, у вас нет мыслей насчет той расщелины?

Клим её тоже усмотрел, две каменные глыбы словно выросли из-под земли, соприкасаясь верхушками. Если чуток подкопать и закрыть проход, вполне прокатит. Тем более, что вряд ли найдётся место лучше. Вот вам и пещера!

— Как вы, мисс, посмотрите насчет перспективы провести ночь с малознакомым мужчиной, ась? Мама не будет возражать?

После паузы, не дождавшись ответа на столь неприличный вопрос, продолжил, — так, ты собираешь ветки, бери некрупные, где листьев больше. Далеко не уходи, чтобы я тебя видел. Я пока внутри посмотрю, да и устраиваться будем, чувствую, стемнеет скоро.

Оказалось, устроились вполне удачно. Узкая у входа расщелина через метр «раздалась в плечах», как умно заметил вождь. И, вообще, вождь всегда замечает умно! Это так, между делом, на фырканье всякой молодятины из-за кулис.

Места вполне хватило для двоих, подстилка из травы и листьев удалась. Вот только вход защищён слабенько. Заставили ветками. Клим местами сплел их для крепости, но надежда только на то, что супостаты, тати и различные тюремные утеклецы, если таковые имеются, (опять мудрое изречение вождя) не заметят. А спать хотелось не на шутку, день выдался лихой, про ночь лучше и не вспоминать. Тем не менее, дав команду смуглой спать, сам решил караулить, сколько сможет, но смог недолго.

Ночь, однако, прошла спокойно. Смуглянка явно неплохо выспалась, первая упорхнула на чистку перышек, потом вылез Клим, морщась от боли в натруженных мышцах и в намятых боках. Попрыгал, поделал гимнастику, дабы разогнать кровь, умылся, выбрав мелководье, где проглядывалось дно. Кстати, отметил он, вода морская, солёная. Вот почему морщилась юная мадмуазель, когда ей на лицо бандану выжал. Он схватился за голову!

«Будем надеяться, про что-либо неприличное она в тот момент не подумала», — сделал он умственное справедливое предположение, но уточнять у спутницы не стал, просто несколько раз громко заметил о красоте моря, о плотности соленой воды в этом море и т. д.

Потом они держали совет. Первым выступил вождь, обрисовав видимые ему проблемы и поставив задачи. Потом выступало «непринципиально важное, молодое меньшинство», оно лезло с вопросами, критиковало и сомневалось, правда, в конечном итоге уступило фактам и согласилось с разумными предложениями бывалых и авторитетных товарищей.

Итак, им нужна питьевая вода, безопасное убежище и еда, конечно. Остатки магазинных припасов они уничтожили за завтраком, и пока было терпимо, но через несколько часов захочется и есть, и пить. Теперь надо решить куда двигаться?

После первоочередных, стояли задачи не менее важные: скрытное, а значит безопасное передвижение, попутное изучение местной флоры и фауны, и многое другое.

Про понимание того, как их угораздило здесь присоседиться, Клим предпочел помалкивать, не развивать эту тему, дабы не сокрушить и без того хрупкое душевное равновесие молодой леди. На все опасные вопросы он или отшучивался, или бормотал что-то невнятное, когда уж особо доставали, свирепо вращал глазами и сварливо бранился на неумение молодого поколения думать, слушать и наблюдать, желательно молча.

Шли в ту же сторону, что и вчера, также по кромке леса, замаскированные под ходячие кусты, тут уж Клим постарался. Прошли изрядно, пейзаж не менялся, а вот ноги потихоньку начали гудеть.

Только теперь море было слева, с правой же стороны не очень частые кусты и деревья незнакомых пород, а еще правее начиналась настоящая темно-зеленая гуща леса. В том направлении не хотелось и думать.

— Вождь, вы обратили внимание? Ни птиц, ни бабочек. Комаров и то нет. Где стрёкот цикад? Жужжание шмелей? Клёкот орлов?

— Если ты слегка помолчишь, может и услышишь, да?

В чаще происходило движение. Они тут же «укустились» у какого-то мощного дерева, слились с корой, замерли в ожидании.

Нечто немалых размеров продвигалось им навстречу, в направлении, откуда они шли, но слава стакану, в стороне от них. Трещали молодые деревья, шуршали кусты, ощущалась тяжелая поступь. Когда все стихло, они продолжили путь уже без шуточек и вопросов.

«А ведь это вода шумит!» — через час пути услышали оба.

— Отлично, то, что доктор прописал, — заявил старший, когда они вышли к неширокой речке.

Хотя это был, скорее, ручей, чем река, но вода была вкусная, и оба путешественника, скинув маскировку, несколько минут стоя на карачках, впитывали в себя живительную влагу. Потом наполнили полторашку, запас дело святое, присели на отдых.

— Искупаться бы, — как бы попросилась попутчица, — копоть, сажу смыть под душем, съесть холодного язя…  — мечтательно процитировала Семёныча.

Клим воззрился изумленно, потом продолжил в тему, — ты инструктора послушай, что здесь можно, что нельзя! Откедова познания такие, душа моя?

— Отец очень уважает Высоцкого, у него до сих пор магнитофон совдеповский, крутит свои колеса, настрой поднимает.

Уже испытывая симпатию к этому человеку, Клим поинтересовался, — чего же ортодоксально так? Сейчас на дисках всё, что душа пожелает. Качественно.

Но подумав с минуту, добавил, — хотя, можно отца твоего понять. Скорее всего, это ностальгия. Напоминает что-то хорошее, из юности…

Сподвижница глянула с уважением, — а вы, вождь, оказывается склонны к пониманию, анализировать пробуете, но по мне лично, эти шипящие плёнки давно бы в мусорное ведро.

— Это тоже понятно, ты — дитя другого времени. Ничего святого. Слушай, а жена не ругает его? Ну, мать твоя, как она относится к такому увлечению?

Смуглянка помолчала немного.

— Мама умерла два года назад.

Клим опустил голову.

— Я знаю, вы тоже живете без матери. Также два года?

— Год…

— Да, конечно, вспомнила. Вы ещё немного выпивали тогда.

«Немного», — он про себя усмехнулся. Невольно вспомнил то время, как неделю не просыхал после похорон матери. Друзья сочувствовали, были рядом, потом закрутилось. Замелькали какие-то малознакомые и вообще незнакомые личности. Уходили, приходили, что-то уносили, приносили водку и пили. Дверь не запиралась. Климу было наплевать, с полным равнодушием выслушал по телефону о своем отпуске (друзья похлопотали перед хозяевами за него). Братья Саргоевы слыли мужиками резкими, чуть что, и за дверь, но тут пошли навстречу и даже согласились, неслыханное дело, на временщика. А он продолжал пить, прятался от жизни, и чем бы это закончилось, неизвестно. Да хорошо вовремя приехала сестра матери, приехала на девятый день и быстро навела порядок.

Анфиса Николаевна, она же, для своих естественно, Анфа, дама с характером и тяжёлой дланью, с порога оценив обстановку, принялась обстоятельно за чистку рядов. Ряды нежелательных элементов катастрофически таяли с первых же минут её присутствия. Кого лёгким тычком, кого легким пинком, но в результате все летели за дверь.

Последним вылетело из ванны головой вперед некое лохматое существо, вознамерившееся было там прикорнуть и возмущенно чирикавшее, что оно уже там неделю спит и пошли бы все тундрой-лесом…

Открыв дверь головой, существо затихло и куда-то уползло, оставляя шлейф неприятных запахов.

Анфа прибралась в квартире, с порошком повышенной агрессивности вымыла ванну, сходила в магазин, похлопотала на кухне и стала ждать возвращения блудного Клима в себя. Клим проснулся на следующий день и потребовал продолжения банкета!

Анфа молча вылила ему на голову заранее припасенное ведро холодной воды, и жизнь быстро стала набирать смысл. Девятый день провели скромно, съездили на могилку, было несколько подруг матери, потом посидели дома, помянули.

Обнаружилось, что из дома пропало всё мало-мальски ценное: плазма, более сотни дисков с фильмами, проигрыватель дивиди Самсунг, коллекция тяжелых знаков, само собой деньги, естественно сотовый, микроволновка, кофемолка, набор немецких блёсен и прочие приятные мелочи.

Хорошо ещё, что золотые украшения матери да пару икон её подруга припрятала у себя. Отдала Анфе со словами, мол, от греха подальше решила убрать, больно уж Климушка не в себе был…

За иконы-то Клим сильно бы стал переживать, семейные, намоленные. Бабушкино благословение на свадьбу матери, несколько поколений в их родне. Мать не раз говорила, что пока они в доме, ничего плохого не случится, в них наше спасение и помощь, не зря ежедневно звучало — спаси и сохрани!

Тётка перед отъездом велела поклясться памятью матери на предмет отсутствия вина и водки в этом доме, пивка разве раз в неделю. Пообещала звонить, по возможности навещать, оставила немного денег, перекрестила его и уехала.

Немного погодя отпуск закончился, и Клим вышел на работу, всё потихоньку вернулось на круги своя. Конечно, рана сердечная рубцевалась с трудом, тосковал по матери, часто навещал могилку, тяжело было первые недели, как камень на душе лежал. Но не зря говорят, время — лекарь, хоть рубец и остался, но облегчение, особенно после сороковин, всё-таки пришло. Клим слово держал, алкоголь ни под каким видом, так, пивка иногда позволял. Потом жизнь стала насыщенной непонятными и даже невероятными событиями. Появился Вратарь, впрочем, об этом потом.

— Слушай, птенец, так мы с тобой оба круглые сироты? А, нет, ты полукруглая будешь.

У тебя же отец есть. Но, все равно роднит. Ась? Сознайся, чувствуешь ко мне сестринские… сестрянские… сестерские… флюиды, вот! Нет!? Жаль.

— Выговорились? Вождь, нам пора идти. Думаю вправо, наверх на шум. Похоже, там водопад, наверное.

— Спасибо, не фюрером называешь. А что касаемо направления, верный путь указываешь, товарищ сестра. Туда и тронемся. Там, если повезёт, и душ примем, и джакузи с пенкой! Ты как? Не против джакузи с пенкой?

Немного погодя им пришлось форсировать речушку, путь преградили валуны и за ними скала, уходящая круто вверх. Обойдя скалу, наши герои стали подниматься по более пологому склону и, когда выступил седьмой пот, вышли к настоящему озеру.

В озеро с противоположной стороны, действительно, бил водопад, не Ниагара, конечно, но шум стоял такой, что приходилось общаться на повышенных тонах. Немудрено было не услышать нежелательных гостей. Когда Смуглянка, обернувшись к нему (она шла впереди, вождь замыкал шествие), побелела точно также как тогда, когда увидела завров. Клим понял — опасность!

Быстро обернувшись, засек тут же пару отвратных особей, наблюдающих за ними с неподдельным гастрономическим интересом. Особенно не понравились их зубастые пасти и когтистые лапы, каждая была размером с крупную собаку, только чувствовалось гораздо опасней.

— Давай к водопаду, быстро! Чуть что, прыгай в озеро, вряд ли они полезут в воду!

Сам приготовил копье (пока отдыхали, все ножом стругал подходящую ветку) и стал потихоньку отходить, не отводя глаз. Их, по-видимому, спасла нерешительность этих тварей — те не почувствовали страха, который обычно испускает добыча.

А эти, непонятные, не боялись, и на добычу были не похожи, и тем временем уперлись в высоченное, единственное здесь дерево. Клим мельком взглянул и скомандовал, показав рукой на него, — пошла быстро!

Молодая взлетела метра на три, как белка, благо спортивная форма и ветви позволяли, а Клим, не упуская из виду «псиногиен», как он их про себя окрестил, не особо торопясь, залез следом.

Вот тут-то у хищников и сработало — добыча ускользает! Они скачками бросились вслед, но эти ненормальные двуногие скрылись из виду где-то в кроне.

Ярости тварей не было границ, они прыгали на ствол, раня кору своими когтищами, лязгали челюстями словно капканами, из пасти раздавался рык и брызгала пена, желтые глазища покраснели.

Мало того, один ненормальный спустился пониже и, улучив момент, огрел по хребтине своей палкой одну из «гиен», другую же попытался ткнуть в глаз.

При этом громко орал, а второе (тоже противное существо), швырнуло в них невесть откуда взявшейся полуметровой костью. Воя от досады, твари отступили и стали ждать.

— Это что за звери? «В мире животных» таких не показывали, — поинтересовалась напарница.

— А… эти! Это — кроколюхруммы! Вид глупоедов. Любят питаться разными неумными людишками, — с самым серьезным видом ответствовал бывалый.

— Они что, глупых людей едят?

— Конечно, только подавай. Я вот умный, меня им не съесть, они умными и бывалыми гражданами не питаются. Не по зубам им эта категория!

— Ну, меня тоже ведь не съели, а это значит…

— Они тебя просто не видели, — перебил он, — а так бы ты им подошла на завтрак.

— Это что? Я — глупая?

— Вот! Уже умнеешь! Самооценка нормализуется, это хорошо. Скоро из безнадеги недопонимания выйдешь, человеком станешь. Ещё годик-другой и никакие глупоеды тебя не ужаснут.

— Спасибо, командор, на добром слове, но судя по всему, ужаснули пока их вы своей ненормативной лексикой. Какой пример для молодежи! Да ещё учитывая юность наивной девушки.

— Скажи, наивная, где ты такую могутную кость-то взяла? — поинтересовался командор.

— Выше развилка из ветвей, что-то похожее на гнездо, вот там и нашла.

Точно, дальнейший подъем привел на развилку, где были навалены ветки, валялись кости какого-то животного. Клим мрачно осмотрел место гнездования. Наверняка заброшенное логово если не летающего крокодила, то твари, соразмерной этому товарищу. Нет, надо убираться отсель и весьма резво. Он полез по одной из ветвей, которая уходя в сторону, вела к скалам, и с радостью убедился, что пробраться можно. Толстая ветвь нависала над скальным выступом, высота пара метров, спрыгнуть дело́в с рыбий хвост.

Вернувшись, он рассказал свой план племени и, вооружившись, они спустились пониже и, дабы гиенам жизнь медом не казалась, метнули в них: он копье, она очередную острую кость. Что удивительно, попали оба. Звери, взвыв от гнева, бросили место дислокации в момент и исчезли.

«Растворились, как спирт в воде», — удовлетворенно заметил учёный вождь. Кстати, в учёности вождя кто сомневается, тот не прав! Вожди — они все учёные, потому и вожди!

Путешествие на уступ завершилось благополучно, поясная сумка, завернутая в пакет, на месте, полторашка тоже. То, что юная леди локоток поцарапала, пустяки. До свадьбы заживёт, до неё, радостной, понимаете ли, всякое может быть. Бывает и локти заживают.

Примерно как-то так объяснял Клим неразумной юнице, пока пробирались к водопаду. Между тем, надежда не оправдалась — проход исчез.

То есть сверху, прямо перед ними, вода низвергается мощным потоком вниз, и пути нет, справа — скалы, а слева, где-то далеко внизу, бурлило и клокотало от впадающей воды озеро.

— Клим! Оглянись! — в голосе смуглой звучал неподдельный ужас, возглас перекрыл шум падающей воды.

На площадку, где только что они были, махая перепончатыми крыльями, садилось очередное чудище. И опять когти, и опять полная пасть не знавших санации острых зубов.

А они с голыми руками, если только вот не считать камни под ногами.

— Булыжник — оружие всех времен и народов!

Это во всю глотку страшно заорал вождь и подобрал увесистый камень.

Даже водопад не заглушил этот крик души! Помощница тоже вооружилась камнем поменьше. Клим понимал — спастись от этой твари, шансов нет. Если ринется на них, камни не остановят. А, что если…

— Так, родная! Делай как я и не бойся. У тебя какая оценка по прыжкам со скал?

Но родная почему-то отчаянно в знак несогласия замотала головой, а летучая тварь тем временем стала неуклюже приближаться. Клим от души метнул свой снаряд, метнул метко.

«Кому-то под руку попался каменюка!» — с чувством выдохнул метатель, жаль, мало кого из современников можно цитировать на все случаи жизни. А Семёныч together forever!

Снаряд, тюкнув тварь по кумполу, отлетел в сторону. Та, как будто в досаде потрясла клювообразной башкой и, заклацав, двинулась в их сторону энергичней прежнего.

— Ладно, не будем прыгать. Давай обнимемся, что ли, на прощанье. Скушают нас сейчас!

Клим сгреб смуглую в охапку, приподнял повыше как ту княжну (откуда силы взялись), мощно оттолкнулся от края обрыва…

К счастью там, куда они приводнились, было глубоко, так, что не пострадали.

А то, что на коленке у сеньориты царапинка появилась, так Клим не виноват, нечего с голыми коленками по магазинам ходить. Одела бы джинсы, как все нормальные люди, сейчас бы не охала.

Вылезли на берег холодные и голодные, вдобавок юность ещё и озлобленная на коварство прожженных во вранье старших, кои возомнили, будто бы им все дозволено, и что она век не забудет, и припомнит и т. д. Старший же, не обращая внимания на бубнёж, между делом отметил на глазок высоту ими покорённую, — с десяток метров есть до той площадки, с края которой они сиганули от твари крылатой. Покачал с удивлением головой — клаустрофобии не было, а высотобоязнь была, и героический глава племени мысленно записал в свой актив ещё один подвиг. Генерал авиации, клянусь элероном!

И адмирал, кстати! Смешались, понимаешь, в доме Ржевских все в одном флаконе.

Ещё хорошо, что в озере не оказалось водяных каких-нибудь крокозавров. Да, господа устроители этого шоу в парке периода этих монстров, не всё вы предусмотрели, ляпы есть! Ну, всё! Хватит гулять, пора и прятаться. Клим стал искать место, куда заховаться, и представьте себе, нашёл. Вернее, вспомнил. Когда всплывали, он, подталкивая спутницу, заметил светлое пятно входа под нависшей громадой камня. Снаружи этого не видно, там яростно пенилась и бурунилась вода. Клим решился. Запретив сподвижнице шуметь, двигаться, и вообще, набрал воздуху и занырнул под козырёк.

Вход нашел сразу, аккуратно проплыл буквально с метр и, вытянув руку вверх, стал всплывать. Интуиция не подвела, грот, или подводная пещера, как вам угодно. Солнечный свет сочился откуда-то сверху, было тихо и безопасно, только сундуков с пиратскими сокровищами не наблюдалось. А так бы Монте-Кристо, не иначе! Чья фантазия позволила сотворить здесь такое, оставалось только гадать.

Вынырнул, к радости Смуглянки, живым и невредимым. Объяснять про убежище долго не пришлось, и вскоре в пещере они растянулись на песке, отдыхая от пережитого.

— Ты пока одежду отожми, пообсохни, а я посмотрю тут, что и как. Буду возвращаться — крикну. Да! Ты вроде искупаться хотела? Ну вот, славно ополоснулись, надеюсь, мадемуазель была в восторге!

Достал из пакета и надел поясную сумку, стараясь не слушать ответную тираду малоавторитетной части племени, язвительно указующей на исполнение примитивной мечты неких субъектов в виде отдельной пещеры, и удалился на разведку.

Недолго поплутав, выбирая подъём полегче, Клим выбрался на площадку, с которой обзор был великолепный.

Быстро набрал веток, хворосту, приволок изрядный обломок ствола и достал лупу. Через минуту, хвала солнечной активности, появился веселый поначалу маленький огонек. Умело подкладывая ветки, постепенно добился хорошего костра. Благодаря природному ограждению из скальных обломков ветер не ощущался, почти невидимый дым улетал вверх.

— Эй, Загорелая! Ты как, в пристойном виде? Надеюсь, мне за тебя краснеть не придется?

Пошли, место хорошее нашёл, там отдохнем и о делах наших скорбных покалякаем!

Спутница была приятно удивлена при виде костра, хотя погода была летняя, но после купаний тянуло к огню.

— Есть хочется! — созналась Смуглянка.

— Да ладно! Неужели!? А ты хлеба купила? — начал было подначивать Клим.

Но немедленно проснулся в нём «местный светоч был галант…» и запретил издеваться над девчонкой. Она — соратница, сподвижница, член племени и стаи, равноправная пассажирка на этом круизном лайнере «Инфернальные шуточки», клиент банка «Занесла нелёгкая», да и одним словом — молодчина!

«Посему хватит ёрничать», — одернул он себя.

— Скажи, ты рыбу ловить умеешь? Нет! Ладно, я наловлю. Ну а потрошить, чистить?

Тоже нет! Лады, сам сделаю. Запечь в углях или зажарить на прутиках, это как?

Послушав в ответ тишину, вождь понятливо кивнул.

— Мда-а. Женись на такой, с голоду околеешь в расцвете лет! Ладно, жди тут.

Клим поднялся и стал пробираться к озеру.

По пути срезал подходящую ветку, очистил её. Леска, поплавок, грузило — все есть.

Так, нужна насадка. По пути перевернул пару-тройку камней, ковырнул землицу там-сям, убедился в отсутствии оной.

Вообще, какой-то мертвый мир убедился он через час бесполезных попыток различных рыбацких хитростей, это Смуглая верно подметила, ни стрекоз, ни бабочек, червей и то нет. Рыбы в озере тоже нет. Он догадывался, какая сила их забросила сюда, вернее его, девчонка просто оказалась рядом, вот и попала под раздачу.

Поэтому вряд ли будут преференции насчет спокойной и сытой жизни, а вот чудовищ, монстров всяческих, это — пожалуйста, сколько угодно.

«Разозлили мы их с Вратарём, похоже, не на шутку. Разворошили не́чисть. Только до меня чего докопались? Жил себе спокойно, никому не мешал, никуда не привлекался, даже рядом не стоял! Попал, как Курт на щит!» — устало присев на камень он углубился в невесёлые мысли и мрачно глядя на чернеющую воду.

Когда-то любил читать про Робинзона, ярко сопереживал герою, радовался с ним каждому найденному инструменту, проросшему зернышку или прирученной козе. В пятнадцать лет можно радоваться и фантазировать вволю, но как быть в тридцать?

И инструмент есть, и занесла нелёгкая, никакие отшельники не пляшут, а уж с Пятницей повезло, слов нет! Робинзон бы половину своего острова отдал за Пятницу такую! Клянусь святой пятницей! Только Клим радости сейчас не испытывал, инструмент бесполезен, ответственность за этот день недели выше крыши и головная боль до колена.

«Рыба! Да ну её! Оказалось, в местной рыбе даже фосфора нет! Представляешь? Отравимся ещё! Да вдруг с тобой что! Я же в глаза твоему отцу не смогу посмотреть.

А в свои, в зеркале? Я ради тебя решил отказаться от сомнительного блюда. Цени!

Слышала про новую диету? Да ты что! Сам старина Брэгг рекламировал. Пара дней и ты стройная лань. А что я? Я уже и сейчас неотразим в своей прекрасности. Я уже давно по Брэггу живу, так давно, что и не живут столько. Потому и вождь, а тебе, милочка, брэгговать и брэгговать ещё, авось когда-нибудь и дорастешь до правой руки вождя!»

Он балаболил в ответ на её вопросительные взгляды, нёс подряд всё, что на язык ложилось, ибо о той каше, что кипела в голове, говорить было нельзя. Сознаешься вслух, какие мысли вертятся, вертеться будет негде, не сойдёшь, так спрыгнешь.

Так шутейно и с прибаутками, не обращая внимания на урчание зверя под прозвищем желудок, избегая тем о всяких там бронеящерах и о прочих малосимпатичных существах, коротали время у огня подневольные вояжеры «в неизвестное куда». Ночевать решили в гроте, в нём безветренно и безопасно.

Сделали подстилку из листьев, натаскали веток для костра, взяли горящих головешек, и вот, наверняка, впервые здесь заплясал огонь, и расположились на ночлег люди.

Люди, попавшие в непонятную и, в общем, жуткую неизвестность, вырванные из привычной жизни, голодные и усталые, но противостоящие напасти и потому вызывающие уважение, расположились поудобнее радуясь отдыху.

Дым струился вверх, не создавая проблем, огонь давал уют светом и теплом, естественно, потёк плавный разговор на злобу дня, вернее, на добрую ночь.

— Учитывая ваши юные годы, смею полагать, солнце моё, ты не похрапываешь? Надеюсь, если усталый путник и премудрый старшина всхрапнёт чуток, утром не будет никаких ахов и злословий на эту тему?

— Нет, капитан, не будет. У меня отец иногда похрапывает, так что закаленные мы.

— Он у тебя работает?

— Конечно, работает, на что бы иначе мы жили?

— И кем трудится, если не секрет, конечно?

— Не секрет, он у меня коммерческий директор в одной фирме.

— Понятно. А ты, принцесса, студентка, наверняка?

— Да, остался ещё год до диплома. А вы, вождь, кем трудитесь?

— Да как тебе сказать? Я тоже директор, только ночной. Ладно, спать давай, завтра рано подниму.

Наутро, хорошо выспавшись и произведя водные процедуры, благо вода рядом, они поднялись на площадку осмотреться и подумать о дальнейшем смутном будущем, о судьбе злодейке. Осмотревшись и прислушавшись, поняли, действительно — злодейка.

Со всех сторон, ещё далеко, но уже явственно доносилось зловещие признаки, к их площадке подбирались различной степени опасности ящеры. То тут, то там раздавался скрежет и клёкот, лязганье и рёв, вполне уже различимый. Шатались деревья и кусты, под утренним солнцем зелёным отливом поблескивали чешуёй и бронзовыми панцирными щитками огромные твари. Зубастые, рогатые, с гребенчатыми и шипастыми хвостами монстры шли со всех сторон, источая леденящее сознание свирепое зло.

От увиденного возникло ощущение беспомощного ужаса, хотелось проснуться, сбросить оцепенение, сковавшее их. Клим, соответствуя своему статусу главного, первым пришёл в себя от мрачного созерцания.

Кинув взгляд на студентку оранжерейную, успокоился. Слава овальным близнецам, соплеменница в астрал не собиралась, так, слегка побледнела, но в принципе держится по-солдатски.

Круг тем временем сужался, приближалось бронированное стадо чудищ вполне целеустремлённо, но вот добыча их ждать, естественно, не пожелала.

— Быстро вниз, в грот! Там сначала под водой, потом по воде постараемся унырнуть подальше. Где-нибудь спрячемся. Форвертс!

Соплеменница прытко исчезла в проёме, вождь последовал за ней незамедлительно.

В пещере на голову нахлобучили по охапке травы, Клим завернул в пакет и прикрепил к поясу свою сумку, и они дружно погрузились в воду. Плавно без всплеска пересекли озеро, по берегам трещало и ревело, валились деревья, бесновались рапторы. Одно из таких созданий шагнуло на берег и тут же, издав утробный рык, съехало в воду с добрым ломтем берега. Поднявшейся волной путников вынесло на берег. Сбросив маскировку, беглецы юркнули в ближайшие заросли.

Видимо, основная часть ящеров миновала беглецов, свирепый рёв стоял выше по склону.

Поэтому соплеменники, пригибаясь, но не особо уже осторожничая, выскользнули из кольца и уходили все дальше вниз от неспокойного озера.

Наконец, они остановились перевести дух, присели около дерева и с удовольствием попили воды. Смуглянка ещё хотела умыться, но Клим не дал:

— Воду питьевую беречь будем, мало её. А умыться можно и вот так, уж если озера тебе не хватило, — он наклонил огромный лист, нависавший над ними, и его окатило водой.

— Чем не душ? Рекомендую!

Юная леди с удовольствием воспользовалась советом и опустошила на себя не один лист.

Отдохнув немного, тронулись в путь, не зная куда, но лишь бы подальше отсюда.

— Командор, вот вы беспокоитесь за воду? С чем это связано? Неужели не найдем ручья или родника быть может?

— Видишь ли, мой юный и наивный друг! Как ты думаешь, может попасться нам отравленный источник?

— Фобия! Неужели вождь это всерьез допускает?

— Да, вполне допускаю, — серьезно ответил тот, — посуди сама! Сюда нас забросили по чьей-то злой воле. Мёдом, как видишь, места эти не намазаны, зато древние и крайне опасные рептилии в изобилии. Хорошо, старший племени молодец! Изворотлив, умён, сообразителен, предусмотрителен! Плюс, конечно, везения немного, потому и живы.

К озеру пробрались вопреки всем опасностям. Вода в нем, к счастью, пригодна для питья, в этом повезло, упустили они этот момент. А вот в остальном для нас жирный минус.

Ни цесарок, ни пулярок нет, рыбы тоже нет! Где стада тучных кроле́й, стаи непуганых куропаток? Бананы не растут, свекла не колосится! Вроде и природа, но неживая какая-то, искусственная, к нам недружественная. И скушать нас могли не раз! Я понимаю, рифма удачная, но уж довольно путь чреватый задался нам, вспомни! А утром? Ведь кто-то этих зауроподов направил точно на наш лагерь? Хорошо вовремя проснулись, опять чудом ускользнули, но, если хотим выжить, надо теперь вдвойне быть осторожней. Так же я бы попросил иронически не фыркать немногочисленную и легкомысленную часть нашего отряда.

— Вы, товарищ глава племени, забыли ещё добавить — талантливый и гениальный! Пусть будет так! Но в остальном мы, свободолюбивая и знающая свои права часть общества, хотели уяснить, что значит «не предусмотрели»? Кто такие эти — не предусмотрели?

И долго ли мы набегаем, голодные и без воды? И, вообще, все последние события — мистика какая-то. Как будто ожили персонажи из книжки, у нас дома есть такая.

С детства картинки этих доисторических ящеров ужасных впечатляли. Я хочу понять и не могу, поэтому извольте рассказать мне все, что вам известно. По моим наблюдениям, Клим Сергеевич, вы многое не договариваете, — справедливо отметил и при этом неодобрительно посмотрел на старшего товарища младший участник этой увеселительной прогулки.

Клим осёкся, он понял, что взболтнул лишнее. Возникла пауза.

— И учтите, вождь, ещё пара дней без мяса и фруктов и я сама начну охоту на этих… зауродов! Лук и стрелы спроворьте мне только.

— И закончилась ночь, и прекратила Шахерезада дозволенные речи! Лук, говоришь? Лады, амазонка! Будут тебе стрелы, будет тебе и лук! Будет лук красный и белый, целая пара штук! А вообще, коллега по экстриму, поголодать полезно, вспомни старину Брэгга. Да-с! Желудок отдохнёт, печень там и всё остальное! А уж кишечник, какой чистый будет, никаких клизм не понадобиться понимаешь!

Закончив нести ахинею, посмотрел на сподвижницу, та, распахнув глаза, слушала с глубоким недоумением. Помолчав, добавил, — хотя глазищи голодной девушки неотразимы, так смотрел бы и смотрел. А сейчас пойдем — в движении наше спасение.

Он поднялся и пошел, бурча под нос, — ага, всё бы со стрелами против этих танков и воевали.

Но, пройдя несколько метров, он вынужден был остановиться. Смуглая и не помышляла трогаться с места, пришлось вернуться. Не глядя на него она с некоторой тоской заметила, что подобные шутки присущи зароговевшим санитарам из анатомички какого-нибудь провинциального морга и не к лицу Климу Сергеевичу опускаться до их уровня…

Клим присел рядом, помолчал, потом признался.

— Ты права, шутка крайне неудачная, впредь воздержусь от лишних высказываний, не серчай пожалуйста! По остальному: нам тяжело, многое непонятно, неизвестность выматывает хуже зубной боли. Но ты знаешь, если я начну тебе объяснять своё понимание того, что происходит, ты сочтешь справедливым моё местонахождение в «дурке». А этого заведения поблизости нет, значит, лишнее расстройство. Оно тебе надо? Посему поверь мне, пожалуйста, я не меньше тебя очень хочу окончания этого кошмара и нашего возвращения домой. Случись с тобой беда, не прощу себе никогда. Мы с твоим отцом ещё пивка попьем за твое здоровье! Только не падай организмом ни морально, ни материально. Ю андестенд?

Она всхлипнула и уткнулась лицом ему в рубашку. Вот тут Клим растерялся по-настоящему, он не знал, что сказать этой девчонке, злой волей заброшенной сюда вместе с ним, прочувствовал всей печёнкой ответственность и опасность их положения!

Ясен пень, как в светлый день, неоспоримо одно — он за неё в ответе и должен сделать все, чтобы с ней ничего не случилось, вот так!

Легонько встряхнул её за плечи, заглянул в глаза, попросил без обычных подначек.

— Потерпи, пожалуйста, мы с тобой обязательно что-нибудь придумаем, лады?

Она всхлипнула и кивнула головой.

— Умка, а сейчас пошли подальше отсель.

После первой сотни метров нервы встали на место и высохли глаза. Клим ещё раз одобрительно отметил про себя несомненный бойцовский характер попутчицы.

— Интересный у вас язык, командор. Слова подбираете необычные, местами забавно вас слушать, а ещё и рифму плетёте иногда непривычную, — спустя какое-то время заметила соплеменница.

— Читал раньше много. Фантастику, историческую литературу, вот и нахватался.

За разговорами не заметили, как прошагали немалое расстояние, день давно перевалил экватор, а подходящего места для будущего ночлега не попадалось. Наконец, вышли на берег моря и остановились, дальше идти было некуда. Слева направо, насколько хватало взгляда, простиралось вода. Путешественники подошли к обрыву, уселись на край, привалились плечом друг к другу и замолчали. Клим прислушался, как ноют его ноги от усталости, а он — любитель погонять в футбол, зимой в хоккей на коньках, другим словом, тренированный парень, а что уж взять с девчонки?

— Скажи, сподвижница, спорт уважаешь? Чем увлекаешься?

— Ну, зимой лыжи. Летом велосипед и кортовый теннис. Конечно, стрельба из лука.

А ещё в настольный играю неплохо, — призналась она.

— Неплохо для студентки и дщери комдиректора! — изумился вождь, — молодца, то-то я смотрю, справляешься!

Они долго смотрели на закат, уходящий вдаль по водной глади. Сейчас он выглядел так великолепно — впору картины рисовать. Они сидели плечом к плечу, и впервые Клим, ощущая тепло исходящее от этой девушки, испытал некий душевный раздрай. Он не смог припомнить подобного за последние годы, даже голод отступил куда-то, видимо ощущение происходящего загнало это чувство далеко в закоулки сознания.

Смуглянка, похоже, задремала, но силам, забросившим их сюда, это было не по нраву. Поэтому фантасмогория продолжилась, отдыху пришёл финиш, безмятежность улетучилась, пришла опасность и тревога. Там, откуда они пришли, вдалеке стали появляться точки, они росли в размерах и обретали кошмарные очертания, стал доноситься угрожающий рёв. Десятки завров неумолимо продвигались к усталым путникам. Метаться было бесполезно, ящеры шли отовсюду.

— Вот твари! Ящерицы-пещерницы троглодит им в глотку! Со всех сторон лезут, не дают отдыха! — подобно полководцу, стоя на возвышении и оглядывая обстановку приложив руку козырьком ко лбу, мрачно размышлял старейшина племени.

— Может вплавь? — предложила подскочившая Смуглая.

— Ты, видно, забыла, какие твари в воде резвятся? Нет, это не вариант, — с полным сожалением ответил старший.

Они спрыгнули с обрыва вниз на песок и побежали навстречу монстрам, прижимаясь к прохладной глинистой стенке и надеясь использовать приём, который уже раз сработал.

Но, вывернув за пологий поворот, замерли! Неожиданно, но факт — по пляжу навстречу им тяжело шагала пара чудовищ и издавала клокочущий рык.

За ними невдалеке виднелась ещё группа рогатых и клыкастых. Недалече от этого коллектива юрского кошмара из воды тоже высунулась острозубая морда, величиной с лодку, громко зашипела и поплыла вдоль берега, разрезая длинной гребенчатой шеей водную поверхность.

— Давай назад! — опрометью нырнули за поворот, пробежали спринтерски до ближайших нескольких валунов, сиротливо скучковавшихся под самым обрывом, больше укрытий вблизи не было, один песок кругом.

— У нас от силы пять минут! Делаем так! Тебя быстро маскируем под валунчик. Вон глина, ветки есть, на голову бандану, песочком присыплем. Ничего, пройдут на меня, а ты вылезешь и хо́ду, подальше отсюда!

— Вождь, вы что задумали?

— Некогда! Некогда, родная, тебя спрятать надо! Успеть бы только, — подтаскивая охапку веток, от волнения он даже охрип. Осторожно выглянул из-за валунов и лихорадочно стал кромсать глиняную стенку.

— Да, учатся гады! Что характерно, друг друга не рвут, идут дружным стадом. Ну да, мы им нужны! Слушай сюда! Я сейчас их отвлеку, побегу не спеша по кромке. Буду заметен, как майский жук на лысине, а ты затаишься, а потом постарайся ушмыгнуть незаметно. Ничего! Спрячешься в кустарнике, ты им не нужна, а там потом и домой, к шпилькам, нянькам, куклам, тряпкам, — голосом Кутузова из «Гусарской баллады» спародировал главный.

Но шутка не прошла, план развалился, не начавшись. Смуглая так вцепилась в него, что Клим впервые основательно растерялся, не зная, что делать. Он был бессилен, он не сможет спасти её, хотя обещал клятвенно. Ну, метнёт он палку со вставленным сверлом в чудище, дальше что?

С трудом отогнал зарождаюшую панику, отчаяние придаёт силы, вождь он или не вождь? Отдал полторашку с водой соплеменнице и приказал умыться, а то пыльная вся, лицо грязное, смотреть, понимаешь, не на что. Та, не соображая толком, действительно стала умываться, а он с остервенением продолжал рыть боковую нишу-яму в глиняном обрыве, в надежде спрятать там молодую.

С ужасом ощущая тяжёлые, мерно сотрясающие землю, передвижения этих приближающихся тварей, стал подтаскивать какие-то ветки, лихорадочно прикидывая, как замаскирует её, а сам отвлечет на себя всю эту древнюю нечисть, авось получится! Вот только насколько хватит у него сил в этой безумной гонке, он, даже, и думать не хотел!

Вдруг замер, не доверяя слуху, сверху шёл звук. Соплеменница тоже услышала, завертела головой. Они, не веря своим глазам, смотрели, как недалеко от них, прямо на песчаную отмель, приземлился небольшой вертолёт, как пилот призывно махал рукой, приглашая поторопиться.

Не помня себя, преодолевая ветер от винта, добежали до кабины, ввалились в неё.

Вертолёт проворным шмелём взлетел буквально перед самыми оскалами разъярённых чудовищ. Разочарованный рёв потряс напоследок побережье, как будто шквал угроз прозвучал им вслед, и пропал где-то внизу, неслышный за рокотом работающего двигателя.

Сколько они летели, куда приземлились, все это проспали, прижавшись друг к другу, как котята без мамки. Помнилось только, как шутливо воевали за печенье и оранжад в кабине, как привалились тёплыми боками друг к другу — и всё! Дальше провал в глубокий сон.

БУЛ

Роман Семёнович Булаев, неполных осьмнадцати лет (как выражается бабка Поля), наслаждался ранним летним утром, встречным ветерком и свободной от машин дорогой.

С удовольствием налегая на педали и силой своей играючи (молодость — это быстропроходящее замечательное время, как подмечено многими поэтами, писателями, да всеми без исключения перевалившими за пятьдесят), мчался вперед за мечтой, туда, куда манили горы и моря, за светлым и радужным… другим словом, помогать бабке Поле по хозяйству. На сегодня задача — окучить картошку на не малой, чуть меньше аэродрома размером, грядище. Заодно колорадского супостата изничтожить. Откуда он взялся?! Деревня-то всего три дома, в стороне, даже проезда нет. Но этот полосатый оккупант не признаёт границ, и вот, поди-ка ты, завёлся гад.

— Небось, картошку все мы уважаем, когда с сольцой её намять…  — пропел из песни своего тёзки по отчеству, Роман — «неполных осьмнадцати лет».

Позади, дисциплинированно держа дистанцию, «шёл» невозмутимый Лафет.

— Чугунный хлопец! — такую краткую характеристику прилепил ему Дуче. К сожалению, сам он не смог поехать с ребятами, хотя желание было велико.

— Нужно встретить сестру, мать велела. Встретить, проводить, обустроить, — процитировал он слова матери, — если бы не это, с удовольствием бы поехал. Пироги бабы Поли — это незабываемо!

Действительно пироги из русской печки у бабушки Поли получались замечательные. Хоть с малиной, хоть с черникой. А уж с яйцом и зелёным луком, да с топлёным молоком — песня! (Это опять выражение Дуче). Кстати, бабка Поля к нему относилась с бо́льшим пиететом, чем к Ромке, родному племяннику. Когда ребята втроём приезжали в первый раз, Дуче был в восторге от всего увиденного и услышанного. От этой природы, от этой местной первобытности в силу своей отдалённости от городов и дорог. Проехать к бабке Поле в деревушку можно было только на велосипедах и только летом. А зимой, если только на «Буранах», да и тройка старых домов совсем не претендовала на гордое название деревни, а так и назывались — «Тройка». Хорошо ещё заботами бывшего председателя ближайшего колхоза электричество было. Ближайший магазин располагался в нескольких километрах, поэтому Булу приходилось капитально нагружаться нехитрыми запасами.

Когда Дуче увидел, как на его багажник навьючивают в пакетах пачки соли, сахарного песка, бутылки подсолнечного масла и подобные же запасы грузят Лафету и Булу, шуткам о хомяках, о голодном крае, о бункере на случай войны не было края.

— Приедем, увидишь, поймёшь! — тогда лаконично ответили друзья.

И увидел Дуче, и понял. А услышав приговорки бабушки Поли, стал хвостом ходить с блокнотом, записывать её перлы, как-то: «пирожок ни с чем», «криулёчик», «куль отрепьев» и прочий народный фольклор полный своеобразного юмора. Не зря этот «прохонжэ», как поддразнивал его Лафет, тоже заимствованный из того же источника, моментально попал в любимчики со всеми вытекающими приятными и вкусными последствиями.

Обдав горячим дизельным перегаром, буквально в метре промчалась компания на «мерине», какого-то цыплячьего цвета. Романа даже мотнуло в сторону, на мгновение послышались музыка и визг и тут же удалились с бешеной скоростью. За «цыплёнком», проследовала ещё одна, на такой же скорости.

— Пся крев! — воскликнул велосипедист и оглянулся на Лафета. Тот, видимо, использовал более матерчатое выражение, судя по его лицу.

Те, которые за рулем, видимо, велосипедистов не уважали. Крутятся, понимаешь, эти двухколёсники, людям нормальным ездить мешают. Дорога, она для скорости создана, для машин мощных, иностранных, притопил до упора педаль газа и наслаждайся!

К великому сожалению, примерно с такими рассуждениями и каруселят на дорогах подобные экземпляры с недовинченными мозгами, летят бездумно впереди своего ангела, рискуют своим здоровьем и жизнью. К несчастью, не только своим, случается, когда люди совершенно посторонние страдают и очень серьёзно.

Ладно, осталось асфальтом километра три, там направо, по сельской дороге пара-тройка кэмэ до «Таинственного моста», потом березняк, два обтесанных с перилами бревна через ручей серых от времени, потом по тропке ещё два километра — и на месте.

Минут чрез десять справа открылась отворотка, и парни дружно скатились на неё, благо теперь можно было ехать рядом. Справа и слева тянулись редкие деревья и кусты, скоро речка и этот самый мост.

— Бул! Смотри-ка, эти гонщики, мать их, — как-то, уж слишком бесцветно заметил Лафет. Очень уж спокойно так сказал, Ромка подозрительно посмотрел на него и попросил, — Ленька! Спокойно, нам ещё на картошке воевать.

Впереди, действительно, стоял цыплячий мерин, распахнув пасти всех дверей, из салона вопила очередная безголосая однодневка, недалече расположилась компашка веселых молодых людей. На раскладном столике уже присутствовали шампусик, водочка, пивко, соки для желающих, приличествующая подобному случаю закуска. Девчонки, в количестве двух особей, нарезали хлеб, зелень и ещё что-то там, безголосо подвывая о́ру из машины. Трое джентльменов крутились у мангала, ещё один в шляпе и темных очках скучающе осматривался вокруг, удобно расположившись в раскладном кресле.

Появление двоих велосипедистов впечатления на отдыхающих не произвело, посему ребята спокойно провели своих «рысаков» на мост и прислонили к перилам.

Гармония здешних мест явно нарушалась, у «Таинственного моста», не разрешалось никому своевольничать, а уж пришлым и подавно.

А эти, по команде «Шляпы», вознамерились у деревца веток порубить, в топку ведь надо что-то накидать в костёр, наполнить мангал дабы приготовить такое замечательное и вкусное мясо.

Обычно подобные мероприятия с нарушениями местных правил и культуры отдыха пресекали крепкие местные ребята (старшой у них Пы́хало), но сегодня почему-то они не обозначились.

— Бул, что предпримем?

— Да, коллега, предпримем обязательно, — и ребята спокойно двинулись в гущу отдыхающих.

— Шляпу сними, — тихо обратился Лафет к утопающему в кресле, тот вылез из нирваны и непонимающе воззрился на недоумка.

— Эй, трое! — тем временем воззвал Бул к мангальщикам, — это не вы играли главную роль в фильме «Хамьё в гостях»? Кто же так топор держит? Вот как надо правильно держать топор!

Он ловко отобрал топорик у разинувшего рот субъекта и отшвырнул далеко в сторону. Ошалевшие было гости стали приходить в себя, первым угрожающе надвинулся на непрошеного советчика крепыш в майке с надписью на непонятном языке.

— Что, деревня, жизнь в тягость? — опускаться до болтовни с аборигеном — последнее дело!

Крепыш не собирался так себя не уважать! И потому без лишних слов он принялся готовиться произвести удар, эффектный, наверное. Вот только эффектный не значит эффективный! Да и откуда ему знать про любимый вид спорта противника? А любимый вид спорта — это бокс. Ромка уже несколько лет в секцию ходит. И Лафета за собой увлек, да тот и не возражал. Поэтому первый удар крепыша пропал впустую, зато второй сразил наповал. Правда, сразил своего же товарища по сабантую, который вознамерился было подкрасться сзади к дерзкому. Товарища снесло как ветром, а крепыш тем временем, моментально получив два джебба и мощный хук, как-то быстро потускнел и, потеряв боевой задор, прилег. Лафет тоже был при деле, ибо шляпа в очках извлекла «осу», а третий господин у мангала отобрал у визжащих девчонок нож и стал делать опасные поползновения в сторону Була.

Немедля Лафет надел шляпу на очки, плотненько так надел и отобрал травматику, видимо для недопущения травматизма. Одним прыжком к столу он достиг трофея в виде очищенной здоровенной твёрдой луковицы и, не размышляя, засадил ею прямо в затылок наступающему ноженосцу. Удар, хвала здоровью, получился добротный, нож вылетел, а боец торкнулся носом в матушку землю.

— Вы хоть знаете, недалёкие, кому отдых испортили? — спросила «Шляпа», правда, уже без очков. Странно, но этот гражданин вёл себя спокойно, в отличие от визжащих девчонок и впавших после агрессии в ступор его спутников. Кое-как его сподвижники, покряхтывая и постанывая, поднялись и потянулись было к реке охладиться, но тут же остановились. На другом берегу стояли местные, молча наблюдая за происшедшим.

Двое во главе с Пы́хало незаметно проявились уже по эту сторону моста в самой гуще военных действий.

Лафет не спеша сходил за топориком и, положив «осу» на камень, этим инструментом разобрал оную на мелкие детали. Топорик и детали убрал аккуратно в пакет и сунул в багажник машины. Никто не возражал, стояла тишина.

— Итак кому мы испортили отдых? — осведомился у Шляпы Бул.

— Скоро узнаешь, — лаконично ответила Шляпа, — вы, шпана мелкопоместная, оборзели совсем. Сюда приедут двадцать… мало, тридцать машин с бронелбами. Раскатают в блины всю эту гопоту местную. Понял да?

Вертя в руках сломанные очки, он смотрел на Була, но ответил ему Пыхало. Он подошёл вплотную к этому гражданину, заглянул в глаза и сказал только: «пусть приезжают».

Неудачный главарь вяло махнул своим ребятам. Те сноровисто собрали весь скарб и запихнули в багажник. Подгонять непрошенных гостей не пришлось, только Шляпа с минуту смотрел, демонстрируя характер и, якобы, запоминая. Наконец, и он забрался в «мерин» цвета куриного желтка и поехали себе скромно так, без музыки. Следом тронулась машина с притихшими красавицами.

— Ну, привет, Бул! Привет, Лафет! — местные окружили, здороваясь.

— Привет, Пыхало! Привет, селяне! — отвечали городские, они сюда ездили не первый год и с местными давно сдружились.

В прошлом году, пользуясь оказией, Дуче набрал под «Таинственным мостом» мелких разноцветных камней, пленили они его своей красивой игрой в солнечных лучах. Выпросив пятилитровое цинковое ведро у бабки Поли, примчался на «горняке», спустился у моста, забрёл по колено в прозрачную воду омута, да и подчерпнул целёхонькое. На обратном пути его перехватили гвардейцы Пыхало, и быть бы Дуче подвергнутым словесной обструкции и физическому воздействию, не подоспей вовремя Бул с Лафетом.

Пыхало с Булом, отойдя в сторонку, тихо переговорили, похлопали друг друга по плечам и разошлись. Пока вожаки решали, Дуче, стоя под взглядами местных хоть и рядом с Лафетом, испытывал душевный неуют.

— Нельзя чужим! — Бул забрал ведро у Дуче. — Приедем в город, отдам. Вообще, зачем тебе этот гравий?

— Да ты что?! Это же самый лучший грунт для аквариума. Прокипятить и на дно!

Так объяснял Дуче по пути, пока возвращались к бабке Поле.

— Да у тебя и аквариума-то нет! И, вообще, дружище, ты в следующий раз посоветуйся, что ли. Тут, понимаешь, свои правила, пусть и странные, нам непонятные, но их лучше соблюдать, а то беды бы не накликать какой. Хорошо ещё деда Ставра не было, а то…

— А то, не видать мне камней, словно собственных ушей, — «споэтил» Дуче, – а аквариум дело наживное, давно хочу рыбок завести.

— Пиит аквариумный, — беззлобно отругал его Бул, — ладно, бабка Поля к пирогам ждёт. Хо́ду!

Ведро с грунтом для будущего аквариума, убранное и завязанное в двух пакетах, так до сих пор и стоит на лоджии Була, хотя обещаний забрать на следующий день, было предостаточно. Лафет не без иронии предложил Дуче про этот случай придумать перефраз на поговорку, аналогичную свистящему раку на горе.

Это, пожалуй, был единственный случай, когда по дружбе был не выполнен местный негласный закон: следить за порядком, хватать и не пущать чужаков к реке.

Что касаемо наших героев — история простая. Они дружили с раннего детства, один район, дома по соседству, родители знакомы меж собой, все друг друга знали. Они потом и учились в одной школе, более того, в одном классе, Ромка Булаев и Лёнька Пушкарёв. Позднее к ним присоединился и Дуче, вернее, тогда ещё Ян Бодучевский.

Ещё в начальных классах у Ромки с Лёнькой завязалась дружба. Оба — любители «камчатки», причем облюбовали парту в самом углу кабинета, и именно за место «в тени», подальше от «светоча знаний», (классному руководителю была фамилия Светлова) им пришлось выдержать самую настоящую битву.

Как вскоре выяснилось, желающих на камчатку было предостаточно, а задних парт всего было три. Две заняли достойнейшие личности, Таракан, к примеру.

Рано вымахавший вверх, на голову выше почти всех пацанов, он на физкультуре был правофланговым. Таковым он считал себя и в интеллектуальном плане, смотрел свысока на копошащийся внизу плебс, в общении снисходил избирательно.

Конечно, находились желающие с ним дружить, коих Таракан терпел в силу нужности, к примеру, сосед его Палтус — он же Леха Палутин, с блекло-голубыми глазами, хитрый и наблюдательный провокатор. Рядом присоседились Завитай и Пиявка. Пиявка получил прозвище за умение ставить «пиявки», пацанам. Положит на лоб какому-нибудь бедолаге ладонь, отогнет средний палец другой рукой и отпустит, а так как пальцы имел сильные, то пиявки выходили славные, до слёз. Вот уж было весело, вот уж хорошо. Таракан одобрял подобные действа, особливо применяемые к тем, кто ему не нравился.

В начальных классах, Ромка с Лёнькой ростом не выделялись, никаких выдающихся физданных не было, обычные школьники, таких в школе как копеек в рубле.

А так как они не срывали уроков (прерогатива последних рядов), вели себя тихо, учёба у них получалась, а это же пятно на репутации «камчатки», решено было их выжать любыми путями и посадить туда нормальных пацанов. Типа Ерёмы, например.

— Доколе? — взывал Таракан к внимающим массам после урока, — мы будем терпеть этих двоих в своих рядах? Ерёма и Жентос — наше всё!

Массы понимающе кивали. Палтус кивал энергичней всех. Пиявка выписал громким щелчком парте «пиявку», видимо, от избытка согласия. Поэтому и пришлось вскоре Ромке с Лёнькой отстаивать плечом к плечу своё право сидеть, где они хотят, сначала от нападок Ерёмы с Жентосом, потом давали отпор задиристому Завитаю. Получалось когда как, стычки происходили с переменным успехом. К примеру, Пиявке Лёнька на затылок обрушил портфель, когда тот выписал свою фирменную подлянку застигнутому врасплох Ромке. Но обидчики всё-таки уяснили, просто так, эти ребята не уступят, характеры не те. Противостояние продолжалось. Хитрый Палтус по поручению Таракана нажаловался Борьке Пырьеву (прозвище Барбос) из выпускного класса. Тот с приятелем Геркой Ханаковым пришли на перемене внушить уважение и послушание этим двоим дерзким, коим особли́во неймётся.

Не вникая в суть дела, Барбос повелел ребятам убираться по-лёгкому: «Парт много, а в учёбе главное быть поближе к учителю» — назидательно заметил он.

Когда старшие ушли, расстроенные Ромка и Лёнька остались в классе после уроков. Хитрый Палтус тоже. Приспичило ему срочно, как бы «домашку» сделать. Недалече расположился, уши как у купированного добермана торчат, но ребята, видя такое дело, собрались и ушли. По пути домой, а они жили в домах по соседству, договорились не уступать — и будь что будет.

У самого подъезда Ромку окликнул Ханаков, кстати, он жил тоже рядом, в соседнем доме: «Слышь, а что у вас там, собственно, за тёрки происходят?» — поинтересовался он.

Ромка с сомнением поглядел на Ханакова, но не увидел какой-либо издёвки и решился, рассказал как есть. Нет, он не жаловался, Герка не понял бы, а вот рассказать, по-пацански, более старшему товарищу, это он сумел.

— Ну и что решили? — немного помолчав, спросил Герка. Выслушав их общее решение, он кивнул, пожал руку как равному и ушел.

Посчитав закрытой тему о выселении, на следующее утро Ерёма с Жентосом, придя на занятия, устремились было на новое место, но «изгои», сговорившись придти пораньше, уже сидели на своём обычном месте. Затевать очередную потасовку соискатели не рискнули и вернулись, бурча и кидая косые взгляды на упрямцев. Таракан, видя такое дело, зело нахмурился и что-то стал выговаривать Палтусу.

Через два урока, в перемену, пожаловал Барбос. При виде «старшака» прошелестело оживление по рядам, а Палтус предусмотрительно подскочил к дверям и встал на страже, дабы ничего не помешало внушению нарушителям законного порядка.

Шелест, докатившись до галёрки, стих, и настала торжественная минута ожидания. Барбос, между тем, подойдя к упрямым «камачадалам», поздоровался с каждым за руку, потом, мрачно оглядев соседей, произнёс: «Эти парни сидят на своих местах, а кто сомневается, добро пожаловать на аудиенцию».

Ещё раз, пожав руки Ромке и Лёньке, Барбос неспешно покинул класс, по пути подарив Палтусу дружеский щелбан, после которого озадаченный клеврет, потирая покрасневший лоб, развёл руками и получил порцию хохота от одноклассников.

Первый раз за долгое время классный коллектив, не сговариваясь, захлопал в ладоши, заулыбались девчонки и замолчали те, кто обычно громко говорил. Ребята, не примкнувшие к этой подленькой компании, подходили к героям дня, хлопали по плечам, одобрительно улыбались, выражая дружескую поддержку.

Озадаченные таким поворотом, обособленцы помалкивали, и именно с этой минуты климат в классе стал меняться на более добрый, человечный. Со временем учебная жизнь наладилась. Родители Завитая вынуждены были перевести его в другую школу. Пиявка и Ерёма остались на второй год. Коалиция под эгидой Таракана развалилась, да и учителя стали жёстче проводить политику — сам учись и другим не мешай. Вскоре «ботаны» перестали ощущать свою второсортность, и класс по успеваемости стал не хуже других. Авторитет Булаева Романа и Пушкарёва Леонида в классе возрос значительно, Таракана же категорически наоборот. Ученики перестали бояться насмешек, оказалось, в классе много интересных и общительных девчонок и мальчишек, увлекающихся кто нумизматикой, кто спортом, филателией опять же, а музыка, а компьютерные игры, да всего и не перечислишь. Всё это обсуждалось, обменивалось, интересовалось, в общем, жизнь класса забурлила. Нужно ли говорить, что и родители были весьма довольны своими чадами, раньше в школу собирались без настроения, на подручных Таракана жаловались, но вдруг всё изменилось лучшим образом.

Ромка записался в секцию бокса и с удовольствием посещал её, тренировки не пропускал. Глядя на него, в секцию пришёл и Лёнька, стали на пару лупцевать груши и друг друга. Тренер попался толковый мужик, из ребят не клеил чемпионов, но гонял добросовестно, за тренировку не один пот сойдёт.

Дуче, вернее Янек Бодучевский, появился позднее, они уже учились в восьмом классе. Завучиха привела долговязого парня на урок, тихонько представила и также тихонько исчезла. Шла «контроха», по физике, а новенький сел к Ленке Буксиру, полненькой девчонке в очках, хронической отличнице и с олимпийским спокойствием стал решать выданное ему задание. Незаметно к новенькому привыкли, учился Ян хорошо, обладая универсальным складом ума, одинаково любил и математику и литературу. Особо этот парень ни с кем не сближался, Таракана отшил на раз, когда они с Палтусом хотели втянуть новенького в своё сомнительное сообщество. А с Ромкой и его компанией свёл случай. Летом, в каникулы, Бул с друзьями выбрались на пески, позагорать, покупаться. Пески — это горы песка, добытые краном с огромным ковшом со дна Волги, всё это находилось рядом с Волжским портом. Любимое место ловцов рыбы на донку и разнокалиберной ребятни.

Команда Була спускалась с горы песка к пляжу и отчетливо видела, что, когда из воды вылез Ян, его тотчас окружила стая пацанов с «Подковы». Они все были ниже его на голову, но их было много, горластые и нахальные как воробьи. Тут же пропали часы Яна, подарок брата отца, полетела в воду рубашка. Парень едва успел надеть джинсы и обувь, не теряя самообладания, стоял и как-то равнодушно отмахивался от особо оголтелых.

«Рома, опять братки наглеют! — обронил Пашка Махов, — не пора ли урезонить?»

«Маховик прав, Бул! Доколе? — подхватил тему Лафет. — Они не у себя на Подкове, качают тут права, понимаешь!»

Бул ещё издали узнал одноклассника, поэтому сомнений не было. Пятеро ребят подтянулись к месту конфликта. Братья Митрохины во главе этой бучи не сразу заметили опасность, когда заметили, было отступать нельзя, авторитет уронишь.

Помельче шушера брызнула вдоль пляжа, братья и пацаны повыше остались держать разговор.

«Ян, привет! Проблемы?» — приветствовал Ромка одноклассника.

«Почти нет, — спокойно ответил тот, — мошкара, правда, назойливая вьётся! Часы вот опять же..».

«Где часы? — Лёнька Пушкарёв вывернул руку одному из Митрох, — верни, пока не инвалид!»

Митрохинские было бросились выручать собрата, но тут же кто-то полетел на песок, кто-то в воду в полной амуниции. Часы, конечно, нашлись и, потирая там-сям, агрессоры нехотя, оглядываясь и бормоча угрозы, ретировались. Один из братьев по подлому метнул камень напоследок, хорошо, что ребята настороже были, увернулись. Ян тут же вынул ремень и, подобрав камень, воспользовался ремнём как пращой, снаряд с хорошей скоростью ушёл вслед убегающим. Так и вошёл в компанию Дуче.

— Немного ли вождей? — проворчал Лёнька, когда узнал, как звали Яна друзья с прежнего местожительства.

С лёгкой руки последнего приклепалось к Пушкарёву прозвище Лафет. Пашка Махов, (Маховик), с лёту стал Шатуном, Сенька Горчаков — Гоча. В общем, с Дуче жизнь обновилась, стала разнообразней. Первенство Була он воспринял легко, без каких-либо напряжений влился в компанию, парень он был интересный и толковый, отношения поэтому настроились хорошие и быстро. Друзья Була приняли его манеру общения, иногда ироничную, привыкли к его изречениям и стихотворным цитатам, кстати, никто не возражал против новых прозвищ и обращений друг к другу.

Один Лафет иногда позволял себе лёгкую критику в адрес некоторого барственного артистизма, изредка прорывающегося в поведении их нового товарища.

А «подкованные», затаили злобу! Дуче они вообще возненавидели, видимо, снаряд, пущенный вслед, нашел свою цель. Младшие Митрохины, вожаки юной кодлы подкованных, жаждали мести. Выходцы из знаменитой семейки, которая никогда не была в полном сборе, всегда кто-то выходил, кто-то садился, не могли смириться с потерей уважухи.

Папаша доблестный, Митроха-старший, ещё во времена СССР был личностью криминальной напрочь: отсидит, выйдет, сделает ребёнка, набедокурит лет на пяток и опять в привычную среду на нары. В тюрьме и жизнь свою закончил, не дотянув до шестидесяти. Старший и средний сыновья пошли по стопам папани, тоже дома редко задерживались, Старший к тому же корешился с «известняком» Шарамаем, знакомым всему уголовному миру города. За грабёж свинтили их надолго. Средний же перед посадкой велел дружкам присмотреть за младшими, издерганную мать никто в этом доме не воспринимал за человека.

Закончив школу, Бул и Лафет поступили в колледж на специальность, связанную с системным администрированием, Дуче — в институт, Лемех, Гоча и Шатун в училище редких ремёсел. Последним летом перед учёбой, но уже не в школе, друзья по привычке собирались на спортплощадке, где сохранилась пара футбольных ворот без сеток, такие же лысые баскетбольные кольца, турник и брусья, приваренные на совесть к направляющим, вкопанным в землю. Другая районная молодежь тоже всегда тусила здесь. От спортплощадки к реке простирался пляжик удобный для купания, подальше от реки умиротворяли картину берёзки и кустарник, в котором для парочек стояли друг против друга две лавки.

Сюда, взяв бидончик пива, выбрался Хана, ещё бледнотелый после первой ходки.

Он недавно вышел, отмотав четыре, и позагорать в тиши было для него верхом блаженства. Посему расположился повыше, в песчаной проплешине среди травы, постелил покрывало и упал, подставив спину солнцу.

На лавках кто-то негромко бренчал на гитаре, с реки, повыше по течению, доносились детские возгласы, с другого берега из рощи — пение птиц.

Гоча и Шатун сидели на берегу, беседовали и ждали ребят. Появились остальные, не успели поздороваться, как к Булу подбежал какой-то оголец и, отозвав в сторону, сообщил о подходе «подкованных», но не одних. Точно, вскоре появилась небольшая колонна во главе с Митрохами. Меж собой братья вели великовозрастную оглоблю, Жорку Хмелевского. Обещав корифану присмотреть за братками, Хмеля, особо не вникая в детали, грозился порвать любого, кто обидит сироток.

— Идёт Хмеля злой с похмелья, — с пионерским задором горланила шушера калибром пожиже.

— Не боится ни хрена, потому что с будуна…  — отзывалась фальцетом гопота покрупнее.

Митрохи, гордые своей значимостью, оглядывали войско: Глот, Пындер, Грилка, Цапака… Моня Бибун, да мало ли достойных ребят на Подкове? А лепший друг их среднего братца, Хмеля? Щас поквитаются, наконец, с этими хлыщами обнаглевшими.

Бул со товарищи спокойно ждали, они готовы были встретить незваных. Ни Хме́ля, ни эта пародия на банду их абсолютно не пугали. Дуче приладил ремень-пращу, Лафет и Бул, переглянувшись, приготовились наполнить смыслом существование Хмели, Шатун и Гоча тоже бежать не собирались.

Процессия приближалась, смолкла гитара, даже птиц на другом берегу не слыхать. За всем этим балаганом с интересом наблюдал выплывший из дрёмы Хана.

Наконец, агрессоры приблизились на критическое расстояние и встали. Хмеля мутным взглядом окинул врагов — увиденное ему не понравилось. Парни рослые, спортивные, один в стороне ремнём поигрывает, а главное страха не ощущают. Смело смотрят в глаза, главный вообще улыбается, Хмеля стал закипать…

— Бакланы! Щас будете учиться летать! — он достал кастет, демонстративно надел на правую ударную. «Подкованные» напружинились готовые рвать и метать.

Но противники повели себя необычно. Вместо того, чтобы делать ноги, как-то расслабились и с интересом уставились на что-то за спиной участников похода, а с ремнём, который, вообще присел на ствол поваленного дерева с полным равнодушием.

Жорка несколько растерялся, он не ждал такой реакции, шайка, стоявшая за ним, смолкла.

Боковым зрением он засёк движение и повернув голову, с удивлением узнал Хану́. Тот спокойно из бидончика допил остатки пива и, размахивая им, подошёл к группе экстремалов. Вручив одному из Митрох тару и купюру, велел купить ещё пивка: «Только холодненького, смотри!»

— Герман, вот не ожидал! — прорезался голос Хмели.

Хана спокойно ждал, смотрел снизу вверх, но получалось как будто свысока. Хмеля был на голову выше, но незагорелый, с татуировками, жилистый Хана явно внушал уважение, и кастет сразу исчез, и с пивом уже подлетали расторопные митрохинские клевреты.

— Суета? — лениво поинтересовался он.

— Нет, что ты! Так, развития ради. Пацанва бестолковая, вечно напутают, ну что с них взять? Да мы уже и уходим, — Жорка махнул рукой в направлении, откуда пришли, и посмурневшие подкованные, повинуясь «командарму», дружно поплелись восвояси.

Сразу за воинством двинулся неудавшийся вождь и полководец, кидая на Хану косые взгляды, но благоразумно воздерживаясь от комментариев.

— Привет, земляки! — подойдя к парням, дружелюбно приветствовал ребят Хана, — пивка?

— Приветствуем, Герман! Рады твоему присутствию, — каждый поздоровался за руку.

— Слышь, атаман, отойдём, — Хана и Бул отделились от ребят, разливавших пиво в пластиковые стаканчики.

— Что за тёрки? — поинтересовался Хана.

Пришлось рассказать про контры с Митрохами и иже с ними. Как говорится, причины и последствия. Хана, выслушав, махнул рукой: «Хмеля не вопрос — сявка! А вот Булыга? Слыхал я, скоро тот откидывается…»

Булыга — средний из брательников этой неуёмной семейки. Бул невольно задумался. Борис Митрохин, по кличке Булыга, слыл крайне неуравновешенным и вспыльчивым субъектом.

Сами «подкованные» его побаивались, а многие городские и левобережные деловые не желали иметь с ним никаких дел. Если Митрохи — младшие науськают этого психа, быть проблемам.

— Спасибо, Герман! Я понял.

— Давай, атаман! Если что, знаешь, где найти. — Хана́ цепко пожал руку Булу, помахал его бригаде на прощание и удалился на проплешину дополучать солнечные ванны.

Бул, подойдя к своим, поделился опасениями насчёт Булыги. Местные, кои выросли здесь, задумчиво молчали, Дуче же и не думал унывать.

— Не факт! Когда выйдет этот крендель? А вдруг не выйдет. Необузданные, они сами себе проблемы создают. А выйдет, что не придумаем ничего? Чего раньше времени траур надевать? Ещё давайте побежим и дружно все утопимся на радость Митрохам!

— Дуче прав, — поддержал Шатун, — надо спокойно держаться, как и раньше, всем вместе.

Бул оглядел друзей: Гоча, Лафет, Лемех, Генка Коржаков (Дуче его в Жака переименовал). А ведь точно, жизни радоваться надо, а не кликушествовать про мрак в будущем. На том и порешили, придёт кузькина мать — отматерим кузьку.

На обратном пути из деревни уставшие, но в хорошем настроении, Бул и Лафет крутили педали, везли пироги на всю бригаду (с морквой и луком для Яна Казимирыча от бабушки Полли) и любовались летним вечером. Уже подъезжая к городу, крутя мимо заправки, мельком заметили знакомый цитрусовый мерседес.

— Может, глянем? — предложил Лафет.

— Тебе понравилось приключение? — спросил Бул, — желаешь продолжения?

— Нет, не желаю, но Шляпа вряд ли забудет нас.

Бул задумался: подкованные, Булыга, теперь ещё Шляпа со своей шпаной и непонятными возможностями.

— Ладно, приедем, соберёмся, подумаем. А пока ходу.

Дома, оставив железных коней и наспех перекусив, друзья собрались на площадке на своём месте. Присутствовали почти все, кроме Дуче. Жак набрал было его сотовый, но в это время вверху на тропке показался их друг в сопровождении дамы. Ребята умолкли, ожидая приближения пары и с интересом разглядывая девушку.

— Знакомьтесь, Майя Львовна Фрязина! Прозвище, не гадайте, — Фреза! Моя кузина.

— Спасибо, кузен. Здравствуйте, мальчики! — девчонка была уверенная в себе, по смелому взгляду, коим удостоился каждый из парней, чувствовался характер.

— Привет! Здравствуйте! Салют! — вразнобой ответствовали мальчики.

— Дуче! У тебя симпатичная сестра! Как вам наши края? Надолго к нам? А у вас есть кавалер? — обступили красавицу ребята.

В этом счастливом возрасте молодость умеет легко общаться. Трёп, шутки и, конечно, интерес к противоположному полу делают это время самым счастливым в жизни. Юность, что поделаешь! Фреза, нисколько не робея, отшучивалась от подначек окруживших выше её на голову парней, эта тарелка была ей знакома. Пару раз зелёные глаза мазнули по застывшему в столбняке Лафету, брови удивлённо приподнялись. Всё, рысь наметила жертву.

Дуче спокойно присел в стороне на ствол дерева, наблюдая с явным удовольствием, как сестра расправляется с количественно превосходящим «противником».

— Кавалера пока нет. А вот пленный, похоже, есть, — все стихли удивлённо.

Фреза уверенно подошла к Лафету. Он единственный кто не проронил ни слова. Глядел во все глаза и молчал.

— Будешь моим пленным? — тот, не выходя из ступора, только кивнул.

— Так, один ноль в мой актив. Всё, пощады не будет! Отныне ты мой верный вассал! — подытожила хищница.

Потрясённая компания молчала, не зная, как реагировать, даже рты пораскрывали. Известный всем своим олимпийским спокойствием Бул и тот опешил от такого развития событий.

— Майка, ты чего? З глузду зъихав, чи шо? — перешёл на иностранную мову изумлённый Дуче, — ты что с парнем вытворяешь?

— Поздно, кузен, я его забираю. Как зовут мой трофей? Лёня?! Замечательно! Пойдёмте, Леонид, прогуляемся, покажете девушке местные достопримечательности, расскажете… в общем, всё-всё расскажете и покажете, мне ужасно интересно!

Уверенным и естественным жестом она взяла Лафета под руку и увлекла за собой наверх по тропке, тот безропотно подчинился, и вскоре пара скрылась из виду.

— Мы теряем его! — Бул от растерянности развёл руками, больше ему сказать было просто нечего!

Остальные, оправившись от шока, обступили Дуче с явно читающимися на лицах вопросами и решимостью получить ответ, что за хищницу он привёл? Тот, воздев руки, призвал небеса в свидетели, что сам не ожидал такого коварства от этой непредсказуемой, взбалмошной девицы.

— Это же твоя сестра! — справедливо вопрошали массы.

— Двоюродная! — резонно отбивался один из главных виновников этой суматохи.

Глава II

Клим Рагулин

— Ну и приснится же такое!? — Клим очумело потряс головой, но, оглядевшись вокруг, успокоился. Родной дом, родная квартира, а из кухни слышится запах и треск яичницы. Он вскочил и прошлёпал босиком на кухню, не обращая внимания на Вратаря, распахнул холодильник и присосался к горлышку холодной бутылки с «Жигулёвским».

Опустошив «ноль — пять», взялся было за вторую, молодец Вратарь озаботился пивком…

— Вратарь!? — Клим удивлённо уставился на напарника.

Тот, как ни в чём не бывало, колдовал у плиты, в сковороде аппетитно пузырилась пара желтков. До него только дошло, он вспомнил. Многое вспомнил! Как сквозь сон доносились голоса, яркий свет прожекторов, силуэты каких-то людей, как их везли куда-то, и вот он у себя дома, жив и здоров. Будем надеяться, что психическое здоровье не пошатнулось и последствий на предмет душевных травм не будет.

— Ты откуда здесь? Что это было? Чьи выкрутасы? А чудища эти пещерные? Откуда вертолёт взялся? Как соплеменница? Где она? — посыпались вопросы на улыбающегося Вратаря.

Тот поднял обе руки вверх. Мол, сдаюсь, но не всё сразу: «Подожди, друг, отдохни пару дней, выспись, сходи на рыбалку, позагорай на речке, а поговорим потом», — Вратарь поднялся и пошёл на выход.

Уже в дверях, обернувшись, бросил: «Вопрос с работой я решил — наша смена в отпуске. Небольшую передышку мы выиграли, им пока не до нас. Ну а рапторы — это не твой ужас, а твоей подопечной! Она с детства пуще всего боится этих зверушек и этим невольно отвлекла от тебя! Так что, благодаря ей промазали с тобой, не сковали страхом, ну а ты не оплошал, действовал молодцом!».

Дверь захлопнулась, и Клим остался один на один со своими мыслями. А ведь действительно! Все эти ящеры и завры не из его ужасов. Как-то не вызывали такого трепета сознания и замирания души подобные зубастые монстры, а вот кладбищенская, замогильная тема со всеми атрибутами, это да! Яркие страхи юности! Помнится, после просмотра в детстве ещё советского «Вия», зарекся подобные фильмы смотреть.

А уж дежурство в офисе в ту злополучную ночь, полное мистики, его до печёнок проняло, ибо в самую точку попали. Но об этом речь впереди.

Под вечер он выбрался в магазин, купил молока, хлеба и сыра, пивка конечно, и направился домой. Пошёл только не тем злополучным путём, которого век не забудешь, а другим, в обход, через парк. На детской площадке возилась малышня, сидели на скамейках мамаши, радуясь тёплому летнему вечеру. Около неработающего фонтана в задумчивости стояла стройная девушка, ветерок поигрывал её лёгким платьем. Клим, доедая мороженное, прошёл было мимо, но что-то в фигуре задумчивой показалось знакомым, поэтому он, уже не сомневаясь, подошёл и встал рядом.

— Привет, Сподвижница! — негромко, но с чувством, поприветствовал он свою недавнюю спутницу по злоключениям.

Девушка мгновенно обернулась и кинулась на шею. Остатки мороженого от неожиданности полетели на асфальт. Клим, не зная куда деваться, держа пакет в одной руке, другой обняв за талию и поддерживая свою недавнюю спутницу, (а это была именно она), ощущая на щеке поцелуи сквозь слёзы, расчувствовался и испугался одновременно. Испугался, вдруг поняв, как дорога ему эта соседская девчонка! Испугался, поняв, что вспоминал её чаще, чем позволяла разница в возрасте. Он внезапно увидел красавицу со смертоносными для мужчин глазищами, незаметно выросшую из заурядной соседки и пигалицы в стройную фигурой и симпатичную лицом определённую причину для вздохов всего мужского населения близстоящих домов.

— Ладно, ладно! Ну, ты чего? Раньше дождя не допускала. Не стыдно взрослой барышне так не контролировать себя…  — бормотал Вожак, пряча глаза, сам с трудом «держа» голос, в некотором замешательстве, предчувствуя естественное мужское желание, и аккуратно ставя на ноги «взрослую барышню».

Они не сговариваясь, как были в обнимку, так и двинулись к ближайшей скамейке.

— Ну, здравствуй, вождь! — наконец, услыхал её голос Клим.

Сколько им нужно было сказать друг другу, но они молчали, сидели в обнимку и молчали. Со стороны смотрелось несколько странно — молодая девчонка, уткнувшись лицом в плечо взрослому мужчине, обнимала его, нисколько не обращая внимания на осуждающие взгляды мамок-нянек. Он же гладил её по голове, по плечу, рядом из пакета выглядывала полторашка пива. Наглядное растление, да ещё с алкоголем. Наконец, как проснувшись, Клим спросил:

— Что отец? Не ругался?

— Ругался, конечно, еле отговорилась.

— Ну, на его месте я бы тоже ругался. Да что ругался, рвал и метал бы… единственная дочурка, на выданье, а вот обнимается неизвестно с кем… кстати, а жених у тебя есть?

Она подняла голову, прямо взглянула в глаза.

— Да, нашла тут одного. На днях буквально. Правда, он возможно, не догадывается…

— «Господи, ну и глазищи! Утонуть можно», — смятенно подумал Клим…

— Подожди, ты это что такое говоришь?

— Я говорю про жениха. Ты ведь интересовался! — с лукавой улыбкой ответила Смуглянка.

— Пойдем, я провожу тебя домой…  — выйдя из минутной задумчивости, не найдя ничего лучшего, предложил он.

Взявшись за руки, они не спеша пошли из парка, провожаемые взглядами сменивших мамаш молодёжных компаний и юных парочек. На лавке сиротливо остался забытый пакет с выглядывающей полторашкой пива и нехитрой снедью, на который сделал стойку возникший из ближайших кустов небритый субъект без определённого места жительства.

В подъезде на лестничной площадке, как плотину прорвало, они принялись до одури целоваться, не в силах оторваться друг от друга. Клим бережно обнимал, чувствовал упругое тело, однако разумную дистанцию соблюдал, хотя и с трудом, но контроль над собой не терял.

Не заметили, как вышел отец, видимо обеспокоившись за дочь, он прислушивался к каждому звуку и, конечно, поймал преступников на «жареном». С поличным так сказать. Вид у отца, пока он спускался по лестнице, был таким, что, если бы Клим не прошёл огонь и воду, он бы испугался не на шутку. Правда, и с таким тренингом было не по себе, выражение лица родителя чётко печатало, что он сейчас сделает с этим гадом, посягнувшим на его дочь.

— Зело мрачное чело! — так бы охарактеризовал сие любитель старины глубокой.

Смуглянка самоотверженно заслонила собой избранника:

— Папа, он со мной! Это мой друг! — сообщила она разъярённому отцу.

— Я вижу, каков друг! Иди домой! Потом с тобой поговорим!

Клим, мягко отстранив девушку, встал перед судьбой и стал ждать плахи.

— Послушайте, я понимаю вас, но всё объясню! Ваша дочь для меня много…  — крепкая оплеуха прервала речь, замахнувшаяся, было для второй рука, замерла на полпути…

— Папа, он мой жених! — между мужчинами возникла девичья фигурка.

Ошарашенный родитель замер. Клим, потирая щеку, тоже ошалел от смысла сказанного, при этом невольно, про себя, посочувствовал мужику — единственная дочь, понять можно.

— Состроилась, как есть немая сцена…  — потом пояснит цитатой сей момент новоявленный жених.

Позже, они долго сидели на кухне с её отцом и разговаривали. От вина Клим отказался, объяснил почему, в глазах Игоря Леонидовича, так звали отца, прочитал одобрение. Мать честная! Клим только сейчас вспомнил, что он не знает, как зовут его избранницу.

Спросить бы потихоньку свежеиспечённую невесту, но отец удалил её спать, наверняка уже вовсю сны видит, дай ей здоровья Всевышний. У родителя спрашивать он благоразумно не стал.

— Понимаешь, Клим Сергеевич! Дочка у меня — это вся жизнь! Случись что с ней, всё! Смысл жизни пропадёт, — рубил фразами отец, — скажи, чем ты её прельстил? Что ты такого сделал, что девка рехнулась? Ты же намного старше. Что она в тебе нашла?

Жених терпеливо слушал, не перебивал, не спорил.

— Знаю, она неопытная по жизни, в чём-то застенчивая, даже робкая, я бы сказал…

Вспоминая, как ловко «робкая» метала метровые кости в гиенособак, как мужественно они в обнимку летели с десятиметровой скалы в воду (другая бы извизжалась, заглушив рёв вблизи находящихся чудовищ и водопада). Были и другие бравые моменты от которых его-то мутило в страхе безвылазном, а она ничего, держалась молодцом! Мысленно Клим позволил себе не согласиться и даже еле заметно, отрицательно покачал головой, усомнившись в полной оранжерейности дочурки, как представлял себе её отец.

Игорь Леонидович налил себе очередную стопку и подытожил: «Ей надо доучиться, диплом получить. Пока это не случится, никаких свадеб и женихов. Я изложил!».

Клим понуро кивнул — вот тут старший Белетров был прав, на все сто процентов прав. Ему вспомнилась та ночь, на дежурстве… нет, он не имел права так подставлять девочку.

— Я понял! Вы всё правильно говорите. Не буду поперёк резьбы!

Пожав руку родителю, он несвязно попрощался и направился к выходу.

Игорь Леонидович даже удивился, жених производил впечатление упрямца, убедить его так легко он и не надеялся.

Придя домой, Клим рухнул на кровать, не раздеваясь, мечтая скорее заснуть.

Провалиться бы в сон, без видений, кошмаров! Не просыпаться как можно дольше, в надежде очнуться нормальным человеком без воспоминаний о пережитом, без груза предчувствий о последствиях. Лишиться страха перед будущим, не рисовать мрачные прогнозы, не шарахаться от каждой тени. Он устал, он сильно устал, руки-ноги налились тяжестью, темнота обступила его. Вот оно блаженное забытьё. Клим уже спал, он просто провалился в мягкие лапы сна.

За окном темнота постепенно загустела, напиталась иссиня-чёрным и стала как вакса, но и в этой черноте угадывался ещё более чёрный, бесформенный сгусток который замер, потом неспешно подплыл к открытой форточке, опять замер. Сгусток покачивался, перетекал, меняя очертания, превращаясь в кляксу-спрута! Тянулись щупальца, но их как бы отбрасывало назад, видимо, спруту что-то мешало пересечь незримую грань. Внезапно вспыхнули два холодных, немигающих глаза, отдающих зеленью тины. Они излучали неодолимую злобу. Вертикальные, со смоляным отблеском в центре зрачки, несли бешеную энергетику, такая мертвящая жуть бывает, когда вы встретитесь взглядом со змеёй где-нибудь на болоте, или в морге с глазами покойника, которому не положили семишники на веки.

На улице была полная ночная тишина, поэтому ясно было слышно, как яростно скрежетало бесформенное пятно от бессилия. Звук напоминал яростный скрипучий клёкот пленённой летучей мыши, которой ткнули в морду тюбиком из-под асидола.

Сгусток висел за окном долго и, только когда стал намечаться рассвет, дематериализовался. Сначала исчезли вертикальные змеиные зрачки, потом погасли зловещие блекло-зелёные круги, под конец с тихим шипением растворилась и клякса, напоследок мазнув по стеклу щупальцем, при этом звук был такой, как будто по стеклу шаркнули рашпилем.

До этого

Миха Пла́стырь пребывал в глубочайшем недоумении. Недавно его разыскал Малёк, передал о желании Сома увидеться. Миха на следующий день явился «пред светлы очи» авторитета и пообщавшись с ним, пришёл к выводу — мир всё-таки завалился набок и катится с ума весьма стремительно!

Сом выдал задание, особо подчеркнул его важность, мол, очень серьёзные люди просили помочь, нельзя лажануться, и сделать это может только такой, как он ловкач.

Миха поначалу напрягся, полагая, что дело серьёзное, но по мере получения инструкции о том, как спроворить, что надо и где лежит, всё с большим сочувствием всматривался на излагающего суть дела Сома, ища признаки душевной деградации или ещё какой — либо болезни. Он — виртуоз и дирижёр своего дела, удачливый домушник, о фарте которого с завистью говорили попавшие на кичу коллеги, должен был заняться какой-то ерундой. Ему даже не надо было в квартиру лезть, то нужное серьёзным людям находилось на лоджии и этаж всего четвёртый. Плёвое дело с его-то квалификацией.

Он, ещё будучи юнцом, на спор залез средь бела дня в «трёшку», прошёл мимо храпящего хозяина, прихватил по пути блок сигарет для пацанов, немного денег с серванта и с противоположной стороны слез с лоджии на грешную землю. Квартира была на две стороны на втором этаже. Было лето, всё настежь открыто, куда уж проще, но на Миху его сверстники смотрели с восторгом, а братки постарше про́чили большое будущее. При его везучести, при невероятной ловкости и цепкости в альпинисты бы идти, но Мишка выбрал другой путь и со временем, среди деловых, к нему приклеилась кличка Пластырь.

— Смотри, сделай толково, — внушал Сом, — аккуратно упакуй, не нарушая ничего, чтобы всё было, как есть. Смотри, спрошу строго.

— Да сделаем, всё абгемахт будет, — пряча щедрый аванс в карман, ответствовал Пластырь, но так и не понял в чём изюмина.

Взять нужно было не деньги, не документы, не золотишко там (да мало ли хороших вещей по чужим квартирам хранится), ан нет, хламидии им в горчицу! Схряпчить ведро с каким-то гравием!

— Чем больше живу, тем меньше понимаю! — пришёл к выводу Миха.

Днём Пластырь аккуратно провёл разведку, понаблюдал не особо рисуясь за объектом, походил вокруг, поприкидывал, что и как. По всему выходило, дело на раз плюнуть словно на червяка перед рыбалкой, четвёртый этаж, лоджия хоть и застеклена, но вынуто стекло и вставлена сетка от комаров. Стена хорошая, шершавая, в некоторых местах торчат куски арматуры. Вечером, когда люди уселись перед телевизором, а на улице поредело количество лишних глаз, Миха, никем не замеченный, поднялся на лифте на самый верхний этаж, сварная железная решётка с дверцей и замком — не преграда.

Он скинул рюкзачок, достал отмычку — и путь на крышу свободен. Перекинув за кирпичную трубу вентиляции и скрепив скользящим замком шнур, перешагнув через ограждение, Миха уверенно завис в вечернем полумраке над бездной в девять этажей.

Буквально через три минуты вскользнул на не застеклённую лоджию пятого этажа, присел, огляделся и почти лениво стал собирать реп-шнур, пока тот длиннющей змеёй не свился у ног. Убрал всё лишнее в рюкзачок за спиной, медленно стал перелезать на этаж ниже, кончиком Docon (скальной туфли) мягко прорвал мелкоячеистую сетку одного отделения вверху вставной рамы, плавно и бесшумно перетёк на намеченную лоджию. Вот и цель, в пакете стояло небольшое цинковое ведро, накрытое полиэтиленовой плёнкой. Пластырь осторожно приподнял и спрятал всё это хозяйство в специально приготовленную вертикальную матерчатую сумку, затянул горловину продетой верёвкой, оставив петлю. Ноша неожиданно оказалась тяжелей, чем представлялось до этого, ну да ладно, осталось-то сущая ерунда, делов на два скальпеля и кувалду!

Тихонько открыв средние дверки рамы, на верёвке спустил мешок на третий этаж, всё это заняло буквально секунды. Втащил верёвку обратно и замер. Выждав минуту, вслушавшись в тишину, легко перенёс сухощавое тело из лоджии и, как челопаук, прилип к стене. Плотно прижимаясь к шершавым кирпичам снаружи, уже где-то посередине между этажами вдруг услыхал шум подъезжающего автомобиля. Немного левее фары ярко высветили вход в магазин «Автозапчасти», находящийся рядом.

Магазин был двухэтажный и вплотную примыкал к глухой восточной стороне дома. Хлопнула дверца, и из уазика вылезли два сержанта вневедомственной охраны. Один держал мощный фонарь, другой — укороченный «калаш».

— Наверняка, ложняк это, на линии какая-нибудь неполадка, — убеждённо говорил один другому.

— Да, Егорыч вечно панику нагнетает, но глянуть надо. Ты давай, дверь проверь, замки глянь, посмотри на режим, а я сейчас…

И второй, перекинув автомат за спину, подошёл как раз на место под висящим Пластырем и стал копошиться в районе ширинки. Тёмные глазницы окон и сумрак делали окаменевшего Миху невидимым, а сержант, поливая местную флору перед домом вверх не смотрел. Наконец, закончив своё дело, служивый не торопясь пошёл к машине. Наверное, впервые за всю свою практику Пластырь почувствовал, как от перенапряжения немеют пальцы, и он, внезапно сорвавшись, беззвучно полетел с третьего этажа вниз…

Ещё не дойдя до машины, оба блюстителя обернулись на звук, как будто кто-то из дома сбросил мешок цемента, только мешок при приземлении коротко вякнул и всё, — тишина! Из машины на подкрепление выскочил водитель, и уже втроём, передёрнув затворы, включив фонарь, они обнаружили тело Михи Пластыря со сломанными шейными позвонками.

Душа удачливого домушника незамедлительно отлетела туда, куда, видимо, отлетают души всех краткоживущих представителей этого крайне рискованного образа жизни.

Позднее, в отчётах, сержанты обозначили Пластыря как потенциального воришку, коего они спугнули при попытке проникнуть в магазин, предположительно, через верхние окна, так как имел он при себе снаряжение верхолаза и одет был соответствующе.

Но не повезло парню, решив удрать по верхам от доблестной полиции, сорвался и свернул себе шею.

Немногим раньше.

Клим особенно любил дежурить в пятницу. Крайний день, впереди два выходных, любителей повечерить меньше, чем в разгар деловой недели, а меньше народу — больше ветчины в буфете, как любил пошутить Вратарь. Вообще, с Вратарём повезло — напарник, каких мало! Надёжный, малоразговорчивый мужик, чуть больше сорока, рост немного выше среднего, худощавый, но силушкой не обделён. К ним в офис всякие наведывались, по делу и без дела, за день масса людей пройдет. В первое время Клим, пока ещё был один, вообще разрывался: за мониторами следи, ключи от кабинетов прими, кого-то запиши, кому-то передай и всё срочно и сразу!

На секретарше (как ушла в декрет, так больше и не брали никого) братья Саргоевы сэкономили, и часть функций как-то незаметно диффузировалась в обязанности охраны. Ко всему этому и в основе — строгий спрос на предмет посторонних. Межведомственная кооперация требовала встреч и договорённостей, менеджеры по продажам, по сбыту приводили партнёров и заказчиков, в бухгалтерию постоянным ручейком сочился служивый люд, приходили посетители и клиенты. Весь этот муравейник деловито сновал туда-сюда-обратно, требовал внимания и контроля. Мало офис, так ещё и контроль ворот цеховых на охране. Цех хоть от офиса и отдельно, но в том же корпусе, там и камеры стоят, машины выезжают, заезжают, никуда не денешься, надо следить и проверять. Хозяева требовали, словно от диспетчеров, быть в курсе всех творящихся безобразий, в любой момент суметь ответить толково на любой вопрос, т. е. стопроцентно владеть ситуацией. На неделе деловая жизнь офиса затихала после двадцати двух часов. После ухода последнего трудоголика нужно было всё проверить, обойти кабинеты, посмотреть, всё ли выключено (кроме дежурного освещения), осмотреть окна и двери изнутри, потом наружный осмотр. Включить наружное освещение, прожектор на небольшой площадке-стоянке рядом с офисом, только потом за мониторы в свою дежурку-аквариум.

В общем: закрыть, что закрывается, запереть, что запирается, и следить, чтобы до утра всё было в порядке. Ответственных хлопот и забот хватало, поэтому в первое время Клим после суток просто валился с ног, до дому бы дойти.

О том, что охранник не терминатор и ему отдых (пару часов хотя бы) не помешает, руководство мудро не задумывалось, а ведь Клим не раз просил дать ему напарника, аргументировано доказывая полезность и необходимость этого, в первую очередь, для фирмы. В офисе добра не на один миллион, в бухгалтерии — огромный, явно не пустой, старинный сейф, помимо этого — цех полный продукции и оборудования, а охраняет всё это один человек. В другие смены дежурили по двое, правда, пенсионеры, но всё-таки по двое, не в одиночку. У каждой смены были, конечно, какие-никакие средства защиты: дежурный электрошокер, у кого-то баллончики, у Клима был газовик «Кобра», но главный упор был на технику наблюдения и связи.

Клим, конечно, сильно не роптал, старался сам справляться, но ответственность своей тяжестью придавливала, чего скрывать. Помог случай, пусть прискорбный. В какой-то фирме случился ночью пожар. Дежурившему старику-пенсионеру ночью стало плохо, он потерял сознание, свалился и задохнулся угарным газом. Хозяева тоже, видимо, экономили на охране, вот и погорело тамошнего добра не на одну сотню тысяч рублей.

Братья, конечно, жадные до судорог, но, узнав детали происшедшего у коллег по цеху, тут же вызвали Клима и поручили, как старшему, найти путного мужика и даже посулили оклад повысить.

На Вратаря, вернее, тогда Петра Евсеевича Третьякова, Клим вышел случайно. Рядом с местной баней функционировала самая «крайняя» в их районе пивнуха. Она всегда пользовалась дурной репутацией и заходить туда решались клиенты, коих все обитающие вблизи аборигены знали. Случайно забредшие сюда со стороны или самые отчаянные местные, но не из контингента, быстро теряли лицо и старались незаметно улизнуть из этой накуренной атмосферы разбавленного пива и ядрёного мата. Хорошо, если при этом им удавалось избежать театральных постановок «разводилова» случайных лохов на «коллективный разлив».

Несчастные, заскочив внутрь хлебнуть пивка, поневоле быстро начинали соображать, куда попали и почти всегда были обречены поить всю свору этих славных посетителей «Подковы», так называлась пивная, которую держали выходцы из печально известного посёлка. Заведовал там отец Жорки Хмелевского, мать бухгалтерила, а сеструха, необъятная Томка-Тумба, стояла на разливе. Надо ли говорить, что сам Жорка и Митрохи-младшие частенько ошивались рядом с этой публикой, да и с одноимённого посёлка различные элементы с дружками из местной гопоты постоянно сдували пену пивную в этом достойнейшем заведении.

Обычно один из Митрох привязывался к залетевшему чудаку с каким-нибудь пустяком, сигарету там дай, что ли, или в картишки может, перекинемся, а может, желаешь нас пивком угостить? Если посетитель был не дурак, то оглядевшись, замечал и перекрытый, как бы невзначай, вход-выход, и за столами доброжелательных в наколках субъектов, неодобрительно и скорбно качающих головами по поводу жадности людской, и так же глубоко порицающих «неуважуху», проявленную в той или иной форме к почтенному сборищу присутствующих здесь добрейших существ. Ну, а уж если один из завсегдатаев, уважаемый гражданин в шляпе и майке непонятного цвета, поводя костлявыми плечами и растопырив перстнявые пальцы, начинал материться без причины на «козлов зажравшихся», всё! Наивернейший признак — пора раскошелиться, дабы кульминация не была чересчур кипящей и травмоопасной. Посетитель, как правило, просил Томку-Тумбу угостить всех этих замечательных людей самым лучшим пивом, ну, за его счёт, естественно, и расплатившись, волшебным образом оказывался на улице.

Вздохнув с облегчением и дав себе зарок насчёт посещения этого заведения в будущем, чудак (или чудаки) исчезали в направлении, где больше нормальных людей, нормальная жизнь, причём быстро так исчезали, как деньги из их портмоне в этом заведении.

Клим редко навещал эту забегаловку, хотя его знали и вряд ли на него стали бы накатывать, но ему просто была неприятна криминальная, прокуренная атмосфера, неопрятные полубомжеватые личности, да и восприятие неотразимой внешности стокилограммовой Томки-Тумбы требовало особого психологического тренинга. Плюс ко всему, отношение к «подкованным» у местных было однозначно негативным, их терпели и только. Поэтому, когда случайно проходящий мимо Клим увидел, как братцы Митрохи с пристяжью окружили мужичка пролетарского вида в нелепых круглых очках с тёмно-синими стёклами, в простенькой кепке и недвусмысленно стали намекать на платный проход по их земле, Клим, не раздумывая, вклинился в ряды беспредельщиков, демонстрируя боевые ссадины на кулаках. Наглые, как вороньё, Митрохи с шайкой малолетних лоботрясов опешили поначалу, но, по причине близости их родной пивнухи и численного превосходства, отступать не собирались и всей стаей набросились на наглецов посмевших «что-либо тут находиться»! Клим, конечно, рисковал, зная подлый нрав «подкованных». Они клевали исподтишка, старались напасть сзади, но с удивлением констатировал факт, что и мужик далеко не рохля. Он, сняв очки, грамотно и невозмутимо прикрыл его со спины.

Как бы было дальше, неизвестно, но на велосипедах откуда-то внезапно вылетела компания местных. Ребята были насквозь знакомые, тут же тормознулись.

— Слышь, Бул! Опять подковы борзеют!

— Вы правы, друзья! Круши босо́ту! — побросав двухколёсных коней, на шайку устремились крепкие ребята из команды Була.

Митрохинские ждать, правда, не стали, брызнули в разные стороны, как стая воробьёв от кошки. Вздохнув с облегчением, Клим повернулся к мужику и протянул руку: «Меня Климом зовут».

— Пётр, — кратко ответил новый знакомый. На удивление его рукопожатие не вязалось с внешним обликом, было сильным и твёрдым, а ладонь такая, как будто деревяшку пытаешься сжать.

Потом сидели у Клима дома, пили пиво, разговаривали. Вернее, больше говорил Клим, новый знакомый оказался идеальным слушателем, внимательным и понимающим. Очень кстати оказалось, что Пётр Евсеевич в настоящее время был без работы, и Клим не сомневаясь, предложил идти к нему в напарники, всё-таки он в людях разбирался. Пётр Евсеевич недолго подумав, согласился. Засиделись допоздна, и Евсеич, так, с позволения Петра, обращался к нему Клим, согласился переночевать у него. В ход пошёл запасной спальный комплект, гостеприимный диван раскладывался, они разошлись по комнатам, и оба прекрасно выспались.

На следующий день Евсеич съездил к родному очагу, как он не без юмора обозначил своё местожительство, за документами. Потом напарники навестили фирму, написали у секретарши заявление на форменном бланке и, наконец, предстали перед хозяевами для ознакомления.

Через пару часов, пройдя колготную процедуру оформления, ознакомления и т. д., напарники с превеликим удовольствием пришли к общему знаменателю — ударить по пивку. Взяли с собой пару удочек, запас пива и пошли на речку. Отдыхать красиво никому не запрещено, вот и им, стало быть, можно.

Дежурства потянулись вереницей, работать стало легче и даже интересней. Незаметно, но в самое короткое время, Евсеич сумел внушить окружающим уважение к своей работе и к нему самому. Службу тянул добросовестно, не отбывал номер, как проскальзывало в других сменах. Клим, как старший смены, был очень доволен напарником, начальство тоже. По крайней мере, «толстяки», (так за глаза называли братцев-хозяев), после трудового дня отбывали спокойно домой, когда они заступали на сутки. Никто не ждал неприятных сюрпризов в их дежурство, как проговорился в приватном разговоре один из братьев. Немногословный, внешне неприметный Пётр чётко вписался в работу, головная боль в борьбе за наведение порядка посещений посторонними, тоже локализовалась, а потом и сошла в «нуль круглый» благодаря именно этому мужику под сорок, с седеющим бобриком на голове. Как ни старался приучить Клим проверяющих различных служб к режимному порядку и соблюдению внутренних правил, ничего не получалось! А ходили они постоянно снимать данные с датчиков, счётчиков, да помимо их ещё различные клиенты и заказчики, просто знакомые и посетители всех рангов и мастей. Конечно, офисную дисциплину, которую, кстати, спрашивали хозяева, соблюдать в одиночку было невозможно.

Пытался Клим бороться с анархией, приучить выполнять некие правила, не пролетать мимо «аквариума» стремительным болидом, а записаться как положено, в журнал посетителей, ну или в крайнем случае, на словах сообщить к кому и с какой целью.

Но одному справиться с такой задачей просто было физически невозможно. Раздваиваться он не умел, а отлучаться, в силу своих обязанностей, приходилось часто. С приходом же Евсеича порядка стало больше, климат в дисциплинарных отношениях с любителями сознательно не соблюдать устав чужого монастыря явно потеплел в пользу охраны офиса.

А после случая с Битюгом, которого приводила молоденькая, но довольно вредная характером барышня из «Теплотамчегото», записывать с приборов данные за месяц, авторитет этой смены вырос незамедлительно и впечатляюще.

Битюг — детина с маленькими рачьими глазками, но под два метра ростом, характером наглый и колючий. Несмотря на неоднократные просьбы к барышне приходить без сопровождающих, неизвестно с какой целью всегда таскался за ней в офис. Ещё этот субъект постоянно таскал на плече разводной ключ устрашающего размера и почему-то никогда не хотел вникать в правила внутреннего распорядка, установленные хозяевами фирмы.

Климу приходилось с ним ругаться, спорить, он пытался (когда успевал встать на пути), преграждать этот самый путь, но тот просто оттирал своей массой в сторону незадачливого и надоедливого вахтёра и плыл линкором в цех к приборам, хотя в присутствии этого товарища не было никакой надобности. Барышня при этом мило улыбалась и никоим образом не осуждала своего провожатого.

Клим был уверен в подстроенности этой провокационной акции, длившейся не один месяц. Явно, по чьей-то науськивающей воле вели себя так эти особи рода человеческого, но поделать он ничего не мог. Жаловаться, писать докладные? Это не в его характере, да и что это за охрана, которую саму надо охранять? Он ломал голову, надеясь что-либо придумать, но пока безрезультатно, вернее оставалось одно — применять шокер! Но неизвестно чем бы всё это закончилось. Надо ли говорить, что Пётр был введён в курс этой ситуации изначально, но никакого волнения по этому поводу не высказал, выслушал Клима, пожал плечами и сказал одно: «Излечим».

И, действительно, излечил. Через какое-то время, как обычно впорхнула девица и, не здороваясь, тоже, как обычно, устремилась вперёд, в цех, к приборам, кормящим её самоё и других достойных из «Теплотамчегото». Её-то Клим перехватил. Удачно получилось, как раз из цеха шёл, а вот Битюг, шедший следом со своим ключом на плече, блестя лоснящимися рукавами фуфайки, остановлен был Евсеичем ещё в вестибюле. Тот материализовался перед незваным товарищем, словно из воздуха, и нарушитель спокойствия и местных правил, видя перед собой незнакомого мужика, вынужден был приостановиться и вступить в диалог.

— Ну, что опять? Один с придурью, второй туда же…

— Подождите, пожалуйста, на улице, дама снимет показания и без вас, — предложил очень спокойно невзрачного вида мужичок в идиотских очках.

— Да, щас! Вот прислоню только всё к столбу, чтобы не упало, да и ты, смотри, не упади!

Ёрничая, Битюг одной рукой привычно отодвинул этого назойливого «жучка навозного» и было тронулся далее, но что-то вдруг остановило и развернуло это большое тулово вокруг оси. Только что он был на голову выше охранника, но вмиг, как-то внезапно скособочился, поник и семенящим шажком заспешил рядом с Евсеичем, который вежливо вёл гостя за руку к дверям.

По пути битюгу пришлось выслушать небольшую лекцию про чужой монастырь, про полезность для здоровья не хамить людям при исполнении и, вообще, на будущее усвоить: Здесь официально не рады фуфайкам, всё-таки офис, господа, извольте соблюдать!

Выведя товарища за дверь, там отпустил болезного, окинул взглядом прилегающую территорию и, не спеша, как обычно невозмутимо, занял место за мониторами. Присутствующие, включая Клима с барышней, которые оказались невольными свидетелями, были в некоторой, так сказать, степени ошарашенности. Через тройное стекло дверей было видно, как Битюг, морщась, пестовал левую руку, поддерживая правой, именно за левую душевно и приветливо вывел его Пётр. Злополучный ключ уже, видимо, был не нужен для снятия данных с приборов и сиротливо валялся на асфальте.

Клим, пользуясь случаем, объявил девице об окончании анархии и в очередной раз посоветовал Битюга впредь не приводить, на это барышня согласительно закивала, и как показало время, люди эти оказались весьма понятливыми и вняли, наконец-то, аргументированному внушению.

К Евсеичу после этого случая прилипло прозвище Вратарь. А постоянно раздражающий взгляд розоватой лысиной, проглядывающей сквозь прилизанную макушку жиденьких волос, начальник отдела сбыта Посухин стал здороваться!!! И, что бы вы думали!?

Он начал шутить с теми, коим до известных событий, уходя домой, мимоходом швырял ключи на стол. Надо заметить, при этом он старательно забывал расписываться в журнале сдачи оных ключей.

Дружелюбнее стали и другие завы всяческих отделов, их замы и помощники, манагеры различных калибров, чего-чего, а в фирме хватало этой публики, не хватало только кабинетов для них в офисе. Да что говорить, сами хозяева обратили, наконец, внимание и благосклонно повысили оклад на целых двадцать процентов. Других смен это увеличение не коснулось, что вызвало нездоровое шипение из всех углов этой дружественной каморки, как метко определил их место Вратарь. Клим пытался объяснять коллегам по ремеслу, почему так, ссылался на обещание, данное хозяевами при приёме Вратаря на работу, да потом отчаялся добиться понимания и прекратил напрасные потуги, убедившись в их бесполезности.

К тому же, при оформлении в отделе кадров выяснилось, что Евсеич — единственный, кто при дипломе о высшем образовании в доблестной когорте охранников фирмы. В основной массе, и у Клима в том числе, были дипломы различных профучилищ и колледжей.

Слухи разносятся молниеносно, выводы делаются незамедлительно, посему приветливее стали и постоянные посетители, и клиенты. Уже никто не старался стремглав пролететь мимо поста, как бывало раньше. Нет, остановятся, скажут в двух словах, к кому и куда идут, или сами запишутся в журнале посещений и время поставят.

В результате их сменой хозяева были довольны, правила внутреннего распорядка соблюдались, нарушений практически не было. Офисный планктон тоже подтянулся в плане дисциплины, хотя любителям мутной водицы, а находились и такие, всё это было поперёк горла. Возможно по совпадению, но дела фирмы пошли особенно хорошо в этот период, всё как-то удачно стало складываться по финансам и по заказам, работы в цехах прибавилось, и смазанный этими факторами механизм заработал на полную мощь. Отсюда премии, поощрения, отсутствие задержек по зарплате и, конечно, хороший настрой всех без исключения подразделений этого большого коллектива. Хозяева, как настёганные метались сами и «пинали» других, пользуясь удачным стечением дел. Все замы, сбыт, снабжение были в нешуточном напряжении, заваленные задачами, вопросами и проблемами.

Бухгалтерия и та иногда оставалась «вечерить» (крайне редкое явление), а что уж говорить про цеховых, тех же станочников, про службы ремонта и сборки, прочие базовые направления. На охране это внешне никоим образом не отразилось — как раньше тащили службу, так и продолжали. Без разницы им, офисные ли, цеховые, с других ли площадок, лишь бы не чужаки.

Так что коренных изменений не происходило, как было, так и оставалось привычное деловитое мелькание представителей всех служб, ежесменная однообразная рутина мелькающих дежурств.

Клим с напарником тоже вели себя по уму, не выставлялись, со всеми старались быть вежливыми и корректными, службу знали и несли добросовестно, как днём, так и ночью.

Всё было спокойно до того злополучного дежурства. В тот раз Вратарь пришёл на смену пораньше, Клим попросил его об этом. Накануне к нему приходила соседка сверху, поговорили о застеклении лоджий, он тоже давно хотел, а тут случай подвернулся. Тем более к ним вроде кто-то проникнуть пытался, а рама старая, ненадёжная чуть наружу не выпала. Сын её, Ромка, кстати, адекватный нормальный парень очень удивлялся, как она вообще не развалилась. Это он, было такое в недалёком прошлом, Климу с Вратарём помог отбиться от «подкованных». Брать у них на лоджии было нечего, так рухлядь всякая, никчемная, непонятно, кому взбрело залезать? Что хотели? На что позарились?

Ну да ладно, речь не об этом! Их знакомые были готовы из своего материала вставить качественные застеклённые рамы. Плата разумная, выгодно обеим сторонам, и Клим согласился.

Убрал с лоджии всякую ерунду — старую тумбочку, смутно малознакомую пыльную сумку, какие-то пакеты, перенёс всё это в другую комнату, дабы место освободить для работы, сложил в углу и накрыл это хозяйство клеёнкой. Потом занёс ключи и деньги соседке, и с лёгким сердцем помчался на работу. Та пообещала присмотреть за порядком и проконтролировать качество работы мастеров.

С утра Вратарь принял дежурство, проверил журналы, выслушал всяческие всякости от предыдущей смены и засел за мониторы, терпеливо ожидая Клима. Наконец, старший охранник влетел в офис, на бегу поздоровавшись с коллегой, умчался на третий, начальственный, этаж получить вводные и узнать «злоновости», как не без юмора говаривал Вратарь. Выслушал от одного из замов Саргоевых очередную нудянку на предмет обязательно усилить, туда передать, там проверить, не забыть позвонить, вечером запустить машину в цех на отгрузку и проконтролировать лично, и ещё с версту всяких разных сверхважных мелких, но таких крупных задач. Побывав там-сям, навестив друга из отдела дизайнеров, поправив вторую камеру на третьем этаже, попутно приобняв молодую манагершу из отдела маркетинга и по секрету сообщив ей в розовое ушко о необходимости выключать вентилятор перед уходом домой, Клим, наконец, добрался до аквариума и со стоном облегчения упал в родное кресло.

— Ещё не вечер, а я уже притомился, — доверительно сообщил он Евсеичу, тот лишь понимающе кивнул головой.

День пролетел незаметно. Клим, оставляя Вратаря «на вратах замка», рысил повсюду, примечая детали, в последнее время ему мерещилось чьё-то внимательное приглядывание к офису. Особенно интуиция бушевала в ночное время, по некоторым признакам чувствовалось постороннее присутствие, причём доброты оно не несло, присутствие это.

Помимо видеонаблюдения, сигнализации и связи у него были свои наработанные годами хитрости. Снаружи он ставил одному ему известные ловушки, причем в самых неожиданных местах, и они, бывало такое, действительно срабатывали, приносили дополнительную информацию, предупреждали о чьём-то присутствии.

При утреннем обходе, к примеру, на тропке, ведущей к автоплощадке, оказывалась порванной преграждающая черная нитка. А порвать её на высоте в метр с лишним мог только человек. Для камеры это место — неохваченная зона, и хотя делать тут кому-либо абсолютно нечего, но ведь кого-то тут носило?! От кого-то выпрямился подготовленный прутик, как будто ногой зацепили, там сбита глиняная пирамидка, любовно изваянная умельцем по охране. Клим никому не раскрывал свои уловки. Вратарь знал, конечно, но больше никто не догадывался, ибо ловушки придумывались днём, а устанавливались после ухода офисной массы, без лишних глаз, не всегда, конечно, но по возможности и настроению.

Надо сказать, метод этот, пусть и примитивный, давал свои результаты. Помогал быть настороже, только нужно было прочесть все эти знаки, правильно осмыслить. Внимательным приходилось быть не только к внешних факторам. Находились умелые и сообразительные внутри, из местного планктона, кои очень хотели подставить охрану и довольно умело могли смоделировать нужную для них ситуацию. Клим это понимал, он прошёл через это. Парочку особо «ушлых» удалось уволить не без его участия, впрочем, объективности ради, вполне справедливо. Но сейчас, к счастью, в целом коллектив был нормальный, можно работать не отвлекаясь. Разбивались, правда, на группочки по симпатиям, профессионально, бывали и интрижки мелкие, в общем, всё было, как и в любом коллективе, не лучше, не хуже. На это внимания не обращали, нет вреда фирме, ну и ладно!

Ближе к границе вечера и ночи, когда, наконец, расползлись последние особо демонстрирующие свою лояльность к работе и заодно, видимо, рассчитывающие на чудо-премию, у напарников появлялась пара-тройка часов на передышку. Чаёк, кофеёк, бутерброд, лучше два — ну, что ещё охраннику надо.

Самая многолюдная, а значит напряжённая часть смены позади, начальства с его ценными указаниями, иногда крайне неожиданными, нет. Нам бы теперь ночь спокойно продержаться, и при этом не заснуть! Так шутили обычно они, отгоняя сон. Удивительно, но жилистый Вратарь на этот счёт был гораздо выносливей, выглядел ночью не хуже чем днём, довольно бодрым и активным, несмотря на разницу в возрасте.

Клим Вратаря ценил, оберегал от лишней суеты, старался его по пустякам не дёргать.

Он и не заметил, как привязался к этому немногословному, уже начинающему седеть мужику, надёжному и сильному. Хотя номинально Клим был старшим смены, но прислушивался очень внимательно к мнению напарника, втайне признавал его авторитет, а манеру достойно держать себя он считал незазорным для себя примером.

Вот и сейчас Клим выскочил на улицу, оставив его за мониторами, запер прозрачную дверь, включил шестибатареечный фонарь с отражателем, как у прожектора, и двинулся на обход с проверкой целостности близлежащих земельных и других хозяйских угодий. Ну и заодно, чтобы произвести включение свечей и замковых факелов, другим словом, приборов под кодовым названием: «Да сгинет тьма!».

Сидеть в кресле было очень удобно. Это было любимое кресло Клима, сколько он его выбивал, надоедая начальству и доказывая крайнюю необходимость приобретения столь нужного и эргономичного предмета. В нём можно было вольготно откинуться, можно крутнуться на месте, можно проехать по их аквариуму туда-сюда, а уж мягкое какое, услада пятой точки! В общем, мечта охранника. Вратарь, покинув мониторы, колдовал над кофеваркой, тихонько звякала ложечка, постепенно запах молотого кофе наполнял их кандейку и вестибюль, Клим поднял глаза и… перестал им доверять.

За пятисантиметровой в толщину дверью, за двойными вакуумными камерами с пятимиллиметровыми стеклами, очень хорошо видимый Климу, вплотную обозначился неуклюжий двухметровый субъект. Бледное грустное лицо какой-то угловатой формы искажалось гримасой, уголки тонких ярко-коричневых губ падали вниз, как у Пьеро, сквозь прядь чёрных волос по меловому лбу стекала яркая кровь, к подбородку она чернела, и на белую рубашку-балахон уже падали капли бурой грязи и расползались полосами-пиявками. Это чудо, похожее на манекен из папье-маше, с пустыми глазницами, нарисованными бровями и ресницами, смотрело, такое впечатление, через стекло двери прямо на Клима.

Покачиваясь бело-чёрным пугалом, призывно помахивая рукавом нелепого балахона, похожего на грязный маскхалат, оно явно что-то обозначало своим появлением. Клим, взяв шокер, тихонько пошёл к выходу. Остановившись в метре от «нелепища», он ясно видел, как это существо пытается открыть дверь, судорожно дёргая за ручку! В этот момент стеклопластик уже не казался незыблемо прочным, и осознание того, что отделяет тебя от неведомого тонкая металлическая переборка со вставленным стеклом, как-то не очень успокаивало.

Старший охранник был человеком психически устойчивым, но заполночное время, время недоброй черноты и всяческого негатива, вдобавок внезапно поднявшийся снаружи ветер, своим завыванием заглушающий все звуки, и откровенный сюрреализм происходящего давили на нервную систему с мощью катка.

Дальше-больше! Потом внезапно потекла вода, хотя дождя не было. Побежала сначала ручьями, затем стремительной полноводной рекой с коричневой мусорной пеной на поверхности отвратительно мутно-зелёного цвета. Она поднималась с неимоверной быстротой, и хотя субъект с той стороны уцепился за ручку двери, это его не спасло. Бурным течением масса воды ударила гротескного Пьеро, смыла краску вместе с гримасой, смяла как картон и в ту же секунду унесла с вырванной дверной ручкой.

Вот этого Клим терпеть не собирался. Это что же такое, каждый манекен будет убытки причинять!? Да за кого их тут принимают!? Но приблизившись к дверям, замер, ибо понял, лучше наружу не выходить.

Мимо проплывал открытый гроб, внутри лежал в чёрном костюме мужчина, вызывающе белели в ночи рубашка, перчатки и выглядывающий из нагрудного кармана пиджака носовой платок.

«Недавно схоронили», — отстранённо подумал Клим.

Покойник вдруг резко сел и завыл, угрожающе потрясая кулаками в белых перчатках в сторону офисных дверей.

Отстранённость мигом прошла, по спине ударил озноб, волосы от цепенящего страха на темени проволокой встали, как шерсть у матёрого волка при виде ружья.

Потом появился большой крест, видимо, очень старый, так как дерево потемнело, и крест чёрным глянцем отдавал зловещий лунный отблеск. По нему бегала здоровенная крыса. Проплывая мимо остолбеневшего в дверном окне охранника, облезлая тварь встала на задние лапы и злобно пронзила Клима своими красными бусинками, оскалившись и поигрывая змеистым хвостом.

Неведомо откуда вдруг появились ночные нетопыри, летая, они зловеще скрежетали. Сначала один крылан, потом сразу несколько стали врезаться в стеклянный проём двери и отброшенные падали в поток. Послышалось хриплое карканье воронья, как будто целая стая соревновалась с воем ветра. Как оказалось, весёлые приключения только начинались!

Весь этот кошмар был явственно виден и слышен, благодаря мерцанию полного мертвенно-бледного диска луны.

Казалось, где-то рядом затопило кладбище, но не было в радиусе десятка километров погоста, тем не менее, вся кладбищенская атрибутика — кресты, венки, домовины, различный мусор, увлекаемые мутным потоком, неслись мимо дверей офиса.

Они сталкивались, наползали друг на друга, полусгнившие гробы с лоскутами обивочной материи трескались от ударов и разваливались. Выпадающие мертвецы уносились по течению, некоторые из них, зацепившись за опустившиеся ветки деревьев, качались из стороны в сторону, как поплавки, шевелились словно живые. Овальные и круглые венки с блестящими чёрными лентами, серебряные надписи на которых особенно потусторонне блестели в лунном свете, напоминали шляпы с гигантских голов фантастических существ, с извивающимися в разные стороны змеями. Кстати, змей, жаб и крыс нанесло предостаточно. На всём, что было над водой, висело, шипело, бегало и прыгало множество тварей, вызывающих омерзение.

Один из усопших с зелёным от тлена ликом, зацепившись за ветки как раз напротив входа в офис, «словил», по-другому не скажешь, такой венок и теперь приплясывал с ним на воде в такт бьющим волнам, пронизывая холодным ужасом сознание Клима наблюдающего ошалевшим взглядом за этим кошмаром в спасительном полумраке офиса.

Некоторые из покойников, налетая на двери, пытались зацепиться, раздавался скрежет царапающих по стеклу отрывающихся ногтей, отламывались распухшие чёрные пальцы, мертвецы, несомненно, рвались внутрь. Тела различной степени разложения со зловещими могильными оттенками и искорёженными следами мёртвой плоти не́житей загробных, с искривлёнными и перекошенными оскалами временами наползали валом на дверь. При этом одни топили и ломали других, потом им на смену потоком набрасывало следующую партию усопших, и всё повторялось. Мелькали обрывки ритуальной одежды, отвратительные ро́жи со струпьями и сползающими гнойными кусками кожи, коричневые кости и черепа с пустыми глазницами.

Беспрерывно налетали и бились о прозрачную преграду, подталкиваемые плывущими гробами, оторванные руки и ноги, головы с выпадающими клочьями волос, с вытекшими и ещё сохранившимися, пылающими злобой глазами. Помимо этого, на дверной застеклённый проём кидались змеи, как будто выраставшие из груды трупов.

На облепленное пиявками стекло ещё летели брызги яда, виднелись потеки из кровавой мешанины разбитых змеиных голов и раздавленных жаб. Это было омерзительно и страшно. Происходящее было нереально, как во сне, но реально ужасало!

Впечатление усилилось и совсем стало невмоготу, вплоть до готовности сознания покинуть бренное тело, при виде несущегося прямо на двери лакированного чёрного гроба.

Ноги, как привинченные к полу, отказывали в бегстве. Ему вспомнился Звий, красавица Харвей, стоящая в развевающемся белом саване внутри чёрного летящего ящика. Воспоминание было страшным, но настоящее было ещё ужасней. Клима затрясло, но хоть он и плохо соображал, искренне перекреститься ума хватило…

Видимо, крещёным помогает сила Всевышнего, отвела и на этот раз. Несущийся как таран на двери тяжеленный гроб чуть промазал, взяв левее дверей, и врезался в угол начинающейся стены. Удар, казалось, потряс весь офис. Отлетела крышка, вслед вылетела толстуха с кровавыми губами, вся в белом. Развернувшись в воздухе, она не слабо приложилась к кирпичной стене, потом медленно сползла в бегущую воду и исчезла.

Мелькнув роскошным белым атласным нутром, вслед за хозяйкой уплыла и треснувшая домовина.

«Вот что крест животворящий делает», — про себя повторил Клим популярный, благодаря кинематографу, но от этого не потерявший актуальность тезис.

Но уж совсем стало дурно при виде полуразложившейся старухи, сидящей в полуистлевшем гробу и гребущей чёрным обломком доски, видимо, выломанной из крышки этого же гроба. Под свисающей седой паклей остатка волос она сверкнула было глазами на Клима, но тут же один глаз выпал и потух в потоке воды, зато второй ещё успел обжечь свирепой ненавистью такой силы, что старший охранник невольно отступил вглубь вестибюля.

Страшный фантазм вне офиса продолжался, ещё плыли трупы с бегающими по ним крысами, из гробов тянули руки покойники, обвитые чёрными гадюками, но вернулся запах кофе, звук тихонько позвякивающей в чашке ложечки…

Сверху, вплотную к дверям, медленно спустилась простыня с огромной головой с угольно-серыми лохмами, торчащими в разные стороны. Большущая одутловатая ро́жа серо-зелёного цвета логично вписывалась в происходящий шабаш. Вместо рук простыня угрожающе потрясала свёрнутыми в жгуты жабьими перепончатыми лапами с когтями.

«Не меньше, чем у ленивца», — в смятении мелькнула несвоевременная мысль.

Раздался скрежет по металлу, по стеклу. Лапы с перепонками меж когтей пытались зацепиться или пробить такую хрупкую на вид преграду. Но самыми страшными были глаза-промоины, огромные, с жабьими веками, выпуклые, белые, с красными прожилками. И прожилки эти наливались багровой злобой всё больше и больше.

Ро́жа вплотную прильнула к стеклу, медленно обшарила глазами-фарами обстановку, замершие фигуры охранников, моргнула, смазав слизью жабьих плёнок эти фары, и, не торопясь, стала как бы впаиваться в стекло.

С другой стороны, внутри, непостижимым образом стало проявляться это осклизлое нелепище с полуприкрытыми веками, которое стало облизываться длинным коричневым языком. Когда кошмарные промоины распахнулись, потянуло гнилью и смрадным холодом…

Клим заворожено смотрел, как к ним проникает неизвестная опасность, но не мог сбросить охватившее его оцепенение, время замедлило свой бег, промоины притягивали взгляд, нельзя было повернуть голову в сторону, отвести глаза. Он застыл замёрзшим бревном, скованный ужасом ощущения злобной, и в то же время притягивающей к себе неодолимой мощью. Так, видимо, себя ведёт жертва под гипнозом какого-нибудь чудовищного питона. Захотелось вдруг бросить всю эту жизнь суетную, превратиться в струи тёмной прозрачной воды и влиться в эти глаза, зовущие, совсем нестрашные…

Но в уши влез настойчивый звон, откуда здесь звон?

А-а-а, это бренчание ложечки размешиваемого кофе в чашке Вратаря, оно звучало растянутым эхом, похожим на серебряный колокольный звон, и хоть он не мог оторвать взгляда от этой мерзкой твари, но внезапно ожила надежда. Вратарь! Незаметно, даже как-то вкрадчиво, на первый план выдвинулась сухощавая фигура и уверенно, не затягивая паузу, плеснула из чашки горячим кофе прямо в инфернальные глаза-блюдца…

Раздался вой, подхваченный злобным рёвом ещё какой-то нечисти снаружи, блюдца зашипели, пошли дымком и расплавились. Из лопнувших прожилок брызнула кроваво-белая слизь, вся эта субстанция обрызгала дверь и стекла́ на половую плитку розовой лужей, а огромная башка выдернулась из служебного помещения и, взмахнув простынёй, взлетела вверх. Вой постепенно удалился и затих, вода стремительным прощальным ударом снесла все застрявшие кладбищенские остатки и стала быстро спадать. Ветер тоже ослабил свирепый натиск и почти прекратился.

— Вот как-то так, — спокойно заметил Вратарь, — придётся ещё кофе заваривать.

Старший охранник обессилено дошёл и упал в кресло. Поднял голову и в ужасе от такого самообладания, уставился на напарника! Шли минуты, оба молчали.

— Я знаю, где коньяк, — наконец вымолвил крайне нарушающее все мыслимые инструкции, но вполне для этого момента существенное, Клим.

— Отлично, кофе с коньяком в разумной дозе сейчас необходим. Неси.

— Есть нести!

Спустя какое-то время, прихлёбывая горячий неимоверно вкусный кофе, наши герои приступили к анализу произошедших событий. Точнее один горячо говорил, другой помалкивал и согласно кивал.

— Откуда вся эта публика? Повылезали мракобесы всякие, понимаешь! И чего к нам привязались? Почему в наше дежурство? А эта рожа страшная? Да против этой жабы любой вурдалак отдыхает! Растеклась, понимаешь, лужа зловонная, а ты — молодец, Пётр Евсеич! Как ты её! Ну, в вестибюле приберём! Ручку гад этот оторвал! — в какой-то прострации возбуждённо рассуждал Клим, — теперь вот объясняться придётся, придумывать что-нибудь!

Вратарь молча пил кофе и с улыбкой посматривал на товарища…

Глава III

Сладкая парочка

Фреза и Лафет практически не расставались. Никогда ещё так быстро не летело время, дни перелистывались спринтерским темпом, лето беспощадно убегало. Расставались они обычно поздним вечером, с трудом отдираясь друг от друга. Казалось бы, ну, сколько можно, ведь вволю нацеловались, намиловались.

А утром уже соскучившийся Лафет, толком не позавтракав, нёсся дежурить к подъезду Дуче и ждать появления Майи Львовны Фрязиной во всей её величественной красе.

Дуче поражался на эту пару, у него уже иссякал, казалось бы, бесконечный фонтан шуток и приколов над сестрой и её клевретом. Он, уже махнув рукой на этих сумасшедших, смиренно просил друга иногда всё-таки отпускать девушку принять ванну, выпить чашечку кофе, посетить дамскую комнату и т. д.

Друзья Лафета тоже, конечно, подшучивали над ним, но были более снисходительны к товарищу, даже сочувствовали, угораздило же их друга так капитально утонуть. Но счастливым было до фонаря на насмешки Дуче, на плохую погоду, на ворчание матери Лафета и тётки Фрезы в одном флаконе, да вообще на всё и вся. Они объездили весь город, побывали во всех парках, излазали горы вблизи карьеров, посетили оба музея, выставки, аттракционы, исходили вдоль и поперёк знаменитую Набережную Волги, каждый день был ярче и разнообразней предыдущего.

Им было интересно друг с другом, Фреза была девушкой весьма необычной. Она обладала каким-то прозорливым даром, к тому же была начитанной, с огромным кругозором, очень наблюдательная и, вообще, этим она была похожа на своего брата.

Дуче, что ни говори, а выделялся из парней своей всеядной тягой ко всему интересному и необычному. Много читал научной литературы и из всей компании он один успешно тянул учёбу в вузе.

Неудивительно, что Лафет иногда мог часами слушать Фрезу. Он с удовольствием впитывал доселе неведомое ему, ибо повторимся, девушка была необычайно интересная, а уж её мелодичный голосок, звенящим колокольчиком… Лёнька просто уплывал в зефирные облака.

Сейчас, во времена сотовой связи, интернета, сплошной компьютеризации молодёжь получала огромную массу информации, бери, сколько унесёшь, вот и брали, по-разному, правда. Ребята не были любителями пустых электронных шалаболок, прошли этот этап ещё в школе, сейчас стали серьёзней, целеустремлённей, отчасти благодаря влиянию своих лидеров Була и Дуче.

Ну а Майка, плюс ко всему, была остроумным и весёлым человеком, также как брат любила перефраз цитат, поговорок, афоризмов. А самое главное, она была очень симпатичной девушкой, стройной и, как говорится, с изюминкой, у таких, как правило, множество друзей и гораздо меньше подруг. Но истину дабы соблюсти, их это вполне устраивало. Недаром потерявший голову Лафет ради неё примирился с близким существованием братца, как с неизбежным, но необходимым злом, раз уж тому повезло иметь такую сестру.

Он не только перестал замечать насмешки и колкости, но и, по секрету сообщим, о попытках этого брутального малого писать стихи. Месяц назад Леонид Пушкарёв сильно бы огорчил того, кто ему хоть намёком напророчил стезю пиита, но сейчас он с удовольствием декламировал подруге свои вирши, кстати, не такие уж и плохие.

По крайней мере, Майка слушала с неподдельным интересом.

А уж ядовитое жало иронии и сарказма Фрезы могло при случае сразить наповал любого шельмеца с претензией на культуру и не обладающего оной, или с отсутствием какого-либо дара, но при этом возомнившего о себе незаслуженно. О её остром язычке многие знали не понаслышке, недаром к ней приклеилось вполне заслуженно прозвище — Фреза!

— Если на улице мороз, это значит… ? Леонид, что это значит?

Лафет добросовестно пытался настроиться на волну неожиданных мыслей Майки и пытался хоть как-то угадать: «Зима значит!».

— Автобусы все мимо идут, вот что значит!

Кавалер ошарашенно смотрит на предмет своего обожания и силится понять эту логику.

— А троллейбусов нет?

— А троллейбусы на ремонте. Мороз же!

— А автобусы, почему все мимо?

— Один или два прошли мимо, а кажется, что все. На морозе время ползёт медленно, оно как бы тоже замёрзло, поэтому говорят — все мимо идут.

Минута напряжённого осмысления…

Но потом, поняв бесполезность этого процесса, Лафет предлагает несокрушимый вариант: «Майя Львовна, что вы летом да про мороз? А хотите мороженое?».

— Я скоро тебя бояться начну, — с видом уверенной в себе и, конечно, в мыслях не держащей страха перед кем-либо отвечала дама, — ты мои мысли читаешь, наверное, я пробуждаю в тебе способности провидца.

— Да, я такой, — приосанивался «провидец», правда, уверенности особой в его голосе не чувствовалось. В такие моменты Майка как-то особенно весело посматривала на пленного и верного в одной ёмкости, потом изображала мучительное раздумье, бормоча не много ли мужских преимуществ перед слабыми женщинами у них, у мужиков этих. Вот так и развивается мужской шовинизм. А не сходить ли по этому случаю покататься на колесе «оборзения», не половить ли там адреналинчика?

Лафет, а это именно он прозвал так здоровенное колесо, враз тускнел, начинал лихорадочно соображать, как бы отвлечь, направить в полезное русло активность подруги, а не болтаться там, на высоте, где скрипят все сочленения конструкции, свистит ветер, раскачивая ненадёжную железную коробку.

Она, коробка эта, вдобавок не запиралась, так, цепочка хилая накидывалась психологическим барьером на проход. А Майке хоть бы что, восторгов, воплей искренних полно, а то, что Лафет сидит зелёный, судорожно схватившийся за крашеные лавки, она вроде и не замечает. А то ещё раскачивать начнёт люльку эту взад-вперёд, туда-сюда, и заливается смехом, ей в удовольствие это, видишь ли! Необыкновенная девушка!

В итоге, один раз прокатившись с ней на этом безобразии и отдышавшись до нормального пульса, Лёнька зарёкся даже приближаться к этому изобретению иродов ненормальных. Фрезу от смеха аж икота разобрала, пришлось соком отпаивать, а между тем Лафет о ней печётся, он где-то читал, что у девушек в этом возрасте притуплено чувство опасности. И вестибулярный аппарат ещё не совершенен, да и конструкция ненадёжная, а уж народу-то сколько пострадало на этих аттракционах, и не сосчитать!

В конце концов, он берёт на себя смелость заявить о необходимости запрета на посещение этого сомнительного мероприятия. Упоминание о смелости заявить обычно вызывало приподнимание брови, но, выслушав, что это беспокойство за неё, бровь возвращалась в благосклонное обратно. Он же не о себе думает, он за неё волнуется, вот!

Всё это он делает только для блага неразумных девчонок, кои не понимают важности техники безопасности и сохранения без переломов всех конечностей этого организма, у которого с головой не всё в порядке!

Дама при упоминании неразумной головы, как правило, остановливала смех и опять приподнимала бровь. Нет, нет, Лёнька имел в виду девушек вообще, а у Майки голова светлая, волосы красивые, пушистые такие, тёмные, а ресницы… закачаешься! Ну, разве что иногда маленький сбой произойдёт, так он и у компьютеров бывает, а мы-то люди, чего с нас взять?

Нет, нет, сбой в головах он имеет в виду у других девушек, Майка-то тут причём?

Это у тех сбой, кто на колесе катаются почём зря, но мы другое дело, мы люди умные, нам колесо и даром не интересно. Верно ведь? А мороженое самое вкусное вот здесь, уже пришли, сейчас он угостит её самым вкусным коктейлем и, кстати, анекдот свежий вспомнил, умора!

В квартире-трёшке, в которой проживал Дуче с матерью, Майке выделили самую маленькую комнату, но она была рада и этой. Быстро создала уютную обстановку: столик с ноутбуком, пара стульев, прикроватная тумбочка, шкаф под одежду, на стене круглое зеркало.

Поэтому Лафет, когда на правах друга заходил к ним как бы в гости, торчал в комнате Дуче — она размером попросторней будет. А тот относился с пониманием к этим визитам, бросал все дела и развлекал кавалера сестры, будь она трижды здорова! Поэтому атмосфера, как и подобает в обители юной девушки, была морально устойчивой, особенно в присутствии его матери. Фреза, скромно поздоровавшись, пряталась у себя. Но стоило матери уйти куда-либо, обстановка становилась свободней, комнатные двери открывались, Майка выпархивала в домашнем халатике, вводя гостя в ступор, деловито сновала то в кухню, то на лоджию, да мало ли женских дел по дому?

Это у мужиков, пока их пинком не направишь в нужном направлении, всё хорошо, а уж телевизор с интернетом засосал их вместе с ботами, понимаешь! Вот мужиков нормальных и не осталось, повывелись все. Боты одни и остались. Лафет покрывался по́том от осознания своей ничтожности, стыдясь принадлежности к столь позорному виду Homo sapiens, порывался вскочить, помочь, просил у феи прекрасной дать ему хоть какую разнарядку на любое дело, чтобы частично облегчить и искупить.

Дуче, сидя за своим столом и обладая более мощным, как родственник, иммунитетом к выходкам и вообще ко всему, исходящему от этой фройляйн, не нуждался в индульгенции, наоборот излучал иронию и скепсис.

Иногда, когда бедняга Лафет не знал, куда деваться, он, покусывая губы дабы сдержать смех над несчастным ухажёром, укоризненным взглядом пытался повлиять на неугомонную сестру, но дипломатично помалкивал. Желая отвлечь её от жертвы, и зная свою родственницу лучше, чем кто либо, Ян подкидывал тему для разговора и ловко уводил от этой экзекуции товарища. Вот и сейчас, после чаепития, он пожаловался на дурацкий сон, да ещё под утро, да вдобавок на пятницу!

— Проснулся весь не свой! — живописал он, — а цвета яркие, отчетливые, изображение как в цифре.

Фреза сразу уцепилась за своё.

— Расскажи! — потребовала она.

— О, вот уж нет! Сейчас начнётся хаббардизм, семиология Лотмана и прочая околонаучная дурнина. А расшифровать, к чему снятся берёзовые поленья, я смогу без всякой там потусторонней за́уми.

— И к чему? — заинтересовался любознательный Лафет.

— К пирогам.

— Дорогой кузен, ты отлично знаешь, сайентология тут не причём. Зачем всё перемешивать? Семиология, дабы быть точным, это от Соссюра.

— Подожди, а Пирс? Это же его измышлизмы.

— Если быть точным, Пирс использовал термин семиотика. Но до него так назвал эту науку Локк.

Ошеломлённый обилием малопонятного Лафет с круглыми глазами умно молчал, лишь вертел головой, как в настольном теннисе за шариком.

— Наука!? Придумали тоже! Я понимаю — ядерная физика! Или химия! Математика! Да что говорить про фундаментальные, множество прикладных, технических наук, даже гуманитарные вызывают уважуху. А это что? Наука сны толковать? Бестолковым?

Майка с улыбкой смотрела на брата, в отличие от Лафета она не была наивной, не велась с полуоборота, в то же время, раз Дуче повёл туда, надо туда и идти.

Вряд ли это ради смеха над Лёнькой, в подлости Ян замечен не был, за это его и уважали. Скорее, это он Майку остановил в её чисто женском желании не понаслышке «повертеть хвостом» перед кавалером, всё-таки они друзья и мужская солидарность — не пустой звук.

— А мне после леса грибы снятся, — поделился сокровенным Лафет, — ещё после рыбалки поплавок снится, так и пляшет на волнах. А ещё знакомый один — Тельняшка! Он весной со срочной вернулся, на флоте служил! Так вот, рассказывал, что до сих пор сны догоняют, как его вызывают в военкомат и на комиссию. Он во сне пытается доказать, мол отслужил уже, не слушают, бреют наголо и в армию по новой, на корабли!

Родственники слушали с интересом, не перебивали, но тут практически одновременно у Лафета и Дуче заиграли сотовые. Лафета вызвонил Бул, Дуче звонил Жак.

Выслушав, они молча переглянулись. Дуче встал, начал собираться. Майка сразу напружинилась. Ребята посерьезнели, и это не ускользнуло от внимательных глаз девушки.

— Так! Прошу объясниться!

Лафет опустил повинную голову, избегая Майкиных глаз.

— Сестрёнка, потом! Сбор общий, дела пацанские, не для девичьих ушей, — пришёл на помощь другу Дуче, — Лафа давай, скачками…

Друзья молодыми лосями ломанулись на площадку у реки, на место их обычной дислокации. Там уже была практически вся команда во главе с атаманом. Булу позвонил Пыхало и предупредил о наезде на них Шляпы.

Застали врасплох пшекленты интервенты! Двое парней Пыхало пострадали, но, к счастью, не трагично. Хуже — другое! Прежде чем сельские сорганизовались и дали отпор, эти отморозки разговорили Витюшу-козопаса.

Витюша — деревенский блаженненький, безобидный и на голову слабый паренёк, пас козочек, к нему и подослали пару «щедрых друзей», угостили баночкой пива и стали расспрашивать про всех и вся. Выяснили и про Була с Лафетом, мол, городские, не местные. Ну, а с Витюши, сами понимаете, какой спрос?

Так что, дружище, мы тут теперь настороже, пусть приезжают ещё, будем рады свести счёты. Ну, а вы там насторожитесь! Вас теперь искать будут, грозились эти шляпники-гопники, ребята слышали. Приезжали, кстати, человек двадцать, семь машин было.

Дурная весть не ходит одна! В тот же день с утра Була, когда тот вылетел в магазин, тормознул Хана́ и предупредил, что Булыга откинулся. Должен был вчера ещё приехать, но, видимо, где-то тормознулся. Подкова вся на ушах, ожидают-с. Как же, событие!

Один из самых шебутных Митрох домой летит, в гнездо родное. На серьёзных людей он вряд ли пасть разинет, ну а на вас натравят сявки подкованные, он и постарается выспаться. Очень необузданный чел, будьте аккуратней.

Хана знал, что говорил, они с Булыгой когда-то были дружками, не разлей шампанским.

Всё это Ромка, ничего не скрывая и не приукрашивая, рассказал притихшим друзьям.

Сидели-думали долго, были предложения, но какие-то несерьёзные.

— В общем, соратники, так! Разбредаемся по домам, усиленно мыслим. Все на связи, если у кого что проклюнется, сразу сообщаем. Только помним — времени у нас с рыбий хвостик, — разрядил обстановку вожак стаи.

Лафет и задумчивый Дуче ещё не подошли к дому, как выскочила неугомонная как юла Фреза.

— А, Фреза-Егоза! Тут кое-кто по тебе истосковался, — поприветствовал сестру братец Дуче.

— Леонид! Если вы надолго будете оставлять девушку одну, то знайте, это не по-гусарски…  — не обращая внимания на Яна, заявила дама.

— Виноват-с, сударыня, мне нет оправдания! Надеюсь, вы позволите загладить…

— И не надейтесь, и позвольте вам не позволить что-либо там где-то гладить, — перебила насмешница.

Однако, её довольная улыбка, открывающая набор белоснежных зубов, вызвала ответную широченную улыбку Лафета, и тот проворно изобразил ручку кренделем, и пара в четыре ноги моментально унеслась, выписывая вензеля. Дуче проводил счастливых взглядом, вздохнул — ну хоть у этих хорошее настроение, присел на лавку у подъезда и стал думу думати.

— Майка, а ты, правда, сны разгадываешь? — поинтересовался Лафет, когда они миновали первый приступ объятий, поцелуев и прочих, как выражался Дуче, либидо. Парочка облюбовала на Набережной самую уютную, как им казалось, лавочку вдали от навязчивых взглядов. Они могли там сидеть в обнимку часами.

— Тебе искренне интересно? Или так, мимо проходя?

— Вот те раз! Мне всё интересно, что касаемо моей девушки. Ведь ты — моя девушка?

— Ну, не знаю. Я не решила ещё. И всё-таки, какие вы мужчины собственники, скорее бы захапать, утвердиться… эгоисты чистой воды. Сразу моя, моё. Даже у Пушкина, помнишь? Моё, сказал Евгений грозно, и отвалите, видите ли, все.

— Майка, ты чего?

— А девушке, может, выбор нужен! А может, ей двое нужны или трое! — но, видя, как вытягивается лицо кавалера, иезуитка смягчила столь сомнительный момент.

— Да шучу я, Леонид! Ну, разве можно так буквально воспринимать легковесную девичью трескотню. Один ты у меня, клянусь, один… в эту минуту!

Смех звонкий и долгий заставил и Лафета рассмеяться. Вот лиса, а уж характер наполнен колючками и подначками, как подсолнух семечками.

— А я знаю, — задумчиво изрёк кавалер, — вы в девушках мстите нам, бедным вьюношам, за будущее. Насмехаетесь над нами, разыгрываете, дразните.

У Фрезы брови удивлённо взметнулись ввысь, заняв рекордное положение.

— Объясни, что значит за «будущее»?

— Ну, гуляют, гуляют, потом женятся. Дети пошли, быт заедает, она в стирках, на кухне уставшая. Он, после работы всё чаще и чаще в гараже, с приятелями, пивко, винцо. Дома начинаются упрёки, скандалы, потом развод. Видимо, каждая юная леди этого опасается, ей подсказывает женская интуиция, советы старших подруг, неудачные примеры предшествующего поколения, посему и отыгрывается, как бы заранее, авансом.

— Мда-а… , перспективу ты обрисовал, прямо скажем. А я-то, глупая, за тебя замуж было собралась, да вот призадумалась. Слушай, а откуда столь обширные познания семейной жизни? Неужели собственный опыт? И что, все пары со временем обречены на столь унылый финал?

— Да, так, наблюдения по жизни. Ну, насчёт всех пар я сгустил, конечно. А про замужество ты не шутишь? — Лафет попытался обнять свою ненаглядную, но ласковая Майка пропала, и включилась несносная Фреза.

— Вы Леонид Герасимович, слишком узкоплёночно представляете свою дальнейшую жизнь. Это печально. А прекрасным созданиям на этой земле, красивым, независимым, гордым, образованным… продолжать?

— Не надо, — потерянно промямлил ухажёр.

— Вы, по недалёкому своему разумению, отвели незавидную роль самому высшему и прекрасному, что сумела создать матушка-природа. Психологически закрепощённую, этакую крепостную по жизни и зависящую от принятых вами, мужиками неотёсанными, стереотипов. В своём шовинизме вам даже не приходит в голову, что вы ошибаетесь, что мы — хранительницы не токмо очага, но и всего накопленного веками!

— Майка, пощади!

— Вы, в своём мужском начале, несёте войны, разруху и раздрай, бедность и болезни, придумали конкуренцию, не только профессиональную, но и в самой жизни как таковой.

— Господи! А конкуренция-то при каких делах? Это же даже слово женского рода…

— Прекословишь? Непокорствуешь? Прошу взвешивать каждое произнесённое тобой слово, ибо не внемлешь ты голосу разума и не понимаешь будущего своего. Может понизить тебя из гордого звания моего вассала до свободного гражданина этой страны? Отдохнёшь от меня, развеешься, ну а я уж как-нибудь! Вот и Жак так считает, красивый парень, кстати. И умный. Уж он-то не будет честной девушке голову морочить мрачными прогнозами, пугать судьбой её зловещей и замужеством несчастным, расписывать, причмокивая, как всё будет плохо. Нет, он наоборот приложит максимум для достижения светлого, необременённого проблемами и достойного меня будущего.

— Маечка! Ну ладно тебе! Не сердись, давай забудем и про сны поговорим!? А хочешь, пойдем, куда скажешь!

— Про сны потом поговорим. Наверное. И пойдём, конечно, куда я скажу. Вот я, к примеру, домой! Брат как раз звонит, беспокоится! А ты углубись в думы сверхважные, разберись там! Посиди и поразмышляй, как скорее научиться правильно с девушками себя вести.

Гибкая фигурка Фрезы мелькнула уже на тропинке среди берёз и исчезла за ещё летней зеленью кустарника. Растерянный Лафет, не ожидавший такого поворота событий, с минуту сидел мумией, потом бросился вдогонку.

Не успела рослая фигура парня пропасть за кустарником, откуда-то материализовался неприметный, невысокого росточка индивидуум с невыразительным лицом и абсолютно заурядной внешностью. Достав сотовый, кратко кому-то доложил: что одного можно зацепить на тёлке, про другого пока неизвестно, фото сейчас перешлёт.

Так же неприметно испарился, испугав тётку, промышлявшую по здешним кустам сбором оставленной тары, та непроизвольно перекрестилась.

Вечером другого дня Лафета вызвонил Бул и срочно вызвал на площадку. Лафет забежал за Дуче в надежде увидеть Майку, но та из апартаментов к гостям не вышла: Их чванличество не в духе седни», как высказался двоюродный родич.

По пути зашли за Лемехом, встретили Жака и Шатуна, всей гоп-командой скатились вниз к реке на родную площадку. Ещё издали увидели как Булу с Гочей, жестикулируя, что-то объясняет Шурка-Углан. Шурка был из любителей-гитаристов, что обычно сидели в кустах с девчонками, пели под бренчание своих цимбал песни и цедили пиво. Ребята были абсолютно мирные, никому не мешали, с буловскими дружили, и тем более был непонятен для них наезд, который произошёл сегодня днём, хорошо ещё девчонок с ними не было.

Как обычно собралось их несколько, но не успели пиво открыть, вдруг с десяток отвратных рыл, откуда ни возьмись, свалилось им на темя. С ходу расквасили пару носов, отобрали пиво, разбили гитару, потом, правда, успокоились и, узнав, что по имени Роман никого среди парней нет, так же внезапно исчезли.

— Слышь, Бул, по вашей теме приходили, не иначе! Пожалуй, ещё придут. Краем уха слышали, как ругались и грозились выловить.

Пожав руку Углану, вожак гостеприимно указал рукой на тотемное поваленное дерево, где по праву было их законное место, и команда дружно расположилась кому как удобно.

— Ну-с, бояре, всё слышали, вроде началось. Спокойной жизни, судя по всему, нам предоставлять не собираются. Эти, явно, привет от Шляпы притаскивали, но промазали чутка… Дуче! Ты чего там рисуешь?

— Да мыслишка одна есть, потом озвучу.

— Ладно. Помнится, мы обсуждали эту тему, у кого мысли свежие есть? Нет? Жаль, давайте, казаки, думать ещё, нам на два фронта воевать тяжело без придумок будет.

Лафет встал и высказал мысль, которая, как он надеялся, общая для всего их коллектива: «А не пошли бы они оптом и в розницу на ершах кататься! Нам бояться нечего — мы у себя дома, а дома, как известно, даже доски из местного забора помогут. Насчёт придумок, Дуче что-нибудь сообразит, зря, что ли его хаем и лелеем?».

Ребята дружно рассмеялись, обстановка разрядилась было, но сверху на их тропе показались двое незнакомых, уверенно направляющихся прямо к ним. Бул ещё издали узнал одного — крепыш, любитель своим настучать по фейсу.

— Лафет, узнал? Только включи выдержку, явно говорить идут. Пугать будут.

Крепыш тоже узнал Була, оглядевшись, признал и Лафета. При этом лицо у него, несомненно, от радостных воспоминаний пятнами пошло.

— Это они! Наглецы, каких поискать, — доверительно сообщил он спутнику. Его спутник, помоложе, более гибкий и спортивный, чувствовалась в нём сила и выучка «рукопашника», бесстрашно приблизившись, стал бесцеремонно разглядывать ребят.

Бул со товарищи спокойно ждали продолжения. Дуче, углубившись в свои расчёты, вообще головы не поднял, но пауза абсолютно не смущала незваного товарища.

Он стоял и их рассматривал, в свою очередь получал ответные взгляды, особливо «дружеским» был взгляд Лафета. Вся его поджарая фигура выражала явное желание настучать непрошенным по репе, тем более что эти гости ещё и вели себя чересчур нагло. А Лёнька вдобавок, как раз не в духе из-за Фрезы, ну не в настроении сейчас парень выслушивать всяких-разных шастающих тут не по делу!

Никто из компании испуганным не выглядел, взглядов, рыскающих в сторону, не было, робости какой-либо не наблюдалось. Рукопашник это отметил, и ему такое поведение понравилось, формулировка сила на силу здесь была явно к месту.

Вожака он вычислил сразу — по взгляду, по повадкам. Долговязый, утонувший в ноутбуке, привлёк его внимание своей искренней отрешённостью от мира грешного. Лафет и остальные ребята тоже производили впечатление далёкое от образа накрахмаленных ботанов.

Первым занервничал и нарушил молчание Крепыш: «Вот эти двое, так вообще чутьё утратили, можно сказать, самому ЮЮ нахамили, а этот вдобавок «осу» разломал.

Показав на виновников, Крепыш чуть отступил. Рукопашник, насмешливо поглядев на него, обратился, наконец, к ребятам.

— Не скрою, ожидал увидеть гопоту, не увидел. Рад. Но коли обещал передать, передаю.

Он говорил отрывисто и чётко.

— Этим двоим — извиниться! Выплатить материальный и моральный ущерб.

Нет денег — отработать. Ущерб составляет с каждого по пятьдесят штук. Итого — сотня. Срок три дня. Я закончил.

Он ещё выждал полминуты, со спокойным вопросом глянул на Була, тот встал и, подошедши почти вплотную, тихонько попросил: «Передайте, пожалуйста, этому ЮЮ нашу нижайшую просьбу: пусть сюда не появляется, уши надерём. Он это должен помнить. У гитаристов, коих его ушлёпки обидели, просит прощения. За разломанную гитару материальный и моральный ущерб — двадцать тысяч. Срок ему — два дня».

И Бул спокойно вернулся на место. Крепыш в ужасе от такой крамолы таращился на эту сцену, рукопашник же глядел скорее одобрительно. Ещё раз, окинув напоследок взглядом местных, они молча развернулись и не торопясь, стали подниматься вверх по тропе, но в это время появились митрохинские гвардейцы числом до пяти с одним из младших Митрох во главе. Поравнявшись где-то на полпути, они обменялись явно неприязненными взглядами, но молча прошествовали мимо друг друга. Крепыш, правда, всё оглядывался, пытаясь видимо впитать в себя это чудо прекрасное.

— Да, они что, сговорились, что ли… вот уж точно заразное это. Наверное, они подцепили в одном месте, — засмеялся Шатун.

И тут проснулся Дуче: «Стоп! Бул, я поговорю с ними, хорошо? Ребята, что бы я ни лепил, кивайте в подтверждение…».

Подкованные нестройной стайкой подошли, Митроха приготовился говорить, но…

— Привет, утырки гнутые! Ну, чего встали? Чего рты раззявили? Шандец всей вашей кодле скоро!

Сначала озадаченные, потом ошеломлённые, подошедшие подкованные впали в затишье.

— Да! Так Булыге и передайте! Пока не вернёте всё, гнобить вас, как ящериц, будут.

Из вас, пингвинов, штакетник построят, сделают всё, чтобы прервать ваш филогенез, и вы обязательно впадёте во фрустрацию, а потом в ко́му. Да там и останетесь, ибо серьёзные люди к нам приходили, про ваши беспредельные дела спрашивали, советовались, как должно с вами поступить. Да, крепко подкова на бабки влетела, счастья полные сапоги. Ещё проценты снимут обязательно, а ежели хвост вздёрнете, его вам вырвут и на счётчик поставят! Поняли ли вы, тина болотная? Вот такой ожидает modus vivendi подкову и всё племя ваше крапивное! А теперича, сорняки, пошли вон отсель!

Незадачливые посланцы не могли выйти из штиля. Вмиг вспотевший Митроха мучительно переваривал услышанное, он тут же забыл, что надо вызывающе дать понять этим щеглам, а особенно этому говоруну, что спасение от их праведного гнева — откуп.

А откуп Булыга назначит, уж будьте благонадёжны. Митрохи, конечно, подскажут сколько, учтут всё, тариф жёсткий — за все обиды и за год вперёд! Но это они должны говорить про откуп, а тут, выходит, пришли выслушать? Непонятки! И вообще половина сказанного мимо понимания! На иностранном он, что ли изъяснялся?

Натыкаясь на укоризненные взгляды буловцев, мрачно кивающих в такт словам, увидев, как кто-то перекрестил их, будто отпуская все грехи, Митроха покрылся коростой нехорошего предчувствия, его приспешники тоже! Съёжились, словно под дождём и, забыв зачем пришли, не сговариваясь, развернулись и живенько засеменили восвояси.

— Ответь-ка, друже Ян! Так чего же натворили эти несчастные? Даже мне стало страшно от расписанного тобой будущего этого подкованного братства, — от имени всего коллектива поинтересовался Бул.

— Не знаю. Думаю, они сами придумают, уж чего-чего, а грехов у них хватает. Наверняка найдут, за что себя высечь.

Дуче опять углубился в расчёты, а вся их команда, спустя несколько мгновений, утонула в дружном хохоте.

Глава IV

Путаница

Булыга гулял. Причём, не просто гулял, а гулял с полным оттягом, со вкусом и смаком, с чувством полного душевного удовлетворения, так сказать до краёв развернулся в отдыхе! После очередной отсидки заслуженно погулять — красно дело.

Вся «Подкова» радостно гудела от напряжения, бегали соседки с закуской, шантрапа регулярно носилась к Хмельным в палатку за «палёнкой», пьяненкую мамо, как называл её Булыга, давно спровадили спать. Половина гуляющих уже валялась в самых живописных позах и в самых неожиданных местах, отдыхая от сознательной жизни.

Расслабленный Булыга в обществе близких корефанов сиживал в почётном углу, повизгивали от полноты ощущений короткоюбчатые подруги в рыжих париках, вперемежку сидевшие с достойнейшими братанами, даже один из младших Кирюх тоже был допущен к столу. Пущай братка привыкает!

Второго брательника Булыга снарядил на спецзадание, ждали результата. Количество поглощенного спиртного было чрезмерно велико, поэтому атмосфера была свойской и дружелюбной. Вон друже Булах вынул свой любимый нож, ростом с мачете, как у мексиканского рубщика сахарного тростника, и одобрительно заметил, — хороша приправа!

Он, такой весельчак безудержный, в кураже решил оттяпать у Гнутого, который, уткнувшись носом в салат, мирно отдыхал на противоположной стороне стола, торчавший и стянутый резинкой хвост волос. Задумано-сделано! Мастерский взмах приправой и позорящий облик нормального пацана хвост исчез где-то под столом.

Все, кто сидел рядом, залегли, девки взвизгнули, Бухара, Бычекс и Жорка Хмелевский, сидевшие подальше, наклонились от хохота.

— Во, и бриться не надо! Я же говорю, хороша приправа! Давно хотел Гнутого нормальным челом сделать!

Обесхвосченный Гнутый не проснулся, да на него уже и перестали обращать внимание — явился младший-второй. Его отряд по прибытии дисциплинированно развалился на отдых кто, где пожелает, но все возле дома. По пути они обсудили стресс, пришли к общему решению — эти непонятки дела старшаков, вот они пусть и разбираются.

Налив стакашек красненького молодшему-два, Булыга устремил взор покрасневших от излишеств глаз и стал ждать доклада.

— Наезд на нас! Предьява! — взволнованно сообщил младший. Все стихли.

— Чего!? Ну-ка по делу звони…

— Приходили к этим районщикам какие-то крутые люди! Искали наших за какие-то дела.

— Говори толком!

— Толком не знаю. Видели двоих, на нас так посмотрели, будто мы у них денег занимали и не отдали! А ещё эти буровили, что им сказали про счётчик!

Булыга имел характер необузданный, но тюрьма многому учит, потому хоть и был пьян, но тут задумался.

— Хмеля! Откуда предьява? Что за тёрки могут быть? Суть изложи!

Жорка честно пытался напрячь мозги, вспомнить, где и кто накосячил, но напрасно вращал пьяными глазами и морщил лоб.

— Братка, — вспомнил один из Митрох-младший, — из наших седни там Пескарь плескался, видел по утру целую бригаду чужих на площадке, может и слышал что. Позвать?

Пескаря тут же призвали и велели вспомнить всё, что слышал. Да, были чужаки, много, харь пятнадцать-двадцать. Кого-то искали, только он не понял кого. Там сидели из местных несколько, так их в момент раскатали, гитару разбили. Имена не называли, хотя упомянули про какого-то ЮЮ. При этом Хмеля вдруг начал стремительно трезветь: «Блин, неужели из-за тачек?!».

— Слышь, Борис, пошептаться бы.

Булыга кивнул, и они вышли на улицу покурить. Отойдя к двум тополям, присели на напиленные чурбаки.

— Излагай.

— Слыхал я про ЮЮ. Деталей не знаю, но серьёзный чел. Занимается машинами, бензоколонки у него, вроде, ещё магазин есть.

— Ну-ну, не тяни! Наши-то его чем достали?

— Понимаешь, недавно раздели пару машин. Хорошо так раздели, аккуратно!

Они как раз на бензоколонке стояли, ни охраны, ни сигналки. Наши ещё удивлялись, нашлись же лохи, оставили.

— Тачки какие?

— Иномарки. Хорошие тачки.

— Да, видимо, срисовали вас натурально. Или заправщица усмотрела, а скорее всего, камера была. Их щас понатыкано везде, отлить без зрителей нельзя. Ты-то куда думал? Совсем мозги выпали на асфальт? Товар ушёл? Долю засылал моим?

— Ушёл товар, сразу взяли. Долю мамане твоей занёс.

— Ладно. Младшие в теме? Оба? Да, прилёт полный, мне это сейчас не в жилу. Ну, пойдём к братве, думать будем…

Глава V

ЮЮ

Поставив машину на задней стоянке у трёхэтажного современного с зеркальными огромными стёклами здания торгового центра, мигавшего рекламой на все лады, Рукопашник и Крепыш направились к шефу.

Рукопашник, приостановившись, не без юмора, словно джедай повёл рукой, и стеклянные двери разъехались. Бабка, спешившая на автовокзал на пригородный автобус, видя такую картину, перекрестилась и удвоила прыть, бормоча о проделках лукавого. Скорее к своим курям, поросям, гусям и прочему натуральному хозяйству, такому знакомому и родному аж душу щиплет! И никакой чертовщины.

Миновав самооткрывающиеся створы супермаркета, двое, не торопясь, прошли к стеклянной двери с надписью «Только для персонала» и скрылись за ней. Пройдя мимо коридорного ответвления с кабинетиками для мелкой административной шушеры: поставщиков, снабженцев и всяческих клерков, кои обеспечивают бесперебойную торговую жизнь всем, кто находится в этом здании, они вышли в светлый холл, где кроме стола для охранника, кожаного дивана и пары лифтовых дверей ничего не было.

За столом в кресле чёрной кожи восседал внимательный и крепкий, мощнее этак раза в два Крепыша, коротковолосый субъект. Встав и поздоровавшись, он указал на один из лифтов Рукопашнику, Крепышу же кивнул на диван, тот хмуро уселся, скрипнула кожа.

Поднявшись на третий и миновав ещё одного двухметрового внимательного стража, Рукопашник уверенно прошёл в конец коридора к чёрным дверям с электронным замком. Нажал кнопку вызова, кивнул в камеру, при звуках пригласительной мелодии зашёл, дверь мягко закрылась.

Внутри просторного светлого помещения стоял огромный бильярдный стол с шарами размером с кулак из бивней индийских слоних с идеальной балансировкой.

Бильярдный стол, изготовленный из массивного дерева с монолитными каменными столешницами, принадлежал к бильярдному оборудованию самого притязательного вкуса и стоил целое состояние. Высокий класс подтверждала богатая отделка в виде кованых элементов, а также кожаного тиснения. Это был настоящий «Цезарь» — штучная модель, излучающая изысканность стиля изготовления, в котором чувствуется мастерство профессионалов, — яркий штрих в общем интерьере помещения.

Набор киёв, изготовленных эксклюзивно из экзотического кокоболо с удлинителями чёрного граба, небрежно лежал без футляров прямо на столе.

Несколько мужчин, сидевших в живописном беспорядке, сняв пиджаки, распустив галстуки, что-то горячо обсуждали, попутно отдавая должное французским Камю и Хеннеси.

Рукопашник отвлёк их своим появлением от спора, все взгляды устремились на него.

— Ну, что там? — поинтересовался самый сановитый на внешность господин.

— Не пойму, Юрий Юрьевич, — честно ответил новоприбывший, — пока не пойму!

Нормальные парни, не похожи они на урок каких либо. Чувствуется местная спайка, но это просто дружеские отношения, районные. Молодые, спортивные, труса не играют. Чем уж они не угодили вашему племяннику, вопрос.

Тут присутствующие важные господа переглянулись — поганые наклонности племянника ЮЮ были широко известны. Апломб и подлость — вот определяющие черты его характера. Такому чем-то не понравиться не составит великого труда, посмотри без подобострастной улыбки — и всё, ты враг. Он был взрослым и злым, но застрял в подростковом возрасте, умом развился только до уровня хитрости. Поэтому, осознавая свою духовную и физическую ущербность, старался пакостить всем и вся, а уж тем, кто зависел от его дяди, завидовать не приходилось, дурнину племяша испытывали они в полной мере. Недаром приклеили прозвище ему — Фантил. Знал об этом и Рукопашник, конечно, но, уважая шефа, старался не заострять сей момент.

— Думаешь на бензоколонке не они?

— Уверен, — без колебаний ответил Рукопашник, — это других манеры. Кстати, уходя, видел вполне подходящих персонажей, навстречу попались. Одного узнал, вот уж первостатейный кандидат, с Подковы. Не сомневаюсь, оттуда несёт.

Вальяжные господа недовольно переглянулись, эта криминальная Подкова мешала всем — чиновникам, бизнесменам, портила статистику и нервы силовикам.

— Присядь, Вениамин, угостись коньячком. Подкова, Подкова! С этим городским нарывом надо как-то решать. А что с сельскими?

— Так сельским ваш племяш ответил с лихвой, двое там местных пострадали. С них, пожалуй, хватит. Вот с площадки ребят предлагаю к нам переманить. Отличная команда, против подкованных стоит и не гнётся. Думаю, нам полезны будут.

Про сельских он покривил душой, по своим каналам навёл справки и выяснил, Фантилу и его банде просто сказочно повезло, проскользнули они ужами вёрткими. Ребята местные там спуску не давали никому из чужеземцев, кои наглеть желали, ходили они под крепким малым по прозвищу Пыхало. Ещё опекал ребят некто Ставр, но про него мало что было известно. Так, седой старик какой-то, то ли блаженный, то ли из бывших законников, непонятно. Это Вениамин выяснил в разговоре с Фрамом-туристом, тот на своем горняке все окрестности прошарил, но именно в тех местах у его бабки родной домина стоит не хилый, потому он и в курсе немного дел тамошних. Там ещё раньше монастырь был.

А вообще места там замечательные, Фрам любит к бабуле наезжать, особливо в плодово-ягодную пору.

Конечно, Рукопашник правду эту не собирался раскрывать ЮЮ, шеф и так расстраивается из-за этого никчемного огрызка, зачем ещё больше наваливать, его поберечь надо.

— Эй! Алё! Веня, ты где витаешь? Значит, слушай внимательно. Давай подружись с ними, осмотрись там, разница в годах у вас невелика, поэтому труда тебе не составит. Сам не хочешь, подключи кого надо. Кто с молодёжью должен работать? В общем, даю добро и надеюсь на тебя.

Вениамин надолго задумался, у него действительно под крылом были молодые ребята.

Он уже не первый год в разных районах города присматривал умных спортивных и перспективных парней, толковых и красивых девчонок, как правило, с хорошей репутацией, из благополучных семей. В ближайшем будущем была задумка создать молодёжный «Голд Клаб», куда бы входила пока молодая, но вполне допустимая в дальнейшем руководящая элита города. Сынки и дочки бизнесменов, разномастных чиновников, госслужащих различных рангов и ведомств. Всё это планировалось с благоволения ЮЮ, конечно. Стратегически это был оправданный и дальновидный ход. Те, кто был в курсе этих планов, а это те же папы, мамы золотой молодёжи, естественно, одобряли и всячески поддерживали их. Конечно, социальная дискриминация была, но, если попадался «индиго» из семьи типа «сын поварихи и лекальщика», его охотно старались привлечь в свой круг, заинтересовать, как правило, это удавалось.

ЮЮ и сподвижники прекрасно понимали ценность такой молодёжи, поэтому негласно старались опекать, помогали родителям, самим ребятам, решали соцпроблемы, с учёбой там, с работой, да мало ли где требовалась помощь, сложностей хватало в избытке. Надо отдать должное, делали это деликатно, не выставляя напоказ заботу о будущем.

Ведь жить, в конце концов, их наследникам в этом будущем, так уж пусть оно действительно будет светлей и интересней.

В целом Вениамин сумел сплотить около себя группу ребят, в которой считался лидером, душой компании. Правда, пока до более серьёзных дел ещё не доросших. Да, они роились вокруг своего вожака, охотно вместе развлекались, старались ценить дружбу этого спортивного, серьёзного парня, охотно признавали его лидерство. Девушкам он очень нравился, постоянные романы его были на слуху, другим словом, это была лёгкая весёлая жизнь, пусть сейчас для избранных, такая клановая. Неудивительно, ведь благодаря финансовым возможностям родителей, они получали лучшее образование, их приучали к самоуважению и значимости, формировали, как личности. В свой круг они старались не допускать различных подозрительных, только по внушительным рекомендациям и протекциям можно было завязать отношения. Но в дальнейшем, при увеличении серьёзных дел и задач, диапазон нужной молодёжи явно должен был быть расширенным, а знакомиться и присматриваться к потенциальным кандидатам нужно уже сейчас.

В данный момент перед ним стояла задача стать своим для молодёжной компании, социальным статусом попроще, но с возможной перспективой полезности на будущее! Стать для буловцев своим, осмотреться, определить, кто и чем там дышит, все ли нормально здоровы, нет ли каких вывертов типа метросексуализма и прочего мусора. Пожалуй, найти близкого по духу этим ребятам среди окружающего его рафинада — вопрос.

Подумав, Рукопашник склонился к выбору кандидатуры Володьки Шведова, как наиболее подходящей. Из семьи потомственных интеллигентов, студент, спортивный парень — секция дзюдо, он по сути своей душевной, наверняка, соответствует буловцам. В отличие от других, Володька был более искренен в суждениях, формат каких-либо интриг не признавал, в подлянках, даже шуточных, не участвовал, и Вениамин был уверен, что Бул с друзьями охотно примут такого парня в свою команду.

По крайней мере, надеялся он на Шведа: возраст близкий, интересы схожи, даже внешностью он походил на парней Була. Отойдя в сторону и не колеблясь ни секунды, главный над молодёжью набрал номер Шведова.

Серьёзные люди, тем временем, продолжили свою серьёзную жизнь, серьёзные разговоры-споры. Шумок продолжился у бильярдного стола, куда перекочевали бутылки с французским коньяком, удобные кресла и сам предмет разговора.

— Всё это от лукавого! И бильярд в том числе! — заявление исходило от крепенького мужчины в голубой рубашке и в таком же, в тон, галстуке.

— Карты, домино… эти, как их… нарды! Это же, господа, азарт! Чистый азарт!

Небольшой коллектив слушателей с интересом взирал на оратора, любителя преферанса и бывшего хозяина казино и зала игровых автоматов.

— Рулетка, покер! — охотно подсказал сидевший справа от ЮЮ сановитый господин с заметным брюшком. Засмеялись все присутствующие, включая ЮЮ.

— Шахматы! — от хохота наклонился ещё один дородный джентльмен, слева от ЮЮ.

Выступавший остановился, опрокинул в себя очередную коньячку и, с грустью оглядев почтенное собрание, произнес проникновенно:

— Грешные вы люди! Невежды! Православно безграмотные бегемоты! Всюду азарт, водка, наркота! Взрослые серьёзные бизнесмены, гринды капитала, как никто должны понимать, болеть о будущем! Пора о душе думать, о детях наших!

Витийствовал разгорячённый коньяком один из хозяев города. Он в своё время высосал всё возможное из своих азартных заведений! Только проявились намёки на игорные гонения, тут же через подставных лиц продал всё это хозяйство конкурентам и, поймав весьма неплохую на тот день выгоду, сейчас спокойно владел легальной долей инвестиций в супермаркет. К тому же имел несколько салонов красоты и ряд канцелярских магазинов, практически обеспечивающих весь город. Дочка его, естественно, была первоочередной кандидаткой в ряды перспективной молодёжи «Голд Клаб». Ну, а про немалые счета в оффшорах, кои имели все присутствующие, упоминать было излишним.

— Скажи, Никитич, а бильярд-то тебе чем помешал? — спросил один из неслучайных гостей.

— Бильярд тоже рассадник азарта! Вы ставки делаете на игру, спорите, ругаетесь, давление скачет! В общем, азарт и есть азарт!

— Не скажи! — вмешался ЮЮ, — от этой игры и толк социальный может быть.

— Как это понимать?

— Ты знаешь, благодаря этой игре наша авиация в своё время весьма сэкономила ресурсы? А времечко было тяжёлое, народу трудно тогда жилось.

Все удивлённо посмотрели на хозяина, а главный оппонент развёл руками: «Юрьич!

Я, конечно, тебя уважаю…».

— Исторический факт, господа. Сразу после войны Микоян, который Артём, был авиаконструктором, и для новых истребителей, над коими усердно работали, не хватало главного!

ЮЮ сделал ораторскую паузу и, отхлебнув «Hennessy», простёр, не без юмора, уподобляясь известному сатирику, указательный перст куда-то ввысь и изрёк: «Двигателей не было. Новых мощных двигателей! Их решили купить в Англии, договорились с промышленником Генри Ройсом, и Микоян, получив добро от ЦК, помчался к капиталистам. Видимо, на Ройса надавили политики, противники СССР там были всегда, и Ройс отказал в продаже. Микоян был в отчаянии, возвращаться вхолостую было никак нельзя, и он пошёл ва-банк! Он предложил Ройсу разыграть двигатели в игре на бильярде. В случае победы Микоян и СССР получали желаемое. Ройс долго размышлял, но, подумав, решил согласиться… Практически всю партию соперники играли на равных. И лишь в финале одной из самых дорогих за всю мировую историю бильярдных партий вперед вырвался советский авиаконструктор. Таким образом, Артем Иванович и выиграл для страны то, что потом устанавливалось на истребители МиГ. Вот такая история, уважаемые, как говорится — ни прибавить, ни отнять!».

Минуту, посидев в благостном молчании, побаловавшись изысканным коньяком в изящных сосудах, почтеннейшее общество дружно сошлось в единодушном мнении о величии людей их страны в былом и прошлом. Никитич тем временем мирно прикорнул в широченном кресле. Заметив это, общество так же дружно пришло к выводу, что таких личностей сейчас не делают. Тихонько посожалев об этом, табунком пошли от бильярда в глубины кабинета к столам с разнообразной снедью и напитками.

Глава VI

Стратег

В то же самое время Фантил (с лёгкой руки Лафета он же Шляпа) собрал всю свою разведку числом один и учинил проверку на предмет: не зря ли он деньги платит, не забыли ли, кто здесь главный, ну и так порявкать для острастки и усиления уважения к нему, Фантилу первому.

Колюня Савраскин, худенький паренёк неприметной внешности, бывший школьный ботан и вечный адъютант у кого мосластые кулаки и наглая физиономия на крепкой шее, сейчас ходил под Фантилом побегушкой и соглядатаем. Всё, что он считал любопытным, печатлелось на цифру, запоминалось. Собирались всякие сплетни, слухи и докладывались в нужной интерпретации начальству. Фантилу было интересно всё. Считая себя непревзойдённым манипулятором людским, талантливым зодчим и мастером моделирования ситуативных интриг, он с удовольствием впитывал Колюнины доклады. Ему было невдомёк, что Колюню в своё время к нему аккуратно подвёл Вениамин. Теперь, благодаря этому, он был в курсе дел этого «вождя» — проинструктированный засланец всё сначала докладывал Рукопашнику.

Фантил, тем временем, в своей самонадеянности полагал, что найдёт способ отомстить очередным обидчикам. Правда, действительность была иной, удачная и единственная акция, предпринятая по инициативе Фантила, — это был набег на сельских. Когда после прерванного пикника с испорченным настроением и чуть ли не в истерике он примчался к ЮЮ и начал было сетовать на обнаглевшую молодятину крестьянского происхождения, тот, не дослушав, вызвал Рукопашника, а сам исчез. Рукопашник, занятый другим поручением ЮЮ, переадресовал его Крепышу с правом взять с десяток бойцов низшего звена. Выпытав у местного пастушка с ангельским лицом информацию про городских, нагрянули и на площадку к городским, где те обычно тусовались. Бойцы по команде Фантила должны были жёстко дать понять этой голытьбе, кто в доме хозяин. Бойцы и дали! Потом, правда, выяснилось — дали не тем. На том успехи командарма Фантила и закончились.

Когда Рукопашник, освободившись от заданий насущных, позднее стал разбираться что и как, он уже не хватался за голову, так как устал удивляться бездарности племянничка. Крепыша и бойцов после доклада ЮЮ о безобразиях его родственничка и по его команде, естественно, тихонько отправили охранять коттеджный посёлок, там от них пользы больше будет.

Надо отдать Колюне должное, он был неглупым малым, наблюдательным и расчётливым. Правда его расчётливость настолько была гипертрофированной, что будь у него девушка, он бы ей свидания назначал на каком-нибудь кладбище, в связи с обилием там цветов. Слава женскому чутью, девушки у Подфантила-Колюни не было. В этом смысле жадней Колюни был только Толстый Жад, он же Минька Жадо́бин!

Это был уникальный организм! Бывший одноклассник, единственный с кем как-то приятельствовал Савраскин, такой же изгой из ученического коллектива, а в настоящее время из общества людей нормальных. Вот уж скаредина небывалая, Плюшкин отдыхает! Был случай, который Жад вспоминать не любил, зато Колюня с величайшей готовностью не пропускал момента ему напомнить с цветистыми приукрашиваниями, с добавлением деталей, рождённых его воспалённой фантазией, о порочащем факте в биографии этого славного малого. А дело было так!

Они запрыгнули в троллейбус и, увидев знакомых девчонок на задней площадке, сразу устремились к ним. Колюня с ходу завёл разговор о том сём, пытался шутить, девчонки вежливо улыбались. Толстый Жад после сытного обеда весьма благополучно краснолицый стоял рядом, отдувался, помалкивал. Говорливый кавалер уже планировал в уме пригласить дам посетить кинотеатр на интимные задние ряды, но солнечный отблеск от монетки, кем-то оброненной на ступеньку троллейбуса, затмил рассудок паталогически жадного его напарника Жада! Нисколько не сомневаясь в правильности своих действий, тот покинул коллектив и тут же нагнулся за испускающим золотой призыв сокровищем, но в самый кульминационный момент он неожиданно пукнул… . Наступила неловкая тишина, только деликатно погромыхивал троллейбус, тем не менее, монетка была уже в руке и, выпрямившись, герой этой минуты всем с победным видом продемонстрировал пятьдесят копеек. Пунцовые девчонки, непривычные к демонстрации излишнего натурализма в столь людных местах, выскочили на ближайшей остановке. Колюня и пара десятков пассажиров молча смотрели на Жада, один с досадой, остальные с любопытством, смешанным с брезгливостью. Жад же, опустив монетку в карман, оставался доволен жизнью, собой и вообще не понимал, с чего это вдруг так заострять внимание и сгущать результат жизненных реалий и расстраиваться из-за пустячков.

Итак, маршалу Фантилу Колюня со всей готовностью продемонстрировал фото влюбленной парочки, отдельных персонажей из местных и довольно толково обрисовал отношения в Буловской команде. Также осветил некоторых персонажей из подкованных, о гитаристах-нейтралах дал краткий обзор, так сказать, в общих чертах ввёл шефа в курс жизни части обитателей этого района. Подчеркнул явный антагонизм между буловцами и подкованными, при этом заинтересованный Фантил потребовал побольше подробностей. Когда, выпытав всё, он погрузился в размышления, Колюня вздохнул было с облегчением, но тут же понял, что поторопился.

— Слушай сюда, что надо делать…  — и тихонько на ухо генерал стал грузить подчинённого сверхзадачей. По мере поступления информации у Савраскина округлялись глаза, и нижняя челюсть отвисала всё явственней.

Глава VII

Хана.

Германа одолевала бессонница. Тоскливая такая, мучительная бессонница. Главное, (вот новое дело!), никогда и нигде раньше не беспокоил его такой нюанс. Ни на зоне, ни по юности не замечал Хана́ за собой подобного, и потому сейчас он озадаченно таращился на меркло светлеющее за окном небо, на уже различимые цветы в горшках, стоявшие на подоконнике застеклённой лоджии. Вышел от хозяина — отоспался, отдохнул, накупался, загаром прогнал бледность тюремную! Аппетит не пропал, никто не дёргает и, казалось бы, живи и радуйся. Нет ведь, что за сложная структура человеческий организм! С его мозговой биохимией, будь она трижды небольна! Герман усмехнулся, действительно, чего он парится? Деньги? Денег хватает, благодаря маман, она у него всё время в торговле работала, потом в удачную негоцию, как в струю попала и, надо отдать ей должное, перед отъездом с очередным фаворитом за рубеж позаботилась о Герке. Была пара мощных домашних нычек, о них маман поведала бабке. У бабули дома в тайничке тоже хранилась сумма, которую та даже преумножила, так как была старухой очень даже неглупой и экономной. Ещё были сберкнижка и карточка с немалыми счетами.

Поэтому Герка за бабкой жил не тужил, та же, памятуя наказ дочери беспутной, ничего для внука не жалела, в разумных пределах, конечно.

Но послешкольное вольное поведение Герки, дружки сомнительные, пристальное внимание участкового, потом первая ходка — в результате сердце бабы Ани не выдержало. Едва дождавшись его освобождения, не прожила и трёх месяцев. Схоронив единственного родного человека (мать даже на похороны не приехала, звонила, извинялась, тысячу причин нашла, Хана равнодушно выслушав, послал её про себя подальше и отключился), он самоустранился от внешнего мира, жил как во сне, вяло плёлся в магазин, на автомате обедал и ужинал, оба телефона отключил, никого не хотел видеть и слышать. Местные ребята с сочувствием и пониманием приветствовали его при встрече, отмечая безучастность ко всему жилистого и некогда спортивного, как пружина, Германа. Сейчас пыльный словно мешок из-под картофеля передвигался, шаркая по-стариковски, овощ, отгородившийся ото всех и вся безразличным отсутствием интереса к окружающей жизни.

Неизвестно, что было бы дальше, но вовремя появился Чел, и постепенно Хана ожил, стал выбираться из этой спячки. Дома уже не тянуло из всех углов унынием и апатией, постепенно вернулась жизненная энергия и аппетит, он даже стал замечать соседей.

Рыжий добрый котяра, с десяток килограммов веса, радостно встречал хозяина сразу по приходу домой. Навострённые рысьи уши и поднятый боевой трубой хвостище этого зверя давали понять, что в этом доме только двое нормальных существ, Чел и Хана.

Остальное неважно, остальные тоже. Они там, где-то за дверями, остались, а здесь, друже хозяин, наш мир, и лично он, Чел, не потерпит посягательств кого-либо извне на их территорию. Правда, ещё был Маньяк. Купленный на заре романтической юности в подарок своей первой симпатии огроменный гималайский мишка с белым треугольником на груди важно восседал на спинке дивана, блестя глазами-блюдцами и раскинув лапы. Вид у этого прохиндея был то забавный, то растерянный, а иногда лохматый скучал, и его надо было обязательно пропылесосить. Хозяин мог уверенно считать его членом семьи, причём, только на равных и по-другому никак. Герка помнил, как весь взмыленный он тащил эту тушу ростом почти с себя в подарок Любке Козельской.

Из окон третьего этажа доносилась музыка, звяканье столовых приборов, разговоры.

День рождения был в разгаре, когда Герка ввалился в подъезд с этаким чудовищем и потопал было наверх, но замер, увидев на площадке у почтовых ящиков целующихся Любку и какого-то залётного щегла. Он не помнил, как очутился перед парочкой вплотную, не видел испуганные глаза новорожденной, запомнил только, как затрещала рубаха щегла в его руках и то удовлетворение, с каким он съездил по личности смазливого соперника. Визгу было предостаточно, упрёков и замечаний вдоволь, незадачливого кавалера увели умываться, а Герка, взвалив на себя невозмутимо сидевшего на ступеньках гималайского, поплёлся к себе. Вслед полетели угрозы и пожелания о скорейшем искоренении бандитов, от которых, честным людям житья не стало.

Папаша щегла оказался мстительным служащим в органах правопорядка и сделал всё для осложнения жизни обидчика его чада. Потому и не удивились понимающие люди, да и сам Хана прекрасно понял, какой механизм сработал и откуда подляной потянуло.

Но понял, к сожалению, поздно, уже за колючкой-кактусом, когда вдоволь было времени осмыслить, так сказать, обратной связью утрясти все детальки прошедшего. Теперь абы с кем выпивать не будет, да и, вообще, не уважает он это дело. Изредка может себе позволить расслабиться с проверенными корешами, но и то, с соблюдением разумной меры. Тогда в растрёпанных нервах, потрясённый и ни о чём не думающий Герка, конечно, не вник в наличие вдруг появившихся друзей, пьянки-гулянки, да пошло оно всё кубарем, раз «жизня такая курва!». Только кончилась веселуха внезапно и плачевно для Герки. Проснулся он на лавочке в парке, а рядом — оперок. Доблестный наряд в лице двух сержантов, кому спим? А что в карманах? Кастет!!! А не ты ли мужику голову проломил сегодня ночью этим кастетом? А вот мы его в пакетик полиэтиленовый, вдруг там твои пальчики!? И поехал Герман в свой первый тернистый путь через следствие и суды на зону, хотя до этого кастета никакого в глаза не видел. Хорошо мужик тот живой остался, и хоть Герку на дознании он не признал, на это плюнув, всандалили четыре года и будь здоров, гребешок на бриту лысину.

Гималайский Маньяком стал позднее. Хана не очень любил свою комнату, там хоть и компьютер, стеллаж с любимыми книжками и кровать широченная, но не лежала душа — и всё тут! Поэтому спал на диване и обитал в основном в большой комнате, с выходом на лоджию. Метровый жекашник перетащил и поставил в угол на тумбочку, DVD плеер и диски вовнутрь той же тумбочки, и жизнь наладилась. Повадился, правда, гималайский коварно нападать на Германа. Стоит тому во сне пошевелиться, этот лупоглазый, раскинув лапы, тут же реагирует броском на хозяина. Мягко валится и, полное впечатление, лезет обниматься, гад такой. Хорошо дом родной, не зона, воспитал бы паршивца! Пробовал на ночь сажать на стул, поспал хорошо одну ночь, на вторую заснуть не мог. Даже с закрытыми глазами, перед ним возникал этот лохматый с глазами-блюдцами, в коих затаилась мировая скорбь и вселенская укоризна, казалось, сейчас вот-вот выкатится слеза размером с клубничину у наглого шантажиста в белом галстуке и Хана дрогнул. Посадил на место, подумав, может, купить ему подругу под стать, и торжественно присвоил прозвище — Маньяк!

Чел одобрил такой расклад и в знак своего удовольствия разлегся во весь свой метр без хвоста на спинке дивана рядом с Маньяком и хозяином. Лафа! Хана подозревал, что кот всё-таки ревнует, но виду не подаёт. Хотя, кто их разберёт кошачьих этих, они же невозмутимые всегда словно сфинксы.

В отличие от купленного Маньяка, Чел вырыл себе место под солнцем в квартире Ханы без всяких там церемоний и хитромудростей, пришёл и всё тут. Как-то припозднившись, Хана наконец-то добрался до дома и, поднявшись на свой этаж, обнаружил у своих дверей рыжего котенка. Крупный такой, молодой, котофеич сидел на коврике и будто ждал хозяина этой квартиры.

— Здравствуйте, — несколько неуверенно произнёс хозяин, — разрешите пройти?

Котёнок поставил кисточки ушей вертикально и внимательно посмотрел на чудака.

Герман тоже вгляделся. Какой котёнок? Это рысёнок, молодой, конечно, но таких котов не бывает. Великоват он для кота, знаете ли.

— Понимаете, я здесь некоторым образом живу и мне хотелось бы попасть домой, — вежливо объяснил Хана. Ожидаемой реакции не было, кот уходить не собирался, сидел, слушал, смотрел глазищами, но с места не трогался.

— Слышь, зверь, будь человеком! Мне в туалет надо. Ты давай посторонись, что ли… а я тебе молока за это…

Так приговаривая, хитрый двуногий, так сказать мудрый сапиенс, протиснулся бочком, открыл дверь, ввалился в коридор и опрометью шмыгнул в спасительный кабинет.

Когда, выйдя вновь жизнерадостным и полным желания провести вечер в неге и покое, хозяин квартиры озадаченно уставился на гостя на коврике, тот уже был с этой стороны двери. Правильно, дверь-то открыта, вот гость и нарисовался, так что не сотрёшь, а что? Двери — они такие, они открываются для того, чтобы всякие рыжие…

— А! — обрадовался гостеприимный хозяин, — вспомнил! Тебе же молока обещано, вот ты за ним и пришёл, да? Ладно, подожди.

Прикрыв входную дверь, прошёл на кухню, открыл холодильник и мрачно осмотрел пустоту: ни молока, ни рыбы. В морозилке — окорочка, в пакете — кочан капусты, в столе — перловки немного. Делать нечего, вздохнув, Хана стал готовить блюдо для гостя, как та рекламная хозяйка, застигнутая врасплох наглыми пришельцами.

Пока нарезанная капуста с перловкой и курятиной тушилась, открыл в сети страницу о кормлении кошек. Мать честная! Целая наука! Оказалось хорошо, что ни молока, ни рыбы. А это там, на кухне, нормальным оказалось. Сварив и найдя подходящую посудину, остудил до комнатной температуры (грамотные все благодаря интернету), обернувшись, убедился в тщательном контроле неотразимых кошачьих глаз, уже появившихся на кухне.

— Лихо! Ну-с, приятного вам насыщения, ваше вашество!

Поставил миску на пол кухни, налил из-под крана воды в плошку и пошёл на диван к родному ящику и гималайскому пройдохе.

На следующее утро обнаружил пустые посудины, не сразу, но нашел усатого гостя на мягком пуфике в своей комнате. Гость отдыхали, только услышав возню, глаз один приоткрыли, но, увидев мелкое и никчемное, опять ушли в нирвану. Покачал головой Хана, призадумался. Котяра ему понравился, человечище! А достоинства сколько! Надо разузнать всё об этом хищнике, и он набрал номер знакомого ветеринара.

— Привет, я к тебе щас загляну. Лады?

Через час нагруженные пакетами явились двое, и зверь тотчас проявился во всей красе.

— Да! Экземпляр! — восхищённо воскликнул один.

— Ну! — согласился другой.

— Красавец этот — мэйн кун. Порода такая, америкосы вывели. Это у тебя парень, ему месяцев десять примерно. Ещё подрастёт, конечно, до двух лет растут. Окна на лоджии не открывай, кот сильный и в разгоне может просто вылететь наружу. Подоконник свободный, это хорошо. Посади травы в горшки, у дачников припроси, овёс там, пашеничку, пущай прорастают. Продукты, корма, туалет, меню, аптечка, прочие разности найди в инете. Знаю только, любят до одури варёное крабовое мясо, правда, это любят все. Зверь сильный и добрый в то же время. Кстати, и охранник неплохой. Как правило, куны очень умны и преданны. Если надумал его оставить, то вскоре подружитесь, эти усатые существа ребята душевные. Ну, бывай, звони ежели что…

И грамотный Айболит ушёл, оставив небольшой коллектив в некотором раздумье и повелев как можно скорее подружиться, а хозяину постараться воспринимать этого хищника, как равноправного члена семьи. Со временем, конечно, Хана привык и не испытывал трепета душевного перед задачами и правилами совместного проживания с котярой, постепенно приобреталось нужное, изучались привычки и т. д. Кот был чистюлей и душевным малым, молчуном в основном, но иногда начинал с Ханой разговаривать на своём, и тот угорал от удовольствия, сидя на диване и слушая рыжего, при этом почёсывая и поглаживая оного. В Чела он произвёл зверюгу потому, что это рысье существо было вполне адекватным и отзывчивым, да и как не очеловечить, когда во внимательных чуть раскосых глазах светится вполне людской ум.

Хана встречал двуногих прямоходящих с оловянным взглядом, да и с такой же головой. Светиться там было нечему, да и думать, видимо, нечем и незачем.

А уж поведение иных представителей рода человеческого, их отношение к себе подобным такое, что трудно подобрать подходящее для них слово! Самоеды — не иначе. Хана кое-чего в этой жизни повидал, знал цену правилу «не верь, не бойся, не проси, не жалуйся», вот почему и прикипел к животине, знал, не предаст тот. Чел отвечал хозяину искренней привязанностью, при длительных отлучках Ханы из дома начинал тосковать, поэтому тот старался без надобности важной нигде не задерживаться и спешил к питомцам своим. Маньяк тоже был частью семейного бытия, с ним связан воспоминаниями кусочек жизни и нельзя это было не признать.

Облюбовав место для загара на площадке вблизи реки, Герман с Челом часто туда наведывались отдыхать. Обычно, взяв покрывало, иногда пивка, надев на друга шлейку, оба подвижных покидали квартиру и уходили на природу, на свежий воздух и к солнечным ваннам за витамином D. Маньяк с покорным видом известного мученика, обречённого страдать за весь мир, следил за сборами, потом провожал их грустным взглядом. Смешно сказать, но перед уходом хозяину приходилось задерживаться у медведя и рассказывать куда, зачем уходят и когда придут.

Чел, уже будучи в шлейке, внимательно наблюдал за процедурой и, такое впечатление, как будто одобрял происходящее. Это выглядело забавным, но после ритуала покидать квартиру было легче, право слово. Не думалось, не мерещилось, и отдыхали они с лёгким сердцем. Как-то зашедшая проведать его бабуля, подруга бабы Ани, случайно стала свидетельницей такого прощания. Они с Челом только собрались на променад, как звонок в дверь и «здрасте, вот и мы с приплытьицем». Мол, навещала могилку Аннушки, зашла доложить — прибралась там, в общем, полный порядок! Потом, стоя у входа в комнату, наблюдала сцену прощания. Хана для зрителей устроил её поторжественней, специально прочувствованней. У бабули глаза под очками сбились в кучу, челюсть отвисла, обычно словоохотливая она на этот раз молчала и крестилась. Потом скомкано и поспешно попрощалась, сочувственно глянула напоследок и испарилась очень быстро. Хана от души посмеялся, у Чела тоже вид был весёлый.

По пути знакомые приветствовали пару, даже хамоватый владелец якобы свирепого ротвейлера, от которого шарахался весь подъезд, приподнял шляпу над багровой от жары лысиной.

Ротвейлер был тут же, но сделал вид, что этот кошак его не интересует ни с какой стороны, хотя Чел невозмутимо прошествовал, чуть не задевая черный нос пса своим хвостищем. Гордой вертикальной трубой в метр высотой рыжий стяг плыл по двору, рядом с хозяином, ведь они шли на прогулку, не хухры-мухры.

— О! Минитигра вывели! — зашушукалась бойкая дворовая пацанва, скучившаяся в тени деревьев перед походом на реку.

С хамным нуворишем Герману пришлось столкнуться вплотную не сразу после того, как он вернулся с зоны. Поначалу, радуясь жизни, он не видел, да и не хотел видеть ничего, считая бытовые суетные мелочи никчемными. Но постепенно увидел некий непорядок.

К примеру, как его соседи встают по стойке смирно в подъезде при встрече с ротвейлером. А толстомордый ушлёпок, спускавшийся следом с верхних этажей, довольно щерился, получая удовольствие, и на робкие замечания по поводу намордника никак не реагировал. Или реагировал, но громко и угрожающе. Кончилось тем, что Никитишну, божьего одувана, отвезли в больницу с инфарктом прямо из подъезда после общения с этими чудовищами. Когда к Хане прибежал её племянник, совсем ещё пацан весь в слезах, с просьбой как-то воздействовать на этих верхних, он вынырнул из нирваны.

У пацана судьба сродни его — безотцовщина, мать неизвестно где, из родни одна бабка. Нахмурился Хана и, наконец, решил присмотреться более внимательно к жизни обитателей своего подъезда.

Хамы сверху зарулили в их дом по обмену. Герман в это время был далеко, у хозяина. Как выяснилось, вторгшиеся были люди со связями. В знакомых — чиновники разных уровней, в различных кабинетах, а с местным участковым вообще по-родственному распивали пивко в жару и прочее. Орясина младая и наглая, т. е. их отпрыск, любил ставить свой байк во дворе поперёк тротуарной дорожки, людям приходилось обходить, держа свои мысли при себе. Сделать замечание никто не решался, себе дороже.

Пенсионер из первого подъезда попросил переставить, ждал скорую помощь, у него жена слегла. Так бедолага наслушался такого, отчего хватался за сердце и жевал валидол. Мало того, ему ещё на следующую ночь выбили стёкла в комнате и на кухне. Дома хозяина не было, дежурил в больнице, хорошо соседи посидели, покараулили, пока он не пришёл. Участковый только руками развёл, хулиганов размножилось, хоть экспортируй в Гонолулу.

Тихонько к Герману Валерьичу подкатила делегация из трёх пожилых старожилов, они знали и уважали парня. Пришли вечерком посоветоваться с ним, как к бывалому, с полным уважением, что можно придумать, что предпринять. Многое порассказали и единодушно сошлись в одном — спокойная жизнь соседей закончилась с приездом этих варягов. Ни пожилые, не молодёжь им не указ и не авторитет, творят, что хотят, живут по своим правилам, как пассажиры временные. Может Герман Валерьич подсобит чутка, очень все просят, благодарны весьма будут. Ни два, ни полтора не сказал делегации бывший сиделец, посидели, чайку попили, да и разошлись. Правда, старожилы мудрые, отметив задумчивость Ханы, приободрились. Конечно, они понимали его осторожность, человек после отсидки, под наблюдением, а «верхние кабаны» враз подляну сотворят, только подставься.

В тот день как всегда Орясина лихо подлетел на ревущем байке к подъезду, поставил его очень даже обычно, т. е. где ему заблагорассудилось, поперёк тротуара «а ля плевать на всех», снял подругу с заднего сиденья, и в четыре ноги они направились было к дому.

— Во, зашибись! Драндулет кстати! За пивом сгоняться ништяк! — Митроха-младший с парой клевретов вылезли из какой-то щели и, шаркая кроссовками, подошли к байку. Также невесомо в дверях подъезда, как из воздуха, возник Хана.

Орясина величественно обернулся к шпане и остолбенел, один из клевретов непринуждённо мочился прямо на сиденье его гордости.

— Наставят мопедов, понимаешь… пацанам помочиться негде, — как бы рассуждая сам с собой, вполголоса изрёк Хана.

Пенсионеры с шахматами, любители домино, сидевшие в тени деревьев, толкали друг друга локтями, смотри мол! В наступившей тишине и с непритворным интересом все дворовые наблюдали за спектаклем. Казалось, даже костяшки домино повисли в воздухе.

Орясина вмиг обернулся к дерзкому из их подъезда, сжал кулаки. Поросячьими глазками сосканировал наглеца, но инстинкт указал на опасность, исходящую от расслабленной фигуры в дверном проёме. Поэтому выбрал этих гадёнышей, оскорбивших его байк, прыжками подлетел к хулиганам, но те, как воробьи, разлетелись в разные стороны.

Сколько ругани и угроз обрушил Орясина на их головы, пока протирал сиденье, не сосчитать. Когда закончил, обнаружил рядом стоящего этого непонятного соседа.

— Ты мопед-то свой ставь в другом месте, негоже тут ему стоять, — вполне мирно предложил свой вариант парковки этот чудак.

— А то чё? — с приблатнённым вызовом вопросил кавалер, — тоже гавкать будешь? Так я таких…

Хана неуловимо приблизился вплотную, просто взял за руку кабанообразного и заглянул в глаза, тот сразу осёкся и судорожно сглотнул.

— Жалко мопед, обгадят ведь хулиганы всякие, эвон, что средь бела дня творят. Барышню и то не постеснялись, беда прямо.

— Где хочу, там и ставлю! Мне не указ ни ты, ни эта шушера, — с вызовом закончил освобождённый от цепких рук доблестный герой и победоносно скрылся в подъезде, не забыв прихватить барышню. Та, судя по блестящим глазам, с величайшим интересом наблюдала этот цирк, но к её разочарованию всё в этом мире не бесконечно.

Пожав плечами, Герман спокойно подошёл к играющим мужикам, скромно встал в стороне, достал мобилу и буквально через мгновение убрал её, никто и внимания не обратил. Опять раздался грохот костяшек домино, опять углубились шахматисты в свои умственные баталии, опять сгрудились сопереживающие зрители и мудрые советчики.

Никто толком не понял откуда взялись два тинейджера с ло́хмами, закрывающими покатые лбы, с кольцами в ушах. Они деловито несли ведра с чем-то дымящимся, подойдя к байку, стали выливать из ёмкости что-то чёрное и горячее, не жалея, щедро поливали рулевое, фары, блестевшие на солнце, сиденье. Потом, дав пинка, вылили остатки на движок опрокинувшегося невезучего механизма. Незаметно, в тоже время вроде и не спеша, растворились среди зелени близрастущих кустов и деревьев.

Не надо говорить, что игра опять дружно прекратилась, зрители сидели в шоке, в шоке были и прохожие, обходившие по тротуару облитое, видимо гудроном, нечто напоминающее байк. Отставной военный дядька, судя по выправке и рубахе, даже привстал, дабы не пропустить ни одного кадра из такого нечастого здесь зрелища.

Через несколько минут шок прошёл, зрители заняли свои места, опять застучало домино, задвигались шашки и шахматы, опять суфлёры и помощники взялись давать советы. Хана скромно пристроился с края лавки у шахматистов, нравилась ему эта умная игра, сам любил эти дебюты и гамбиты, играл неплохо. Иногда кто-то нет-нет, да и бросал взгляд на бесформенное чёрное пятно застывшей смолы с колёсами, терпеливо ждали кульминации, и она через часок проявилась.

Из подъезда вальяжно выполз младший житель с верхних этажей, щурясь на солнце, козырёк бейсболки набок, тёмные очки на лбу, шорты цвета беж, доволен жизнью и расслаблен до неприличия. Следом показалась очередная пассия-однодневка, яркая, как гусеница в муравейнике. Рука, шарившая ключи от байка в кармане шорт, замерла, из открывшегося рта вывалилась жвачка. Игра опять застыла в воздухе, наступила благоговейная тишина. Зрители ждали чего угодно, но только не этого. Младший кабанообразный потерял голос! Он разводил руками, растерянно вращал глазами, крутил по сторонам головой и икал без остановки, да так, что разлеталось на весь двор.

— Я же говорил, хулиганья развелось, — вполголоса произнёс Хана.

Враз оцепенение покинуло байковладельца, слух у него хороший, он достал телефон и что-то яростно забормотал, потом решительно направился к столам с культурно отдыхающими пенсионерами и присутствующими прочими достойными лицами.

— Твоих рук дело, урка позорный! Погоди, гад! Ещё нахлебаешься за свои фокусы. Ты не знаешь, с кем связался!

Возвышаясь над спокойно сидевшим на лавке Германом Валерьевичем, орясина изрыгал угрозы безостановочно, как плотину прорвало. Мужики же сидели с каменными лицами, слушали молча. Наконец, выоравшись, орясина умолк.

— Вы, гражданин, ведите себя прилично, налетели понимаешь с оскорблениями, ругаетесь нецензурно на весь двор. А здесь женщины и дети. И ещё есть статья такая, про клевету, не слыхали? Свидетелей полный двор. Ну, а за предьяву хамскую можешь ответить по полной.

Всё это Хана сказал, не вставая, и очень спокойным тоном, только взглянул так, что бывший байкер попятился и опять потерял голос. Из подъезда танком вылетел кабанообразный-старший с ротвейлером на поводке. Увидав пятно с колёсами, бывшее когда-то байком, на асфальте, старший утробно заревел. От железной дороги бодро ответил азартный тепловоз, ротвейлер, услыхав такое дело, в знак солидарности залаял.

С мощью локомотива старший устремился на помощь своему чаду, правда, пар выпустить не удалось. Когда подбежал к столу и уже приготовился, как обычно, взять на глотку, охарактеризовать любого и каждого, особливо этого рецидивиста…

— Во, щас и этот на статью наговорит…  — это бывший военный соседям за столом.

Все с нетерпением уставились на новоприбывшего, тот, услыхав такое дело, осёкся.

Пошептавшись, попробовало хамьё семейное порасспрашивать люд честной, кто чего слышал и видел, но толкового в ответ ничего не звучало. Кто-то отмалчивался, думая над очередным ходом, кто-то пожимал плечами в недоумении, как же такое могло случиться? Проезжала машина какая-то, правда, далековато отсюда, но звук слышали многие. Ах, да! Ещё вертолёт пролетал, он, гад, второй день стрекочет над головами, играть мешает.

Услыхав про вертолёт, кабаний дуэт недоумённо уставился на играющих! Через минутную паузу, наконец, до их ума достучалось понимание об отсутствии к ним какого-либо сочувствия, и они дружно поплелись, к уже застывшему в чёрной субстанции, распластанному байку. Нужно было его отдирать от асфальта и куда-нибудь девать, а то мало ли, скорая или пожарная вдруг, неровен час. Помогать этой семейке никто не собирался, даже девица, пересчитав купюры и высмотрев, должно быть, самое интересное, предпочла исчезнуть по-английски.

Потом нарисовался всклокоченный участковый, послушав возбуждённые хозяйские байки о байке, опрометью приблизился к играющим. Выслушав вторую серию про: не видели, не слыхали, не знаем, мы играли, он поскучнел и обратил всё внимание на Хану. Вопросы пошли не по ситуации, вскользь замелькали завуалированные угрозы, было упомянуто о жалобе, коя будет написана семьёй, им обиженной. А к нему отношение особое, как к сидельцу в недавнем прошлом.

На что Хана спокойно и с достоинством напомнил участковому, что есть статья за поклёп и клевету, договорить ему не дали мужики, в несколько голосов подтвердившие о присутствии Германа Валерьича в их коллективе на данный отрезок времени.

К случившемуся он абсолютно не причастен, этому свидетелей два десятка, а бывший военный прямо намекнул о бумаге, которую они, при надобности, могут написать начальству участкового за подписью всего коллектива. Указали и на взбалмошную семейку с верхних этажей с примерами и фактами, обратили внимание на отсутствие мер профилактического воздействия на этих возмутителей спокойствия.

Через несколько минут участковый вспотел, заёрзал и вспомнил о множестве неотложных дел. Вскочил и, не прощаясь, бочком, как краб, живо так засеменил прочь, создавая имитацию бурной деятельности. По пути поглядел, как грузят смолу с колёсами в бортовой зилок нанятые грузчики, и испарился.

Онопко, так звучала фамилия участкового капитана, был в бешенстве, по его самолюбию не щёлкали давно, отучил он от этого всяческих недоброжелателей.

А сейчас какой-то бывший зэк смеет отрыжку при нём демонстрировать, спокойный такой гадёныш. Он вспомнил неодобрительные взгляды пенсионеров, а эта публика социально активная, лучше не связываться. Жаль, он уже сегодня вылечил бы этого, как его, Ханакова. В своём «здравпункте», так он называл опорный, лечил случаи и посложней.

Надо выждать, а Пиггам скажу, чтобы вели себя поаккуратней, что ли! Тоже хороши, бегемот им в рот, так подставлять, родственнички, пся крев!

С тех пор верхний отпрыск стал появляться реже, уже без байка. Также прилюдно признал свои ошибки и старший верхний, собака по подъезду выводилась теперь в наморднике, а с Ханой приветливо здоровался весь двор. Хана, правда, ясно представлял, что нажил себе ещё врагов, но лисиц бояться, курей не разводить.

Спустившись к своей полянке и раздевшись, Хана снял шлейку с кота, расстелил покрывало и с наслаждением принял «пинту пива», как он любил цитировать неких героев из романов юности далёкой. Развалившись на покрывале и подставив солнцу уже немного посмуглевшее тело, блаженно сомкнул вежды, ощущая привалившуюся к боку тушку Чела, наконец-таки полностью сфокусировались на приёме витамина Д.

Присутствующие на площадке буловцы издали наблюдающие сошествие к реке дуэта уважаемых, обменивались впечатлениями.

— Хищник мощный! — охарактеризовал его Лафет.

— Да, уж! Только ржавчиной покрылся, — это Скан так пошутил. Он недавно прибился к группе Була и Хану́ ещё плохо представлял.

— Да, вывели Германа на прогулку. А котяра этот не кто иной, как кун. Мэйн кун, точнее.

Это, как обычно, просветил невежд всё знающий Дуче.

— Животина крайне уважающая себя, с достоинством и хорошим воспитанием, так что при хозяине воздержитесь от замечаний в её адрес.

— Да, Герман этого зверя крайне ценит. Видно невооружённым глазом, порвёт любого, кто покусится, — подтвердил Бул.

Помолчав, компания пришла к выводу, что и хозяина при таком хищнике тоже лучше не задевать. Порвать может и этот рыселапый, эвон хвостище как распушил.

Барды, вяло бренькавшие на своих лютнях, смолкли и высунулись из своих укрытий, дабы получше увидеть необычное. Лидеры музыкантов, Углан и Филин кивнув на загорающего Хану, издали показали буловцам знак, вверх большой палец! Мол, хорошо всё, парочка эта — вери гуд.

А Хана мирно спал, закинув мускулистые руки под голову, он просто провалился в темень отдыха под охраной рыжего, и ничего его не беспокоило. Беспокоило его дома, ночью. Беспричинно причём, но спать что-то мешало, а в той кратковременной ночной полудрёме, в которую он временно проваливался, приходил Ктырь. Приходил обычно на дорожку вдоль гаражей, она вела к Подкове и часто шлындал там народец всякий, взад-назад, по делам серьёзным и не очень. Хана, тогда ещё Герка-школяр, со средним Митрохой дружбу водил, частенько там пыль летнюю поднимал, по накатышам зимним скользил, дружка навещал. Там Ктыря и встречал иногда. Хорошо одетый, в модной зелёной куртке, стройный и ничего не боявшийся колючий Ктырь смотрел на Герку смешливым взглядом тёмно-коричневых глаз и ждал, когда тот подойдёт. На ватных ногах Герка подходил ближе и ближе, в голове стучало — бежать! Бежать, подальше от этого опасного фиксатого бандита, но взгляд! Ох уж этот страшный взгляд!

Он буквально привораживал, заставлял пройти мимо, на Подкову, к другу Булыге. Булыгой Борьку Митрохина прозвали за готовность схватить булыжник и хрястнуть любого, или метнуть в любого. Лихой малый этот Булыга, вот Герка трус, боится мимо Ктыря пройти. Пройти мимо и рядом с опасностью, а, может, назад, пока не поздно?! Ась!? Да вот только уже сгрёб ловко Ктырь школяра и блеснул нож, зажмурился Герка и боль пронзила живот…

Вскинулся от сна-кошмара Хана, потревожил Чела, тот приоткрыл один глаз, потом забормотал успокаивающе и, опять выпустив когти, стал царапать через майку живот, видимо, выполняя какой-то свой кошачий ритуал.

Осторожно сняв с груди голову кота и освободившись от когтистых лап, Хана проскользнул в ванную, задрав майку, убедился в наличии кровяных полос на животе, оставленных которысем, ему, видимо, тоже сны разные снятся. Ну, зверюга! Хоть панцирь одевай.

Прошёл на кухню и, поставив чайник, задумался. Он давно ничему не удивлялся, мало кого опасался, но что-то его тревожило, заставляло насторожиться. А напрасно беспокоиться, паниковать, это было ему сейчас несвойственно, давно уже не пацан.

Хана своей чуйке доверял, она его не подводила, не раз выручала. А тут вообще вопит в каждом ухе, неладное ярким прожектором слепит, но не понять что. Или кто? Ктырь, после той знаменитой поножовщины, куда-то укрылся, искали его и сапоги, и кореша подкованных атаманов, безрезультатно.

Герка случайно стал свидетелем той разборки, бежал к Булыге и у гаражей заметил Ктыря. Тот стоял к нему спиной, и пришлось словно провалиться за ближайший куст в заросли травы, пока он не обернулся. Оттуда и видел, как с Подковы приблизились двое к Ктырю, встали напротив. Слов не доносилось, но, судя по жестикуляции Шарамая угрюмой физиономии Митрохи-старшего, речь шла о делах серьёзных и атмосфера была явно грозовой. Вот и кульминация, Митроха-пахан, отступив на шаг назад, неуловимым движением выдернул свою знаменитую титановую монтировку с заточенным с одного конца жалом. Ох, и у многих отняла эта монтировка здоровья, Шарамай привычным малозаметным движением приноровил кастет и нащупал любимый засапожничек…

Даже издалека было видно, как в руке внешне невозмутимого Ктыря сверкнуло на солнце лезвие, под пару его золотой фиксе, и начались танцы в пыли. Прохожих не наблюдалось, а Герка, не дожидаясь развязки, попятился из зарослей на тропку, с тропки скачками на дорожку, а там рысью-опрометью по шляху до дому родного. Хватило ума незамеченным прокрасться домой и под одеяло, где, стуча зубами, постепенно успокоился и заснул до прихода бабки.

На следующий день, в школе, от Борьки Митрохина узнал ужасающие подробности бойни на пустыре за гаражами. Шарамай и батя ихний, Митроха-пахан, в больничке. Порезанные вдоль и поперёк, кровищи потеряли по литру, но слава хранителю блатных — живы.

А Ктырь исчез, ему тоже досталось по-взрослому, пару рёбер Митроха-старший брал на себя в полной уверенности, а про то, как Ктырю немалую кровушку пускал, Шарамай перед своими корешками делился после выхода из больнички.

В те годы это было ЧП громкое, резонансное, и органы правопорядка взялись всерьёз за раскрутку этого криминального клубка. Даны свыше были серьёзные пинки и шишки, опера, взъярённые не шутку, копали как бешеные, но Ктыря так и не нашли. Зато закатали Шарамая и Митроху-старшего на кичу не задумываясь, навесили срока солидные.

Те после лечения очухаться не успели, ну и, естественно, пакостей криминальных не только натворить, а и придумать не успели.

Чайник зашумел, стал пыхтеть, Хана выключил газ и налил крепкого, с лимончиком. Прихлёбывая в своё удовольствие, он прокручивал в уме и так, и этак, и всё равно не мог уловить причину беспокойства.

— «Интуицию, брат, не обманешь! Она не дознаватель!».

Это придуманное самим Ханой изречение не раз на зоне было предметом шуток, но оспаривать никто не брался.

Итак, Ктыря давно на горизонте не слыхать. Да и появись он сейчас, Герка-школяр сегодня не школяр, он Хана́! Давно Хана! И друзья, и прочая публика про него знают-уважают, это доказано. Родня? Маман за гранью, в Европах-с, явно в наличии очередной супруг-осёл, у которого портфель вместо кошелька, прозябают бедняги где-нибудь в швейцарских Альпах…

Прочей родни, после смерти бабки, он не представляет. Бабка, правда, вспоминала, как-то другого племяша. Антохой называла, но Хана его в глаза не видел. Чай допит, за окном признаки рассвета, вот и верный Чел, мягко ступая, вошёл в кухню.

Деликатно полакав воду из своей плошки, уселся и уставился своими глазищами на хозяина.

— Удивительно, то жёлтые, то зелёные! — пробормотал, зевая, Хана, — Чел, дружище! У тебя, по всей видимости, непостоянная точка зрения. Ладно, убедил, идём спать.

Проснулся Хана от тяжёлого толчка лапами в грудь, это спрыгнула нелёгкая в образе рыжего котяры, проснувшегося раньше хозяина. Ну, хищник!

Потирая грудь и ворча по поводу чудес селекции и гибридизации, а так же по поводу всяческих биологических кудесников, кои вывели домашних котов немногим легче зебры, имени врага какого-нибудь, он понял причину пробуждения. В дверь звонили, вон и кисточки ушей присевшего Чела антеннами вверх. Точно! Висевший над дверью звонок выдал очередные трели. Звонки были неуверенные, можно сказать, деликатные. Дружки-приятели звонили громко и уверенно, и это Германа нисколько не напрягло, а тут, как-то напружинился он внутренне, да и сны дурацкие в последнее время, предчувствия всякие…

Открыв дверь, не сразу узнал в стоящей на площадке, с осунувшимся лицом, тётке дальнюю родственницу. Да, по отцовской линии, двоюродная сестра вроде ему.

— Здравствуйте, Герман Валерьянович! Не помните меня? Я двоюродная сестра отца вашего, Валерьяна, царствие ему небесное…

— Валерия, — машинально поправил Георгий Валерьевич.

— При рождении нарекли Валерьяном. Валеркой он стал позднее, в метриках тоже.

— Проходите, пожалуйста, — посторонился Хана, — прошу снисхождения, запамятовал, как вас звать-величать?

— Немудрено, ты ещё несмышлёнышем был, когда я уехала, да и столько лет прошло, а зовут меня просто, Елена Олеговна.

Говорила женщина легко и непринуждённо, простая речь провинциалки, на внешность ей можно было дать и пятьдесят лет, и сорок. Хана, рассматривая её, потерял ниточку разговора и только опомнился, когда она обратилась к нему с вопросом, — Анна то Тимофеевна как? Жива ли, здорова?

— Умерла баба Аня, — посмотрев в окно, скучно ответил Хана, ему стал надоедать этот разговор ни о чём. Так же поспешил объяснить отсутствие матери, мол, дела негоциантские, неотложные.

Предложил чайку, перешли на кухню. Елена Олеговна всё что-то говорила, об отце его вспоминала, деревню, где в детстве ему приходилось жить месяцами у бабки Нюры, их матери. Сожалела о бабушке Ане, хорошая была женщина, царствие ей небесное.

Хана слушал в пол уха и гадал, когда же прозвучит про дело, ради которого она приехала. Ну, не просто же проведать приехала издалека, да и связи особой родственной он не ощущал, не было такого близкого душевного трепета.

— А бабушку Фалю помнишь? Та ведь тебя больше других привечала.

Это да, всё, связанное с деревней, вспоминалось в первую очередь, начиная с доброй улыбки бабушки Фали. Лукавые морщинки-лучики во всё лицо, ямочки на щеках когда она улыбалась. А вот глаз её не помнил, вроде тёмно-синие или зелёные. Наверное, меняли цвет, как камень в подаренном амулете, всегда добрые, один раз, правда, стали колючими рапирами! Молнии метнули, только грома не было, на председателя, когда он на её любимца наскочил. Герка тогда, даже испугался!

Вспомнилась её манера мастерски передразнивать недружественных соседок, от чего Герка-баловень искренне, до слёз, хохотал. Она его никогда не ругала, замечаний не делала, старалась угостить чем-то вкусненьким. Не давала никому обижать и всегда заступалась за него. Было дело, даже перед самим, мы упоминали уже, председателем колхоза!

А он мужик был лютый, на расправу скорый, однажды гнался по пересечённой местности за Геркой с пацанами километра четыре без остановки.

Слава молодым ногам, убежали, но вслед ещё долго слышали проклятия и угрозы.

А они всего-то вырвали несколько турнепсин, да свёклы немного. Так этот коммуняга не поленился, на следующий день обошёл все дома подозреваемых и лично (!) при родителях драл за уши вредителей делу колхозному. Герке повезло, он как раз забежал к бабе Фале на козье молоко с горячими гренками и сидел за столом, когда в избу ворвался пан председатель. Увидев преступника, уминающего с большим аппетитом лакомство, этот товарищ побагровел и решил ухом не ограничиться. Сняв широченный флотский ремень с выпуклым якорем на пряжке, он, потрясая этим орудием воспитания, твёрдо вознамерился сей якорь продублировать в красках на заднице этого ворюги, свеклы спелой, общенародной.

И продублировал бы, не раздайся сзади спокойный голос вошедшей следом бабушки Фали: «Слышь, Артемьич! Руки-то не отсохнут, детей обижать? Давай отхлещи меня, что ли, давненько меня не охаживали флотские. Страсть, как люблю всё флотское!».

С этими словами она подошла и, полулегшись на стол, приподняла свою длинную юбку…

Раскрыв рот, удивлённый Герка наблюдал, как председатель постепенно становился малиновым, закашлялся, стал грозить пальцем, потом оглядевшись, попытался перекреститься (это он-то заядлый коммунист!), но его в момент как-то скрючило, и он опрометью выскочил на улицу. Позднее деревенские кумушки обсуждали, как Артемьич прорысив полдеревни, остановился и долго, потрясая кулаками, силился что-то сказать. Шедшие мимо бабы шарахались от него, как от прокажённого. После этого случая Герка председателя больше не видел, да и не вспоминал даже. Поговаривали, будто тот умом поехал не туда, поседел весь, еле доплёлся до дома да там и слёг, бедолага.

Ещё одного героя сельского хозяйства спалил колхозный зуд трудовой, и страна лишилась такого нужного и полезного члена общества.

Бабушку Фалю Герка любил, даже родную бабку Нюру не привечал так. Та жаловалась соседкам на невнимательность внука к родной бабушке, удивлялась привязанности к этой ведьме — Фальке! Наушничала односельчанам о колдовстве, процветавшем всегда в этой семейке. Пыталась и не единожды, это внушить и отцу Герки! Но тот, выслушав в очередной раз бредятину, сплёвывал прилипший окурок в пыль, пробегал пальцами по клавишам баяна и шёл себе далее, без всяких там дурацких мыслей! Да ещё при этом бывало запевал на полдеревни, озорную частушку: «О не соблюдавшей дозу мамане, о самогоне и о стакане!». Герка до сих пор помнит его ладную, стройную фигуру, с бугристыми мышцами под тельником, с этим баяном, со славой известного волокиты, весельчака и балагура!

— Да, любила тебя и оберегала бабка Фаля. Так и говорила: «Пока жива — никто Герку не обидит!» — доносилось словно сквозь вату.

Хана никогда не забудет её добрую улыбку, с ямочками на щеках, лукавый взгляд, морщинки-лучики на её лице, вот уж от кого ни слова плохого не слышал, ни замечания.

А ведь про неё, что только не болтали соседки, да и бабка родная не раз говаривала о Фалькиных ведьминских повадках, но не верил Герка. Любил он бабушку Фалю, подарок её всегда носил, а как куда-то задевался оберег-то, так и начались беды в его жизни, покатились камнями обвальными с горы, да засыпали сроком тюремным. Оберег бабка Фаля самолично сорванцу на шею одела, велела не снимать, ну, кроме бани, конечно, чтобы шею не обжечь. В чёрном металлическом ободке, вставыш с виду простой с дырочкой, наподобие куриного бога. Только камень этот весьма и весьма не простой оказался, он цвет менял! Правда, неярко, но Герка видел явственно, если всё нормально — он тёмный, но если посветлел, жди проблем. Ни разу не обманул, и очень жаль, не знает Герман, куда подевался амулет этот на кожаном шнурке.

Чел мягко зашёл на кухню, деликатно полакал воды, посидел, послушал родственницу, внимательно на неё поглядывая и так же незаметно удалился потеряв всякий интерес.

Елена свет Олеговна, кота, судя по всему, не заприметила. Чел умел быть невидимым. Герка встряхнулся, до него стала доходить суть разговора, вот и причина приезда выкатилась.

— Да! Вот так Антон и влип. Вот ждём суда, сидит бедняга, без вины виноватый! Следователь внаглую дело стряпает. Меня слушает, но не слышит!

— Так я-то чем могу? Что, в камере прессуют?

— Не знаю, одно свидание и разрешили только. Передачи и те через одну. Но чувствую, давят на него, крепко давят. Он хоть и с характером, но вряд ли долго выдержит… Женщина опустила голову и расплакалась. Хана терпеливо ждал. Он, конечно, сочувствовал родственнице, пусть и дальней, пусть и седьмой воде на киселе, но всё-таки не чужой. Встал, налил воды в стакан и замер…

— Куда съездить? К кому?

Герман искренне растерялся.

— Вы это серьёзно? Бабки Фали нет уж сколько лет. Там все связи порвались, ровесников, знакомых уже нет наверняка! Поймите, я ведь не бывал в тех краях, с тех пор как школу закончил.

— После Фали дом остался, там какая-то родственница поселилась. Я узнавала. Не сразу, правда, но ведь можно узнать. Вдруг ещё живёт там. Съезди, прошу тебя! Вдруг повезёт, найдёшь кого-нибудь из Фалиных. Не верю, что этот род затих, не тот случай!

— Да я никого из её родни и не знал. С чего вы взяли, что со мной разговаривать будут, даже, если и есть кому?

— Герман, помоги! На тебя последняя надежда… Фаля тебя любила, по оберегу её родня тебя узнает, да и некрещеный ты. Может, и помогут, если ты обратишься. Другим, конечно вряд ли…

Бедная женщина, вдруг стала заваливаться вбок со стула и хозяин еле успел её подхватить. Дотащил до дивана, уложил и побежал за водой. Было не до политесов, побрызгал ей на лицо изрядно, но, видимо, так и надо было, бедняга пришла в себя.

— Лежите спокойно, Елена Олеговна. Не хватало мне здесь инфарктов всяких.

Герман нарочито подпустил суровости в голос.

— Вы поймите, меня там вряд ли кто помнит, сколько времени прошло, там наверняка всё изменилось, кто-то продал дом, кто-то купил. Другие люди, незнакомые нам. Им чужды чьи-то проблемы и я не уверен чтобы они первому встречному кинулись помогать.

А, оберег, на который вы возлагаете столько надежд, к сожалению куда-то запропастился!

— Герман! Я всё понимаю, но и ты пойми! Только с тобой будут говорить наследники, если они есть, других и слушать не станут, ещё и страху нагонят. А вот тебя привечала в своё время Фаля, это все знали. Значит, выслушают и помогут, должны помочь, я уверена. Фаля была почитаема роднёй, уважали её, даже побаивались, а оберег твой, где-нибудь рядом. Аня мне писала, пока ты сидел, она его припрятала. Его поискать только надо!

Она торопливо пыталась убедить его, хватала за рукав, на мокром лице от воды и слёз мольба и надежда. Хана задумался. Действительно, в квартире бабушки Ани после её смерти он бывал крайне редко. А до сороковин вообще не мог туда зайти, даже цветы полить. Не несли ноги и всё тут, так цветы бедные и засушил. А посмотреть там стоило, оберег мог быть только там, он ценил его, да и жалко, память всё-таки.

— Ладно, вместе сходим и поищем. Найдём, ваша взяла, съезжу! Посмотрю там, что и как, ну, а не найдём, уж не взыщите…

— Найдём, обязательно найдём! Анна Тимофеевна была человеком серьёзным, лишнего не придумает, — обрадовалась вспыхнувшей надежде мать невезучего Антохи.

На следующий день, с утра небо было пасмурное, накрапывал дождь, они под одним зонтом отправились на квартиру бабушки Ани. Вернее, уже Ханы, она на него завещала эту квартиру, а он только приходил забирать счета из почтового ящика, да пару раз нанимал уборщицу навести в комнатах порядок. К его удивлению, Елена Олеговна взяла на себя бразды командования по поиску оберега, Хана, впрочем, и не противился.

Он про себя, пока шли под зонтом, прикидывал, где его могла спрятать далеко неглупая старушка, но так и не додумал. Да где угодно могла, конкретного места он так и не представил.

Как вошли в квартиру, Елена Олеговна перекрестилась и попросила, — Герман Валерьяныч, ты присядь пока, я посмотрю, подумаю.

Наследник послушно сел в кресло у стены и стал с интересом наблюдать. Женщина неторопливо обошла сначала одну, затем другую комнаты. Заглянула в кухню, вышла на застеклённую лоджию, там посмотрела, тут же вернулась и села на диван.

— Я думаю, оберег спрятан в коридоре, поищи там, пожалуйста.

Герман озадаченно уставился на женщину.

— Анна была крещёной в православии, в комнатах иконы висят. Нет, она здесь прятать не стала бы, только если у выхода. Внутренняя дверь из коридора наверняка была закрыта?

— Вроде, да, но точно не помню. А в коридоре, над дверями, антресоль приделана, там и посмотрим.

Взяв с лоджии стремянку, Хана, не мешкая, исполнил сказанное. Среди бумажного хлама, каких-то подшивок газет и журналов, в самой глубине, у стены он нащупал свёрток.

— Что-то есть…

Вытащил, и было намерился развернуть, но остановился на окрик: «Нет, нельзя здесь!».

Спустившись со стремянки, сунул свёрток в подставленный пакет, не говоря лишних слов, они быстро собрались и вышли на улицу. Дождь, видимо, давно прошёл, весело играло в лужах отражение солнца, но им было не до красот природы, они быстро вышли со двора и направились к парку, где виднелись мокрые, а потому свободные скамейки.

Елена Олеговна постелила на лавку пакет и присела. Хана, не обращая внимания на сырость, плюхнулся рядом. С минуту молчали, потом он стал разворачивать свёрток, достал из вороха тряпок и газет деревянную шкатулку, открыл. Они разочарованно смотрели на пачку старых писем и пожелтевших фотографий. Глаза Елены Олеговны вновь стали наполнятся влагой…

— Подождите-ка, а ведь мы забыли про кандейку на площадке! — хлопнул себя по лбу нерадивый наследник.

Действительно, в подъезде на каждом этаже были встроенные небольшие кладовки по количеству квартир. Жильцы с удовольствием хранили там картошку, банки с соленьями-вареньями, различное старьё и др. В глазах женщины опять затеплилась надежда.

— Идёмте обратно, надо ещё ключ от неё найти.

Ключ нашли в коридоре, на полке. Включив свет в кладовке, сразу увидели и небольшой свёрток, лежавший на виду.

— Это он, — уверенно, почему-то хриплым голосом произнёс Герман, — чувствую, что это он.

Заперев за собой все двери, они, не сговариваясь, двинулись на улицу к знакомой лавке. Опять зашуршала разворачиваемая бумага, потом был разорван полиэтиленовый пакет и вот он! Освобождённый от тряпок и бумаг камень как будто обрадовался возвращению владельца, загустел темнотой, заиграл красными вкраплениями. Родственница смотрела в сторону, но боковым зрением видела, как Хана достал оберег и надел его. Встала, подставила пустой пакет и каким-то чужим голосом велела положить в него бумажно-тряпичный комок.

— Ты Герман, иди домой! Я скоро буду, — и пошла куда-то, неся пакет, как гранату.

Пожав плечами и проводив взглядом странную родственницу, Хана вспомнил про Чела и скачками ринулся домой.

Дома стали держать военный совет, на совете присутствовали все достойные лица. Чел, удостоверившись в чём-то потаённом своём и сделавший свои кошачьи выводы, наконец, расшифровался и возник пред очи Елены Олеговны.

Хоть очи и были заплаканы, однако зверя тут же засекли и с великим интересом изучали какое-то время этот чудесный результат скрещивания. Даже настроение изменилось к лучшему. Чел важно восседал наравне со всеми, выбрав стул и опустив метровый хвост до пола, внимательно рассматривая участников дискуссии, он слушал и очень толково молчал. Да, нелишне напомнить, маньяк Михрюта тоже был рядом, умно поблёскивая пронзительными глазами-плошками.

Обговорили, кажется, всё, прикинули возможные детали и варианты, главное точность просьбы передать, обман с теми людьми не прокатит, сами лукавые до крайности.

Олеговна порывалась дать денег, Хана отмахнулся и попросил не обижать его. Договорились, что до его приезда она поживёт в его квартире, присмотрит за порядком, за цветами, за Челом, в общем, всё по дому на ней.

Глава VIII

Знакомство

Хана потратил почти целый день, добираясь и разыскивая дом, где могли что-то сказать о родственниках покойной бабы Фали. Старожилов почти не осталось, знакомых тоже. Кто попадался на пути, останавливались, выслушивали, но, удивительное дело, как только понимали кого он ищет, замыкались и, недобро бормотнув невнятное, спешили, подобно воспитанным джентльменам начала прошлого века в чопорной Европе, раскланяться. Деревня-с… чего ждать?

Тем временем Герман Валерьянович хоть и не падал духом, но всё-таки вынужден был признать: результат — ноль, день на убыль, знакомых нет, ещё пяток часов и встанет вопрос о ночлеге. Но, чу! Родная до боли фигура, а-ля серпом, на всех и вся! В руках почти пустая бутылка с мутной жидкостью, от которой исходил такой ядовито-терпкий выхлоп, что даже, уверяю вас, борщевик синел и терял свои нехорошие свойства на фоне этакого русского богатырства, ну и духа русского соответственно.

— Здравствуйте, самый уважаемый старший помощник кузнеца! — жизнелюбиво приветствовал фигуру искатель приключений на свой загривок.

Фигура, мотыляясь взад-назад и сбоку-набок, как та игрушечная корова на батарейках, при виде которой впадали в веселье все без исключения, икнула и протянула честный глоток бутылочного напитка цвета сока одуванчика. Хана сделал вид, что благодарно прильнул к вожделенному напитку, хотя сумел незаметно и выплеснуть, и горлышко платком обтереть. Чего не сделаешь ради высокого, кем не прикинешься и чем только не пожертвуешь?

Фигура со всем должным вниманием обозрела пришельца, с минуту молчала, потом с удивительным проницанием молвила: «Валькин брательник что ли? Ну? Чё припёрся?».

— Разговор есть, — доверительно щёлкнул пальцами Хана. При этом так по-родному в заплечном рюкзачке звякнула призывно одна посудина о другую! Фигура, моментально уловив смысл звука, проявила интерес и махнула в неопределённую сторону рукой.

— Туда пойдём…  — и тут же, стала складываться пополам, как перочинный ножик.

Пришлось «брательнику Вальки», которого он знать не знал и в глаза не видел, подставить плечо и направлять быстро бегущие в разные стороны ноги субъекта, но только не туда, куда указывала рука. Благодаря твердой поддержке и физическим усилиям трезвой стороны всё-таки продвинулись метров на триста, как надеялся Хана, в нужном направлении. Хорошо, что предусмотрительно положил пару пива в заплечный рюкзак, но лучше бы по пути найти продмаг или бабку, торгующую местным бимбером. Будто услышав эти мысли, фигура уселась на большущий камень вблизи подозрительного дома.

— Пришли, что ли? Твой дом?

Фигура показала пальцем с коричневым ногтём на дом и изрекла: «Иди… туда… иди…».

Хмыкнув, Герман пытался выяснить, что за дом, зачем ему туда идти, но «старший помощник кузнеца» понурил гордую голову, бессильно уронил руки и, судя по лёгкому храпу, ушёл в астрал.

Пожав плечами, может там живёт этот Валька (или эта?), надо зайти и познакомиться что ли! Поэтому наш искатель неприятностей всё-таки решился зайти в дом. Отчего же не зайти, коль путь указывают уважаемые люди, можно сказать, масштабного такого значения личности. Тем более, глянув на оберег, (тот грел сочным коричневым цветом), понял — опасности нет. Преодолев скрипучие ступеньки крыльца, толкнув справа виднеющуюся дверь, Хана вторгся в чьё-то жилище. Он снял бы шляпу, будь в ней, но на голове красовалась бандана. Окно справа, чуть подальше стол, две лавки, слева печь. Он прошёл через проём, заглянул в другую комнату, никого!

Только хотел позвать хозяев, как заскрипела за спиной дверь, незваный гость, обернувшись, про себя вспомнил имена всех латышских актрис в произношении языка под названием феня. В дверях стояла худющая рослая баба с топором, выражение лица которой вряд ли бы кому понравилось, да и руки, как-то уж очень ловко державшие топор, тоже. Мда… такие руки вряд ли кто целовать захочет.

Под брючиной, справа повыше ботинка, в самодельной шлейке, находился «мето́к». Хана первое время после отсидки носил с собой на крайняк, но потом перестал, тем более и оберег с ним, но в поездку взял на всякий огнеопасный, всяко, знаете ли, случается.

«Мето́к» — это самодельная, из рессорной стали заточенная должным образом под стилет полоска металла. Только при умении Ханы метать такую полоску, она могла быть убийственным оружием. Времени «набить руку» у него было предостаточно ещё до отсидки. Был грешок, любил всякие ножики метать, ну а за «забором» он собственноручно изготовил «меток», подогнал под руку. К счастью, применять его не приходилось, о чём владелец облегчённо вздыхал неоднократно и абсолютно не сожалел.

— Добрый день, хозяюшка! Меня, собственно, послал добрый человек, он перед домом, на камушек присевши… уставши он нечеловечески!

— Сотню гони, — прервала его словесную пургу хозяюшка.

Хана был готов ко всему, посему не мешкая достал требуемую купюру, протянул хозяйке. Купюра исчезла. Взамен из шкафчика была изъята бутыль: ростом ноль семь, цвет жидкости белесый, пробка бумажная.

— Бери и проваливай. А этому… уставшему скажи, чтобы не видела больше у дома. Ноги отрублю! Ферштейн?

— Яволь, мадам! — Хана немедленно ретировался на улицу. Там, пусть и на излёте, но играл солнечный свет, там свежий воздух и свобода, бабы топорами не машут. Уставший, только он уже вернее сказать упадший, мирно почивает носом в пыль. Испытанным способом, то бишь позвякиванием бутылок, Герман Валерьянович приводит в чувство этот организм, и они, влекомые один инстинктом, другой надеждой, бредут, как средневековые пилигримы в поисках счастья, истины и света для соотечественников. Обняв как брата, организм пытался сначала петь, потом старался объяснить, куда они всё-таки идут, но ведомый так и не понял. Ведущий, похоже, на это не унывал, только блаженно щурился на бутыль, с удовольствием воспринимал на слух позвякивание в рюкзачке. Явно видно было, как его вдохновляла нешуточно вся эта жизненная яркость бытия. По пути трезвый, как разведчик на задании, Хана зорко поглядывал на редких встречных в надежде что-либо разузнать. Встречные (не поверите господа, а ещё деревенские!) брезгливо отводили взгляд и спешили по своим делам.

Наконец, приблизившись к какому-то, то ли коровнику, то ли к конюшне и зайдя сбоку, попали в обиталище Боцмана. Оказалось, прозывался организм на деревне Боцманом и служил когда-то давно, ну ещё когда человеком был, на флоте.

Это Хана понял из уже полувнятных и не совсем связных предложений-воспоминаний бывшего флотского. Хмель, он на свежем воздухе проходит, ну, если не подкрепляться, конечно, местным белесым.

До этого понять организм было довольно проблематично, редкие слова в паузах среди мычания как-то не располагали к взаимопониманию. Хотя, памятуя за флот — лихой по молодости Валерка Ханаков отслужил три года на кораблях Балтфлота, а батю Герка любил, несмотря на его короткую и беспутную жизнь. Вспоминал его с уважением, а посему спроецировалось в подсознании некое уважение и к Боцману. Всё-таки когда-то сопричастен был этот местный к доблестному флоту. Рвались при этом из груди его чувства и эмоции, а в мозгу блистали фейерверком яркие воспоминания и впечатления! И как хотелось поделиться наболевшим со всем человечеством, распахнуться и излить накипевшее и накопившееся!

— А как же! Клюз, кок, флагшток, гальюн, наконец! Разве не пахнет свежим бризом морской романтики?

Конечно, сухопутным шпацким не понять душу моряка, не рвануть на груди тельник, ибо нет такового. Нет, не поймет он за склянки и огни Эльма! Вот сейчас придут они в порт приписки, и старый просоленный волк Каспийской флотилии расскажет…

Правда, что расскажет, не пояснил, по причине прихода к месту дислокации, т. е. в порт приписки — коровник, ну или конюшню, в которую вели напрямую двухстворчатые ворота, ноне открытые. Справа, как войдёшь, имелась малозаметная крепкая дверь.

На удивление, за дверью с солидным навесным замком обнаружилось вполне чистое, прибранное жилое помещение в два разделённых меж собой занавеской кубрика. Наверняка Боцмана посещала женщина, по всему чувствовалась женская рука, вряд ли из ничего создать уютное жилище смог бы этот опустившийся абориген.

А абориген, меж тем, довольно быстро сварганил импровизированный стол, положив на два стула кусок фанеры, на фанеру пару стаканов, банку солёных огурцов, вилку, ложку.

«Прогулка пошла на пользу, объект почти в адеквате, можно и поговорить…» — закончив беглый осмотр жилища, подумал Хана, ставя, наконец-то, бутыль на стол. Боцман чинно уже сидел на кушетке, гостю же предназначался рыжий табурет.

— Эй, Флоцман! Лосось перепончатый! Ну-ка выйди сюда!

С улицы раздался удар в бревенчатую стену рядом с окном, задребезжало покатившееся ведро, и раздался здоровый гогот. Боцман затравленно оглянулся вокруг, вил поблизости не было. Хана наклонил голову вбок, прислушиваясь, рука замерла на полпути, вытягивая из рюкзака бутылку пива.

— Слышь ты, морда еврейская, щас ведро на тебя оденем! Выходи, падаль!

И опять дребезг ведра об брёвна. Герман вспомнил — точно, какое-то ржавое ведро стояло на лавке у окна. Некстати стояло, теперь вот жить мешает людям хорошим. Грохочет постоянно, нервирует, понимаешь, вон и Боцман побледнел. Уже направляясь к выходу с бутылкой пива в руках, спросил для подбодрения слабого звена: «Ты что, действительно, еврей?».

— Наполовину… по отцу, — опустил голову жертва дружбы народов.

Покачав головой в знак удивления, Герман вышел наружу. Даже наполовину евреев таких не бывает, этот, наверное, единственный на всю Россию, уникум, надо сберечь. Будет чем потомков удивлять.

Снаружи стояли двое, под градусом, но небольшим, так для куража. Один — парниша крепкий, другой — ростом повыше, но в целом дуэт так себе, публика опасная для пьяных и связанных.

— Здравствуйте, соотечественники, — Герман Валерьевич был исключительно вежлив, — чем обязаны столь высокочтимому визиту?

Крепыш лениво отделился от стоящего перед воротами столба с подвешенным куском рельса. Когда-то, видимо, это сооружение служило набатом и местом сбора для селян, «теперича» же, говоря местным языком, его подпирают всякие некультурные личности, мешающие отдыхать нормальным пацанам.

Буквально тут же Герман внутренне напружинился, чуйка унюхала несоответствие персонажей с ландшафтом и их поведением. Эти ребята не были удивлены его выходу, и хотя на бис орали Боцмана, явно ожидали не местного доходягу, которого и вызывать не надо. Вошли, пинком открыли дверь, без всяких там реприз и все дела! Скорее всего, его выпасли, пока пылили они через всю деревню.

Цель отчётлива, фраера приезжего развести на бабки — благое дело. Вот только эти двое не вписываются никак в этот сценарий, ни крепыш этот краснолицый, ни второй похожий на механизатора. Роль глотов у них ёще прокатит, но не на каждого, на человека повидавшего всякого-разного, вряд ли. Должен быть режиссер, организатор.

Краснолицый встал напротив, сплюнул. Как примитивно!

— Культурные люди не плюются у чужих домов. Вы же не приматы какие-нибудь? Неужели вас не учили хорошим манерам где-нибудь в Англии? Или в Лиссабоне?

Здоровяк опешил было, потом заподозрил наличие усмешки, это над ними-то! Всеми уважаемыми людьми, местными к тому же! Заслужил этот пришлый наказания, верное дело, и это решено! На приезжего наглеца он устремился в атаку, сжав крепкие кулаки. Вторым эшелоном стал надвигаться и более рослый товарищ с железкой в руке.

— Щас, кулёк, мы тебя раскатаем! Пузыриться тута вздумал?! Да мы с Витьком из тебя анчоусов надавим! Под откос пустим, вдребезги…

Вежливый Герман Валерьевич решил, пора заканчивать с прелюдией, и материализовался Хана. Вполне вовремя, здоровяк уже в метре, уже примерился провести приём «а ля на калган». Руки здоровенные по-крабьи расщеперил, сам ощерился, игуанодон ужасный! Ну, валяй! Ждём-с, конечно, с полным нашим радушием!

Чиркнула бутылка по косяку, отлетела пивная пробка, ринулась пена на свободу, как из огнетушителя, и обдала душевно напротив стоящего джентльмена щедро очень.

Ну, не зря же Хана потряхиванием копил потенциальную энергию, а потом просто направил её на нужный объект и всё! Полный абгемахт. Отшатнулся с руганью неприличной крепыш, угрозы посыпались, но какие-то не страшные. Ну, посудите сами, стоит мужик в мокрых штанах, хлюпает носом, край рубахи выжимает. Напарник его приблизился вкрадчиво, но увидел взятую грамотно, за горлышко, пустую бутылку, рукой жилистой и, видимо, имевший представление о «розочке», активности не проявил.

— Но нас сознанию учили в лагерях, и я сдержался, даже шабера не вынул…  — промурлыкал себе под нос в ля миноре Хана.

Приходилось ему и на гитаре играть, и под гитару спивать, всякое бывало.

— Слышь ты! Орангутанг с мозгами бабочки…  — обратился было к «отсыревшему» Хана, выйдя из образа интеллигента, да проснувшийся в нём «бывалый» засигналил об опасности параллельно с оберегом.

«Бывалый», в отличие от интеллигентного Германа Валерьяныча, сразу включил «око на предмет врагов скоко?». Сосканировал картину в момент.

Ага! Вот и режиссер, как фисгармония на колокольне. Не сразу и увидишь, сидит в неприметной джинсовой кепчонке, то ли на камушке, то ли на пенёчке каком, около куста сирени-акации…

Видя, что его войско в нерешительности, Вожак, так про себя определил Хана, не торопясь поднялся и стал приближаться. Уже по походке было видно, что идёт не подарок, вблизи стало совсем ясно. По тому, как почтительно расступились поддужные, как злопамятно осклабился здоровяк, стало ясно — прибыл авторитет местный, зону не раз топтавший. Уж это-то Хана просёк мгновенно, достаточно глянуть на руки, да и особая блатная манера держаться, толкая ощутимые биоволны опасности перед собой.

Защитник евреев, пусть и бывших флотских, мысленно поморщился — в планы не входило бодаться с местным авторитетным зонщиком, да ещё на его территории. Но дрогнуть, укорот не дать, тем более, когда ты прав и не наскакивал на людей? Тут же диаметрально наоборот. Нет, слабину давать, это не в характере Ханакова Г.В., знаете ли.

— Всё поёшь? — бесцветным тоном поинтересовался Вожак.

Они схлестнулись взглядами: долговязый, кручёный мужик, годков за сорок, и более молодой Хана.

— «Хреново дело, похоже, с волыной деловой, за метком лучше и не лезть. Этого не напугаешь, угарный тип, запросто шмальнёт и покалечит».

Мысли замелькали, как в калейдоскопе. Всегда в минуты опасности обострение всех чувств! Запахи, и те резче стали. Оберег только что не сверкал под рубахой.

— Ты вот пивко вкусное пьёшь, а людям уважаемым, в гости пришедшим, в лицо плескаешь. Нехорошо это, залётный, ох, как неправильно, — вещал также равнодушно Вожак.

Ему необходимо было подвести разговор к известной ему точке, дать понять оппоненту, что глубина его вины перед ними, нормальными жителями этой земли, безмерна.

Хана это прекрасно видел, но спектакли такие проходят на лошков, зону не нюхавших. Кстати, он вспомнил, Бузый откуда-то из этих мест, полгода как откинулся. Должны знать его местные, обязаны просто, ибо Бузый вызывал немалое уважение у братвы лихостью своей. Только не уселся бы по новой, пусть вон Германа выручит сначала.

Всё, тянуть нельзя и… у авторитета от наглости этого залётного сузились глаза, при виде спокойно усевшегося на приступок кандидата на больничку. Спокойно так поставившего пустую бутылку рядом, откинувшись спиной на воротню, только что, не зевая чего-то там бормотнувшего про Бузого. Этого щегла он расшифровал с ходу: «Сходил к хозяину разок на пару лет и думает — всё! Человеком стал! Хрен тебе! Заплатишь по полной за борзоту! Это тебе Дарьял обещает…».

Тут до него сквозь бешенство дошло — Бузый! Сбоку, дёргая за рукав, тихонько вещает Красный, мол, не тема тут, не накосячить бы. Дружка своего ищет, а дружок-то не семь сбоку, а Бузый.

— А Бузого откуда знаешь? — уже спокойно поинтересовался Дарьял и присел на перевернутое ведро, на постеленную предусмотрительным долговязым газету.

— Друган он мой, был период, топтали вместе, — без затей, спокойно ответил Хана.

— Понятно. А Боцмана зачем подобрал? Этот-то опойка на кой тебе?

— Батя мой из этих мест. Служил на флоте. Из тельника не вылезал. Этот тоже флотский всё-таки.

— Понятно…  — задумчиво протянул Вожак, подумал, затем поднялся и продолжил, — если надо что, спроси Дарьяла. Все знают, дом укажут. Или за Красного спроси, он приведёт.

Махнул рукой своим опричникам и пошёл восвояси. Краснолицый здоровяк только согласно кивнул Герману и вместе с долговязым засеменил вслед за Вожаком. Хана проверил оберег, тот постепенно загустел успокоительной темнотой.

Боцман сидел и в вынужденном одиночестве прикладывался к белесой жидкости, но в состоянии ещё был узнать спасителя и поприветствовать вялым пригласительным жестом на рыжий табурет.

— «Говорить сможет», — удовлетворённо констатировал в мыслях неюный следопыт.

И приступил к разговору, безжалостно отобрав бутылку.

— Здесь, в этой местности, лет пятнадцать назад жили мои родственники. Бабка родная, ездил к ней каждое лето, дом помню хорошо.

Его, кстати, он видел, приподняли, на фундаменте теперь стоит.

— Чувствуется, у хороших хозяев он сейчас, но речь не об этом доме. Через несколько дворов от нас жила бабушка Фаля, и дом у неё был крепкий. А сейчас на этом месте чуть не помойка, бурьяном всё заросло, — Хана сделал паузу, — железяки ржавые валяются, короче, жильём и не пахнет. Прояснить ситуацию сможешь, флотский? Может знаешь, что с домом случилось, может там жил кто из родственников после смерти хозяйки?

— Уж не у старого ли дуба дом стоял?

— Во, во! Помню дуб! Недалече от дома рос. Ещё сирень у неё была в палисаднике, а напротив — вишня за изгородью. Ничего не осталось, только дуб и стоит до сих пор!

Хана поразился, как качественно может побелеть от страха лицо человека. Боцман Дарьяла с грозными сподвижниками так не испугался, как этих расспросов. Не подумав, Хана отдал бутылку в требовательно протянутую руку, восхищённо наблюдал, как богатырские продолговатые хлебки опустошали ёмкость.

Когда же он понял, что произойдет дальше, и спохватился, было поздно, жидкость закончилась, и коварный Флоцман опять превратился в бессловесный овощ. Стукнувшись крепким черепом об стол, затих, потом раздался бравый боцманский храп.

— Счастливый человек, чуть что, и в астрал, — отметил наблюдательный Герман.

Не заметить, что местные шарахаются от его вопросов, он не мог. Вот и храбрый помощник кузнеца ушёл от темы мастерски, изящно так соскользнул.

Ладно, завтра будет день, будут и ответы, а сейчас спать. Абсолютно не мучаясь сомнениями, Хана прошёл за занавеску и расположился на единственной кровати, аборигену, когда проснётся, хватит и роскошного, совдеповских времён, диванчика с откидными валиками.

Утро было по-деревенски здоровым, воздух радовал свежей чистотой, городской житель, давно не бывавший в деревне, смог различить разницу. Издалека доносилось кудахтанье кур, мычание коров, слышно было бряцанье вёдер и звонкий матерок доярок. Ясно, коровник рядом!

Хитромудрый представитель племени хитрых и мудрых уже дематериализовался. В этом легко можно было убедиться, выглянув за занавеску. Умывшись и приняв полпинты пива, Хана уселся у единственного окна и стал продумывать тактику и стратегию сегодняшнего дня. Не сразу и услыхал деликатное постукивание в дверь, поднявшись, вышел на воздух и зажмурился от раннего яркого солнышка.

— Привет, Красный! Чего скребёшься? Забыл, где ведро валяется?

— Утро доброе, Георгий Валерьич, — Красный лучился доброжелательством и желанием помочь. Он протянул трубу мобильного.

— Вас!

Да, Дарьял определённо вызывал уважение. Хана тоже бы устроил проверку приезжему, в трубке слышен был недовольный голос Бузого.

— Ну, кто там? Красный, под откос пущу, падаль! Порожняки мне с утра…

— Привет, Бродяга! Хватит шуметь, скажи лучше, где ты?

В трубке молчание, потом неуверенное: «Хана, ты, что ли?».

Выяснилось, Бузый на Кипре. Отдыхают с братвой, ну, заодно кой-какие делишки поправляют. Будет не скоро и очень сожалеет, что не пересеклись. Да, Дарьялу шепнёт, тот поможет, чем сможет, только обратись.

Потребовал Красного к трубе, тот почтительно выслушал, кивая и поддакивая, и, попрощавшись, отключился.

Хана решил дойти до Дарьяла. Сказав Красному, чтобы подождал минуту, зашёл и забрал заплечник. Подумал и написал Флоцману записку, положил на стол немного денег и вышел. Шли недолго, Красный по пути вёл себя непринуждённо, но всё равно чувствовалось некое напряжение, наконец, подошли к добротной избе.

— Здесь Дарьял. Сюда тебе надо, — показал рукой на калитку палисадника и, развернувшись, резво зарысил обратно.

Местный авторитет сидел за длинным дощатым столом, угощался варениками с творогом. Яблоневые ветки, свисающие рядом, полоскались на ветру. Пара берёз, кусты крыжовника, смородины, малина и обязательно роскошная сирень. Вдоль дома, в теньке, длинная серая от времени лавка, пара таких же лавок у стола, уют и гармония. Хана, городской житель в третьем поколении, вдруг осознал эту простую красоту русской деревни.

— Привет, Дарьял. Хорошо иметь домик в деревне! Тишина, свежий воздух! Благодать!

— Привет и тебе, залётный. Присаживайся, угощайся! Местная настойка — вещь! Вареники накладывай.

Перед гостем появилась тарелка с дымящимися варениками, соусник со сметаной. Запах источался обалденный. Нагулявший аппетит Хана охотно поднял стопку за здравие мелькнувшей мимолётно хозяйки и гостеприимного хозяина.

После трапезы, закурив, Дарьял поинтересовался, чем может помочь гостю?

По мере изложения причины появления в здешних краях, описания тех, кого Герман разыскивает, лицо хозяина мрачнело. Закурив новую сигарету, он с минуту молчал, гость не торопил с ответом. Наконец, затушив окурок, Дарьял поинтересовался: «Бузый сообщил, тебя Ханой кличут?».

Получив утвердительный кивок, продолжил: «Слушай, оно тебе надо? Мне бы очень не хотелось сообщать Бузому, что его дружку Хане́ пришла хана́! Ты хоть знаешь про этих, кого разыскиваешь, что-нибудь?».

— Дарьял, мне очень надо. Пообещал я, понимаешь, — положил руку на его плечо Хана. Тот, смяв пустую пачку, помолчал, потом честно сознался: «Я бы лучше на зону, чем к этим. Нечисто брат там, но дело твоё, я тебя предупредил. Ладно, Красный доведёт до Кордона, там недалече будет. Дом покажет, да и один там дом-то, так что не заблудишься…».

Через полчаса подвыпивший Красный примчался в палисадник. Услыхав про поручение, растерял весь алкоголь и поменялся в лице, успокоился немного, только узнав, что дом издалека можно показать, а потом свободен, как вертухай на пенсии…

При другой ситуации, возможно, обиделся бы на такую шутку, а тут мимо ушей пролетело, видно, в тот момент думы нелёгкие одолели Красного.

Миновали последние дома деревни, прошли рощу и бывший детдом у огромного пруда, который, судя по тому, как заросло всё здесь, уже много лет пустовал. От пруда доносилось кряканье уток, гогот гусей. Они свернули на малозаметную тропинку уже другой рощицы, звуки постепенно затихли вдали, подступила тишина, даже птиц не было слышно.

Наконец, выйдя на проплешину меж деревьев, Красный махнул на возвышавшуюся недалёко горушку рукой и произнёс вполголоса: «Тебе туда, на пригорок. Это и есть Кордон. Оттуда и крышу дома увидишь, он и есть, а я пошёл…».

Повернулся, бодро так зашагал было обратно, но тут же остановился и спросил: «Слышь, залётный, ты какой веры будешь?».

— Да никакой, — после минутного раздумья честно ответил Хана.

— Ну, так я и понял. Да, напоследок, если Лихо сидит, лучше не ходи. Если висит себе пугалом, это легче. Ну, всё, исчезаю, — и Красный засеменил очень быстро по тропке. К жизни, к людям, к природным звукам, к родимой деревне.

Герман проводил его глазами, остановился и стал проверять готовность. Так, меток на месте, в заплечнике порядок, в карманах тоже. Посмотрел на оберег — тот вёл себя спокойно, значит, нет никакой опасности, и, кивнув сам себе, двинулся, насвистывая «У павильона вина-воды…», прямиком на пригорок. Пройдя примерно с километр, миновав то ли поле, то ли не пойми чего и, подойдя, наконец, к искомому дому, он остановился и перевёл дух. Никаких пугал не видно, никто не пугает, оберег спокоен. Шест, правда, вкопанный с каким-то тряпьём, он увидел. Возможно, от ворон или воров про себя усмехнулся доблестный идальго Герман. Видно, Красный красненького перебрал анадысь, вот и сказ весь. РУБЕЖ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Поднявшись по ступенькам на некрашеное крыльцо, Герман громко постучал, подождал немного и, толкнув дверь, вошёл в дом. Примерно зная расположение комнат в деревенских домах, гостил ведь у бабки в детстве не одно лето, легко нашел горницу.

На приветствие никто не ответил, лишь рыжий кот спрыгнул с лавки, где до этого, свернувшись клубком, мирно дремал, оглядел внезапного гостя и тихо куда-то исчез.

— «До Чела ему, как аквалангисту в пустыне до воды. Мой котяра, Чел!»

Хана с гордостью представил своего питомца, потом с улыбкой вспомнил как на прощание обьяснял куну и Маньяку про свой отъезд, обещал побыстрее закончить дела, а их просил не скучать. Дуэт сидел и слушал с полным пониманием, по-взрослому.

Так, ну да ладно, но где же хозяева? Судя по всему, жильё обитаемо, вон и печка есть, цветы на подоконниках, занавески.

Он огляделся, не спеша снял заплечник, сел на лавку у окна. Выхода нет, надо ждать хозяев, рано или поздно придут, а тут и мы с «приплытьицем, здрасте»!

Через полчаса томительного ожидания гость незваный решил встать, размяться перед домом, пройтись туда-сюда, но перед выходом надумал заглянуть в другую комнату, присмотреться более внимательно. Когда вошёл, кинул беглый взгляд там-сям, убедился, хозяев нет, и опять уселся ждать, как девка на посиделках. Дело в том, что кольнуло его нечто на уровне подсознания, да он внимания не обратил. Нет, надо подумать и понять!

Точно! Вот оно, что кольнуло. Над высоким старинным комодом висела огромная задрапированная чёрным материалом с кроваво-красной каймой по краям картина или зеркало. Угадывалась местами проступавшая под материей резная рама. Страшно, но интересно!

— «А, семь бед, один срок!» — махнул на себя рукой Хана и, подойдя к комоду вплотную, приподнявшись на носки, отодвинул драпировку. Это была старинная картина, портрет! Вне всякого сомнения, в глаза сразу бросалось одно — высочайшее мастерство вело кистью неизвестного, скорее всего, средневекового художника. Но ошеломило его не это! С картины на него смотрела… бабушка Фаля!

Герман даже попятился от такого сюрприза! Он, бывалый и видевший немало, привык считать, что в этом мире ничто не ковырнёт его душу так потрясающе, как то ощущение, какое пронзило сейчас. Сказать прямо, ему было не по себе, и, если бы не пообещал Елене свет Олеговне разыскать да разузнать, он сделал бы ноги отсюда, не задумываясь.

Бабушки Фали лицо он помнил по её доброй улыбке, её ямочки и морщинки несли лукавинки, голос, руки — всё это было добрым и тёплым. С портрета же смотрела другая бабушка Фаля, вернее совсем не бабушка. Восседала на высоком из чёрного дерева кресле, вернее, это было более похоже на трон, дама в роскошном одеянии с декольте. Женщина была явно моложе, морщинок было меньше, они были жёстче, изгиб бровей надменней. Взгляд вообще пробивал насквозь, хотелось закрыться от него щитом, увернуться, убежать, в конце концов. Она, бесспорно, была красива, красота эта притягивала, манила и одновременно порабощала и отталкивала. В тёмных пышных волосах сверкала диадема с десятком алмазов с располагающим в центре крупным переливчатым чёрно-красным диковинным камнем, судя по богатству наряда, количеству драгоценностей дама была далеко не простолюдинка. Хана, не очень большой знаток ювелирки, и то понял, что диадема безвенечная, редкий случай. Про камень и гадать не стал, а, избегая взгляда дамы, решил опять закрыть портрет, но вдруг по глазам ударил его оберег! Вернее, такой же, как у него, но на груди роковой красавицы на портрете. Да, без сомнения это он! Кожаный простой ремешок, металлический ободок, чёрный камень, форма такая же, только размером камень больше. Через силу закрыв картину, попятился в горницу, стараясь осмыслить всё то, что увидел, чувствуя небольшую такую душевную панику, и остановился…

Шлёп. Шлёп. Не оборачиваясь, Хана понял одно, он — осёл! Расслабился, понимаешь. Звуки такие могли иметь только одну природу — это капала слюна из пасти зверя! Вкрадчиво, не оборачиваясь, уже явно ощущая на себе давление хищного взгляда, стал подкрадываться рукой за верным метком, но остановился ибо заклокотал грозный рык. Медленно повернул голову, затем плавно и спокойно повернулся сам, мол, не воры мы, скрывать нам нечего, вот и руки свободные. У дверей стояла немалая зверюга, породы её Хана не знал, помесь какая-то, но размер и клыки впечатляли.

Он потихоньку присел на край лавки, благо рядом, зверюга утихла и тоже уселась, сбоку от неё проскользнул в горницу знакомый рыжий кот. Спокойно так прошёл мимо пленника, заглянул в другую комнату, проверил видимо, всё ли на месте и вернулся к псу.

— Вот ренегат! При случае скажу Челу, он тебе холку-то намнёт. А ещё рыжий!

При звуке голоса у пса дрогнули кончики ушей, а кот, который сидел к нему презрительным хвостом и умывался, замер на мгновение, потом спокойно продолжил важное занятие.

Герман тоже не нервничал, зверь не нападал, меток почти под рукой. Глянув мельком на оберег, понял, опасности нет, по крайней мере, пока нет.

Ну и ладушки, он весело болтал с самим собой, подразнивал зверей, но те не велись почему-то. Вот так с шутками-прибаутками ждали хозяев. Тем не менее, время шло, однообразие стало утомлять. Кот давно дрых сбоку от пса, а пленник всерьёз стал спрашивать у зверюги, что тот будет делать, если он сиганёт этак ловко в окно?

Тот посматривал на пленника жёлтыми глазами, иногда показывал клыки, но свирепости не позволял, и незаметно Хана, сидя, задремал. Уж Герман с полночью на месте, таинственных хозяев нет и нет…

Симпатичная актриса, звезда нашумевшего в последнее время сериала почти в триста серий, с лицом а ля Джоли, ласково улыбаясь, просит аудиенции в любое вечернее время у героя обложек всех ведущих мировых глянцев. Глаза — обволакивающие маслины, смуглая нежная кожа, волнующий хвост великолепных волос. Весь набор женской красоты, так нравившийся мужчинам, воплотился в этой женщине. Миллиардер, неженатый и благородный Дон Хана, или герр Герман, окутанный тончайшим флером изысканных восточных духов и благовоний, нежнейшей, просто неземной музыкой, в сопровождении шлейфа гламуров и гламурок, выйдя из своего палаццо, спускался по череде мраморных лестниц, ведущих в малахитово-изумрудное море.

Белыми барашками пенились верхушки волн непокорного моря, бились о ступени, уходящие в глубину, отступали и снова разбегались, как будто хотели влиться по анфиладе мраморных переходов вверх и поглотить величественный особняк с арочными галереями, залами с картинами и скульптурами, гордо возвышавшийся над всей мишурой земной. А также смести заодно и эту горстку дерзких людишек, стоявших и глазевших на грозную красоту стихии.

Дон Хана приветливо кивает черноволосой узкобёдрой довольно известной актрисе Марсе Барсеневой, красивое лицо которой озаряется ослепительной улыбкой. Сверкнув белоснежными зубами, она призывно протягивает руки… но опять! Опять эта зловещая фигура в чёрном плаще! Анат Клот! Он как бы вырастает, вывинчивается из мраморных плит, откидывает плащ…

И вот, зазмеилась в подлых руках сталью блестящей шпага, раздался хохот громовой и недобрый! Пригнулись даже верные подданные и поддавшие, подались назад от опасности явной, но кабальеро Герман не из робкого дециметра, одной рукой он обнял красавицу Марсо, но та почему-то внезапно извернулась и гривой роскошных волос осыпала всё лицо светлейшего дона. Одновременно загрохотал невыносимым для ушей грубым хохотом злодей с ультрамариновыми выпученными глазами, потрясая уже перед самым носом, почему-то боксёрскими перчатками и… Хана вылетел из сна со скоростью бутылочной пробки взболтанного шампанского.

Подлый рыжий кот, не особо спеша, убрал свой хвост от лица и спрыгнул к басовито лающему псу. Пока доблестный гранд тряс головой, прогоняя остатки сна, (нет, с сериалами пора завязывать), пока фокусировал взгляд, в дверь вошла бесформенная тётка неопределённого возраста с рюкзаком на спине, в руках пяток поленьев и топор. Животные проявили свою радость при виде хозяйки поскуливанием и мурлыканьем, верчением под ногами, а котяра взлетел ей на плечо, ну и, видимо, сообщил о незваном госте. Рюкзак снят, громыхнули полешки, тётка развернулась с топором в руках, а из-под нелепого платка неожиданно остро блеснул оценивающий взгляд на нарушителя частной собственности.

— «Топор! Опять топор! Да что это они, без топора-то не могут и шагу ступить? В здешних краях, видимо, принято, как баба, так с топором! Мода, наверное, такая», — в смятении душевном размышлял Герман.

— Вечер добрый, хозяюшка! — вышел из ступора гость, подпустив больше теплоты в голосе. Но хозяюшка уже отвернулась и прошла за занавеску, брякнул о поленья (слава овальным) топор, полилась вода из рукомойника.

Незваный, глянув на спокойный оберег, рискнул встать с лавки, за что сразу получил предупреждающий оскал зверюги и плюхнулся обратно. Сижу, мол, сижу!

Наконец вода перестала литься, и хозяйка, вытираясь полотенцем, явила себя обществу, неспешно прошла мимо гостя в большую комнату. Скрипнула дверка, раздалось шуршание, судя по звукам, там явно переодевались.

Юношеская скромность нашего героя не позволяла подглядывать за пожилой женщиной, но уши не заткнёшь, воображение не отключишь, пришлось потупиться и занять себя чем-то другим, отвлечённым. Например, попробовать подразнить кота или показать язык зверюге. Оба объекта сидели рядышком, внимательно наблюдали за стараниями этого странного залётного, пёс даже башку свою медвежью наклонил для удобства рассматривания в нужном ракурсе сего экземпляра.

Тем временем вышла хозяйка и присела наискосок за стол. Очень внимательно с головы до ног оглядела чудака, посмевшего нарушить покой и тишину этого оазиса.

Хана потерял дар речи. Такая реакция была вполне объяснима, ибо вместо пожилой и мешковатой бабы проявилась молодуха, довольно интересная лицом и фигурой, а по годам, скорее всего, они ровесники. Потом, эти знакомые глаза, да и в чертах лица проскальзывала схожесть с бабушкой Фалей, только взгляд был хоть и озорной, но поострей. Впрочем, так беззастенчиво пялиться на молодую особу, да ещё в подобной ситуации… как бы за такие дела неприятностей не огрести! Но, странное дело, хозяйка терпеливо ждала, она не произнесла ни слова, лишь махнула рукой своим стражникам, и те исчезли вмиг.

— Добрый вечер, хозяйка, — наконец обрёл голос незваный гость.

— Добрый, — лаконично согласилась та.

Голос тоже был до боли знакомым, помнил с детства он этот голос.

— А может, почаёвничаем, самоварчик там, сушки-бараночки? За столом как-то и о деле легче!

— Давай о деле, — перебила решительно, — и учти, времени у тебя немного.

Герман кивнул головой, с минуту собирался с мыслями, а потом стал рассказывать с самого начала. В первую минуту ещё путался, перескакивал с мысли на мысль, потом вошёл в колею и более внятно изложил суть своего пребывания здесь. Душой решил не кривить, рассказывал искренне, справедливо полагая, что обратился он, а не к нему, поэтому к чему шифры, игры эти хитромудрые. Помогут, так помогут! Нет, так нет, ну не съедят же его.

Когда закончил, повисло молчание. Потом хозяйка извлекла сотовый, кратко изложила в трубку пожелания гостя за самовар, мёд и сушки-баранки. Тотчас материализовался рыжий парень, проворный такой, расторопный. Быстренько в центре стола возник дымящийся самовар, варенье в вазочках, пряники, печенье.

— Покажи амулет, — попросила хозяйка.

Хана, не снимая, достал его из-под рубашки, на ладони лежал камень спокойного тёмного цвета, только красные и жёлтые искорки внутри вспыхивали и пропадали. Раньше такого хозяин не замечал. Посмотрев, хозяйка согласно кивнула — да, это он. Пили чай молча.

— Так, скоро стемнеет, Руди проводит тебя наверх, там всё есть необходимое, переночуешь, а завтра обсудим, решим, подытожим. Всё!

Рыжий парень проводил наверх в маленькую комнату, показал на старинную бронзовую погремушку на столе, в давние времена слуг таким «макаром» вызывали баре, мол, ежели что, звони и тут же, без лишних слов, исчез.

Утром отдохнувший и свежевыбритый, благоухая пряным «Арамисом Тускани» премиум класса, бравый Герман Валерьич спустился в горницу. Обнаружив там пустоту и вакуум, вышел на улицу. Зверюга, валявшийся поперёк крыльца, поднял башку, но тут же уронил со стуком пустой бадьи и захрапел, как заправский грузчик после смены.

Немного пройдя по тропке ради променада, обнаружил Руди в компании отвратного субъекта. Босоногий, в просторной полинялой рубахе с разноцветными разводами, в давно нестиранных широких портах, на голове колтун свисающих соломенно-пегих волос, из-за которых лица толком не разглядеть, субъект сидел на изгороди, болтая грязными ногами, и лузгал семечки. Увидев Германа, Руди поспешил ему навстречу, а «соломенный» как-то ловко, кулём, куда-то повалился и незаметно исчез.

— Привет, Руди! С кем это ты общался, таким колоритным? А где же хозяйка? Кстати, как её звать-то?

— Приветствую и тебя, Отмеченный! Пойдём в избу, позавтракаем. Хозяйка будет позже, а пока отдыхай, пользуйся моментом, — не совсем понятно, но вполне гостеприимно ответил Рыжий.

После завтрака Хана исполосовал ходьбой взад-вперёд весь участок этого небольшого оазиса. Никто ему не препятствовал. Руди сказал о необходимости ждать, вот Хана и ждал, с вопросами не лез, иногда по храпу определял, в какую тень залез зверюга. Больше никого не видел. Соломенный исчез, солнце светило, погода стояла чудесная, и гость с удовольствием загорал на ходу, сняв рубашку.

Шли часы, они с Руди уже отобедали. Щи из серой капусты в чугунке из русской печи, это что-то! А студень с горчицей! Еле вылезли из-за стола. Часа через три полдничали, потом резались в карты. Причём Хана, хоть и не шулер, но и не лох какой-нибудь, ни разу не выиграл. Играли в буру, храпа, даже в подкидного, невероятно, но Руди всегда выигрывал. Хана внимательно следил за руками, по его требованию поменяли колоду, не помогло. Обвинив рыжего во всех карточных грехах, упомянув про приличное общество и канделябры, потребовал сатисфакции в шахматы, свёл в ничью и довольный решил вздремнуть. Толерантный Руди не спорил, только поддакивал и улыбался, котяра лукавый! Он даже помог вытащить в палисадник кресло-качалку. Устроился Хана в тенёчке и так хорошо, умиротворённо и незаметно уплыл от забот всяческих…

— Эй, соня! Проспишь всё на свете, последние штаны украдут, и не заметишь!

— Сморило немного, хозяйка! Устал ожидаючи! — встрепенулся Хана. Очень обрадовался появлению хозяйки, сообразил, наконец-то дадут ему ответ.

Не зря пропадала, видимо, где-то совет держали. Неведение хуже всего, ждать и догонять — это изнуряющее чувство. Оно обрыдло так, что он был готов к любому повороту, слишком много передумал, накрутил себе мыслишек всяческих. Амба, хватит!

А то, как бы от мыслишек этих голова не лопнула.

— Рад видеть поселянку-красавицу в добром здравии! — искренне выразился он, — позвольте всё-таки представиться. Ханаков Герман Валерьевич! Надеюсь, в ответ тоже представитесь. Приоткроете, так сказать, завесу неизвестности, как звать-величать такую симпатичную молодую барышню!

— Присядь, треплогон, — показала она рукой на лавку под окном вдоль дома, сама уселась рядом.

— Ты зачем, Герман Валерьевич, на портрет подглядывал? Всегда такой любопытный? Ась? Чего молчишь?

— Каюсь, было дело, — сознался, опешивший Хана, — у вас здесь что, камеры установлены?

— Камеры нам не нужны. А ты впредь будь поумней, что ли. Другому любопытному организм повредили бы напрочь, тебя же амулет спасает. Не зря он на тебе, ты береги его! И сбережёт тебя, и поможет, не забывай, кто на тебя его надел!

— Спасибо за науку, хозяйка, но всё-таки по делу я здесь. А у вас одни тайны, банан перчёный! Я недолго в гостях, а уже притомился мальца от шифров местных.

Сами-то как? Не надоело в подпольщиков рядиться? Ни да, ни нет! Даже имени твоего до сих пор не знаю!

Но тут прилив мужества внезапно куда-то исчез от острого, как шпага, взгляда, и оратор, споткнувшись, вынужден был включить паузу.

— Чудак ты, Отмеченный, придёт время и будешь знать, что тебе положено. Прими как должное, не лезь напролом, как с похмелья без очереди за пивом. Просьба твоя рассмотрена, мне поручили тебе помочь. Тебе! Именно тебе, а не этой…

Уговорила она тебя, вписался по-родственному, ну да ладно! Сиделец этот нашим будет. А зовут меня, кстати, Фаина.

— Ты на бабушку Фалю похожа, какая-нибудь племяшка внучатая, а?

— Да, в детстве ты её так называл, не поспоришь. А я, да, из родни буду.

Потом, за ужином, Фаина подробно проинструктировала гостя. Хана внимательно слушал, Руди сноровисто прислуживал.

— Домой, без захода в деревню, Руди проведёт. Он, кстати, с тобой поедет и пусть поживёт у тебя. Просительницу выпроваживай на родину, скажи, поможем. Кратко, без деталей. Пусть ожидает приезда. Вы ждите от меня звонка, ну, или пришлю кого. Всё! Завтра с утра вам в путь.

Глава IХ

Младая княжна Майя Львовна Фрязина изволили сегодня себе запретить излишнее пребывание в неге утренней, более того, встали явно с той изящной ножки тридцать шестого размера, которая благоволит к окружающим. Появившийся на кухне Дуче протёр недоверчивые глаза, узрев так рано поднявшуюся сестру, и озадаченно молчал целую минуту. Когда услышал пожелание ему доброго утра, а на столе перед ним появился любимый чай с лимоном и тосты с вишнёвым джемом, он уже всерьёз обеспокоился.

— Майка, колись, чего натворила?

Обняв его за шею и чмокнув в щёку, та с какой-то печальной нежностью заверила, что всё в порядке, всё хорошо, чем ещё больше насторожила братца. Встать пораньше, сготовить, пусть примитивный, но всё же завтрак, при этом не царапнуть ядовитым словом, не сделать едкое замечание, да просто даже слова не сказать супротив? Дуче слишком хорошо знал свою сестрицу, чтобы поверить в такую реинкарнацию! Нет, отношения между ними были лучше некуда, они искренне любили по-родственному друг друга, но это не мешало им спорить, пикироваться по каждому поводу и беззлобно наделять прозвищами и характеристиками, подначивать и подшучивать друг над другом.

Как-то Лафет, в силу частой посещаемости их дома, стал свидетелем их обычной перепалки, а Дуче, забыв про статус присутствующего кавалера, неосторожно употребил сравнения типа «моя изжога» или «любимая судорога». Фреза вовремя утащила на улицу фаворита, тот уже начал каменеть лицом, там она популярно объяснила, чтобы и в мыслях не держал дурного и чёрного, а с братом у них прекрасные отношения. Просто не надо обращать внимания на присущий их семье обычный трёп. Это такой у них добрый юмор. При слове добрый Лафет позволил себе мысленно усомниться, но проницательная Майка так на него взглянула, что он тут же мысленно отогнал всяческие сомнения и даже закивал головой. Мало того, при этом честно смотрел на предмет обожания и самозабвенно отзывался в радужных тонах о самом лучшем и добром юморе, который себе только можно представить в отдельно взятой семье! Майка благосклонно кивала головой.

Итак, этим утром у Дуче часть сознания, отвечающая за подозрительность, вопила о несвойственном поведении Фрезы, и это, знаете ли, явно неспроста, что угодно можно ожидать от этой особы! Дуче поразмышлял недолго, но потом махнул рукой, может, Лафет опять чего-нибудь откузьмил и проштрафился, а ей для каких-то целей имидж сменить понадобилось, или приснилось что, а может эти дни для девушки неудобные физиологически. Фреза та ещё актриса, а он должен голову ломать, будто других дел мало!

Если бы знал братец, как угадал про сон. Фреза в отличие от многих умела толковать сны, читать знаки, кои нам повсеместно посылает высшее, нечто неподвластное нашему разуму. Её наблюдательность, острый ум и необычайная интуиция не раз поражали и убеждали друзей и Дуче в обязательном порядке держать себя с этой девушкой ухо не тупым. Чревато, знаете ли, весьма! Превратит ещё, не приведи Создатель, в жабу пупырчатую, б-р-р-р! Шутка, конечно, но репутация у Майи Фрязиной была незыблемо грозной.

Кстати, несмотря на субтильность, княжна могла превращаться в хлёсткую разъярённую фурию о десяти кинжалах на двух руках, физические данные позволяли.

А та, ещё анадысь почувствовала неладное, и вот почему.

На их именной лавке вдруг объявились юнцы-беспредельщики, в смысле хамства, шайкой организмов десятка полтора, ирокезы на головах, ничего в головах. Размалёванные, в ушах серьги независимо от пола, окурки, банки-склянки, шелуха от семечек, пакеты из-под чипсов, в общем изнахартили всё вокруг их любимой лавки. Когда они с Лафетом застигли эту шпану на своём законном месте, те и не думали смущаться, продолжали в том же духе отдыхать. Несколько девчонок, сидевшие на коленях у юных тинейджеров, повизгивали, кто-то дёргался в такт наушникам. На подошедших Фрезу и Лафета эмоций было не больше, чем на пустую банку из-под пива, которую незамедлительно выкинули в кусты за ненадобностью.

Лафет, сам любивший душевно отдыхать, тут потемнел взглядом и стал выискивать, кого первым натыкать носом в это безобразие. Удивительно, никто до этого не позволял себе подобного, Лафета в этом районе знали и уважали. Фреза сразу просекла это несоотвествие и, поднявшись на цыпочки, зашептала на ухо кавалеру, видимо, нечто полезное. Кивнув, Лафет набрал сотовый Булла, и они преспокойно стали ожидать развития событий. Буквально через несколько минут влетело с десяток парней на двухколёсных рысаках и тут же с ходу кислотники стали получать заслуженное. Издевательское кривлянье и ржанье прекратилось в момент, и доблестные хлопцы с ирокезами, потирая там сям, рьяно принялись за уборку территории. Всё было убрано качественно, придирчивые контролёры строго принимали работу, наконец, после подробных инструкций на будущее, подкреплённых вескими аргументами, последние метросексуалы были сопровождены прощальными аплодисментами с отчётливыми хлопками а ля ногой по заднице.

Парни потом долго смеялись над этой потешной ситуацией, но Фреза сделала некую зарубку в уме, а в уме, повторимся, ей было не отказать. Потом этот сон с лисой в пасмурную погоду, на небе тучи тёмные. А когда раскинула колоду Ленорман, перевела образы, то крепко задумалась. Всё говорило об опасности, вот только не определила она, кому конкретно. Ей самой, Лафету или Дуче? Судя по последней выходке тех сил, вроде, Лафету стоит опасаться более всех.

Буквально через пару дней после оккупации лавки явно подученными юнцами, они стояли в обнимку на набережной, любовались Волгой, проплывающими мимо теплоходами с туристами, весёлой музыкой, и вдруг она почувствовала недобрый взгляд. Да, несомненно, весьма недобрый, и бил он от кого-то поблизости. Фреза, абсолютно не сомневаясь, отсылает ничего не подозревающего Лафета за мороженым. И не просто абы каким, а за натуральным, подальше в «Пингвин». Сама же присела на лавку и стала ожидать развития событий.

Глядя на убегающего Лафета, Колюня возликовал. Наконец-то! Опустив бинокль, он быстро стал инструктировать Жада, что и как. Тот, посасывая пиво, кивал с умным видом.

Через несколько минут после убытия Лафета ожидающая Фреза с неподдельным интересом уставилась на вывалившегося из-за кустов румянощёкого субъекта.

Тот вальяжно развалился на лавке рядом, отрыгнул и представился, — Эдик.

Затем стёр остаток пивной пены с небритой верхней губы и продолжил, — скучаем?

Колюня дал задание прощупать (при этом Жад плотски осклабился) эту девицу на предмет, чего она из себя представляет, а задание надо выполнять.

Естественным ленивым движением погладил упругий бочок этой крошки, поднялся было выше ущипнуть за девичье, но молниеносная от души пощёчина заставила забыть на время обо всём. В глазах забегали разноцветные мурашки, лавка сама собой выскочила из-под незадачливого ковбоя, бутылка улетела куда-то, и Жад завалился сбоку от лавки, подставив на всеобщее обозрение широкий зад в коричневых брюках с мокрыми пятнами от пролившего пива. На румяной щеке проявились три ещё более румяных борозды.

Смотрящий в бинокль ответственный за операцию Колюня испытал некоторый душевный дискомфорт.

Фрезе же стало предельно ясно и неинтересно за толстяка — марионетка, подослали проверить. Она встала и пошла на перехват показавшемуся вдали Лафету. Не хватало, чтобы ещё и он добавил плейбою Эдику по загривку, там никакой загривок не выдержит, пусть ещё поживёт это простейшее существо. Самое важное она поняла: ждут их с Лафетом события, вряд ли, весёлые. Надо ей быть настороже, выяснить, кто за этим стоит, Лёньке же пока можно не говорить, а то напорет горячки, ещё, не приведи создатель, кого-нибудь покалечит и всё испортит.

Колюня тем временем, естественно, побежал докладывать Фантилу. Получив очередное гениальное поручение, зарысил в стан врагов, то есть в район, где проживали ребята из команды Була, а также находилась великолепная забегаловка «минус три звезды», т. е. конкретно к пивной «Подкова», пиво, видно, там внезапно повкуснело и подешевело!

Опираясь на свои разведданные, хитромудрый агент Савраскин в саму таверну ни ногой, вряд ли он оттуда бы вышел в костюме. Посему, заняв НП метрах в пятидесяти на скамеечке возле пятиэтажки, он приготовил канистру терпения и килограмм выдержки. Ему нужен был один из Митрох-младших, или оба, как повезёт.

Ему повезло: совсем не оттуда откуда он ждал их, появились двое из ларца, одинаковы подарки. Они спокойно шли, поплёвывая по сторонам шелухой от семечек, что-то обсуждая меж собой, пока один из них не кинул случайный взгляд на никчемную фигуру на старушечьей скамейке. Секундный равнодушный осмотр этого пигмея ни добавил, ни отнял у них настроения, и шли бы они дальше к родной пивнухе, как вдруг один из них тормознулся. Обратной связью зрительная память услужливо прокрутила ему картинку: вот сидит пигмей, смотрит на них, в руках пара пятисоток. Они так призывно шелестели на ветру, или талантливо шуршал ими этот недоросль? Надо бы подойти и понять наглеца. Один другому пошептал что-то на ухо, и братцы дружно повернули к обладателю, шоб он бул недолго здоров, манящих купюр. Щас они этого сюртука подстригут под ноль и в портмоне!

Колюня поднялся со скамьи навстречу подходящим братьям и предложил, — друзья мои, а пройдёмте вон в тот парк, посидим рядком, погутарим ладком, не возражаете? А две пятисоточки — вот они! Уже ваши! Компенсация, так сказать, за беспокойство.

От такого предложения Митрохи отказаться не могли. Опустив приятный штукарёк в карман, более расторопный изрёк вердикт, — веди Юсенин!

Колюня оторопел от такой грамотности, но спорить не стал, только похвалил обширнейший кругозор носителей известной фамилии и представителей славной династии авторитетнейших людей Подковы.

В парке, согнав с укромной лавочки какую-то парочку, Митрохи плюхнулись, достали сигареты, прикурили и уставились на агента Савраскина с прищуром недоброго ожидания. Тот постоял с минуту, молча выдерживая паузу, как бы оценивая возможности семейного дуэта, но сильно тянуть время не стал, ибо несдержанны Митрохи к чужакам, ох как несдержанны! Могут за отнятое понапрасну время и напинать больно, а Колюня не любил, когда больно. Достал свой слайдер, нашёл нужную фотографию и протянул братьям для ознакомления, сказав при этом только одно, — нужно её выключить из активной жизни на день-два.

— Как это выключить? — озадачились братья.

— Похитить, спрятать на пару дней где-нибудь понадёжней, потом выпустить. Всё!

Митрохи-младшие переглянулись, они сразу узнали сеструху этого ненавистного Дуче. Сотворить такому подляну — со всем радушием!

Но с ней, как верный ошейник на любимой болонке, таскается Лёха Пушкарь, а этого сердить вот так запросто, ну это знаете ли, солнечные лучи не любить или сосновый бор летом. В общем, жизни сказать прощальное пока, и заскользить на пару метров вниз, во владения могильного Злобдея, где корни опутывают последнее пристанище тулова безжизненного, сдавливают и высасывают, а в бороде корневищ хозяйничают омерзительные черви. Ибо Лёха мастерски может отнимать здоровье с одного удара, а без здоровья кто же долго протянет?

— Нет, приятель! Братья Митрохи не дураки! Ты уж сам как-нибудь справляйся! Спешишь на кладбище? Не будем мешать.

Они сделали вид, что встают и уходят, но Колюня остановил их жестом, не вызывающим сомнений.

— Братва! Орлы! Да неужели вы кого-то боитесь? Не верю! Подковы никогда и никого не боялись. По крайней мере, такие слухи про вас ходят, — доверительно сообщил он, — потом, кто сказал про просто так! Это финансируется твёрдым рублём, весьма шикарным таким зелёным рублём!

Колюня склонился поближе к головам братьев и вполголоса озвучил сумму гонорара.

— А план каков! Замечательный план, вы ничем не рискуете. Делов на два дня и гуляй с песнями под гармошку!

Митрохи переглянулись — ну-ка, ну-ка повтори сумму и бухти про план поподробней.

Три головы склонились над песочной площадкой, на которой острым бутылочным осколком чертились схемы, стрелами указывались направления главного удара, окружения врага и пленения оного. Если бы режиссёр какого-нибудь провинциального театра задумал изображать гротескного Змея-Горыныча за обедом, лучше образчика он бы не нашёл, не хватало только бадьи с бурдой, над которой эти головы склонились…

Этот день Фреза, прямо скажем, вычислила без труда и улизнула из дому тайком и намеренно. Она прекрасно осознавала, что на неё выйдут тем или иным способом, и обдуманно шла на обострение. Как смогла, подготовилась, при себе баллончик с ядрёным перцем, на пьяных и собак действует исключительно правильно, проверено. Волосы в тугом пучке, там пара длинных заколок, в сумочке: сотовый, зажигалка, всяческая женская мелочовка, помада там, пудреница и т. д.

Когда, захлопнув дверь, помахивая сумочкой, лёгкой походкой Фреза выскочила подобно молодой серне на волю и прогулочным шагом направилась к парку, Толстый Жад, нёсший нелёгкое дежурство недалече от подъезда жертвы, тут же набрал Колюню.

Тот, в свою очередь, отзвонился на экспроприированную у каких-то огольцов трубу братьям Митрохам. Несколько подкованных быстро снялись с места, словно стая воронья, с младшими во главе, и исчезли в зарослях так же быстро, как рассол с похмелья.

Княжна Майя Львовна медленно и с удовольствием прогуливалась по набережной, кушала мороженое, щурилась на солнышко, любовалась тёмной толщей воды матушки Волги и весьма была довольна жизнью. Из-под тёмных очков не видно было, как фиксировали её глаза каждое движение, каждого прохожего, но было слишком людно, и она решила облегчить задачу тем, кто на неё хотел выйти. А то, что выйдут, она не сомневалась, и потому направилась с этими соображениями к их с Лафетом любимой лавке. Конечно, можно сказать о легкомыслии её поступка, не зная точно, что тебя ожидает, так собой рисковать.

Никого не предупредив, не оставив даже записки, не предполагая с кем имеешь дело, и самой лезть в западню! Но, всё-таки повторимся, Фреза была девушкой не совсем обычной, она точно проанализировала всю знаковую информацию, не было там печального финиша, да и не могло быть, чай не Хьюстон и не бразильские фавелы.

Она сидела одна уже несколько минут, на всякий случай положила в углубление от провалившегося в древесину крепёжного болта специально взятую запасную пуговицу, такую же, как и на её рубашке, светло-серый перламутр.

Прошло буквально десять минут и, нагнувшись будто бы поправить кроссовки, наконец, почувствовала чужое присутствие, и тут же на их полянку высыпались горохом несколько развязных юнцов.

— … и тут ей говорить,

а позвольте милая

тебя на мне женить!

Распевая, появились и оба братца, Фреза сразу узнала Митрох подкованных.

Вот этих беспредельщиков, к сожалению, она не просчитала и поняла ошибку, но поздно, её уже окружили. По наглым ухмылкам, по скабрезным шуточкам, она сделала верный и простой вывод — не отстанут и не выпустят, будут глумиться, надо бить первой! Тренированная Майка взвилась в воздух пружиной, и тут же замелькали кроссовки во всяких там маваши гери и других соприкосновений ноги с лицом, в национальных названиях страны Восходящего Солнца.

В первую минуту лишившись сразу двоих, особо близко стоявших к миниатюрной барышне в джинсах легкомысленных обормотов, подкованные опешили. Улетевшие в кусты сообщники, кряхтя и матерясь, пытались вылезти, когда события получили продолжение. Один из Митрох, подняв полководческим жестом руку, уже открыл рот для команды, как тут же его закрыл и схватился за окровавленную щеку, мы же предупреждали о десяти ножах на десяти пальцах. К сожалению эта была последняя победа Фрезы на сегодня, один из упавших вцепился в ноги, сразу сковав, второй Митроха и ещё один гладиатор схватили за руки и из всех сил держали, пока подкравшийся сзади Колюня не прыснул из баллончика нечто прямо в лицо. Сознание помутилось, и она рухнула прямо на держащего её ноги добровольца. Тот только жалобно чвякнул и затих.

Тут же из-за кустов, не теряя времени, выгнали квадроцикл с прикреплённой сзади коляской, миниатюрную Фрезу сложили пополам, накрыли каким-то ковром, и один из Митрох вместе с рулевым умчались.

На поле схватки, рассматривая ссадины и ушибы, несколько победителей и Митроха-два молча покурили, удаляя нервное напряжение, потирая тут и там, морщась и охая, и поплелись зализывать раны в свою вотчину.

Глава Х

Наконец, Хана и Руди подошли к подъезду, где, как Хана называл, был его порт приписки.

Поднявшись на свой этаж, хозяин полез за ключами, но Руди придержал его за руку.

— Слушай, Отмеченный. Скажи родственнице своей, пусть нательник уберёт подальше, лучше совсем из квартиры. Ещё пусть не проявляет внешней атрибутики, жестикуляции там всякие, пассы руками, ну, ты понимаешь! Между нами не должно быть нарушено личное пространство в размере метра, лучше двух. Да, самое главное, при общении со мной в глаза не смотреть! Боюсь сорваться и глаз лишить, а то и заморожу! Иди, я пока здесь подожду.

Хана посмотрел на спутника и, чуть помедлив, кивнул — он после этого путешествия ко всяким странностям приобрёл иммунитет и ничему не удивлялся.

Конечно, на него первым выскочил Чел, заурчал, стал тереться об ноги. Хана присел на корточки и почесал друга за ухом, взяв на руки, уселся на диван и, поглаживая, шутливо велел докладывать обо всех новостях. Котяра честно стал урчать на своём, потираясь крупной башкой об хозяина, и тут же, естественно, на них свалился со спинки дивана Маньяк, облапил хозяина, а заодно и куна. Ага, Маньяк с дивана бряк! Марчелло — маньячелло!

— Ладно, ладно. Я тоже рад вас видеть, — оттаивая душой и светлея настроением, пробормотал Герман.

Из соседней комнаты выскочила Елена Олеговна собственным организмом и, всплеснув руками, открыла было рот, но осеклась. Прижав палец к губам, хозяин квартиры покачал головой, рукой махнул в сторону кухни. Усевшись за столом с чашкой горячего чая с корицей, он кратко ввёл её в курс дела. Помогут, выдернут парня с кичи, но она должна будет соблюдать некие правила. Выполнять, что передадут через него, Германа. Главное, не суетиться и не болтаться под ногами. Придётся ей убрать крестик. В квартире будет посторонний, в его присутствии не креститься, в глаза не смотреть. Для её же блага быть молчаливой и незаметной. Бедная женщина со слезами в глазах сидела и кивала, она услыхала главное: её сына спасут от тюрьмы! Остальные детали её не волновали, да, она сделает всё, как требуется и что требуется. Когда Елена Олеговна ушла выполнять наказ, а заодно и пройтись по магазинам, Хана испытал на мгновение жалость к этой женщине и чувство стыда за излишнюю суровость, но раздался звонок, и в квартиру, наконец, зашёл Руди.

Неспешно обошёл всю квартиру, осмотрелся, одобрительно кивнул рыжему Челу, внимательно наблюдавшему с дивана за ещё одним гостем, и изрёк, — Хане тут жить ещё можно, но Отмеченный заслуживает лучшего.

Вечером, сидя на кухне за чаем с бутербродами, Хана пересказывал Елене Олеговне инструкции от Руди, тот забрался в маленькую комнату, типа кладовки, в простонародье «тёщина комната», и плющил подушку, благо там раскидывалось кресло-кровать.

Напомнив о строгом соблюдении правил, отдал уже заранее купленные Руди билеты, расписал чуть не по минутам, что и как. Помогать будут Руди, его она знает, и ещё одна женщина. Пусть Елена Олеговна не удивляется, если к ней подойдет цыганка, например, или татарка какая-нибудь. Ключевые слова «от Отмеченного», ну а там скажут, что требуется.

Выезжать нужно завтра с утра, ну а сейчас спать, утро вечера, как известно, изворотливей.

На следующий день утром, проводив родственницу, Хана, возвращаясь, у соседнего дома заметил стаю атамана Була, ещё удивился — утро раннее, а эти в полном сборе. Пожав плечами, прошёл домой, на столе обнаружил записку от Руди. Тот, оказывается, по-английски тоже отправился к месту дислокации, Германа ждут через пару дней, билеты куплены, они с деньгами в книге на столе. Точно! Раскрыв книгу, Хана обнаружил, что и не книга это вовсе, а одни имитирующие обложки, в углублении пачка денег и билеты на поезд и на автобус. Ну, дела! Хана, держа в руках всё это безобразие, решил ничему не удивляться, но быстро вспыхнувшие записка и обложки, сгоревшие моментально и без пепла, всё ж таки принудили его изумиться. Ну, что он, младенец несмышлёный!? Билеты бы себе не купил, в тот город бы не доехал? Он с удовольствием потянулся, пододвинул спящего Чела к себе, нащупал пульт…

Звонок в дверь ему ужасно не понравился. Во-первых, не вовремя, во-вторых, нервный очень, прерывистый. Да, долго ему отдыхать не дают, ну кого там несёт тяжёлая в космос и без скафандра!? Но открыв дверь, Герман по виду Була, а это был именно он, понял — стряслось нечто из ряда вон выходящее. Тот стоял взъерошенный, видно, здорово понервничал. Посторонившись, хозяин жестом пригласил пройти в квартиру.

— Чаю? У меня есть мелисса, успокаивает, как анестезиолог на операции. Давай в кухню, там всё изложишь.

Услышанное потрясло. Сначала он не понял про что речь, фреза какая-то, украли её. Золотая что ли, фреза-то эта? Потом, когда понял, что речь идёт о живом человеке, сестре их друга Дуче, напрягся. Запахло беспределом оголтелым, на ум пришёл Булыга. Да, этот мог. Дружбан детства, но Хана не мог встать в стороне от этих ребят и сделать лицо «а ля незнакомы». Они уважение вызывают, парни не подлые, дружные, плохого за ними не наблюдалось. Нет, не мог Хана их пробросить, тем более, обратились к нему в надежде на помощь, а он что, разве не поможет?

А с Булыгой, конечно, ему лучше самому поговорить, чувствует он, без подкованных не обошлось.

Бул его об этом и просил. Фрезу ищут где возможно, десятки друзей подключились, бегают, спрашивают. Даже сельские подтянулись, когда в отчаянии Бул позвонил Пыхало, попросил помощи, те без лишних вопросов выехали сразу. Сам Ставр благословил на правое дело.

Команда Була проверяет свой район, скоро закончат, а вот Хана не согласится ли с сельскими по Подкове пройтись, поспрошать там, вдруг что и всплывёт.

Ну, то, что всплывёт, Хана не сомневался, ребятам он не стал говорить об этом, понадеялся с Булыгой, по старой памяти, решить этот вопрос как можно тише. Хотя Булыга после последней ходки с Ханой ещё не пересекался, по слухам он вообще развязался, но здравый-то смысл, наверное, не совсем утратил.

Пообещав Булу помощь, Хана попросил его пять минут подождать у подъезда, обдумал, что с собой брать и решил — не будет нагружаться (постараются мирно обойтись), переоделся только посвободней на всякий случай и, потрепав Чела с Маньяком, полетел на улицу.

Бул и десятка три крепких парней стояли и сдержанно о чём-то разговаривали. Когда Хана выскочил, атаман представил ему Пыхало, вожака сельских, и, попрощавшись, умчался. Пыхало Герману приглянулся: спокойный крепыш, повадки лидера, несомненный авторитет. Всей бригадой они отошли в сторону, Хана прутком на песке нарисовал схему Подковы, кратко ввёл в курс насчёт местного контингента, предупредил о коварстве тамошних нравов по отношению к чужакам. Договорились, солировать будет он сам, но ребята должны быть ко всему готовы, такая уж там публика.

Без лишних вопросов и эмоций группа сельских и Хана направились к Подкове.

В дом, где обретались Булыга и его пристяжь, влетел посыльный Хмели. Пробираясь сквозь накуренный чад, среди пьющих и горланящих матерные частушки братков, он, наконец, разыскал одного из Митрох-младших…

Надо отдать должное, в этот раз обычно беспечная и недисциплинированная Подкова была предупреждена вовремя. Хмеля с Митрохой-младшим два, торчавшие около пивной, не могли не заметить ажиотажа на районе, более того, в отличие от Хмели, юниор Митроха знал причину этого переполоха. Они с братцем намедни пытались довести Булыге до сознания об их операции с Фрезой, но тот с перепоя только тряс головой, ничего не понимая. Так и не дослушав их, старший вонзил в себя между делом ноль пять беленькой из горла, ломоток чёрного, солёный огурчик…

— Братаны! Братишки! Да я за вас любого… хр-хррр-х… Таганка-а-а, все ночи полные огня-я-я…

Убедившись в полном отсутствии толка от данного мероприятия, Митрохи решили выждать и посмотреть на реагаж, который не заставил себя ждать.

Ничего не ведавший Лафет, как обычно пришёл к Дуче, вернее к Фрезе. Удивился её раннему уходу, но решил подождать. Сыграли пару партий в шахматы, причем Дуче играл вслепую, спиной к доске, обе, естественно, выиграл.

Потом попили чайку, Дуче, между делом, рассказал о необычном поведении сестры, Лафет задумался. Дуче, немного подумав, нахмурился. Переглянувшись, оба, не сговариваясь, ломанулись на улицу. Лафет первым делом решил проверить их лавку, может там сидит его зазноба и ждёт, а они тут в шахматы, понимаешь! Дуче сомнительно покачал головой, но спорить не стал, предложил разделиться. Наперво поскакал к Булу, тот, внимательно выслушав, начал всех обзванивать, звонил и Дуче, знакомым, друзьям, родственникам. Вскоре на Площадке собралась вся команда, стали вспоминать, кто что слышал, видел, предполагает. Оказалось, никто криминального не заметил, настораживающего тоже. В это время сверху по тропинке скатился, пыля кроссами, Лафет, все смолкли. Вид у Лёхи Пушкарёва был, скажем, небезобидный! Он протянул Булу руку с открытой ладонью, на ней лежала пуговица.

— На лавке нашёл. Ещё, там кто-то был, окурки валяются, следы разные от нескольких человек.

Дуче вгляделся в пуговицу, — Майкина! У неё такие же, точно говорю!

Вот тут ребята заволновались всерьёз, решили разлететься по району, всех спрашивать, кого только можно. Пересняли с телефонов Лафета и Дуче фото Майки, обговорили детали вкратце и рассыпались по району. Несколько часов поисков ничего не дали, Бул через Скана вышел на Вениамина, тот проникся сразу. Попросил скинуть фото, взял на себя город, пообещал организовать поиски своими ребятами, хотел даже привлечь полицию. На всякий случай Бул связался с Пыхало, тот, выслушав, предположил про месть Шляпы и сказал, что подъедут в помощь.

Точно! Как же Бул забыл? Шляпа! Вот от кого вся эта каверза. Он набрал Лафета, тот как лось метался по району, заходил в магазины, спрашивал в ларьках, на остановках — ничего! Да, все буловцы методично прочёсывали с расспросами район, показывали фото — безрезультатно!

Через пару часов на двух «Газелях» и «Уазике» прибыли сельские, родилась мысль обратиться к Хане, не мешкая, Бул поспешил к нему на квартиру. И вот идут упругим шагом к Подкове крепкие ребята, ведёт их Хана, а на Подкове в это время Митроха-младший, растолкав Булыгу, доложил о приближающейся экспансии. Тот, взревев от гнева, толком понял только одно — на них наезжают! Прут какие-то козлы колонной к ним на святую малую Родину, даёшь мобилизацию всего околотка! Уроем гадов за Подкову-матушку, не посрамим, братва! Булыга разворошил всю гопоту местную, всех дружков-приятелей построил под знамёна защиты родной вотчины, набралась немалая толпа волонтеров-беспредельщиков. В чём там дело, из-за чего сыр бор, этот татуированный коллектив знать не знает, да и знать не желает. Идут на них толпой, значит не с добра, встретим, как полагается! Когда хоть Подкова гнулась перед кем-то? Не было такого и не будет.

«Российская малина врагу сказала, нет!».

Деловито заготавливались колья и биты, тырились засапожники и финки, разными там баллончиками и травматами решили себе удовольствие не портить. Интервенты и так получат своё с лихвой! Сполна, глубокой шлюмкой! Булах своё мачете и прятать не собирался, любовно протирал и нахваливал свою «приправу». Из пивнухи дружной кучкой спешили на помощь отчизне разные личности под предводительством Хмели и Митрохи-младшего.

В общем, к приходу оккупантов Подкова была готова: засели в кустах, залегли за бугром, скрылись за поленницей, замерли, ждут! Пропылил пацан из дозорных и прямо к Булыге, на ухо пошептал и исчез.

Вышли на вытоптанную площадку Булыга, Гнутый и Булах, встали, как герои какого-нибудь вестерна, им бы ещё кольты в руки, бутылки с пивом, шпоры, широкие сомбреро, пояс-патронташ, подходящую музыку, оттеняющую торжество момента, — вылитые ковбои! Вскоре на предполагаемое поле боя недалеко от озера прибыла группа сельских и, не спеша, приблизилась к ведущему трио этих храбрых идальго. Остановились метрах в десяти, один из передней шеренги отделился, выйдя вперёд.

— Привет, Булыга. Привет и вам, бродяги, — спокойно, вполголоса произнёс незваный.

Булыга напрягся, голос знакомый… постой! Да это же Хана! Кореш с детства, вместе росли, когда-то учились в одной школе. Что-то тут не то! Этот зря не придёт.

Булыга слыхал краем уха, отошёл Хана от дел блатных, но братва его всё равно уважает, он самый опасный тут. Стадо, — стоящее за ним, это ерунда, бычки! Даже без томата.

Булыга, скрывая замешательство, присосался к бутылке, мысли лихорадочно метались. Где-то накосячили его сподвижники, или братцы… стоп! Братья ему втолковывали про девку какую-то… вот уроды! По беспределу явно, иначе Хана не вписался бы.

— Привет и тебе, Хана, — как можно равнодушней бросил Булыга, — слыхал я, от дел ты отошёл, и теперь никто ты, и звать тебя никак. Из уважения к воспоминаниям былым, даю тебе пару минут изложить, зачем припёрся сам и быков привёл?

— Это — люди, нормальные люди. Пришли со мной спросить за беспредел, который вы творите!

— Э, погоди, погоди! Ты пришёл с предьявой, так? Обоснуй быстренько, а то у нас времени мало, а делов много.

Булыга прекрасно понимал, если дать Хане время для выяснений и обьяснений, то среди подкованных начнётся брожение и сомнения, даже в его окружении могут не поддержать его, Булыгу, ибо беспредел никто не уважает. Поэтому надо ускорить свару, а там — кто сильней, тот и прав.

— Обосновать, говоришь! Ну, лови! У нас пропал человек, сестра нашего друга, вот мы и пришли спросить — где она? А если вы ни при делах, дайте нам это проверить, не найдём — уйдём!

— Проверить, это как? Обыск? А ордер у вас есть? — заёрничал Булыга, — слышь, братва, к нам с обыском пришли! Даже не знаю, что и делать? Смекаешь, Хана? Не знаю, что с тобой и бычьём твоим делать! А может, тебя в угол поставить? Или ремня дать?

Булах вовремя высунулся, — да мочить этих козлов надо, вот и все дела!

Хана сделал знак Пыхало, тот спокойно отдал команду, — приготовиться.

Тотчас в руках сельских появились цепи и дубинки, предупреждённые Ханой ребята допускали всякие варианты событий и перед отъездом запаслись, чем следует.

Из всех щелей полезли разномастные местные обитатели, тоже опасные, тоже вооружённые. Их было много, больше, чем сельских бойцов, но те уходить не собирались, не за тем пришли. Хана выбрал себе Булаха, этот недоумок со своим мечом много бед принесёт, надо его первым нейтрализовать. Прежде чем кинуться друг на друга, постояли с минуту, сверля свирепыми взглядами врага и получая ответ, словно отражение в зеркале.

А-аа-а!

Подкованные первыми попёрли напролом. Хана подобрал быстренько лежавший у ног камень и, не сомневаясь, послал в лоб Булаху, тут же в его руку удобно легла бита, Пыхало с такой же оказался рядом и озаботился. Булах, получивший мощный удар, потерял ориентацию, но «приправу» не выронил, а вот когда Пыхало огрел его от души по загривку, вот тут-то он окончательно потерял интерес ко всему, и к «приправе» тоже, так и улеглись вместе рядышком.

А-аа-аа! Круши! Мочи!

Глухие удары, выкрики, стоны, густой мат, хрипы! В злобном азарте подкованные кидались в самую гущу, с ножами, кастетами и битами, их было больше количеством, многие из них, прошедшие зону и понаторевшие в подобных потасовках, были опасные и коварные, как эфы. Потом у подкованных свербила в мозгу возмущённая мысль, которая ну никак не могла уложиться в их прокрустово понимание, — как это так, на Подкову посмели хвост поднять!? Не было такого никогда! Нет, бывало и ОМОН шерстил, и СОБР лютовал, это да, было. Но это силовики, госопричники, чего с них взять! А это кто? Припёрлись, понимаешь! Объяснения им, видите ли, подавай! Щас, подадим! Круши интервентов, братва!

Даже отъявленные в негодяйстве своём левобережные не осмеливались соваться к ним!

Сельские по простоте своей этого не знали, да и знать не хотели!

Крепкие ребята, знающие за что и на что идут, тоже очень неплохие бойцы, дружно, плечом к плечу, выдержали первый, самый яростный напор приблатнённых.

В первых рядах, на самом острие их клина стояли Пыхало и Хана, вернее стоять-то им как раз было бы смерти подобно, рубились они яростно, постоянно рискуя собой, но уже не думая об этом. Стиснув зубы, Пыхало, с едким матом Хана бились в самой гуще оголтелой и остервенелой толпы. Рядом также самоотверженно, до хруста, давали отпор их товарищи. Доставалось всем! И с одной, и с другой стороны выбывали по состоянию здоровья участники лихой забавы! В данном случае коса на камень была справедлива, — сельские защищать себя умели! Ну а здоровье, и зоной неподорванное, и деревней укрепленное, — это, как понимаете, немаловажный фактор.

Чуть раньше, до сшибки на Подкове, Клим и Вратарь встретили Лафета.

Тот с полубезумным взглядом подлетел к ним с фото Фрезы, в сотый раз, наверное, вопрошая одно и то же, — может, встречали?

С трудом добившись более разумного объяснения этому наглядному неадеквату, мужики переглянулись. Всякое видывали на районе, но это сверхмерно! Вратарь поинтересовался, почему они уверены, что Фрезу похитили? Лафет показал пуговицу от рубашки, брат её узнал, потом следы на их месте встреч. Вратарь оживился и попросил проводить на это место.

На месте он потребовал отойти в сторону и не мешать. Лафет, правда, пытался объяснить, что была тьма народу, что они всё тут просеяли чуть ли не на молекулярном уровне…

— А это что? А на следы обратили внимание?

Внимательно оглядел найденный платок с кровавыми пятнами, который Митроха-младший, раззява, уронил, щеку свою раскромсанную утирая. Потом, когда началась баталия, его просто втоптали в землю — было не до макияжа. Вратарь всё осматривал платок, даже понюхал его, потом сжал в кулаке и застыл. Лафет и Клим молчали, смотрели во все глаза: Лафет с надеждой, Клим же, зная, на что способен Вратарь, с верой в результат.

— Это подкованные. Один из Митрох был здесь. Увезли её в прицепной коляске.

Но прежде она дала им жару. Это всё.

Отстранённо, тихим спокойным голосом сообщил им эту новость этот удивительный человек.

— Это точно?

— Да, это точно.

Лафет сорвался стремительно, как арбалетная стрела, даже не поблагодарив. Через десять минут влетел на площадку, где собирались буловцы, и, подбежав к атаману, выпалил, — подкованные это! Они Майку похитили!

Поднявшийся было ропот Бул усмирил одной короткой командой, — разнесём их! Там и Хана с Пыхало. Рысью!

Как только Лафет скрылся из виду, Вратарь легко поднялся с лавки (он вообще всё делал легко) и предложил удивлённому Климу, — а нам, друже напарник, предстоит найти девочку. Вперёд, в Подкову, она сейчас актуальна как Париж, — все туда стремятся.

Клим только головой кивнул, и они твёрдым быстрым шагом направились в этот криминальный вертеп.

Тем временем жёсткая драка продолжалась, количество шло на качество, в первые минуты не понять было кто кого. Сельские стояли стойко, не стеснялись, лупцевали по полной цепями и дубинками, поддерживали друг друга, поэтому и сдерживали осатаневших в ярости своей отрицательных. Те рвались без всяких придумок, остервенело. Поблескивали в солнечных лучах финки и фиксы, с треском схлёстывались биты с дубинками, мелькали ремни с пряжками, — этим махал в основном контингент помоложе.

Появилась и сразу влилась в бой подмога из пивной. Сельским стало тяжелей сдерживать разъярённых местных, но потные, в крови, они всё-таки устояли против нового напора. Булыга, свирепый как вепрь, весь порванный, в крови и в ушибах, тем не менее, со стойким желанием рвать и метать бросался в новую и новую попытку пробиться, расчленить эту монолитную команду.

Наверное, они рано или поздно потеснили бы пришлых, их было больше, но именно в этот момент в их многочисленный подкованный коллектив откуда-то сбоку с мощью локомотива врезались два десятка спортивных парней из команды Була. Чуть опережая атамана, наконечником летел «чугунный» хлопец Лафет. Вся скопившаяся в нём за это время благородная досада вылилась на невезучих подкованных, которые оказались первыми на его пути. Наверное, излишне напоминать, что свежие буловцы с накопленной за день злостью, не жалея кулаков, выкладывались по полной! Полетели в разные стороны топоры, заточки и их владельцы, полетел и Булыга, подвернувшись под горячую руку Лафета, да так удачно! Он своей башкой встретил на пути поленницу, вдребезги разобрал её, приземлился и больше на поле боя не показывался.

Прибывшая помощь без всяких там приспособлений, только кулаками, очень качественно и быстро проредили толпу криминальных оппонентов, лишили её последних лидеров, в общем, выплеснулись на гадов основательно.

Сельские во главе с Пыхало тоже усилили напор. Коэффициент воодушевления зашкалил, и началось для аборигенов варфоломеевское действо, начался настоящий террор.

Утомлённый Хана, наконец, получивший передышку, устало присел на чурбачок рядом с лежавшим без движения Булыгой. Тот только постанывал.

Часть подкованных ринулась через озеро, распугав водоплавающих. Те, кто ещё пытался отмахиваться, тут же жёстко получали своё, но основная масса или лежала, или бежала. Некоторые ковыляли с товарищем на плече. Таких победители не трогали, да и задача сменилась — они уже рассыпались среди этих бараков в поисках Фрезы.

Дуче и тут сумел нажить ещё одного врага, раскрутив свой ремень-пращу с желанием засветить меж лопаток одному особо подлому подкованному. Подчиняясь воле глазомера, он сделал шаг назад и на высшем амплитудном махе, сам не желая того, врезал в лоб очень сильно приподнявшемуся Булаху. Как известно, на спине глаз нет, ещё известно о крепости лба у Булаха, но всё имеет свои пределы, угораздило невезучего придти в себя, увидеть свою «приправу» и поползти к ней родимой. Прилетело очень не слабо, Булах беззвучно рухнул и затих надолго. Когда Дуче в недоумении оглянулся, среди распластанных тел его глаз зафиксировал угрожающих размеров мачете. Недолго думая, поднял, примерился, да и запустил булаховскую игрушку аж на середину озера, глубина там большая, илу на дне не один метр, так, что булькнула она щукой серебристой и пропала.

Подошёл Пыхало, потный, грязный, оборванный! Кулаки все сбиты, в крови плечо и голова над правым ухом, но глаза блестят. Принёс ведро воды умыться, воду набрал на колонке проворный оголец. Хана, недолго думая, взял и вылил на Булыгу всё ведро. Тот зачихал, заворочался, приподняв голову, и обматерил Германа, мол, что гад делаешь, вода холодная ведь. Но зато взамен после холодного душа пришёл в себя, неуверенно уселся на чурбачок рядом. Похлопал по карманам в поисках курева. Тут же подлетел какой-то шкет с пачкой «Беломора» и зажигалкой, включил и стал ждать, пока авторитет не пыхнул дымом. В благодарность за рвение и уважуху был отослан императорским мановением руки. Пыхало, улыбаясь, тоже махнул рукой, и ему принесли ещё ведро воды. Морщась от ушибов и порезов, умывались, поливая друг другу из поднесённой расторопным шкетом железной кружки.

Потом повалила густая толпа соратников, нашли Фрезу, вон она с Лафетом рядом идёт. Естественно, с Лафетом, с кем же ещё ей идти, будь она трижды здорова!

Уцелевшие подкованные, восстанавливая дыхание и обрабатывая раны, удивлённо таращились на победное шествие с какой-то девицей во главе. Булыга тоже проводил победителей угрюмым взглядом и, уставившись в землю, мрачно задумался.

Победители пошли всей оравой на район, на родную площадку к реке отмываться и отстирываться. Уже слухи о виктории над неуважаемой в народе Подковой расползлись по всему району, потом просочились и в город. Как всегда, они были преувеличенными — округлые честные глаза, искренние слова о десятках павших с обеих сторон. Кстати, к счастью, обошлось без реанимации, но выбитых зубов и сломанных рёбер хватало. Примчались Скан с Рукопашником, с ними девчонки из меда. Аптечки, бинты, всё, как полагается, молодцы!

Рукопашник предложил Булу содействие полиции на предмет похищения, статья ведь серьёзная, тот увидев, как при этом поморщился Хана, поблагодарил, но вежливо попросил этого не делать.

Пришли гитаристы Шурки-Углана со своими девчонками, с берега напротив подтянулись кислотники. Обычно их, как особо прибабахнутых, только терпели, но сейчас были рады. Наконец, стало темнеть. Зажгли пару костров, откуда-то привезли несколько мешков картошки, обрадовались, стали с удовольствием запекать в пышущих малиновым жаром углях. Пива было полно, Вениамин постарался.

Нашлись и хлеб, и соль. Молодёжи собралось больше сотни, сидели у огня, под гитары пели песни, обжигали губы картошкой, любовались некоей первобытностью тёплой ночи. Отдыхали всю ночь, мирно и спокойно, пострадавшие зализывали раны, здесь на миру пережитое переносилось легче.

Уже утром стали потихоньку расходиться. За сельскими опять приехали «Газели» и «Уазик», душевно попрощались с друзьями Бул и его братия. Хана с искренней симпатией и уважением обменялся крепким рукопожатием с Пыхало, помахал рукой остальному коллективу и пошёл, не торопясь, к дому. К Челу с Маньяком, как они там без хозяина-то, небось соскучились…

Глава XI

Звонок в квартиру Елены Олеговны всё равно прозвучал резко и неожиданно, хотя она уже третий день с нетерпением ждала, когда к ней придут. Кинулась открывать двери, на лестничной площадке стоял Руди, — через час на аллее Камня, выбери свободную лавочку и жди, к тебе подойдут, — не глядя на неё произнёс скороговоркой.

Развернулся и стремительно исчез, как и не бывало. Вот так, в манере этих господ, ни здравствуй, ни прощай! Лаконично и по делу. В этом обилии презрения нормальный человек утонул бы тотчас и полностью! Только бы штиблеты, наверное, и отторгла эта ко всему человеческому, в широком понимании, брезгливая пучина.

Но Елена Олеговна в этом смысле в настоящее время не была нормальной. Хождение по следователям, поиски денег на адвоката, сознание бессилия перед системой, которая назначила её сына виновным, высосали её и опустошили.

Выгодно кому-то назначить именно её парня виновным, а настоящий преступник на свободе гулять будет. А она точно знает — чист перед законом Антоха! Он домой пришёл вечером, после ду́ша спать забрался, больше никуда не выходил! Она ночью вставала, видела сына спящим. А ограбление было совершено около полуночи, наглое, с избиением. До сих пор мужчина в реанимации лежит. Сколько она следователю ни объясняла, ни доказывала, не верит и всё! Или делает вид, что не верит.

— Вы лицо заинтересованное, что угодно наплетёте, лишь бы сыночка отмазать! Есть другие свидетели? Ах, нет!? Ну и выйдите отсюда, не отнимайте время, не мешайте работать!

Чувствуя предвзятость и несправедливость, в тоже время, ощущая свою беспомощность, она вспомнила про Германа, про ведунью Фалю. Она к Герке в детстве по-доброму относилась, вспоминала часто. Вспомнила и о том, как в своё время ей мать говорила о Фалькиной силе. Сила эта недобрая, грешная, не от создателя. От мрака и тьмы она! Вот и решилась на крайний шаг, взять грех на душу, собралась и поехала к Герману, пока не поздно, пока не уморили Антоху в камере. Он — мужчина, на единственном свидании не жаловался, но по внешнему виду она определила, тяжко там парню неимоверно.

Да и следователь, паразит, намекал — не подпишет чистосердечное, не сознается, такую жизнь сыну устроит, а может и вообще не будет жизни у сына. Неудивительно, после таких высказываний, после всего пережитого, выгорел разум, остался лишь материнский инстинкт.

На аллее Камня, вот ведь название! Не надо и придумывать, немного в стороне лежит огромный валун, наподобие Софиевского Камня смерти, который, если верить легенде, при работах опрокинулся и…

У графа Потоцкого на два десятка крепостных стало меньше. Но граф ничего не жалел для любимой Софьюшки, камней-то таких и не очень много, а крепостных полно, граф их и не считал, больше там на два-три десятка, меньше ли, какая разница? Лишь бы в имении пруды и озёра были, ручьи текли, фонтаны журчали разные, деревья диковинные со всех окраин земного шара росли в дендрарии.

В назначенное время Елена Олеговна вступила на первые плиты аллеи. Между делом, надо отдать должное красоте этого места — аллея была ухоженная, гостеприимная и даже уютная. По обеим сторонам росли рябины и лиственницы, кое-где виднелись молодые сосенки. Газоны подстригали триммерами, повсюду стояли лавки без спинок, зато с забетонированными намертво основаниями — захочешь, не сдвинешь!

Солидные лакированные берёзовые бруски, прикреплённые на совесть к чугунным основаниям, подчёркивали незыблемую стабильность и пресекали всяческие крамольные потуги куда-то перенести, развернуть и т. д., возникающие обычно у сверхэнергичной молодёжи. Но и они вид не портили, странным образом как-то вписались, или уж привык людской глаз не отмечать такие монументализмы, кои имели практическое объяснение, понятное умудрённому в жизни индивиду.

К досаде Елены Олеговны все лавочки были заняты. Она прошла аллею до конца и убедилась — даже здесь, в сущей, казалось бы, мелочи, провидение было настроено к ней исключительно равнодушно. Приученная выполнять точно до запятой приказы и требования начальства на работе, она даже не задумалась что-либо и здесь изменить. Так и прохаживалась по аллее в поисках свободной лавки, но лавки никто и не думал освобождать. Одну оккупировала молодёжь, другую, наоборот, старушки дружной стайкой. Тут же чинно выпивали в самом центре три товарища, недалече целовалась парочка, там играли в карты, рядом бренчали на гитаре и никто ни на кого не обращал внимания. Неизвестно, сколько бы она ещё так бродила неприкаянной сомнамбулой, но откуда-то возникшая стайка роллеров, проезжая, зацепила метким словом великолепную пятёрку картёжников сразу послеармейского возраста, да ещё при этом уронила бутылку пива, мирно стоявшую на асфальте. Те, взревев о неуважухе к святому, в частности к погранцам, сунули карты в карман, в два глотка допили пиво и кинулись в погоню! Ну, а что им, бывшим пограничникам, привыкать что ли кого-либо преследовать! Они заодно и службу вспомнят.

На свободную лавку тут же присела Елена Олеговна, но к её неудовольствию следом моментально плюхнулась ещё какая-то толстая баба с пакетами, корзиной и немалой сумой. По-хозяйски расположив весь этот скарб, похожая на крестьянку с пригородного поезда баба, наконец, обратила внимание на соседку.

— Рассказывай! — неожиданно сверкнули острые глаза, — Хану знаешь! Ну, вот и давай, всё что на уме выкладывай!

Кое-как сформировав мысли, Елена Олеговна постаралась толково, с нужными деталями обрисовать ситуацию, при этом эмоции сдерживала, всё, как учили.

Выслушав её, баба с минуту молчала. Положила руки на корзину, закрыла глаза и вроде стала чуть покачиваться, будто подчиняясь такту звучащей внутренней мелодии, но, может, это и показалось.

— Вижу, не врёшь. Прикрывают твоим двух шлепков коровьих. Правда, у одного из них папаша непростой. Да и второй из семейки со связями, но это здесь, в жизни этой, они кто-то…  — непонятно проговорила тётка, — ну да наши всё равно будут. Ладно, завтра пойдём к следаку, посмотрим на этого карася. Жди дома, — она встала и стремительно удалилась прочь, освободив лавку.

Следователь районного следственного отдела Климкин, не выспавшийся и злой как тысяча шакалов, шёл по коридору, машинально кивая коллегам, попадающимся навстречу.

В последнее время что-то слишком много поганых мелочей стали портить ему кровь, то машину поцарапают, то сыну в школе нос разобьют, младшей, простите за выражение, новое платьишко дерьмом изгваздали. Пришла домой вся в слезах и с таким амбре!

Какие-то мальчишки цыганской наружности обкидали. Странно, никогда здесь раньше не вертелись цыгане. Конечно, та в рёв, платье выкинули, а она вот уже три дня дома сидит, на улицу не выходит, насмешек боится больше чем этих мелких золотарей цыганских. Детвора такая жестокая!

А вчера среди ночи, разбив большое стекло, в комнату влетела огромная сумасшедшая ворона! Устроила жуткий переполох, всех домочадцев напугала, перебила кучу всего, нарезая круги по комнате и хрипло каркая, изгадила всё, что можно, и улетела в разбитое окно.

Жена и дети до утра не спали, обсуждали небывалый случай. Климкин успокаивал, говорил о незначительности выходки одной из врановых, у которой просто перемкнуло что-то в башке безмозглой, даже вспомнил случай, как такая же ворона врезалась в лобовое стекло на полном ходу. Стекло пошло трещинами, приятель, чья была Хонда, пошёл пятнами и неформативной лексикой, но поездку пришлось прекратить и вернуться, благо отъехали недалеко. Климкин вроде бы удивился, стекло в общем целое, могли бы доехать, но хозяин машины кратко, но ёмко объяснил — дурная примета, лучше дома сидеть! Правда домочадцам он приврал что, было всё благополучно, всё нормально и не обращали бы они внимания на эти пустяки, мол, вообще ничего не случилось и т. д.

Вдобавок ко всему и на службе начальник стал интересоваться, чрезмерно на взгляд Климкина, как тут, да как там дела? Ему одно подавай, нужным людям другое. Вот и вертись, понимаешь, в таких условиях! Мд-а-а, сложное время, как жить дальше? Он только вздыхал сокрушённо и продолжал в том же духе жить, служить и делишки свои проворачивать. Ещё хорошо, с этим Трухловым время есть, пока конкретно не спрашивают, Климкин надеется всё-таки додавить его. Он уже и в камеру подсадного блатняка перевёл, пусть этого упрямца попрессует. А пока ни мотива, ни доказательств, один свидетель, купленный роднёй сынков-беспредельщиков, да и тот ненадёжный. Копни поглубже — поплывёт как миленький! Это ему, Климкину, копать не резон — уплачено! А другим? Если он время протянет, или мамаша его путного адвоката наймёт, всё! Вскроются процессуальные нарушения, передадут другому следователю и до суда не дойдёт! Он-то отвертится, ну влепят выговор, а вот люди нужные огорчатся, и последствия могут быть гораздо хуже.

На лавке напротив его кабинета сидели две женщины, обе активно не понравились следователю, особенно та, в чёрном платке. Одна-то — мать Трухлова, он её узнал, вторая — незнакомая, и он насторожился, правда, на адвоката она не тянула, типаж не тот.

— Вы ко мне? — не здороваясь, обратился он к женщинам, — через десять минут освобожусь и приму.

Пройдя в кабинет и едва успев поприветствовать коллегу Ржезача, капитана делящего с ним их кандейку, (так они между собой называли свой кабинет), он с неудовольствием узрел, как следом сунулась любопытная рыжая башка.

— Вам чего? — поинтересовался Ржезач. Вообще-то, его для удобства коллеги именовали Ржач. И кратко, и отражает суть, тот ещё любитель похохмить.

Башка обшарила кабинет глазами, пробормотала невнятно об ошибке и поисках какого-то начальника и исчезла.

— Видок у тебя, товарищ Климкин, не того! Не внушает здорового оптимизма и веры в твоё светлое настоящее и перспективное будущее!

— Зато у тебя оптимизма на бригаду хватит, — буркнул следователь, раскладывая бумаги на столе, — и лыбу убери, сейчас пара баб придёт, тут слёзы начнутся, истерика.

Так что, не впишешься ты со своей жизнерадостностью в сей колорит.

Инспектор Ржезач хотел что-то возразить, не в правилах оного было отступать в словесных баталиях, но вдруг побледнел, схватился за живот. На лбу выступила испарина, и он, скрючившись, враскоряку, бочком как краб, молча и стремительно покинул кабинет.

Проводя удивлённым взглядом коллегу, Климкин взялся было за бумаги, но дверь распахнулась и вошла та, вторая, в чёрном. Спокойно и уверенно проследовала до стула, не спеша, с достоинством уселась и подняла глаза на опешившего от такой наглости следователя.

— Я вас не вызывал, выйдите и подождите в коридоре, когда освобожусь…

— Заткнись и слушай! Тоже мне министр картофельный! Освободишься ты не скоро, это я тебе, опарыш, обещаю, баланда ждёт своего героя.

Глаза-сканеры прожгли до печёнок продажного служителя юстиции, тот непроизвольно поёжился, но система за двенадцать лет службы подковала его, и, хотя интуитивно он прочувствовал опасность, характер терять не собирался.

— Я вот вас сейчас в камеру определю по-быстрому, суток на пять. За хамство к представителю власти при исполнении служебных обязанностей, посидите, подумаете, а потом поговорим.

— Да ладно! Это ты, купленный-перекупленный червяк ничтожный, мне ещё и угрожать смеешь! Власть! Обделаешься всласть! Деньги-то ещё не истратил? Серебряники, за Трухлова полученные? Так верни скорее, не пригодятся тебе деньги-то эти! Нет, надо, пожалуй, тебя в психушку определить, для всех удобней будет! Ничего, поколют тебя заморыша годик-другой, глядишь, и жизненные ценности изменятся!

— Вы, гражданочка, что-то путаете меня с кем-то, кабинет мой с базаром полным клух-колхозниц! Здесь я всякого повидал и наслушался! Врывались сюда бывало бойкие, орали, угрожали! Уверяю вас — не тот случай! Потом смотришь, неприятности у людей сплошные, бойкость куда девается, а посидят чуток, совсем понятливые становятся…

— Ошибаешься, мозгляк! Такого твой кабинет, пока твой, но это мы быстро исправим, ещё не видел. Неприятности сплошные у тебя уже есть, будут ещё масштабней, устроим чрезвычайно легко! Оскал твой уберём мгновенно, клыки-то выбьем враз, будешь знать, тля продажная, на кого хвост поднимать!

Климкин понятливо кивнул, хотя произвела впечатление эта тётка на него гнетущее, но отступать он и в мыслях не держал. Протянув руку, пододвинул телефон, не спеша, даже показательно лениво, стал карандашом набирать номер. Номер почему-то не набирался, карандаш выскакивал из цифровых ячеек, попробовал пальцем, но рука вдруг онемела и повисла.

Тётка в чёрном насмешливо наблюдала за ним. Самое странное, он не почувствовал страха, наоборот, упрямый азарт — кто кого! Разминая руку и с облегчением ощущая как возвращается чувствительность, (вот ведь нервы, ну нельзя так нервничать), он, в свою очередь, наблюдал за чёрной. Гипнотизёрша, видимо, экстрасенша какая-нибудь, на оладьи ртуть им вместо варенья! Лады, разберёмся, дай срок. Вернее, надо будет, и срок дадим! Мы лучше дадим!

— У тебя один день, — буднично произнесла посетительница, поднимаясь, — если Трухлов через это время не выйдет из следственного изолятора, пеняй на себя!

Глядя на захлопнувшуюся за незваной и крайне неприятной бабой дверь, растирая руку, следователь впервые озадачился: мамаша Трухлова не зашла, эта же особа производит впечатление осведомлённой дамы, к тому же взгляд безбоязненный. Так себя ведут те, кто за спиной чувствует нехилую поддержку, надо выяснить кто такая, причём, срочно.

Он выглянул в коридор, точно, уже на выходе с их этажа мелькнула эта чёрная дама и мамаша жертвы. Он бросился лихорадочно накручивать диск, звонить операм на предмет слежки за этими бабами.

Через полчаса вернулся Ржач, несколько бледный, но просветлённый и лёгкий, словно воздушный шар. Климкин недобро на него покосился, но ничего не сказал. Непривычно и несвойственно для него, но молчал и Ржач, уселся на своё место, стал просматривать дела, не было обычных подначек и шуточек, анекдотов и трескотни про баб.

Тем временем опера объекты приняли, и каждый повёл своего, ибо они по выходу сразу разделились. Опер, который следил за Еленой Олеговной, добросовестно довёл её до дома, потом пооколачивался во дворе, сыграл с одним пенсионером в шахматы, с другим поломал голову над кроссвордом и, убедившись в бесполезности дальнейших бдений, отправился попить пивка с чистой душой.

А вот его коллеге не повезло. Нет, сначала всё шло по-накатанному, чёрная дама весьма заметная издали, прекрасно читалась, а опер был опытный топтун. С невыразительным лицом, среднего росточка, в руках кепочка «одень-сними» — абсолютно непримечательная личность. В кармане рубашки очки из этой же серии, другим словом, должный уровень маскировки для этого объекта был соблюдён. Без труда он сопроводил даму на вокзал, легко сел следом на пригородный поезд, не утруждаясь особо, проехал шестьдесят километров и вышел следом на какой-то станции. Дама впереди шествовала чинно, словно парусник при лёгком бризе, агент Осин, так была фамилия опера, тоже не спешил. Читал по пути названия улиц, объявления, качал головой от удивления! А удивительное, действительно, было! Вот, к примеру, станция называлась ни много ни мало — Уклейма Разделочная! А улица сразу за вокзалом! Требушная! А рядом проходит Пурхдезитова! Это же в какую похмельную голову пришло такие названия прилепить? Склады Винчуевские!

Осину почудилось попадание в параллельный мир, в отражение от зеркал комнаты смеха. Спохватившись, поддал ходу, «чёрная» мелькнула у толпы возле пивной бочки и исчезла. Тогда он заспешил следом, но буквально тут же неудачно врезался в рыжего парня с кружками в обеих руках, который шёл от бочки в поисках удобного местечка. Кружки полетели на землю, содержимое удачно выплеснулось на агента и частично на парня. Следящий проворно прошмыгнул мимо рыжего, но врезался в волосатого мужика и тоже с пивом. Получив дэпэ пенного на рубашку и брюки, увеличив счёт выбитым кружкам и очень ловко извернувшись от взревевшего волосатого, он, было уже, улизнул от мести орущих благим матом пострадавших, но, видимо, запас везения для него на сегодня закончился. Незадачливый опер зацепил ножку летнего стола, и полетели ещё кружки, обрывки газет с вяленой рыбой, мат стал гуще и желающих на сатисфакцию добавилось. При этом агент Осин потерял на мгновение ориентацию в пространстве и немедленно получил душевный футбольный пинок в корму. Полетев навстречу подставленным кулакам лишённых пива жаждущих, он и не надеялся на амнистию. И это было правильное решение, ибо толерантным этот взбулгаченный коллектив любителей Жигулёвского светлого назвать было нельзя. Поэтому, получая по рёбрам, по голове и прочим частям тела, закрываясь по мере сил, он стоически переносил тяжесть бытия, понимая про настрой общества, как крайне негативный, пока особенно удачный удар мстительного рыжего не отключил ему сознание.

Невезучий соглядатай пришёл в себя от энергичного потряхивания, оглядевшись, увидел родные погоны. Вот только он, почему-то сидя на грязном асфальте, подпирает спиной вокзал, а перед ним два дружелюбных сержанта постукивают по ладоням резиновыми демократизаторами.

— Што, гражданин? Прогрессируют жизненные осложнения? А других спальных мест мы не приемлем? Вставай, падаль!

Двух гостеприимных ударов по организму лечебными дубинками хватило для моментального прихода в себя.

— Послушайте, вы чего? С ума тронулись? — кривясь от боли и душевных мук, поинтересовался гражданин, — своих бить! Наверняка транспортники Уклеймские?

Сержанты переглянулись, — не поняли, что ты вякнул?

Послышались глухие удары по мягкому и короткие восклицания.

— Хватит, хватит! Я всё понял! — вклинившись в паузу и подняв руки, воскликнул задержанный, — у меня в заднем кармане удостоверение, позвольте, господа сержанты, я его достану…

Но удостоверения не оказалось ни в заднем, ни в каком другом кармане.

— Нету… . Неужто потерял? — жалобно проблеял самозванец, растерянно глядя на добрейшие улыбки вокзальных стражей порядка. Посчитав сравнение с господами за оскорбление, наглую ложь представителям власти при исполнении непростительной, сержанты незамедлительно увеличили дозу внушения наглецу.

Когда, наконец, его под руки привели и кинули в здешний обезьянник, после всех злоключений опер Осин напоминал собой овощ. Его многострадальный организм кинули на бетонный пол, как мешок с фаршем, и удалились.

Широкая скамья была занята честными сидельцами, ещё двое сидели на корточках спинами к шершавой стене, и, когда к ним кинули этого окровавленного субъекта, поднялся ропот.

— Слышь, начальник! Куда ещё-то! Места и так нет!

Сержанты и дежурный, не обращая внимания на вопли маргиналов, удалились с сознанием честно выполненного долга перед отчизной.

Уже под утро Осин пришёл в себя и первым делом застонал от боли. Боль была везде, болело всё, что могло болеть! Руки, ноги, лицо, рёбра! Потом он скинул, хватило силёнок, с себя чьи-то ноги в дурнопахнувших ботах, кое-как присел и долго приходил в себя.

Когда его повели на выводку в туалет, он потребовал кого-нибудь из оперов, следователей или дежурного офицера, за что получил профилактический допудар по почкам и бесплатный совет не выступать без аплодисментов.

Наконец, во второй половине дня ему удалось привлечь внимание дежурного капитана. Он представился, продиктовал номер их отдела, отдельно номер начальника оперов и попросил дозвониться. В противном случае разбирательств и санкций не избежать, он всё-таки опер горотдела, а тут нарушений не на одну статью, так, зачем усугублять? Дежурный проникся и побежал советоваться с начальством, то выслушало и, подумав, решило подождать до вечера. Его зам едет по делам служебным в город, в свободную минуту заскочит в этот отдел и всё разузнает, а там решим по результату. Единственное улучшение для Осина состояло в переселении с пола на скамью, самый краешек которой освободился. Туда он, кряхтя и постанывая, ввинтился и затих, ожидая дальнейшего развития событий.

Звонок о пропаже опера неприятно поразил Климкина, звонил их начальник, майор Бреев, срочно приглашал зайти к ним. Выяснилось, последний звонок от агента поступил с вокзала, на этом всё, бесследно исчез. Связь пропала, дома не появлялся, на службу не пришёл! Может, Климкин объяснит, что за объект такой роковой, коли даже опытные опера испаряются словно спирт из мензурки!

Климкин честно поделился немногими знаниями о даме в чёрном. Предупредил о возможных связях оной. Уж слишком уверенная в себе дама. Вдобавок поделился ощущениями об исходящих от неё опасных флюидах.

— Баба эта, наверняка, гипнотизёрша. Ржача вывела из строя легко! У меня телефон отказал, когда звонить захотел, заработал после её ухода. Непростая баба!

Он немного покривил душой, руки ему она отключила, а не телефон, но шёпот за спиной о дурке после таких заявлений и так обеспечен. А это неприятно очень, зачем усугублять! Про Ржача и телефон пусть плетут что хотят, лишь бы он на обочине с краю!

Рассыпались опера искать коллегу, весь личный состав бросили на поиски. ===!!!!!!!!!!!!

В это время внезапно к Ржезачу зашёл дружище Вронче из транспортной полиции, давно не навещал он старого друга. Тут вот приехал по службе, вопросы служебные закрыл и решил проведать верного товарища, о делах личных покалякать. Ржезач хоть и удивился маленько, но поставил чайник, достал печенье, в пакете развесных конфет и стал слушать майора Вронче о доблестной службе, о второй женитьбе, о покупке лодки с подвесным японским зверем и о многом всяком разном. В самый кульминационный момент рассказа под вкусный чаёк о героическом задержании банды картёжников в поезде дальнего следования Москва-Владивосток, влетел растрёпанный Климкин, схватил какие-то бумаги со стола и опять умчался. Врончев сбился, отхлебнул и поинтересовался, что это следак бегает, как настёганный? Узнав о пропаже опера, удивился, совсем обнаглел этот криминал, давить их надо! Ржач в деталях, которые знал, рассказал об Осине, о внезапном исчезновении. Вот уж скоро как двое суток нет известий, если до завтра не объявится, всё! Выйдет за рамки отдела, проверки, расследования, трясти будут по полной! Ну да что Врончеву объяснять, не новичок в системе, сам всё знает. Тот внимательно выслушав, покивал головой, ну да, ну да, знаю, конечно, и спешно стал прощаться.

Через пару часов, выскочив из машины, Врончев опрометью зарысил к начальнику. После часа тягостных размышлений, офицеры нашли выход.

Пригласили самого пожилого и умного старшину, отдали приказ, в детали не посвящали. Старшина всё понял правильно и только кивнул, мол, будет исполнено.

Уже под вечер дверь обезьянника лязгнула, чуть слышно прозвучало приглашение Осину на выход. Немногочисленная часть бодрствующих сидельцев проводила счастливца равнодушным взглядом и опять завалилась дрыхнуть.

Пожилой старшина вывел его через другую дверь в закрытый двор, подошли к стоявшему там уазику. Старшина открыл дверцу, достал плоскую фляжку и отвинтил крышку-стаканчик, участливо посмотрев на болезного, плеснул и, протягивая ему, произнёс, — намахни чутка, полегчает.

Тот безропотно намахнул и полез в машину, расположился поудобней на заднем сиденье, старшина сел за руль, больше Осин ничего не помнил.

На следующий день мрачный Климкин только ввалился в кабинет, как его тут же вызвонил Бреев и пригласил к себе.

— Парк напротив, знаешь? — без предисловий спросил он следователя.

— Ну, знаю, конечно.

— Сегодня утром там, на лавке, наши пэпээсники нашли Осина.

Климкин похолодел.

— Слава создателю, живой.

Климкин оттаял.

— Только избитый весь, места живого нет. Не помнит ни хрена, сейчас вообще без сознания. Лежит в больнице, я одного нашего поставил дежурить. Как очнётся, нам сообщит, а ты съездишь к нему, покалякаешь, лады?

— Лады. А кто нашёл, с теми поговорить?

— Да без толку. Они его и не узнали поначалу. Валялся на лавке, грязный, в крови весь. Что-то хрипел про уклейку какую-то. Вызвали врачей, те стали спиртом лицо протирать, вот тут и признали его.

Вернулся к себе Климкин в гнетущем состоянии духа, сутуло сел и тяжело задумался. Ночью опять снилась всяческая неприятная бодяга, у жены разболелся зуб, недавно залеченный за деньги. У пацана в школе выкинули дорогой учебник английского из окна. Ох уж эта школа, перпендикуляр им в угол! Надо сходить, а то малолетние бандиты совсем распоясались, сын уже в класс ходить не хочет. На службе с опером этим непонятки, неизвестная баба в чёрном, опасная как змея! Нерадостно всё это, ох как нерадостно.

— Вызову-ка я Трухлову, она эту чёрную привела, значит знает. Надавлю на неё, всё расскажет! Как же я раньше не догадался, вот бездарь! — осенила следователя здравая мысль, и он схватился за телефон.

У Елены Олеговны в это время находился Хана, он приехал вчера вечером и сразу с вокзала к ней. Сейчас они сидели на кухне, пили чай с вареньем и держали совет, как быть и что делать. Конечно от Елены свет Олеговны, как советчицы, толку было мало, скорее информацию от неё Хана получал на уровне домохозяйки, но читал между строк и делал свои выводы, прикидывал расклады по своим возможностям. Его пока не дёргала сила Фаины и её воинства, предоставлен был сам себе и это его устраивало. Имелись мыслишки, но для этого ему надо было выйти на местного авторитета, а у него, как назло, из этих краёв нуль целых минус квадрат, говоря грамотным языком математики.

Вскоре Хана ушёл, взяв запасной ключ на всякий случай, решил прогуляться по пивным, где всегда можно найти кого-нибудь из контингента. Нет, какой-либо чухан ему, конечно, не нужен, но всякие личности мелькают в подобных заведениях, может и повезёт.

По пути сделал звонок Бузому, тот обрадовался, орал в трубку, что ждёт Германа в Тайланде, они с братвой уже пару недель там тайландятся по полной. На вопрос Ханы, есть ли у Бузого в этих местах выходы на авторитетных личностей, ответил, нет. В тех краях у него не на кого выйти с толком, он сожалеет, но не может помочь.

Хотя, советует спросить у Дарьяла, возможно, тот чего-нибудь подскажет, сиделец со стажем, полстраны знает.

Точно, Дарьял! Не медля, Хана набрал недавнего оппонента с малой родины.

Надо отдать должное, тот так был изумлён звонком этого неуязвимого Залётного, что даже через сотни километров Хана ощутил это изумление, и если был хмель у авторитета, то выветрился он чрезвычайно быстро. Хотя, рассудить по правде, любой бы был удивлён, шкалы не хватит! Отправили Залётного туда, куда местные не совались, оттуда не возвращались, один Лихо такой там ужас наводил на всю округу, что вокруг их образовался некий оазис с явным людским дефицитом на несколько километров, да шипит его мерцающая душа плевком на горячем утюге!

А они с Руди тогда ранним утром улизнули не хуже разведчиков. Рыжий провёл какой-то тропой через чащобу, вышли на поляну к мерно рокочущему мерседесу с тонированными стёклами, угнездились и тут же по еле заметной сельской дороге умчались.

Через несколько минут выскочили на трассу, а там после недолгого путешествия их к самому дому доставил неразговорчивый водила в коричневой кожаной кепи, из-под которой видны были только усы и нос. Поэтому и неудивительно, что все в деревне не сомневались в участи Ханы, сгинул человек и всё тут! Особенно горевал мариман Флоцман и неоднократно поминал добрым словом брательника, заступника и душевного парня Залётного!

— Да, Залетный! Умеешь ты удивить! — наконец обрёл связную речь Дарьял, — сейчас-то тебя куда занесла нелёгкая? Всё в приключениях? Ни минуты покоя? Ну не живётся людям спокойно, неймётся им чудны́м созданиям!

Когда Дарьял вылил все первичные эмоции, разговор пошёл более конструктивный.

Выслушав просьбу Ханы и пару минут подумав, он продиктовал номер некоего Морева Б.А. по прозвищу «Бакен». Пообещал сам звякнуть, предупредить этого Морева.

Ну, а в разговоре, если того не будет, для его окружения может ссылаться на него, Дарьяла. Он убеждён, наверняка помогут.

Выждав час, Хана набрал Бакена, тот, уже будучи в курсе, продиктовал адрес. Сговорились встретиться вечером, в неформальной, так сказать, обстановке.

Буквально через пять минут после ухода Германа в квартире Елены Олеговны раздался уверенный звонок. Та, открыв дверь, увидела знакомую рыжую шевелюру Руди. Как и в прошлый раз, не глядя на неё, он в полголоса проговорил:

— Через пятнадцать минут выйдешь во двор и сядешь в такси. Молча. Без вопросов. Поедешь, куда повезут.

И тут же стремительно запрыгал вниз по ступенькам. Елена Олеговна без лишней суеты, уже привычно не думая, собралась и вышла во двор. Когда такси выезжало со двора, навстречу ей попалась сине-жёлтая полицейская машина с мигалкой на крыше.

Климкин с нетерпением ждал, вот-вот должны сейчас привезти Трухлову на допрос.

За то, что произошло с их опером, должен кто-то ответить, только нужно перестать миндальничать с этими бабами. Он был уверен, Осин пострадал из-за слежки за этой чёрной ведьмой, он на себе прочувствовал силу её чар. Ну, ничего! Сейчас Трухлову он размотает, кто эта такая таинственная в чёрном, выяснит, ну а потом плотненько и ею можно заняться. Каково же было неприятное разочарование, когда наряд приехал пустым. Дома никого не оказалось, соседи показали, уехала незадолго до их приезда на такси неизвестно куда.

Климкин в сердцах шарахнул кулаком по столу так, что удивлённый Ржач поднял голову.

Как раз вовремя, дабы принять летящий двухсотграммовый гранёный стакан на свой интеллектуально невысокий лоб.

Стакан разлетелся вдребезги, на лбу забагровел, словно штамп на чистом листе, исключительно чёткий след. Непостижимым образом рубчатый графин, наполовину заполненный водой, накренясь, проехал до края стола и рухнул на пол, устроив небольшой взрывчик и образовав лужу. Ручки, карандаши, ножницы и всяческая канцелярская мелочь тоже внесли свою лепту в суматоху, разлетелись по всему кабинету, и даже что-то вылетело в открытое окно. Буквально сразу снизу донёсся чей-то добротный мат.

— Это невозможно! — прошептал бледными губами Климкин, — не может стакан летать, а графин бегать вопреки физическим законам.

Бедный Ржач, пошатываясь и держась за красный лоб, поднялся и пошёл, было, к дверям, но заскользил на луже и рухнул, ударившись затылком о край стола. Сильно приложился, от души, дёрнулся и затих.

— Нет! — спазм перехватил горло. У пытающегося закричать Климкина получался не то всхлип, не то хрип. Полупарализованный ужасом он кое-как поднялся и доковылял, соблюдая меры предосторожности, пример Ржача лежал перед глазами, до однокабинетника. Очень осторожно помог тому подняться и усадил на стул. Капитан, морщась, сел, стал водить круглыми глазами по потолку. Чтобы он скорее пришёл в себя, Климкин решил предложить воды товарищу, схватил второй стакан, но воды не было.

Пустой взгляд Ржача опустился на коллегу, увидев стакан в руках палача, он схватился за голову и горестно взвыл, приводя в ужас тех, кто это услышал. Поднявшись со стула и шатаясь на нетвёрдых ногах, он сумел-таки покинуть опасный кабинет.

Климкин не возражал, он сидел в ступоре, душа накинула щеколду, задвинула засов и, повернув ключ на два оборота, уединилась и не встрепенулась даже, когда дверь распахнулась, и влетели рассерженные коллеги, а коллег было много. Одни прибежали снизу, другие из соседних кабинетов, примчался и его начальник собственной персоной, и все начали орать! Орали громко и долго. А он отрешённо смотрел на них, не выходя из релакса, слушал и размышлял о чём-то возвышенном. Он не понимал этих людей, ну чего топтаться здесь в грязных сапожищах, уборщица только пол вымыла, а эти ввалились и развопились! Дела житейские, никчемные, пустяковые, и вообще всё тлен и мишура. При этой удивительно простой и гениальной мысли его искренне пробило на слезу покаяния!

Он всенепременно и немедленно решил поведать о своей неправедной жизни, решил признаться в любви к ближнему и к дальнему, к незнакомым и недругам, даже к коллегам и начальнику! Влетевшие в кабинет злые люди, готовые сказать Климкину о его отчётливой неправоте и, если будет нужда, сделать внушение, но, вглядевшись, умолкали и тихонько покидали кабинет. На них смотрел счастливый человек, сердце его переполняла радость, он улыбался сквозь слёзы, всем кивал и даже обмочился, видимо, по причине переполнявших его чувств.

Брееву, начальнику оперов всея этого отдела, сообщили о пришедшем в себя Осине. Быстро схватив машину, тот помчался в госпиталь, нужно как можно быстрее из первоисточника услыхать всю подноготную.

Приехав, он сразу кинулся в палату, у дверей дежурил друг и коллега Осина, поэтому зашли вдвоём. Медсестра предупредила, что больной очень слаб, времени минут десять, не больше, и вышла.

— Дружище! Кто тебя? Что помнишь? Как было?

Повреждённый слабым голосом стал рассказывать. Поначалу всё шло логично, до той станции, где вылезла эта тётка, а следом за ней и он.

— Как ты говоришь, она называется?! Уклейма! Какая Уклейма? Разделочная?!

Бреев задумался, посмотрел на здорового коллегу, тот недоумённо пожал плечами.

Дальше больной понёс такое, что оба сотрудника из его родного отдела только переглядывались. Бреев уже и не пытался записывать. Да и писать бредятину про харчевню «Весёлые ужимки», что на вокзале, про акульи бутерброды, про рыжего мазурика у бочки с пивом под названием «Пиво жёлтое ослиное» было неразумно.

Также про диковинные названия улиц, переулков, про дома с пятизначными номерами, да и про коллег из транспортной полиции, которые его просто так избили. Мало того, что избили, так ещё и затащили в темницу сырую с плакатом у входа «Для орлов молодых». Всё это отражать в рапорте как-то не хотелось. При этом горе-опер категорически не помнит, зачем его туда понесло и как оттуда вынесло.

Сочувственно попрощавшись, пожелав скорейшего выздоровления, при этом сильно в душе сомневаясь в благоприятном исходе, сотрудники покинули палату в мрачном недоумении. По приезду в отдел Бреева неприятно поразили ещё одной новостью, — Климкина увезли в дом «скорби и печали», мужик уверенно спрыгнул с ума на виду у всего коллектива.

* * *

Елену Олеговну привезли на карьеры и велели погулять пару часов. Если никто не подойдёт к ней за это время, пусть спокойно ждёт, за ней приедут. Сказав это, водила развернул такси и уехал.

Привыкшая безропотно подчиняться Елена Олеговна пошла прогуляться. Поднявшись на песчаную сопку, она замерла в восхищении — далеко внизу зелёным кратером виднелось огромное глубокое озеро. Несмотря на хорошую погоду, народу было мало, тусовалась группа молодёжи на велосипедах, несколько рыболовов, да деревенский мужичок, он же козий пастух с выводком подопечных двурогих стадом с десяток.

Козы с удовольствием прогуливались по песчаным горам, жевали колючую траву, пастух с аналогичным удовольствием возлежал на мягком песке, посасывая пивко из полторашки. Идиллия полная!

Сколько же лет она не была здесь, точно и не сообразить. Вот, что значит вдали от города, почти двадцать километров, здесь потому и не изменилось почти ничего.

Всё такой же свежий воздух, нет такого движения как в городе. К карьерам вела пыльная сельская отворотка в пару километров. Трасса же асфальтовая была оживлённая, но сюда мало кто заезжал, в основном пролетали мимо. Чуть дальше вдоль Волги шли изумительные сосновые боры, вот там и кучковался отдыхающий от городской пыли и стрессов народ.

Гуляя и любуясь, Елена Олеговна не заметила, как пролетело время, вот и машина та же самая подъехала, жёлтая в шашечках, таксист вылез и призывно машет рукой. И вдруг она впервые за много дней почувствовала голод. До этого и не замечала, что в тарелке на завтрак, есть ли обед, всё машинально, как механизм неодушевлённый. А вот погуляла на природе, как будто чуть отлегло на душе, боль головная ушла куда-то, и сердце железная лапа не сжимает.

* * *

Почему Бакен? Хана примерно понял, когда подъехал к дому авторитета. Ухоженный особнячок стоял на самом берегу небольшой гавани с деревянным пирсом с привязанными по обе стороны лодками, катамараном, гидроциклом, парой катеров и даже небольшой яхтой. А на выходе из гавани в реку качался на волнах огромный красный бакен, помигивая то зелёным, то синим цветом. Особенно впечатляло это зрелище вечером и ночью.

У ворот стояли несколько машин, видимо, у Бакена были гости, но Хана приехал ко времени условленному и поэтому без смущения вошёл в приоткрытые ворота. Не успел сделать и несколько шагов, как к нему устремились пара дюжих бронелбов в безукоризненно отглаженных костюмах, ещё один нарисовался, не сотрёшь, у дверей особнячка. Хана остановился в метре от этих здоровяков и внимательно стал смотреть, и внимательно приготовился слушать. В отличие от этих ходячих манекенов, одетый в простые джинсы и ветровку он, однако, не испытывал комплекса и смело смотрел в глаза этим быкам. Тем это явно было не по характеру, они привыкли к боязни и почитанию, а тут какой-то овощ, ниже каждого из них на голову, осмеливается смотреть на равных!

Демонстрирует таким самым наглым образом пренебрежение к страху и полное отсутствие уважения к стрельцам, да не простым, а приближённым к самому хозяину!

— Слушаем вас? — пророкотал тот, который выше всего на полторы головы.

Второй, это который выше на две головы, согласно кивнул, мол, действительно, слушаем.

— Мне бы к хозяину, — мирно произнёс Герман, всё-таки люди на работе, он их понимает.

— Тебе назначено?

— Бакену скажи, от Дарьяла привет ему, — проявился Хана. Так до завтра можно стоять, время терять, а он этого и в мыслях не держал.

«Костюмы» смерили его ещё раз недобрыми взглядами, потом один направился к стоящему в дверях, вполголоса кратко переговорил, и, возвернувшись, гостеприимно, но без душевной теплоты произнёс, — проходите, вас ждут.

Когда Хана увидел Бакена, еле удержал улыбку, хотя Дарьял и предупреждал его о неком пунктике своего лепшего корефана, но тем не менее… Полненький мужик чуть выше среднего роста сидел в кресле во главе стола в окружении джентльменов в галстуках и с безупречными манерами. На хозяине же была порванная тельняшка, на загорелой шее златая цепь с огромным якорем, в зубах боцманская трубка, на голове капитанская морская фуражка ещё царского образца.

Мимо боцманской трубки, которую он посасывал вхолостую, вылетал отборный боцманский мат, заменяющий все, даже самые невинные слова. Наверное, шло какое-то деловое совещание, и повестка дня, видимо, не совсем устраивала хозяина, ибо в воздухе висела его матерщина такого смыслового сплетения, что дохли мухи, а любимцы — пара Гиацинтовых Ара, попугаев из Боливии, спрятались в расселину экзотического бревна, лежащего за бамбуковой рощицей.

— Вертел на… , и … хотел! На… , надоели как … кашалотов! Всё! … к … матери и … вам всем оптом и каждому!

В этот кульминационный момент появляется Хана, благодарные ему джентльмены, вытирая вспотевшие лбы и шеи накрахмаленными и благоухающими платками, покидают огромную совещательную и гостиную в одном флаконе.

Кивнув и показав на освободившееся кресло, хозяин выскочил из-за стола, помчался к зеркальному бару, схватил бутылку Лизини Брунелло ди Монтальчино 2007 года, дорогущего красного элитного вина. Звякнул большущий фужер, полетела выплюнутая пробка на мармолеумный пол. Сытенькое пузо, рваный тельник, изгрызенная трубка в зубах, семейные трусы до колен, на голове фуражка…  — вид был у дружбана Дарьяла весьма колоритный. Герману свет Валерьичу пришлось приложить немалое усилие, дабы не растерять деликатность и не улыбнуться. Хотя хозяину это было, похоже, до кренделей. Высосав фужер в один присест, он уставился на Хану.

Услышав тишину, из глубины вольера вылезли килограммовые красавцы попугаи. В метр ростом каждый, заскакали по насестам, по крупным веткам фруктовых деревьев, по брёвнам, там ещё и другие брёвна торчали из немалого бассейна, которого хватило бы для содержания гавиала. Если бы Хана знал, сколько отвалил зеленых за каждого Ару их хозяин, он бы точно сейчас расхохотался, убедившись в догадке — перед ним больной всем организмом! Расхохотался бы и ушёл. Но незнание облегчает понимание! Иногда.

— Итак, молодой человек, излагай, я весь внимание!

Хана, довольно связно и кратко, обрисовал ситуацию. Попросил помочь парню, насколько это возможно поддержать в хате, на крайняк. Сидит в местном СИЗО, ждёт суда, но дело внаглую пришито. Улик мало, вот и хотят его по полной запрессовать до сознанки.

— Вот козлы… , опарыши… ! … продажные, … , … ! … , … ! Я же знаю, как … , … , … ! Ну, … , ладно, я их … и вдогонку… на болте этих беспредельщиков!

Хана с уважением смотрел на этого мастера непечатного словца, попугаи опять попрятались. Полный эмоций Бакен вскочил и опять наполнил фужер красным элитным, выпил и от души хрястнул оным об какую-то статую! Посыпались дождём осколки фужера, слава прочному фарфору, статуя трещину не дала!

Немного угомонившись, хозяин схватился за сотовый. Через короткую паузу посыпалась привычная солёная матерщина, разбавленная феней, или наоборот.

Размахивая рукой с трубкой а ля кэптен, импульсивный Бакен, явный холерик, умчался через цветочную оранжерею во двор, но и оттуда хорошо были слышны его виртуозные речевые изыски.

Потом тишина пару минут, затем внезапно,

— эй вы шкетья подзаборная!

кондуктор сцапает вас враз!

едешь ты, в вагоне мягком, тёплом,

а поезд мчит нас на Донбасс!

Это, довольно громко, заорал рингтон на трубе хозяина. Хана только головой покачал.

Видимо, не вытравить из Бакена даже с годами любовь к народному творчеству!

— Узнал я про этого парня, — наконец появился авторитет, — сидит в хате, их пока с десяток, на сегодня там спокойно. Тит там смотрящий, знакомец мой. Ему передадут от меня маляву, присмотрит за порядком. Он ходок опытный, скумекает враз, если что.

— Спасибо, Бакен.

— Да ладно, было бы зачем. Дарьялу привет!

Обменявшись телефонами, дружески попрощались. Хозяин звал на вечерний шашлык, но Хана смог убедить его, не обижая при этом, в невозможности своего присутствия в данное время, а вот в будущем, если предложение в силе останется, с удовольствием. Бакен заверил, останется в силе.

Вечером за ужином Хана обратил внимание на некоторое оживление дальней родственницы. И ужин, что она сотворила, удался вполне, и разговор получился более живой, не такой тусклый да вялый, а повеселей, с надеждой на лучшее.

Елена Олеговна рассказала про карьеры, правда, никто не подошёл, зато нагулялась там, молодость вспомнила, отдохнула. Хана про себя усмехнулся, не просто так её туда отправили, Фаина зря ничего не делает, но ничего объяснять не стал.

Глава XII

Брюнетка с роскошным хвостом иссиня-чёрных волос не особенно и спешила. Цокали каблучки, мелькали стройные крепкие ножки, иногда она оборачивалась, и Кроиле чудилась её испуганная улыбка, растерянное лицо. Это распаляло его ещё сильнее, он — большой двухметровый монстр, зверь, в похоти своей беспощадный, ловкий и мощный! Впереди же маячила ладная фигурка чернявой, всё в ней было по вкусу преследующего её хищника, особая женская гибкость и округлость, подчёркнутая быстрой ходьбой. Милая мордашка, чёрные колготки, блеснувшие слезинки в её глазах, всё было, как он хотел, как мечтал найти её вот именно такой, сделать своей и только своей!

Он даже не ускорял прыти, чувствуя свою власть и наслаждаясь беззащитностью жертвы, растягивал удовольствие от предстоящего финиша, крался за ней бесшумно, вырастал тенью за её спиной, как только она отворачивалась. Казалось, каменистый туннель никогда не закончится, но забрезжил, наконец, красный свет, побежала быстрей всхлипывающая красотка, будоража воспалённый мозг и отключая в нём последнее человеческое, и он уже не замечал в вожделении своём изменений, происшедших очень быстро. Вылетев из туннеля в обширный зал, в круг, освещённый огнём огромного камина, хищник вдруг остановился, инстинкт подсказал! Он быстро пришёл в себя, увидел несоответствие, оно не помещалось в его сознании. Большие чёрные шероховатые плиты под ногами простирались далеко в необъятную глазом темноту зала, и всюду за границей света от пары факелов и каминного огня окружал мрак и холод. Преследователь почувствовал некое беспокойство и стал озираться по сторонам, стараясь осмыслить окружающее.

Туннель пропал, жертва, им намеченная и в один момент страх потерявшая, спокойно стояла у огромного стола и протягивала какие-то бумаги важному господину.

Что господин важный, Кроила почувствовал сразу.

— Вот досье на этого урода, пфальцгра́ф.

Мужчина в безукоризненном строгом чёрном костюме, взяв бумаги, стал читать.

Всё это действо происходило в тишине и весьма деловито. Озадаченный охотник на девушек понял, что-то не так, его не боятся, не воспринимают! Причём никак! Это надо пресекать хирургически больно, чтобы не было потом мучительно стыдно!

Он напружинился, готовый к прыжку, удавобарс, тигрокрыс, зазмеились в душе свирепые красные языки ярости, забился в нетерпении злой пульс, а с клыков брызнула ядовитая слюна…

Удар плёткой был нанесён мастерски, сбил с ног, рассек до крови плечо, враз охладил ярость и выбил чувственную дурь.

— Даже и не думай, мразь!

Красотка произнесла это лениво, но очень убедительно, сворачивая в кольца плеть. Спортивная красотка такая, хлёсткая!

— Тэк-с, Михаил Людвигович Ищук. Сорок один год коптит на грешной. Образование самое среднее. Работал сантехником, потом приёмщиком стеклотары… ага! Выгнали за систематическое пьянство. Так, дальше. Приставал к несовершеннолетней соседке с гнусными предложениями, отец девчонки сломал ему челюсть (молодец мужик!). Год в ИТК за мелкое воровство. Сейчас безработный. Прозвище Крои́ла.

— Несомненно наш клиент, пфальцгра́ф, немного осталось.

— Последний эпизод — лжесвидетельство. За тысячу долларов, полученных от семьи Залоцких, пошёл на оговор невинного человека. Тот сейчас под следствием, сидит в СИЗО. Из тысячи иудиных серебряников пропить успел одну двадцатую часть, остальные украли пока пьяный в подъезде валялся половиком пыльным. Мда… абсолютно никчемный куль дерьма, ни выпить, ни украсть! Вполне уверенный кандидат на дыбу, или на крюк под рёбра, но только в данном случае не возрадуешься, абсолютно никакой борьбы за эту мелкую душонку!

— Вы совершенно правы, пфальцграф, полное ничтожество.

В дополнение удар плетью по ничтожеству, оно жалобно хрюкнуло.

— Как бы вы поступили с ним, коллега? — тон пфальцграфа был ровным, немного задумчивым.

— В котёл его! В масле кипящем, пусть поварится немного, глядишь и поумнеет!

Из темноты стремительно вынырнул коричневый в наростах рогатый и со стреловидным хвостом, красноглазый трёхметровый ужас. Тотчас одна из огромных плит, сделав оверкиль, явила огромный котёл на пышущем жаром костре. Рядом с клокочущим котлом, с трезубцем в клешнях, сновал подобный парнокопытный ужас с таким же зазубренным хвостом, поддерживая огонь. Эта пара вселяла такое дикое безумие, что Кроила, не помня себя взвился ввысь и попытался удрать любым способом, пусть даже по воздуху.

Удары плетью и трезубцем пресекли изначально попытки этого потерявшего рассудок существа, потом добавили ещё копытами. От хищного монстра неукротимой мощи остался лишь жалкий скулящий сгусток плоти с блестящими глазами полных страданий и ужаса.

— Коллеги, погодите-ка. Может, дадим ему шанс?

Из темноты появился ладный рыжий парень, присел над сгустком.

— Тебе нужен шанс?

Сгусток заморгал отчаянно глазами. Да! Да! Нужен, только дайте.

— Ну, хорошо. Ты знаешь что делать. А для напоминания оставим тебе памятку, с ней не забудешь.

Из глаз брызнули слёзы благодарности, снизу прорвалась облегчительная струя и стало на миг совсем легко и хорошо. Он не будет кипеть в котле! Он будет жить…

Боль пронзила голову и мозг, Кроила погрузился в спасительную пелену забытья.

* * *

Утро следующего дня принесло Михаилу Людвиговичу неприятные ощущения.

Почему-то он проснулся на грязном полу, с головой закутанный в простынку, зато на его кровати увесисто храпел весьма неопрятный клошар в чоботах. Клошара все местные называли Чёколом, он на все обращения к нему отвечал одинаково — чё?

На столе в блюдце десятки сморщенных окурков, пластиковые стаканчики, пустая бутылка и раздавленная в кровавое пятно помидорина. Кроила мрачно оглядел остатки былого пиршества, ни мосола, ни рассола, ананасов тоже йок! Рёбра вопили о покое, суставы скрипели при каждом удобном случае, на плече выла и терзала рану злобной крысой багровая отметина.

В общем, болело всё, что может болеть. И хотя вроде это было ночное сновидение, но явно не эротического характера, после эротики так отвратительно организм себя не чувствует.

— Слышь ты, низменное! — заорал на клошара хозяин.

— Какого хрена развалился на моём ложе, вставай ты, портянка закорузлая!

Проснувшись от доброго пинка в область таза, Чёкало открыл, наконец, глаза. Обшарив ими комнату и сфокусировав зрение, обнаружил хозяина, — ты чё?

Но всмотревшись, замахал в панике руками, как бы отгоняя наваждение и тут же захрапел.

— Ну, гад! — взъярился весь больной Ищук, — щас ты у меня глиста поизвиваешься!

Он бросился в ванную, где, кроме унитаза без сиденья, зеркала и сидячей ванны, была ещё холодная вода и мусорное ведро. Схвативши его, он вознамерился было набрать воды, да похолодней, но мелькнувшая в зеркале чья-то страшная образина заставила его онеметь на целую минуту.

Через минуту, подкопивши мужества, он робко приблизил лицо к зеркалу. Между ржавым пятном и свернувшейся амальгамой оно уместилось.

То, что отразилось, повергло в шок и уныние, а главное вернуло память. Он вспомнил свой ужасный сон, кипящие котлы, страшных сакральных рептилоидов кошмарной кровожадности и адски привлекательную брюнетку.

Потом вспомнил про рыжего и про шанс, который ему дали. Хорошо, что это всего лишь сон, пусть кошмарный, но сон…

— А-а-а-а! Ву-ву-ууу-у, — взвыл Кроила отодвинув чёлку и увидев в отражении выжженный во весь лоб дымящийся котёл! Не сон значит! Он понял, что надо делать, причём не раздумывая! Опрокидывая всё на своём пути, ломанулся, кривясь от боли и скрипя сочленениями этакой проворной гиеной вон из квартиры.

Следователю, заменившему Климкина, снизу позвонил дежурный. Не сразу, но ситуация прояснилась. Ворвался истерик с чашкой кофе на лбу, требует Климкина. Кричит о желании сознаться в чём-то. Вы, мол, вместо этого сошедшего с разума чудака, вот и разруливайте эпизод. Кофе? А, да! Чашка дымящегося кофе на лбу у него, багровеет словно тавро, больше не знаем про него ничего!

* * *

Маляву Титу, действительно, переслали быстро, тот прочитал и задумался. «Дылда», так прозвали Антоху в камере, уважения не вызывал, хотя местное радио донесло — парень не при делах, навесить на него хотят срок по статье серьезной. Будут прессовать, это, несомненно! Тит эти заморочки ментовские подлые знал не понаслышке, сам в своё время прошёл через пресс-хату, так и первый срок схлопотал. Поэтому в глубине души Дылда вызывал сочувствие, но в СИЗО всяк по себе, поэтому Тит наблюдал за ним как бы издали, с равнодушием зрителя, спрятавшегося от дождя в кинотеатре, лишь бы переждать непогоду, а что на экране — его не волнует.

Из малявы он узнал, очень даже неожиданно для себя, за Дылду тянет мазу Бакен. Просит не обижать малого, да уж малый, в сто девяносто три российских сантиметра!

Прикрыть по надобности, не дать загнобить парня. А Бакен уже и грев отправил братве уважаемой, помнит, не забывает!

Тит задумался, из старожилов вряд ли кто мог подписаться, он изучил досконально соседей по хате. Немудрено, ведь он ждет суда уже третий год, следственные мероприятия производятся, а время идёт, а Тит в несознанке, уже и следователь другой его мурыжит, и сколько это продлится? Помимо его ещё человека три по два года чалятся здесь, остальные где-то по году в ожидании, позднее всех зарулил Дылда. Камера долгожителей в ожидании суда, хотя Тит слыхал, люди до пяти лет в СИЗО парились, приговора ждали.

Значит, подсадка! Одного или, скорей всего, двоих. Один в теме, другой так, для отвода глаз. Ждать, видимо, скоро, на днях и раньше. Тит даже не подозревал, насколько он попал в цвет. До того, как, сидя в собственной луже, пускать пузыри и отправиться в шестую палату, Климкин, будучи ещё в соображении, успел обговорить все детали с местным опером, ну а тот зарядил проверенную торпеду, впервой что ли?

Уже на следующий день с утра, лязгнули запоры и в хату со скарбом своим небогатым прибыли двое пострадавших от тяжёлой длани закона.

С понятием вошли в хату, представились, без шума заняли последние свободные шконки, на которые им указали. Тит прислушался к себе, чуйка молчала. Наблюдая за пришлыми, он понял одно — смотреть надо в оба и за обоими. Эти достойные джентльмены – те ещё персонажи! Они абсолютно не внушали веру и надежду на спокойную жизнь, да и симпатию тоже. Особенно был неприятен Сухой, блатной с третьей ходкой и взглядом колючим, словно спинной плавник окуня. Второй — тоже не праздник, помоложе, поздоровее Сухого, с наглой задоринкой второгодник. Кличка Щебень, из братвы левобережной, довольно взбалмошный малый.

Смотрящий задумчиво потирал щетину подбородка и крепенько размышлял. Решил долго не гадать, а отправить маляву, навести справки об этих двух новоприбывших. Пока же велел двоим доверенным сидельцам зорко присматривать за новоприбывшими, кратко предупредив о недоверии к этому дуэту.

На следующий день посыпались новости, явно опережая события, которые прогнозировал себе Тит, учитывая медлительные камерные процессы. Ещё малявы не разосланы с вопросами, а уже в окошко баландёр передал клочок бумаги.

Прочитав, смотрящий удивлённо поднял брови и подозвал Дылду себе, — следак твой в дурку загремел. Какой-то свидетель по-твоему делу примчался с повинной и написал признание о клевете под давлением и угрозами. Новый следователь не нашёл в деле ничего криминального и прекращает делопроизводство.

Ошарашенный Дылда, с трудом осознавая через слово смысл прочитанного, открыв рот, таращился на смотрящего!

— Ну, чего хлеборезку раззявил? Завтра-послезавтра на свободу с душевным пинком под зад тебя! — так по-отечески напутственно проворчал смотрящий.

— Дылда, мать твою! Чифирни на прощание! Молодца, Дылда!

Сокамерники окружили парня, хлопали по плечам, пожимали руки. Были пожелания никогда сюда не возвращаться.

Вторая малява пришла «дорогой», когда заключённого Трухлова уже вызвали с вещами и за ним захлопнулась железная дверь.

Прочитав её, Тит хмуро покачал головой. Конечно, у каждого есть свой скелет в шкафу, у Сухого даже не один, но говорилось про Щебня. Мутный и ненадёжный, замечен в стукачестве, разрешено «лечение» этому больному даже с анестезией всего организма.

Сухой, прочитав маляву, заскрежетал зубами. Участь невезучего Щебня была предрешена.

* * *

По совету Рукопашника Юю решил непутного племяша, поведение которого в последнее время уже стало перехлёстывать за рамки законного проживания в здешнем социуме, убрать подальше. Активность Фантила агрессивно била за край разумного, разгребать за ним едва успевали. Вызвав родственничка к себе, Юю без обиняков сообщил о предстоящем круизе в Италию своего главного помощника, любимого племянника, с полномочиями на проверку работы двух тамошних филиалов одной из его многочисленных фирм. При этом, конечно, ему полный карт-бланш! Это, несомненно, даётся не зря, в способностях любимого племянника все убеждены и верят в него.

Проживание — полный пансион в одной из лучших гостиниц Асти, несколько карточек, наполненных валютой разных стран, плюс неотразимая помощница-секретарь Любаня!

А какие в Асти марочные вина! Самые изысканные в Италии.

Нахохлившийся Фантил немного оживился и несмело внёс предложение о полезности сопровождения его в столь ответственном путешествии надёжным помощником Колюней.

Юю был сверхобеспеченным человеком, он мог батальон таких Колюнь послать, но, перехватив отрицательный знак Вениамина, с ходу убедил в излишней перестраховке племяша, да там местных Колюнь, наверняка, с добрый коллектив наберётся, чай не дефицит какой! К тому же это дело семейное и не хочется привлекать посторонних, доверительно сообщил он Фантилу. А уж организаторские способности посланца позволят выбрать лучших, уж в этом-то Юю не сомневается!

По незаметному сигналу Рукопашника вошла Любаня. Стройная, рыжеволосая девица, всё при всём, предложила чаю, кофе или ещё что-нибудь? При этом она так сразила томным взглядом Фантила, что тот задышал в два раза чаще и уже был готов с ней хоть в Арктику.

Явно чистая победа, источник проблем сражён наповал! Не зря Рукопашник остановил свой выбор на этой лисе, не зря изучил вкусы и пристрастия Фантила. Относительно Любани он угрызений совести не чувствовал, девушка она неглупая, прекрасно знала, с кем придётся работать, а уж за гонорар, объявленный Юю, даже знаменитая Джулия Галкинд, не колеблясь, помчалась бы в Италию, не обращая внимания на спутника.

Осиротевший преданный клеврет, коего Фантил тут же забыл при виде рыжей Любани, бросился к Рукопашнику. Выслушав с самым серьёзным видом и полным вниманием, тот успокоил верного помощника, уверил в нужности и значимости его здесь, на родине, и предложил пока отдохнуть.

Посмурнев, Колюня сидел на набережной, машинально провожая теплоходы завистливым взглядом. Он не настолько был глуп, дабы не понять о списании его во вторсырьё.

Его, внимательного и наблюдательного, идеального исполнителя щекотливых поручений и мастера мимикрии…

Рядом бесшумно возник рыжий парень, присел на лавку и вскользь, как бы сам себе, заметил о несправедливости в этой жизни поганой! Вот ведь, кому-то пинки от ворот за верную службу, а кто-то на белом теплоходе с красотками расплывается как плавленый сырок на сковородке.

Хотя это звучало и в такт Колюниным мыслям, но, тем не менее, он счёл необходимым смерить наглеца, вторгшегося на его лавку, испепеляющим взглядом. Испепелить, конечно, не удалось, в ответ Колюня получил самую доброжелательную улыбку, обнажившую набор акульих зубов и такой силы предобрейший взгляд лучезарных глаз, что тут же отринул мысли мрачные и вскинул голову гордо — он не пустое место!

О! Ещё какое непустое! Он ещё покажет и докажет! Правда, кому и что докажет, он пока не разобрал.

— Руди, — протянул крепкую дружескую ладонь рыжий.

— Николай, — с достоинством императорского пингвина представился Савраскин.

Его ручонка утонула в широкой грабке этого симпатичного и такого тонко понимающего человека.

— А что, Николай, не усугубить ли нам с вами пивка? Я угощаю!

Прозвучало это приглашение искренне и демократично, как к равноправному собеседнику. При этом честнейшие без подвоха глаза, дружелюбный тон, а самое приятное — обращение по-взрослому, НИКОЛАЙ! До этого к Колюне никто так не обращался.

В очень приличном «Уголке» (отдельный зал ресторана «Утёс»), в чистеньком пивбаре, за столиками отдыхали почтенные любители пенного и такого вкусного хмельного напитка. В отличие от плебейской «Подковы» здесь всё было на высоте — накрахмаленные официантки расторопно приносили заказы, кондиционеры поглощали сигаретный дым, некоторые почтенные граждане читали газеты, было свободно и пристойно. Разместившись в углу, Руди и Николай вели светскую беседу. Перед ними аппетитно красовались несколько кружек пива, тарелки с солёностями копчёными, с копчёностями солёными, зелень, маслины, креветки.

— Я, Николай, прекрасно понимаю твоё душевное состояние. Более того, сам когда-то пережил нечто подобное! Да-с, пашешь бывало пашешь, из жил последних служишь! Копейки лишней себе не присвоишь, всё по-честному, благородно так, понимаешь!

А что-то вдруг изменилось и вот тебя словно пса престарелого пинком под зад! Вины твоей нет абсолютно, но никто не посочувствует, не проникнется пониманием! Более того, гонят, не разобравшись за ворота …  — тут Руди мощно отхлебнул пивка, — обидно, слушай! Ох, я тогда на всех злился, на всех обижался, всем хотел отомстить, но повезло, встретил Покровителя!

— Покровителя?!

— Да, я его так называю со всем почтением.

Руди грустно склонил голову, обхватил руками, видимо, горестные воспоминания нахлынули разом! Сквозь неплотно сжатые пальцы наблюдал за реакцией глупца Колюни. Реакция была ожидаемая — интерес и искреннее сопереживание. Потом рыжий пройдоха, как бы встряхнувши с себя груз пережитого, печально допил пиво и проникновенно продолжил.

— Он и поддержал меня, не дал рухнуть в ту пропасть, из которой после не вернёшься! Объяснил за циничный и неблагодарный окружающий нас социум, помог мне стряхнуть с себя всю эту напускную гниль, как советом, так и делом. Очень яркая достойная личность и я горжусь носить гордое звание Рядового Его Команды!

Колюня всасывал в себя эту информацию, как и вкусное пиво, с превеликой охотой и жадностью. Естественно, возникло желание познакомиться с этим великим дядей и тоже стать Рядовым этой доблестной Команды, команды молодости нашей, команды, без которой нам не жить!

Истово внимал этим словам Колюня, убедительно вещал Руди, бархатным голосом вкладывал в сознание и доказывал ему его полное право быть возвышеннее быдла окружающего. Они, неблагодарные, не оценили способностей Николая, выгнали, как никчемного старого и дряхлого за ненадобностью! Пинка дали и в спину плюнули на прощание! Да он разве это потерпит? Простит ли он их? Нет, сурово качал головой Руди, нельзя такое забывать. Вот станет он Рядовым ЕГО Команды и выспится на обидчиках своих, до молекулы долги возвернёт за обиды свои!

Соглашался Колюня, от пива хмелея, от градусов смелея, головой кивая в знак согласия в несомненной правоте говорившего собеседника. Ну и что, что он рыжий! Среди рыжих тоже такие экземпляры встречаются, только кепочку держи! Вон один такой всю страну нахлобучил и ничего, живёт припеваючи, лампочку Ильича ему в анус. И грезилось Колюне, что уже верное войско за ним стоит, а он, великий конунг, решает, кого миловать, а кого на счётчик поставить за неуважение к нему, стратегу масштабному!

Нет, вот так запросто, познакомиться с Покровителем, никак не можно. Сначала бы надо доказать свою возвышенность над плебсом обыденным! Вот если смог бы Николай плюнуть на правила, быдлом примитивным придуманные, на мораль эту лживую, и поступить вопреки толпе никчемной!? Если сможет доказать свою непричастность к этим затрапезным и заурядным, сможет ярким поступком выделиться из массы этой серой, то сразу будет заметен как лидер! Вот с такой выдающейся личностью Покровитель охотно подружится и отметит, и в команду свою примет, а уж тогда…

Что для этого сделать? Да сущие пустяки! Руди придвинулся к уху Колюни и вполголоса интимно стал излагать существенное. Излишне говорить, внимание и слух у будущего конунга обострилось до предела, глаза утратили хмельные симптомы, суть схватывалась на лету.

— И если у Николая есть верные кунаки, дело на раз плюнуть! — закончил инструктаж Руди и заказал ещё пивка.

Колюня, чуть подумав, кивнул — за зелёные кунаки найдутся.

На следующий день, хоть голова и была ненормальной «после вчерашнего», но понять криминальную суть задачи и необходимость в подкованных братьях было несложно.

Посему, не теряя времени, надеясь на жадность братцев, вдруг они сохранили старенькую «Мотороллу», он, не колеблясь, набрал номер и стал ждать. Расчёт оказался верным, через пару минут отозвался один из Митрох.

Опять парк, опять Митрохи согнали с лавки каких-то кислотников и, почёсывая боевые кулаки, плюхнулись тощими задами, выжидающе уставились на дерзкого. Глаза недобрые такие, пустые, как пуговицы оловянные!

— Излагай, — вяло предложил один, прикуривая.

Другой только головой кивнул.

Выслушав в общих чертах задачу и сколько за выполнение этой задачи сулят, Митрохи оживились. Опять три головы склонились над генеральным планом, начерченным прутиком на песке и напоминающим со стороны гротескного Змея-горыныча.

С ностальгией тёплой вспомнили Митрохи Миху Пластыря, вот бы пригодился умелец, ему дверь вскрыть, как кружку пива выпить! Хотя вон и Стаканыч сгодится. Стаканыч, вор со стажем, несколько ходок за плечами! Правда, сейчас в силу возраста отошёл от дел славных, но молодёжи перспективной не откажет.

— Да, Стаканыч? Поможешь?! Да за стакан, наш умелец где угодно откроет! Даёшь старую гвардию! Плесни Стаканычу!

Растроганный старый рецидивист только головой кивал с полным согласием и пониманием забот перспективной молодёжи.

На следующий день с утра Толстый Жад отзвонился Колюне, — объект вышел.

Колюня тут же набрал братцев, и те, будучи в полной готовности, уже через десять минут вывалились из старых «жигулей» без номера вблизи от дома жертвы.

Ничего не подозревающий Клим в это время, придя в родную фирму, занял очередь в конференц-зале за ручейком разнокалиберных манагеров. В бухгалтерии выдавали зарплату, поэтому было весьма оживлённо. Он набрал Вратаря, пригласил за» зряплатой» и пообещал его дождаться.

Поднявшись на нужный этаж, братцы залепили жвачкой дверные глазки соседских квартир и уступили место Стаканычу. Тремор и немощь старого ворюги исчезла, он внимательно осмотрел дверь, замки и достал инструмент. Наборы отмычек и разных приспособлений умещались в небольшом кейсе, и через пару минут были открыты обе нужные двери! На улицу Стаканыч вышел с внешностью почтенного профессора на пенсии. Накладная бородка, бутафорские очки и походка с достоинством пожилого человека с палочкой и кейсом в руках усиливали это впечатление.

Митрохи-младшие тем временем обыскивали квартиру на предмет чего-либо ценного. Один сразу же направился на лоджию искать какое-то ведро с гравием. Они долго не могли понять, про что толковал им Колюня, а когда поняли, что ведро не золотое, гравий обыкновенный для каких-то опытов нужный, пожали плечами, покрутили у виска и на этом успокоились. Блажи в этом мире всякой хватает, блаженных тоже.

Как люди практичные, они по договорённости разделились, один работал на заказчика ополоумевшего, другой по уму, то есть на самих себя.

Как и следовало ожидать, на лоджии никакого идиотского ведра не было, набрав Колюню, один из Митрох доложил ему об «эбсент тудей» этой ёмкости. В ответ получив рекомендацию прошарить все комнаты, шкафы, серванты и прочее, Митроха мысленно на них плюнул и стал помогать в более полезной экспроприации братцу. Клим ещё после прошлой помощи ему в облегчении кошелька, избавлении от ценных и весьма нужных вещей не оправился, поэтому многим у него было не поживиться. Так, по мелочи, немного денег, золотишка чуть, пара икон, ноутбук. Вот и вся добыча, больше раскидали, да насвинячили.

Клим расписался в ведомости и вышел в холл офиса, убирая деньги в портмоне, и тут же словил звонок. Звонил Вратарь, посоветовал скорей нагрянуть домой, мол, соседи жалуются, заливает их, видите ли, грозятся вызвать МЧС, дабы вскрыть квартиру. Встревоженный Клим в хорошем темпе зарысил к дому. Когда влетел на свой этаж, пришла запоздалая мысль — а как Вратарь узнал про ЧП? Ему что, позвонили? И почему ему, а не хозяину квартиры?

Достав ключи и взявшись за ручку двери, он понял — фокусы продолжаются! Дверь свободно открылась, и Клим вошёл…

Наводя порядок на скорую руку, он попутно отмечал, чего лишился. В принципе, кроме икон, переживать по другим утратам до истерики не стоило, дело, как говорится, наживное. Конечно, настроение было испорчено вдребезги, это понятно. Поймать бы этих мерзавцев, кстати, а кто всё-таки эти мерзавцы? Клим сел в кресло и тяжело задумался, он не сомневался, это продолжение его злоключений и авторы «те же и оне же»! Темень опять наступает, притихла на время, теперь жалит таким образом. Но что им надо? Вот этого он понять до сих пор не может.

За время общения с Евсеичем Клим многое пережил, многое сумел осознать и разглядеть в этой жизни то, на что раньше внимания не обращал. Немногословный напарник не баловал речами, информацию сцеживал скромными порциями. Такое впечатление, что словарный запас у него истощился в предыдущем жизненном периоде, поэтому сейчас он вынужден экономить. Тем не менее, благодаря подсказкам Вратаря, его замечаниям, советам, пусть кратким и лаконичным до предела, Клим многому научился и, надо признать де факто, до сих пор жив и здоров.

Он искренне благодарил Всевышнего за встречу с таким человеком, за дружбу с ним. Общение с неразговорчивым Вратарём он принимал за благо, старался перенимать от него хорошее в стиле поведения, его манеры, логику мышления и многое другое.

Когда Клим, как это ни было трудно, принял решение прекратить на время общение с соплеменницей для её же пользы, он это сделал решительно и без объяснений. Не надо давать повода, чтобы темень обрушилась на неё всей мощью, пусть девочка спокойно живёт и учится, а объяснения подождут немного. Придёт время, и всё нормализуется.

Облегчение, вполне понятное, испытал её отец, но главным было то одобрение, которое он прочитал в глазах напарника, а в его правильном понимании ситуации сомневаться не приходилось, не единожды он в этом убеждался! Кстати, если бы Евсеич захотел, он мог бы стать, особенно для женщин, идеалом настоящего мужчины! Поглядывали на службе и вне таковой на него разновозрастные красавицы, охотно так поглядывали. Было в нём настоящее мужское начало, общение с ним нравилось, притягивало, хотелось быть на него похожим, ибо сразу ощущался ум, спокойствие, сила! И ещё, он был интересным человеком, полным тайн, неожиданных знаний! Клим явственно стал видеть, когда узнал напарника поближе, абсолютную непохожесть Евсеевича на основную массу его, Клима, знакомых, как будто не из их земного мира этот человек. Этому было подтверждение, например, его полное равнодушие к тем ценностям, за которые люди могли пойти на многое, даже на преступление! К богатству, роскоши, деньгам отношение Вратаря было до того индифферентным, что Клим поражался, особенно поначалу, потом, с трудом правда, привык, но удивляться так и не перестал! Годами втиснутые социумом догмы, правила, ярлыки, просто вытравить из себя не получалось!

Было и ощущение некоего понимания напарником суетности основной жизненной позиции многих людей, которые толком не знали: просто живут или с какой-то целью? Исходившее от него невольное превосходство человека, знающего истинную суть, скрытую от большинства, совершенно иное психологическое восприятие окружающего мира, не могли не выделять Петра Евсеевича среди окружающих их, волею судеб, людей!

В этот мир Вратарь, явно, был направлен для исполнения какой-то миссии очень могущественными силами, кои ему помогали. Клим теперь в рассуждениях своих очень даже подобное допускал. Раньше он такого и в мыслях не держал, не верил сам и посмеивался над другими, кто позволял себе хотя бы пофантазировать на тему церкви, веры, православия. Или, наоборот, когда убеждали в существовании ведьм, колдунов и других представителей чёрной стороны этого мира. Называл их инакомыслящими нереалистами, суеверными попугаями, повторявшими чужие россказни и притчи.

Однако, это в прошлом, а сейчас он сидел, думал и ждал появления напарника в надежде, что тот, как обычно, придёт, прояснит и подскажет, потом вместе решат, чего ожидать и что делать. Но Вратарь почему-то задерживался, а вместо него в незапертую дверь просочились двое наглецов-юнцов, Колюня и Толстый Жад.

В последнее время Клим мало чему удивлялся, но тут удивлённо приподнял бровь, ибо вели себя эти двое чересчур развязно. Он даже с кресла не стал вставать, просто указал на выход рукой и велел кратко, — убирайтесь!

— С хорошим днём, — поприветствовал его Колюня.

Прозвучало это вроде и вежливо, но без уважения к хозяину, даже, пожалуй, издевательски. Бесцеремонно он присел на диван, на другое кресло плюхнулся Толстый Жад. Возникла некая пауза, стороны рассматривали друг друга. Клим понял, казачки подосланные, проинструктированные, проявим выдержку и послушаем.

— Итак, что привело двоих юных претендентов на экстренную потерю здоровья в мои апартаменты?

— Грубо! — ответствовал Колюня. Толстый Жад выразительно надул щёки в знак согласия с таким выводом. Он, якобы, глубоко удручён, даже печально понурил голову, признавая сей факт грубости хозяина и, конечно, не одобряя оного!

— Да ладно! Я тоже потрясён своим негостеприимным приёмом таких отборных отроков, даже коньяк не предложил, — Клим иронически осмотрел оппонентов, — ну, да вы ещё сопливы для коньяка.

Ещё раз окинув взглядом далёким от симпатии этих наглецов, он пояснил, — таких, как вы, много, а коньяк дорогой, его мало, не по вашим сусалам, господа марионетки. А так как желания видеть ваши рожи у меня нет, я продолжу! Излагайте кратко и по существу, но если вам нечего сказать, извольте выйти вон!

— У вас чужая вещь! Отдайте по-доброму и мы уйдём.

Клим был искренне озадачен такой наглостью. Вещей у него пропало много, но это были его вещи! Постепенно стал накапливаться справедливый гнев — два прыщавых оболтуса, явно кем-то подученные, пришли к нему домой и пальцы гнут!

— Это у вас чужие вещи! Верните иконы! Даю час времени, если не вернёте, обещаю реанимацию! Каждому!

— Проникнись озвученным — это ты зря! Не строй из себя несокрушимого, в реанимацию скорее тебя отправят…

Дальше Клим слушать не стал, взлетев с кресла, схватил Толстого Жада и, развернув, выдал такого душевного пинка, что поднялась пыль. Взвыв, Жад полетел в коридор, выставив вперёд руки, Колюня же вскочить с места успел и даже сумел выдернуть шокер. На этом, правда, его успехи и закончились! Разъярённый хозяин применил второй пинок, шокер, описав короткую кривую, хрястнулся об стенку. Развернув теперь и Колюню в сторону выхода, задав направление, так сказать, Клим и его ударом заправского футболиста отправил вслед за приятелем.

Навстречу поднимающемуся по лестнице Руди сначала вылетел помидорного цвета Толстый Жад, через мгновение покатившийся вниз, считая копчиком каждую ступеньку, затем его старший сподвижник. Руди понимающим взглядом проводил обоих и продолжил путь.

Клим только успел в ванную комнату зайти, да воду открыть, дабы отмыться от этих двух гнилушек позорных, как раздался уверенный звонок.

Глава XIII

Вратарь легко выскочил из такси рядом с домом старшего охранника, устремился было к подъезду, но внезапно время замедлило свой бег. Почти замерли фигуры прохожих, у медленно отъезжающего такси сменился на заунывный вой звук работающего мотора.

Да и все звуки исказились до неузнаваемости, такой похожий звуковой эффект проявлялся, когда пластинку на семьдесят восемь ставили на тридцать три. Давно такое было, ещё при социализме.

При первых признаках несуразности Вратарь напружинился, выхватив сотовый, нажатием одной кнопки послал импульс-файл тревоги Ставру. Тут же засёк направлявшуюся к нему нелепую личность, та скорости не утратила, двигалась легко и стремительно.

Так же быстро действовал и Вратарь, в секунду он оброс с блеском стали чешуёй-бронёй: на голове шлем, в руках арбалет, на привязи в ножнах внушительный меч. Уже не особо и торопясь, он набрал ещё номер, что-то сообщил и, убрав трубку, двинулся навстречу нелепищу. То, со страшным оскалом ехидны, отбросило соломенные волосы с глаз, явив на свет Лихо Окаянное. Это был серьёзный противник, но и противостоял ему не абы кто, а Пётр, воин Светлой стороны!

Первым нанёсло удар Лихо, внезапный взмах рукой и сотни расщеперенных дротиков устремились тёмным облаком на потенциальную жертву. Каждый дротик был с отравленным наконечником и в полёте издавал змеиное шипение.

Тут же в ответ была выпущена стрела из арбалета, закрылось забрало шлема, в левой руке материализовался прозрачный щит, прикрывший всю фигуру воина. Арбалетная стрела рассыпалась в центре вражеского облака на сотни стальных острых, несущих смерть, блестящих перьев. Послышался клёкот сталкивающихся в полёте дротиков и перьев, землю усеяло в этом месте поверженными орудиями, шипение усилилось, почва задымилась, а трава пожухла и исчезла. Землю корёжило, как от пролитой кислоты.

Прорвавшиеся дротики впились мощными ударами в щит, но пробить не смогли, и через какое-то время щит их выталкивал и падали они, вяло шипя, противные как пиявки.

Лихо тоже защитился от перьев жалящих, поднял руку, спрятал голову под балахоном своей рубахи в грязно-серых разводах, часть пролетела мимо, но десятки перьев врезались в бесформенное пятно, да так и остались в нём.

Щит перекинут на спину, меч в правой руке, когда Светлый приблизился, в воздухе висело полотнище с воткнутыми ножами-перьями, за ним пустота. Потревоженное мечом полотнище со вздохом, подобным выходу из скайпа, улеглось на землю и тут же загорелось, источая ядовитый дым.

Спасла реакция. Способность кругового видения событий и, конечно, реакция. Со спины, резко набрало ход такси и на задней скорости врезалось в куст сирени, куст был довольно мощный, смягчил. В нём машина и заглохла. Светлый вовремя и, не думая, подскочил, по-каскадёрски пробежал по крыше машины, спрыгнул, одновременно метнул веер сюрикенов и перьев. Бедная тачка стала как дуршлаг, Лиха там уже не было, он вышвырнул таксиста из кабины словно нашкодившую таксу и направил машину на Петра. Но не получилось, и само исчадие тут же исчезло.

— Надо эту вражину уводить от людей, а то накрошим здесь! — так решил, перелетая гигантскими прыжками через людей, кусты и канавы Вратарь, направлялся он к ближайшей стройке.

Приземлившись на крышу сторожки и оглядевшись, Светлый озаботился о маскировке.

Выскочивший из пошатнувшейся хибары сторож с шальными глазами осмотрелся и, не увидев чего-либо криминального, почесав затылок, убрался обратно.

Перескочив на недостроенный дом, на верхний этаж, Пётр, обострив Око и все чувства, огляделся. Он знал, Лихо здесь, где-то рядом, ощущалась злая чёрная агрессия.

Ага, вот стронулась стрела крана с подвешенной плитой, она набирала скорость разворота и вот несколько тонн бетона стали крушить надстройки, леса и стенки, опрокидывая всё на своём пути, приближаясь с грохотом и скрежетом к жертве.

Жертва ждать не собиралась, перескочила на кран, и снизу в кабину полетела туча стрел и перьев. Буквально тут же взбесился экскаватор, огромным стальным динозавром быстро подобрался к крану и ударил в центр конструкций здоровенным ковшом. Звон и гром поплыли над стройкой, из кандейки опять выскочил сторож с выпученными глазами.

Он разевал рот, поднимал руки вверх, потрясая кулаками, но его было не слыхать из-за шума. Экскаватор продолжал громить гигантскую конструкцию. Стальной колосс стал заваливаться на бок, стрелой упёрся в дом, посыпались кирпичи, поднялись клубы пыли, послышался ужасный скрежет. Загудели рельсы, хлопками стреляли лопнувшие тросы, звенело битое стекло.

Из этого пыльного облака за ворота стройки выскочил, отплёвываясь и кашляя, охраняющий сей объект мужик. Увидав Лихо, спокойно сидевшее на куске бордюра, заорал благим матом: — нет … ! Да я такое … ! … счастье … ты сам подумай?!

Тот с участием посмотрел на взбудораженного сторожа и пожал плечами, мол, всяко бывает, и отвлёкся буквально на секунды.

В этот момент Светлый и ударил двойной дозой освящённых перьев и шариков со Святой Водой. Застигнутый врасплох Окаянный получил изрядную порцию ран и увечий, взвыл и исчез, оставив после себя дымку с серным запахом. Мужика, который, к счастью, стоял в некотором отдалении, не шибко задело, сшибло волной ударной да вымочило всего. Что не убавило в его лексиконе завихрённых матерных оборотов и не лишило сил их проорать!

А обрушил он всё это на Вратаря. Тот, вернувшись в своё обличье, присел отдохнуть. Дощечку на три кирпича, сам сверху, всё по-спартански. Сидел, протирал несуразные очки от пыли, обычный мужичок, смотрел на стройку, огороженную забором, где облаком стояла пыльная завеса. Скрестил руки натруженные, слушал экспрессивного сторожа и немного грустно улыбался.

— Хорошо ругаться можешь! — только это и сказал.

Понимал он, с мудростью вождя, не дело мужик озвучивает!

Грех, конечно! Но, учитывая состояние невезучего стража, можно просить Создателя простить его, ибо не ведал осознанно, что выкрикивал тот после таких потрясений.

* * *

Клим толком не успел мыло смыть, настойчивые звонки теребили и торопили. Думая, что это Вратарь, хозяин открыл дверь и увидел рыжего крепкого парня, за его спиной морщился Колюня, ещё далее, потирая зад, поднимался по лестнице Толстый Жад.

Клим сообразил быстро, хотел схватить стул и обрушить на первого незваного гостя, но, несмотря на тренинг многого пережитого, он всё-таки был обыкновенный человек.

Да разве сможет рядовой представитель рода людского опередить слугу тьмы и мрака!? Руди только пальцем в грудь ткнул, а хозяин квартиры уже полетел спиной вперёд, хорошо, приземлился в кресло, обошлось без увечий. Тут же попытался приподняться, но рыжий щёлкнул пальцами и Клима сковало словно обручем.

— Достопочтенный Жадоба, будьте столь любезны, произведите рекогносцировку местности, желательно, очень качественную. Что искать — вы знаете, — обратился Руди к Толстому Жаду.

Тот с готовностью кивнул и бросился было выполнять.

— Ещё пинка захотел? — поинтересовался у него Клим.

Жад приостановился и потёр ушибленное место.

— Скажите, уважаемый, вам-то это зачем? — Руди оседлал стул напротив Клима, — зачем нужен этот идиотский гравий? Тем более, присвоенный без разрешения, да ещё целое ведро. Отдайте нам, и мы тут же уйдём! Даю слово!

— Слово нечисти, — усмехнулся пленённый, — повезло тебе — крестик православный снял пока умывался. А слова твои — пустые обещания! Даже реклама об этом говорит…

Глаза Руди сузились, — давай без лишних слов! С тобой пока договориться пробуют. Смотри, не упусти момент! Ну, вот, давай без протокола, зачем он тебе понадобился?

Я вот никак в толк не возьму!

— Потому что сам прохвост, вот и о других думаешь также. А я даже не пойму, о чём речь?

— О гравии речь!

— О каком гравии!? Ты что, гад, издеваешься надо мной!? — искренне возмутился Клим.

Рыжий изумлённо поднял брови, холодно уставился на хозяина, с минуту сверлил его взглядом.

— Ладно, — он поднялся, — вижу, слов ты не понимаешь, сейчас к дознавателям доставлю, там тебя вывернут, как бройлера, наизнанку. А вы ищите, чтобы всё тут перевернуть!

Этот уже Колюне и Толстому Жаду, те, как настёганные лозой гибкой, ломанулись по комнатам.

— Идиоты, — усмехнулся Клим, — как можно здесь найти то, чего здесь нет?

Руди повёл рукой и Клим отключился.

Доверенные и ценные, наверняка ценные, Рядовые Команды Покровителя, а также суперагенты Колюня и Толстый Жад, успели: а) Колюня проверить ванную и лоджию, б) Толстый Жад — холодильник в кухне. Первый ничего не обнаружил, зато второй агент нашёл сливочное масло и сыр, полпалки сервелата «Коньячный», сварганил себе на полубатоне ситного бутербродище размером с галошу и притих. Когда агент ноль один вошёл в кухню полный уверенности в трудовом порыве напарника, тот доедал бутер и допивал из пивной кружки крепкозаваренный сладкий чай. Сыто отрыгнув, Толстый похлопал себя по животу и предложил, наконец, заняться делом, а не прохлаждаться тут до темноты и не филонить, как некоторые, не будем указывать пальцем. Не успел Колюня возмутиться, в дверь интеллигентно позвонили, так звонят женщины, наверняка, симпатичные и молодые. Колюня и вякнуть не успел, сытый Жад оттеснил его животом и бросился открывать. Женщины, правда, там не было, зато стоял спокойный с виду Вратарь.

Недальновидный открыватель чужих дверей сразу просёк опасность и попятился, как кролик от удава, Вратарь вслед за ним вошёл в квартиру, по пути выдал авансом такой щелбан в грешный лоб Жада, что того перекорёжило, и он, усевшись на пол, стал икать.

Колюня при виде такого безобразия сразу въехал — дело нафталин! Если он отсюда вырвется живой и здоровый, то это будет великим счастьем, и поэтому всем своим видом продемонстрировал полную готовность ответить на все интересующие вопросы пришедшего господина, буде таковые имеются.

Вопросы были толковые, по сути. Колюня рассказал всё! Вот только куда Руди хозяина квартиры подевал, они не знают, пропал вместе с креслом. Рыжий велел искать какое-то ведро с камешками и тоже исчез. Толстый Жад всхлипнул в знак согласия и пустил лужу, видимо, от избытка искренности и полного понимания происходящего. Пообещав найти и примерно наказать, если не вернут иконы, Вратарь отпустил злоумышленников, одарив каждого напутственным подзатыльником, только перед этим дружному дуэту пришлось вымыть пол и вообще за собой навести порядок.

Глава XIV

— Он приходит в себя, пфальцграф, — донеслось издалека до Клима.

— Это и есть тот экземпляр, который доставил нам некоторые хлопоты? — поинтересовался сидевший за столом господин. Он закрыл и отодвинул трактат на латыни Агриппы Нестессгеймского, известного чернокнижника шестнадцатого века.

— С удовольствием гляну на это насекомое, где его досье?

— Да, пфальцграф, пожалуйста. Но существо это будет покрепче предыдущих.

— Уважаю ваше мнение, дражайшая Ада, но зная вашу слабость преувеличивать значимость людишек, позвольте не поверить. Слабы по сути своей людишки-то.

Симпатичная креолка пожала плечами, вроде как бы и сомневаясь, но не желая спорить с сановитым господином. Впрочем, упрямо поджатые губки говорили о характере дамы и о том, что мнение своё она ценит.

Пфальцграф, наблюдая за ней, усмехнулся и вкрадчиво спросил, — правда ли дражайшая Ада, что в далёком прошлом чёрная Титуба была нянькой у знаменитых сестёр, Салемских ведьм? А ведь она ваша пра-пра-прабабка, так ведь?

— К чему это вы?

— Может, оттуда страхи эти? Казнили Салемских ведьм людишки всё-таки, вот генная память и передаёт некое уважение к ним? Приписываете им несуществующие достоинства, признаёте за ними право быть разными? Да только одинаковы все сущности эти, трусливые и лицемерные, жалкие в плоти своей, чуть надави и лопаются! Да так, что только гнильё вытекает килограммами, слёзы крокодильи стаканами, воют и предают всех и вся! Вот и этот, без пяти минут фарш, точно такой же! Давайте уж не будем преувеличивать, коллега, его возможности душевные!

— Нет, достопочтимый пфальцграф, это ваша помощница передала вам моё мнение, — возник из ниоткуда Руди.

— Этот овощ не так прост, как кажется. Из ничтожного племени людишек, это верно, но покрепче будет в силу сложившихся обстоятельств. По нему отдельным направлением работала целая бригада магов и кудесников, были использованы спецусловия. Обставляли по высшему уровню, категория магов — высшая! И всё-таки, он ускользнул. Результатов ноль!

— Да ладно?! — пфальцграф был удивлён, — ему кто-то помогал?

— Если и помогли, то помощь была в самом финале! А до этого? Дня три гоняли и всё без толку! — это уже заявила Фаина. Она также внезапно проявилась и в весьма недовольном расположении настроения.

Опасная, как плётка, Ада сделала книксен, Руди и пфальцграф встали и церемонно склонили головы. Пришедший в себя Клим внимал молча, встать и приветствовать даму он не мог, был «привинчен» к креслу невидимыми узилищами слугами тьмы.

— В общем, напрасно потеряли время! — подытожила новоприбывшая.

— Тёмной ночи, господа, присаживайтесь! При этом кивнула Аде приветственно, и та опять приняла непринуждённую позу у огромного камина. Появился коричневый рогатый, вздувая чудовищные мускулы, тащил резное, из чёрного дерева, кресло. Поставил перед Фаиной, поклонился, и только хвост трезубцем мелькнул в темноту.

— Освободи его, — велела Фаина Руди. Тотчас же тот махнул рукой в сторону Клима. Путы незримые исчезли, пленник попытался встать, получилось с трудом. Пошатываясь из стороны в сторону, Клим вышел в центр круга, освещённого огнём камина, и оглядел всю гоп-компанию. На Аде взгляд задержался, та удивлённо приподняла брови, видимо, прочитав в глазах никчемной особи нечто особенное. Не знала она о своей удивительной схожести с Соплеменницой, не знала и о мощном выбросе адреналина у жертвы при её виде. Не знала, но почувствовала исходящую от пленника мощную энергетику, Клим внутренне сгруппировался, он был готов рвать и метать эту «нелюдь», за свою красавицу полонянку. И только когда, сфокусировав до отчётливости взгляд на креолке, понял, что всё-таки ошибся, его отпустило. Всё это длилось краткий миг, но сразу почувствовалась необычность ситуации.

С интересом за этой картиной, правда, каждый на свой лад, наблюдали все присутствующие. Фаина чётко уловила энергетический всплеск у жертвы, также ответный, чуть слабее, от Ады. Взаимосвязь между ними проявилась весьма очевидно, и она задумалась.

Пфальцграф же увидел некий интерес своей помощницы к этому образцу простейшего вида фауны на земле. Всё ж таки генная память существует, пфальцграфу даже стало скучно, ничего оригинального.

Руди, который симпатизировал этой чертовке Аде, не понравился её взгляд на пленного. Он прочитал в нём сочувствие, даже нечто иное, что Руди не понял, а непонятное нравиться не может!

Помощница же пфальцграфа получила посыл такой разрушающей силы, что невольно опешила. Последние десятилетия она эмоционально была крайне уравновешенной, но этот спортивный парень с крепкими плечами её сумел покачнуть. В его мимолётном мазке глазами по её облику, была сначала растерянность, затем ярость и желание защитить её любой ценой и, конечно, любовь! Такой мощный удар она едва выдержала. Включив всё своё самообладание, уняв волнение, придала себе абсолютно равнодушный, даже сонный, вид. Всё это заняло какие-то секунды, но, тем не менее, тёмные чётко учуяли смысл происходящего, тёмных ведь не обманешь!

— Итак, продолжим! — после минутной паузы предложила Фаина, — пфальцграф, клиент ваш.

— Благодарю за доверие! — и названый господин открыл досье.

Возникла минута молчания, пока досье изучалось. Почти восстановившийся Клим решил напрочь рвать мнение о нём как о бессловесной твари.

— Слышь ты, фальц, как тебя там!? Или асфальт!? Что ещё за досье такое? Вы кем тут себя возомнили, нечисть? — это обращение уже прозвучало ко всем и очень вызывающе.

Пфальцграф оторвался от чтения и с интересом посмотрел на жалкое в своём невежестве насекомое по прозвищу человек.

— Да, я простой человек! Несведущий в ваших тёмных делах и не наделённый этой мрачной силой, приспособленной ломать и кошмарить людей! Да мне это и не нужно, жил до этого нормально и дальше, даст бог, проживу!

При этих словах словно судорогой пробило пространство, и Руди прорычал, — ещё раз не подберёшь слово — запечатаю рот! Понял?

— А как же не понять! — беспечно отмахнулся Клим, — вы же изверги! Вам наплевать на людей, наплевать на всё и вся! Вот чего вы, сволочи, ко мне привязались?

Какого рожна вам от меня надо? Какие-то идиоты врываются в мой дом, несут околесицу и спрашивают бредятину! Что? В черепах-то мозгов нет? Рога одни да копыта?

Руди аж побелел от гнева, посмотрел на Фаину, потом на пфальцграфа. Те улыбались, снисходительно конечно, но, тем не менее, улыбались, и он тоже взял в себя в руки.

— Ты зря надеешься спровоцировать нас, мозги у нас есть, не сомневайся! Мы тебя даже пытать не будем, лишнее это! Что надо узнать — узнаем.

— Да мне наплевать на твои угрозы! Слышишь ты, рыжий! — Клим остановился, перевёл дух и закончил, — знаешь, почему я спокоен и не боюсь? А не боюсь потому, что вижу — не знаю я того, что вам надо! Вот если бы знал — боялся! Боялся, что выдам, что пользу вам принесу! Это да. Но вам не повезло сегодня, господа упыри, не знаю я, о чём вы хлопочете, что ищете! И не скрою, очень этому рад!

Выговорившись, Клим спокойно вернулся и уселся в только что покинутое кресло.

Фаина вопросительно посмотрела на Руди, тот кивнул и с сожалением развёл руками.

— Да, в этом он не врёт. Не знает о чём речь, я уверен.

— Он что, также не знает и охранника своего? Кто ему помогает и зачем?

Руди понятливо кивнул и обратился к Климу, — тот, кого ты называешь Вратарём, что про него знаешь? Почему он тебя опекает? Кто он тебе?

Клим с презрением посмотрел на него — тебе, думаю, не понять, рыжий! Вряд ли у тебя есть друзья. А этот человек, он мне друг и напарник по работе! Да, мы помогаем друг другу, это вполне нормально. Больше ничего не узнаешь, я друзей не предаю, а ежели вам тут про него интересно знать, то вряд ли для его пользы. Так что лучше помолчу.

Фаина встала с кресла и бросила фразу, — в клетку его! И в темноту, пусть ночку посидит, подумает!

Как только она исчезла, появились двое рогатых и страшных. Они волокли шипастую чугунную клетку, поставили и гостеприимно распахнули дверцу. Подгоняя острыми трезубцами на хвостах, чудовища, не церемонясь, загнали туда пленника и навесили замок, тяжелый, как кувалда. Дружно взявшись, отволокли её, гремя железом, в темноту и холод, затем удалились и больше и не показывались.

Практически одновременно все действующие лица по каким-либо причинам исчезли, а на пустой зал из темноты посыпались бранные слова, обидные сравнения и прочие не литературные эпитеты в адрес нехристей поганых. Акустика была замечательная, в тишине всё это разносилось далеко и довольно громко.

Прошло несколько часов, давно стихли призывы к свержению сатрапов чёрных, к презрению друидов замшелых, исполнение переиначенных на современный лад революционных гимнов, едкие характеристики на упырей всех мастей, предложения к окунанию нечисти в нечистоты и т. д., и т. п.

Наконец, утомлённый пленник смолк, обхватил себя руками и сполз вниз. На границе с тьмой внезапно материализовалась фигура в глухом тёмном плаще и тут же ускользнула куда-то от света подальше. Через пару минут продрогший Клим, погрузившийся было в забытьё от холода, услышал шорох возле дверцы и позвякивание замка. Встрепенувшись, он кое-как поднялся. Всматриваясь в кромешную темноту и ничего не видя, неуверенно протянул руки вперёд и стал шажками продвигаться на звук, пока под руками не зашуршала материя.

Тут же на голову легла властная рука и, повинуясь её команде, он пригнулся и бесшумно стал двигаться, куда его направляли, сверху на него был наброшен плащ, поэтому продвижение осуществлялось в полусогнутом положении, но пленник не роптал. Потом пошли быстрее, выпрямившись, но плащ не снимали, так вслепую и вели его за руку. Спасительная рука, Клим мог поклясться, была женской, и он вспомнил соплеменницу, её ладную фигурку, речь, манеру держаться и прочие мелочи, кои так украшают женщин.

В тоже время память услужливо воспроизвела похожую красавицу у камина в бликующих отблесках огня, тот же чёрный хвост на голове, который так нравился Климу, та же осанка, то же восприятие на подсознательном уровне.

Под ногами гулко зазвучали плиты, эхо выдавало то ли туннель, то ли длинный пустынный коридор. Наконец плиты закончились, они свернули куда-то, прошли ещё немного, почувствовалась уличная мокрая погода.

Клим снял с головы матерчатый капюшон, свет падал где-то вдали, тут же было темно, пахло приятной прелью с цветочным оттенком и, не колеблясь более, не сдерживаясь, он обнял молчаливо стоявшую перед ним укутанную фигуру. Дрожь от холода сменилась дрожью другого плана, ибо поднырнув руками под складки плаща, ощущая упругую тонкую талию, опустив голову спасительнице на плечо, он закрыл глаза и, вдыхая нежный женский аромат, замер в минутном блаженстве! Окончательно потеряв голову, нашёл губами прохладное лицо и нежно, чуть дыша, подкрался пиявицей сосущей, ненасытной к сладким губам. Остатки сдержанности смыло цунами страсти! Он обнимал крепко, поднимал на вытянутых руках силой играючи, вызывая чуть слышное мелодичное постанывание и вздохи дамы! Вкрадчиво обвивал, беря всю в плен, как лиана дерево, заставляя обоих беззвучно парить с чайками над полосой морского прибоя томным летним вечером. Оба молчали, им было хорошо и без слов, только шуршала материя, слышалось дыхание влюблённых, да изредка бились где-то рядом звонкие капли. Встречные губы и руки были живыми и тёплыми, любовные объятия напрочь лишали рассудка и погружали в нирвану. Мозг произвёл отключение осознанного, они ничего не ощущали, кроме самих себя, провалившись в первобытную власть инстинктов, вот только жаль, — нельзя навеки остаться там, где наслаждение до головокружения!

Через какое-то время Клим постепенно очнулся, услышал явный шум от начавшегося дождя, растерянно озираясь, убедился в своём полном одиночеств и, наконец, узнал то место, где он находился. Парк недалеко от дома. Парк, где с соплеменницей повстречались после приключений, обнимались вволю. Кто эта таинственная спасительница? Куда же так внезапно она пропала? Как сюда попали? Кто эта креолка, и почему они так похожи? Впрочем, после всего пережитого обессиленный Клим не захотел голову ломать и чему-либо удивляться. А может это всё сон, дурной сначала, потом — сладкая компенсация. Удар грома заставил этого расслабленного сластолюбца-мечтателя очнуться от грешных грёз, подскочить и устремиться рысью бодрой к дому.

Пока бежал, весь вымок до нитки. У подъезда его поджидали! Абсолютно не жалея грешника, шутник Вратарь окатил из ведра с головы до ног.

С ним были ещё пяток ребят во главе с Пыхало, те тоже воды не жалели, а на всяческие призывы насчёт ума там и ещё чего-то человеческого оставались глухи. В квартиру Клим вплыл, как земноводное, тут же бросился в ванную под горячий душ! Его нательный крест с серебряной цепочкой так и лежал на стеклянной полке. Когда вышел и прошёл в комнату, обнаружил группу людей, как знакомых, так и не очень. Квартира была чисто прибрана, общество достойное: возле стола восседали Вратарь и сам Ставр, был ещё какой-то батюшка. Как потом оказалось, он отслужил службу, помог очистить квартиру после осквернения, также окропил святой водой, благословил и укрепил веру и решимость Клима на дальнейшую борьбу с нечистью. На кухне командовали две женщины, трое бойцов Пыхало безропотно отпахивали наряд на чистке картошки, картошки нужно было целое ведро, поэтому ребята не филонили.

Клим вопросов не задавал, скромно присел недалеко от старших и наблюдал за суетой. Входили и выходили какие-то люди, тихонько говорили то с Вратарём, то со Ставром. Появился из соседней комнаты техник с аппаратурой, показал большой палец, мол, всё чисто, и исчез.

— Штаб-квартира, не иначе! — подумал Клим, — готовимся к войне!

Наконец, призвали и его пред светлы очи руководства. Вратарь представил его Ставру как положено и попросил ответить на все вопросы.

Ставр вопросы ставил мудро, с пониманием, где-то щадя, где-то читая подспудный смысл лично, не мучая и без того терзавшего себя сомнениями Клима ранящими вопросами.

Грань веры и самолюбия перейдена не была, но, видимо, знаки известные только ему, Ставру, были распознаны. Да Клим и не утаивал ничего, рассказал всё, как было, и его отпустили отдохнуть, заверив в безопасности оного мероприятия.

На следующее утро Пётр Евсеич сам предложил хозяину квартиры прогуляться, пошли они на набережную, шли не торопясь, разговор был важный и долгий, вопросов было множество. Договорились так: Клим спрашивает, Пётр отвечает.

— Ставр и ты, Пётр, вас обыкновенными людьми не назовёшь. Кто же вы?

— Мы, Светлые Вои, помогаем стоять на страже супротив темноты. Одни из многих Светлого Воинства Православного. Мы люди русские, крещёные в православии и по определению место наше здесь.

— В Европе тоже есть подобные воины?

— Несомненно! По всей земле, в любой стране присутствуют. Как, к сожалению, и тёмные есть везде. Правда, в последнее время они активизировались именно у нас, в России. Очень их православие раздражает, в целом и конкретно здесь. Что же касаемо именно наших мест, фактор есть эндемичный, поэтому в самой свалке событий и оказались.

Клим внимал с интересом, а тут просто впился во Вратаря вопрошающим взглядом.

— Как только тёмные активно зашевелились в наших краях, стали ворошить и вносить смуту среди людей, попытались усилить влияние, мы тут же приняли меры.

Знаешь ли ты, кто много веков тому назад основал столицу нашей области?

Слегка опешив от внезапного поворота в разговоре, Клим, тем не менее, уверенно вспомнил одну из версий истории края:

— Конечно! Князь Ярослав Мудрый!

— Верно. Благоверный князь Ярослав Мудрый, потом он был причислен к лику святых.

В крещении Георгий имя его. Когда он прибыл в эти края и крестил Волгу, языческие жители урочища Медвежий угол выпустили против него огромную свирепую медведицу, но князь, вооруженный секирой, одолел зверя. Теперь секира в лапах медведя на гербе города.

— Пока не пойму, Евсеич, к чему ты клонишь?

— Терпение мой друг, вот ты веришь в легенды и сказы? В притчи? Нет? Зря! Как и былины, они несут в себе часть достоверной информации. Даже в народных сказках можно увидеть много правдивого и полезного. Нужно только уметь их воспринимать, научиться сопоставлять, анализировать. Ну да ладно, есть притча о том, как бился князь с превеликой медведицей и победил её с Божьей помощью.

Свирепа и сильна была тёмная зверюга, но и князь был великим воином, хотя и прихрамывал. Долго бились, сталь искры высекала, отскакивая от когтей и костей зверя, князь в крови израненный, наконец, из последних сил вложился и ударил он по башке медвежьей! Не выдержала удара прочная, как камень, кость, треснула и завалилась зверюга, коей поклонялись нехристи, издала прощальный жуткий вой и затихла. От удара раскрошилась и секира благословенная. Прозрев, язычники, которые поклонялись идолу бога Волоса, стоявшему в некой Волосовой логовине, ужаснулись и пали ниц перед князем, как мёртвые. Ярослав поставил на том месте крест и заложил храм пророка Ильи, так как победил лютого зверя в Ильин день. А затем повелел народу рубить лес и расчищать место для постройки города. Теперь это православное, христианское место, с множеством церквей и храмов.

— Это всё интересно, Евсеич, но это в прошлом, а главное, я так понимаю, впереди? Хотелось бы понять, как я в эту историю затесался, что от меня тёмным надо?

— Правильно мыслишь, напарник, только тебя втянули без твоего ведома, потому ты и в недоумении, но давай сначала закончим с легендами. Отлетел в сторону и скатился в овраг маленький обломок секиры, застрявший в крепкой кости нечестивой зверюги. Все останки поглотила землица-матушка, долго на месте битвы дым вился, и не росло ничего, но и следа не осталось, кроме осколка этого. Выкатился он на песок вблизи быстрого ручья, зашипел тот песок от жгучего жара, спёкся крепким песчаным коконом вокруг осколка стали, впаявшегося в кость, да и был смыт однажды ручьём этим во время весеннего половодья. Со временем прибило его в Тихий омут, около моста Таинственного, где недалече мужской монастырь стоял. Сумели светлые проследить за «коконом» ещё с ручья, потом монахи за ним присматривали. Грянула революция беспредельная, взорвали большевики монастырь тот, монахов кого расстреляли, кого в лагеря отправили, какое-то время пригляд был тайный, приходящий. В последние десятилетия старец Ставр присматривает с дружиной своей. Подобрались там крепкие хлопцы, из местных, это уже второе поколение воспитывается. Держит их Ставр в строгости, в правильном нравственном и духовном восприятии, как в миру, так и как защитников веры православной от людей — наймитов с тёмной стороны.

Тёмные, видимо, на какое-то время упустили из виду «кокон», или неинтересен он был, но в последнее время участились поползновения их подручных из людей в тех местах.

— Скажи, пожалуйста, а зачем этот кокон светлым?

— Не забывай, пусть часть секиры, но частичка эта освящённая, владел ею Великий Князь Ярослав Мудрый, как я говорил, причисленный к лику святых. Пусть маленькая часть святыни, но она не стала менее важной для православных.

Потому тёмным и не отдадим ни за что, это, как раненого на поле боя оставить на радость врагам. А потом, с точки зрения людей, разве не интересна историческая направляющая? Она же очень необычная! Сам предмет — это просто уникум, артефакт!

— В смысле?

— Полностью и очень наглядно отражается закон единства и борьбы противоположностей! Вот уж где не запутаешься — борьба противоположностей состоит в том, что они противодействуют друг другу, стремятся друг друга уничтожить, но одной без другой не бывает. Правда, несколько сложен для понимания философский смысл этого выражения, а тут всё явно, на поверхности, понимаешь! Это ещё одно доказательство преимущества чистой веры!

Вратарь с некоторой лукавинкой покосился на напарника, ушедшего в глубокое осмысление от этого вала информации.

После некоторого молчания любознательность Клима проснулась вновь.

— Скажи, Пётр Евсеич, народ в России раньше был лучше? В смысле веры? Ну и в общих чертах человеческих?

Вратарь приостановился, с уважением поглядел на старшего охранника и после некоторого раздумья произнёс, уже выйдя из образа былинника, современным языком, — вопрос не простой, имеет свою глубину. Конечно, грешников и раньше хватало, люди и тогда со своими слабостями, со своими пороками имелись, куда ж от них денешься? Бывало и заповеди нарушали, были корыстники, любодеи, тати разных сословий, но веры было больше, вера была чище, и верующих искренне было большинство. В остальном же люди ранее были не глупее наших современников, безграмотнее — да! Тогда не было мобильных телефонов и компьютеров, грамоту постигали немногие, но они владели такими способностями, которые сейчас атрофировались из-за прогресса. Помести любого современного в глубокий лес, без навигатора и компаса, без палаток и зажигалок, пропадёт ведь! А если повезёт и не пропадёт, выберется чудом, то натерпится бедолага при этом до седых волос! А раньше с младости месяцами жили в диком лесу, ладили с ним, понимали его. К матушке-природе жили гораздо ближе, знаний и чувств было великое накопление. Но растерялось сейчас это. А жаль! Темноте это на руку.

— Ты обещал сказать, как я оказался в этом круговороте?

— Ну, тут цепь случайностей! Обыкновенное человеческое любопытство одних, слабоволие других, меркантильность третьих и так далее. Стоило Ставру отлучиться на пару дней, и покатилось! Люди, что с них взять. Хорошо успели вовремя взнуздать ситуацию, вернуть под контроль и только немного подправляли разные случайности.

Так у тебя и оказалось ведёрко с камешками, сейчас в сумке в тумбочке стоит.

Сам ты и поставил туда, кокон среди гравия этого. Тебе же не повезло с этажом и квартирой!

— Ну, ничего себе! Третий этаж! Самый лучший …  — искренне возмутился, было, Клим.

— Не в этом смысле, напарник, тебе не повезло, что «кокон» оказался у тебя, сначала на лоджии, потом в квартире. А может наоборот, повезло! Встряхнулся, как следует, многое узнал, встретил симпатию! А приключений сколько!? Будет что в старости отобразить в своих мемуарах.

Вратарь, весело улыбаясь, потряс друга за плечи.

— Ага, дожить бы до этой самой старости, — вполголоса раздумчиво произнёс Клим, — справедливо опасаюсь, дома меня старушка не застанет, всё в приключениях, всё в пути. Значит, вот про какой гравий они интересовались! Я и забыл про рюкзачок этот, валялся на лоджии, мешал… да я и не знал, что там внутри! Нет, ты подумай, великие события и всё из-за прозаических камней, ну ладно были бы алмазы!

— Раз шутишь, не всё уж так и плохо! Пойми, ты раньше был обыкновенным человеком. Нет, нет, это замечательно жить нормальным обычным человеком, но разве ты сам не чувствуешь разницу между тем кто ты был, и каков ты сейчас? Согласись, это совершенно разные люди.

— Это верно, — Клим серьёзно посмотрел на молодёжную стайку роллеров и «досочников», весело катящихся мимо скамейки, где они обосновались. Он уже замечал за собой другое восприятие самых элементарных вещей, возникали вопросы, сомнения, предчувствия опасностей. Он вспомнил, как откуда-то в сознании возникла ответственность за Соплеменницу, он был готов пожертвовать собой, лишь бы её спасти. До этих событий представить нечто подобное было нереально. Нет, Клим не был чёрствым эгоистом до мозга костей, но и героизмом излишним не владел, и вопрос, кто важней по жизни, он, любимый, или кто-то там другой, перед ним не стоял и никогда раньше сомнений не вызывал.

Вратарь прав, он уже не тот беспечный тридцатилетний мужик, живший одним днём, что-то изменилось в нём, это бесспорно.

— Может, и моя квартира станет темой для легенды веков через несколько?

Напарник от души расхохотался и согласился, — а ты, мой друг, становишься тщеславным.

Ну конечно, может. Но только мучает тебя другой вопрос, я прав?

Клим опустил голову, его действительно преследовала мысль, жгла и жалила, и хотя не хотел он признаваться в этом, но от себя не уйдёшь и не обманешь.

— Скажи, Пётр Евсеич, как к тебе обращаться? Обращаться сейчас и вспоминать после того, как ты меня покинешь?

Прошла минута в молчании, потом Вратарь вскочил и, подойдя к чугунной решётке, которая опоясывала набережную, чуть подпрыгнув, сделал на ней стойку на руках.

Клим смотрел, широко распахнув глаза, молодёжь, совершавшая ту́су неподалёку, прекратила галдёж и тоже приоткрыла рты. Пока зрители со всех сторон сообразили достать телефоны и цифровики, Вратарь перенёс центр тяжести на одну руку и, постояв так, легко спрыгнул на тротуар и довольный отряхнулся. Перед Климом ничуть не запыхавшийся стоял стройный худощавый мужик с проседью в густом бобрике, который тут же вытащил из кармана свои нелепые зелёные, как у кота Базилио, очки и спрятал за ними взгляд.

Вот оно что! Впервые, невозмутимый словно статуя вождя, стоявшая до сих пор у них в заводе, всезнающий и уверенный в себе Вратарь не знал, что ответить и просто тянул время. Клим увидел это отчётливо, и ему стало по-настоящему тоскливо. Зачем поставил человека в неудобное положение, ну шло бы себе и шло, но что сказать, как исправить ситуацию, он тоже не знал.

— Не торопи, Клим Сергеевич, время, — наконец мягко произнёс Пётр, — тебе сейчас нелегко, и дальше будет непросто, я знаю. Но уверен, ты справишься. Проблемы решишь, с девушками своими разберёшься, ибо решать тебе и только тебе, никто не посоветует и не поможет. Выбор всегда за тобой, так что не тушуйся, дружище, а сейчас давай с тёмными делами закончим. Да, вероятно, придёт момент, и призовут меня долг исполнять в другом месте, может быть, очень далеко отсюда и, возможно, больше не увидимся в этой жизни! Только не надо грустить, мы — мужчины, воины и не пристало нам поддаваться тоске змеиной, жалеть себя, да ещё заранее. Тем более вот он я, здесь с тобой, ведь ничего пока не меняется. А сегодня звать меня Пётр Евсеевич Третьяков, к вашим услугам.

Вратарь церемонно поклонился, однако, не без шутовского озорства.

— А пойдёмте-ка, Пётр Евсеич, ударим по пивку! Я угощаю!

— Не хочу огорчать вас отказом, Клим Сергеевич, с превеликим нашим удовольствием!

Они поднялись с лавки и, не торопясь, двинулись к ближайшему пивбару. Чуть погодя за ними проследовала пара крепких парней из команды Пыхало.

По пути ликбез продолжался.

— Вот этот рыжий, он кто?

— Прислужник тёмных сил, колдун средней руки и тёмный воин. С тобой ему, думаю, повезло. Вряд ли он смоделировал ситуацию, пробовала до него поусастей нечисть, не получалось — под охраной Светлых твоя квартира. Ему удалось прорваться после выноса икон святых этими глупцами наёмными, да крестик ты в ванной снял.

Это всё равно его сбивало с толку, не почуял он ничего, хотя кокон рядом был. Так что результат нулевой, по сути, только и делов, что смог тебя доставить к их Смотрителю.

Да и там толку мало, что-то у них наперекос пошло! Касаемо тебя, иногда неведение бывает спасительным, правда, не буду скрывать, везение необычайное! Выйти оттуда, кем вошёл, на моей памяти нет таких примеров! Это как предбанник у входа в адскую бездну! Вотчина силы злой и жестокой!

— Зачем тёмным люди, если они такие всесильные? Что, не могут обойтись без простых смертных?

— Не забывайте, коллега, люди — создания божьи. Они и светлым нужны, и тёмные в них силу питают. За них идёт постоянная борьба, они и при жизни необходимы, и после.

За каждую душу приходится бороться, особенно сейчас, когда кругом соблазнов не счесть. Вот тот же рыжий! Допустим, обнаружил он кокон, ему даже не дотронуться до него, нужен человек для этого. Да, нужен преданный прислужник из людей, который возьмёт и спрячет, куда укажут, или с ним переместят в нужное место.

— Другим словом, люди — это орудия? Инструмент? Такой расходный материал?

— Для тёмных, да! Они, априори, зло людям несущие!

— А для светлых?

Вратарь укоризненно взглянул на него.

— Скажи, тебя в церковь принуждают ходить? Может молиться или верить заставляют? Тебе кто-то навязывал светлый луч Православия? Нет, конечно, у тебя есть добровольный выбор, ты сам решаешь и выбираешь. А что милей тебе — свет или тьма?

— Да, ты прав! Прости, Пётр, это я, не подумав ляпнул, — они оба перекрестились, хотя пивнуха с сигаретным дымом, звоном кружек и отсутствием образов не соответствовала церковной торжественности. Грешники, что с них взять, да простит их Всевышний!

Глава XV

Аделаида специально поехала на такси, встреча предвещала быть многозначительной по финишу, поэтому ей хотелось придти в нужную форму, подготовиться. Не доезжая рощи, остановила драйвера, выщелкнула из пальца тысячную купюру, кинула на сиденье и, не обращая внимания на изумлённый возглас, хлопнула дверью.

Осмотрелась и пошла по неширокой отворотке в деревню. Причина её вызова сюда секрета не составляла — бегство пленника, благополучно ускользнувшего безнаказанно из их ведомства! Это просто не укладывалось в понимание высшего звена и требовало разбирательства.

Конечно, Ада, зная своих, предполагала — начнут с неё! Чем для неё это обернётся, неизвестно, у Фаины нрав гадючий! Да сгустится Темнота! Да поможет ей Чёрная Королева, верная помощница «Самого».

Проходя мимо уже закрытого сельмага, обратила внимание на фигуру, выражающую собой всю мировую скорбь и печаль. Фигура восседала на камне размером с половину восседавшего и, видимо, умом витала где-то в грядущем. Понуро висела голова, сквозь несвежий тельник проглядывало немытое тело, сверху болталось что-то типа бушлата. Классический местный маргинал с полным букетом всех вредных привычек! Странно, весь облик говорит об организме, опустившемся напрочь и давно продавшем душу, но прислужником темноты Ада его не прочувствовала. Ей даже стало любопытно, что это такое, и она приостановилась.

Бедняга Флоцман давно не видел таких кошмарных снов! Его вели в ЗАГС! Вели против воли! Он пытался всем толковать о свободе личности, о его молодости, ему всего сорок, а его вели и не слушали! Их было много! Причём невесту он не видел, мол, распишешься и насмотришься ещё! И вот ЗАГС!

Несчастный жених делает последнюю попытку вырваться из плена рук близких и родственников таинственной невесты, но те сильные и он слабеет в сопротивлении своём, как бабочка в сачке. Сейчас двери распахнутся и … не видать более вольной морской душе моря безбрежного, белой от пены морской полосы прибоя! Не вдыхать солоноватый бриз, не пересекать экватор…

Откуда голос женский? Боцман замотал головой в знак отрицания всего, пытаясь показать свою непричастность и своё несогласие! Чуть сфокусировав взгляд, с ужасом увидел роковую брюнетку, та протягивала руку к нему…

Ада с интересом изучала это существо, протянула ему сотню на лечение, но сей экземпляр, встрепенувшись, с ужасом огляделся и заплетающим слогом заявил о своей решительной невозможности жениться на ней. Сполз с камня и, как краб, бочком-бочком, спотыкаясь, но довольно резво стал отдаляться в сторону ближайших зарослей.

Стройная и красивая, но опасная, словно чёрная мамба, креолка усмехнулась.

— «Не может жениться!? Забавно, когда это я ему предлагала? Не выспался, не подлечился, видимо, вот и глючит беднягу…».

Тут же весело озадачилась.

— «Неужели стала так плохо выглядеть, что даже для местной голытьбы недостаточно хороша? Так и комплекс созреет!».

Она могла бы пройти кратчайшей скрытой тропой, минуя деревню, до изгороди небольшого поля, к которой местные подойти боялись. Там начиналась вотчина Фаины, там бы Лихо встретил и проводил, но Ада решила пройти более длинным путём, более оживлённым. Основная деревенская улица кривилась и изгибалась, как капризная стрип-звезда, выступающая на шесте перед шахтёрами. Было немноголюдно, но аборигены нет-нет, да и сновали туда-сюда, неторопливо и даже праздно, бросая любопытные взоры на иностранку. Проехал синий трактор с огромными колёсами, в кабине орали два мужика, судя по всему, горланили песни! Проехав мимо, оба замолчали и, плюнув на то, что впереди, стали интенсивно таращиться в окошко заднего обзора, надеясь разглядеть, кого это они так бездарно пропустили?

Проходя мимо очередного дома, услышала родной для этих мест матерок. Дверь распахнулась, и на улицу вылетел уже знакомый взъерошенный Флоцман, пробежав мимо Ады на заплетающихся ногах, попытался приземлиться на внушительный валун, но промазал и рухнул за ним, подняв пыль. Следом вышла внушительная деревенская баба с хмурым лицом и, наверняка, мужским характером. Вылетевший товарищ, после недолгой возни, наконец, угнездился на камне и с достоинством выпрямился.

— В вашем организме, достопочтенная гражданка, не осталось ничего человеческого! — гордо заявил бывший боцман, обращаясь к бабе, — спасти страждущего! Выделить одну, всего одну бутылку местного бимбера! Так нет ведь! Денег дай, видите ли! А если нету, нету этого презренного металлу, так что, подыхай, флотский!? Мегера ты, самая мегерная.

Буднично закончил свою воспалённую речь и затих, понурив голову.

Подойдя к чурбану с воткнутым топором, который был тут же, в паре шагов, баба одним движением освободила орудие и, поджав губы, пристально посмотрела на оратора.

Взгляд, руки, привыкшие к вилам и ловко державшие орудие любимое средневековыми палачами, внушали опасения.

— Студёная мгла! Голову рубить будет?! — мелькнула мысль у невольной зрительницы. Она выступила вперёд, так сказать, на передовую и молча протянула сотню женщине.

Та с минуту изучала инопланетную брюнетку, потом воткнула топор, взяла сотню и исчезла за дверью, повелев ждать.

Вышедшую хозяйку Ада попросила вручить вожделенную бутылку вынырнувшему из очередной дрёмы Флоцману. Та, молча вынув бумажную пробку, вставила ёмкость в протянутую руку страдальца и отошла присесть на чурбачок. Спасённый, ничего не спрашивая, благодарно припал к горлышку, как телок к сиське, сделал несколько глотков подозрительной белесого цвета жидкости и, оторвавшись, почувствовал, как жизнь кругом заиграла яркими красками, наполнилась мелодичными аккордами. Захотелось всех обнять, отблагодарить, и спасти от напастей всяческих! Однако, подняв взор и осмотрев спасительницу, он вновь твёрдо заявил о невозможности и полном нежелании на ней жениться! Вот так! Видимо, субтильная фигурка брюнетки не впечатляла.

— «Ну да, конечно! Топора-то у меня нет!» — мелькнула у тёмной самокритичная мысль.

Ада уже знала о присутствии зрителей. Продавщица зелья, безучастно сидевшая рядом с топором на чурбачке, удивлённо подняла голову, услыхав о женитьбе! С другого бока раздались жизнерадостное ржанье двух подошедших певцов с трактора и уверения о готовности их с Витьком жениться на ней не по разу и прямо сейчас! А если мамзель захочет посмотреть местные достопримечательности, то они с Витьком с удовольствием покажут! Все-все покажут, даже быка Ерёму в деле!

Усмехнувшись, мамзель только пальцами щёлкнула, раздался хлёсткий удар плётки, и двое покатились кубарем, забыв про юмор.

За столько десятилетий красавица Аделаида привыкла к вниманию мужских особей, прекрасно знала о различных формах этого внимания. Пошляк Нахалк, к примеру, всегда использовал моменты редких встреч и включал всё своё обаяние плюс нахальство для того, дабы облапить чертовку, ущипнуть там-сям! Расплывшись в неотразимой улыбке, щекоча усами, ворковал бархатным голосом на ушко скабрёзности, от которых пронимало даже её, ведьму, повидавшую всё и вся!

— Адка, как твоя лохматка? Не сокучилась ль по мне…  — такие, ещё относительные скромности в богатом лексиконе обольщения этого красавца-демона мелькали постоянно. До сих пор атаки чёрного прелюбодея успешно отбивались, а ведь он — воин мрака, сильный демон! А эти кто!? Жалкие сущности! Из племени подобных приматов зацепил её внимание только один мужчина, человек по имени Клим.

Краснолицый здоровяк ещё нашёл в себе силы, ощупывая жгучие раны, обматерить вслед красавицу креолку с чёрным хвостом на голове, а Витька и на это не хватило. Согнали с насиженного камня и отобрали у невезучего лосося, так обозвали Флоцмана, оставшиеся полбутылки зелья, допили и побрели, влекомые вдаль, не прощаясь и без вокала.

Боцман, помня, кто выручил его сотней, с трудом догнал идущую упругим шагом Аду, та замедлила шаг. Отдышавшись, галантный бывший морской волк предложил проводить даму до нужного ей места, дама покосилась на него и, загадочно улыбнувшись, согласилась. После увлекательного вступления о прелестях службы на кораблях, кавалер, видя, что идут уверенно, но как бы не туда, поинтересовался конечным пунктом маршрута. Услыхав где этот пункт, он переменился в лице, сбился с ритма повествования и сменил походку, а заодно и направление движения, пробормотав при этом извинения и готовность лучше жениться, нежели чем идти на верную гибель! При этом у него ловко подвернулись ноги, и он растворился в кустах, только ветки прощально закачались.

— Куда же вы? — низким эротическим голосом с придыханием спросила дама, протянув руку и явно копируя известную актрису из Москвы, не верящей слезам.

Уже подходя к дому, она встретила Руди, тот приветственно махнул рукой, — тебя ждут, проходи без церемоний.

Переступив через зверюгу, валявшегося на крыльце, она вошла в горницу. Фаина сидела за столом в компании местной луканьки и кумушницы, о чём-то доверительно шушукаясь. Невнятно доносилось про новейшие рецепты злодеяний, про необходимые при ворожбе атрибуты типа куска верёвки висельника, воды, которой обмывали покойника, и даже про слизь из подземных болот Злобдея.

— Да сгустится Тьма! — поприветствовала вошедшая.

— Да сгустится, сгустится! — согласились местные и быстро засобирались, поспешно попрощались с хозяйкой и исчезли.

Фаина рукой пригласила присесть за стол, достала сотовый и отправила краткое сообщение кому-то. Потом внимательно и тяжело впилась взглядом в помощницу пфальцграфа, с минуту как будто её сканировала. Та опустила взгляд и сидела спокойно, она заранее продумала линию поведения. Это был лучший выход — сидеть и помалкивать, в глаза не смотреть.

— Ну и зачем ты его выпустила? — вопрос прозвучал очень холодно.

— Без совета, без команды? Нарушила мой приказ! — на этот раз в тоне появились нотки ярости.

Аделаида поёжилась, в горнице стало холодно и темно.

— Что молчишь? Тебя, может, в скарабея превратить или в жука могильщика? Ась? Смотри! Злобдею нужны красивые молодые ведьмы. Бывшие красивые ведьмы! Он из них червей делает, а черви ему нужны, много червей! Которые в гробы заползают, плотью разной стадии разложения питаются. Ты как, готова к такому меню?

Треснуло от мороза стекло оконное, стало ещё мрачнее. Фаина замолчала, креолку пробила дрожь.

— Тебе есть что сказать?

Ада кивнула.

— Говори! — потребовала хозяйка, — и помни, это последняя речь твоя здесь.

Не оправдаешься, швырнём на долгие годы в адово месиво. Жабой какой-нибудь или пиявкой чёрной жирной. Лет этак на сто!

— Я поступила правильно. Нам от сломленного толку никакого, он всё одно не знал ничего. А так он под контролем, я его привязала. Думаю, пригодится этот мужик нам, наверняка, полезен будет.

— Ты там почувствовала его? До этого дел не было с ним?

— Да, энергетика была бешеная, и поняла это я именно в замке. До этого и не знала о его существовании. Что до согласования: пока бы время теряла, доказывая, пока бы придумывала план, всяческие там споры, сомнения! А так на кураже всё получилось! Он поверил и никогда меня теперь не забудет!

Фаина задумалась. Адка не врала, чуть, может, исказила причину, ну да это ладно. Все меркантильны, что поделаешь! В остальном же есть своя логика. Через него на обидчика Ли́хо можно воздействовать, этому прыткому надо укорот дать обязательно. Ли́хо вон ещё отлёживается, раны серьёзные причинил ему светлый. А эти в паре работают, дружки-приятели! Да и к битве Великой дело идёт, все на счету будут, колдуньи, демоницы и каждая ведьма, в том числе, тоже.

— Ладно, смысл в поступке твоём нашла, пользу для дела нашего увидела, прощаю. Но впредь не перехлёстывай! Погублю! Если поняла — кивни!

Ада кивнула. Появился расторопный Руди, тотчас на столе возникло угощение, пряники, печенье, пироги, дымящийся самовар, стало тепло и уютно.

— Контакт с подопечным с моего разрешения, потом подробный доклад. Мольфару доложишь — моё веление! Ничего, немного поскучает без тебя.

Руди и Ада удивлённо воззрились на хозяйку.

— Эх, поверхностные, ничего не знаете. Пфальцграфом он назначен не так давно, меньше века. До этого был известным колдуном родом из Буковин. В Карпатах их называют Мольфары. Всё, сейчас чаёвничаем и отдыхаем. Дела до завтра подождут! Да будет Тьма!

Глава XVI

Прошло несколько дней после разговора с Вратарём. За это время Клим многое передумал, как говорят «ушёл в себя», даже немного похудел. В квартире, где обитал «штаб ополчения», так он называл свою вотчину после нашествия множества людей и событий, только вот для ночлега он, на правах хозяина, отвоевал себе «тёщину комнату».

Это никто и не оспаривал. Видя его душевное состояние, окружающие старались не тревожить без причины, уважали его уединение.

Со временем ежедневная народная сутолока приняла некий упорядоченный смысл, посетителей было много, но они не толпились, чувствовалась дисциплина и организованность. Быстро решили вопрос и с бойцами, часть ребят из команды Пыхало поселили в гостиницу, в этом же доме сняли две пустующие квартиры для остальных. Были подключены Буловцы и городские, благо за жильё беспокоиться не приходилось — все местные. Ребята выполняли функции охранников и помогали нескольким послушницам на кухне. У дома постоянно, но незаметно для посторонних глаз, дежурили две тройки уверенных молодых людей. Кстати, по какой-то причине вдруг закрылась всем известная «Подкова». Народ, проживающий в ближайших домах, вздохнул с облегчением.

Ставр и Пётр постоянно вели оживлённые переговоры, к ним стекался разный народ, священники из местных церквей, приезжие бородатые сановитые служители, настоятели, игуменьи и другие достойные лица. Иногда в квартиру приходили серьёзные могучие мужчины. Евсеич общался с ними, как с равными, те отвечали с должным уважением.

Ставр иногда отлучался дня на два-три, тогда принимали посетителей Пётр и батюшка из местных, отец Никодим из Храма Георгия Победоносца — одного из древнейших храмов города. Клим все эти события воспринимал с философским спокойствием, с некоторым интересом наблюдал за нескончаемым людским водоворотом, впитывал для себя новую необычную информацию.

Приезжали машины, звонили телефоны, кипела подготовительная работа элементарной рядовой православной ячейки, коих тысячи, и явно что-то готовилось. Как он понял из разговоров, тёмные чересчур активизировались в их краях и неспроста, всё предвещало наступающую бурю с эпицентром на их родной земле.

Так как напарник был очень занят, Клим был предоставлен сам себе и пользовался этой свободой в полную меру. Вообще, после визита к тёмным он стал более уверен в себе и одновременно осмотрителен, возражений против сопровождения троих спортивных буловцев с его стороны не было.

Тем более что парни держали дистанцию, старались быть незаметными. Поэтому, пользуясь ослаблением опеки Вратаря, Клим отдыхал в своё удовольствие, понимая о возможной кратковременности этой передышки. Стал позволять себе длительные прогулки, выезжать в центр города, посещать с удовольствием кафетерии, бары и магазины.

Единственно, не покидала его мысль о соотечественнице и таинственной незнакомой спасительнице, тут он все думки сломал, но так и не решился посетить одну и попытаться разыскать другую.

В одну из прогулок по набережной он обнаружил отдыхающий на лавке преступный дуэт. Колюня и Толстый Жад сидели и созерцали красоту великой реки. Колюня был весьма мрачен, печален и не ждал ничего хорошего в обозримом будущем. Он проигрывал в уме различные варианты своего бытия, а так как, несмотря ни на что, был он неглупый малый, прогнозы и допущения, помноженные на его воображение, рисовались облитыми глубоким слоем пессимизма. Толстый Жад слушал музыку и кушал мороженное. Аппетит у него был, как всегда, отменный, настроение великолепное, лицо красное, а хмурый Колюня — это не в счёт! Может живот болит у парня, ему-то, Жаду, что до этого?

Его примитивное мышление великолепно помогало ему жить и сохранять здоровье! Пока Колюня тратил миллионы драгоценных нервных клеток, переживая о будущем, месье Жадоба в прекрасном расположении духа доел мороженое и … тут он поднял глаза с остановившихся перед его взором кроссовок на их обладателя.

Тотчас механизм уничтожения этих самых клеток включился и у него! Заныла задняя часть тулова, вспоминая негостеприимные действия хозяина квартиры, в которую они так нагло вломились.

Клим стоял и мрачно смотрел на преступников, гонял желваки и сжимал кулаки! Колюня тоже очнулся и выплыл из не радужных прогнозов ближайшего будущего, и с ужасом уставился на грозное настоящее! Да, справедливое возмездие было весьма близким!

Жад с невообразимой ловкостью подскочил из сидячего положения и дал дёру прямо через кустарник, окаймляющий тротуар, но перед ним вырос Лафет! Увидев выражение лица этого парня, сурово сдвинутые брови, литые боевые кулаки, Жад вспотел больше обычного. Ноги вдруг отказались служить, тело обмякло и мышцы, отвечающие за функции сдерживания мочи, ослабли до неприличия. Бедолага хлюпнул, булькнул, чувствуя, как по ноге бежит тёплый ручеёк и опустил ватное тело на сыру землицу.

Ну, а какая ещё землица могла быть в тот момент под Жадом, только сырая!

Услышав хлюпающего подельника, Колюня полностью впал в отчаяние, но всё ж таки попытался спасти себя, — мы же вам всё вернули! И прибрали за собой!

— Молчи, огрызок, — думая о своём, прервал его стенания Клим, — как ты пересёкся с Рыжим?

— А, это о Руди речь! — облегчению не было предела, — да случайно встретились.

Он подходил на улице, звал по пивку. Только они не простой чел, он воин Великой Гвардии! Целая армия есть тайная, под командованием Покровителя, великого Стратега! Вот если бы вы не вмешались, то быть бы ему, Николаю, рядовым Передовой Сотни Великой Армии. Вот тогда бы он отомстил обидчикам своим, наказал бы всех пренебрежителей и завистников, кои чинили ему козни всякие!

Внимательно вглядевшись в витийствующего и улетевшего в воображаемый мир от реалий Колюню, Клим решил дальше не вслушиваться в восторженный бред этого больного, а просто тихонько отвернулся и ушёл. Вслед ещё доносился говор этого несчастного на забаву проходящим мимо зевакам. Буловцы, наблюдавшие эту картину, еле сдерживали улыбки.

Клим знал, куда устремляли его чувства, и испытывал мучения от этого! Он хотел найти спасительницу, а она — нездешняя дама, она из мрака! Тем не менее, несмотря на умственное сопротивление, желание найти её было велико. Он не знал, встретятся ли они вообще? Подозрение было, да встретятся! Вратарь чётко дал понять — выйти оттуда вот так, за здорово живёшь, не удавалось никому! Если только не часть какого-нибудь коварного плана или исполнение команды. Поэтому они и встретили его» охаживанием» из вёдер с ног до головы святой водой, дабы смыть скверну несомненную.

Ещё напарник призывал в церковь сходить, обряд очищения соблюсти, да вот всё некогда ему или никак, видите ли. Климу было в удовольствие вспоминать кульминацию своего освобождения, вот только зачем было скрывать от него лицо, он даже подумал на соплеменницу поначалу, но поразмыслив, понял, это та красивая креолка у камина. Хоть и похожи они очень, да только весьма незаурядна в любви оказалась таинственная партнёрша, от юной соратницы вряд ли можно было ожидать такой умелой смелости! Да и представить себе, откуда там могла появиться соплеменница, он, ну никак, не мог.

Но каково было расставание! Клим даже зажмурился от приятных воспоминаний. Правда, а если это креолка!? Тогда деваться некуда, он со стыдом признавал свою вину перед Смуглянкой! Ну, до чего слабы мужчины перед женской красотой, что тут поделаешь?

Если рассуждать здраво, допустить наличие плана тёмных касательно его, значит они и встречу сами организуют! Ведь явно им от него что-то нужно, иначе какого рожна весь этот спектакль с побегом? Да-с! С побегом и поцелуями! Но поцелуи, объятия были настоящими, он чувствовал ответную страсть, имитацией это никак не назовёшь!

Ну, или его самонадеянность равна коварному артистизму темноты! Непомерной глубины величина! Да и понятно, ну кто может устоять против мощи любовного навета, справиться с обольстительницей-ведьмой? Вряд ли простому смертному такое по силам.

Клим крепко задумался, прикидывал в уме и так и этак, и хотя пока пазлы не складывались в узор, какой-то смутный контур подспудно начал вырисовываться. Неясный такой контур, малопонятный, так смотришь на стекло в дождь, бегут по нему струйки воды, искажают вид за стеклом, размывают картину. Больше угадываешь, воображением формируешь, нежели реально видишь.

По крайней мере, надо спокойно выждать, если его выкладки верны, на него выйдут, скорее всего, это будут знакомые личности, мрачные, правда, то есть из мрака. М-да, у него и юмор стал какой-то, им под стать. Нет, пора срочно по пивку вдарить, а ещё краше, по винному коктейлю!

Дни летели за днями, вот уже и последняя летняя декада, опять впереди осенняя ипохондрия и сплин. Скоро листья с деревьев полетят, разлягутся под ногами мягким жёлто-красным ковром, маня творческих людей в парки, сады, леса. Сколько картин нарисовано в эту пору, фильмов снято!

Да и земле гумма нужна, также как дворникам работа, ну а пока стояли последние яркие солнечные дни. Солнце уже не так палило и ажиотажа из желающих купаться не наблюдалось. Население, пользуясь тёплыми выходными, в четырёх стенах пылью дышать не желало. По своим возможностям выбирались на дачи, на природу, на реку, кто куда, только бы дома не сидеть! В городских садах и парках было многолюдно. Длинная Набережная пестрела прогуливающимися горожанами. Все лавки заняли читающие газеты пенсионеры, вкушающие пломбир мамаши с малышами, потребляющие баночное пиво и коктейли стайки молодёжи.

Клим и Дуче, спустившись поближе к воде, приспособили из камней импровизированный стол, раскрыли шахматную доску и, сидя на тёплом песке, ушли в мир дебютов и гамбитов. Сверху, опираясь на чугунную решётку ограждения, на них взирал серьёзный Лафет, заодно любуясь великой рекой. Вдалеке бегали юркие катера, небольшие волны лениво лизали песчаный пляж, вода была красива и холодна даже на вид, но смотреть на это можно было до бесконечности. Поодаль, чуть в стороне, «пекли блины» плоскими камнями Гоча и Жак, восторг от особо удачной выпечки выплёскивался килограммами, как у несмышлёных пацанов! Лафет, поглядывая по сторонам, успевал неодобрительно бросать взор свой и на шалунов, не в меру разыгравшихся в камешки, и на гроссмейстеров, рокировка им вместо ужина! Правда и сам он мысленно временами отвлекался думами о Фрезе. Сегодня он старший по охране Клима, а это явно на весь день растянется. Зато завтра, будем надеяться, увидятся и пообщаются вволю, а сегодня…

— «А сегодня тащи службу один за четверых», — с мрачным юмором размышлял Лафет.

Ещё он пытался понять, зачем Бул и Вратарь намедни призвали Фрезу в штаб-квартиру и за закрытыми дверями о чём-то там шушукались. Шушуки секретные!

Фреза выскочила вся такая важная, видимо, от сознания значимости своей миссии и, даже не посмотрев на поклонника, стремительно умчалась! А ему теперь до завтра голову ломать в догадках! Какое-нибудь архиважное дело, а он на обочине, понимаешь!

— «Доколе это негоже?» — нарочито сокрушённо и вопросительно вздохнул Лафет …

Внезапно скрылось солнце, небо помрачнело, поднялся ветер, многочисленные прохожие вдруг исчезли! Разноцветные шорты и майки отдыхающих на берегу быстро стали отодвигаться, уменьшаться и теряться вдали. Пляж потерял свою летнюю привлекательность, превратился в холодную продуваемую полоску сырого песка с накатывающимися холодными волнами, которые били по ногам Гочи и Жака!

Те, с ужасающей медлительностью еле переставляя ноги, отступали от воды с отрешённым видом, напоминая заржавевших роботов!

Дуче с удивлением вскинул глаза, Клим обычно таких зевков себе не позволял, играя с ним, наоборот, мобилизовался в интеллектуальную пружину, и поэтому партии с ним получались интересные. Тут же, после фианкеттирования, убирает коня на бессмысленное поле, отдавая слона!? Но посмотрев на соперника по игре, сразу понял — дело табак!

Лицо Клима стало серьёзным, скулы затвердели, сжались кулаки, и он стал приподниматься. Ясно, к ним пожаловали незваные гости!

Рука вкрадчиво потянулась к ремню, глаза тут же наметили подходящий камень, заодно обшарили местность на триста шестьдесят градусов в поисках очередного лихоимца. Ага, вот и он! По пляжу, как ни в чём не бывало, к ним приближался Руди. Проходя мимо пары зря топтавших песок горе-охранников, мановением руки забросил бедных парней метров на пятнадцать в воду, хорошо, те плавали как дельфины!

Всё это увидел Лафет. Преодолевая свинцовую тяжесть в теле, он перепрыгнул чугунную изгородь и устремился, сжав кулаки, к врагу. Руди приостановился и с любопытством уставился на бегущий рослый организм, движения коего были как в замедленной съёмке, но несли такой неслабый заряд ярости, что он поневоле позавидовал всплеску таких эмоций. Сам тёмный давно никаких страстей не испытывал. Почти лениво отмахнулся рукой, бедняга Лафет пролетел метра три по воздуху и покатился кубарем по берегу, уже за спиной рыжего. Благо песок рыхлый смягчил падение и молодому тренированному парню вреда, по сути, перелёт не причинил, а вот злости добавил.

Клим в кармане нажал кнопку на телефоне экстренной тревоги, сигнал должен был принять Вратарь или кто-то из дежурных бойцов.

— Собирайся! Мы же не договорили…  — начал было Руди, но вынужден был прерваться.

Метко выпущенная пара камней почти одновременно заставила уклониться и потерять темп. На Дуче и Клима чары рыжего не действовали, быстроты реакции они не потеряли и камни, пущенные пращой Дуче и рукой Клима, вынуждали, к досаде тёмного, терять время с этими простейшими! Но, тем не менее, приходилось считаться с силой летящих предметов, а что поделаешь? Ведь камни они такие, твердые, могут и голову повредить, понимаешь! Клим в азарте даже запустил шахматной доской во врага, тот сразу сжёг её на лету, но передышки не получил. Дуче тоже с удивительным проворством действовал пращой, ремнём бы ему по заду!

Наконец, улучив момент, Руди сумел отбросить Дуче в воду, тоже где-то метров на пятнадцать, просто времени не хотелось тратить на это насекомое! А так бы этому ничтожеству с пращой можно было придумать и поизощрённей чего-нибудь! Но, не успев и шага сделать, рыжий получил увесистый удар гладким, удобным для руки, камнем приличного веса по затылку и на секунды потерял ориентацию! Это прилетел привет от разъярённого Лафета. Паузы хватило Климу метнуть в нечисть главное оружие, небольшой прозрачный шарик! Тот, немного не долетев, почуяв изверга, разорвался на сотни хрустальных капель Святой Воды! Раздался вой, задымился и завертелся супостат, получивший десятки телесных повреждений разной степени тяжести, и тут же исчез, только облачко дымное оставил, которое через минуту свежий речной ветер разогнал! Конечно, тёмная сущность хотя и понесла урон, но не такой существенный, как телесная оболочка в облике рыжего Руди, этому хватило по-взрослому! Восстанавливаться придётся долго и изгонять из себя некое пренебрежение к простым людям, те с помощью Веры могут многое! Не зря Вратарь заставил носить с собой это благословенное оружие, вот, глядишь, и пригодилось!

— Привет нечисти от Светлого Воина Петра!

Немного запоздало, но искренне прозвучало от Клима, который устало присел на камень и вытер пот со лба. Подтянулись мокрые, чуток ошарашенные гвардейцы, вылез Дуче из воды, устало присел рядом.

Буквально через минуту засияло солнышко, проявились праздношатающиеся граждане, сбитые в стайки молодые люди, яркие как бабочки, послышался говор отдыхающих, смех ребятни, покрикивание строгих мамаш!

Проходя мимо, одни с недоумением, другие с неодобрением, фланирующие смотрели на группу сидящих у воды парней, которые блаженно улыбались, похлопывали друг друга по плечам, потом громко заявив про желание что-то там залить пивком, поднялись и, слегка пошатываясь, двинулись к ближайшей точке, торгующей пенной вкуснятиной! Шагая среди друзей, Дуче немузыкально, но в тему, напевал про «кто на новенького» и «оружием забытым» под улыбки соратников.

На пути их следования из остановившегося микроавтобуса вылетели с десяток бойцов. Пыхало и Вратарь с некоторым удивлением уставились на мокрых и уставших, но таких довольных соратников во главе с Климом.

Отойдя в сторону и кратко переговорив со старшим охранником, Вратарь дал команду отбой ребятам, повелев ехать на базу. Сам, однако, пожелал сопроводить (лично!) искателей приключений для столь ответственного мероприятия, во избежание дальнейших осложнений и недоразумений! Возражений не последовало, и дружной гурьбой команда зашагала навстречу солнцу, радуге, светлой и долгой жизни, креветкам, тараньке, кружкам с пенистым пивом и прочим простеньким радостям!

Глава XVII

Среди ночи внезапно засветился нетбук Клима и зарингтонил незнакомым вызовом. Клим мог поклясться, что такого не должно быть! Это же не сотовый, в конце концов, да и разрядился полностью бук-то! Спросонок, толком не соображая, открыл экран и с минуту таращился на обольстительную спасительницу. После недолгого молчания она, наконец, произнесла, — ты как секретный агент, к тебе даже не подойти, не пообщаться! Такое впечатление, что прячешься от меня, может, боишься чего? Родной, так нельзя с девушками себя вести, приличные люди после такого прощания обычно женятся, поверь мне!

Клим согласно понурил якобы повинную голову, но искреннего раскаяния не чувствовал, наоборот, с удовольствием смотрел во все глаза на неотразимую брюнетку!

— Если ты проснулся и в адеквате, запоминай! На том же месте, где расстались, завтра в двадцать часов.

На этом связь прервалась, и экран погас, но Клим ещё с полминуты бессмысленно рассматривал тёмный квадрат при свете ночника. Толком он потом не заснул, промаялся до утра, вскочил ни свет, ни заря, пробрался на кухню и заварил крепкого чаю с лимончиком. Скоро появились две ранние пташки-кухарки. Женщины вставали пораньше, им, бедолагам, приходилось готовить на добрых пару десятков человек. Квартира Клима сейчас как общежитие, помимо постоянных нескольких жильцов мелькали приезжие. Приедут, переночуют, уедут. Одни меняли других, следом третьи, пятые-десятые! Накормить всех надо. Магазины и рынок, в смысле снабжения продуктами, взяли на себя городские ребята Рукопашника с одобрения ЮЮ. Каждый день по списку, составленному поварихами, закупались и привозились на «каблуке» фрукты, овощи, крупы, хлеб, мясо, молоко. На следующий день картина повторялась, и сколько продлится такой режим, можно было только гадать. Занятые и озабоченные старшины местной Православной ячейки Ставр и Пётр всё время общались с разными людьми, решали какие-то вопросы, постоянно исчезали на день другой куда-то. Клим к ним старался с личными переживаниями не обращаться, не отвлекать по пустякам и, наверняка, делал он это зря, ведь напарник никогда не отказывал в помощи и совете, всегда находил время выслушать и поговорить.

Вот и сегодня Клим решил, никого не посвящая в свои дела, вечером тихонько улизнуть на назначенную встречу, хотя и понимал рискованность подобной прогулки в одиночку. Но проявить малодушие перед собой, перед креолкой, он не мог. Будь что будет!

Тем более ему очень хотелось увидеть эту сакральную, но такую неотразимую красавицу, даже несмотря на понимание той огромной разницы, что разделяла их.

Вечером Лафет с Булом доложили приехавшему Вратарю об исчезнувшем куда-то Климе.

Тот внимательно выслушал и, немного подумав, попросил пригласить Фрезу.

Лафет с радостью воспользовался возможностью ещё раз увидеться с предметом обожания и стремительным лосем умчался выполнять поручение.

Чуть ранее назначенного времени расположившись удобно на радужно раскрашенной скамейке, Клим пытался сообразить, каким образом они с креолкой оказались в парке.

Судя по гулким отголоскам шагов, они, несомненно, шли по туннелю, и ещё на выходе был слышен звон капели. Но тут никогда и ничего подобного не было, «ни туннелей, ни капелей». Вышли они сюда, в парк, именно здесь! Он мог поклясться — метров двадцать вправо к старому ясеню, и это было именно то место, где они так упоённо обнимались! Хотя чему удивляться, чего с них взять? Чародеи! Любой морок представят эти слуги лукавого, уж Клим это точно знает, прошёл сполна, кочергу и метлу им вместо десерта!

По-осеннему быстро убывал день, но вечер стоял тёплый и светлый, стала подтягиваться молодёжь, послышался девичий хохоток, забренчала гитара. Утонув полностью в размышлениях своих, в томных воспоминаниях, наш герой не сразу увидел возникшую креолку. Она стояла метрах в пяти от него и улыбалась, смотрела на него и молчала!

Широко открыв глаза, Клим смотрел на её неземную красоту! Эта стройная брюнетка с очаровательным лицом, с неимоверной феромональной активностью и такой мощью притягательных флюидов заставила забыть обо всём! Закружилась голова в блаженном вихре! Исчезли все окружающие, стихли мирские звуки, зазвучал торжественно грозный и завораживающий тяжёлый рок, стал слышен речитативом обволакивающий далекий голос, вещавший на незнакомом языке в такт музыке великой! Появилось непреодолимое желание всё забыть, подойти к этой красавице, обнять её и улететь в никуда или утонуть в бездне мглы, гостеприимной и родной! Уж он знает, какое наслаждение обнимать это упругое тело, целовать чувственные губы, впитывать манящий запах её волос и кружиться, кружиться в безвременье вселенной, падать в пропасть без дна! При этом забыть обо всём, не думая ни о чём, отринуть все мелкие людские и такие ничтожные страстишки, вот оно истинное наслаждение! Вот она настоящая жизнь, а не прозябание годами в этой пыли презренной, в ожидании смерти, так что не сомневайся, вперёд! Мешает!? Что мешает? А крест нательный мешает! Да мы его сейчас …

Он очнулся от наваждения благодаря оплеухе от резкой Фрезы! Только голова качнулась, и щека загорелась, приводя сознание в норму.

— Клим! Клим, очухайся и посмотри туда, — та рукой махнула в сторону фонтана.

Он непроизвольно проследил взглядом по указанному направлению и увидал Соплеменницу! Она стояла и грустно улыбалась ему. Ветерок играл её платьем, шевелил пластиковый пакет, который она держала в руках! Платье на ней было то же самое, как и в тот вечер, когда они забылись в объятиях друг друга! Уж, не на этой ли самой лавке? А потом отцу она объявила своим женихом его, недостойного!

Громко, со змеиным шипением, щёлкнула плётка. Избранника двух красавиц обвила плеть, обвила мягко, но в тоже время с тугой мощью, сковав движения, лишила сил и желания куда-либо дёргаться и трепыхаться! Так и затих кавалер незадачливым кулём, ругая себя за легкомыслие, чувствуя телесную слабость против чужой воли!

Фреза моментально извернулась, но всё равно её зацепило, и она отлетела в сторону.

Девушка она была не простая, молодая, спортивная, поэтому устояла на ногах и, не колеблясь, стремительно восстала на пути тёмной Ады!

Две красивые, опасные брюнетки стояли и смотрели в глаза друг другу. Зелёные против чёрных! Обе стройные красавицы, одинаковые ростом и фигурой, сознающие свою женскую силу, обе не отводили смелого взгляда от соперницы.

Даже в одежде было некое созвучие, Фреза была одета в синие джинсы и джинсовую курточку, Ада была в кожаных брючках и под стать им блузка и жилетка, только чёрного цвета. Фреза, конечно, отдавала себе отчёт, насколько опасна стоявшая напротив неё тёмная, напоминающая собой коварную смертоносную гюрзу, и, тем не менее, отступать не собиралась. Она заслонила собой легкомысленного Клима, сидящего беспомощным манекеном на лавке. Она знала, за её спиной стоит ещё одна девушка, которая тоже испытала на себе коварство и зло слуг лукавого, её тоже надо защитить! Убеждённость в своей правоте, благословение Ставра, приклеенный к ладони оберег Вратаря, симпатия к этой паре и тут же глубокая антипатия к тёмным, всё это вызывало желание противостоять различным шишигам из мрака! Да и не в характере Дочери Льва пасовать перед соперницей, кто бы такая ни была! Не медля ни секунды, стремительная Фреза нанесла ответный удар и в прыжке с разворотом перерубила ногой рукоять плётки пополам! От такой дерзости опешившая Ада аж зашипела от ярости и метнула в наглую агрессоршу обломок, но попала лишь вскользь, порвав рукав на куртке.

— Вёрткая чересчур! Ну, ничего, сполна сейчас получишь, примитивная! — зло зашелестели в воздухе слова.

Небо нахмурилось, помрачнело, и поднялся ветер, молодёжь, наводившая «тусу» в парке, внезапно куда-то исчезла.

— «Это явное пограничье! Сумела морок навесить-таки, эта особь из сонма!» — без должного душевного трепета, почти равнодушно отметила про себя Фреза.

Две противницы закружились в смертоносном танце, выбирая способ поглубже уязвить вражину. Желательно побольнее и поопасней! Ада уже сделала зарубку в уме, кому будет мстить ближайшие годы! Она вытащила из волос длинную заколку, похожую на стилет, достаточно одной царапины и эту самонадеянную парализует на время, а там и разберёмся со всей этой гопотой! Роскошные чёрные волосы копной рассыпались по плечам, глаза антрацитово засверкали злобой, она была полна решимости ринуться и смять, потом превратить в скулящую собачонку эту разнузданную девицу! Однако тёмную что-то удерживало, она была далеко не глупа, и чуйка ей сигналила — будь осторожней! Последние примеры с Лихо и Руди были показательны и впечатляли ярко! Да и в её морок они каким-то образом пробрались, а это непросто. Ох, как не просто! Видимо, и эта девица не из простых.

Гибкие и колючие ветви шиповника вдруг закачались и попытались вцепиться в куртку Фрезы! Нижние же пробовали обвиться вокруг ног, более того, раздалось зловещее шипение, и в броске из под куста вылетела чёрная змея с разинутой пастью! Спасла реакция, меткий пинок кроссовкой по гадине, и та улетела обратно под куст, тот угрожающе закачался, расщеперив сухие и мрачные ветки!

Она тут же отскочила на открытую площадку, в руках у неё появилась праща Дуче. Подходящий камень был заранее подготовлен, запас в пяток снарядов, окроплённых святой водой, присутствовал. Фреза не зря брала у брата уроки по владению этим архаичным оружием! Дамы опять закружили в опасном вальсе, словно две тигрицы, не спуская глаз и сторожа каждое движение! Тёмная была в бешенстве, ей не удавалось отсушить руку, ослепить соперницу, просто превратить в манекен! Что-то оберегало эту вертлявую и прыгающую супротив тёмной девицу с её дурацким заряжённым в ремень булыжником! Именно от этого примитивного снаряда свою оболочку тёмная тщательно решила беречь, лечи её потом, понимаешь, время трать, лучше не подставляться!

Клим, тем временем, почувствовав ослабление змеиных объятий заклинания, стал извиваться, пытаться вытащить руки, и ему это потихоньку удалось.

Соплеменница, в свою очередь, столбом не стояла! Они с Фрезой и Вратарём проиграли много вариантов для отпора тёмной, если та проявит агрессию! Если нет, то выбор должен сделать Клим, и никто мешать ему не должен! Тёмная сделала выбор, первая проявила свой демонический коварный характер, поэтому в этой борьбе с нечистью нечего разводить деликатность, и смуглая из пакета потихоньку достала складной лук.

Спокойно, как на тренировке, собрала его, приготовила освящённую стрелу и стала выжидать удобный момент! Но хитрая демоница старалась спину не подставлять, всё время между Соплеменницей и тёмной вынуждена была находиться Фреза, на острие атаки, так сказать. Пока кульминация отдалялась.

Фреза уже изготовилась метнуть камень, оставались доли секунды, но именно в этот момент под ноги ей метнулся обломок разломанной рукояти, валявшийся поблизости!

Тёмная, правда, метила воткнуть его в ногу, но опять спасла подвижность Фрезы, она отскочила, но, к несчастью, обломок сыграл свою подлую роль — правая нога подвернулась! Камень вылетел из пращи в кусты, с шелестом пробив листву, не причинив вреда, а метательница от боли вынуждена была опуститься на одно колено!

Едва угадывая сквозь выступившие от шока слёзы силуэт направляющейся к ней торжествующей победительницы, Фреза выставила щитом левую ладонь. Наклеенный оберег в виде закрытого глаза немедленно открылся, и из него ударил ярким солнечным светом луч, пойманный в своё время в отражениях куполов Православных Храмов!

Это наклеил ей Вратарь на крайний случай! Если бы тёмная не проявила небывалую прыть, ей бы пришлось туго, но она сумела рысьим прыжком исчезнуть в кустах, в ту же секунду мелькнула выпущенная безрезультатно стрела смуглой, с тихим дребезжанием вонзившаяся в старый ясень! Что стрела, что луч ударили мимо, бездарно мимо!

Через мгновение тёмная возникла около Фрезы и с удовольствием ухватила за волосы соперницу, отгибая голову, открывая беззащитную шею! Она даже закрыла глаза, растягивая предвкушение, медленно делая замах заколкой-стилетом, выбирая место, куда ударить эту козу, но руку остановила мощная мужская хватка! Клим по настоянию Петра последние месяцы усердно мял ручной эспандер, правда, не против креолки копилась сила, но, тем не менее, пригодилась! Тёмную словно судорогой пробило, отравленное орудие зла выпало из обессилевшей руки, жгучий чёрный взгляд вонзился в глаза неожиданно возникшего препятствия.

— Отпусти руку, пока дышишь!

Приказала чужим зловещим голосом, глаза заискрились молниями гнева!

— Хватит, прошу тебя! Успокойся, не надо никого убивать и калечить! — мягко попросил Клим, — неужели мы не сможем по-мирному…

Тёмная бешено рванулась, отшатнулась от Клима, и в то же мгновение в того вонзилась стрела! От сильного удара парня развернуло, и он бы упал, но теперь его держала креолка! Она видела, как он белеет лицом, как ослабла его хватка, как стал сползать вниз! Чувствуя, что тяжелеет его тело, она подставила плечо, пытаясь его удержать и довести до лавки! Вряд ли в одиночку справилась, тем более, при прикосновении её пробивала, словно судорогой, нестерпимая боль, но с другой стороны невезучего жениха подхватила подбежавшая смуглая, и, уже вдвоём, они потихоньку дотащили и осторожно усадили постанывающего бедолагу.

Стараясь унять бешеное сердцебиение, тяжело дыша, они стояли и молча смотрели на раненого, и каждая на свой манер думала что предпринять? Подковыляла хромающая Фреза, села рядом и стала расстегивать рубаху на Климе, поневоле завязался разговор…

— Он без сознания сейчас, рви рубаху! Стрелу только не задевай.

— Без тебя знаю! Ну и чего добилась, темень? Искорёжила парня!

— Стрелу в него не я влепила! Вон у подруги своей спроси, зачем ей это надо было?

Соплеменница сквозь слёзы, — я в тебя стреляла!

— Ну и как, удачно? Справила удовольствие? А вот он выживет ли теперь? — саркастически осведомилась креолка, показывая на Клима.

Бедная Смуглянка разрыдалась.

— Во, во! Порыдай теперь, поменьше влаги на туалет останется! Стрелочница, раскудрит твою ягель! Тебе бы…

— Девки, хватит собачиться! — вклинилась Фреза в ситуацию, обращаясь к тёмной, — лучше скажи, что делать будем? Стрела засела глубоко, кровь потихоньку сочится, но органы важные, вроде, не задеты.

Креолка, наклонившись, внимательно осмотрела рану, прислушалась к дыханию и кивнула, — да, похоже на то. Повезло парню! Но надо срочно заживлять!

Все замолчали, обдумывая варианты, потом смуглая поинтересовалась, — ты сможешь заживить?

— Думаю, да! Но ни до стрелы, ни до него мне не дотронуться, вот так, — мрачно закончила демоница, потирая ноющее плечо.

— Понятно. Ты давай оторви-ка от платья полосу, — обращаясь к Соплеменнице, потребовала Фреза. Проверив у себя карманы, нашла платок и стала аккуратно протирать рану вокруг торчавшей стрелы.

— Инфекцию бы не занести, может духи у кого есть? — поинтересовалась она.

Послушав в ответ тишину, понятливо кивнула, — значит, нет! Жаль! Так скоро и бородами обзаведёмся…

— Сейчас не об этом надо думать, — вмешалась тёмная, — стрелу надо вынимать срочно!

Кто из вас сможет?

Наступило молчание.

— Вы поймите, я помогу заживлению, но выньте стрелу, снимите с него чуждое для меня!

Сумею помочь, но при условии, если вы не будете телиться и сделаете это быстро!

Фреза посмотрела на соплеменницу, та сразу стала впадать в забытьё и клониться на лавке с явным намерением покинуть сознательно сей славный коллектив.

— Ну вот! Как стрелами швыряться, тут она мастерица! А как вытащить, мимозу включаем! Нежности целая бадья!

Тёмная закончила речь и мрачно уставилась уже на двоих, побледневших и распластавшихся на лавке. Фреза, недолго думая, наклонилась и влепила пощёчину малодушной, потрясла за плечи, и, когда та открыла глаза, ласково попросила, — давай, в обмороки потом падать будем, ладно? Поняла? Вот и хорошо, а сейчас помогать мне будешь.

Бедная соплеменница, толком не пришедшая в себя, только кивнула.

Майка стала обшаривать карманы Клима, обе зрительницы, забыв обо всём, с вороньим любопытством уставились на её манипуляции.

— Ты чего ищешь? — удивилась одна.

— Ага, под молнией пошарь! Нашла время, о чём думать! — это съязвила другая.

— Нашла! Ну, какой мужик без ножа! — Фреза торжествующе показала перочинный нож, который обнаружила у Клима в заднем кармане джинсов.

Открыла самое большое лезвие, осмотрев его, высказала мнение, — пойдёт, этим сделаем надрез и вынем стрелу! Возражения есть? Возражений нет! Теперь бы зажигалку?

— Прокалить хочешь? Это правильно! С огнём я помогу!

Креолка отошла и вернулась со злополучным обломком от плётки.

— Огня кричат, огня! Пришли с огнём! — продекламировала она удивлённым слушательницам, тут же обломок в её руке вспыхнул небольшим факелом, удивление пропало.

Прокалить, как следует, доверили смуглой. Фреза, тем временем, положила раненого поудобнее, ещё раз посмотрела внимательно, где сделать надрез, как лучше вынуть стрелу, дабы избежать различных осложнений. Потом подойдя и проверив, как происходит процесс дезинфекции мединструмента, обратилась к тёмной с вопросом, — слышь, окаянная, сейчас здесь реально найти подорожник?

Та отрицательно покачала головой, — живого и здорового здесь не предусмотрено. Морок, сама понимаешь! Когда уйду, он пропадёт, и окажетесь в своём парке. Там и подорожник тебе, и больницы с врачами, и брусника с молоком, и горчица с молотком! А для подруги твоей специальное лакомство — круассаны с хреном и давленым чесноком на жареной селёдке!

Махнув рукой на словесный бред сварливой тёмной, Фреза велела заканчивать процедуру, но всё-таки, на всякий случай, спросила, — если ты сейчас уйдёшь, мы успеем его спасти?

— Сомневаюсь, время дорого, да и ваши возможности не те. Пока вы там доберётесь до тех, кто сможет помочь, сколько времени потеряете? Тут, по крайней мере, я помогу, — посмотрела на Фрезу, — или ты хочешь рискнуть? Нет? Тогда хватит болтать!

Под требовательным контролем со стороны тёмной, Фреза сделала надрез и достала стрелу, вспотели все! Потом пытались остановить кровь, но без ваты и бинтов не удавалось. Тем временем, Смуглянка сняла нательный крест Клима и отключилась, но на неё уже не обращали внимания. Оттеснив новоявленную хирургиню, за дело взялась креолка. Отбросив окровавленные платок и лоскут платья, она протянула руку и, держа её над раной, закрыла глаза.

Сидя на лавке в ногах у раненого, Фреза почувствовала, как сильно она устала, смыкались веки, тяжелела голова. Монотонное вполголоса бормотание заклинаний тёмной усыпляло не хуже снотворного, и сопротивляться этому не было сил.

Наконец, креолка замолчала и с удовлетворением убедилась — рана подзатянулась. Конечно, рубец свежий, чуть пошевелишься, и кровоточит, но дыхание стало ровным, сейчас раненый просто спал, а не был в беспамятстве. Тёмная вяло махнула рукой, тотчас материализовалась точно такая же лавка, и она с удовольствием плюхнулась на неё. Только сейчас она поняла, как сильно утомилась. Теперь же развалившись одна, с комфортом, закрыла глаза и незаметно задремала, оболочка требовала отдыха.

Со стороны сюрреализм бил по глазам в полную силу! От мрачного мертвенно-лунного света, от зловещих теней кустов и деревьев, от морочной черноты, окружавшей небольшую освещённую площадку, исходило недоброе и опасное ощущение. Там стояли две лавки, на одной лежал раненый парень, он спал. Голова его приютилась на коленях у брюнетки в разорванном платье, та, похоже, была без сознания. Другая брюнетка, повернувшись боком, полулежала у парня в ногах. Она положила руки и голову на спинку лавки и сладко посапывала. Третья брюнетка вальяжно раскинулась одна на соседней лавке и тоже безмятежно спала. Валявшиеся невдалеке обломки лука, плеть с расщепленной рукоятью, ремень Дуче, одна сломанная стрела, другая в крови, да ещё одна, белеющая оперением на фоне тёмной коры старого ясеня, напоминали о недавнем поле сражения местного значения. Выводы при этом о миролюбии и доброте данного коллектива в недавнем прошлом явно были бы ошибочными, девушки собрались не на посиделки, но сейчас картина была вполне мирная, ничто не нарушало тишины.

Первой пробудилась Фреза, от неудобной и жёсткой лавки остались неприятные ощущения и боль во всём теле. Каждая мышца напоминала о недавно пережитой физической сверхнагрузке. Но, тем не менее, общее состояние, памятуя о стрессе, было сносное, паника отсутствовала — настрой деловито боевой! Прежде всего, осмотрела Клима. Тот спокойно спал, бледность на лице пропала, рана затянулась и, видимо, не беспокоила его.

— «Ну, ведьма! Её бы способности, да во благо людям!»

Она покосилась на креолку и про себя возмутилась, — «не просто ведьма, а эгоистичная ведьма! Развалилась, понимаешь, как особа царских кровей в одиночестве! А они втроём на одной лавке! Эх, воды бы колодезной ведро! Студёной! Устроила бы тебе подъём с полным нашим удовольствием!»

Проверила сподвижницу, та спокойно спала, склонив голову, руки вдоль тела, на её коленях — голова раненого. Если бы не рана, то парень тоже нормально пристроился!

Удивительно, неужели все живы и здоровы после таких встрясок!?

Второй пробудилась представительница нечестивых, гибко, как кошка, потянулась и легко вскочила. Первым делом, не касаясь, осмотрела Клима, осталась довольна его состоянием. Повернулась к сидящей нога на ногу первой проснувшейся.

— Привет, Фреза!

— Привет. Откуда лавка?

Тёмная удивлённо посмотрела на никудышную в наивности своей.

— Ты чего? Забыла что ль, кто я? Это же мой морок, здесь я командую! Мне тоже отдохнуть захотелось, вот я и материализовала лавку. На одной же не уместиться было, или ты не заметила!

— Слушай, а ведро с водой сможешь?

— Это зачем? — подозрительно поинтересовалась тёмная.

— Умыться. И ковшик или кружку какую-нибудь. Я, видишь ли, привыкла умываться после сна, — доверительно сообщила Фреза.

— А, это сколько угодно! Всё для вас! Извольте принять водную процедуру!

И на лавке возникло ведро, полное прозрачной воды, с плавающим на поверхности небольшим ковшиком.

Майя Львовна Фрязина была девушкой не совсем обычной, верить коварным сущностям из мрака она не собиралась!

— Давай договоримся на этой околице враз и окончательно! Сейчас без подлянок! Без этих ваших штучек лукавых!

Усмехнувшись, тёмная успокаивающе подняла руку, — лады! Только без нервов, нет у меня желания сегодня воевать! С нейтральной территории водица, чистая! Как и ведро, и ковш, умывайся не бойся!

Подойдя к воде, Фреза включила на полную свою «чуйку», она её никогда не подводила. Та сигналов об опасности не подавала, видимо, тёмная слово держала. Вот и ладно! Видя затруднения в процессе, креолка без затей подошла, взяла ковш с водой и жестом предложила свою помощь.

Сподвижница открыла глаза от грозного шума падающей воды, ей приснился водопад, скалистый утёс, с которого они с Вождём сиганули в озеро от клювастой твари размером с танк. С удивлением посмотрела, как тёмная из ковшика поливает на руки её стороннице, а та, сняв джинсовую курточку, повизгивая от холодной воды, с удовольствием совершает омовение! При этом непринуждённо ещё о чём-то болтают, аки лепшие подруги! Безобразие!

Убедившись, что Клим спокойно спит, аккуратно придерживая ему голову, вылезла на волю и охнула. Всё тело от неудобной позы затекло, там ломило, тут побаливало, но в целом организм был жизнеспособный! Захотелось тоже умыться холодной водой, конечно, не душ с джакузей, но другого ведь всё равно ничего не было, и, поприветствовав ранее вставших, она заняла очередь к заветному ведру.

— Скажи, Фреза! А что у тебя за прозвище такое? Необычное для девушки, техническое какое-то? — это тёмная спросила, уже сидя на лавке и наблюдая, как та, в свою очередь, поливала из ковша смуглянке.

— Фреза — инструмент острый и опасный, металл запросто грызёт, — ответила, не чинясь, Майка, — меня так парни прозвали, видимо, уловили нечто схожее. Да и с фамилией созвучность есть.

— Метко, — раздумчиво протянула креолка, потом с некоторым уважением осмотрела, как будто заново увидев, Фрезу, — а ты, насколько могу судить, из нас самая молодая? Сколько тебе, девятнадцать?

Ответ не успел прозвучать, к вопрошающей внезапно подошла мокрая от умывания сподвижница и задала встречный вопрос, он прозвучал вызывающе, — с какой целью интересуетесь? Неужели, это самое важное в данной ситуации?

Увидав удивлённо приподнятую от этого наскока бровь тёмной, добавила, — я вот не знаю, сколько тебе лет, не знаю имени твоего, да и не считаю это столь трепетным для себя!

Но, коли ты проявляешь интерес, задаёшь вопросы, стало быть, вопросы будут и к тебе. Вот как к тебе обращаться? Назовись, уж коли мы здесь и должны терпеть общество друг друга, или этот щекотливая тайна?

Откинувшись поудобней на лавке, тёмная, не торопясь, просканировала взглядом с ног до головы дерзкую. Наступила пауза, даже Фреза замерла в ожидании, наблюдая за соперницами, и в некотором напряжении ждала ответа. И ответ прозвучал.

— Знаешь, по моим рассуждениям, мужчинам живётся легче. Почему? А они умеют лучше ладить друг с другом. Нет, конечно, и у них бывают срывы, но в основном на уровне инстинкта. Инстинкта самца-обладателя из-за самки! Да, в этом случае враждуют, соперничают, истребляют друг друга, не могут переступить через инстинкт собственника, заложенный в них природой! В остальном, в социальном плане, они намного уживчивее женщин, даже ссоры, ругань у них недолгие и более безобидные! Поорали друг на друга, может даже кулаками помахали, потом смотришь — бутылочка, вторая, разговоры о футболе, о бабах, о политике и всё! Друзья, не разлей портвейн!

А у нас? Вот уж где причин для ссор и конфликтов предостаточно, на ровном месте свару затеять рады! Нас здесь трое, мы похожи даже внешне, а сколько всего произошло! И сеча была, и досталось всем, но что интересно, мы воевали — и ничего, как с гуся вода! Смею заметить, вон тот парень, он не воевал, а из-за нас пострадал, лежит себе на лавке в беспамятстве и не булькает! Давайте же включим ум, успокоимся и поймём — пока не выздоровеет, нет места склоке! А звать меня Аделаида, или, если угодно, Ада.

— Ну да, кто бы сомневался, соответствующее имечко, — заметила смуглянка, — ладно, допустим. Сколько нам придётся ждать здесь?

— Пока раненый в себя не придёт! Сейчас, плюс мне, он спит, но надо дождаться и понаблюдать. Если всё нормально, расстанемся без проблем! Фреза, ты согласна?

Та, молча, кивнула. Соплеменнице ничего не оставалось делать, как тоже согласиться.

— Корни и колья! — воскликнула тёмная, — до меня только сейчас дошло, видно теряю квалификацию, слабею. Так ты и есть спутница героя нашего? Да, там сильные чародеи морок наводили, а вы им всё перепутали, продержались, да ещё и сбежать сумели! Теперь понятно — соперницы мы с тобой, один мужик по нраву!

Соплеменница сжала кулачки и, глядя в глаза тёмной, хотела ответить, но её обняла Фреза и отвела в сторону, приговаривая, — Адка права, пока с Климом ясности не будет, надо ждать. Потерпи, не заводись, недолго осталось!

Худо-бедно, шаткое перемирие установилось, и коллектив брюнеток, чтобы скрасить ожидание, сначала потихоньку, потом гораздо оживлённей, стал судачить о том о сём и даже немного о личном. Не поверите, но иногда прорывался девичий смех, как будто общались лучшие подруги, знакомые не один год. Девчушки-хохотушки такие, на посиделках!

* * *

— Нет, ты мне объясни, смуглая, чем тебе по нраву пришёлся этот мужик, «оченно» уж любопытно, что ты в нём нашла? Гораздо старше тебя, не миллионер, работает каким-то простым охранником, а ты за него на такой риск идёшь, даже тёмной силы не боишься?

Вроде деваха ты нормальная, без отклонений, опять же красава каких мало! Или вектор сместился у меркантильной молодёжи, и мода захапать всё и сразу прошла? Соцравенство теперь в чести, прочь миллионэров скучных, подавай-ка девкам нынешним дворников и сторожей, забойщиков скота и золотарей! Ась?

— Говор твой, лукавая, забавным не назовёшь, это какая-то ужасная смесь слов из различных временных эпох и социальных срезов.

— Дык пожила бы с моё! И на этом, а потом и на том свете тёмном, неизвестно, какие слова из тебя выпрыгивали бы, да и характер вряд ли был такой мягкий! Но ты не ответила.

— Хорошо, отвечу. Клим мой сосед по дому, секции рядышком, я его ещё с детства знаю. Он в колледже учился, я с косичками в начальную школу бегала. Помню, он из армии пришёл, крепкий, подтянутый, ладный такой, но, в общем-то, не герой моего воображения на тот момент. Ну да ладно, это — преамбула, но вот попадаем мы в ловушку, на этот «Остров», как мы его называли между собой. Попали внезапно, абсолютно неподготовленные, ничего непонимающие, по крайней мере, сужу по себе. В нашем маленьком племени Клим, естественно, был старшим, и я нарекла его Вождем, сначала в шутку, а потом и по действительности. В этой опасной Робинзонаде ему пришлось думать за двоих, принимать решения и брать на себя нешуточную ответственность.

При этом он повёл себя, как настоящий мужчина! Не впадал в панику, не истерил, наоборот, подбадривал и помогал, где шуткой, где примером, иногда и хитростью, не раз уводил от опасности и даже был готов пожертвовать собой ради меня! По отношению ко мне это был истый джентльмен и защитник, и именно благодаря Климу мы выжили и спаслись! Кстати, немногие мужчины в моих глазах достойны столь лестной характеристики и искреннего уважения!

Фреза внимательно и с искренним интересом слушала, сопереживала подруге и даже немного завидовала. В силу своей молодости и авантюризма в характере, конечно!

Тёмная слушала со своим интересом, немного иронично, с оттенком ревности и это уж никак не зачеркнёшь! Не раз возникало желание ехидно вставить реплику, но сдерживалась и только в конце монолога соперницы, после её признания в искреннем уважении к Климу, не удержалась!

— Ага! И в знак признательности всадила в своего кумира стрелу! Нормально!

Смуглянка вскинула голову и сжала кулачки, карие глаза сузились и послали гневную молнию в чёрные. Тёмная аж руками замахала, мол, успокойся, на то мы и тёмные, без подлянок никак! Фреза подскочила и, обняв за плечи подругу, увела подальше от этой провокаторши, дабы успокоиться и придти в себя.

Когда они, упокоившись, вернулись обратно, нечестивка, едва взглянув на затвердевшее лицо соперницы, воскликнула!

— Знаю, знаю! В следующий раз ты уже не промахнёшься!

Смуглянка отвернулась, а Фреза укоризненно взглянула на тёмную и покрутила у виска характерным жестом.

— Ну, сколько можно тебе говорить, потерпи немного, не провоцируй! Чего без толку балаболишь, вот уж, действительно, поганцы вы великие по сути своей!

— Да ладно, ладно! Ну да! Такие мы — и что? Потерпеть нельзя что-ли мальца? Уж такие тепличные, такие сахарные, слова не скажи! Их, видите ли, тон не устраивает, смысл не нравится, выражения коробят! Вы как зефир прямо, только чересчур воздушный! Репейник и бурьян!

— Девушки и должны быть в чём-то тепличными, отгороженными от грубости и грязи этого мира! Не зря их природа создала красивыми и утончёнными, а брутальность присуща мужчинам, вот и пусть, если им это необходимо для выживания. Кстати, ты — тоже красавица, брюнетка яркая, на тебя, наверняка, в вашем кубле заглядываются, разве не так?

— Ох, Фреза, ну и хитра же ты, как та Патрикеевна! Про меня выведать хочешь, забыла кто я? По лицемерию и хитрости, обману и подлости я среди нас троих — чемпионка.

Да и зачем тебе? Вон твоя подруга попроще будет, ей про меня ничего не хочется знать, лишь бы с её глаз долой, да побыстрей! Вот только, девоньки, предвижу, встретимся мы ещё! Возможно, и не раз, вот так.

— Допустим. Это я уяснила, но вот Клим-то тебе зачем? Тебя он лично, чем оцарапал?

Хозяйка морока поневоле задумалась, потом покачав головой, с уважением оглядела Фрезу.

— Умеете вы, любезная, вопросы ставить неудобные. Глубоко затрагивающие, что ли.

Но уж коли смуглая распахнулась, скажу и я. У меня к людям симпатии нет давным-давно, даже и не вспомню, а была ли она, симпатия эта. Моих прапрародственниц когда-то казнили люди! Сами понимаете, после такого шока, переходящего из поколения в поколение, для меня ни женщины, ни мужчины, как особи человеческие, ничего ценного не представляли. Скорее наоборот, корыстные, жадные, трусливые, лживые, да можно долго перечислять, этого материала через нас прошло и не сосчитать! Все они получали по заслугам своим и мне не жалко было этих воришек, растлителей, клеветников и прочих душегубов всяческих мастей. Конечно, попадались подленькие и мстительные глупцы, предатели с мелкой душонкой, да гнилым душком, но каждый получал в итоге накопленное им. Никого не забывали в конце жизненного пути. Если бы вы, девки, видели, что видела я …

Тёмная выхватила из воздуха зажжённую сигарету, глубоко затянулась, потом оглядела притихших подружек, с ужасом взирающих на неё, и мирно так закончила.

— Вы бы сейчас в сумасшедшем доме обитали, с Наполеонами всякими, в шестых палатах, с любвеобильными двухметровыми санитарами. Кстати, тоже контингент для нас тот ещё!

Возникла пауза.

Потрясённая соплеменница поинтересовалась.

— Ты не сказала про Клима, что ему было уготовлено? Что он натворил такого?

Из-за чего вы вообще к парню привязались?

Тёмная, поглядев на спящего Клима, спокойно разъяснила.

— Прибило его ко всем этим событиям волею случая. Он, наверняка, узнал что и как только после нашего душевного гостеприимства. Частично уяснил от нас, ему же вопросы задавали, а он — малый не дурак, делал выводы. Ну и по возвращении ему, явно, объяснили, что к чему. Слыхала я краем уха, его теперь даже воин из дневных опекает, охрана крепкая, как у олигарха. Ну да дело это не столь трепетное, уж если встанет необходимость и захотим выкрасть — выкрадем! Итак, что его ожидало? Да ничего страшного, видно было на тот момент, парень не при делах, не знает ничего, зачем нам лишнее? Но ведь он характерный, на рожон лез специально, храбрился не по чину, угрозы опять же, ругань — и на кого?! Его в пыль могли стереть, а он, чудак, задирался на всех, так что ему ещё повезло, крупно повезло, что жив остался. Ну и посадили его в клетку скорее в воспитательном аспекте, да и то посидел часа три, не больше.

Из клетки я вызволила его ночью, морок наложила, по нему, как по коридору, и ушли. Вывела в ваш парк, там уже и до дома рядом.

— Выходит, ты его спасла?

— Это, несомненно! Какой был бы настрой на этого героя после ночи и чего бы решили, неизвестно. По крайней мере, вышли без риска, он после визита к нам был жив, здоров и без стрелы в плече! Делаем вывод — находился в приличном обществе!

— Конечно, конечно! Приличия ваши далеко известны, сунь только палец! Обгрызёте до костей в момент и ещё денег потребуете! Пираньи!

Фреза остановила подругу вовремя, та не успела включить форсаж и высказать накипевшее.

— Вызывает интерес вот ещё какой разрез… по какой причине ты спасла пленника?

Тёмная погасила окурок в материализовавшейся из ниоткуда пепельнице, та тут же исчезла.

— Вынуждена согласиться с островитянкой, пленник оказался настоящим мужиком!

Он, будучи закованным, никого не испугался, при этом он понимал, где находится, но, тем не менее, не боялся! Когда увидел меня, так взглядом хлестнул, такие от него позывы пошли, что я смутилась! Представляете, я на минуту опешила! Он готов был меня защитить от кого угодно, укутал меня словно пледом, тёплым и надёжным каким-то особенным непроницаемым полем! Столько заложено было силы и теплоты в его посыле, причём не притворном, самом искреннем, было и вожделение ко мне, и желание помочь! Настолько сложное и мощное чувство, волнующее сознание, что пробило насквозь! Я такого не испытывала никогда, смею уверить. У этого парня такая бешеная энергетика, просто уникальная с точки зрения обыкновенного человека.

В знак благодарности и спасла его, ибо почувствовала себя желанной женщиной, увидела готовность без колебаний на самопожертвование ради меня, а это, сами понимаете, имеет очень высокую цену!

Помолчав минуту, тёмная задумчиво продолжила, — я вполне предполагаю, а сейчас даже уверена, что он принял меня там, в неверном отблеске огня в камине, за другую. Иначе нет ответа на вопрос, зачем он это сделал? Виделись мы впервые, а эмоция была, как будто он во мне узнал очень близкого ему человека! Но я всё равно ему благодарна, он мне минуту счастья подарил, впервые за много-много лет! Душевная встряска иногда необходима, вот он мне её и устроил!

Фреза перевела взгляд на смуглую, вроде, та поняла всё правильно, ведь ясно с кем Клим перепутал тёмную, похожи они очень, только глаза разные.

«Ну, коли пошёл такой разговор откровенный, скажи-ка нам, почему же в своём-то мороке не смогла справиться с нами?» — поинтересовалась Соратница.

«Кто-то из светлых помогает вам, я чувствую постороннюю силу даже здесь, — демоница посмотрела на Клима, — но главное! Не хочу в глазах этого парня выглядеть оголтелой беспредельщицей, зачем же мне лишнее злодеяние при нём навешивать на себя?»

В пылу разговоров не сразу и заметили — Клим приподнялся и уже сидел на лавке, потирая раненое плечо, смотрел на них и улыбался!

— Девоньки! Как я рад вас всех видеть в добром здравии и без вражды! Какие же вы красавицы…

Фреза встала на пути соплеменницы, та бросилась было обнимать вождя!

— Стой! Нельзя так, он должен сделать выбор сам, без принуждения! Без этих женских уловок и хитростей! Слыхала, Аделаида? Сейчас расходимся, а герой наш пусть решает, сам решает! Как решит, так и будет!

Клим растерянно смотрел, как молча расходятся в диаметрально противоположные стороны, пусть щемящими занозами, но такие милые сердцу дамы.

Девушки удалялись не спеша, время выбора у него было, вот только ломило душу так, что выть хотелось! Обе подходили под его мысленный идеал женщины, обе были достойны восхищения и любви!

Он вспомнил слова Вратаря про выбор! Тот нелёгкий выбор, который сделать должен только он сам! Никто другой на это не имеет право, поэтому ни советчиков, ни подсказчиков не будет, пусть решает его разум или сердце! Вот и пришло это время, решение за ним! Да только весьма тяжело это сделать, когда разум отключается, а сердце от боли щемит так…

Девушки отошли уже с полсотни метров. Перед тёмной возник выход из морока, напоминающий вход в сумрачный туннель, и она остановилась, глядя на Клима.

Фреза с его верной спутницей по приключениям тоже остановились и, повернувшись, молчаливо стояли и терпеливо ждали.

Под перекрёстными взглядами Клим лихорадочно пытался думать, взвешивать, искать плюсы у одной, и минусы у другой, потом наоборот! Ничего у него не получалось, мысли в лихорадке метались, хаотичные, лишённые зерна, он только осознавал, что кого-то из дорогих ему людей он больше не увидит никогда! Возможно никогда! Он обхватил голову руками и застонал.

— «Слабак! Слюнтяй! Распластался, разнюнился как баба! Режь эту пуповину по-македонски, да и дело с концом! Ну!».

Он неуверенно встал, посмотрел на Смуглянку, потом повернулся и пошёл к тёмной.

Та безмолвно ждала у входа в туннель, когда он приблизился, она вопросительно посмотрела ему в глаза и всё поняла. Клим бережно обнял её, прижал к себе. Вдыхая аромат её волос, он вспоминал и сразу прощался, потом нежно коснулся губами её щеки и прошептал одно слово, — прости!

Повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Шагал он спокойно и решительно, к терпеливо ожидающим его Фрезе и Смуглянке. По пути стал постепенно проявляться их мир: деревья, кусты, трава, фонтан, у которого стояли его девушки. Подойдя к ним, он без слов обнял обеих, и те, дружно всхлипывая, уткнулись в его рубашку! Проходящие мимо люди удивлённо рассматривали это непонятное трио на фоне фонтана, а сверху утреннее солнышко щедро одаривало светом и теплом.

Глава XVIII

Сомнения, колебания! Раздирающие душу, засевшие глубоко в нём репейником колючим вопросы противоречивые! Хоть и устал Герман от них, но не мог он на настоящий момент определиться, не мог ответить однозначно. Вопросы, кои себе задавал, вроде и простые, казалось, и ответы такие же, вот они, на поверхности, только выплюнь!

Но вот как-то не получалось запросто так выплюнуть! Якорьком, словно репейником, зацепились за что-то в подсознании, за нерв какой-то, прямолинейно рвать не позволяют, чуть потянешь — боль острая, кровоточащая. А означает это одно — не разобрался ещё Хана в себе, не примкнул искренне без сомнений, не определился!

Убежал он от всех, смалодушничал, решил спрятаться от Фаины, Руди и К*, преданного Чела с Маньяком, захотелось наедине, в поединке с самим собой, решить, как жить дальше. Как перекроить себя в настоящем, чтобы не жалеть в дальнейшем, а, кстати, может и не стоит сейчас вообще об этом ум корёжить? Может плюнуть на всё, затихнуть в какой-нибудь норе, глядишь, и рассосётся душевная проблема, закончится внутренняя война с самим собой…

Где-то далеко за городом вытряхнулся из пригородного автобуса, пошёл наугад, прочь от дороги. Миновав смешанный лесок, богатый папоротником, вышел на бескрайнее дикое поле. Но не радовала красота природная ни цветами полевыми, ни птичьим пением.

Достал он амулет свой, вгляделся. Играл мерцаньем глубоким камень, как тогда, у портрета Королевы. Придал он Герману силы и, поцеловав подарок, рванул он, что было сил, якорь этот, порождающий раздрай душевный, и отбросил подальше. Принял, другим словом, решение бесповоротное.

Потом долго шёл он по огромному полю, бездумно, в полной апатии. Но, теперь там, где ступала его нога, исчезала зелёная трава, на глазах тускнело разноцветье, гибли пчёлы и бабочки, оставалась одна земля. И опустился Герман на одно колено, склонил голову, да и завалился на бок в беспамятстве. Не прошли даром мучения последнего времени и ночи бессонные, да и ясность далась нелегко, видимо, нужно время для заживления кровоточащей внутри ссадины. Долго ли был вне сознания, неизвестно ему, да и не думал он об этом. Когда открыл глаза, ослепило солнечными лучами его, но только тут же они и исчезли. Как будто сдвинулись незримые щиты, невидимые обыкновенному глазу фильтры, и преломили путь свету, направили его в землю. Стоял он на четвереньках, утопали колени в землице чёрной, под руками чувствовалась мягкость и податливость почвы полевой.

И лишённая солнечного света, земля быстро остывала, чувствовал Хана сначала прохладу, а затем и холод, окружающий его. А перед ним, руку протяни, пролегла граница тьмы и света. На светлой стороне земля в траве и цветах, стрекочут кузнечики, летают бабочки. Слабо, но доносится с солнечной стороны жаворонка посвист, аромат пряный луговой! Толкнуло что-то ощутимо, в плечо правое, скосил взгляд — ба! Как же, как же, встречались! Крупный чёрный ворон приземлился на плечо, хрипло прокаркал в сторону света, и исчезли оттуда и звуки, и запахи!

А стоявший на четвереньках Герман уловил упрёк — негоже валяться подобно барышне, унизительно это, вставай Отмеченный! И поднялся в рост уже не Герман, задиристый Хана поднялся! Ворон на плече одобрительно каркнул, кто-то о ноги потёрся, верный Чел, хвост трубой, встал рядом. Хозяин даже не удивился его появлению. Постепенно усиливалось ощущение воинственной силы, наливалась агрессивная неудовлетворённость кем-то там, в свете! Благоденствуют, понимаешь! А настоящее-то здесь! Здесь власть и кара, свобода и границы её, здесь не режет глаз яркий свет, за которым не видно сути.

Поправил Хана широкий кожаный ремень, удобно стянувший кольчугу из тёмных металлических колец, ощутил под рукой удобную костяную рукоять меча.

Не удивился он абсолютно и метаморфозе — откуда взялось оружие и прочее. Так и должно быть! Он — Воин! Воин Тёмной стороны! Он — Отмеченный!

Наливался холодной решимостью разум, куда-то исчезла ненужная чувствительность души, рубцевалась кровоточащая рана, чёрный хлад тому анестезией, каменели твёрдостью льда мышцы в готовности своей разить со свирепой мощью.

Зрела явная неприязнь к тем, кто по ту сторону, кого пока не видно, но ощущается незримо присутствие другой силы, и предвидится скорая встреча с ней. На этой стороне его знают, здесь его понимают и поддерживают, он чувствует себя здесь личностью, не то, что в прошлой жизни. Кем он был в том мире, где ночь сменялась днём? Бывший зэк, никому ненужный после смерти бабки, единственного родного человека. Абсолютно не интересный ни для кого, даже мать родная испарилась в бесконечной Европе, ни одного письма. Что уж говорить об окружающей среде людской, чужеродной, подлой и корыстолюбивой, где каждый за себя и только за себя. Близкие существа — кот Чел и, смешно признаться, Маньяк Гималайский, видимо, от того, что они не люди, стали ближе всех! Они понимали и любили его, он понимал и любил их. Вряд ли бы ужился Хана в одной квартире с существами, называющими себя людьми.

Вообще, от них, что хорошего он видел? Как задравшая планку оценки будущих женихов смазливая пустышка отвергла его! Жаль, поздно понял он никчемность первой симпатии, что поделаешь, юность — время глупостей!

Тюрьма? Да! Это школа жизни, самой её изнанки! Но лучше её не проходить, да ещё, будучи подло подставленным. Существование после оной? По жизни, у Ханы и друзей-то настоящих не было, а в кругах, к коим он был близок, скорее больше было недоброжелателей. Да, в книжках, в теории, может, и допускалось понятие это, но в жизни, на практике не сталкивался он, потому и не верил.

А в этом грязно-белом многоэтажном муравейнике из силикатного кирпича, где никому ни до кого не было дела, жить овощем безразличным, терять месяцы и годы? Спрятавшись за двойными дверями, в глазок НП смотреть на суету, интриги, ощущать зависть и подлость, и прочую копошню безликой массы?

Жить среди фальши и лицемерия, чиновничьего произвола, двойных стандартов и бесправия? Нет, спасибо! Прочь от этой бестолковой и обезличенной жизни! Сыт, знаете ли, и рад изменению в своей судьбе, рад окончательно и бесповоротно!

Кинул взгляд направо, метла и кочерга! Монолитной тёмно-серой стеной, насколько охватывал глаз, стояло тёмное войско. Чёрными вкраплениями выделялись мощные и рослые рыцари в латах и бронниках с двуручными мечами и длинными топорами. Лиц у многих из них под забралами было не видно, сквозь прорези прорывался в прохладный воздух пар нетерпения от раскалённого дыхания.

Чуть позади, над массой вооруженных воинов, возвышались зелёными и коричневыми оскаленными мордами рогатые и клыкастые ящеры и завры, драконы и кошмарный пиявозмей. Вся эта рать стояла неподвижно, лишь иногда взбрыкивали вороные кони, у драконов изредка вырывалось метровое пламя из пасти и ноздрей, да пиявозмей, раздувая капюшон, вырастал ещё выше над всеми и бил из глаз красным лучом, словно лазером, в светлую сторону. Луч, пронзая расстояние, впивался в невидимую преграду на границе света и тьмы, шипя, обволакивался туманом и исчезал, а пиявозмей сдувал капюшон и опускался до размеров завров.

Мачеха бесчестная! В их рядах обнаружились знакомые до изжоги соотечественники. Верхние Кабаны из его дома, соседи, помянуты будь к ночи, стоят плечом к плечу. Рядом участковый, бледный, но решительный, с пикой длинной. Узнал Хана и Антоху, из узилища ими вырученного. Стоял парень с бледным лицом в первых рядах, уперев остриё секиры в землю, скрестив руки на рукояти, почувствовав взгляд, наклонил голову в шлеме, в знак приветствия Отмеченному. А это кто? Брат во хвосте! Ктырь! Точно, Ктырь. Стоит, меч здоровенный в землю воткнул, в левой руке шлем держит.

Да, поседели виски у урки, и волос на башке мало осталось, но взгляд всё такой же, насмешливо наглый. По подтянутой фигуре чувствуется, ещё полон сил, профессиональный каторжанин.

Присутствовали и прочие достойные лица, как то: Булыга, Хмеля, Гнутый и другие представители славной «Подковы». Стояли, вооруженные вилами да рогатинами, у Булаха за поясом ещё любимая «приправа» с полметра этак.

Да и у остальной подкованной публики, явно, кроме прочего, пики да засапожники запрятаны, не могут они иначе, без подлянок-то. Стоят себе стаей, волчьими взглядами сверкают.

Повернул Хана́ голову налево и там, насколько глаз охватывает, увидел бесконечные тёмно-серые ряды вооружённых бойцов, изгибающейся линией повторяющих рельеф местности и уходящих вдаль за горизонт. Недалеко, на возвышении, на чёрном троне возвышалась сама Королева Тьмы! Плотным, многослойным кольцом обступили её верные приближённые и слуги, особо опасные одарённостью во зле и лукавстве.

Уже не удивляясь, Отмеченный многих узнавал, его приветствовали, он кивал в ответ. Да, в ближайшем окружении Тёмной ЭФ многие личности ранее встречались, некоторые ему помогали, даже подвергались риску из-за него. Благодарен был Хана им за это. Помнил он и услуги, оказанные ему, и долги его перед окружением Королевы. Понимал он и свой долг перед самой Высокотронной, да сгуститься Мрак ей в помощь!

А сейчас что они здесь делают? Немалое войско к битве готово, не из-за него ли, Отмеченного? Не он ли одна из причин?

Вон Руди, сняв шлем с рыжей башки, рукой махнул, приветствуя! Излечился-таки, пройдоха, ничто его не берёт! Фаина, стоявшая у самого трона и что-то говорившая Тёмной Эф, зацепила его взглядом и кивнула головой в балаклаве, держа в руке нордский чернёный шлем с маленькими рожками. Огромный черноволосый Лохмач оскалился дружелюбно, рядом тихо стоял Лихо Окаянное. Глаз не видно, длинной чёлкой прикрылся, но опасен, пуще змеи опасен, даже на расстоянии ощущается!

По другую руку от Королевы одна из её помощниц, тоже несущая надменную красоту дамочка, поговаривали, это одна из учениц самой Ирмы Габровской. А это — старейший клан Семиклонских ведьм, известных своей сильнейшей черной магией. Волосы у неё уложены уроборосом, символом вечности и бесконечности, змеиной мудрости. Абсолютно невозмутимая, стоит и жвачку жуёт, только скулы играют.

Прелюбодей Нахалк, извечный победитель женщин, сколько судеб погубил, скольким жизнь испортил, не сосчитать, потряхивает черной гривой волос, играет мышцами рельефными, скалит зубы в ухмылке циничной. Ничто не его берёт, ни время, ни болезни. На спине щит прикрывает, как панцирь черепаху, сверх щита пересекаются в ножнах кривые клычи, богато инкрустированные, с золотой насечкой, даже крестовина золотая.

К поясному ремню слева прикреплён чехол с полуметровыми джеридами, арабскими дротиками, стоит, придерживает за узду коня верного. Не зря этот красавец всё восточное любит, несомненно, и в нём самом турецкие предки проглядывают. Чуть позади Тёмной Эф, на смоляном горячем жеребце, из ноздрей пар, восседает один из ведущих Темников, Постоянный Советник по делам в Европе, господин Визард. Тоже известная в определённых кругах своей свирепостью личность. Из-под плаща бликует чернотой, как змеиная чешуя, арабская кольчуга, легкая и заговоренная. В ней он неуязвим. На поясе свернулся коварный вутц, удобная рукоять с накладками из кости, в виде головы кобры, результат работы сирийских или индийских мастеров. Такую саблю-пояс и подобные ей англичане, в своё время называли belt sword. Без гадалки ясно — сей субъект напичкан оружием, словно акулья пасть зубами: пара «Больших метательных Гиббенов», лучших профессиональных метательных ножей, отбалансированных для «молоткового» хвата, сюрикены, и имеются ещё, наверняка, смертоносные сюрпризы для врагов в складках плаща, в потайных карманах, на ременных креплениях над юфтевыми высокими берцами.

Если бы не существовала и строго не соблюдалась традиция ведения великих битв между Светом и Тьмой без применения огнестрела, как современного, так и архаичного, Темник, не колеблясь, протащил бы и «Иглу» и «Стрелу», а так арбалетом пришлось обойтись. Немало в рядах стояло лучников и арбалетчиков, копьеметателей и умельцев с пращами. Много прибывших из других стран, оружие тоже чужестранное. Дротики, бумеранги, испанские навахи, встречались среди клинкового оружия экзотические «Фламберги», выделяющиеся своей спесивой и высокомерной вероломностью.

Боевые топоры, ассегаи, различные пики и алебарды, бердыши и эспонтоны, палаши и булавы, да всего не перечислишь! Понаторела вражья сила и многими другими придумками убивать, стояли напичканные смертью многотысячные цепи и колонны звероподобных бойцов, стояли и ждали команды рвать и уродовать, корёжить, ломать и крушить!

Справедливо отмечается посвящёнными преимущество холодного оружия перед огнестрельным. Нет, конечно, не у людей так считается. Фаина, как-то при случае, объяснила Отмеченному почему. Мастеров загонять пули и снаряды обратно в стволы, их выпускавшие, с обеих сторон хватает. Искажать траекторию, изворачиваться, взрывать ещё в полёте, другим словом, манипулировать смертоносной железкой вообще многие могут. Раньше любой леший мог пулю «без промаха» подарить приглянувшемуся охотнику. Летела та заговорённая в жертву безошибочно, разила точно в цель. А вот, к примеру, меч!

Он является как бы продолжением воина, частью его, им владеть может только хозяин и никто больше! Поэтому сечи и происходят секирами да топорами, а не пистолетиками, беспомощными для данной аудитории!

Отмеченный смотрел на Тёмную Эф, на её окружение, поэтому увидел, как вдруг она подняла голову, прислушиваясь, мановением руки прекратила все движения и разговоры. Воинство окаменело. Через минуту стоявший недалеко от Королевы кряжистый Злобдей, повелитель подземных кладбищенских корневищ, сам похожий на корень огромного спиленного дуба, распахнул корой прикрытые обычно вежды и заревел, что было мощи, в сторону света. Тотчас рёв подхватили сотни завров и ящеров, громко зашипели пиявозмеи, заклацали в промежутках между огненными факелами и клубами удушливого дыма драконы. Глухой рокот волной покатился по бесчисленным рядам чёрных воителей, уходя в далёкую глубину от граничащей линии, десятки тысяч глоток вооружённых убийц издавали радостно-свирепое рычание, предшествующее бою.

Странно, даже в этом масштабном шуме Хана услышал грозное урчание Чела. Подхватил его на руки и на рысье ухо приказал отправиться домой, охранять там порядок.

Не кошачье это дело в мясорубках участвовать. Хватает людей в железе, гигантских тварей бронированных, которые вооружены и защищены, слава Вечному Мраку, нешуточно. Чел понял и, спрыгнув с рук, исчез.

Думммм! Содрогнулась земля так мощно, что все притихли. Потом по ней, как предвестник катаклизма, волной прошла дрожь. Смешались цепи, поломались некогда ровные линии войска, многие попадали, конское ржание смешалось с паническими воплями многих тысяч людей и возмущённым рёвом зауроподов.

Королева послала стоявших по обе стороны ближайших клевретов наводить порядок. Мимо Отмеченного пронеслись на конях Визард и Нахалк, настёгивая плетьми коней и нерадивых бойцов, прекращая сумятицу. В другую сторону помчались Лихо и Восточный.

На стороне Света что-то происходило. Сначала как будто облако, очень похожее на густой туман, опустилось на ту сторону, не торопясь расползлось на многие километры, захватывая новые и новые территории, пока вся, насколько хватало взгляда, та сторона не поглотилась этой напоминающей вату субстанцией. Огромные, белесые полупрозрачные языки, возникшие из тумана, лениво исследовали границу, невидимой стеной разделяющую Тень и Свет, словно пробуя на прочность эту незримую преграду.

Постепенно туман стал рассеиваться, языки от границы отодвинулись, стали плотней, заострились кинжалами, направленными на Тьму, и тысячами улеглись на землю. Между ними поднимавшийся туман стал постепенно приоткрывать, сначала, многие тысячи ног ратников, обутых в бутурлуки, сабатоны, сапоги в металлической чешуе, ботильоны и крепкие берцы, потом и самих воев спокойных и уверенных, мощно и крепко стоявших на земле в заблестевших на солнце кольчугах и брониках. От сияния их доспехов стало ещё светлее, многие тысячи лучей отражались от лат, щитов, мечей и шеломов, ярко били в сторону темноты. Множество великое могучих витязей противостояло тёмным. Они стояли в ожидании битвы, широкоплечие, бородатые, с тяжелым спокойным взглядом. Многослойными рядами выделялись лучники, луки дальнобойные, с рост человека. Через определённые интервалы на белых конях сидели воины, державшие хоругви.

Навершии знамён играли золотом. Белые ледяные кинжалы вобрали в себя весь туман, увеличились в размерах, трансформировались в тараны с острыми гранёными шипами на торцах, кристально красивые, чрезмерно опасные, угрожающе направленные на тёмную рать.

Туман исчез полностью, стали отчетливо видны ратники, как с той, так и с другой стороны, можно было различить даже лица стоявших напротив, особенно на светлой стороне. Хана с некоторым замешательством узнал в рядах врагов своих Була и его команду.

Парни вооружены мечами, в руках каплевидные щиты с умбонами, с изображением Всадника, поражающего змия на красном поле, с бронзированным узорчатым орнаментом по краям. Один, правда, ещё к этому держал пращу. Хана узнал Дуче. Стоял рослый Лафет, рядом девица, Фрезой кличут. Эта-то здесь к чему? Что, без неё не обойтись? Не могли дома запереть?

Совсем рядом сплочённо стояли серьёзные ребята Рукопашника и Шведа. На белом коне в центре этой молодежной группировки возвышался крепкий седобородый старик. Ясно! Хранитель Ставр, собственной персоной.

С левой его руки — дружина Пыхало, румянощёкие, на деревенской сметане и молоке взращенные, в руках палицы и арбалеты. Привлекал внимание и Охребетье! Видел Хана, как он, шутя, поднимал вилами полкопны сена за раз, вилы под спецзаказ ему кузнец выковал, широченные, на пять зубьев блестящих. Вот и здесь он с этими верными вилами стоит, оторопь на врагов наводит. Рядышком лепший друг его, Леворукий. Везде они вместе, хоть огород городить, хоть ворота воротить. Шабашники, что с них взять! Леворукий — мастер по срубам, причём, очень хороший. Несмотря на отсутствие правой руки, он левой делает лучше и быстрее, чем любой другой двумя. Два друга у Леворукого, это Охребетье и родной топор, под хозяина заточенный. Таким топором не каждый сработать сможет, а уж если вогнал его хозяин острием в колоду, намучаешься вынимать.

— Нож потеряешь — здоровье потеряешь!

— Топор потеряешь — жизнь потеряешь!

Не раз так повторял Леворукий, вот и здесь он с топором своим, бугрится мощный бицепс мастера по рубке стволов. Смотрит он пытливо на противную сторону взглядом профессионального лесоруба, вон их сколько! Колышется лес копий и голов вражьих, есть, где разгуляться опытному рубаке.

Тут же, к досаде своей, узнал он и Клима Рагулина, жили рядом, уважали друг друга. Как же так? Рядом с Климом воин с повадками профессионала, Вратарь, конечно. Тоже из Хранителей, фигура известная, непростые ребята, не из пехоты. Этих просто не сломишь, на фу-фу не возьмёшь. Били они в той жизни таких как Подкованные, разметают и здесь на поле брани.

Стояли десятки стройных шеренг в белых одеяниях монахов и исихастов, главным оружием которых была молитва. Но и меч уверенно держали их крепкие руки, это оплот Светлого Воинства, вот и сейчас их тысячи молились Создателю.

Но самое большое впечатление производил Храм! У одних он вызывал благоговейный восторг, у других дикий ужас! Он вырастал вдали из самой гущи крещёного воинства, как бы помогая Светлой Силе, давая ей опору и являясь вечным символом Православия Русского. Огромные белые колонны уходили высоко в небо, терялись в заоблачье, угадывались купола, оттуда бил золотистый свет, иногда доносился мелодичный торжественно-призывный звон колоколов. В эти минуты затихал жаворонок, резвившийся в высоте, стихал стрёкот кузнечиков, жужжание шмелей, и только тёплый ветер трепал бороды, обдувал строгие лица витязей, играл полотнищами стягов и хоругвей.

А Храм мощно и незыблемо опирался остовом колонн на землю. Казалось, вот-вот шагнёт он на полчища супостатов, и полягут многие тысячи с тёмной стороны, и не спасут их все эти завры и другие чудища! Мелкими сошками они измеряются в масштабах Величия Православного Храма!

Хана опять стал ощущать душевный раздрай! С одной стороны были те, кто ему помогал, кому он был благодарен, он и сам сейчас на этой стороне, на стороне Мглы и Мрака, да погаснут все факелы мира! С другой же стояли люди, которых он уважал. Да! Эти люди были из той никчемной жизни, пустяшной и плохонькой! Но они почему-то жили и радовались этой жизни, находили что-то хорошее для себя, дружили и поддерживали, как могли, друзей своих. Умели и делиться тем немногим хорошим, что имели сами, хотя имели-то с рыбью ногу!

Их поступки иногда потрясали его, он не мог понять, расшифровать механизм, подвигающий на бескорыстие или доброту не только к самим себе, но и к совершенно бесполезным субъектам. А ведь взамен, чаще всего, не получали абсолютно ничего!

Спасённый бомж, например. Если бы не буловцы, забили бы его подкованные хмыри насмерть, а они спасли мужика, да ещё денег немного дали, еды купили. А Клим, бросившийся на помощь Вратарю, не думавший в это время о себе!

А похищение Фрезы подкованными! Он сам тогда, не радумывая, решил буловцам помогать. Хана вспомнил, как откликнулись все на помощь в поисках сестры Дуче, примчались сельские, десятка три крепких ребят во главе с Пыхало!

Да что говорить, он сам с тем же Пыхало без всяких колебаний взялся прошерстить всю Подкову, со всеми её сарайками и криминальными закутками. Сразу заподозрил, без Подковы здесь не обошлось. Отвлёкся Хана и уплыл в воспоминания тех дней, это были светлые моменты…

Вот он с сельскими, бок о бок, стоит против того же бывшего дружбана Булыги с его корешами, несмотря на их заточки, топоры и приправу Булаха, не побоявшись мести злопамятных подлецов.

В это время в городе многочисленная команда Рукопашника искала везде, где можно, показывали фото Фрезы, подключили знакомых из полиции. Бул со товарищи прочёсывали родной район, Клим помогал, чем мог, опрашивал знакомых, в магазинах показывал фото, пока не появился Вратарь. Тот уверенно указал на Подкову, не зря является архонтом, а они демонов видят и продавшихся им тоже.

Взвыв от гнева, два десятка парней тотчас устремились в этот рассадник криминала, прибыли в самое время. Сельские ножей не держали, но драться умели, некоторые привезли цепи, почти все имели ремни с пряжками и немало звёздочек и якорей отпечатали свой автограф на филейных частях блатных. Тех было не меньше пришлых, тоже в разборках понаторевшие и по-волчьи остервенелые махали ножами напропалую. Зацепили нескольких, сельских, к счастью не тяжело, Хана и Пыхало рубились в первых рядах, поэтому тоже наполучали вдоволь порезов и прочих шишек-банок! Неизвестно, чем бы всё закончилось, но тут яростно врезались сбоку в подкованных тренированные парни Була. Лафет, будучи вне себя, тут же с ходу нокаутировал Булыгу, да так, что у того даже сандалии слетели. Улетел Булыга в одну сторону, его устрашающий кастет в другую, штиблеты в третью. Бул точными боксёрскими ударами выводил из строя одного вражину за другим. Жак, Лемех, Дуче, Шатун, Гоча, Скан как осы жалили прочих супостатов, прикрывая спину вожака.

Поднажали и ребята Пыхало, видя такое дело. Остатки войска подкованных, стеная и охая, стали ускользать с поля боя, им хватило вдосталь.

Кто-то, распугав уток, через озеро вплавь, кто-то, подцепив товарища с трещиной в ребре на плечо, поковылял прочь. Победители их не трогали, у них уже встала другая задача – они рассыпались искать Фрезу.

Сеча ещё не кончилась, ещё шумела схватка, а Клим и Вратарь устремились к конкретному сараю. Вёл Вратарь, он уверенно ориентировался в этом лабиринте хаотично стоявших домов, сараев, гаражей. У какого-то сарая им преградили дорогу сразу трое караульщиков. Младшего Митроху Клим просто смёл с пути, недолго думая, закинул в крапиву и все дела! Но двухметровый Хмеля? А коренастый Бычекс? Этих не закинешь в крапиву, тем не менее, Клим, не колеблясь ни секунды, бросился на вставшего на пути Бычекса, и покатились они в ту же крапиву, сбив опять младшего Митроху с ног, только что поднявшегося на оные. Тот только пискнуть успел, исчезая в бурьяне. Вратарь же, не спеша подошёл к Хмеле, почти вплотную, внимательно осмотрел детинушку, подождал, когда тот размахнётся пошире, и, поднырнув под руку вплотную сбоку, только направил маховую силу в нужном направлении.

Хмеля приложился от души, с минуту в голове у него шумело, и бегали звёздочки, когда это прошло, он с удивлением обнаружил себя грамотно связанным. Климу не повезло, он очутился снизу после всех этих кувырков, стараясь защититься от ударов в голову руками, сам удары наносить не мог, оппонент этим пользовался и вовсю пытался оттянуться, молотя, что было дури. Правда, продолжалось это весьма недолго, на очередном замахе одна рука вдруг замерла в воздухе и оказалась примотанной к шее. Более нелепой позы Бычекс не успел принять, уловив паузу, могучим боковым справа Клим свалил его. Вратарь тут же подхватил вражину и примотал вторую руку к первой, после чего напарники бросились выбивать дверь сарая.

Освобождённая Фреза вылетела оттуда злая, как рой потревоженных шершней, стремительно миновав спасителей и связанных, она залепила оплеуху Митрохе-младшему, на свою беду вылезшему из бурьяна. Видимо, при этом она вложила все эмоции, накопленные в плену! Оплеуха получилась знатной, невезучий Митроха опять улетел в гостеприимную крапиву и там затих.

Хана поймал себя на мысли, что улыбается, зажившие порезы вдруг зачесались, он с удовольствием вспоминал, как потом, собравшись на своей площадке у реки, они зализывали раны, делились впечатлениями от победы, пили пиво.

Подтянулись городские с Рукопашником, со своими гитаристами и девчонками присоседился Шурка-Углан. Получилась добрая молодёжная тусовка почти на сотню человек.

Практичные сельские, разведя несколько костров, пекли картошку, благо местные откуда-то притаранили пару мешков, на квадроцикле с прицепом привезли с хлебозавода десятка три буханок и свежеиспечённых духмяных караваев, нашлась и соль.

Хана с Пыхало с перевязанными заботливыми девчонками руками нежились у костра в теплых его отблесках, пили пиво, слушали песни, ели, как и все, печёную картошку, чумазые от золы, но довольные на тот момент жизнью. Дуче, опустошённый от пережитых волнений, сидел на стволе дерева с бутылкой пива и тоже пел, Лафет с Фрезой куда-то исчезли, конечно, им многое надо было сказать друг другу. Остальные Буловцы были тут, рядом с вожаком, дружно отдыхали всей командой. Утром на гостеприимной площадке начались прощания, всё прошло по-доброму, цивилизованно.

Это было для Ханы, пожалуй, единственным приятным воспоминанием, он помнил искреннее уважение к нему, исходившее от всех парней и девчонок на площадке! Больше не было таких хороших моментов в его жизни, к сожалению. А симпатичная медсестричка, которая обрабатывала его порезы? Он даже осмелился её за талию обнять, и ничего, только улыбнулась, ещё потом вволю нацеловались. Жаль, после с ней не встречался, хотя и телефонами обменялись, и как зовут её, помнит.

Хана улыбался. Он с удовольствием окунулся с головой в эти воспоминания, они на короткое время принесли ему приятное забытье, оградили от настоящего!

Очнувшись, он опять почувствовал боль, ту душевную, от которой сбежал, но не добежал видно, до грани, за которой та боль заканчивается.

Казалось ему, стоявшие напротив него на белой стороне бывшие товарищи смотрят на него скорее с сочувствием, нежели с укором. Его замутило, стало трудно дышать, опять ворохнулся в груди саблезубый якорёк, корёжа душу и кровоточа. Он стоял сомнамбулой, едва соображая. Надо что-то делать, он уже не хотел биться с людьми по ту сторону невидимой стены и не хотел находиться в одних рядах с подкованными, кабанообазными, и прочими подобными субъектами.

Издалека послышались гортанные команды, заскрежетали и залязгали доспехами и оружием тёмные бойцы, готовясь к сече, драконы и завры стали раздуваться, накапливая в себе свирепость…

Это было чудовищно нелепо, но Хана издалека услыхал женский голос, голос был негромкий, но отчётливый, и он кого-то звал.

Вдоль невидимого барьера со стороны светлых шла женщина, бесстрашно глядя на беспощадное воинство Чёрной Эф, на этот океан чёрных шлемов, копий и мечей.

Не пугали её ни ящеры, ни ужасные пиявозмеи, ни драконьи языки пламени, вырывавшиеся в её сторону.

Со светлой стороны на неё смотрели, но никто не пытался окликнуть или объяснить бабе-дуре, где она находится! Все смотрели и молчали, как бы признавая её право на это хождение по полю, где вот-вот разразится битва, где полягут тысячи и тысячи воев, и когда она кончится, неизвестно.

Тем временем зовущая приблизилась настолько, что Хана разобрал её слова, не сразу, но понял, кого она зовёт. Наконец, скинув с себя оцепенение, он снял шлем и уже явственно услыхал своё имя. Вскоре женщина поравнялась с ним, увидела его и остановилась. Ну, конечно! Только у него ненормальные родственники гуляют по полям сражений, да не после этих самых сражений, а до начала их. Елена Олеговна собственной личностью явились. Родственница, надо отметить, выглядела не очень — волосы распущены, с плеч свисает какое-то рубище, ноги босые, в глазах слёзы и тоска вселенская. Она безбоязненно приложила ладони к невидимой границе, разделяющей свет и тьму, позвала.

— Герман Валерьянович, подойди, пожалуйста! Наконец-то я тебя нашла, Герман!

При звуке её голоса он вздрогнул, такие же просящие нотки отчаяния звучали, когда она просила за сына своего Антоху. Тот, стоя неподалёку, тоже слышал зов матери, но только низко опустил голову и не стронулся с места.

Хана нерешительно сделал несколько шагов из строя к ней навстречу. Тогда он не устоял, и вся жизнь перевернулась на другой бок, но сейчас только выслушает её и всё! Что бы она ни сказала, он — скала, глухая неприступная скала. Чёрствый, засухаристый, как горбушка прошлогоднего хлеба, равнодушный Отмеченный! Тем не менее, подошёл почти вплотную, глянул вопросительно…

— Герман, прости меня, если сможешь! Погубила я твою душу и свою! И с места этого не сойду, пока не простишь!

— Елена Олеговна, уходите скорей отсюда, бой тут намечается! Вернее, какой бой, битва ужасная, крови много будет!

— Что мне ваш бой, Герман! Мне за другое страшно, страшно, что не простишь ты меня! Уговорила тебя, запутала, сына спасала! Глаза не видели, уши не слышали, не соображала, что творю, разум отказал! Нельзя было этого делать, прости ты меня, ради матери твоей прости!

Бедная женщина обессилено сползла и опустилась на колени, бормоча слова прощения. Надломилось что-то в душе у Ханы, перевернулось окончательно, до черноты в глазах пронзила боль острая и сладкая. Брызнули слёзы облегчения, затуманивая всё вокруг, и опустился он тоже на колени, приложил ладони к её ладоням, чувствуя, как истончается от их тепла невидимая стена отчуждения!

Наконец, соприкоснулись их ладони, обнялись они, стоя на коленях, и просили друг у друга прощения, и молились каждый на свой лад, веря и надеясь на прощение за всё, содеянное ими, за мысли и поступки неблаговидные. Соприкоснулись не только ладонями, но и душой слились в одно целое! Жгло их одинаково больно, одинаково стоически терпели они и каялись, черпали силу друг в друге и верили. Наконец, закончились слёзы, и пришло облегчение. Рука Герки сама нащупала кожаную тесьму, рванула, что было сил! Сверкнул яростным блеском оберег, падая на землю! Задрожало всё кругом в свирепом буйстве, но не замечали они поднявшегося вокруг вихря, молний, раскалывающих небо, не видели и не слышали ужасного рёва ящеров и воя разочарованных тёмных сил. Издалека доносился до них только затихающий колокольный звон…

Потом тишина, пение птиц.

Первым осознал невероятный грохот, как будто раскаты грома приближались к ним, Герман, поднял голову. Из подъехавшего гусеничного «ДТ-75 М», заглушив движок, в открытую дверцу выглянул тракторист в кепке и светло-серой рубахе. Молодой парень с мускулистыми загорелыми руками, на правой татуировка — якорь с обрывком цепи, оглядел их сверху и от души облаял, — слышь, любовники, али сеновала не нашли? Чего на поле-то вцепились друг в друга, уж так невтерпёж, что под трактор захотелось?

Но, вглядевшись повнимательней во встающую с колен пару, понял — не тот случай! Увидел пожилую заплаканную женщину в одеянии, которое явно было трофеем ограбления ближайшего огородного пугала, с распущенными седыми волосами, измождённым от переживаний лицом, но с просветлённым взглядом! Увидел парня лет тридцати, жилистого, но изгвазданного и исчумазенного до невозможности какой-то сажей, но тоже с ясными блестящими глазами человека, скинувшего с себя непосильное бремя.

Поняв ошибку и пробормотав извинения, бывший флотский опять запустил свой агрегат и поехал дальше. При этом он искренне удивлялся живучести закоснелого утверждения о великой замазутности сельских трактористов. Посмотрели бы на эту пару, переменили бы мнение, салаку им вместо компота!

Оглядевшись, родственники с удивлением обнаружили поле безлюдным. На зелёной стороне пел жаворонок, колыхались в такт ветра ромашки, кипела обычная луговая жизнь позднего лета, а за их спинами простиралась серо-коричневая пустынная целина, на которую вдалеке выехал тот самый трактор, таща за собой какие-то сельскохозяйственные приспособления.

— Пойдёмте отсюда, Елена Олеговна, у меня дома «Мартини» в баре стоит!

Та согласно кивнула и с превеликой благодарностью уцепилась за руку Германа, согнутую крендельком. Потихоньку плетущаяся пара через некоторое время исчезла из зоны видимости трудяги тракториста. Тот так и не понял, что за странные были эти посетители здешних мест, очень напоминающие собой сбежавших из дома скорби и печали пациентов.

Маргиналы! Те ещё особи! Мешают, понимаешь, ему, честному землепашцу, работать.

Утомившись гадать и больше не сомневаясь, он сделал простой и безошибочный вывод: нечего тут околачиваться всяким — разным, когда идут полевые работы, гальюн им вместо камбуза!

А на следующее лето здесь, на этом поле, будет ветер играть волнами по всходам, дождь будет поить, солнце согревать, земля отдавать. Так было всегда и так будет всегда! Ты только верь!

Глава XIX

Стоял зимний морозный поздний вечер. Изредка поднимался колючий ветерок, завихривал сухой снег над сугробами, и опять стихал. Сегодня полнолуние, на дворе стоял Йоль — Праздник зимы и почитания предков, день зимнего солнцестояния, торжество Великой Тьмы, самый короткий день в году. Людей на улице практически не было, попрятались все по тёплым норкам, да это и понятно — холодно, темень кромешная, кому охота нос морозить!

Мимо большущего камня по аллее брела женщина, поскрипывал снег под ногами, клубился при выдохе пар. Она не могла сегодня смотреть любимую передачу или просто пораньше лечь спать, она была на пенсии, но со старушками из своего дома отношений не поддерживала, на лавке с ними не сидела, не сплетничала. В своём городе ей давно никто не звонил, поэтому от линейного телефона она отказалась за ненадобностью, а в сотовом был забит один номер, но он молчал. А хотелось услышать голос родного и единственного близкого ей человека, почему-то именно сегодня особенно остро.

Но он не звонил, а её что-то останавливало нажать кнопку с его номером. Она хотела, чтобы он позвонил, потому что ей было тоскливо, особенно под вечер, но звонить сама не решалась, боялась показаться назойливой.

Внезапно возникло непреодолимое желание убежать от тоски, прогуляться по аллее Камня в этот морозный вечер.

Она машинально брела по скрипучему снегу и вспоминала, вот здесь встретилась с чёрной, вот на этой лавке сидели, и она рассказывала о накипевшем на сердце, надеялась и плакала.

Грустная слеза, сначала горячая, потом холодная, покатилась по щеке. Сидя на лавке, она, не отрываясь, смотрела на луну и молилась. Молилась про себя, только губы шевелились, произнося невнятные слова. Если бы в её силах было вернуть время вспять, она бы безропотно ждала и не потеряла бы сына. Он бы сейчас сидел в тюрьме, но она бы его не потеряла, и это было бы замечательно!

Со стороны неподвижный силуэт женщины напоминал застывшую огромную тёмную сову. Проезжавший по дороге полицейский «Уазик» при повороте случайно зацепил её лучом зажженных фар, осветил запрокинутое белое лицо, блестящие глаза, устремлённые на луну, но уже ничего не видящие. В ту ночь пэпээсники спасли женщину от замерзания на пустынной аллее отчаяния и на лавке душевных страданий.

* * *

Климу не спалось. Под вечер сморило на пару часов перед включённым телевизором, но вдвое громче заорала реклама, и он весьма недовольный невольно выплыл из дремоты. Вот уже полночь, а у него сна ни в одном глазу. Пробовал читать, но поймал себя на бессмысленности этого занятия — полчаса таращился на одну страницу, хоть бы чего уяснил. Отложил книгу, сыграл пару шахматных партий с компьютером, обе проиграл, так как играл без интереса.

Компьютер можно обмануть только авантюризмом, риском, порой на первый взгляд неразумным. Правда, уровень при этом, конечно, не чемпионский. Расчётом, без куража, не выиграешь, машина просчитывает безошибочно. А вот куража у Клима сегодня не было, давила его неясная тоска, сильно давила.

Какой уж тут кураж!? Даже аппетита не было. Бесцельно бродил по обеим комнатам, включал — выключал лентяйкой плазму и не мог смотреть при этом, показывали очередную скукоту — говорильню да рекламу. Видимо, от нервов заныло плечо, напоминание о том насыщенном дне, когда ему пришлось сделать выбор. Выбор-то он сделал, но стоило это ему миллионы нервных клеток, пряди седых волос и полгода отнятой жизни.

Он вышел на лоджию, уселся в старое кресло, укрылся пледом и уставился на луну. Настроение, прямо скажем, не ах, был бы волком — завыл бы сейчас на луну! Вон она, какая полная, какая, блин, аппетитная! Незаметно пришли воспоминания.

После всех ярких событий, участником коих он был, плавно пришло затишье, тёмные активности не проявляли, артефакт, даже не заглядывая в сумку, при молчаливом одобрении Вратаря он передал ребятам Ставра.

Через пару дней Ставр со своей командой в нескольких микроавтобусах отбыли в свою вотчину. Пыхало и его бойцы тепло попрощались с гостеприимным хозяином и таким беспокойным клиентом, оставили телефоны для связи. В общем, у Клима друзей из тех краёв добавилось человек сорок. Они, кстати, очень приглашали Клима не забывать и приезжать в гости, летом у них места просто волшебные. Клим обещал навестить, в душе надеялся взять с собой Смуглянку. Ставр поблагодарил его за мужество, напутственно благословил, обнял на прощание и попросил обращаться, ежели будут какие затруднения.

Потом уволился с работы Вратарь. Он, конечно, заранее предупредил Клима, но всё равно это было ударом по душевному равновесию, привык Клим к нему, очень привык, и на дежурствах стало серо и одиноко. Несколько раз бывший напарник навещал Клима дома, заходил на вечерний чаёк, пару раз ударяли по пивку, но было подозрение, что это скоро закончится. Так и произошло. В один из дождливых вечеров раздался звонок. Когда Клим открыл дверь, поджарый посыльный, молодой парень в «джинсе», держа зонт под мышкой, поздоровавшись, протянул ему письмо, тут же развернулся и исчез.

Присев на диван, он открыл письмо — предчувствия его не обманули.

Дружище!

Не серчай, пожалуйста, лично зайти попрощаться не смог.

Обозначились срочные дела, мы с тобой на эту тему, помнится, говорили.

Вот момент и настал, мне нужно быстро уехать.

Скучать буду по тебе, это — несомненно. Понимаю — будешь и ты!

Ну да ничего, даст Бог — свидимся ещё!

А пока прощай, брат, и будь молодцом. Верю и надеюсь!

С Богом!

Евсеич, он же Вратарь.

Клим, конечно, ожидал такую развязку событий, хотя втайне надеялся на нескорое завершение, но вот оно свершилось! Нарушив обещание, данное им Анфе, он в тот вечер напился.

Потянулись пустынные блеклые по настрою дни. Не варилась с утра пораньше на кухне картошка и чай, не суетилась пара расторопных поварих с помощниками, не толкался в квартире народ местный и пришлый. Обезлюдела квартира, замерла активная жизнь, теперь Клим слышал даже эхо собственных шагов по комнате, всё стало каким-то серым и неинтересным. На работе он равнодушно принял решение братьев-хозяев о его повышении, под его началом теперь были все охранники фирмы, ни много ни мало, более двадцати человек. Старший контролёр — так называлась должность, оклад был неплохой, но Клим не горел, он с горечью и благодарностью вспоминал то время, когда дежурил с Вратарём. С горечью, что прошло, с благодарностью, что было.

С Соплеменницей встречается редко, был уговор с её отцом — пока дочь не закончит учёбу, не получит диплом, никаких ухаживаний. Это было воспринято ими с пониманием. Она сейчас готовится к защите, остались считанные недели. Они перезваниваются, переписываются по электронке, общаются по скайпу, на это ограничений нет.

Сегодня у Клима почему-то особенно было тоскливое настроение, причём, к вечеру тоска только усилилась. Напиваться для поднятия жизненного тонуса он, слава разуму, не захотел, потом будет ещё хуже. А вот сейчас сидит в кресле и бездумно смотрит на луну. Не хочется признаваться, но себя ведь не обманешь, то время войны с тёмными было для него насыщено различными событиями, плохими и хорошими, иногда просто опасными. А уж этот сон, где он со всеми друзьями-соратниками противостоял тёмной рати вместе со многими тысячами могучих витязей, стоявших рядом плечом к плечу! Он потом долго сомневался, сон это был или явь? Вратарь добродушно посмеивался над Климом, намекал на грибы-галлюциногены, но на вопросы о Великом Противостоянии толком не отвечал, мастерски уводил разговор в сторону.

На застеклённой, но все-таки холодной лоджии, в старом кресле, закутавшись в плед, сидел молодой мужчина и смотрел на бледную луну. Мыслями он был в недалёком прошлом, заново переживал те яркие события, где был в гуще, был нужен, смаковал их, как любимый цветной фильм. При этом он мысленно спорил сам с собой, хмурился на то, что сделал не так, широко улыбался и одобрительно кивал головой, вспоминая светлое и хорошее, не замечая при этом предательски ползущую по щеке одинокую слезу.

* * *

Хана, в быту Герман Валерьевич, сегодня не выспался. Сначала, с самого утра, его вызвонил Бузый. Опять пьяный, опять весёлый, уже в Индонезии, где они с корешами зависли на неопределённое время. Позвонил чего?

А-а-а, да это он номер перепутал, но всё равно рад слышать друга лучшего, узнать, как дела, настроение? Не надо ли чего? А может к ним? Туда в Индонезию, встретим подобающе! Нет? Жаль!

Распрощавшись с Бузым, Герман ощутил некую ущемлённость своего бытия. Живёт же человек в своё удовольствие, ничего его не волнует, ничего ему не надо, всё у него есть. Так, порхает мотыльком луговым, живёт одним днём, а каждый день в праздник!

Ни волнений, ни забот, ни мимических морщин, позавидовать можно!

Коли уж разбудили, решил попить чаю, и они с Челом проследовали на кухню и отдали должное свежезаваренному с мелиссой и лимоном да с ванильными сухариками. Чел степенно полакал воды, выкушал небольшой кусок отварного крабового мяса и довольный жизнью сидел, ждал хозяина.

Потом прошествовали в комнату на диван к Маньяку, улеглись и лентяйкой щёлкнули кнопку канала. Под фон всяких ненужностей эфирных незаметно задремали всем коллективом, но ненадолго. Опять настойчиво заиграл рингтон, опять пришлось выплывать из дрёмы. На этот раз звонил никто иной как друже Дарьял. Покалякав о том, о сём, то есть, ни о чём, Дарьял осведомился, есть ли интерес спросить за Флоцмана? Хана, конечно, помнил забулдыгу боцмана из мест ему когда-то родных, но не настолько эта память была священной, чтобы его будили ни свет, ни заря! Правда, Дарьялу говорить ничего не стал, не тот был случай, по-пустому авторитет звонить бы не удосужился. Выяснилось следующее — боцман проводил до известного Хане места какую-то барышню весьма роковой внешности, после этого благополучно подвинулся рассудком. Всё про женитьбу бормочет, даже пить стал меньше. Хана причём? Так он постоянно Хану вспоминает, благодетелем называет и ждёт, когда тот приедет, что-то важное ему сказать хочет. Да! То место, которое все обходят, как бы притихло, слухи ходят, вроде как покинули его, место это. Правда, туда всё равно никто соваться не рискует, жизнь, она у всех одна, сам понимаешь! В общем, он решил Хану в курс дела посвятить, памятуя его прошлый интерес к местам здешним и его обитателям, вдруг актуальность не пропала.

Поблагодарив Дарьяла за информацию, Герман отключился и задумался. Куда это Фаина стаю свою чёрную с заимки бесовской могла убрать?

Сна как не бывало, спасибо всем! Настроение покачнулось к негативу, ну, а куда качнуться, ежели спать не дают? Да и подумать теперь есть над чем в свете последних известий, ему небезразлично, что там и как. Флоцман, вряд ли, чего путное преподнесёт, а вот Фаина! Фаина — это другое дело, запала Герману она в душу, понравилась очень. Нет, конечно, и медсестричка, которую он обнимал, пока она ссадины да порезы обрабатывала, ему по нраву, звонкая девчонка. И лицом и фигуркой хороша, да и не против его поцелуев вроде была, но слишком разные они. Как не крути, он сиделец бывший, да и старше по годам, зачем ей такой?

С Фаиной же подобные рассуждения были лишними, по характеру, по возрасту, они подходили как нельзя лучше. Пару раз ловил себя на любовании этой особой, на совершенно неуместном ситуативном уровне, чисто мужском. Она, похоже, это замечала. Бывало, иногда и он ловил её заинтересованный взгляд, оценивающий такой.

Но тут другая пропасть, она всецело из тёмного племени, он же ушёл оттуда, демонстративно, при всём этом нечистом сборище, накануне Великой Сечи. Предал, чего уж тут лукавить, пусть по душе поступил, человека спасти помог, но тёмных, как говорили в его окружении, кинул. Фаину в том числе. Он понимал, его отпустили, махнули рукой, мол, иди куда хочешь, мы даже наказывать тебя не будем! Что с тебя, ренегата, слабого взять, живи сам по себе! Также он понимал, причина, по которой к нему такое снисхождение, — его оберег! Бабушка Фаля его любила, оберег ему лично на шею повесила, он до сих пор вспоминает её улыбку, морщинки добрые лучиками, её защиту от всех и вся, отношение к нему тёплое. Он хоть и маленьким тогда был, но маленьких ведь не обманешь, душой чувствуют! А она была (а может и есть) немалой фигурой в стане тёмных. Сейчас он сам по себе. Оберег, конечно, носит (съездил-таки потом на поле это и нашёл его), только помертвел оберег-то, не играет цветами. Обыкновенным камнем стал, видимо, пропала его сила. Теперь Хана живёт своим мирком. Есть у него Чел, маньяк Гималайский, что ещё простому человеку надо?

От тёмных ушёл, но и к светлым пока не примкнул. Видимо, не готов он. Для этого надо душой созреть, выздороветь полностью. Так на распутье и топчется в непоко́е, словно пресловутый витязь перед камнем.

Не заметил, как и день прошёл в думах да воспоминаниях, глубокий зимний вечер подкрался теменью своей морозной. Не включая освещение в комнате, подошёл к окну, раздвинул шторы, и в комнату хлынул лунный поток, создавая на стенах причудливые тени от цветочных горшков. Верный Чел вскочил на подоконник, стал о хозяина тереться, разговор завёл на своём, кошачьем. Понятное дело, передалось ему настроение хозяйское. Чувствует котяра, немного грустное оно, решил подбодрить друга-хозяина, забрать на себя часть хандры, нахлынувшей на того. Герман же, машинально поглаживая своего рыжего кунака-куна, мыслями забрался на уровень, где и не был до этого никогда. Для чего он живёт? Ну да, живёт безбедно, этого не отнять, ни в чём себе не отказывает, правда, и запросы у него вполне приземлённые, без излишеств, но, тем не менее, жаловаться на жизнь — свинство. А вот для чего жизнь-то эта ему дана? Его ровесники давно семейные, детьми обзавелись, выросли профессионально, в делах, в заботах, в чём угодно, но не в скуке! При этом улыбаются, ездят на дачи, спорят, обсуждают, что-то покупают и радуются покупкам, дома тишины не найдёшь, жена, дети, гости, многочисленная родня… и притом при всём считают себя счастливыми! А ему почему сейчас тоскливо, почему мысли лезут мрачные?

Он засмотрелся на луну, верный кун сидел рядом и тоже смотрел в окно, может, коты тоже умеют грустить или задавать себе коварные вопросы, на которые если и есть ответы, то не сразу они обозначатся, нужно время, чтобы на них ответить. Иногда месяцы, иногда годы, иногда полжизни пройдёт, пока поймёшь — нужен ли ты кому? Нужен ли тебе кто?

Опустил голову Хана, прорезалась незаметно для него первая морщина на лбу, признак человека думающего, неравнодушного.

В эту ночь лунный свет одинаково настигал разных смотрящих на серый диск людей, у многих вызывал странную тоску, заставлял вспоминать и переосмысливать прошлое.

Заканчивался Йоль — Праздник зимы и почитания предков, день зимнего солнцестояния, торжество Великой Тьмы, самый короткий день в году, праздник зимней стужи и наступившего мрака.

Конец.

Content

Аланд Шабель
Верь, бойся, проси…

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IХ

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX