Жан де Малесси

История яда

ПРЕДИСЛОВИЕ

Жизнь на Земле прошла долгий путь развития. Постоянно видоизменяясь, она прибегала к различным регулирующим механизмам, призванным поддерживать равновесие между самой жизнью и средой ее обитания. Смерть — один из основополагающих факторов существования, следовательно, яд, главная функция которого — убивать, является необходимой предпосылкой сохранения видов, а стало быть, вселенской гармонии. С помощью яда многие хищные животные могут охотиться и питаться, а их жертвы — защищаться от врагов.

Но странное дело: жизнь рассталась с механизмом отравления на полпути, словно бы посчитав, что данная функция несовместима с организацией высших позвоночных. Таким образом, птицы и млекопитающие, в том числе приматы, оказались лишены отравляющего аппарата. Человек, венец эволюции, тоже остался без яда, но изловчился и создал сам то, в чем ему отказала природа. Что поделаешь, у двуногого прямоходящего нет ни жала, ни острых коготков, но зато у него есть орган, который может с успехом заменить все эти примитивные приспособления, и называется он «мозг».

Человек очень скоро научился подражать своим далеким соседям по эволюционной лестнице, у которых с ядом проблем никогда не было, и приспособил свои знания для нужд охоты. Поначалу использование яда являлось для людей жизненной необходимостью, но вскоре отраву стали применять и на войне. Человек попался в ловушку, подставленную ему судьбой, и до сих пор не в силах из нее выбраться.

Случаи применения яда в преступных целях почти всегда тщательно скрывались. К счастью, в каждом правиле есть свои исключения, и, раскрыв тайну некоторых отравлений, человек смог лучше понять подлинную сущность яда во всей ее амбивалентности. Уголовное право различает умышленные и неумышленные убийства; точно так же не следует смешивать яд, используемый в преступных целях, с обыкновенными токсическими веществами. В данном сочинении мы не рассматриваем историю развития ядовитых веществ и факты их целесообразного или случайного применения.

Нас интересует яд в его насильственном, криминальном проявлении, временно или навсегда обезвреживающий врагов и жертв.

Яд всегда был оружием слабых, он служил им защитной ширмой и позволял убивать и диктовать свою волю.

В былые времена яд и человек жили рука об руку. Великие люди прошлого боялись отравы и вынуждены были подозревать всех и в первую очередь своих близких, которые в любую минуту могли превратиться в отравителей. По сравнению с другими «методами» умерщвления яд обладал неоспоримыми преимуществами. За звонкую монету можно было обзавестись нужной дозой. Против яда не было почти никаких профилактических, ни тем более лечебных средств. Если обставить дело как следует, у жертвы останется очень мало шансов на спасение.

Во избежание неприятностей, преступнику нужно только соблюсти элементарные меры предосторожности и придать всему естественный вид, чтобы у окружающих не возникло никаких подозрений. Исходя из этих соображений, лучше всего использовать яд, вызывающий симптомы какой-нибудь смертельной, вяло текущей болезни.

Яд, вероятно, еще долго служил бы высоким и низменным целям, решая политические и внутрисемейные вопросы, если бы успехи, достигнутые медициной и химическим анализом в XIX в., не перевернули все с ног на голову. Постепенно ученые научились обнаруживать и идентифицировать яды, а также предупреждать отравления и лечить отравленных. Теперь, когда яд можно было найти, обезвредить и выставить на всеобщее обозрение, он перестал быть ядом в собственном смысле слова и преобразился в обыкновенное токсическое вещество, которое может принести бесконечно больше вреда преступнику, чем его жертве.

Но это превращение отнюдь не означало, что яд пора сдать в качестве экспоната в музей старинного оружия, где его тиснут в уголок между мечами, копьями и бердышами. Яд обладает поистине протеевской изворотливостью и умеет извлечь выгоду из всех научных и промышленных переворотов, грозящих, казалось бы, свести на нет его труды.

Настала эра массовых отравлений. Доходяга, которого уже считали при смерти, внезапно ожил, окреп и выступил с невиданным дотоле размахом. Отныне речь идет не о каких-то там нескольких граммах, спрятанных в кармане, которые нужно незаметно высыпать в стакан или на тарелку, а о десятках, сотнях и даже тысячах тонн ядовитых веществ. Индивидуальное убийство уступило место массовым умерщвлениям людей, приносимых в жертву идее, делу или расе. Возникла совершенно новая система отравления, способная погубить самое Землю.

Таким образом, яд с самого начала был так тесно связан с миром людей, что успел слиться с ним и стать неотъемлемой его частью.

Глава I

ЯДОВИТЫЙ БЕСТИАРИЙ

У истоков яда

Совершенно неподвижный Зверь утопал в зарослях, обвив ветвь, словно живая лиана. Добрых три метра мускулов, облаченных в прекрасную ливрею — розовую на животе и темнеющую, усеянную блестками на спине. Несколько ромбовидных пятен, симметрично расположенных вдоль всего тела, подчеркивали красоту чешуи. Огромная змея медленно и бесшумно переползла на одну из средних веток гигантской сапонемы. Лишь колыхнулось несколько листочков, внезапно выскочивших из тени на свет. Молчаливая хищница, заслужившая прозвище «немой», выискивала жертву среди обитателей леса.

Из своего укрытия змея заметила молодую обезьяну, неосторожно отделившуюся от галдящей, сумасбродной стаи взбирающихся на деревья и перескакивающих с ветки на ветку приматов. Отставшая мартышка была слишком увлечена собой и не заметила грозной рептилии. Но сама змея очень быстро ее выследила; природа наградила ползучего гада инфракрасным локатором, расположенным между глазами и предупреждающим о приближении теплокровного животного.

Бушмейстер стал подползать к своей жертве: по спине у него пробегали едва заметные волны. Приблизившись на расстояние, достаточное для броска, змея попыталась встретиться глазами с обезьяной, еще и не подозревающей о грозящей опасности. Медленно поднялась голова, вытянулась шея, и в мгновенье ока хищница вцепилась в тело жертвы. В раскрытой пасти блеснули большие изогнутые зубы; переднечелюстная мышца сжала ядовитую железу. Змея впрыснула в плечо мартышке, у самой шеи, добрый кубический сантиметр отравы. Это намного превышает смертельную дозу. Но, благоразумная от природы, рептилия слегка отпрянула назад, чтобы жертва не причинила ей вреда, прежде чем яд окажет действие. А смертоносная жидкость тем временем проникла из капилляров в вены, поднялась к сердцу, а оттуда, по артериям, растеклась по телу — по всем его органам и конечностям.

Как только губительные молекулы достигли цели, зверька охватило оцепенение, и он больше не мог сдвинуться с места. Следующим номером программы была блокировка нервов и сокращение мышц. Организм обезьяны лихорадочно вырабатывал ацетилхолин, жизненно необходимое вещество, посредством которого передаются нервные импульсы. Зверьку нужно было во что бы то ни стало вырваться из ловушки, подстроенной змеей, но молекулы ацетилхолина вскоре остановились в мембранном рецепторе — участке, непосредственно примыкающем к нервной ткани. И тогда деполяризующая волна, пробежавшая по всему нерву, докатилась до двигательных мышц мартышки и сократила их. К несчастью, один из компонентов змеиного яда так сильно напоминает вещество, обычно вырабатывающееся при нейротрансмиссии, что легко может заменить ацетилхолин, сосредоточившись в нервном рецепторе. Сигналы, поступающие из ЦНС, достигают цели, но организм им больше не повинуется, и передача нервного импульса на мышцу полностью блокируется.

Дыхательные мышцы, по той же причине, постепенно парализуются. Обезьяна, впавшая в оцепенение и утратившая способность дышать, уже почти не чувствует, как змея еще раз, для верности, кусает ее и плотно обвивает ее тело. Ползучий гад сжимает бесчувственную добычу в своих холодных объятиях. Раздается зловещий хруст костей. И только после того, как несчастная мартышка превратится в рыхлую, инертную, бесформенную массу, хищница начинает заглатывать ее.

Описанная сцена менее всего походит на кошмарный сон и представляет собой всего лишь обычный эпизод из жизни ядовитого животного в ее наиболее совершенном проявлении.

Механизм отравления сформировался уже в те времена, когда жизнь делала на Земле первые шаги. Он заявил о себе с самыми ранними проблесками автономной жизни, представленной одноклеточными организмами — бактериями и простейшими. Эти существа могли уже вырабатывать из довольно однообразного биологического сырья высокотоксичную субстанцию, изначально являвшуюся обыкновенным желудочным соком. Указанные продукты секреции часто играли двоякую роль: с одной стороны, способствовали пищеварению, а с другой — служили ядом, пассивным или активным в зависимости от того, предпочитал ли микроорганизм защиту или нападение. Отрава способствовала возникновению новых видов животных и регуляции естественного отбора. У живых существ «ядовитая функция» проявляется в разной степени. К примеру, среди довольно примитивных членистоногих имеется большое количество щитковых насекомых, пользующихся ядом в эффектной, зрелищной манере; вспомните скорпионов и пауков. В процессе долгого и сложного развития механизм отравления проявился во всем блеске у некоторых пресмыкающихся и почти совсем вышел из употребления с возникновением более совершенных форм жизни. Среди птиц нет ни одной ядовитой, то же самое можно сказать и о млекопитающих; исключение составляет один лишь еж, да и у того ядовита только кровь.

Жизнь на Земле принимала все более усложненные формы, но одноклеточные существа и не думали вымирать. Они развили паразитическую функцию, позволявшую им временно или постоянно поселяться в теле высших животных. Эти «нахлебники» чаще всего живут за счет своих хозяев, изливая яд прямо в их организм или отравляя его в процессе осморегуляции. Подобные примитивные существа могут развиваться только в строго определенной среде, а вне ее погибают. Но по мере того как паразитирующий организм совершенствуется и его независимость возрастает, хищник и жертва приобретают почти одинаковые размеры, и описанный метод уже не срабатывает. Так, например, амебам, передвигающимся очень медленно, приходится подстраиваться к добыче такого же размера, как и они сами, но зато более проворной. Эту фору в скорости охотница устраняет при помощи яда. Амебы ведут себя как настоящие хищники: у них есть крошечные ядовитые щупальца, т. н. ложноножки, которые животные выпускают навстречу добыче. Эти микроскопические волоконца на самом деле являются временными удлинениями клеточной протоплазмы — «живого желе», из которого состоит одноклеточный организм.

Достаточно едва различимой ложноножке коснуться какого-нибудь микроорганизма, и он мгновенно парализуется. Тем временем ядовитое животное захватывает добычу своими щупальцами, жертва сливается с протоплазмической массой, и амеба в конце концов переваривает ее. Многие из нас помнят, как неприятно жалят медузы: эти обитательницы морей при охоте пользуются тем же приемом, что и простейшие.

В дальнейшем животные стали пользоваться ядом не только при непосредственном контакте, научившись извергать его на довольно большие расстояния. Благодаря этому достижению хищник мог временно или окончательно сковывать движения своих гораздо более сильных жертв, не опасаясь ответных действий с их стороны.

Таким способом живой организм может обеспечить себя пищей, а также обезопаситься от более сильных в физическом отношении врагов.

Некоторые бактерии «специализируются на производстве» особо токсичных ядов. Их можно назвать настоящими крошечными лабораториями, снабженными ферментативным оборудованием невиданной сложности и выпускающими многофункциональные и крайне опасные соединения.

Не только простейшие, но также огромное множество гораздо более сложных организмов вырабатывают яды. Среди них морские звезды, паразитирующие черви, гусеницы, многоножки, некоторые ракообразные и моллюски, перепончатокрылые и большинство с детства знакомых нам насекомых.

Безобидная, сплюснутая кроха, напоминающая крышку, — так выглядит под микроскопом Clostridium perfringens. Но на самом деле, под видом ничем не примечательной бактерии скрывается опаснейшая зараза, возбудитель гангрены, сепсиса и смертельно опасных форм аппендицита. Эта особь вызывает смертоносную родильную горячку, а попадая в раны бойцов и заражая их гангреной, увеличивает людские потери во время войны. Сегодня зловредный микроб немного остепенился; острасткой для него служат сильнодействующие бактерициды.

Этот самый Clostridium perfringens, который развивается без доступа кислорода, выделяет токсин, уничтожающий эритроциты, после чего наступает омертвение тканей и кол-лагеноз. Он с невероятной силой разрушает органические вещества.

Бацилла ботулизма, также входящая в класс клостридий, вырабатывает еще более грозный яд, считающийся самым сильным из всех ныне известных природных токсических веществ.

Clostridium botulinum, вызывающий тяжелейшие пищевые отравления, выделяет пять различных токсинов. Это сложные белки, состоящие из девятнадцати аминокислот, последовательно соединенных между собой в одну молекулярную цепь. Благодаря своим крошечным размерам, токсин проникает через слизистую оболочку пищеварительного тракта и скапливается в нервных центрах. Затем яд тормозит процесс выработки ацетилхолина, останавливает легкие и сердце. С помощью крошечного кристаллика весом в один миллиграмм теоретически можно убить до двадцати пяти тысяч человек.

Clostridium tetani, напоминающая булавку с толстой головкой, является возбудителем столбняка. Токсин этой бациллы оказывает двоякое патологическое действие: во-первых, вызывает омертвение сердечной мышцы и разрушает некоторые кровяные тельца, во-вторых, бактерия является причиной типично столбнячных явлений. Токсин разносится по кровеносным сосудам и скапливается в клетках нервных рецепторов, откуда оказывает столбнячное действие на весь организм; механизм этого процесса до сих пор так до конца и не выяснен.

Три названных представителя грозного семейства палочковидных бактерий, включающего в себя еще несколько разновидностей, служат прекрасной иллюстрацией ядовитой мощи, которой достигли наиболее простые организмы. Сходство между ядом бацилл и змей заключается в том, что и тот и другой вырабатываются ферментативным аппаратом и, следовательно, способны разрушать белок.

Штрихи к портрету ядовитого семейства

В принятой ныне классификации животных паукообразные занимают совсем особое место. По сравнению с летающими и жужжащими насекомыми, они обладают довольно примитивным строением. Голова у пауков крепится к короткому тораксу, придатки слабо дифференцированы, но наряду с этим у животных есть грозное оружие, которое можно использовать при защите и нападении. Четыре пары чрезвычайно мускулистых ножек позволяют им передвигаться с головокружительной для таких крох быстротой. И наконец, у скорпиона, кроме всего прочего, имеется еще парочка клешней.

У некоторых пауков, питающихся крылатыми насекомыми, ножки довольно короткие, но, теряя в скорости, они выигрывают в силе. Конечности третьей пары самые длинные и очень мускулистые. Это объясняется тем, что хищники не гонятся за своей жертвой, а прыгают на нее. Указанная особенность лишалась бы всякого смысла, если бы пауки не обладали таким эффективным оружием, как яд. Помноженный на стремительность, он представляет собой страшную опасность даже для крупных животных, а иногда и человека. Одно из основных различий между скорпионом и пауком касается строения их ядовитого аппарата. У первого на хвосте имеется характерное жало, загнутое к голове; его кончик соединяется с ядовитой железой, которую в 1731 году обнаружил Мопер-тюи. Второй имеет пару придатков, развившихся, по-видимому, из сяжек ракообразных и представляющих собой щупальца или хелицеры. На них расположены ядовитые коготки, в которые открываются выводные каналы ядовитой железы. «Охотничий аппарат» паука развился в соответствии с его строением, в то время как скорпион приспособился к самой добыче. Он никогда не жалит мелких насекомых, если может одолеть их без яда.

Жуссе де Беллесм, внимательно изучавший скорпионьи нравы, явился свидетелем поединка между семисантиметровым испанским скорпионом и в семь раз меньшим садовым пауком. Скорпион, несмотря на преимущества, которые давали ему размеры, рассудил, что имеет дело с серьезным противником, а потому схватил его своими клешнями и ужалил в торакс. Тогда у паука началось кровоизлияние; приток жидкости должен бы закрыть яду доступ в рану. Паук поступил так, как часто делают высшие животные: осознав всю степень опасности, он притворился мертвым, рассчитывая тем самым обмануть бдительность противника. Последний поднес уж было к жертве пасть, но хитрый паучище внезапно «воскрес» и вонзил свои коготки в одну из скорпионьих клешней; хищник с перепугу выпустил добычу. Однако вскоре скорпион оправился от удара, снова завладел пауком и еще раз его ужалил. Теперь яд подействовал моментально, но и сам скорпион ощутил последствия паучьего укуса.

Все его тело выгнулось назад, словно бы имитируя острый приступ столбняка. Скорпион остался жив, но несколько часов промучился, пока не смог нейтрализовать действие яда. Наверное, этому представителю скорпионьего племени просто не повезло или таким уж он уродился недотепой. В противном случае, паук умер бы уже через две-три секунды после первого же укуса.

Большинство пауков ведет ночной образ жизни, охотясь в темноте, а с рассветом, ловко перебирая восемью ножками, прячется в какую-нибудь щель или дыру. Паутина, которую ткут пауки, играет роль сети, в которой запутываются их жертвы. Пока несчастный пленник отчаянно барахтается в смазанной клейкой слизью сетке, паук, услышав шум и почувствовав вибрацию, стремительно набрасывается на добычу и вонзает в нее ядовитые коготки. Затем хищник уносит добычу в свое логово, где на досуге ее пожирает. Некоторые паучки обматывают паутиной еще трепещущую жертву и приберегают ее про запас. А другие вообще не пользуются сетью: они гонятся за добычей или, напав на нее из засады, отравляют своим ядом. В эту группу входят пауки-прыгуны; они охотятся на свету, хватают жертву когтистыми лапками и впрыскивают ей отраву. Иногда добыча значительно превышает размеры самого хищника, поэтому пауки из осторожности на время выпускают насекомое, а как только яд подействует, тащат его в свою нору.

Паук-птицеед, крепко стоящий на крупных, ворсистых лапках, впрыскивает в тело жертвы огромное количество яда. Самыми опасными считаются птицееды, обитающие в теплых странах, в частности на Мадагаскаре и в Южной Африке. Бушменские пастухи используют их яд, смешанный с соком амариллиса, для смазывания своих стрел.

Паук-птицеед нападает на мелких птиц и млекопитающих; у человека его укус может вызвать очень сильную лихорадку, но смертельные случаи наблюдаются редко.

Яд этого членистоногого оказывает мощное наркотическое действие, которому предшествует сильное возбуждение. Укус большого карибского паука-птицееда вызывает потерю рефлексов и паралич дыхательных нервов, для маленьких детей он может оказаться смертельным. По своему действию отрава близка к кураре.

Среди бегающих пауков наиболее дурную репутацию имеет тарантул. Своим названием он якобы обязан южноитальянскому городу Таранто. Эти очаровательные крошечные создания, которые еще называются пауками-волками, широко распространены на юге Европы. Их укусы оказывают любопытное действие, влияя главным образом на нервную систему. Люди, ужаленные тарантулом, корчатся в судорогах, со стороны напоминающих безудержную пляску восточных дервишей. В былые времена считалось, что отравленный должен вволю натанцеваться, тогда яд нейтрализуется и бедняга останется жив. Подобным образом некогда лечили и другие виды отравлений: нанимали скрипачей, которые должны были без остановки играть… тарантеллы; импровизированный концерт продолжался до тех пор, пока отрава сама собой не устранялась. В действительности яд тарантула вначале вызывает сильнейшее воспаление в районе укуса, а затем различные нервные расстройства, последствия которых могут оказаться весьма плачевными.

Возбуждение, охватывающее жертву, можно объяснить самим местным воспалением; но некоторые дотошные исследователи в простоте душевной заявляют, что «тарантизм» встречается преимущественно у людей из народа…

Русский, или «адский» тарантул, близкий родственник тарантула итальянского, проживает в России, в Калмыкии, недалеко от Каспийского моря. Калмыки, принадлежащие к монголоидной расе, еще в прошлом веке пасли в этом скотоводческом районе огромные стада овец. Среднеазиатские пауки начинают размножаться со второго года жизни и плодятся столь обильно, что целыми стаями обрушиваются на летние пастбища. Их прожорливые выводки энергично взбираются на тело животных и наносят им многочисленные и чрезвычайно болезненные укусы. Овцы, обезумев от боли, стремительно бросаются в разные стороны. Во время отчаянной скачки многие животные погибают от истощения, а некоторые от яда, постепенно накапливающегося в организме.

До изобретения химических средств борьбы с насекомыми тарантулы оставались подлинным бичом для калмыкских чабанов. В 1838—39 годах более 70 000 голов рогатого скота стали жертвами пауков. Кочевники, едва завидев грозных хищников, спешили поскорее вывести стада из опасной зоны.

Великий энтомолог Фабр особый интерес проявлял к тарантулам с черным брюшком, обитающим в районе Нарбона. Эти паучки живут в норах, выложенных щетиной, которые несложно отыскать. Знаменитый натуралист накрыл одну из таких нор бутылью с широким горлышком и через прозрачное донце наблюдал за нравами ее обитателя. Поместив в склянку шмеля, Фабр стал смотреть, что из этого выйдет. Ворчливое насекомое осталось верно своим привычкам и билось в стенки стеклянной тюрьмы в поисках выхода.

Понятно, что ничего у шмеля не вышло; тогда он заметил позади себя нору и полетел туда наобум. Паук, неподвижно съежившийся в углу, уже поджидал его. Внезапно жужжание смолкло: меньше секунды понадобилось тарантулу, чтобы расправиться со своей жертвой.

Фабр, тем не менее, не удовлетворился проведенным экспериментом: ученый так и не понял, каким образом паук напал на шмеля, ведь поединок происходил в глубине норы. Фабр вытащил из нее трупик шмеля и поместил в банку пчелу. Новая жертва оказалась гораздо осмотрительнее и остерегалась заглядывать в логово хищника. Пришлось самому тарантулу выпрыгнуть на свет. Натуралист стал очевидцем стычки, которую раньше мог представлять себе лишь мысленно. Все произошло в мгновенье ока: паук в буквальном смысле набросился на пчелу и вонзил ядовитые коготки у основания шейки; жертва умерла в ту же секунду. Фабр повторил опыт и убедился в том, что паук инстинктивно находит жизненно важные точки на теле жертвы. Впрыскивая яд в шейный ганглий насекомого, тарантул заранее знал о том, что отрава подействует мгновенно, и не боялся, что пчела ужалит его в ответ.

Малминьяты представляют собой еще одну разновидность пауков, широко распространенную на юге Европы, и входят в более многочисленную группу каракуртов. Помимо того, что малминьяты обладают внушительным брюшком, которое поддерживают сравнительно тонкие ножки, они еще и первоклассные ткачи. Пауки связывают свою жертву путами собственного изготовления, а затем вонзают в нее ноготки в районе церебральных ганглиев. Бывали случаи, что скорпион и глазом не успевал моргнуть, как оказывался запеленутым в сеть. Укус малминьят вызывает судорожные припадки наподобие тех, которые наблюдаются у жертв тарантула. Затем тело немеет и теряет чувствительность; вслед за параличом обычно наступает смерть. Эти опасные твари нападают на мелких млекопитающих, птиц, ну и конечно же насекомых. Две разновидности каракуртов, которые окрестили «красно-гузками», представляют опасность для человека. Первый из пауков живет в восточной части Мадагаскара и считается единственным ядовитым видом на всем острове. Долгое время «красногузку» почитали как священное животное, и поэтому она очень сильно размножилась. Вторая разновидность встречается почти на всей территории американского континента; пауки селятся в гнездах, завешенных паутиной, в которой застревает добыча. Гнездышко служит не только местом засады, но также и «продовольственным складом», куда хищники тщательно укладывают пойманных букашек.

Паучиха чуть ли не весь век векует вдовицей, и только когда приходит время позаботиться о продолжении рода, кое-как терпит присутствие самца. Совершив тягостный акт, нежная и ласковая подружка набрасывается на своего очередного любовника, убивает его и между делом пожирает, как обыкновенную мушку. Брачный каннибализм отнюдь не является достоянием одних только каракуртов; столь жестокие нравы царят почти во всех паучьих семейках, чем отчасти и объясняется их дурная слава…

Яд паукообразных, несмотря на их крошечные размеры, обладает невероятной силой. Возможно, само строение членистоногих каким-то образом затормозило их рост. Благодаря этому позвоночные смогли развиться до нынешних размеров, а чудовищные мутанты, во много раз превосходящие человеческий рост, к счастью, пугают нас только с экрана. Таким образом, радиус действия паука невелик, да и жертвы примерно одних габаритов с охотником. Тем не менее, паучий яд настолько токсичен, что может причинить огромный вред гораздо более крупным особям.

Мари Физалис рассказывает о двух типичных случаях укусов: у первой истории конец счастливый, вторая оказалась намного серьезнее.

Однажды некоего врача часов в девять вечера ужалил паук. Ну что ж, поболит — и перестанет, подумал благодушно настроенный медик и вскоре обо всем позабыл. Но через два часа боли возобновились, да с такой силой, что бедняга пришел в возбуждение и не мог уснуть. Постепенно жжение распространилось на всю руку. На следующий день в месте повреждения образовался отек в несколько сантиметров длиной; лимфатические сосуды воспалились. Заражение перенеслось на подмышку, поднялась температура. Еще через день на руке выскочил большущий волдырь. Затем симптомы отравления постепенно стали сходить на нет, и в конце концов на руке остался лишь маленький струп в три сантиметра длиной.

Второй случай имел более тяжелые последствия: сразу же после укуса пораженная конечность ужасно разболелась и отекла, кожа вокруг раны омертвела. Затем появились общие симптомы отравления: дрожь, рвота, возбуждение, ну и естественно, бессонница.

На следующий день в клинической картине произошли существенные сдвиги: желтуха, температура выше 39,5° и кишечное кровотечение. Возле раны, как и в первом случае, образовался волдырь, а некроз, которым оказались поражены отечные ткани, с каждым днем захватывал новые участки кожи.

Через две недели налицо были все признаки тяжелого заражения: жар, внутреннее кровотечение, воспаление легких, общая слабость и учащенный пульс, перебои в работе сердца и присутствие альбумина в моче. Болезнь длилась три недели, и за это время пациент успел испытать на себе, какое действие обычно оказывают яды животного происхождения. Змеиная отрава причиняет подобные, но несравненно более тяжелые страдания.

Ядовитые гиганты

Переход от примитивных беспозвоночных животных к высшим позвоночным, вероятнее всего, осуществили рыбы. Уже первые хордовые, неумело барахтавшиеся в соленой воде и боровшиеся за свое существование, оставили далеко позади ядовитых членистоногих. Новые животные в процессе эволюции как бы отпочковались от общего древа жизни и избрали собственный путь. Среди них числились панцирные рыбы, еще сохранившие прочное защитное приспособление своих далеких предков.

Жизнь крайне неохотно открывает свои секреты. Как узнать, сколько миллионов лет ушло у нее на изобретение позвоночника? Что за хитроумный, головокружительно сложный механизм лежит в основе всех мутаций? Может быть, одна-единственная метаморфоза — результат тысячелетней работы? Проследим за развитием плода, зреющего в личинке или головастике. Вода, изначальная среда обитания, оказывает на них магическое действие. У гладких эмбрионов развиваются парные плавники, первые предвестники будущих крыльев и ног, необходимых для жизни на суше. Рыбий скелет также претерпел существенные изменения; его постепенное окостенение вскоре позволило животным ступить на твердую землю. Долгое время четвероногие позвоночные обретались то в одной, то в другой среде, пока наконец некоторые семейства не распрощались навсегда с водой, чтобы окончательно поселиться на суше. Новым сухопутным жителям пришлось отвыкнуть от того, что вода поддерживает их тела. Кстати сказать, многие виды рыб были ядовитыми, и позвоночные унаследовали от предков крайне ценный механизм отравления.

280 миллионов лет назад на Земле наступило потепление, и вся поверхность суши покрылась невиданной растительностью. Повсюду установился влажный, теплый климат, и землю заполонили дремучие леса. Громадные деревья, окончив свой век, гнили в болотах, в которых постепенно отлагался торф, превратившийся затем в каменный уголь. Это соседство жизни и тления способствовало возникновению самых разнообразных видов животных, и в первую очередь, ракообразных и моллюсков. А суша тем временем кишела скорпионами и пауками, охотившимися за всевозможными ползающими и летающими насекомыми.

В каменноугольный период, продолжавшийся 70–80 миллионов лет, на Земле появились земноводные и была подготовлена почва для возникновения пресмыкающихся. Рептилии завоевали море и сушу, увеличились в размерах и количестве, а также изменили свой внешний облик. В те баснословные времена на нашей планете существовало более двадцати отрядов пресмыкающихся; теперь их осталось лишь четыре, среди них змеи. Ползучие гады появились в самом конце мелового периода — в ту самую эпоху, когда таинственным образом вымерли гигантские динозавры.

В результате тысячелетних метаморфоз ядовитый аппарат претерпел существенные изменения, в то время как сам яд, которым пользовались наиболее развитые пресмыкающиеся, мало чем отличался от паучьего. Хелицеры и жала постепенно переместились в пасть и превратились в змеиные зубы. Для некоторых животных яд служил основным средством нападения, у других функция ядовыделения совершенно отсутствовала.

Змеи образуют большой отряд, в котором зоологи выделяют несколько семейств. Остановимся на самых красноречивых их представителях. Удавы — змеи огромных размеров, обладающие сильно развитой мускулатурой, позволяющей им удушать жертву в своих объятиях. В эту неядовитую группу входят боа, питоны и анаконды.

В семействе ужеобразных насчитывается не менее двухсот пятидесяти родов и двух с половиной тысяч видов, широко распространенных на всей поверхности земного шара. Сюда входит несколько разновидностей ядовитых ужей.

Самым знаменитым представителем семейства аспидов является очковая змея, или найя, дурная слава которой говорит сама за себя. Кобры послужили причиной множества смертных случаев в Южной Азии, в особенности на полуострове Индостан.

Чрезвычайно ядовитое семейство випер, или гадюк, представлено большим количеством видов. По меньшей мере пять из них водятся в Европе. Гремучая змея и щитомордник считаются наиболее ядовитыми; живут они как в Северной, так и в Южной Америке. Некоторые гремучие змеи достигают четырех метров в длину, a Lachesis mutus, или бушмейстер, о котором мы уже упоминали вначале, за один укус впрыскивает кубический сантиметр яда, что является смертельной дозой даже для крупных животных. Тригоноцефал, или bothrops, другая американская змея, является еще более опасной, так как почти всегда нападает неожиданно.

Змеи непрерывно совершенствовали свое ядовитое оружие. С самого начала с его помощью животные добывали себе пропитание, затем яд начал участвовать в самом пищеварительном процессе. Ротовая полость и кишечник змеи вырабатывают различные ферменты, которые постепенно рассасывают живые ткани вплоть до полного их усвоения. Процесс разложения начинается в тот самый миг, когда змеиная слюна попадает в организм жертвы.

У змей функция слюновыделения непомерно развилась, в результате чего слюна преобразовалась в яд. В начале слюнная и ядовитая железы действовали совместно, и в организм жертвы через укус проникала смесь из отравы и желудочного сока. Заметим попутно, что зубы у змей столь же остры, как и у других плотоядных тварей.

На некоторых из них имеются специальные желобки, непосредственно сообщающиеся с ядовитой железой. Благодаря этой уловке хищник может впрыскивать яд в живую ткань в самый момент укуса. Постепенно зубы у змеи становились полыми и пропускали через себя все больше отравы. Клык с желобком вытянулся и загнулся, вследствие чего стал глубже проникать в тело жертвы. У бушмейстера он достигает двух и более сантиметров и пробивает даже довольно толстую кожу. Наконец желобок снова затянулся, и в ядовитом зубе образовался маленький канальчик. Теперь яд вытекал прямо в живые ткани.

Любопытно, что человек в своей деятельности повторил путь развития, пройденный ядовитым зубом рептилий. Вначале люди осуществляли подкожные инъекции с помощью иглы, снабженной бородкой. Затем, благодаря развитию техники, желобок удалось изолировать, и он превратился в тонкий металлический цилиндр со скошенным краем, позволявшим вводить то или иное вещество в мышцы и вены.

Змея пользуется особым приемом впрыскивания яда. Подобравшись к добыче, она вытягивает шею, служащую как бы опорой ее голове. Спинные мышцы сокращаются, и голова начинает слегка вибрировать. Часть тела все еще остается на месте, но другая, передняя, боком извивается. Все верхние мускулы напряжены до предела и готовы в любую минуту расслабиться. Внезапно позвоночно-крестцовые мышцы сокращаются, но пасть все еще остается закрытой. Гремучая змея, самый совершенный представитель ядовитого семейства, начинает выделять яд, когда рот еще закрыт. На деле происходит следующее: специальная мышца, сокращаясь, сдавливает ядовитую железу, и отрава поступает в зубной канал. В тот самый момент, когда нижняя челюсть змеи опускается и она кусает свою жертву, на кончике зуба выступает яд. Вонзившись в живую ткань, клыки втягиваются обратно; весь механизм действует так слаженно и быстро, как и не «снилось» и самому лучшему из шприцев.

Если добыча оказывается слишком крупной, змея немного отползает в сторону и ждет, пока яд окажет действие. Жертву небольших размеров она не выпускает из пасти, впрыскивая в нее яд несколько раз подряд. И только после того, как добыча перестанет корчиться в судорогах, хищница приступает к трапезе.

Змеи выделяют яд не только в момент укуса, но и во время «обеда». Убивая жертву, отрава в то же время повышает ее усвояемость. Похоже, змеи ориентируются в пространстве гораздо слабее, чем пауки, и жалят свою добычу «на авось». Они просто держат зверька в зубах, чтобы он никуда не убежал до тех пор, пока яд не подействует.

Затем наступает полный паралич и в конце концов смерть. Напоследок ползучие гады обвиваются вокруг жертвы: живой узел постепенно сжимается, и скелет добычи расплющивается под действием мускулов.

Змея начинает работать попеременно то верхней, то нижней челюстью, пожирая образовавшуюся бесформенную массу. На каждом шагу рептилия вонзает в «отбивную» свои клыки и впрыскивает яд. Трапеза длится иногда целыми часами, в течение которых пасть и глотка так непомерно растягиваются, будто змея собирается изрыгнуть какое-то немыслимое чудовище. По окончании этой «объедаловки» несчастный зверек поступает в ведение желудка, и обильные слюнные выделения способствуют его дальнейшему перевариванию.

Змея наносит уже бездыханной жертве многочисленные укусы, через которые в тело поступает желудочный сок, ну и конечно яд.

Таким образом, отрава выполняет целый ряд функций: сначала парализует жертву, а потом способствует ее усвоению.

Нервно-паралитические вещества, в первую очередь, блокируют передачу нервных импульсов. Яд мамбы, древесной прыгающей змеи, обитающей в тропической Африке, содержит в себе вещество, препятствующее разложению ацетилхолина.

Полному параличу предшествуют столбнячные судороги, возникающие вследствие того, что передатчик нервных импульсов скапливается в рецепторах и вызывает длительное сокращение мышц.

Яд гадюк и гремучих змей, наоборот, блокирует выработку ацетилхолина. Мышцы теряют способность к сокращению, следствием чего становятся расслабленный паралич и остановка дыхания. Кроме того, в яде гадюк содержатся вещества, блокирующие процесс раздражения в клетках и поражающие сердечную мышцу.

Но и это еще не все! Отрава влияет на свертываемость крови и вызывает многочасовые наружные кровотечения в районе укуса. Мало того, в кишечнике образуются еще и внутренние кровотечения. Так что, если даже жертва окажется неуязвимой для веществ нервно-паралитического действия, она вполне может умереть через несколько дней от потери крови.

Яд к тому же резко понижает кровяное давление, вследствие чего кровоизлияние только усиливается.

Пищеварительные свойства змеиного яда наблюдал и впервые описал в 1843 году Шарль Люсьен Бонапарт, знаменитый зоолог, сын Люсьена и, стало быть, племянник императора Наполеона I. Ученый установил, что яды животного происхождения способствуют разложению жиров, альбумина и протеинов. Содержащийся в них ехиднин расчленяет мышечные волокна перед дальнейшим их разложением. Действие яда начинается в момент укуса и может быть локализовано. Наблюдается также омертвение пораженных тканей, постепенно охватывающее все больший участок тела: таким образом, добыча как бы начинает перевариваться еще до того, как умрет.

Этот безрадостный список токсических свойств остался бы неполон, если бы мы не упомянули о любопытном антибактерицидном действии змеиного яда. В крови здорового человека обычно содержится достаточное количество антител, способных справиться с бактерийной инфекцией средней силы. Но змеиные, как, впрочем, и паучьи яды влияют на защитную функцию организма. Кровь, таким образом, превращается в настоящую питательную среду для беспрепятственного посева целых колоний болезнетворных бацилл.

Опыты показали, что яд кобры и гремучей змеи благоприятно сказывается на возбудителях сибирской язвы и тифа. Этим-то и объясняются случаи длительного действия яда при укусах насекомых.

Ядовитыми являются не только ротовые выделения змей, но также их кровь и даже яйца.

Некоторые биологически активные элементы, вырабатываемые ядовитой железой змеи, проникают в ее организм. Тем самым животное как бы прививает себя от своей же отравы и защищается от яда соперников. Благодаря такому строению змея оказывается невосприимчивой к веществам, влияющим на деятельность сердца.

Гадюка совершенно неуязвима для укуса другой гадюки, но может умереть от впятеро или же вшестеро большей дозы яда. Кольчатые ужи и аспиды довольно легко переносят жабий яд накожного действия. Еще большее удивление вызывает тот факт, что в крови многих ядовитых животных, например, скорпионов, пауков-птицеедов и зеленых ящериц содержится опаснейший токсин, вызывающий столбняк, и при этом их организм даже не вырабатывает соответствующие антитела! На ежа, кровь которого считается ядовитой, не действуют обычные смертельные дозы мышьяка и синильной кислоты; кроме того, он неуязвим для порошка из мягкотелой, смертельно опасного для человека.

Оказывается, ядовитая кровь защищает животное от своего собственного яда и яда других тварей!

В Карибском бассейне на плантациях сахарного тростника, кишащих опасными гремучими змеями, разводят мангустов. Эти проворные зверьки охотятся за кобрами и прочими представителями ползучего семейства и являются в восемь-десять раз менее восприимчивыми к их яду, чем другие теплокровные животные тех же размеров.

Человеческий организм тоже в определенных условиях способен вырабатывать вещества, нейтрализующие действие яда. Иммунная система человека выделяет специальные виды иммуноглобулинов, которые умеют распознавать токсические вещества и, присоединяясь к ним, препятствуют болезнетворному действию.

С именем Кальметта связано изобретение антисептических сывороток, спасших жизнь десяткам тысяч жертв ядовитых укусов.

В прошлом веке в одном только бразильском штате Сан-Паулу змеи ежегодно жалили 20 000 человек, и приблизительно 5 000 из них умирали… В 1880–1887 годах в Индии от укусов ядовитых змей погибло по меньшей мере 20 000 человек и столько же животных. Индийские власти вели скрупулезный учет жертв. В 1889 году было истреблено 510 659 гадов, и ни коброй больше!., и ровно 21 412 человек скончались от их укусов. Столь точные статистические выкладки выглядят довольно подозрительно, но, во всяком случае, говорят о том, что змеи были сущим бедствием для населения.

Использование яда стало неотъемлемой частью некоторых жизненно важных функций многих живых организмов; отрава всегда играла огромную роль в механизмах защиты и нападения. С возникновением ранящего оружия в виде жала, зубов и коготков яд используется исключительно в агрессивных целях, как средство добывания пищи, а стало быть, сохранения рода. В определенных ситуациях одна только отрава в силах спасти жизнь животному. Яд, выступающий на коже у жаб и зеленых лягушек, является отличным защитным средством, отпугивающим хищников. У многих рыб на теле имеются специальные ядовитые колючки, выполняющие ту же функцию.

После змей природа создала только одно ядовитое животное под названием утконос, проживающее в Австралии. Нос у него и правда утиный, лапки перепончатые и плодовитость завидная. Прочие млекопитающие оказались лишены важной функции ядовыделения. Но история яда на этом не закончилась: человеку тоже суждено было сыграть в ней весьма заметную роль. Хотя природа и обделила людей отравой, они довольно скоро научились добывать растительные яды и смазывать ими ранящие предметы. Обзаведясь отравленным оружием, Homo sapiens тоже стал ядовитым. Новая функция проявилась у человека в различных формах. Он почти ничего не изобретал, а только перенимал и улучшал способы использования яда, которые наблюдал у животных, неизменно приводивших его в восторг.

Ядовитые существа пользовались, тем не менее, двусмысленной репутацией. При обращении с ними необходимо было соблюдать максимальные меры предосторожности. Большинство людей испытывало к ним отвращение, иногда их почитали священными, но всегда боялись и избегали. Ядовитые твари встречаются уже в тексте Библии и часто населяют бредовые миры душевнобольных.

В глубокой древности саламандры, лягушки, электрические скаты и прочие «ядовитые бестии» входили в общеизвестный бестиарий, и некоторым из них приписывали сказочные свойства.

Опасное земноводное саламандра, по словам Плиния, Ни-кандра из Колофона и Павла Эгинского, способно отравить человека, брызнув на него своим ядом. Плиний утверждает, что зловредная саламандра может даже загрязнить источники. Мало того, она способна убить одним запахом, а порой и видом; горе несчастному, на которого взглянет саламандра, — целый год не уберечься ему от бед!.. В средневековье коварной амфибии приписывали и другие чудесные свойства. Утверждали, что животное не горит в огне и, подобно дракону, изрыгает пламя. Саламандру почтил своим вниманием Франциск I, велевший изобразить земноводное на королевском гербе, увековеченном на каменной лестнице замка в Блуа. Впрочем, саламандру и вправду безобидной не назовешь: она выделяет яд, вызывающий судороги. Из-за этого в некоторых горных районах знаменитого зверька боятся не меньше гадюки и скорпиона.

Жаба пользуется столь же дурной славой и вызывает отвращение в первую очередь потому, что способна разбрызгивать свой яд и плеваться… От жабьей слюны болеют даже собаки.

Тем не менее некоторые ядовитые животные бывают полезными; их носят на шее, в виде ожерелья, или на поясе и даже едят их вместо противоядия. Если приложить живую лягушку к животу рожистого больного, хворь пройдет сама собой. Ребенку, страдающему менингитом, нужно положить на голову жабу брюшком вверх, и земноводное отсосет жидкость из мозга… В Древнем Египте гадючье мясо и приготовленный из него бульон считались лучшим средством против проказы и слоновой болезни. Порошки из высушенных и измельченных жаб, лягушек и прочих амфибий облегчали роды, излечивали от водянки и останавливали носовое кровотечение. Земноводные, наряду с другими животными, играли огромную роль в производстве ядов и противоядий.

Позже многие выдающиеся умы столкнулись с проблемами метафизического свойства, возникшими в связи с ядами животного происхождения. Франсуа Рошен в 1628 году был назначен придворным врачом и хранителем печати университета Монпелье, считавшегося лучшим медицинским учреждением во всем Французском королевстве. В своих фармацевтических трудах ученый поставил под сомнение ядовитость скорпионов. Сейчас позиция Рошена выглядит нелепой, да и три с половиной века назад она могла вызвать лишь улыбку. Что же ввело в заблуждение французского медика? Все дело в том, что Гален, на авторитет которого все еще принято было ссылаться, заявил буквально следующее: скорпион настолько ядовит и враждебен человеку, что Создатель ни за что бы не измыслил и не сотворил подобное чудище. Рошен тоже усматривает в этом прямое противоречие, которое, впрочем, легко снимается, если допустить, что яд был изобретен после грехопадения. Последнее утверждение полностью соответствует главе XXXIX Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, где говорится, что Бог создал скорпионов, змей, ну и естественно, смерть в наказание за людские грехи.

Все это прекрасно, продолжает Рошен, но если бы скорпионы были ядовитыми, «их не стирали бы в порошок, коий принимают в пищу и коим лечат камни в почках». В XVII в. «скорпионье масло» действительно вводили с помощью клистира и смазывали им поясницу при почечных коликах. Отсюда следует, заключает Рошен, что мясо этих членистоногих не ядовито. И все-таки, прибавляет ученый муж, «скорпионы омерзительны всем своим видом, а всего более хвостом, на кончике коего помещается жало».

С мягкотелками и тарантулами, расположенными на эволюционной лестнице порядком ниже, тоже не все ясно. С давних пор известно, что если употребить порошок из мягко-телок наружно или внутрь, в теле возникнет жар, «поражающий мочевой пузырь, из-за чего больной мочится кровью и страдает непрерывным приапизмом». Отсюда нетрудно сделать вывод, что насекомое является ядовитым.

Даже тарантул представляется Рошену загадочным существом. По словам медика, паучий яд поддерживает в человеке «то состояние, в коем он пребывал в момент укуса, а именно: ежели он грустил, то яд поддерживает состояние сие, ежели веселился, яд заставит его хохотать, ежели гневался, разъярится пуще прежнего. Между тем, действие в немалой степени зависит от телосложения больного: ведь паук, право, не отыскивает неких определенных людей, но жалит без разбору и глупцов, и меланхоликов, и весельчаков, и непосед». Рошен попутно задается вопросом: можно ли нейтрализовать яд тарантула с помощью музыки и танцев… и так и не дает однозначного ответа.

Электрический скат также вызывает у нашего медика массу вопросов, порою не лишенных здравого смысла, и в первую очередь: ядовита ли эта рыба? «Ежели электрический скат и ядовит, то погружает жертву не более как в оцепенение, а поелику оцепенение не есть смерть, как то мы наблюдаем при параличе, при коем человек теряет лишь чувства…»

Значит, электрический скат не ядовит!

Разумно, логично, мудрено! Во времена Рошена об электричестве никто еще не знал, и действие электрошока производило впечатление молниеносного отравления.

Глава II

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ЯДОВ

«Люди научились изготавливать страшные отравленные стрелы у ос, намазывающих жало ядом мертвых гадюк».

Элиан Кл., De natura animalium[1].

Яды богов и любопытство смертных

От кого несчастные смертные получили рецепты приготовления ядов? Не от богов ли Олимпа? У греков V века до Р. X. не было на этот счет никаких сомнений. В их пантеоне наряду с другими дивами имелся и бог, прославившийся тем, что во время своего визита к людям впервые применил отравленные стрелы.

Геракл был сыном Алкмены и Зевса. С самого рождения его преследовали неудачи. Гера, дочь Кроноса и жена Зевса, почитавшаяся покровительницей брака, косо смотрела на этого бастарда. Желая отомстить Зевсу за измену, она послала в подарок новорожденному двух ядовитых змей, которые должны были погубить младенца еще в колыбели. Но Геракл не дал осуществиться планам богини: он принял рептилий за новые игрушки и, обладая невероятной силой, схватил их обеими руками и мгновенно задушил.

Этот случай явился добрым предзнаменованием для ребенка, с каждым днем набиравшегося сил и опыта. Вскоре, однако, стало ясно, что в жизни ему сила мышц пригодится больше, нежели сила ума. Став мужем бедняжки Мегары, дочери Креонта, он перерезал горло всем своим отпрыскам; мать вскоре разделила судьбу детей. Хотя для богов подобные сумасбродства были обычным делом, все же на этот раз бессмертные решили не оставлять проступок безнаказанным. Немедленно был сделан запрос дельфийской пифии, и та изрекла, что Геракла необходимо срочно препроводить к царю Тиринфскому Эврисфею. Несмотря на то, что царство этого монарха было совсем невелико, сам владыка пользовался огромным уважением; он поручил Гераклу совершить двенадцать общественно-полезных подвигов, чтобы найти разумное применение его бьющей через край силе. Вооружившись дубиной и луком с отравленными стрелами, наш герой с честью выдержал все испытания и завоевал лестную репутацию сверхчеловека и борца за справедливость.

Непосредственный предшественник Тарзана и прочих Зорро решил затем освободить весь тогдашний мир от разбойников и негодяев и положить конец разнообразным бедствиям, которым он то и дело подвергался. Геракл совершил очередной подвиг, естественно, с помощью чудодейственных отравленных стрел. Предание гласит, что эти стрелы были смазаны желчью многоголового чудища — Лернейской гидры, которую Геракл тоже убил.

Легендарный силач, естественно, стал участником многочисленных амурных похождений. Так, однажды он был покорен Омфалой, царицей Лидии (героя продал ей Гермес, известный воришка — что поделаешь, у бога в то время как раз возникли финансовые проблемы). Из любви к своей госпоже Геракл освободил ее царство от вездесущих разбойников и чудовищ, не дававших покоя местному населению. Но как только генеральная чистка была окончена, благоразумная Омфала изъяла у возлюбленного лук, дубину и даже львиную шкуру, а взамен выдала прялку. С тех пор у живописцев-академистов появился новый сюжет: Геракл за прялкой у ног Омфалы. Однако наш натурщик так и не смог усидеть на месте и, несмотря на все обаяние царицы, удрал от любовницы. Затем, похитив дочь царя Ойхалийского Деяниру, женился на ней. Впрочем, вскоре и она ему наскучила. Но этот-то последний фортель и стал причиной гибели героя.

На протяжении всей своей бурной жизни Геракл не раз вступал в стычки с кентаврами. Так греки называли забавных существ — полулюдей-полулошадей. Почти все до одного они были зловредными грубиянами и несносными занудами. Один только кентавр Хирон не входил в этот печальный список, потому что от природы был мягок, умен и доброжелателен. Он охотно ухаживал за больными и ранеными и дружил с Гераклом. Но не уберегся от беды несчастный Хирон: его тоже настигла отравленная стрела. Так и умер милейший кентавр от руки друга.

Безнравственность остальных кентавров даже вошла в поговорку: особым распутством прославился Несс. Негодяй попытался соблазнить Деяниру. Геракл застал его на месте преступления и смертельно ранил. Но прежде чем уйти в мир иной, кентавр попросил Деяниру смочить его кровью тунику супруга. Этот «любовный напиток» должен был якобы «присушить» к ней нашего сверхчеловека, растерявшего весь пыл страсти.

Не успел Геракл облачиться в сие одеяние, как почувствовал себя весьма неважно. Не знала Деянира, что кровь кентавров, как, впрочем, и ежей, ядовита, и даже не догадывалась о коварстве умирающего Несса… Перед тем как взойти на костер и обрести бессмертие, Геракл передал свой лук и отравленные стрелы Филоктету, сыну Поэаса, знаменитейшему лучнику. Но беда не приходит одна: отправившись с войском Одиссея на осаду Трои, Филоктет случайно поранился о наконечник своей стрелы. Яд проник в тело, и заражение распространилось с такой быстротой, что вскоре уже весь корабль охватило ужасное зловоние. Весь экипаж, включая воинов и самого Одиссея, едва не задохнулся. Поспешно высадив несчастного лучника на берегу Лемноса, греки взяли курс на Трою.

Эта печальная история легла в основу гениальной трагедии Софокла: лук и отравленные стрелы Филоктета стоят в центре драматического конфликта. Подобные предания служат доказательством того, что уже во времена античности люди были знакомы с отравленным оружием, игравшим в их жизни важную роль. Краткий лингвистический экскурс показывает, что греческие слова Юк51 коп (яд) и ШкБоп (лук) очень близки по звучанию и написанию.

Эта омонимия наверняка неслучайна: она устанавливает связь между токсическим веществом и приспособлением, с помощью которого его можно распространять.

Первобытные охотники и их современные коллеги

В 1858 году академик Жоффруа Сент-Илер получил от Альфреда Фонтана докладную записку для рассмотрения Академией наук. В ней излагались результаты раскопок, проведенных в нижней пещере Массата, в Арьеже. Во время археологических работ Фонтана наткнулся на груду костей, где наряду с останками гигантских животных, в том числе Сегущ тейасегов, имелись различные предметы из кости и камня. В самой по себе находке не было ничего сенсационного, хотя ученые и установили, что некоторые скелеты принадлежали представителям вымерших видов. На самом деле, Фонтана обнаружил жилище охотников конца палеолита. По найденным останкам можно было судить об избытке дичи в первобытных лесах и способах охоты в доисторический период. Ледяная шапка, накрывшая Европу во время последнего, четвертого, обледенения (т. н. Вюрма), в период с 14-го до середины 10-го тысячелетия до н. э., постепенно начала таять. Именно тогда и возникли первые колонии охотников, селившихся под землей. Первобытные люди украшали стены рисунками. В пещерах Альтамира, Ласко и других благодарные потомки еще и сейчас могут лицезреть эти необычные, хрупкие граффити.

Однако внимание Фонтана привлекли отнюдь не рисунки, но аккуратные, крошечные зарубки на наконечниках стрел, выточенных из костей убитых животных. Палеонтолог сразу же угадал, для чего предназначались эти бороздки на острие стрелы: их заполняли ядом. Охотники конца палеолита были не только талантливыми рисовальщиками, но владели еще и другим видом искусства: умели изготавливать ядовитые вещества и смазывать ими наконечники стрел и дротиков. Таким образом, яд проникал в тело через рану, нанесенную стрелой.

Со времени знаменательного открытия в пещере Массат палеонтологам удалось обнаружить огромное множество предметов с похожими бороздками: среди них наконечники стрел, дротиков и копий и даже рыболовные крючки. Последние сомнения относительно их назначения рассеялись, когда ученые убедились в том, что наконечники стрел, которыми пользовались в прошлом веке африканские племена (а в некоторых областях Амазонии их употребляют до сих пор), снабжены точно такими же канавками. Доисторические яды, которыми первобытные охотники смазывали свое оружие, вероятно, не были сильнодействующими, и с их помощью нельзя было остановить на бегу врага или крупного зверя. Но если уж яд попадал в рану, то рано или поздно оказывал нужное действие.

Воображению рисуется такая картина: первобытные охотники ранили одной или несколькими отравленными стрелами большого лесного или северного оленя и гонятся за ним многие часы и даже дни, пока наконец желанная добыча не рухнет в заросли, обессилев от яда и потери крови.

За неимением животного яда человек пользовался растительными. Конечно, их воздействие было гораздо слабее, но хитрец-охотник все же терпеливо изготавливал необходимые снадобья. Ведь в то время оружие было еще довольно примитивным, и без яда наш предок никогда бы не смог одолеть крупного зверя, а значит, остался бы голоден и гол.

Бытует мнение, что использование ядов охотниками на заре цивилизации существенно нарушило природный баланс. Некоторые ученые полагают даже, что численность северных оленей, и по сей день еще обитающих в наших широтах, значительно сократилась, после того как охотники изобрели гарпун со специальной бороздкой для яда.

Встречи с «ядовитыми» людьми

В древности люди применяли на охоте и на войне яды растительного и животного происхождения. Чаще всего они добывали отраву из растений, но сведения, которыми мы располагаем, скудны и отрывочны. Павел Эгинский рассказывает, что даки и далматы, проживавшие на территории нынешней Румынии и восточном побережье Адриатики, смазывали наконечники стрел вытяжкой из растений под названием Helenum и num. Современной науке идентифицировать их не удается. Данный яд, попав в кровь, мог привести к смерти, хотя само растение вполне годилось в пищу. Как сообщают Аристотель и Плиний, кельты, проживавшие по соседству с даками, тоже применяли на охоте какие-то ядовитые вещества. Наши почтенные авторы именуют их весьма расплывчато: «отрава». Эта «отрава» оказывала на животных парализующее воздействие. Охотники добивали раненого зверя и спешили удалить поврежденную часть туши, пока яд не распространился по всему телу: отравленное мясо считалось несъедобным.

Страбон, имевший еще более смутное представление о токсикологии, указывает, что некое дерево семейства фиговых с плодами, напоминающими капитель коринфской колонны, выделяет смертельно ядовитый сок, которым смазывают стрелы. На этот раз знаменитый географ не ошибся: Ficus toxicaria действительно принадлежит к семейству фиговых, и сок его ядовит. Многие охотники, в том числе галлы, применяли также белый морозник, который называли соответственно «оленьей травой». Иногда они добавляли к ней ядовитую вытяжку из древесины тиса.

На охоте использовали также и более действенные яды животного происхождения. Их высоко ценили скифские лучники — гроза древности. Аристотель, а вслед за ним Теофраст, рассказывают, каким способом добывали змеиный яд. Наиболее эффективным считался яд самок, вынашивающих детенышей. Их ловили и несколько дней подряд вымачивали, пока тела пресмыкающихся полностью не разлагались. Затем наливали в маленький котелок немного человеческой крови и, накрыв его крышкой, закапывали в навоз. Когда кровь сгнивала, на поверхность выступала сыворотка: ее-то и добавляли к змеиным останкам. Вполне вероятно, что эта аппетитная микстура, попав в организм человека, вызывала сепсис и немедленную смерть.

В своей «Географии» Страбон упоминает и о другом странном яде, который применяли кавказские сваны: «Люди, раненые этими отравленными стрелами, умирали от одного их запаха». Овидию, примерно в то же время сосланному на берега Босфора, не раз доводилось сталкиваться с отравленными стрелами и дротиками, смазанными кровью и желчью гадюк. Поэт считал это оружие чрезвычайно опасным.

Галлы, похоже, не применяли ядов в военных целях, но часто пользовались ими на охоте. По ту сторону Рейна дела обстояли несколько по-иному. В своей «Истории Франков» Грегуар Турский повествует о том, как в 388 году франконские франки, проживавшие на правом берегу Рейна, вторглись в область, которая называлась в то время Цизрейнской Германией. Столкнувшись нос к носу с римскими легионерами, высланными им навстречу императором Максимианом, захватчики поспешно переправились обратно через Рейн. Римский военачальник Квинтилиан форсировал реку и отправился за ними в погоню. Тогда-то его и постигла неудача: римские солдаты очутились в пустынной, незнакомой стране, а франки, не желая вступать в открытую стычку, разделились на небольшие отряды и стали вести против них партизанскую войну. Укрываясь, словно в башнях, в густых кронах деревьев, варвары осыпали солдат Квинтилиана градом отравленных стрел, смазанных соком ядовитых трав. Так франки расправились со своими преследователями.

Несколько позже солдаты Майориана, одного из последних западно-римских императоров, также пали жертвами отравленных дротиков, которыми их забросали германские вандалы.

Меровингскую эпоху при всем желании мирной и спокойной не назовешь. История Зигеберта I может служить ей прекрасной иллюстрацией. Зигеберт был королем Австразии — государства, располагавшегося приблизительно на территории современной восточной Франции. Он родился в 535 году и прожил всего сорок лет. Жизнь его могла бы оказаться чуть длиннее, если б не козни сводного брата Хилперика I. Ужасно завидуя Зигеберту, женившемуся на Брюнегальде, дочери короля визиготов, Хилперик решил во что бы то ни стало сделать своей женой ее сестру Галсвинду. Но вот незадача: его любовница Фредегонда была страшной ревнивицей, а потому поспешила поскорее расправиться с его законной женой и своей соперницей. Зигеберт шибко разгневался и вознамерился отомстить за смерть любимой невестки Галсвинды. С помощью варваров он завладел братниным королевством и объявил себя королем Австразии. В 575 году, собрав всю свою армию под Витри-сюр-ля-Скарп, он приготовился уж было взойти на огромный щит и стать законным монархом, как вдруг на него неожиданно напали двое наемных убийц, подосланных Фредегондой. Злодеи были вооружены скрамасакса-ми — ножами с бороздкой, наполненной смертоносным ядом.

По этой милой истории можно судить о тогдашних нравах. Но как бы там ни было, уже в V веке на использование отравленного оружия стали накладывать ограничительные запреты; общественная и религиозная мораль все чаще осуждала стрелков, применявших отравленные стрелы. Иные из тогдашних законов содержат в зародыше основные положения будущей Женевской конвенции по вопросу вооружений.

Франкский салический закон гласит: «Буде кто поранит кого отравленной стрелой, обязан заплатить ему 2500 денье, то бишь шестьдесят два с половиной су». Закон баварцев, составленный столетие спустя, предусматривает менее суровое взыскание: «Буде кто нанесет кому рану отравленной стрелой, пусть возместит двенадцатью су».

После изобретения огнестрельного оружия человек все реже стал применять яды в военных целях.

По словам Пьетро д’Абано, отравленными мечами пользовались еще в XIV в., а два столетия спустя А. де Руффи в своей истории города Марселя поведал о том, что марсельский вигье, т. е. губернатор, разрешил стрелять в косуль, оленей и кабанов отравленными стрелами.

В 1570 году, во время битвы с маврами, испанец Альфонсо Порто Каррерус был смертельно ранен отравленной стрелой, но, несмотря на это, продолжал сражаться. Вскоре, однако, яд распространился по всему телу и доконал воина.

Мы располагаем очень ценным свидетельством Амбруаза Паре о сильнодействующем яде для стрел, хотя, похоже, придворный врач Генриха II так и не свел личного знакомства с отравленным оружием. «Раны от стрел, смазанных соком волчьего корня, смертельны», — заявляет он и ниже, развивая тему ран, пишет: «А теперь обратите внимание: раны сии порою бывают отравлены ядом, который поместил враг на стрелы свои. Посему надлежит по извлечении инородного предмета из раны, буде оный в ней окажется, сделать вокруг всей раны насечку и приставить к ней врачебную банку с большою свечой, дабы притянуть и отсосать отраву. Равным образом помянутое отсасывание может произвести любой человек, ежели пред тем наберет в рот немного масла и ежели нет у него язв на оном, дабы яд отсасываемый не проник чрез них и не отравил его».

Алонсо Мартинес до Эспинас, оруженосец Филиппа III, короля Испании, рассказывает, что его соотечественники в те времена все еще применяли на охоте отравленные стрелы, смазанные соком морозника белого. Этот яд использовался настолько широко, что само растение стали даже называть «травой арбалетчиков».

В Западной Европе особой популярностью на войне и на охоте пользовались два яда растительного происхождения: один из них добывали из волчьего корня, другой из морозника. Оба являются сильнодействующими кардиотоксическими препаратами и иногда находят применение в медицине.

Первое из названных растений, Aconitum napellus, относится к семейству лютиковых и произрастает на влажных альпийских пастбищах и в аналогичных горных районах Европы и Азии. В нем содержится аконитин — химическое соединение двух простых кислот — бензойной и уксусной — на сложной полициклической основе. Формула этого яда была открыта только в 1959 году Один-два миллиграмма аконитина — доза, смертельная для человека. Вещество к тому же оказывает наркотическое и нервно-паралитическое действие, поэтому обращаться с ним следует очень осторожно.

Другое ядовитое растение, Veratram album, из семейства лилейных, иногда используют как слабительное. Сок, добываемый из его корневища, содержит очень сильный алкалоид группы стероидов — вератрин. Вератрин и аконитин оказывают аналогичное воздействие на центральную нервную систему, замедляя сердцебиение, стремительно понижая кровяное давление и вызывая паралич.

Морозник менее опасен, чем волчий корень, потому что отравление им обычно сопровождается рвотой. Рвотные позывы, которые стимулирует этот алкалоид, на самом деле являются наилучшим противоядием. Данная система защиты, однако, перестает срабатывать, если токсический элемент проникает через рану прямо в кровь. В этом случае отрава действует гораздо сильнее и быстрее.

Под другими широтами охотники добывали яд из лилейных, кутровых и прежде всего молочайных.

XVI век: вслед за романтической эпохой великих географических открытий наступает время прагматиков-конкистадоров. Военные и миссионеры, ученые и авантюристы всех мастей отправляются на поиски новых земель. Цели у всех абсолютно разные; объединяет их другое: никто не питает прекраснодушных иллюзий и мало кто верит в сказку о добром дикаре. Земли, к которым так страстно стремились колонизаторы, были населены народами, находившимися на различных стадиях развития. Карибы с бассейна Амазонки по уровню цивилизации разительно отличались от своих соседей с Альтиплано. Так что завоевателям приходилось всякий раз применяться к конкретной ситуации.

С тех пор как Христофор Колумб в 1492 году высадился на землю, захваченную именем католических королей, экспедиции следовали одна за другой. У Колумба, человека скорее миролюбивого, нежели воинственного, на самом деле была душа первооткрывателя, а не завоевателя. Те, кто шел вслед за ним, оказались людьми менее щепетильными. Первые страницы истории Нового Света они писали кровью. Вскоре и Африка, хотя и с некоторым опозданием, пережила пору захватов и аннексий.

Аборигены почти повсеместно считали европейцев неведомым племенем, вторгшимся в их страну с целью нарушить уже и без того расшатавшийся социально-экономический баланс. Несмотря на то, что отряды завоевателей были малочисленны, они сумели одержать верх. Их сила состояла в огнестрельном оружии, убивавшем быстро и с большого расстояния. Пришельцы усаживались верхом на каких-то неизвестных животных, становясь похожими на кентавров.

Силы их от этого во много раз умножались. Ну и нагнали же всадники Эрнана Кортеса страху на воинов Монтесумы! А в распоряжении у коренных жителей завоеванной страны имелись только дубины, палицы да топоры (нередко каменные), а в лучшем случае — дротики и стрелы, с помощью которых можно было поражать противника на расстоянии. Их острия они, случалось, смазывали смертоносными ядами, чтобы хоть как-то компенсировать свою военную немощь.

Вслед за отравленными стрелами

Большинство ядов, использовавшихся на войне и охоте, растительного происхождения, и, естественно, их выбор зависел от флоры конкретного региона.

Первобытные племена эскимосов, проживавших на крайнем азиатском Севере, располагали очень скудной ядовитой флорой, сводившейся к нескольким разновидностям токсичных анемонов.

Дальше на юг — от о. Сахалин до высокогорных плато Сиккима, Непала, Бутана и Ассама (попутно захватывая и южнокитайскую провинцию Юньнань) — лучники наиболее широко применяли волчий корень.

Субтропическая и тропическая ядовитая растительность по богатству и разнообразию не идет ни в какое сравнение с северной. Туземцы, которых окружают целые россыпи ядов, пользуются ничтожно малым количеством их видов. Глубокий знаток тамошней флоры вполне мог бы взять на себя управление туземным обществом. Черная Африка изобилует растительными и животными ядами. Южноафриканские бушмены и готтентоты смазывали стрелы и дротики ядами животного происхождения, главным образом, змеиными. Наконечники они специально делали очень тонкими, чтобы те наверняка сломались и яд успел проникнуть в рану. Отправляясь на охоту или на войну, африканцы всегда прихватывали с собой немного яда и кисточку, с помощью которой смазывали оружие. Поразив свою жертву, бушмены терпеливо за ней гнались, пока яд не оказывал наконец свое действие. Когда животное умирало, они, по примеру своих древних кельтских коллег, поспешно отрезали пораженную часть и выбрасывали ее, а остаток туши безо всякого ущерба для себя съедали.

В районе Занзибара еще в XIX в. стрелы смазывали строфантом. Наряду с уабайей, которую применяли сомалийские лучники, это один из самых известных африканских ядов. Токсическое вещество, использовавшееся племенем вакамба из Булавайо (современное Зимбабве), тоже растительного происхождения: его добывали из лиан семейства молочайных, но распространено оно было не так широко, как два предыдущих. Хотя приготовление ядов всегда было окутано тайной, ничего сложного в нем не было. Растение мелко нарезали и бросали в воду, а затем выпаривали до тех пор, пока жидкость не загустевала, став плотной, как смола. Яд закрепляли на наконечнике с помощью шнурка, который наматывали на острие стрелы. Когда стрелу окунали в яд, смертоносное зелье задерживалось в канавках между витками. Затем наконечник высушивали, а веревку снимали. Вероятно, с помощью шнурка можно было наносить яд на самые крохотные поверхности. Когда же речь заходила о больших плоскостях, прием этот уже не срабатывал. В таких случаях требовалось сделать вытяжку из восьми более или менее токсичных деревьев, лиан и трав. Свежеприготовленный раствор был столь сильнодействующим, что пол кубических сантиметра его убивали гиппопотама.

Племя бамбара пользовалось точно таким же ядом, изготовленным на основе строфанта. А вот у моей имелись отравленные дротики и стрелы, наводившие страх на их северных соседей — туарегов. Моей прекрасно об этом знали и поэтому ревниво оберегали секрет приготовления яда; процесс его производства ежегодно выливался в помпезную церемонию.

Единственными хранителями тайны выступали вожди, старательно скрывавшие ее от рядовых воинов. Последние получали уже готовое отравленное оружие, которым разрешалось пользоваться только на войне.

Впрочем, моей были по большей части земледельцами и рыбаками, охотой же занимались в порядке исключения. Их стрелы с расстояния более ста метров убивали противника наповал. Дело в том, что моей владели особым тактическим приемом: прицелившись и натянув тетиву, воин со всех ног бросался в атаку, а затем неожиданно замирал на месте и посылал стрелу прямиком в цель.

Жители Дагомеи, расположенной на побережье Гвинейского залива, пользовались отравленными стрелами длиною семьдесят сантиметров. Это были тростниковые стебли с острыми железными наконечниками, покрытыми зазубринами.

Лук вырезали из очень жесткого, негнущегося дерева длиной полтора метра; тетивой служил узкий витой шнурок, сплетенный из полос спинного участка звериной кожи. На левом запястье дагомейцы носили огромный деревянный браслет, чтобы отскочившая тетива не поранила руку. Оружием этим можно было поражать цель на расстоянии пятидесяти-шестидесяти метров; при навесной стрельбе дальнобойность увеличивалась раза в три.

Иногда отравленные стрелы использовались в качестве «противопехотных мин», то есть их закапывали в землю наконечниками вверх, предварительно смазав экстрактом строфанта. Эта уловка, получившая широкое распространение в некоторых областях Габона, представляла для босоногих туземцев смертельную опасность. Порою стрелы оснащали острым, немного загнутым наконечником в форме гарпуна. Этот прием практиковало племя байя, проживавшее в северной части современного Заира, где найдено множество различных гарпунов с предательской бороздкой на конце. Извлечь такую стрелу из раны очень трудно, и пока жертва пыталась от нее избавиться, смертоносный яд успевал проникнуть в кровь.

Иногда к строфантину добавляли какой-нибудь яд животного происхождения, и тогда его действие во много раз усиливалось. Хауса из северной Нигерии, нагонявшие страх на своих врагов, применяли необычайно сильные токсические вещества. Засев в кронах высоких деревьев, они осыпали противника градом стрел, предварительно смазанных микстурой весьма сомнительного свойства. Она представляла собой диковинную смесь из обезьяньих кишок, змеиных голов, гноя и прочих прелестей, сдобренных лошадиной дозой строфанта.

Яд животного происхождения, в отличие от растительного, не высыхал и долго сохранял все необходимые качества. По крайней мере, так полагали хауса, и, похоже, они имели на то основания. Во всяком случае, многие очевидцы утверждают, что человек, отравленный этим ядом, умирал спустя десять минут.

Другие племена, проживавшие к западу от о. Танганьика и о. Принца Альберта, смазывали стрелы настолько сильнодействующим составом, что якобы сами арабы не отваживались к ним подступиться. Этот яд представлял собой коричневую массу, горькую на вкус, и оказывал мощное воздействие на центральную нервную систему и сердце. По всей видимости, речь идет о сложной смеси кардиотоксина с каким-то неизвестным веществом, вызывающим судороги и сильное местное раздражение. Аборигены, населявшие область центрально-африканских озер, очень часто добавляли в свои яды разнообразные раздражающие вещества; следы их употребления встречаются вплоть до истоков Нила. Стэнли, журналист и исследователь, познал, что это такое, на горьком личном опыте. На участников его экспедиции, открывшей озеро Леопольда Второго, напали туземцы. Несколько носильщиков погибли от отравленных стрел, а один офицер был тяжело ранен. Он ужасно мучился целый месяц, но в конце концов все-таки оправился.

В небольшой деревушке под названием Ари-Сиба Стэнли обнаружил несколько «связок» засушенных муравьев. Местные жители утверждали, что собираются стереть их в порошок, а затем выварить в пальмовом масле. Блюдо, которое должно было из всего этого получиться, они намеревались сервировать на наконечниках стрел. Снадобье обыкновенно варили в глухой лесной чаще, вдали от посторонних взглядов.

Туземцы использовали муравьиный экстракт, чтобы вызвать сильное раздражение в ране. Благодаря раздражению яд быстрее распространялся по всему организму. Можно с уверенностью сказать, что сами по себе раздражающие вещества не ядовиты, но организм реагирует на них весьма болезненно. Вполне вероятно, что туземцы открыли Стэнли только часть тайны. Таким образом, строфантин является токсическим веществом, лежащим в основе всех знаменитых африканских ядов, в состав которых часто входили также и компоненты животного происхождения.

Приготовление подобных веществ входило составной частью в африканские мистерии. Немногие посвященные, знавшие секрет, скрывали его от профанов. Благодаря этому тайному знанию они осуществляли реальную власть над племенем.

Строфантин добывают из крупных лиан семейства кутро-вых, произрастающих главным образом в непроходимых девственных лесах экваториальной Африки; кроме того, они встречаются еще и в Индии. В зависимости от разновидности, растения выделяют большее или меньшее количество сильнодействующего яда, который содержится в зернах плодов, имеющих форму длинного цилиндрического стручка. Эти зерна сначала растирают, а затем варят. В образовавший жидкий экстракт добавляют различные вещества, для того чтобы он загустел и прочно приставал к наконечнику. Человек, получивший пускай даже легкое ранение стрелой со строфантом, поначалу испытывает чувство огромной усталости, по всему телу, в первую очередь, на лице, выступает холодный пот. Затем начинается рвота, дыхание затрудняется, пульс становится все медленнее, и спустя минут двадцать, иногда после судорог, человек умирает.

Некоторые из жертв, успевших вовремя вынуть отравленный наконечник из раны, выживали, но еще несколько дней ощущали головокружение, тошноту и постоянную слабость. Попадая в организм вместе с пищей, строфантин вызывает точно такие же симптомы, но их проявление становится замедленным. Наблюдается одышка, приступы повторной рвоты и понос, и лишь затем наступает смерть.

Экстракт строфанта, нанесенный на поверхность оружия, постепенно становится непригодным к употреблению и покрывается плесенью, но в то же время еще довольно долго сохраняет свои токсические свойства. Уабайя, которым пользовались жители сомалийского побережья, является ядом, родственным строфантину. Добывают его из древесины и корней другого растения из семейства кутровых. Его активный элемент уабаин по химическому составу очень напоминает строфантин и, возможно даже, является еще более токсичным.

Северная, равно как и южная, Азия обладают богатейшей палитрой ядов, используемых на охоте и на войне. Их поразительное разнообразие является отображением растительного богатства и несет на себе отпечаток местных традиций. Жители азиатского севера смазывали свои стрелы с костяными наконечниками волчьим корнем; тибетцы, похоже, употребляли для этих целей какой-то из видов опия, а негритосы с полуострова Малакка пользовались смесью растительного и животного ядов.

Жители данного региона смешивали в бамбуковой трубке сок ипоха, ядовитого растения, широко распространенного в Азии, с соком, выжатым из клубней другого неизвестного растения. Полученную смесь они полностью выпаривали, а затем пропитывали ядовитой жидкостью, которую добывали из соответствующих желез змей, скорпионов, многоножек и прочих тварей. Туземцы пользовались также ядом ипоха в чистом виде. Описанная сложная смесь растительного и животного происхождения была очень быстродействующей и могла за три минуты убить тигра, а чисто растительный яд начинал действовать лишь минут через двадцать пять. Аборигены Кохинхины[2] и о. Ява смазывали стрелы упас-анчаром, добываемым из ипоха. Из коры растения вида стрихнос, гигантской лианы, также произрастающей в Малайзии, изготавливали очень ядовитый красно-коричневый экстракт. Оказываемое им столбнячное воздействие обусловлено наличием двух алкалоидов — бруцина и стрихнина, каждый из которых является сильным ядом. Насчет истинных причин отравления мнения, однако, расходятся. Дело в том, что в данном регионе туземцы искусственно добивались того, чтобы наконечники стрел покрылись ржавчиной: оставляли их во влажной земле, обрабатывали лимонным соком и посыпали морской солью…

Ржавчина с наконечника попадала в рану и становилась причиной серьезного, а порою и смертельного заражения.

Упас-анчар — это одновременно и самый древний и самый сильный яд в мире. Его добывают из дерева семейства тутовых, которое местные жители называют ипох, а ботаники окрестили Ipoh toxicaria. Оно произрастает на всех островах индийского архипелага, в юго-восточной Азии, на Зондских островах и даже на Филлипинах. В высоту ипох достигает тридцати и более метров, имеет прямой ствол и очень светлую древесину, покрытую белой гладкой корой. Из любой его части можно выделить клейкий смолистый сок.

Сок обладает токсическими свойствами и содержит вещество, аналогичное тому, которое выделяет гевея, а помимо этого еще и особую смолу, состоящую из трех различных веществ. Первое из них неядовито, второе можно кристаллизовать или разложить с помощью обычных органических растворителей. Последнее, в отличие от второго, растворяется только в воде или спирте. В нем содержится анчарин, токсический элемент ипоха, представляющий собой глюкозид. Его блестящие, бесцветные слюдообразные кристаллы прекрасно растворяются в воде, в спирте, ну и конечно же в крови…

Добытчики этого яда делают насечку на стволе ипоха и собирают стекающий из надрезов сок. На Яве его добывали из листьев, но секрет приготовления был известен лишь нескольким племенам, ревниво оберегавшим тайну. Яд хранили в сухих местах в бамбуковых трубках.

Животные, раненые стрелами с упас-анчаром, выказывают повышенное беспокойство и тревогу; они дрожат и после рвоты и судорог умирают. Яд воздействует на двигательные центры продолговатого мозга и сначала стимулирует, а затем угнетает деятельность сердца и легких. Недавние наблюдения показали, что анчарин оказывает влияние на сердечные рецепторы и вазомоторные нервы. Его действие во многом аналогично действию стрихнина. Анчарин, попавший в пищеварительный тракт, оказывается менее токсичным, но, несмотря на это, местные жители спешат поскорее избавиться от той части туши, в которую угодила смертоносная стрела.

Людям, отравленным упас-анчаром, иногда рекомендуют пожевать измельченные кукурузные зерна или морскую соль; но на самом деле в качестве противоядия все эти средства оказываются абсолютно неэффективными. Обитатели Молуккского архипелага, расположенного к востоку от Сулавеси, малайзийцы по национальности, а также аборигены Зондских островов, входящих в состав Индонезии, пользуются другим ядом, добываемым из растений вида Upas, который яванцы называют тжеттек. Он представляет собой отвар из стрихнос с добавлением усиливающих ароматических веществ, в частности, перца и имбиря. Стрихнос — это лиана, громоздящаяся на верхушках самых высоких деревьев в джунглях яванских гор, на Коромандельском берегу и о. Шри-Ланка. Аналогичные яды выделяют из растений того же семейства; самыми распространенными среди них являются Strychnos nux vomica и Strychnos ignatii. Первому из них мы обязаны рвотным орешком, а второму — бобом св. Игнатия; оба растения, как известно, отнюдь не способствуют нормальному пищеварению.

Стрихнин и бруцин, алкалоиды, присутствующие в том или ином количестве во многих растениях названного семейства, вызывают очень сильный столбняк. Человек или животное, отравленные самым незначительным количеством этого яда, падают на землю, словно сраженные молнией, и либо погружаются в состояние столбняка, либо испытывают сильнейшие судороги. Челюсти жертвы конвульсивно сжимаются, позвоночник с силой выгибается назад, а мышцы конечностей, груди и живота напрягаются. Все тело находится в столбняке, дыхание слабеет, а затем останавливается совсем, лицо наливается кровью, а глаза выступают из орбит. Припадок длится от нескольких секунд до двух-трех минут. Наконец, яд рассасывается мышцами, и дыхание восстанавливается, но вскоре рефлективное возбуждение достигает апогея. Начинается новый, более длительный припадок, а за ним следует очередное облегчение. По окончании двух-трех кризов обычно наступает смерть. Противоядием стрихнину может служить яд кураре, оказывающий прямо противоположное действие, но обращаться с ним следует очень осторожно.

Мы располагаем множеством сведений об употреблении ядов различными народами, населявшими французский Индокитай с самого начала его колонизации.

Племена мои и мыонг пользовались токсическим веществом, выделяемым из Antiaris toxicaria и состоящим по сути из двух различных растительных экстрактов. Первый из них получают с помощью насечек на коре указанного дерева, а второй, который по причине близкого сходства долгое время путали с первым, добывают из коры Strophantus giganteus.

К каждому из этих веществ иногда добавляли другие — растительного или животного происхождения. Мои долгое время старательно оберегали секрет приготовления своего яда. Не было и речи о том, чтобы сообщить таинственный рецепт крайне подозрительным чужеземцам. И все-таки его удалось заполучить через вторые руки — с помощью аннамитов, поддерживавших деловые сношения с мои и проживавших в дремучих лесах с ними по соседству.

В джунглях растет лиана, которую туземцы называют кауа-вуа-вуа, что на местном диалекте значит «слон»; плоды ее и в самом деле напоминают слоновий хобот. При сборе урожая необходимо соблюдать ряд правил предосторожности. Нельзя, например, подбирать плоды, упавшие на дорогу или рядом с домом, потому что они имеют свойство впитывать мужскую и женскую мочу. Фрукты разрезают на мелкие кусочки величиной с палец и бросают в корзину. В тропических лесах произрастает также и другая лиана под названием кай-до-дэ; ее плоды разрезают таким же образом и складывают в большую миску. Затем туземцы берут таз с водой и добавляют в нее сок, собранный из стеблей табака. Наконец, все это смешивают в глиняном котелке емкостью в два кувшина и варят не меньше двенадцати часов; жидкости должно остаться ровно столько, чтобы она вполне могла уместиться в чашке для кофе. Совершив эти несложные операции, вы получите яд, готовый к употреблению. Иногда, правда, туземцы проверяли, достаточно ли сильный он получился. Ловили, к примеру, ящерицу и отрезали ей кончик хвоста. На свежий срез наносили яд. Самым сильным и ценным считался яд жертвы, которая умирала не позже, чем через четверть часа. Наконечник стрелы плотно обматывали куском хлопка и, несколько раз перетянув его ниткой, обильно смачивали ядовитым веществом. Впоследствии в распоряжение европейцев попали и другие свидетельства. Некий путешественник, побывавший у мои в начале нашего века, описал очень похожий способ приготовления яда. Туземцы добывали его из зеленой коры кустарникового дерева чаа. отрывали кусочек и разжевывали. Сильное раздражение неба означало, что яд годится к употреблению.

Препарат варили, выпаривали и процеживали в течение примерно трех дней. Готовый субстрат был коричневого цвета и по виду напоминал курительный опий. От первоначального объема воды в нем оставалось всего лишь десять процентов. Мои утверждают, что если съесть две маленьких чашечки риса, сваренного вместе с ветками чаа, то останешься сытым на весь день.

Некий охотник на слонов настолько сблизился с мои, что в 1902 году аборигены разрешили ему даже присутствовать на церемонии приготовления яда. Он удостоился этой чести только после того, как убил тридцатого своего слона. То был знак глубокой признательности: огромные животные разоряли скудные плантации туземцев, и несчастные были просто вынуждены беспощадно с ними бороться. Хотя все мои знали, из какой лианы добывают яд, и были знакомы со способом его приготовления, заниматься этим отваживались, похоже, только охотники. Некоторые из них славились своим умением изготовить яд, который «убивал наверняка». По словам нашего путешественника, данная процедура не представляла никаких особых трудностей, и ее сумел бы совершить всякий. В полнолуние охотник мои срезал ядовитую лиану и сдирал с нее кору, которую затем, измельчив в ступе, размачивал в воде. Выделившийся сок он выпаривал на огне в специальном котелке, пока жидкость не приобретала консистенцию патоки. Все это производилось в лесу, вдали от жилищ, потому что даже испарения мои считали опасными. Церемония сопровождалась многочисленными заклинаниями: охотник просил местных богов даровать ему чудодейственный яд.

Мясо животных, убитых отравленными стрелами, было вполне пригодно в пищу за исключением поврежденных частей. Яд предназначался прежде всего для крупной дичи, но мои пользовались им также при охоте на оленей, кабанов и даже обезьян. Раненый зверь, если только стрела не задевала какой-нибудь жизненно важный центр, умирал не сразу; за ним еще какое-то время гнались, пока яд не сваливал жертву с ног.

На стреле яд помещался в виде засохшей смолы и в тело слона проникал постепенно. Сначала определенное количество отравы должно было попасть в кровь, и лишь затем яд делал свое дело. На это уходило некоторое время. А тем временем охотник гнался по пятам за своей громадной жертвой, подмечая привычные симптомы: слон продвигался вперед все менее уверенным шагом, пошатываясь и спотыкаясь; несколько раз падал и поднимался и наконец, упав в последний раз, больше не вставал. Охотник спокойно дожидался в сторонке, пока он издохнет.

Яд клали в бамбуковые трубки, где он довольно долго сохранял свои свойства. Случалось, содержимое трубки затвердевало, и тогда, накануне охоты, ее вывешивали на ночь на улицу, чтобы яд пропитался ночной влагой и им можно было смазать стрелы. Некоторые мои добавляли в зелье сок красного муравья, укусы которого настолько болезненны, что аннамиты даже прозвали его «огненным муравьем»!

Туземцы старались максимально упростить процедуру приготовления: просто собирали латекс, стекавший с надрезов на коре, и, перемешав его с соком других деревьев, выставляли на солнце и долго ждали, пока смесь не сгустится.

И все же, перед самой охотой, аннамиты добавляли в полученный субстрат целую массу, по-видимому, ненужных компонентов. В частности, они подсыпали в него перцу, лука и табака, произнося заклинания и обращаясь с мольбой к Будде сделать их яд таким сильным, чтобы его трепетали враги и тигры.

Как только все приготовления заканчивались, бамбуковые стрелы пропитывали ядовитым соком, а затем высушивали в сухом, тенистом месте.

Индокитайский охотник, вооруженный луком, стрелами и маленьким бамбуковым горшочком с ядом, без страха нападал на тигров и слонов. Прежде чем натянуть тетиву, он аккуратно окунал стрелу в горшочек, чтобы лишний раз перестраховаться. Ранив свою жертву одной или несколькими стрелами, следовал за ней на почтительном расстоянии. В конце концов зверь валился замертво, и тогда охотник принимался сдирать с него шкуру, вырывать когти и бивни.

Открытие кураре

«Бледнолицые знают секрет приготовления мыла и того черного порошка, от которого столько шуму, что разбегаются даже звери Но у нас есть кураре, а у бледнолицых нет ничего подобного, у нас есть трава, которая убивает тихо»

А фон Гумбольдт, «Мастер кураре», Путешествие в Центральную Америку

Во время третьего путешествия в Америку в 1498–1500 годах Христофор Колумб, исследовав Карибские острова, высадился на южноамериканском побережье. На этот раз он открыл гигантскую дельту Ориноко, расположенную на территории современной Венесуэлы. Дальше этой точки великий мореплаватель так и не продвинулся. Некоторые участники его последней экспедиции, опьяненные близостью воображаемых богатств (к ним, похоже, оставалось только руку протянуть), перестали исполнять приказы капитана. Испанцы принялись грабить коренных жителей, которых встречали на пути. Христофор Колумб, провозглашенный вице-королем вновь открытой страны, не в силах был противостоять своим подданным. Дело дошло до того, что его лишили титула и заковали в кандалы, а во главе войска встал Франсиско де Бо-бадилья. Уже по этому печальному эпизоду из жизни gran des-cubridor[3] можно судить о том, какие отношения должны были вскоре установиться между испанцами и индейцами. Конкистадоры, высаживавшиеся на американский берег, были вооружены наисовременнейшим для конца XV в. огнестрельным оружием. Вполне естественно, что благодаря этому они обладали подавляющим военным преимуществом над индейцами с их луками, пращами, кинжалами и обсидиановыми копьями. Испанцы, однако, быстро догадались, что некоторые из стрел были отравлены. Более того, нанесенный на них яд неизвестного происхождения действовал с ошеломляющей быстротой, и само отравление сопровождалось такими странными симптомами, с которыми европейцы ни разу дотоле не сталкивались.

В 1513 году Васко Нуньес де Бальбоа пересек Дариан-ский перешеек, который позднее будет назван Панамским. По ту сторону узенькой горной цепи, некогда соединявшей обе Америки, его взору открылось самое большое на Земле водное пространство, сверкавшее в лучах экваториального солнца. От Берингова до Магелланова пролива, от Калифорнии до Китая — бескрайний, свободный океан. Участники экспедиции еще не знали о том, что Земля круглая и что водным путем можно попасть из одного ее полушария в другое. Они горели желанием найти «сказочный металл». Золотой лихорадкой заразился и Педро Ариас Давила. Долго не церемонясь, он взял в плен своего вождя Бальбоа и аккуратно снес ему голову, после чего встал во главе экспедиции и взял курс на юг — в сторону мифического Эльдорадо.

На своем пути конкистадоры встречали, однако, не вожделенное золото, а индейцев, постоянно оказывавших им сопротивление и забрасывавших небольшие отряды европейцев отравленными стрелами. Чуть позже экспедиции, направлявшиеся к верховьям р. Магдалена, на территории современной Колумбии, разделили их судьбу.

Долгое время таинственный яд индейцев называли родовым именем уепепо, т. е. яд для стрел, но позже он получил наименование «кураре». Этим словом обозначают различные токсические вещества, которые в действительности являются местными разновидностями одного и того же яда.

Так, например, коренное население голландской Гвианы (нынешний Суринам) изготавливало чрезвычайно сильный яд для стрел, так называемый яд Тикунас. Он еще сильнее кураре и принадлежит к той же группе.

Долгое время европейцы ничего не знали обо всех этих ядах, потому что индейцы хранили их состав в большом секрете и передавали тайну от отца к сыну. Тем не менее, аборигены Южной Америки не всегда были такими уж щепетильными и порою даже готовили яд в присутствии европейцев. Вместе с тем, они всегда отказывались показать растения, из которых добывали ядовитое вещество. Излишне любопытным туземцы чаще всего преподносили отдельные их части или же сам порошок, обладавший свойствами кураре.

Уолтер Рэйли (1552–1618) был удивительным, разносторонне одаренным человеком: мореплавателем, ученым, писателем, администратором и даже политиком! Король Яков I приговорил его к смертной казни, испанцы подвергли гонениям, а во время последней экспедиции к Ориноко он чуть было не лишился головы.

Рэйли был потомком англичан, обосновавшихся на побережье Северной Америки; и если жители Соединенных Штатов и Канады сегодня изъясняются преимущественно по-английски, то этим они в немалой степени обязаны именно ему — блестящему представителю елизаветинского ренессанса.

Рэйли завез в Европу картофель и табак, а также первый образчик гвианского кураре. Это вещество очень быстро завоевало популярность в среде ученых-американистов. Все исследователи Центральной и Южной Америки упоминают о нем в своих отчетах; кураре нередко овевал ореол чудесного и таинственного, поэтому подчас трудно разобраться, где путешественники говорят правду, а где завираются. Сообщение Лопеса де Гомара, личного секретаря Эрнана Кортеса и автора «Общей истории Вест-Индии и Новых земель, доныне открытых», может служить прекрасным тому примером. В 1553 году он писал:

«Индейцы пускают стрелы, заранее отравленные ядом неким, коий составляют из многих снадобий, а также врачебных трав и крови змеев, коих зовут аспидами, из травы, походящей на Буе (?), смолы некоего древа и ядовитых клубней, называемых по имени св. Марты. Наисмертоноснейший яд составляют из крови, камеди и клубней, вместе смешанных, и главок неких муравьев, вельми ядовитых. Некой старухе дают все сие и дров и запирают, и изо всех трав варит сие злое зелье на огне два и три дня. От злого духу и дыму ядовитого старуха умирает. И коли помрет, славят вельми яд сей, а коли не помрет вовсе, выволокут на свет и карают сурово…» Другие путешественники сообщают, что некоторые индейцы с целью проверить силу яда стреляли отравленными стрелами в дерево. Если через три дня дерево погибало, яд считали хорошим и пользовались им на войне и охоте.

Два столетия спустя X. де Гумилья в своей истории Ориноко заново пересказал все эти басни и не постеснялся добавить к ним еще и другие. По его словам, индейцы добывают кураре из корня под тем же названием. Это уникальное растение: у него нет ни листьев, ни почек, и оно прячется от света, коварно пытаясь скрыть свою зловредность. Кураре не растет на хорошей почве; для него подходит только гнилостный озерный ил и стоячая грязная вода, отвратительная на вкус и с невыносимым запахом. Пить такую воду сможет лишь человек, доведенный до отчаяния. Зная о свойствах кураре, нетрудно понять, что растение может расти только в таких зловонных местах. Но существуют нехорошие люди — индейцы, которые собирают корни сии (под пером Гумильи они предстают весьма малопривлекательными особами). Ин-дейцьі-саге77Є5 сначала промывают их и разрезают на крошечные кусочки, а затем варят в большом котелке на медленном огне. Затем выбирают «самую никчемную» старуху и поручают ей варить кураре, давая ей тем самым возможность в последний раз послужить обществу. Старушка присматривает за тем, чтобы жаркое не пригорело, пока «под завязку» не надышится ядовитыми испарениями, поднимающимися из котелка. Ее смерть воспринимается как нечто само собой разумеющееся; приходится только похлопотать о достойной замене — новая старушенция может быть почти такой же никчемной, но главное, чтобы она хоть как-то еще держалась на ногах и могла нести почетную вахту у котелка. Неправдоподобность ситуации ничуть не смущает Гумилью, и ничтоже сумняшеся он добавляет:

«Когда же женщина умирает от ядовитых паров, в том не видят ничего необычного и ставят на ее место другую, и ни она сама, ни ее родственники, ни соседи не возражают, потому что знают, что такова судьба всех женщин ее возраста…»

Печальной была участь несчастных, которые должны были не только покорно присматривать за котелком, но еще и ждать, пока микстура остынет, а затем помешивать и растирать сваренные корни, чтобы жидкость приобрела почтенный цвет смертоносного сиропа. Вслед за этим они голыми руками извлекали остатки и выжимали последние капли яда. И когда очередная стряпуха лишалась сил, новая жертва подкладывала в костер дровишек, жгла огонь и вываривала кураре.

Над котелком поднимались смертоносные испарения, а бедной старушке приходилось их вдыхать. В конце концов умирала и она, а вакантное место добровольно занимала другая. Гумилья, похоже, очень мало заботился о достоверности своих сведений, а потому ничуть не сомневался в героизме рядовых изготовительниц кураре, всегда готовых ценой своей жизни принести пользу обществу.

Когда же наконец от первичного объема снадобья оставалась лишь третья часть, «бесталанная кухарка возвещала об этом громким криком». Тотчас же к котелку в сопровождении свиты подходил кацик. Все по очереди, с нескрываемым недоверием, начинали испытывать свежеизготовленный яд: почтительно вдыхали испарения и, обмакнув в зелье кончик палки, проверяли, достигло ли оно необходимой густоты, ну и конечно же пробовали отраву на вкус… Затем один из присутствующих, чаще всего ребенок, всеобщий любимец, осколком кости до крови раздирал себе ляжку. Кацик подносил к ране кончик жезла, смазанного ядом, но не прикасался к ней. Если кураре приготовлен как следует, должно произойти чудо: кровь, «испуганная» непосредственной близостью кураре, отхлынув обратно в рану, растечется по всему телу. Если бы кацик, упаси Господи, коснулся жезлом ноги своего «подопытного кролика», кровь жертвы тотчас бы свернулась и бедняга бы погиб. В случае, если кровь, несмотря на близость кураре, не обращалась вспять, но кровотечение останавливалось, полученный яд считали хотя и не превосходным, но все же годным к употреблению. Необходимо было только поставить его опять на огонь и немного уварить. Разумеется, эта процедура стоила жизни еще одной-двум старухам, но зато кураре получался отличный… и кровь «вследствие естественной антипатии» отступала из раны.

Свои бредовые фантазии, от которых кровь стынет в жилах, Гумилья заканчивает следующим рассуждением:

«Мы бы нисколько не удивились, если бы какой-нибудь ученый-ботаник, изучив этот корень, обнаружил, что он обладает магической силой. Мы были бы еще менее поражены, если бы славный Тритем или же славный Борри(?), или же какой-нибудь другой химик-изобретатель путем умозаключений и экспериментов открыл его состав, — он попросту удостоился бы нашей похвалы. Но никто и представить себе не может, что этот яд могла произвести неразвитая, варварская природа Ориноко! Воистину, мы глубоко верим, что к сему приложил руку сам Диавол! Ведь если бы этот яд был изготовлен даже самым искуснейшим нашим химиком, с соблюдением всех правил ремесла и использованием всех необходимых инструментов, то и тогда он не смог бы оказывать столь сильное воздействие!

Впрочем, следует сказать, что, хотя я несколько раз держал этот яд в руках, мне никогда не доводилось видеть, как его изготавливают; однако все вышеизложенные сведения я получил из столь надежных источников, что у меня нет ни малейших оснований сомневаться в их достоверности».

В своем описании Вест-Индии, изданном в 1615 году в Мадриде, А. де Эррера сообщает, что «индейцы вооружены очень острыми стрелами из весьма крепкого черного дерева, смазанными сильнейшим ядом, который убивает быстро и незаметно».

По его словам, дикари собирают рвотные корни, растущие на берегах, и, разрезав их на мелкие кусочки, варят на медленном огне; затем добавляют в снадобье «черных-пре-черных муравьев» величиной с майского жука: от их ядовитых укусов человек падает в обморок. Помимо перечисленного в ход идут также гусеницы, покрытые страшно раздражающим пушком, крылья летучих мышей, головы и хвосты рыб (вероятно, ядовитого ската), жаб и змей… Общее число компонентов в некоторых ядах достигало двух-трех десятков. В качестве противоядия использовались, соответственно, человеческие экскременты, главным образом, в виде пилюль.

Отец Кристобаль де Акуна в 1639 году поднялся вверх по Амазонке чуть ли не до самых истоков; в его отчете также содержится сообщение о кураре. Множество путешественников упоминают о кураре в своих сочинениях, но мало кто из них видел яд собственными глазами и ни один не присутствовал при его изготовлении. Так что существование кураре все еще представляется наполовину мифическим.

П. Баррер в очерке о природе экваториальных французских территорий отмечает, что «коренные жители Южной Америки обрабатывают свои стрелы соком куруру, лианы с красными плодами, растущими в виде гроздей». Более точным научным описанием наши соотечественники в те времена не располагали!

Шарль Мари де Ла Кондамин, член Французской академии с 1760 года, совершил немало путешествий за океан. Во время одного из них ученый получил задание измерить длину дуги меридиана в районе экватора. Экспедиция выдалась нелегкой: наряду с физическими трудностями беспокойство доставляли серьезные финансовые и психологические проблемы. Но, несмотря на это, Ла Кондамину удалось сделать несколько важных открытий, и в 1738 году он отправил на рассмотрение Академии наук докладную записку, в которой дал первое описание хинного дерева Именно из этого растения был выделен хинин, долгое время остававшийся лучшим средством против лихорадки и до сих пор еще не завершивший свою терапевтическую карьеру.

По окончании геодезической экспедиции Ла Кондамин решил отправиться в Гвиану и спуститься вниз по Амазонке Уже в 1751 году этот ученый, обладавший даром редкостной наблюдательности, отослал в Академию очередную докладную записку под интригующим заголовком: «Об эластичной смоле, недавно обнаруженной в Кайенне». Ботаническую диковину он называл «каучу». Именно этот случай привел Бюф-фона в такой неописуемый восторг, что он назвал Ла Конда-мина «путешественником, вторгающимся в уединенные просторы девственной природы, хранившей дотоле глубокое молчание и с удивлением вслушивающейся в этот впервые заданный ей вопрос». Но в багаже нашего замечательного путешественника имелся и другой груз: отравленные стрелы, смазанные ядом неизвестного происхождения. Свой образчик кураре Ла Кондамин предоставил голландским ученым, которые в 1774 году, в Лейдене, в его присутствии, произвели первый структурный опыт над этим загадочным веществом. В итоге жрецы науки пришли к не Бог весть какому заключению: кураре, мол, «является экстрактом, полученным путем нагревания из сока различных растений и, в частности, некоторых лиан». Кроме того, в яде Тикунас содержалось более тридцати видов различных трав и корней, которых, похоже, оказалось как раз достаточно, чтобы сбить с толку исследователей, пытавшихся обнаружить активный элемент «самого знаменитого во всей Амазонии яда».

Испанец Антонио де Ульоа, спутник Ла Кондамина, выразился более определенно: «Яд, которым пользуются дикари Полуденной Америки, есть не что иное, как сок некоей плоской лианы коричневатого цвета в четыре пальца шириной, которая растет во влажных, болотистых местах. Индейцы разрезают ее на кусочки, затем растирают и варят. Когда сосуд снимают с огня, жидкость, охлаждаясь, застывает в виде студня; им-то и натирают наконечники стрел. Перед самой стрельбой индейцы смачивают их слюной».

Итальянский миссионер Сальвио Джилиус в 1745 году дал еще более точное описание оружия, применяемого аборигенами: «Туземцы пускают из сарбакана стрелы в пядь длиной, наконечники их смазаны таким сильным ядом, что стоит лишь ему попасть в кровь или даже просто под кожу, и жертва мгновенно умирает».

Достоверные описания сменялись совсем уж невероятными, и вот наконец в 1781 году во Флоренции увидел свет трактат Ф. Фонтана о яде гадюк и американских ядах, разрушивший миф о смертоносных испарениях, якобы выделяемых кураре во время варки. Тем не менее, первые подробные и правдоподобные описания кураре и способа его приготовления появились только в 1800 году Этими сведениями мы обязаны человеку, которого иногда называют «вторым Христофором Колумбом»

Барон Александр фон Гумбольдт родился в 1769 году в семье потомственного прусского офицера Получив в Берлине фундаментальное начальное образование, он поступил во Франкфуртский университет, а закончил учебу в Геттингенском, считавшемся в те времена лучшим во всей Германии. Свои знания, уже тогда приобретшие энциклопедический характер, Гумбольдт существенно пополнил во время поездок по Европе (между прочим, в 1790 году он побывал в самом сердце революционной Франции). Именно в этот период ученый опубликовал первые работы по ботанике, минералогии и химии.

Затем Гумбольдт поступил во Фрайбергскую горную академию в Силезии и стал горным инженером. Наряду с этим он продолжал изучать химическую структуру растений и между делом изобрел противогаз.

Гумбольдт был человеком независимым и мечтал о дальних странствиях. Поэтому, дорожа своей свободой, которую, впрочем, сильно ограничивало безденежье, он отказался от должности главного управляющего силезскими рудниками. После смерти матери в 1796 году Александру досталась в наследство кругленькая сумма в 312 000 золотых франков, то есть по сути дела более восьми миллионов на наши деньги. Теперь ученый получил возможность свершить все, что задумал.

Сначала он посвятил себя занятиям ботаникой, химией и минералогией, периодически наезжая в Австрию и в Париж. В столице Франции Гумбольдт познакомился с великим химиком Гей-Люссаком. Обоих ученых до самой смерти связывали узы прочной дружбы. Там же Александр впервые встретился с Эме Бонпланом, вместе с которым ему суждено будет исследовать «полуденные страны».

Бонплан, бывший корабельный врач, был на четыре года моложе Гумбольдта. По окончании совместного путешествия он в одиночку вернулся в Латинскую Америку, где пережил немало злоключений: в частности, Франсиа, диктатор Парагвая, на десять лет заточил его в темницу. Но мы, кажется, несколько забежали вперед…

В мае 1799 года Бонплан и Гумбольдт поднялись на борт фрегата «Писарро», направлявшегося в Венесуэлу. Гумбольдт был вне себя от радости; ведь он получил от Карла IV, короля Испании, особый пропуск, благодаря которому в испанских колониях Америки мог чувствовать себя как дома. Мало кому из иностранцев удавалось раздобыть такой документ: испанцы относились к чужакам с большим недоверием. Но должность горного инженера давала Гумбольдту право на вход в некоторые гавани. На фрегате имелось большое количество научных приборов, с помощью которых оба путешественника собирались проводить наблюдения. Из Ла-Коруньи они выбрались только 5 июня, счастливо избежав столкновения с английскими эскадрами, курсировавшими вдоль побережья Испании.

После шестидневного пребывания на Канарских островах исследователи благополучно пересекли Атлантику и высадились в Кумане, на побережье Венесуэлы.

Оттуда они добрались до Каракаса, пользуясь королевским пропуском, словно волшебным ключом. 7 февраля 1800 года Бонплан и Гумбольдт отправились к реке Ориноко, предварительно посетив провинцию Валенсия.

Ученые спустились вниз по одной из многочисленных «рио», питающих знаменитую водную артерию, и сухим путем добрались до Риу-Негру, расположенной на границе с Бразилией. Назад к Ориноко возвращались по р. Касикьяре, соединяющей два громадных бассейна — Ориноко и Амазонки. Вот тогда-то, на пути к Ориноко в конце мая 1800 года, Александр фон Гумбольдт собственными глазами увидел, как готовят кураре, и составил первое научное описание этой процедуры.

Во время первого путешествия Бонплан и Гумбольдт покрыли расстояние около 2200 километров, постоянно рискуя оказаться в руках крайне враждебно настроенных туземцев. Они собрали образцы нескольких сотен неизвестных дотоле растений, произвели разнообразные геодезические наблюдения, измерения температуры и атмосферного давления и добыли массу другого материала.

Все эти наблюдения ученые классифицируют с предельным тщанием и старательно занесут в дневник путешествия. Они явятся научной основой монументальных трудов общим объемом более 15 тысяч страниц, которые увековечат память об этих великих экспедициях.

И в то же время им суждено будет окончательно разорить автора, богатства которого и без того уж значительно поубавились.

Вниз по Ориноко

21 мая 1800 года оба путешественника, люди необыкновенно выносливые, пустились в плавание вниз по Ориноко. До Ангостуры оставалось еще 1200 километров; к счастью, плыть приходилось по течению.

Гумбольдт с товарищем задержался на три дня в миссии Эсмеральда, считавшейся одним из главных центров производства кураре. Это вещество служит туземцам не только сильным ядом, который они используют на войне и охоте, но и действенным средством против желудочного расстройства.

Александр фон Гумбольдт случайно наткнулся на индейцев, возвращавшихся с прогулки на противоположный берег Рио-Падано. Они несли с собой плоды бертолетии и таинственную лиану, из которой добывают кураре. Гумбольдт считает этот яд одним из самых сильных, наряду с яванским упас-анчаром и гвианским кураре.

Сначала, по примеру Фонтана, проделавшего это десятью годами ранее, Гумбольдт разделался с легендами о смертоносных испарениях, от которых якобы погибают бедные старушки, и о крови, возвращающейся назад в кровеносные сосуды, если к ране поднести кураре. Бедный отец Гумилья, вероятно, не стал бы делать столь скоропалительные выводы, кабы знал, какой уничтожающей критике подвергнет его Гумбольдт: «Да и почему бы этому миссионеру не допустить, что кураре может действовать на расстоянии, если он нисколько не сомневался в том, что листья одного и того же растения вызывают рвоту или, наоборот, понос в зависимости от места их расположения на стебле — вверху или внизу?..»

Возвращение индейцев, очевидцами которого стали наши путешественники, явилось поводом для fiesta de las juvias[4], названного так по имени плодов, которые они собирали.

Женщины готовили к празднеству брагу, и туземцы в течение двух дней беспросыпно пьянствовали. Гумбольдт случайно наткнулся на старика-индейца, который, будучи трезвее других, готовил кураре из свежесобранных растений. Сначала он расставил большие глиняные сосуды, в которых собирался варить зелье, а затем другие — менее глубокие, но зато гораздо более широкие — в них предстояло выпаривать ядовитый отвар. Полученную жидкость он процеживал сквозь фильтр из банановых листьев, свернутых в трубочку, который задерживал твердые частицы и волокна. Гумбольдту все это сразу же напомнило привычную обстановку химической лаборатории.

Индейца, по счастью, не участвовавшего во всеобщей попойке, очень почтительно называли «мастером яда». Гумбольдт в шутку сравнивает его с тогдашними европейскими аптекарями, которые точно так же разыгрывали из себя педантов, тщетно пытаясь скрыть испытываемое ими чувство превосходства.

Bejuco de mavacure[5], растение, из которого добывают кураре, в избытке произрастает к востоку от миссии, на левом берегу Ориноко, за Рио-Амагуака, в пересеченной скалистой местности Юмарикин. Сок этой лианы из рода стрихнос сам по себе не считается ядовитым. Вероятно, он достигает необходимой концентрации только после того, как пройдет специальную обработку.

Токсическое вещество содержится в коре и заболони растения. Кору соскабливают с веток мавакуре ножом, а затем растирают ее крошечные волоконца в каменной ступке. Когда на поверхность выступает сок, вся волокнистая масса приобретает желтый оттенок. Ее высыпают в большую воронку высотой около двадцати сантиметров, состоящую из бананового листа, свернутого трубочкой и помещенного в другую — из более твердых листьев пальмы. Эта посудина, скрепленная хворостинками, составляет предмет гордости ее владельца. Сначала индеец заливает измельченную массу холодной водой, и вещество капля за каплей просачивается сквозь растительный фильтр. В образовавшемся фильтрате содержится ядовитая жидкость, но получить яд в чистом виде можно только путем выпаривания и концентрации. Время от времени индеец отведывал своей микстуры и приглашал гостей сделать то же самое. По мере сгущения жидкость становилась все горче. Гумбольдт попутно отмечает, что эта дегустация не представляла для них никакой опасности, потому что кураре оказывает воздействие лишь в том случае, если попадает непосредственно в кровь. К счастью, у Александра фон Гумбольдта не было ни язв, ни каких-либо повреждений на верхнем участке пищеварительного тракта. В конце концов Гумбольдту стало ясно, «что испарения, поднимающиеся над котелком, не являются смертельно ядовитыми, что бы там ни говорили миссионеры с Ориноко. Не менее сомнительным представляется и заявление г-на Ла Кондамина о том, что приговоренных к смерти индианок убивали ядом Тикунас». Экстракт мавакуре, даже в концентрированном виде, является недостаточно густым, чтобы им можно было смазывать стрелы. Для пущей густоты в него доливают очень вязкого растительного сока, который выделяет широколиственное дерево киракагуэро. Когда его подливают в загустевшую, кипящую ядовитую жидкость, смесь мгновенно чернеет и коагулирует, приобретая консистенцию смолы или густого сиропа. Внезапное изменение цвета возвещает о начале карбонизации; следовательно, препарат готов.

Изготовление кураре — привилегия, которой пользуются лишь отдельные люди и семьи, обменивающие яд на золото. Кураре высшего качества, который производят в Эсмеральде или Мадаваке, расположенном к югу от Касикьяре, стоит 5–6 франков золотом за 2 унции.

В других миссиях полфунта кураре можно купить за 6–7 франков, что соответствует восьми-десятидневному заработку. Столь высокие цены объясняются тем, что тысячи индейцев ежедневно смазывают этим ядом свои стрелы, а секрет приготовления знают лишь немногие. Некоторые «мастера» или «властелины» яда, ведущие относительно трезвый образ жизни, установили даже подлинную монополию на право владения тайной.

Это вещество является очень гигроскопичным и, если верить Гумбольдту, приятным на вкус; вместе со своим товарищем он частенько им лакомился. Индейцы полагают, что кураре очень полезен для желудка; перед тем как его есть, нелишне, однако, проверить, не кровоточат ли у вас десны…

Кураре, который изготавливают в Эсмеральде, считается бесспорно лучшим, но помимо него существует еще множество других ядов с тем же названием, и процедура их приготовления сильно отличается от той, что описана выше. Эти яды добывают из различных растений, и поэтому вряд ли правомерно будет называть все их кураре. Во всяком случае, специалисты различают суринамский вооара, амазонский Тикунас (яд Тикунас) и кураре из бассейна Ориноко. В зависимости от того, откуда добывают яд — из корней лиан или из коры, различают несколько разновидностей оринокского кураре, которые, однако, часто путают между собой. Так, например, кураре, добываемый из корней, является более слабым, а тот, что выделяют из коры, — самым лучшим и, следовательно, очень ценным.

Яд Тикунас, который под этим названием стал известен европейцам благодаря Ла Кондамину, добывают из лианы, произрастающей в верховьях Мараньона. Миссионеры с Ориноко проявили благоразумие и не стали запрещать индейским охотникам изготавливать яд, являющийся для них жизненно необходимым.

Александр фон Гумбольдт дополнил свой список и другими токсическими веществами, в том числе ядами долины Пека и Мойобамба. Вероятно, каждое племя добывает их из различных растений и по-своему приготавливает; способ изготовления играет здесь огромную роль. Насколько прост состав у яда Эсмеральды, настолько же он сложен у яда Мойо-бамбы. Активным элементом последнего является сок лианы амбигуаска, к которому добавляют стручкового перца, табака и два местных растения — барбаско и сананоо. Всю смесь заливают молочком каких-то растений из семейства кутровых и кипятят, а затем выпаривают.

Любопытство толкнуло Гумбольдта провести опыты над лягушками и птицами, которых путешественник протыкал отравленными стрелами. В результате этих экспериментов он пришел к выводу, что кураре действует на уровне кровеносно-сосудистой системы. Это было верное наблюдение, но с его помощью нельзя было объяснить, почему данный яд распространяется с такой быстротой только в крови. Хотя заключение, сделанное Гумбольдтом, и нельзя назвать лучшей частью его научного наследия, все же оно явилось первой серьезной попыткой истолковать принцип действия такого сильного яда, как кураре.

В своем научном рвении Гумбольдт дошел до того, что решил произвести эксперимент над самим собой. В течение некоторого времени (как долго, он не уточняет) ученый растирал в пальцах кусочек лианы из долины Пека. Стояла привычная для этих широт жаркая и влажная погода. Внезапно он почувствовал, что рука занемела

В другой раз, возвращаясь из Эсмеральды в Атурес, расположенный недалеко от Майпуресских порогов, он чуть было сам не стал жертвой кураре. Раздобыв яду, ученый положил его в какой-то сосуд и, вероятно, не очень плотно его прикрыл. Во всяком случае, влажность была настолько высокой, что кураре, отличающийся большой гигроскопичностью, разжижился и вытек в багаж путешественника. Прибыв на место, ученый решил постирать свое белье, что было скорее не проявлением любви к роскоши, а элементарным требованием дорожной гигиены. Запустив руку в носок, куда был помещен сосуд, он в ужасе наткнулся пальцами на что-то липкое…

Гумбольдт мгновенно осознал всю степень опасности. Он быстро выдернул руку из мешочка с ядом и стал старательно ее мыть. Надень Гумбольдт отравленный носок, и мы бы, возможно, так никогда ничего и не узнали о его путешествии и наблюдениях, которые он проделал в южной части Нового Света. Дело в том, что как раз в это время ноги у Гумбольдта были искусаны клещами, насекомыми наподобие блох, от которых ему никак не удавалось избавиться. Спустя некоторое время, в Майпуресе, расположенном на берегах Ориноко, Бонплан, намереваясь поохотиться на птиц и мелких обезьян, попросил одного индейца изготовить для него отравленные стрелы. Незадолго перед этим путешественник слегка поранил руку. По рассеянности он растер в пальцах небольшой комочек кураре. Внезапно у него закружилась голова, Бон-план упал на землю и пролежал в обмороке около получаса. К счастью, кураре оказался несильный и специально предназначался для охоты на мелких зверей, которых туземцы иногда ловили живьем.

На берегах Ориноко кураре используется повсеместно, отмечает Гумбольдт. Индейцы никогда не станут есть курицы, если предварительно не проткнут ее отравленной стрелой.

«Миссионеры утверждают даже, что если этого не сделать, мясо останется несъедобным. Преподобный отец Зеа, захворав, приказал каждое утро приносить ему в гамак стрелу, отравленную кураре, и живую курицу, которую собиралась съесть на завтрак его паства».

Если стрела попадала в ногу крупной птицы, пернатый друг умирал через пять минут; поросенок средней величины расставался с жизнью в течение четверти часа. «Некоторые путешественники приходили в ужас, видя, как индейцы убивают обезьян, игуан и даже больших рыб отравленными стрелами и затем без малейшего для себя вреда их поедают».

Гумбольдт знал о существовании смертельных ядов, которыми пользуется коренное население Африки и Азии; ему были известны и рвотный орешек, и боб св. Игнатия, или упас-анчар, приносящие смерть при попадании не только в кровь, но и в пищеварительный тракт. Правда, в последнем случае эти яды вызывают обильную рвоту, благодаря чему их жертва может иногда спастись. Смерть от кураре сравнительно менее мучительна: паралич наступает внезапно и не сопровождается сильными предсмертными судорогами.

Индейцы, раненые отравленными стрелами во время межплеменных войн, описывают симптомы, очень похожие на те, которые вызывает отравление змеиным ядом. «Раненый чувствует, как к голове приливает кровь, у него начинается головокружение, и, не в силах больше стоять на ногах, он садится на землю. Отравленного тошнит, его одолевают приступы повторной рвоты, а затем начинает мучить неутолимая жажда, и наконец тело вокруг раны немеет».

У индейцев, африканцев и азиатов изготовление и хранение ядов по большей части является прерогативой знахарей — «шарлатанов и лекарей» в одном лице. Точно таким же образом обстоит дело и с противоядиями. Наблюдательному Гумбольдту принадлежит честь открытия некоторых из них, в том числе лианы гуако, являющейся действенным средством против змеиных укусов.

Казалось бы, после Бонплана и Гумбольдта ничего существенно нового о кураре сказать было нельзя. Ан нет, в 1812 году англичанин Уотертон изъявил желание присутствовать на церемонии приготовления яда в Гайане. Во время этой процедуры, в корне отличающейся от той, что описана выше, потекли бы слюнки у самых лучших кулинаров древности и наших дней.

Индеец из гайанского племени макузи срывает в лесу лианы, по форме напоминающие лозу. Насобирав достаточное их количество, вырывает из земли очень горький корень, а затем луковичные растения двух видов с вязким зеленым соком. После этого он отправляется на поиски муравьев двух разновидностей. Одни из них очень большие, черные и ядовитые: от их укусов человека лихорадит. Другие — поменьше, красного цвета; они жалят, как крапива, и селятся обычно под листьями деревьев.

Индеец должен также обзавестись очень горьким кайенн-ским перцем и змеиными зубами.

Как только все эти компоненты окажутся у знахаря под рукой, он принимается за дело, которое по плечу разве что шеф-повару. Рецепт приготовления яда, доставшийся ему в наследство от предков, состоит в следующем:

— Мелко нарезать лозу вурали и перемешать с рубленым горьким корнем. Высыпать все это в дуршлаг (т. е. глиняную кастрюлю, выложенную листьями).

— Залить достаточным количеством воды; жидкость, вытекающая с противоположной стороны, должна иметь цвет крепкого кофе Остатки выбросить.

— Разрезать луковицы на четыре части, затем отжимать их вручную (руки при этом должны быть как можно грязнее…), пока в горшке не окажется соответствующее количество сока.

— Тщательно измельчить и перемешать змеиные зубы, муравьев и перец; высыпать все это в кастрюлю и разогревать на медленном огне до кипения.

— Выпаривать на медленном огне; затем добавить настоя вурали по вкусу, листочком собрать пену и продолжать выпаривать до консистенции густого темно-коричневого сиропа.

— Пробовать на вкус необязательно! Лучше смазать стрелу и обычным путем проверить, насколько действенным получился препарат.

— Наконец, поместить готовое блюдо в бутылочную тыкву или в маленький индийский горшок, накрыть шкурой лани и перевязать бечевкой.

— И последняя мера предосторожности: тщательно проследить за тем, чтобы рядом с этой адской кухней не было ни одной женщины или девочки, иначе злой дух Лабаху, который постоянно бродит вокруг горшка, может причинить им зло.

Существует целое множество ядов, носящих наименование кураре, каждый из которых можно назвать «комплексным коктейлем». Их добывают из различных растений и приготавливают в сосудах разнообразной формы. Одно и то же наименование сохранялось за ними на протяжении веков, хотя формы сосудов, равно как и их содержимое, в различных областях были разные. Созданная индейцами ненаучная классификация хороша, по крайней мере, тем, что абсолютно проста.

Существует несколько алкалоидов различной степени токсичности. Самым сильным из них, вероятно, является тубо-курарин; его название происходит от слова tube — «трубка» (кураре, богатый этим алкалоидом, хранят в бамбуковых трубках). Наряду с ним выделяют также никотин, атропин, стрихнин, скополамин и другие более или менее активные высокомолекулярные соединения.

Клод Бернар, с именем которого неизменно ассоциируется понятие «экспериментатор-аналитик», продемонстрировал на опыте с лягушкой, что кураре влияет на сократительную способность мышц. В целях эксперимента он перетянул жгутом заднюю лапку лягушки, чтобы остановить приток крови из сердца. Затем подкожно ввел ей кураре в районе спины и сравнил степень сокращения мышц каждой из лапок. Яд, моментально проникший в неперетянутую лапку, блокировал в ней рефлекторное нервное возбуждение; и в то же время перетянутая лапка осталась в прежнем состоянии. При этом парализованные мышцы реагировали на электрическое возбуждение. Полученные данные явились основой целого ряда исследований: изучая механизм нервно-мышечного взаимодействия, ученые открыли ацетилхолин и узнали, какую важную роль играет он в нейротрансмиссии.

С тех пор производные кураре были внесены во все фармакопеи и приобрели огромное значение в анестезиологии. Благодаря им отпала необходимость в применении повышенных, токсичных доз анестезирующих средств; новые препараты помогают добиться расслабления мышц и контролировать силу и длительность данного процесса. Этим веществам нервно-паралитического действия мы обязаны быстрым развитием грудной и брюшной хирургии. Хирург теперь может работать с большей отдачей, а риск для жизни и здоровья пациента значительно уменьшился.

Кураре используется также при сведении суставов, спазмах и столбняке.

Индейцы считали лучшим противоядием кураре поваренную соль; об этом упоминают многие путешественники от Овьедо до Гумбольдта, но, похоже, не стоит относиться к этим утверждениям серьезно. При отравлении кураре лучше всего использовать алкалоиды противоположного действия, например, эзерин или неостигмин, а если этих средств под рукой не окажется, следует прибегнуть к искусственному дыханию и удалить яд естественным путем.

Отравленные стрелы и бактериологическая война

Океания занимает треть поверхности Земного шара, и девять десятых ее территории покрыты водой. Ее основной остров Австралия, протянувшийся на четыре тысячи километров с запада на восток, представляет собой самый настоящий субконтинент.

К северу от него расположен архипелаг Меланезия с прилегающими к нему группами островов. Еще сотню лет назад на этих землях жили аборигены каменного века, вооруженные стрелами, дубинами и палицами. Дальше на север — россыпи островов и атоллов Микронезии; вплоть до прихода европейцев коренное их население знало одно-единственное орудие — раковину. Жители Марианских, Маршалловых и островов Гилберта отличались кротким нравом, о каннибализме понятия не имели, а вооружены были одними пращами, копьями с наконечниками из рыбьих костей да топорами из заточенной раковины. В начале 1940-х годов эти сказочные островитяне пережили настоящий шок: их родные острова превратились в стратегический плацдарм главных воюющих держав на Тихом океане. Вероятно, истории известен только один такой факт столкновения совершенно различных уровней цивилизации — каменного и атомного веков.

Отравленное оружие очень быстро привлекло внимание первых европейцев, высадившихся на островах Океании. Папуасы Новой Гвинеи пользовались стрелами аж до трех метров длиной, которые часто выкрашивали в красный цвет и иногда украшали искусной резьбой. Гигантские наконечники изготавливали из дерева, кости, а порою и кремня — так же, как и в доисторические времена. Иногда аборигены вставляли в них острые рыбьи кости или иглы дикобраза. Долгое время считалось, что туземцы никаким ядовитым веществом не пользуются. Этому способствовали рассказы некоторых путешественников. Так, например, капитан Модера сообщает, что члены его экспедиции, в 1829 году сильно пострадавшие от стрел папуасов, не обнаружили ни малейших признаков отравления. В 1889 году донесения, поступавшие одно за другим с немецкого судна «СМС Газель», рассеяли, похоже, последние сомнения: в Новой Гвинее яда для стрел нет. Если раненые и умирали впоследствии от заражения, то происходило это исключительно по нерадивости санитаров.

И все же итальянцу Луиджи Мария д’Альбертису и немцу Куну удалось-таки, правда, с большим трудом, раздобыть настоящие папуасские отравленные стрелы. Их наконечники были смазаны каким-то веществом неизвестного происхождения.

Различные исследователи, миссионеры и чиновники из бывшей немецкой колонии Новая Гвинея сообщают, что папуасы не применяли никаких ядов растительного происхождения, а вонзали обычно свои стрелы и дротики в полуразло-жившиеся трупы людей. Бродили слухи, что некоторые племена, проживавшие в голландской части острова, отравляли стрелы растением умла, которое больше нигде не упоминается. Во всяком случае, доподлинно известно, что туземцы с архипелага Бисмарка были совершенно незнакомы с ядами для стрел. Аборигены с Новых Гебрид и Соломоновых островов, еще в начале нашего века широко практиковавшие антропофагию, почти всегда насаживали на стрелы и дротики резные человеческие кости; эта деталь еще в XVI в. не ускользнула от внимания испанских мореплавателей. Дикари благоговейно нанизывали на древки обломки человеческих костей, попутно распевая священные гимны и произнося заклинания.

Считалось, что в человеческой кости обитает дух умершего; этот-то ненавязчивый квартиросъемщик и должен был сообщить свою силу оружию. Чем сильнее был покойник при жизни, тем страшнее становилось оружие. Ясно, что в такой ситуации какое-то там отравление было совершенно излишним, более того, яд мог бы даже сыграть роковую роль и вторично погубить очень полезного духа.

Жители островов Бугенвиль и Саву относились к ядам несколько по-другому: свои стрелы с наконечниками из человеческих костей они на несколько дней втыкали в разложившиеся человеческие трупы. Морсби, первооткрыватель Новой Гвинеи, рассказывал, что в 1875 году на о-вах Дюфф он видел длинные стрелы с отравленными костяными наконечниками, но больше ничего не уточняет.

Позднее путешественники заметили, что европейцы, равно как и туземцы, раненые этими стрелами, как правило, умирают от столбняка.

В 1864 году на английского епископа Паттерсона и его свиту в бухте Гонаву, Соломоновы о-ва, напали туземцы. Один англичанин и два островитянина были ранены. Дикари умерли в страшных муках через четыре-шесть часов от столбняка. Вскоре и сам епископ не уберегся от стрел туземцев и расстался с жизнью на о. Нукапу; двое из четверых раненых тоже умерли от столбняка.

Спустя некоторое время англичане решили отомстить аборигенам; провести карательную экспедицию поручили экипажу фрегата «ХМС Розарио». Из двух раненых европейцев один скончался от столбняка.

Через несколько лет врач с английского фрегата «ХМС Перл», которого по долгу службы занесло в эти края, наблюдал последствия ранения отравленными стрелами. Судно пристало к одному из островов группы Санта-Крус, недалеко от того места, где со всем экипажем и скарбом ушли на дно «Буссоль» и «Астролябия», которыми командовал отважный Лаперуз. На капитана Гудинафа и его спутников, сошедших на берег, обрушился град отравленных стрел; семь человек, включая капитана, были ранены.

Как только их доставили на борт, яд тотчас же отсосали, а пораженные члены перевязали. Ранения оказались легкими, но недавние события были еще так свежи в памяти, что несчастные жертвы не на шутку забеспокоились.

Спустя пять дней капитан, получивший незначительное ранение в грудь, начал жаловаться на боли в пояснице и потерю аппетита. Рана покраснела, а на следующий день обнаружились первые признаки столбняка; Гудинаф умер через два дня, почти одновременно с ним скончалась еще одна жертва. Третий член экипажа на следующий день разделил их судьбу. Врачу даже в голову не могло прийти, что начавшаяся «эпидемия» является следствием отравления ядом для стрел, ведь действие обычных ядов проявляется не через пять-шесть дней, а гораздо быстрее. Поэтому медик, по примеру своих предшественников, решил, что причиной столбняка послужило какое-то случайное заражение. Он вполне допускал, что рассказы об отравленных стрелах являются выдумкой самих туземцев, пытающихся нагнать страху на своих потенциальных врагов. Тем не менее, загадочная вереница смертей вскоре начала внушать подозрения. Симптомы болезни были уж очень красноречивыми, а химический анализ, в ту пору пребывавший еще в младенческом возрасте, никак не мог прояснить ситуацию. Было установлено, что жители о. Аврора на целую неделю вонзали в человеческий труп наконечники своих стрел, которые вырезали из бедренной кости человека и старательно оттачивали. Затем их вынимали и, смазав соком растения под названием Excecaria  agallocha, зарывали напоследок в особую зеленую глину… Некоторые путешественники утверждали даже, что меланезийцы обрабатывают оружие мышьяком и стрихнином, но другие столь же энергично это отрицали. Вопрос так и оставался нерешенным; ученым еще предстояло сказать окончательное слово.

В 1882 году в Новой Каледонии была образована особая комиссия, которой поручили собрать сведения обо всех видах отравленных стрел, которыми пользуется коренное население Океании. Комиссия приступила к работе и провела огромное количество опытов над лягушками, цыплятами, крысами, кроликами и другими животными — в общей сложности более четырехсот экспериментов. Ни один из них не дал положительного результата, и комиссия пришла к выводу, что стрелы не являются отравленными, хотя некоторые из них следует все же признать довольно подозрительными.

Эстафету принял Феликс Ле Дантек. Он самостоятельно провел ряд опытов в Нумеа, а затем и в Бордо. В своих трудах, опубликованных в 1890 и 1892 годах в «Анналах Института Пастера», ученый доказал, что яд для стрел, которым пользуется коренное население Океании, является не растительным и не животным, а бактерийным.

Жители Новых Гебрид, Соломоновых островов и архипелага Санта-Крус погружали стрелы в гнилую болотную почву (побережья многих тихоокеанских островов покрыты топями). По словам Ле Дантека, в этой почве содержатся т. н. гнилостная и столбнячная бациллы. Вероятно, туземцы пользовались именно этими двумя клостридиями. С первой из них солнечные лучи расправляются в два счета, но вторая, благодаря наличию спор, может месяцами и даже годами сохраняться на кончике стрелы. Но с течением времени яд всегда теряет силу, и старые стрелы в конце концов становятся безопасными. Эта постепенная потеря вирулентности, похоже, является отличительной чертой тихоокеанских ядов. Вполне возможно, что к тому времени, когда производился опыт, «гнилостный эмбрион» уже исчез со стрелы, в противном случае сепсис был бы неминуем, и животное погибло бы через двенадцать-пятнадцать часов. Столбняк обычно развивается очень медленно, и первые его симптомы вполне можно проглядеть. Ле Дантек остановил свой выбор на морской свинке, потому что ее организм проявляет одинаковую чувствительность к бациллам обоих видов. Ошибка новокаледонских ученых, по его мнению, состояла в том, что они провели заключительный опыт над собакой, животным маловосприимчивым к обоим видам инфекции. Этим-то и объясняется неудача его предшественников.

Ла Дантек свел знакомство с одним канаком с Новых Гебрид, уроженцем о. Троицы, который во время недавней межплеменной войны изготавливал отравленные стрелы. Туземец рассказал ученому, как он и его сородичи поступают в подобных случаях:

«Сначала на дереве нужно сделать камнем насечку: из надреза потечет молочнообразный сок. Необходимо подождать, пока он сгустится, а потом собрать его. Этим соком смазывают наконечник боевой стрелы, сделанный из человеческой кости, чтобы яд лучше приставал. Поверх смазки наматывают нить, оставляя небольшие промежутки между витками. Затем идут на самое гнилостное мангровое болото на берегу и скорлупой кокосового ореха выгребают из крабьих нор перегной. Окунают в него кончик стрелы и высушивают его на солнце. Когда стрела полностью высохнет, нитку снимают».

Все вышеизложенное доказывает, что меланезийские боевые стрелы были на самом деле бактериологическим оружием и что туземцы пользовались ими со знанием дела.

Просто невозможно себе представить, как человеку, совершенно незнакомому с механизмами заражения, могла прийти в голову мысль использовать биологические яды! Как он только до этого додумался? Ведь бациллы, собранные в гниющей топи, попадая в кровь врага, оказывали воздействие лишь через несколько десятков часов и даже дней.

Эти яды оказались столь непривычными для европейцев, что им пришлось потратить десятки лет на серьезные научные исследования, чтобы в конце концов признать очевидное.

Таким образом, жители некоторых островов Океании сумели создать на кончиках своих стрел миниатюрную среду для разведения бактерий. Смертоносные микробы могли в ней не только жить, но, возможно, даже некоторое время размножаться. Сам костяной наконечник старательно вытачивали с таким расчетом, чтобы он сломался в ране, а бактерии успели проникнуть в организм. Значит, канакам уже были известны наиболее эффективные способы отравления. Яд замедленного действия не находил никакого применения на охоте; нельзя было воспользоваться им и в короткой стычке. Но он как нельзя лучше подходил для тех опустошительных межплеменных войн, которые длились неделями, месяцами и даже годами. Остается только довообразить, какую жестокую борьбу вели некоторые племена, стремившиеся завоевать или отстоять небольшой клочок земли в этой далекой части света.

Появление бактериологического оружия знаменует собой новый этап в истории ядов. Яд Океании по широте действия превзошел даже строфантин, который тоже довольно часто использовали в военных целях. Новое средство метило в дальнюю цель, убивая врага не в сам момент битвы, а некоторое время спустя. Это было решительным шагом вперед на пути к созданию биологического оружия массового уничтожения.

Разумеется, общее количество стрел было тогда невелико, а население островов Океании — немногочисленно. Сегодня бактериологические мини-войны на сказочных островах давно уже отошли в прошлое; в связи с появлением огнестрельного оружия, противостолбнячной сыворотки и антибиотиков отравленное оружие вышло из употребления. И все-таки эти стрелы, ставшие ныне экспонатами этнографических музеев, всем своим топорным и таинственным видом словно бы говорят нам, что с человеком нужно держать ухо востро.

Глава III

АДСКАЯ КУХНЯ ИБН ВАШЕЙ

«Простачки» набатеи

Книга Бытия повествует о том, как наложница Агарь родила Аврааму сына Измаила. До этого у патриарха детей не было: его благоверная оказалась бесплодной. В конце концов Господь Бог снял проклятие, и, несмотря на свой преклонный возраст, Сарра произвела на свет сына Исаака и велела Аврааму прогнать Измаила вместе с матерью, дабы не наследовал сын рабыни с сыном ее.

Изгнанники отправились в Вирсавию с одним хлебом и мехом воды. Когда не стало воды в мехе, мать, рыдая, оставила Измаила под кустом и пошла прочь, чтобы не видеть, как умирает ее ребенок.

Но Бог услышал крик малыша Измаила и приказал матери забрать сына, ибо Он не хотел его смерти.

«Встань, — сказал Он, — подними отрока и возьми его за руку; ибо Я произведу от него великий народ».

Пелена спала с глаз Агари, она увидела рядом с собой колодезь с водой, пошла к нему и, наполнив водою мех, напоила отрока. И Бог был с Измаилом, и он сделался искусным стрелком из лука. Сбылось Божье обетование: Измаил стал отцом целого народа. Один из его сыновей, Набат, произвел многочисленное потомство. Его наследниками были арабы, сначала кочевавшие по северо-аравийским пустыням, но затем ставшие вести оседлый образ жизни. Страна набатеев простиралась на север от Хиджаза вдоль восточного побережья Красного моря до южных границ Сирии, причем очертания ее были весьма расплывчатыми. Столицей государства был город Петра; на юге современного королевства Иордания еще и сегодня можно лицезреть его развалины.

Охраняя или же грабя караваны, которые медленно, в такт верблюжьим шагам, пересекали их страну, набатеи фактически завладели монополией на торговлю некоторыми важнейшими товарами: миррой, аравийскими пряностями и минеральной смолой с Мертвого моря. Таким образом, за семь веков до нашей эры Петра стала центром торговли между Сирией и северной Аравией, где обязательно останавливались все караваны на пути туда и обратно.

С тех пор как Ионафан, один из Маккавеев, вознамерился укротить набатеев, да только «обломал зубы», все соседние народы трепетали перед ними. Однако в 106 году войска Траяна все-таки покорили Набатейское царство, и с тех пор оно вошло в состав Римской империи под названием «провинция Аравия».

Набатеи теперь уже окончательно стали оседлым народом и занимались исключительно торговлей и земледелием. Последняя деталь и привлекла внимание Абу-Бакра, он же Ибн Вашья, агронома-алхимика родом из Ирака, поселившегося в этих краях в конце IX в. Предки Абу-Бакра были набатеями, поэтому он в совершенстве владел арабским языком и его сирийским диалектом и совершал частые поездки в Багдад и Дамаск, а также долго жил в Египте. Благодаря путешествиям и врожденной любознательности Абу-Бакр приобрел солидные научные познания, которыми и воспользовался при написании трактата о набатейском земледелии; сочинение принесло ученому славу во всем мусульманском мире. Наряду с этим он завоевал среди современников репутацию одного из лучших переводчиков с арамейского на арабский. Дело в том, что набатеи, разговорным языком которых был арабский, в качестве письменного использовали арамейский, или т. н. сирийский диалект. Этим отчасти объясняется тот факт, что соседние народы были очень плохо знакомы с набатейской культурой. И, возможно, именно поэтому арабы, иудеи и сирийцы долгое время считали набатеев неотесанными, невежественными мужланами с очень сомнительными умственными способностями.

Считалось, что они неспособны создать сколько-нибудь серьезный научный труд. В каждую эпоху существовали свои «чукчи», «пошехонцы» и «глуповцы», и имен у них накопилось хоть отбавляй.

В 1Х-Х вв. набатеи были окружены всеобщим презрением. Часто можно было услышать утверждения вроде: «Да он скареднее набатея!», — или того хуже: «Такого мерзавца и среди набатеев еще поискать!», или исподтишка: «Никакой он не араб, а набатей: ничего хорошего от него не жди!» — или просто: «Сам-то он перс, но бабка его набатейка — вот от него и разит за версту!..»

Ибн Вашье, набатею по национальности, часто досаждали подобной клеветой. Обнаружив, что народ его отнюдь не заслуживает всех этих нелестных эпитетов, ученый решил перевести на арабский какой-нибудь из научных трудов своих соплеменников. Тем самым он хотел восстановить справедливость и «заткнуть глотку» клеветникам.

Установив, что набатеи обладают основательными познаниями в области прикладных наук, в частности знакомы с технологией приготовления ядов, Ибн Вашья взялся перевести их сочинения с арамейского на арабский, чтобы с ними могло ознакомиться возможно большее число людей. Ученый намеревался наглядно доказать миру, что набатеи могут мыслить так же тонко и рассуждать так же правильно, как и все другие народы.

Защита и прославление яда

Но почему, желая оправдать оклеветанный народ, ученый избрал именно такое доказательство? Причины неясны, но, возможно, Ибн Вашья полагал, что самым выигрышным козырем будет тема, в которой мало кто разбирается.

«Я вознамерился доказать, — поясняет он, — что этот народ обладает разумом и научным мышлением и воспользовался примером из чрезвычайно тонкой области ядов. Я хотел, чтобы культура и мудрость этого народа получили достойную оценку, а сам он мог извлечь из своей науки необходимую пользу».

За этой пышной риторикой кроется своего рода провокация: воистину, чтобы доказать наличие моральных устоев у того или иного народа, ссылаясь на его знакомство с ядами, нужно обладать изворотливостью софиста! Поневоле приходится говорить главным образом о случаях употребления яда во вред, а не на пользу. Поэтому Ибн Вашья старается соблюдать нравственный пиетет и, описывая различные токсические вещества и их влияние на человеческий организм, тут же указывает на средства, служащие им противоядием.

Ибн Вашья настаивает: эту книгу следует читать для того, чтобы уберечься от яда. Хотя многие негодяи могут использовать приводимые сведения во вред, иметь исчерпывающую информацию по данному вопросу не только не вредно, но даже полезно.

Несмотря на вполне реальные неприятности, которые навлекал на себя наш агроном, он, вероятно, испытывал, подобно своим предшественникам, подспудное влечение к ядам, но предназначал свою книгу исключительно людям «сдержанным, чьи помыслы чисты и кои не дают волю гневу».

Ниже переводчик помещает настоящую апологию ядов.

Яд, по его мнению, — первый помощник завистников. Жертва спокойно выпивает отравленный напиток, и смертоносное зелье незаметно проникает в желудок. То ли дело убивать холодным оружием! Это средство грубое по определению, довольно часто не достигает цели, к тому же иногда обращается против тебя самого. Отравить гораздо проще: ведь у тебя в руках оружие-невидимка, которое бьет без промаха. И чтобы научиться обращаться с ним, совсем не нужно брать уроки фехтования…

Нынешние цари ничем не хуже владык древности: если кто-нибудь препятствует осуществлению их замыслов, они вправе собственноручно устранить помеху. Более того, с помощью яда легче всего сохранять верховную власть и расправляться с соперниками, которые пытаются ее подорвать.

Персы, подобно индийцам, считались асами в области ядов. Они располагали огромным количеством информации, но делились ею главным образом с царями. Ученые из Каса-дана, набатейского караван-сарая, изучили, систематизировали и, возможно даже, проверили опытным путем все эти сведения. Ибн Вашья получил доступ к различным научным трудам о ядах. Один из них он обнаружил в библиотеке старого касаданского книжника Ярбуки, другой — у набатея Си-бьяты. Сибьята, знавший буквально все о свойствах и способах использования корня мандрагоры, был помешан на колдовстве и магии. Поэтому строго научные пассажи в трактате Ибн Вашьи иногда перемежаются волшебным и сверхъестественным, что считалось вполне нормальным: общество неизбежно накладывало отпечаток на образ мыслей набатейских ученых.

Абу-Бакр тщательно законспектировал все эти сочинения и систематизировал полученные сведения. Итогом работы явился сборник смертоносных рецептов: некоторые из внесенных в него снадобий нужно было готовить целых три дня, другие можно состряпать за полчаса. Скрупулезно, словно аптекарь, автор рассортировал все яды по нескольким категориям, в соответствии с духом эпохи.

Сначала перечислены предметы, убивающие одним своим видом; затем — звуки, столь ужасные, «что от них может разорваться сердце, и если даже человек останется жив, то уж наверняка тяжело заболеет». Ниже Ибн Вашья поместил перечень смертоносных запахов, приписав, какое именно действие каждый из них оказывает и как долго его надо нюхать. И напоследок набатейский ученый изложил более двадцати рецептов смертельных пищевых ядов, которые можно подсыпать с равным успехом в еду и питье.

Рядом перечисляются токсические вещества, убивающие при одном лишь прикосновении или «приближении тела».

В большинстве случаев описание яда завершается указанием на вещество, служащее ему противоядием. Эта предосторожность должна была уберечь автора от возможных обвинений: ведь убийца по определению не может оказывать помощь своей жертве, следовательно, человеку, предлагающему яд без противоядия, автоматически приписываются преступные намерения.

Ядовитые животные

Все эти яды ничуть не похожи на те, с которыми мы до сих пор имели дело: их изготавливают в лабораторных условиях, и процесс этот длится иногда неделями. Ученые используют не только токсические вещества в чистом виде, но и яды животного происхождения. В последних природа словно бы сосредоточила все самое ужасное и отвратительное. Набатеи сгружали массу омерзительных тварей на один ужасный ковчег, без возврата уходивший в океан яда, и превращали их в порошки, микстуры и прочие эликсиры смерти.

Вместе с безобидным бобром и встревоженным гекконом в трюм попадали летучая мышь, паук, скорпион и ядовитая змея. Всех нужно было задушить, ужалить, растолочь и высушить. Предварительно с них взимали кожу, кости и рога, а порою и само мясо и добросовестно ждали, пока оно не сгниет. Зверушек обливали всем чем угодно: кровью, молоком и еще одной широко распространенной жидкостью: бычьей, коровьей, вороньей, кошачьей, змеиной, ну и, разумеется, человечьей.

Животные с черной шерсткой считались особенно ядовитыми, а молоко черной кошки, как, впрочем, и черной летучей мыши, ценилось необычайно высоко. Попутно заметим, что вьщоить летучую мышь не так-то просто; набатеи считали это настоящим искусством… Как Ибн Вашья не старался им овладеть, так у него ничего и не вышло.

В нашем сборнике яды животного происхождения, по непонятной причине, отсутствуют, а растительные представлены крайне скупо. И в то же время разложившиеся трупы почитаются важнейшим источником смертоносной силы. Мясо часто оставляли на солнце или же зарывали в навоз (выбирали самый вонючий) до полного разложения. Обычно счет шел на недели: в ослином навозе, который считался наиболее гадостным, мясо держали две недели. Затем навоз оставляли на два месяца «под паром», и только после этого решались использовать его вторично.

При изготовлении яда важную роль играл сосуд. В те времена все металлы считались ядовитыми, но некоторым из них все же отдавали предпочтение. Специалисты рекомендовали использовать ржавое железо, медь, покрытую изрядным слоем яри-медянки, или же свинец, вызывающий сатурнизм. Для того чтобы превратить сырье в продукт, требовалось совершить несколько несложных операций. Если речь шла о зверьке, нужно было тщательно продумать, какому виду смерти его подвергнуть. Вам нужно препарировать змею? Тогда, будьте добры, порежьте ее на кусочки и поместите в сосуд. Грызунов можно бросить в горшок и, плотно его закрыв, подождать, пока они не задохнутся или не умрут от голода или жажды. Это для того, чтобы в трупах скопилось побольше яда. Существовали и другие, более изощренные способы умерщвления; все они были направлены на то, чтобы сделать мясо жертв как можно более токсичным.

Так, например, в чашу помещали трех ласточек, которых перед этим ужалили шершни, или же сажали в медный таз мышонка и скорпиона и ждали, пока они друг друга не убьют. Наконец, заставляли змею ужалить крокодила, из мяса которого затем изготавливали очень сильный яд.

Случалось, зверька откармливали сначала всякой сомнительной снедью, которой ни один нормальный человек есть бы не стал: змее, например, четырнадцать дней подряд давали по мышонку, а затем заточали ее в темницу, где мученица и умирала от жажды.

Когда трупы животных окончательно разлагались, их высушивали и стирали в порошок; полученную приправу иногда смачивали разными жидкостями, а затем снова высушивали. Данную процедуру повторяли, сколько считали нужным. Порою препарат дополнительно сгущали и фильтровали. Конечный продукт высушивали на солнце и на время клали в бутылку…

При изготовлении яда пользовались также некоторыми растениями, главным образом, волчьим корнем, опопанаксом, какой-то душистой смолой и asa foetida с отвратительным запахом. Отравители применяли к тому же алоэ, мирру, молочай, олеандр и морозник.

Из минералов чаще других в ход шли две окиси свинца: сурик и свинцовый глет, сернистая ртуть, киноварь, а также ярь-медянка. Все перечисленные вещества использовались в виде порошка: они только усиливали действие животного яда, который почти всегда оставался основным компонентом.

В своей практике набатеи широко применяли гашиш; в те времена этот наркотик считался веществом безобидным, но стоило лишь добавить его в луковицу нарцисса, которая тоже сама по себе неядовита, и вы становились обладателем грозного яда.

Степень вирулентности можно было корректировать. Например, если в снадобья добавляли немного камфары, то роковое воздействие замедлялось, если же подсыпали шафрана, — наоборот, ускорялось.

Сама процедура приготовления этих действительно или мнимо ядовитых веществ была связана с большим риском. Чтобы не стать первой жертвой своих собственных зелий, лаборант должен соблюдать определенные меры предосторожности.

Опасность существенно повышалась, когда ученый имел дело с ядовитыми запахами и веществами, убивающими при прикосновении. Нужно было взять немного ваты, смочить ее фиалковым маслом или серой амброй и положить в вазу таким образом, чтобы источаемый ею аромат, поднимаясь к ноздрям лаборанта, предохранял от смертоносных испарений. С той же целью можно использовать розовую воду, кувшинковое или вербное масло.

Яды, убивающие одним своим запахом или при прикосновении, считались наиболее коварными, а значит, наиболее действенными. Их можно подсыпать в складки одежды, в оправу перстня, на эфес сабли — да мало ли куда еще!

Остается только догадываться, что за смертельные испарения они излучали: ведь не шла же здесь речь о каком-нибудь токсическом газе вроде сероводорода или угарного; сегодня эти названия известны любому школьнику, но набатеи еще и не подозревали об их существовании. К тому же обычные газообразные яды вызывают удушье только в закрытом помещении, а набатейские убивали на свежем воздухе и в очень малых количествах, как и боевые отравляющие вещества. Смертоносный аромат вызывал головокружение и обморок: жертва теряла сознание, из груди у нее вырывались страшные хрипы, и в тот же день или на следующий человек умирал.

В кольце ядовитых ароматов

Давайте теперь пороемся на полочках адской лаборатории Ибн Вашьи и узнаем, каким способом его предки и современники, десять столетий назад, изготавливали свои смертельные снадобья. Приготовить некоторые из них не составит большого труда, другие же состоят из десятков компонентов. При их соединении необходимо соблюдать строгую последовательность. Вот рецепт одного простенького яда, убивающего своим запахом.

Взять один карат аконита индийского и тщательно измельчить, затем добавить одну крупинку мускуса и серой амбры. Все это перемешать с фиалковым маслом и хорошо размять, чтобы паста лучше приставала. Смазать полученным продуктом веточку алоэ. Смесь мускуса с серой амброй выделяет смертельно ядовитый запах, вызывающий носовое кровотечение и приток жидкости в мозг… Если в яд добавить камфары, жертва проживет еще дня два, если же камфару заменить розовой водой и шафраном и всю смесь подсыпать в еду, то смерть наступит уже через два часа.

Стоит на пахучее вещество побрызгать жасмином или Ranunculus asiaticus, и всякий, кто его понюхает, умрет от носового кровотечения и обезвоживания организма. Готовя этот яд, необходимо прикрывать ноздри кусочком ваты, смоченным в кувшинковом масле.

Обычно душистое растение таким образом влияет на запахи, что тот, кто их вдыхает, начинает испытывать сильный зуд в носу. Человек громко и долго чихает и ощущает растущую тревогу. Затем начинает идти носом кровь, и вскоре наступает смерть. Если же кровотечение затягивается, человек умирает чуть позже — через день, максимум — два.

К токсическим элементам смертельных ароматов, например, крови черного быка или крысы, следует добавлять летучие пахучие вещества, которые должны перебить зловоние. Если яд попадает в нос или в другую часть тела, смерть наступает приблизительно через двенадцать часов. Если же запах через нос проникает в мозг, человеку остается жить вдвое меньше. Чтобы изготовить подобный яд, нужно сначала словить бобра, посадить его в большую стеклянную клетку и запечатать ее глиной, замешанной на голубином помете. Клетку погружают в ослиный навоз и ждут около шести дней, пока тело зверька не разложится. Затем ее вынимают и поливают мочой несовершеннолетнего мальчика. По окончании процедуры бобра снова зарывают в навоз на такое же время, после чего опять вынимают. Чтобы устранить зловоние, сверху на клетку крошат высушенные луковицы нарцисса. Если вонь исчезла, значит, смесь готова. Ее высушивают, старательно разминают и добавляют различные масла и благовонные мази. Полученный яд, проникая в мозг, убивает жертву в течение шести часов; если же пары не поднимаются выше носа, процесс замедляется.

Некоторые растения, например, дикий редис или корни мандрагоры и морозника, могут предохранить от отравления ядовитым запахом и служат ему противоядием. Их корни измельчают и высушивают, а затем посыпают шафраном и кладут в бутылку.

Внимание! Следующее смертельно опасное средство не имеет противоядия!

Нужно взять немного гашиша, «растения, листья которого постоянно шевелятся, даже если в воздухе нет ни ветерка», тщательно измельчить его и обрызгать водой из глубокого колодца, а затем выжать из растения весь сок до последней капли. После этого тонко нарезать и растереть луковицу нарцисса. Жидкость, выжатую из гашиша, вылить на кусочки нарцисса, высушенные на солнце. Произойдет настоящее чудо: два вещества, сами по себе абсолютно безвредные, соединившись, образуют ядовитую смесь!

Произведя ряд манипуляций, ее сливают в свинцовую чашу с крышкой, которую зарывают в землю на четырнадцать дней. После просушки субстрат перемешивают с костями животных и все вместе стирают в порошок. При этом добавляют еще немного мускуса, серой амбры или какой-нибудь другой пахучий компонент, растворенный в масле.

Если вдохнуть пары данного яда, в носу начинается сильный зуд, постепенно распространяющийся по всему лицу. У человека внезапно появляется изжога, и он перестает видеть. Потеряв ориентацию, жертва падает в обморок, через некоторое время приходит в себя, но ее тут же охватывает ужасная тревога. Спасти человека уже невозможно, и в течение двух дней он умирает.

По словам Ибн Вашьи, существует яд со смертоносным запахом, которым можно также опрыскивать кожу. В основе его лежит несколько ароматических субстанций; армяне считают их очень токсичными. При измельчении препарата ни в коем случае нельзя прикасаться к нему голыми руками. В смесь добавляют серу и мышиные останки, все вместе растирают и зарывают на семь дней в ослиный навоз.

Совершив еще несколько манипуляций, получают продукт в виде пилюль, который растворяют в масле или елее.

Самые потрясающие результаты можно получить с помощью особо сложных рецептов. Вот, к примеру, один из них: взять два куска говядины (корова должна быть черного цвета) и одного геккона — большую черную ящерицу, хорошо знакомую набатеям. Мясо поместить в медный сосуд и зарыть в ослиный навоз на четырнадцать дней, чтобы в нем завелись черви.

Ящерицу заключают в другой сосуд, дожидаются, пока она подохнет с голоду, затем высушивают и измельчают, остерегаясь прикасаться к останкам голыми руками.

Как только всю смесь сотрут в порошок, неприятный запах, как по щучьему велению, исчезнет, а в зелье останется только добавить масла или какого-нибудь другого ароматического вещества.

Человек, вдохнувший пары этого яда, начинает ощущать огромную слабость и в конце концов умирает. Если отрава попадает в мозг, смерть наступает в течение шести часов. Как известно, при нагревании пахучие вещества начинают источать гораздо более сильный запах. Нагревая обонятельные яды на огне, можно добиться значительного повышения их токсичности.

Достаточно окропить горячие угли несколькими каплями ядовитого экстракта, и в воздух тотчас поднимутся смертоносные испарения; дым костра с его резким запахом послужит им надежной ширмой.

Можно еще обильно оросить верблюжьей мочой ветки, листья и корни вишни, а потом накормить того же верблюда пирожками с маслом и сушеными финиками и подобрать получившийся навоз. Высушив блюдо на солнце, приправить его asa foetida и прикрыть вишневыми ветками. После этого выкапывают корни тамариска и насыпают на них верблюжьего навоза. Все старательно перемешивают, ну и, естественно, как следует высушивают.

Прежде чем разжечь огонь, лаборант берет кусочек ваты и смачивает его фиалковым маслом, в которое предварительно накрошил камфары, размоченной в розовой воде. Этой ваткой следует прикрывать ноздри, чтобы в нос не попали смертельно ядовитые пары. Они настолько токсичны, что стоит им только проникнуть через носовой хрящ в мозг человека, и смерть неминуемо наступит в течение часа.

Иногда в препарат добавляют останки какого-нибудь совсем уж немыслимого животного.

Следующий рецепт начинается перечислением довольно привычных компонентов, как-то: рыбий жир, стиракс, смола и деготь, которые нужно сначала растереть, а потом высушить. Но затем нам советуют обзавестись трупом крокодила, захлебнувшегося собственной… мочой! Установив факт смерти, несчастную рептилию запихивают в огромный медный сосуд, который зарывают на четырнадцать дней на дне колодца. Полученный препарат варят в кунжутном и фиалковом масле.

В конце концов все перечисленные компоненты тщательно перемешивают и полученную однородную массу варят в верблюжьей моче до полного растворения; затем дают жидкости отстояться. Если теперь оросить несколькими каплями этого экстракта какую-нибудь пылающую поверхность и дать своей жертве подышать выделившимися парами, то она умрет в тот же день.

В следующем обонятельном яде содержится не менее одиннадцати различных компонентов; изготовить его под силу только профессионалу.

В глиняном горшке смешивают человеческую и верблюжью мочу и, растворив в ней серу и карамель, доводят смесь до кипения. В другой горшок насыпают сернистого мышьяка, ромашки, огурцов, наливают бычьей крови и молока летучей мыши и сдабривают все ярь-медянкой и овечьим жировым выпотом Затем из первого горшка сюда выливают серный раствор и всю смесь тщательно кипятят.

На данном этапе следует позаботиться о том, чтобы рядом с лаборантом в чаше находилась вата, смоченная розовой водой с несколькими крупинками камфары; поднимающийся в воздух аромат защитит ноздри от ядовитых паров.

Готовым ядом можно обрызгивать горящие угли и головешки: если выцедившиеся пары осядут кому-нибудь на «слизистую носа», человека уже не спасти. У жертв отравления начинается страшная мигрень с сильнейшими головными болями, от которых человек умирает в тот же день.

Быстрота действия яда в немалой степени зависит от конституции жертвы — от того, преобладает ли в ней влажное или сухое тепло

В последнем случае испарения нужно вдыхать очень долго, чтобы яд проник в самый мозг.

Пищевые яды

Ибн Вашья обнаружил в набатейских текстах более двадцати четырех наименований ядов, которые можно подсыпать в пищу; состоят они из самых различных растительных, животных и минеральных компонентов. Препараты мало отличаются друг от друга по способу приготовления; при этом, однако, между ними, так же, как и среди ядовитых ароматов, принято различать яды быстродействующие и замедленного действия. Первые используются в критических ситуациях, когда отравителю дорога каждая минута. Яды второго типа дают возможность вовремя скрыться, не вызывая никаких подозрений. С помощью специальных ускоряющих и замедляющих компонентов убийца мог управлять сроком действия яда, сообразуясь с собственными целями.

Способ приготовления снадобья, которое Ибн Вашья поместил на втором месте, может служить ярким примером изощренного мастерства набатейских химиков. Сначала ловят мышонка и скорпиона и сажают их вместе в один медный тазик. Скорпион набрасывается на мышь и жалит ее; мышь защищается и кусает скорпиона. Когда оба бойца издохнут, скорпиона выбрасывают, а мышь кладут в свинцовую чашку с крышкой. Затем растирают листья молочая, лавра, алоэ, морозника, опопанакса и горчицы и присыпают ими зверька. Чашку зарывают во влажную нору глубиною в три-четыре локтя на две недели. За это время мясо полностью разлагается, и в нем образуются различные ядовитые вещества. Мышиные останки старательно измельчают и растирают до тех пор, пока головку нельзя будет отличить от лапок. В препарат добавляют немного шафрана и все тщательно перемешивают.

Если вы подсыплете всего лишь несколько крупинок этого снадобья в еду или питье своего врага, то навсегда отнимете у него охоту жить. Впрочем, не так уж и долго останется бедолаге мучиться: какой-то денек, может — два.

Существует еще один вариант приготовления указанного яда, впервые описанный набатеем Китьяной аль-Нахрабуки:

Скорпиона точно так же выбрасывают, а мышь кладут в чашку, но при этом берут изрядное количество опия, морозника черного, семена болиголова и мозг угря, зарытого перед этим на две недели на дне колодца и успевшего уже разложиться…

Мышь хорошо перетирают и смешивают со всеми этими специями. Насыпают сверху шафрана и снова все очень тщательно перемешивают.

Теперь бросьте крохотную крупицу снадобья в питье, и человек, который его выпьет, умрет в тот же день, если только своевременно не примет противоядия.

Следующий яд сможет приготовить любой отравитель-самоучка. Нужно просто словить ящерицу (в доме их пруд пруди — бегают-охотятся за мушками и комарами) и зеленых мух с длинными лапками — из тех, что любят ползать по огурцам. Посадить ящерицу вместе с мухами в бутылку с широким горлышком и налить в нее оливкового масла. Бутылку плотно закрыть пробкой, повесить на кухне и подождать, пока ее обитатели полностью растворятся в масле. Потом трясти бутылку три дня подряд и наконец зарыть в яму, выложенную ослиным навозом. Через две недели сосуд выкапывают; если жидкость стала темно-синего цвета, значит, яд готов к употреблению. Одного грамма зелья вполне достаточно, чтобы убить человека среднего телосложения.

В завершение Ибн Вашья приводит рецепт самого грозного яда, против которого не существует противоядия. Цари, разбойники и мятежники хранят его в оправе своих перстней, а приготовление снадобья ужасно напоминает готовку дичи:

Сначала ловят крайне редкостную змею, обитающую в пустыне: длинную и тонкую, с заостренной головкой. Она живет в пустынных, засушливых местах, где нет ни травинки, и постоянно страдает от жажды. Ее зовут «голубоглазой змеей». Эту узницу кладут в медный сосуд, который ставят в недоступном месте.

Затем собирают мелкий лук-порей, растущий в песке, и насыпают на него сверху белого и черного перца и высушенного молочая. Все это замешивают на крокодильем жиру, а если такового под рукой не окажется, — на бальзамическом масле или имбирном вине.

Смесь хорошо растирают и придают ей форму аппетитного жаркого. Прежде чем кормить этим блюдом змею, должно смазать ладони тыквенным или кувшинковым маслом, чтобы не оказаться жертвой своей же пленницы. В медный сосуд ежедневно опускают два-три лакомых кусочка.

Кормежка продолжается как минимум сорок два дня, после чего сосуд выставляют на солнце, пока змея не сдохнет с голоду.

Труп кладут в медный таз, наполненный молочайным вином. Затем рептилию старательно измельчают и полученный субстрат тщательно растворяют в вине. Препарат разогревают на древесном угле или, в крайнем случае, на коровьем навозе. Маринованное мясо должно полностью разложиться, а куски, на которые оно распадется, — хорошо пропитаться вином.

Охлажденную смесь процеживают и сливают в бутылку, куда насыпают черного и белого перца, а также шафрана. Затем снадобье выставляют на солнце, и оно бродит в течение сорока двух дней. Один-два грамма вещества вызывают сильную жажду и жжение в горле, характерное для ангины. Смерть наступает исключительно быстро — в течение получаса. Этот яд предназначается, в первую очередь, тем, кто не хочет сдаваться врагу живым.

В качестве противоядия

Убийца, равно как и врач, обязаны моментально распознавать симптомы отравления; ведь если время очень часто работает на отравителя, по отношению к жертве оно проявляет неумолимую жестокость. Яд начинает действовать не сразу, благодаря чему преступник успевает скрыться, но медик обязан как можно скорее установить причину внезапного недомогания.

Современники Ибн Вашьи в первую очередь обращали внимание на лицо жертвы, которое расцвечивалось поочередно всеми цветами радуги и наконец становилось мертвенно-бледным. Затем пациента охватывали тревога и смятение, часто сопровождавшиеся сильным сердцебиением.

На поздней стадии проявлялись несомненные признаки отравления: человека бросало в дрожь, он обливался поминутно то холодным, то горячим потом, чувствовал вялость, апатию и огромную усталость. Случалось, больной разражался беспричинным, неудержимым смехом, а мысли его все больше и больше путались. Наконец, у жертвы пересыхало во рту, она совершала бессмысленные движения и лязгала зубами.

Вслед за этим, если человек не принимал соответствующее противоядие, неизбежно наступала смерть.

По счастью, для каждого конкретного яда существовало свое нейтрализующее средство; препараты эти, однако, в некоторых случаях не действовали, например, если в воздухе кружились ядовитые пары.

В сущности, наиболее эффективное средство борьбы с ядом состояло в том, чтобы немедленно вывести токсическое вещество из организма.

При этом использовались различные вещества: молоко (его антитоксические свойства в ту пору были уже хорошо известны), уксус, теплая вода, пиво или оксимель — специальная микстура из воды, меда и уксуса. Прежде чем перейти к следующему этапу лечения, в микстуру часто добавляли по несколько грамм специфического антидота.

Когда из организма выводили большую часть отравы, больной принимал крупную дозу противоядия. При необходимости ему не давали уснуть до самого выздоровления. По завершении лечения больному обычно полагалось осушить целый стакан сидра или вина (разумеется, высшего качества).

В основе противоядия почти всегда лежали семена, листья или корни. Главным образом использовались семена клевера, эндивия, майорана, лавра, шалфея, базилика и тмина всех цветов.

Считалось, что савойская капуста, цикламен и салат-латук обладают особыми свойствами, а такие растения, как белена, дикий чеснок, алоэ и мак, целебные свойства которых известны каждому, входили в состав практически всех противоядий.

Одно из них состояло из двух десятков различных компонентов и использовалось при отравлении чрезвычайно токсичным четырнадцатым ядом, который цари носили в оправе перстня. Нескольких его крупиц с головой хватало, чтобы убить кого угодно в течение тридцати минут. Мало того, яд убивал не только при попадании в рот, но и при прикосновении к нему любой частью тела. Так что количество ингредиентов вполне соответствовало масштабу опасности!

Противоядием служил барбинах — разновидность сочного портулака. Это наркотик, который часто используют при тошноте и повышении давления. К нему добавляли семена цикламена, базилика, эндивия, клещевины, повилики, лимона, белены и крапивы; оба последних растения обладают смягчающими и мочегонными свойствами. Кроме этого, брали еще сухие листья эндивия и салата-латука, а также опийный экстракт и выжимку из испанского козельца. Все сдабривали соком акации и красной розы, полученным со среза стебля, корицей, чистейшей миррой, лишайником и наконец диким имбирем. Растения тщательно измельчали и отставляли, чтобы они перебродили. Затем все заливали очищенным медом и варили шесть часов на медленном огне. Лекарственные вещества полностью растворялись в меде, и в него добавляли под конец вина среднего качества.

Препарат снова ставили на огонь и выпаривали до тех пор, пока все вино не улетучивалось, а на дне сосуда не оставалась липкая масса. Когда полученное средство остывало, его помещали в глиняную вазу. Принимать противоядие можно только после того, как больного вырвет и большая часть яда уйдет из организма.

Напрашивается вопрос, каково истинное значение всех этих адских рецептов, которые с таким нескрываемым удовольствием описывает набатейский агроном? Прежде всего необходимо установить, о ядах ли идет речь на самом деле. Изготовление подобных веществ является длинной и сложной процедурой; они состоят из редкостных, порою диковинных компонентов, которые очень трудно раздобыть. Дилетанту здесь делать нечего, только немногие посвященные в силах овладеть тайнами мастерства. После приготовления столь сложной смеси всегда могут остаться компрометирующие улики, а содержащийся в этих веществах яд животного происхождения убивает только через заражение всего организма, и, следовательно, действие его по необходимости является замедленным.

На самом деле речь здесь идет о «мнимо-подлинных», другими словами, бутафорских ядах, теоретически обладающих всеми свойствами, необходимыми для того, чтобы отправить приличного человека на тот свет, если, конечно, он согласится их принять вовнутрь… Исполнение последнего условия весьма проблематично, потому что вкус и запах у всех описанных микстур был, надо полагать, чудовищный. И если даже силой запихнуть жертве в глотку какое-нибудь из этих блюд, весьма вероятно, что жертва его попросту выплюнет или ее вырвет. Гораздо проще было бы воспользоваться одним из растительных ядов, например, волчьим корнем, тем более что он гораздо сильнее и применяли его уже в те далекие времена довольно широко.

Неужто же Ибн Вашья попросту написал шуточную книжицу сомнительного вкуса (чтобы не сказать больше)? А может, он преследовал конкретные цели, которые прояснятся, если мы приглядимся к самой личности ученого?

На этот вопрос можно ответить двояко. Во-первых, дать эстетическую оценку произведению набатейского писателя. Его труд был написан в эпоху расцвета арабской поэзии: достаточно назвать имена аль-Мутанабби и аль-Маарри, слава которых переросла их эпоху, исключительно богатую талантами. Вся литература того времени, включая историческую, была овеяна ореолом ирреального и фантастического. Книга о ядах не сумела стать исключением из общего правила.

Возможно и объяснение политического порядка. Книги подобного рода были доступны отнюдь не всем; они специально предназначались для владык и царей и вообще для всех, кто обладал реальной властью. Сильные мира сего считали яд своим надежным молчаливым союзником, который самостоятельно решал многие вопросы деликатного свойства. Он всегда оставался под рукой, и всякий, кто был с ним на короткой ноге, мог тем самым себя от него обезопасить. Исчерпывающий труд по данному вопросу, снабженный оправдательным списком противоядий, пришелся бы весьма кстати. Ну а критический разбор очевидных недостатков и серьезный, научный анализ — все это было не в духе времени.

Порою скрупулезнейшие описания набатейских ядов приводят нашего современника в замешательство· уж очень они напоминают психоаналитическое исследование неких малоизвестных форм «маниакального психоза» Тем не менее, эта книга является документом оригинальной паранаучной культуры. Она возникла на пересечении естествознания, алхимии и эзотерической медицины и явилась плодом колоссальной работы по сохранению древнего знания. Имена многих греков, александрийцев, индийцев и персов вошли в историю только благодаря потрясающей эрудиции Ибн Вашьи. Воздадим же должное мастеру-отравителю, а в его лице и Джабиру Персу, Маймониду из Кордовы, аль-Кинди из Багдада и Куста Луке, собирателям и переводчикам древних текстов. Эти надежные хранители памяти человечества внесли свой неоценимый вклад в тот духовный подъем, которым был охвачен весь мусульманский мир на исходе первого тысячелетия.

Глава IV

ПОСЛЕДНИЕ ОРДАЛИИ

Испытание тали

На земле сидел голый человек. Шаман, положив руку ему на макушку, хриплым, монотонным голосом повторял заклинание:

Внимай! Внимай! Внимай!

Райниманаманго!

Проверяешь и пытаешь

ты — округлое яйцо

совершенное, как бог

Безухий

и слышишь

Безустый

и кличешь

Внимай! Внимай! Внимай!

О Райниманаманго!

В какие века, на каких еще языках звучала эта магическая формула? На скольких людей накликала она смерть? Никому не дано знать.

Буайе, в то время молодой врач из когорты колониальных чиновников, воодушевленных благородной идеей своей миссии, услышал, как звучит это заклятие на языке балантов, проживающих на юге Сенегала.

Во время служебной поездки на черный континент ученый совершил множество открытий в области медицины и неожиданно для себя стал свидетелем и чуть ли не участником одного грозного африканского ритуала.

В Казамансе, на этой благословенной земле богов, ставшей теперь раем для туристов, проживали вместе три различных этнических группы: диола, мандинги и баланты. В драматических событиях, оставивших столь глубокий след в памяти Буайе, принимали участие только последние. О них-то и пойдет речь.

Непрерывный грохот там-тамов, в течение нескольких дней оглашавший джунгли, привлек внимание ученого. Бесконечные рокочущие призывы и отклики, очевидно, возвещали о каком-то исключительном событии, которое должно было вот-вот произойти. Мужчины всех возрастов, женщины и даже маленькие дети с готовностью откликались на зов и спешили к таинственному месту сбора.

Вместе с людьми шли козы, быки и поросята; их должны были заколоть по окончании церемонии. Казалось, туземцы собирались достойно отпраздновать большую победу. Так какое же важное событие стало причиной всех этих перемещений? Вскоре Буайе получил ответ: он стал первым европейцем, которому посчастливилось лично присутствовать на чудовищном испытании тали. Сотни балантов сошлись сюда из разных уголков Сенегала, чтобы умереть на глазах у врача! И наш почтенный эскулап не в силах был предотвратить трагедию: его даже никто не слушал, потому что слово держал яд. Целую неделю там-тамы сзывали по ночам балантов на дикарский праздник; под самым носом у властей разворачивалось потрясающее по жестокости действо, мрачный пережиток прошлых веков. На несколько часов Буайе проник в святая святых африканских обычаев. Став свидетелем одной из последних ордалий, он смог оценить, какое влияние в силах оказать яд на жизнь целой нации.

Баланты подвержены всем человеческим напастям: смерти, болезням и множеству мелких и крупных драм, из которых складывается наша повседневная жизнь. Но сами африканцы считают, что беды, обрушивающиеся на голову им самим или их близким, не отвечают естественному ходу вещей. Смерть, например, никогда не является случайностью, ее вызывают колдуны, которые во время болезни и даже после смерти питаются мясом жертвы. Чародеи скрываются в толпе честных людей и принимают их облик, чтобы тем легче было обмануть несчастных. Для колдунов смысл жизни заключается в том, чтобы причинить племени как можно больше зла. Все бедствия, которым подвергается деревня и прилегающие хутора, — это их рук дело. Распознать колдуна очень трудно, ведь внешность у него вполне человеческая. Разоблачить его можно только хитростью, и как только удастся вывести негодяя на чистую воду, нужно его тотчас уничтожить.

К счастью, существуют яды, с помощью которых можно не только изобличить колдуна, но и убить его.

Поскольку эти зловредные существа обыкновенно питаются человеческим мясом и, подобно вампирам, пьют кровь, яд можно подмешать в человеческие останки, и колдун преспокойненько их съест…

Обычные же люди, не имеющие ничего общего со злосчастными выродками и ни разу не пробовавшие человеческого мяса, не смогут проглотить яд. Их желудок и даже все тело отвергнет омерзительную и вредоносную микстуру. Они извергнут отраву и тем самым спасутся.

Буайе присутствовал на приготовлениях к церемонии, а затем собственными глазами видел, как все сборище балантов ело яд.

В сущности, испытание проводилось для того, чтобы изобличить тайных колдунов и избавить общество от их пагубного влияния. И горе тем несчастным, которые попытались бы уклониться от процедуры. От них тотчас же отрекались члены семьи, все вещи у них изымались, бедняг прогоняли из племени, и изгнанникам ничего другого не оставалось, как бежать побыстрее да подальше, даже не надеясь когда-нибудь вернуться.

Токсическую основу для своего яда баланты добывают из коры чрезвычайно твердого дерева, которое якобы не горит в огне. Полученную эссенцию очень долго настаивают, пока она не превратится в «красную воду». Затем в нее подсыпают порошок из высушенных и измельченных человеческих останков, мозга, сердца, печени и желчи. Эти малопривлекательные предметы извлекаются из трупов тех сограждан, которые по результатам предыдущей ордалии оказались ненавистными колдунами.

Останки долго высушивают на солнце и прячут на время, а затем растирают в порошок. В нем содержится некий элемент, помогающий определить, имеет испытуемый отношение к нечистой силе или нет. А сам тали, добываемый из коры, баланты считают простым катализатором.

Шаман из племени диола, которого назначает вождь деревни, обязан сначала изготовить, а затем раздать испытательный яд тали. За свои труды этот властелин смерти получает многочисленные подарки от будущих жертв.

Вождь диола, назначающий шамана, тоже получает подарки, равно как и вождь какой-нибудь другой деревни мандингов или диола, пускай даже он и не принимает никакого участия в приготовлениях. Непосредственных участников церемонии все время держат в стороне, но при этом взимают с них довольно внушительный взнос — в 1895 году он составлял около трех золотых франков за дозу тали. Для бедных балантов это была неслыханная сумма, поэтому неимущие туземцы ходили попрошайничать в соседние деревни или нанимались на работу к «бледнолицым». Чаще всего, однако, за тали платили натуральными продуктами: рисом, тканями или скотом. В последнем случае несколько человек объединялись и сообща жертвовали одним животным.

По мере приближения церемонии жителей деревни охватывало огромное волнение: то, что должно было произойти, касалось всех без исключения — мужчин, стариков и даже женщин с грудными младенцами. К месту сбора стекались десятки, сотни людей; они вели за собой жертвенных животных. Пить могли все, да что там, это просто вменялось в обязанность! Некоторые из присутствующих казались поразительно спокойными; дело в том, что они уже не раз и, разумеется, с честью выдерживали испытание и поэтому считали свою жизнь вне опасности. Чего, впрочем, не скажешь о новичках, с каждой минутой становившихся все более раздраженными — тревога росла. В толпе можно было заметить ребятишек лет десяти, собиравшихся принять яд вместе с родителями.

Несмотря на это, все были почти уверены, что останутся невредимы, потому что считали себя добрыми балантами, не способными никому причинить зла.

Колониальные власти запрещали и сурово пресекали испытание ядом тали, но обычай все же оказался сильнее предписаний, приходивших из городов. Туземцы, к тому же, полагали, что официальные лица ничего не смыслят в колдовстве, а их законы только нарушают естественный порядок вещей…

Так, одна молодая балантка, несколько лет находившаяся в услужении у «бледнолицых», узнав о том, что ее родители собираются пройти испытание тали, попросила у своих хозяев разрешения участвовать вместе с родными в этом увлекательном мероприятии.

Молодая девушка, давным-давно уехавшая из родной деревни, все еще берегла в памяти традиции своего племени. Ей, конечно же, отказали, но зов тали оказался сильнее; она сумела обмануть бдительность хозяев и пробила дыру в соломенной крыше хижины, в которую служанку из предосторожности заперли. Так ей удалось сбежать к родителям и выпить вместе с ними яда.

Перед началом испытания жители деревни и их родственники становились в большой круг, в центре которого стоял шаман. Люди по очереди подходили и складывали перед ним приготовленные подарки и подношения. По этому случаю диола облачался в парадную одежду, увешанную амулетами, а шею и руки украшал ожерельями и медными браслетами.

У ног шамана стояла большая бутылочная тыква с ядом; каждый из участников получал свою долю. Выпив тали, балант убегал в чащу и садился в ожидании под деревом.

Все, кого тотчас же начинало тошнить и рвать, вполне могли рассчитывать на спасение, и таких было большинство. Туземцы, не сумевшие сразу же избавиться от яда, умирали спустя несколько часов.

Все эти мертвые и умирающие превращались в глазах тех, кто уцелел, в колдунов. Если у кого-нибудь из участников во время предыдущей ордалии погиб родственник, сгорело добро или еще какое несчастье приключилось, все свое отчаяние, гнев и злобу он изливал на этих жертв. «Колдунов» яростно поносили и даже иногда били.

Отравленных бедняг клеймили позором, раздевали и бросали на съедение гиенам и грифам.

Туземцы, для которых ордалия прошла благополучно, наоборот, считали себя победителями. Они с песнями возвращались в свои деревни, а там-тамы неистово выбивали ритм праздничных песнопений.

Однако, перед тем как разойтись, уцелевшие участники закалывали приведенную с собой скотину и устраивали грандиозное пиршество с обильными возлияниями, а шамана в очередной раз заваливали подарками.

Многие из тех, кто остался жив, порою узнавали среди разбросанных по джунглям трупов своих родственников, нередко очень близких. Теперь эти бедняги становились для них не просто посторонними людьми, а настоящими врагами. Посудите сами: в человеческую оболочку забрался колдун-людоед, собиравшийся сожрать всю их семью!

Буайе присутствовал и на других ордалиях — в Африке в конце прошлого века они были обычным делом. По подсчетам ученого, во время испытаний вымирала четвертая часть населения.

Правосудие из глубины веков

Ордалии, истоки которых теряются в глубине веков, нельзя назвать специфически африканским явлением. Такого рода суды практиковались самыми различными этническими группами и принимали самые разнообразные формы. И европейские народы на этот раз не составили исключения: к Божьим судам они прибегали аж до середины Средневековья.

Общество, медленно приближавшееся к идеалу справедливости, волей-неволей должно было пройти этап ордалий. С юридической точки зрения все это пока еще было детским лепетом. Но уже один тот факт, что люди пытались разрешать тяжбы не только грубой силой, явился важным шагом на пути к правовому обществу.

До этого право всегда оставалось за сильным; ордалия покончила со старым принципом и заменила его более возвышенным правилом. Оно тоже сводилось к испытанию силой, но на сей раз не человеческой, а божественной.

Суд теперь вершил сам Бог, призиравший безвинного и наказывавший виновного. Это было выражением имманентного правосудия, которое могло принимать различные формы, но почти всегда предпочитало самые жестокие. Главное, чтобы истина восторжествовала.

Испытания ядом, огнем, кипятком и раскаленным железом подходят под определение Божьего суда.

На Западе очень высоко ценили судебные поединки, когда каждая из тяжущихся сторон избирала своего представителя, который с помощью силы должен был доказать свою правоту. Эти способы выявления истины, известные еще со времен гладиаторских боев и цирковых сражений, позднее превратились в турниры и перестали решать вопросы правосудия.

Тем не менее, вначале единоборства были вполне узаконенной процедурой. Германский закон, к примеру, признавал их официально, специально оговаривая, что «эта форма поединка считается приемлемой, если предметом тяжбы выступают угодья, виноградники или деньги. В споре следует избегать взаимных оскорблений и, избрав двух человек для поединка, решить исход дела».

Испытание ядом в Европе почти не применяли. Вероятно, это связано с тем, что у европейцев тогда еще не было подходящего токсического вещества. Зато они практиковали весьма любопытную процедуру испытания хлебом и сыром, которую, вероятно, позаимствовали у александрийцев, использовавших ее еще во II в. Подсудимого подводили к алтарю и заставляли съесть немного хлеба и сыра… Если человек был виновен, Бог посылал одного из своих ангелов, и когда тот хватал испытуемого за горло, кусок застревал у бедняги во рту!..

Испытание раскаленным железом в различных формах практиковали повсеместно. Чаще всего обвиняемый должен был взять голой рукой докрасна нагретый предмет и немного пронести его. В Индии человека заставляли проделать с железом в руке семь шагов или пересечь несколько кругов, нарисованных на земле. После этого руки обвиняемого тщательно осматривали и, если обнаруживали следы ожогов, считали его виновным.

Скандинавский закон предусматривал девять шагов с раскаленным железом в руке, а англосаксонский устанавливал оптимальный вес железного бруска: вначале это был один фунт, а через некоторое время уже три.

Раскаленное железо часто заменяли кипящей водой или маслом и даже расплавленным свинцом. В первом случае испытуемый должен был вынуть голой рукой более или менее тяжелый предмет, лежащий на дне котелка с кипящей водой. Если рука не обваривалась, подсудимого объявляли невиновным.

В 1215 году в Страсбурге несколько человек, подозреваемых в ереси, подверглись испытанию раскаленным железом; вина их была доказана, и несчастных приговорили к сожжению на костре. Когда осужденных вели к месту казни, священник неоднократно призывал их покаяться. И тут у одного из еретиков внезапно сошел с руки след от ожога. То был знак Господнего благоволения, и приговоренного тотчас же отпустили на волю.

В средневековой Англии и Германии широко практиковалась и другая форма ордалии: обвиняемый должен был пройти босиком по девяти лемехам плуга. Мать Эдуарда Исповедника была подвергнута этому испытанию и выдержала его с честью.

В Европе получил распространение суд холодной водой. Процедура была совсем несложной: подсудимого крепко связывали, чтобы он не мог пошевелить ни рукой ни ногой, а затем бросали в воду. Если бедняга всплывал на поверхность, его считали виновным, если же, наоборот, уходил на дно, вина снималась. Считалось, что вода всегда готова принять доброго христианина и отвергает виновного. Это испытание представляло, однако, несомненную опасность для невинного, который мог попросту утонуть. Вот почему в IX в. архиепископ города Реймса Гинкмар решил смягчить пытку. Он приказал привязывать всех обвиняемых веревкой, чтобы в случае, если человек пойдет ко дну, его можно было вытащить, пока он еще не «нахлебался воды».

В Европе этому испытанию долгое время подвергали лиц, подозреваемых в колдовстве.

В связи с магическим характером ордалий, их отправлением заведовали жрецы. Ведь священническое сословие поддерживало самое тесное общение с божественными силами, которые и выступали в роли верховных судей.

Церковь, расширявшая духовное и светское влияние на Европу, естественно, должна была взять этот глубоко укоренившийся обычай под свой контроль. Клирики понимали, что чисто запретительными мерами действовать здесь нельзя, и стали постепенно вносить в языческую, по их мнению, процедуру различные поправки, пытаясь лишить суд волшебного ореола.

Таким образом, ордалия становилась своеобразным вопросом, заданным Провидению; силы небесные оказывали непосредственное влияние на исход поединка или испытания, завершавшегося торжеством божественной справедливости. Епископы же, со своей стороны, в меру сил боролись с жестокостью и произволом во время судов.

Во второй половине XII в. папа Александр III запретил испытания кипящей водой и раскаленным железом и даже судебные поединки. И наконец, на четвертом Латеранском соборе папа Иннокентий III наложил недвусмысленный запрет на все виды ордалий за исключением судебных поединков.

«Никто не имеет права благословлять или освящать испытание теплой или холодной водой или раскаленным железом». Несмотря на то, что запреты следовали один за другим, ордалии так прочно укрепились в средневековом быту, что уже через двенадцать лет, в Трире, на вселенском соборе, раздались голоса в их защиту.

Упорство, с каким сторонники старины отстаивали свою точку зрения, навело на мысль, что с пережитком нельзя бороться одними запретами. Встала необходимость связать ордалию с ветхозаветной идеей карающего Бога, который один в силах оправдать невинного и наказать виновного.

Таким образом, основным средством арийского правосудия становился судебный поединок, но участвовать в нем могла лишь малая часть населения — граждане, обладавшие правом принимать присягу. Но подавляющее большинство подсудных составляли рабы, незаконнорожденные, иноземцы в самом широком смысле этого слова, а также женщины. Никто из них не имел права сражаться на судебном поединке и тем более выставлять кого-либо вместо себя. И кроме того, они не могли принимать присягу.

Само собой разумеется, эту громадную юридическую брешь необходимо было чем-то заполнить. И в то время как полноправные граждане могли выступать в роли как истцов, так и свидетелей, огромную массу бесправных людей приходилось подвергать суровому испытанию и вопрошать о них самого Бога!

Юридический вакуум, образовавшийся в связи с запрещением ордалий, повлек за собой изобретение нового вида расследования. Так в XII в. возникло предварительное следствие, которое со временем нередко стали заменять пыткой.

Инквизиторы, естественно, частенько злоупотребляли этой процедурой, и только незадолго до Великой французской революции от пыток окончательно отказались.

Истина в… яде

В Азии и, в еще большей степени, в Африке ордалии как средство выявления истины использовались на протяжении многих веков. Все дело в том, что в данных регионах, в отличие от Европы, имеется огромное множество доступных, сильнодействующих ядов природного происхождения. Вероятно, отрава больше подходит для судебного испытания, чем кипящее масло или раскаленное железо. Попробуйте-ка провести судей, если вам кладут в руку кусок нагретого докрасна металла или заставляют окунуться в бассейн с кипящей водой! А вот яд, изготавливаемый из семян, коры и корней, можно по желанию сделать более или менее токсичным.

Результат испытания железом или водой очевиден, и решение судей обжалованию не подлежит. Другое дело, когда применяют яд: мнения нередко расходятся, и возникает масса сомнений. Сам приговор и его исполнение как бы сливаются в одно целое и при этом утрачивают всю свою категоричность. Точно установить, виновен или невиновен подсудимый, очень трудно, поскольку сопротивляемость яду в огромной степени зависит от телосложения и здоровья человека. Кроме того, мастер-отравитель имеет право увеличить или уменьшить дозу по собственному усмотрению, причем публика ему и слова не скажет.

Таким образом, руководители этих странных церемоний обладали безраздельной властью над подсудимыми. Изначально данная процедура рассматривалась как магическое действо, и поэтому все участники свято верили в непогрешимость суда и не боялись подвергнуться испытанию. Многие восторженно заклинали хтоническое божество, по их представлениям, обитавшее в яде, и, не задумываясь, проглатывали зелье.

«О яд! О сын Брамы! Истинный и справедливый! Сними с меня это тяжкое обвинение и, ежели я сказал правду, стань для меня истинным нектаром!»

В Азии, главным образом, в Индии, брахманическая вера всячески поощряла употребление отвара из волчьего корня, ну а в черной Африке и на Мадагаскаре отравителям было настоящее раздолье. Яд считался неотъемлемой частью жизни общества на индивидуальном и общинном уровне; эта система распалась только с приходом белых. Колониальные власти тотчас же запретили судебное испытание ядом, и туземцам сперва приходилось прятаться в чаще тропического леса, а затем существенно видоизменить весь ритуал.

Ордалии широко использовались для разрешения уголовных дел, в которых судилось не более двух-трех сторон.

Многие из подобных разбирательств ставили в тупик европейцев и, в частности, колониальное правосудие.

В 1925 году как минимум четырех человек обвинили в смерти младенца, умершего в результате болезни. Двух подсудимых приговорили к испытанию ядом, одна из них погибла. Колониальные власти поспешили вмешаться, чтобы с грехом пополам уладить дело.

Ребенок, явившийся предметом тяжбы, уже довольно долгое время болел, и состояние его здоровья неуклонно ухудшалось. Тогда отец ребенка позвал колдуна, чтобы он прояснил ситуацию и поведал, кто навлек беду на сына. Шаман вошел в хижину; в ней горел огонь. Внимательно присмотревшись к пламени, колдун высыпал в костер таинственный порошок. Дрова запылали еще ярче, а колдун напрягся и сосредоточился, словно бы ему предстало видение. Наконец кудесник вышел из священного оцепенения и глухим голосом отчетливо произнес два слова — Рагайетто и Ясиманджи. Это были имена соседок и хороших знакомых, якобы плясавших в языках пламени перед мысленным взором шамана.

Сомнений не оставалось: именно Рагайетто и Ясиманджи виноваты в несчастьях сына. Они занимались «черевным колдовством» и страшно хотели навести порчу на малыша. Насланная ими тяжелая болезнь прямо-таки извела мальчика. Мать тотчас же разыскала обеих женщин. Поведав колдуньям об откровениях шамана, мать велела им явиться к ложу сына и снять порчу. Обе женщины внимательно ее выслушали, но одна лишь Рагайетто явилась с водой для ритуального окропления и произнесла следующее заклинание: «Если болезнь наслала я, если злодейка Ликуду — я, да выздоровеешь еще сегодня, ибо не хочу тебе зла…»

Сказанные слова не произвели никакого эффекта, и мать решила, что колдуньей является Ясиманджи, которая сидит в своей хижине и накликает порчу на ребенка. Мать повторно и на этот раз прилюдно произнесла обвинение. Это было очень серьезным шагом, обрекавшим не только Ясиманджи, но и ее мужа на публичное преследование.

Снять всенародное проклятие могла только ордалия. Если бы супруги отказались от испытания, то тем самым признали бы себя виновными. Так что муж подобру-поздорову ушел в джунгли за корой ядовитого дерева гунда, а затем созвал односельчан. В их присутствии он приготовил ядовитый напиток и тотчас же выпил его вместе с женой. Вскоре мужа начали сотрясать приступы рвоты, так что большую часть яда ему удалось извергнуть наружу. А несчастная Ясиманджи умерла в ужасных муках. Так рассудил яд.

Само собою разумеется, колониальные судьи, столкнувшись с новым конкурентом — ядом, не знали, как лучше поступить. Можно ли осуждать людей, гораздо более склонных следовать традициям предков, нежели подчиняться чуждым западным законам? Шамана, оказавшегося на скамье подсудимых, судья спросил: признает ли он факт злоупотребления своим особым положением и нравственным авторитетом? Колдун искусно отвел обвинение: он, видите ли, никому не приказывал есть яд, об этом и речи не было, а просто увидел в языках пламени силуэты мужчины и двух женщин, которые, как ему показалось, ели мясо умирающего ребенка. И потом, оба супруга по своей воле решили пойти на испытание.

Охота на ведьм

Улаживать запутанные дела с помощью яда у туземцев черной Африки, восточной и западной ее частей, было обычным делом. Внутри некоторых племен существовали даже своего рода тайные общества, члены которых занимались охотой на ведьм.

Получив извещение о чьей-либо смерти, несколько членов секты забирались в чащу леса и, сговорившись, начинали дудеть в бамбуковые флейты, издававшие заунывный, зловещий звук. Для остальных членов этот концерт служил сигналом к наступлению. Охотники на ведьм врывались в хижины односельчан, подозреваемых в колдовстве, выволакивали их наружу и, притащив в условленное место, насильно поили специально приготовленным ядом.

Случалось, обвиняемого предавали общественному суду. Собрание туземцев оказывало на жертву огромное моральное давление, стараясь выдавить из нее чистосердечное признание. Классический судебный механизм, блестяще использованный на больших политических процессах в Восточной Европе, срабатывал великолепно: обвиняемый становился своим собственным обвинителем. Доведенный до отчаяния непрерывным кошмаром, человек начинал видеть в испытании ядом настоящее избавление.

В связи с этим кое-кто даже стал рассматривать африканскую ордалию как сложнейшую психологическую драму; по сути дела, ее главное действующее лицо, играя одновременно активную и пассивную роль, проходит сеанс психотерапии, часто выливающийся в подлинную трагедию.

В случае, описанном Буайе, ее виновниками становились сами мертвые.

В действительности, речь здесь по преимуществу идет не о физическом насилии, а об общественно-психологическом давлении, вынуждающем жертву признать себя виновной со всеми вытекающими трагическими последствиями, только бы вырваться из этого ада.

Индивидуальная ордалия обычно завершается тем, что человек, выступающий в роли судьи, вождь деревни или царек, ежели таковой имеется, оглашает решение суда. У некоторых племен ордалия по личному почину запрещена и приравнивается к преступлению; ведь в подобных случаях испытуемый ставит под сомнение верховную власть, которая одна вправе присуждать к ордалии. А перед высшим авторитетом, произвольно принимающим те или иные решения, все заранее должны трепетать.

Если вас объявили колдуном, неважно, кем вы были до этого. С момента разоблачения вы становитесь козлом отпущения. Причина несчастий и тайных опасений обнаружена, и малодушные издают вздох облегчения. Осталось только заставить беднягу выпить отвар, приготовленный шаманом (ну и что, если колдун утверждает, что он невиновен!), — и страхов как не бывало.

Ну, очень черные яды!

В Африке, в отличие от Европы, от обилия ядов просто глаза разбегаются. В соке большого числа растений, произрастающих на этом континенте, содержатся высокотоксичные алкалоиды Стрихнин, бруцин, резерпин, эзерин — вот лишь немногие названия из того длинного списка, которым часто пользуется современная фармакология.

К примеру, эритрофлеин, образующий токсическую основу тали, в больших дозах вызывает остановку сердца. Но дубильные вещества, также содержащиеся в тали, являются сильным рвотным; только благодаря им человек иногда спасается.

Кроме того, африканцы пользуются растениями из рода стрихнос, например, рвотным орешком; в ход идут в основном плоды и семена. Содержащийся в них стрихнин вызывает судороги и паралич.

Другие алкалоиды влияют на поведение человека: жертва теряет равновесие и координацию движений, дыхание затрудняется, иногда наступает удушье.

Калабарский боб (другое название — физостигма ядовитая) иногда использовали в качестве судебного яда племена, живущие в устье Нигера. Но самым распространенным алкалоидом по праву считается уабаин, который добывают из различных видов строфанта, произрастающих на всей территории экваториальной Африки.

Это вещество, используемое для отравления стрел, является также основным компонентом некоторых судебных ядов и медикаментов, стимулирующих деятельность сердца.

Все перечисленные ядовитые вещества добывают из семян, коры и корней. Африканские деревья чаще всего темно-красного цвета, получающийся из них отвар сохраняет ту же окраску. Поэтому почти все жители континента называют испытательный яд «красной водой». Впрочем, в снадобье часто добавляют змеиные яды, жаб, различных малопривлекательных насекомых, а также человеческие органы, которые извлекают из трупов разоблаченных колдунов.

Иногда скоблят кору ядовитого дерева и получают ядовитый порошок. А иной раз подсудимый кладет в рот тоненькие листочки, тщательно их разжевывает, а затем, глотнув, запивает стаканом воды. Сбор яда в лесу выливается в особый ритуал, что еще раз подчеркивает магическую природу последующего испытания.

Сборщики на рассвете направляются в места произрастания ядовитых деревьев. Листья, семена, корни и кору собирают в корзину, выложенную банановыми листьями. Тем временем шаман внимательно следит за тем, какую, допустим, форму приобретает кора при срезании и как она ложится в корзине. По этим признакам он определяет, виновен или нет кто-нибудь из подозреваемых. Часто шаман уединяется на несколько дней и все это время спит под открытым небом: разжигает огонь и, поставив справа возле головы корзинку, спокойно засыпает. Диких зверей он не боится: ни один хищник не отважится напасть на человека с испытательным ядом.

Как только шаман возвращается в деревню, все узнают о цели его похода в лес, а растения передают заинтересованным сторонам Последние проверяют, насколько собранная кора отвечает своему назначению. Посредством гласности пытаются избежать влияния нечистой силы, питающей явную склонность ко всему тайному и непонятному.

Изготовлением яда занимаются исключительно шаман и лица, причастные к делу. Метод приготовления зависит от того, где проводится ордалия и носит ли она публичный или частный характер. В первом случае мастер яда торжественно преподносит древесную кору, затем моет руки, прополаскивает кору, пест, ступку и все остальные инструменты. Помощники следят за тем, чтобы ничто не помешало нормальному течению процедуры.

Старательно растертой корой шаман доверху наполняет бутылочную тыкву, а затем, высыпав содержимое в большой котел с водой, ставит его на огонь. Мастер яда тщательно помешивает раствор, пока на поверхности не образуется обильная пена.

Тем временем толпа помощников хором распевает различные заклинания, а от обвиняемого торжественно требуют чистосердечного признания.

Прежде чем выпить ядовитую жидкость, испытуемый сплевывает и прополаскивает рот, чтобы все убедились, что в нем нет никаких веществ, которые могли бы воспрепятствовать действию яда.

Перед ордалией обвиняемый должен голодать в течение двенадцати часов. Все это время специальные надзиратели бдительно следят за тем, чтобы он не съел ничего, кроме горсточки риса и кусочка ореха кола. В очередной и теперь уже последний раз подсудимый заявляет: будь я проклят, если яд докажет мою вину.

Тогда шаман подносит ему бутылочную тыкву, в которую налито четверть литра «красной воды»; все это испытуемый должен залпом выпить. Как только сосуд опорожнится, приносят новый; бывали случаи, когда обвиняемый выпивал по шестнадцать тыкв, то есть четыре литра яда. Но обычно процедуру повторяют не больше десяти-двенадцати раз, затем начинается рвота, и съеденные перед этим рис и кола выходят наружу.

Горе несчастному, которого вовремя не стошнит или не начнет слабить — его мгновенно признают виновным!

Если же обвиняемый вырвет только часть съеденного риса, его на время отпустят, но окончательно оправдают только в том случае, если его в этот же день одолеет понос!

Предусмотрено и промежуточное состояние, когда обвиняемого не рвет и не слабит, но зато он испытывает сильные боли в животе Эти симптомы служат достаточным доказательством вины И все же для того, чтобы окончательно проверить, не вырвет ли его, испытуемого заставляют съесть несколько сырых яиц.

Человеку со слабым здоровьем судебное испытание грозит неминуемой гибелью: некоторые бедняги умирали уже после четырех тыкв. Если жидкость действовала как слабительное, обвиняемого не убивали, но могли продать в рабство. Если же подсудимый оказывался слишком стар, судьи искали замену ему среди его близких родственников. Впрочем, старик и сам мог погасить свой долг, уплатив противной стороне рабом.

При разрешении тяжбы между двумя людьми яд делили на три части. Одну давали собаке, и если животное умирало, напиток считали достаточно ядовитым. Остаток поровну распределяли между тяжущимися. Иногда оба они умирали — тем дело и заканчивалось…

Еще в конце XIX в. ордалии широко применялись по всей Африке. И наиболее пристальные наблюдатели отмечают, что около четверти добровольных жертв этой процедуры погибали во время испытания.

С мастером яда вполне можно было вступить в сделку, таким образом правосудие выливалось в настоящий произвол. Необходимо было только проявить сноровку и преподнести шаману подарок или же намекнуть, что в случае благоприятного исхода его ждет вознаграждение, и ответственное лицо уменьшало дозу. И наоборот, если шаман втайне точил зуб на свою жертву, он мог увеличить дозу и повысить силу яда. Кроме того, в зелье можно добавить различные нейтрализующие компоненты, например, кору акации, и испытательное снадобье становилось безвредным.

Местная администрация запрещала испытания ядом на территории всей Африки, но туземцы и ухом не вели. Еще в конце XIX в. жертвы ордалий составляли внушительную долю от общего процента смертности Испытания долгое время проводились подпольно, в местах, недоступных для правосудия.

Губернатор Казамансы заявил, что в 1911 году тали погубил полторы тысячи, а в следующем году — более двух тысяч балантов. По этой причине он приговорил к смертной казни одного из шаманов, на счету которого было несколько массовых ордалий.

Девяносто девять и девять десятых

На Калабарском берегу, в дельте Нигера, обитало несколько племен, изготавливавших испытательный яд из особого растения семейства бобовых Его плоды также «потребляли» жители королевства Бенин, называвшие их джиру. Туземцы измельчали и вымачивали смертоносные овощи в воде, а полученную жидкость использовали на судебных испытаниях. Бобы можно было есть сырыми, жареными или вареными. Случалось даже, бобовый настой вводили с помощью клизмы!

Обвиняемого приводили в храм, посвященный какому-то местному божеству. На глазах у собравшихся он должен был разжевать ядовитую массу. Доза варьировалась в пределах от двенадцати до ста бобов, но чаще всего равнялась приблизительно трем десяткам.

Проглотив яд, жертва экзекуции должна была ходить взад и вперед, пока не появлялись признаки отравления. Если обвиняемого начинало тошнить и он извергал большую часть яда, это служило доказательством невиновности, и испытуемого отпускали на свободу. Когда бобы подавали в чистом виде, судья увеличивал их количество до тех пор, пока не начиналась рвота; часто, однако, обвиняемый умирал еще раньше.

Судьями в древнем Калабаре выступали царек и знать. Человек, обвиняемый в каком-нибудь неблаговидном поступке, прежде всего, в колдовстве, должен был предстать перед их судом. Испытание в большинстве случаев завершалось трагически, поэтому все провинившиеся пытались спастись бегством еще до того, как прозвучит грозный приговор.

Некоторые туземцы, правда, сами настаивали на испытании физостигмой, желая доказать свою невиновность. Все при этом догадывались, что испытуемый заранее договорился с мастером яда и, следовательно, почти ничем не рискует. Легкое, скоропреходящее недомогание оправдывало его в глазах окружающих.

Бобы для этой ордалии срывали с лианы Рйузоз^та уепепозит, растущей главным образом на берегах рек. Ее выращивали специально для нужд правосудия в особых местах на Калабарском берегу. Дерево считалось священным, и царским указом повелевалось вырывать все лианы, выросшие в неположенном месте.

Сбор урожая проводился под высочайшим надзором, а семена хранились в хижине вождей. Этот семенной фонд постоянно обновлялся: остатки обычно сбрасывали в воду, и ежегодно несколько сот африканцев умирали от отравления священными бобами.

Ближе к экватору применялись несколько другие яды, но использовали их точно таким же способом, и все связанные с ними магические обряды ничуть не отличались от тех, которые совершали северные соседи.

Смерть чародея

«Когда кто-нибудь умирает, настает всеобщее оцепенение — до того трудно бывает осмыслить вторжение небытия, заставить себя поверить в него!» — заметил Флобер над трупом Эммы Бовари; это наблюдение вполне справедливо и по отношению к туземцам экваториальных регионов. Преждевременная кончина мужчины, женщины или ребенка, находившихся в добром здравии, настолько ошеломляет африканца, что он готов винить в смерти могущественного и зловредного колдуна-невидимку.

Какой-нибудь безобидный случай или давняя обида давали вашему врагу повод произвести вас в незавидный чин колдуна. Тотчас находилось объяснение всем неудачам, и на каждом шагу одно за другим появлялись доказательства того, что выбор сделан правильно. Охота на ведьм была делом всей деревни, туземцев охватывало огромное возбуждение. Но стоило только указать на подозреваемого, и обстановка мигом разряжалась.

Шаман в одиночестве уходил в лес. Считалось, что только он один знает место, где прячется ядовитое растение, сок которого наиболее подходит для испытания. Ему было известно также, как выкопать и сохранить корешок; он умел мягко и старательно соскабливать кору, а затем растирать ее.

Возвратившись в деревню, мастер немедленно приступал к приготовлению м ’бунду, высыпал собранный урожай в литровый сосуд с водой и настаивал зелье. Когда жидкость приобретала темно-красный цвет, ее можно было использовать для испытания.

Обвиняемого выводили на центральную площадь перед хижиной вождя, где уже толпился народ. Шаман протягивал ему бутылочную тыкву, наполненную м'бунду, которое испытуемый должен был выпить одним духом. Затем мастер яда в десяти шагах от жертвы проводил на песке черту. По сигналу обвиняемый направлялся к этой метке. Тем временем яд начинал действовать Глаза испытуемого наливались кровью и, словно вываливаясь, выступали из орбит.

Лицо искажалось гримасой боли и ужаса, после чего наступало оцепенение. Жертва пыталась бороться с удушьем и из последних сил тянулась к финишной черте.

Если обвиняемый так и не доползал до цели, ни у кого уже не оставалось ни малейших сомнений в том, что он колдун, и обезумевшая толпа набрасывалась на беднягу, вырывала ему внутренности и раздирала тело на мелкие куски. И наоборот, в случае, если испытуемый доходил до роковой отметки, вся деревня убеждалась в его невиновности и обращала свой гнев на обвинителя, которого немедленно приговаривали к такому же испытанию.

В различных местах церемония проходила по-разному: туземцы с берегов Комоэ под грохот там-тамов и яростные выкрики приводили обвиняемого к хижине вождя. Мастер яда заставлял его выпить м ’бунду и, когда испытуемый под действием яда начинал терять равновесие и мышцы его судорожно сжимались, велел бедняге два раза перепрыгнуть через палку в полуметре над землей. Если обвиняемый падал, его тотчас же объявляли виновным; мастер яда на время превращался в палача и перерезал «колдуну» глотку. Этот крайне зверский обычай впервые был описан в 1776 году миссионером с Луангвы:

«Ежели кого-нибудь обвинят в преступлении, но не могут найти достаточных улик, предлагают ему выпить касса. Жители сей страны глубоко верят в это испытание. Даже князья и повелители несколько раз принимали касса, чтобы рассеять подозрения… Королю Каконго показалось, что его хотят отравить, и он заставил всех своих домашних, чад и домочадцев принять касса. Умерло огромное число людей и между прочими — фаворит короля, сановник, которого все жители страны считали человеком кристальной честности!»

Еще в начале нашего века некий врач присутствовал на такого рода испытании, которое проводилось в деревне м’боши в Конго. Двух человек заставили бежать по дорожке, очищенной от травы и колючек и перегороженной тремя толстыми стволами.

Бедняг обвинили в том, что они наслали на деревню опустошительную эпидемию оспы. Женщины и мужчины пронзительно кричали, их вопли смешивались с песнопениями и грохотом боевых барабанов.

Каждый из подозреваемых выпил приблизительно по триста грамм яда из небольшой бутылочной тыквы. Снадобье было красноватого цвета: эту окраску отчасти придавал ему отвар из сандалового дерева. Данная эссенция довольно широко применяется туземцами: она входит в состав ядов, лекарств и даже предметов туалета.

Обоим испытуемым, принявшим яд, велели перескакивать через стволы, положенные поперек дороги. Мужчина постарше, преодолев второе препятствие, с налитым кровью лицом и содрогаясь от приступов рвоты, рухнул на землю. Живот вздулся, по мышцам пробегали столбнячные судороги. На коже выступил обильный холодный пот. Через час бедняга скончался.

Тот, что был помоложе, прошел три препятствия, затем присел на корточки и, свернувшись калачиком, лег на землю: из носа, рта и ушей шла кровь, мочился он тоже кровью. Подбежали родные и друзья и стали избивать несчастного, делая ему «массаж» поясницы с помощью маленьких мешочков с горячим песком.

У некоторых племен существовал обычай за три дня до испытания запирать обвиняемого в хижине. Беднягу крепко связывали и увешивали бубенчиками, чтобы следить за каждым его движением.

Затем шаман в сопровождении знатных особ приносил яд. Жертва выпивала зелье, и ее оставляли в одиночестве на весь день. Вечером к хижине подходили судьи и проверяли, подействовал ли яд. Если обвиняемый отказывался выпить испытательное снадобье, его тотчас объявляли виновным и чаще всего сносили ему голову.

Человек, выпивший м ’бунду, испытывал сильные судороги, после чего обычно умирал. Но смерть иногда не являлась к нему на свидание. Жертва сначала погружалась в состояние прострации, а затем медленно возвращалась к жизни. Туземцы были уверены, что обвиняемый сперва умер, а потом воскрес. Чудо это, само собой, происходило при непосредственном участии Святого Духа, который решил недвусмысленно доказать, что подсудимый невиновен.

В бывшем французском Конго ордалии проводились довольно часто, и даже самые мелкие тяжбы разрешали иногда с помощью яда. Пользовались главным образом н’касса и м’бунду. Первый, в отличие от второго, не смертелен и вызывает только сильное расстройство пищеварения.

Если кого-нибудь обвиняли в мелкой краже, третейским судьей выступал н’касса, но когда на человека возводилось более серьезное обвинение, в зелье добавляли м’бунду, и ордалия в большинстве случаев заканчивалась трагически.

В 1906 году некий горный инженер присутствовал на подобном испытании в верховьях Огове, населенных батоками. Женщину обвинили в том, что она наслала порчу на мужчину. Шаман пригласил к себе обе семьи и приготовил яд в их присутствии, чтобы заранее избежать обвинений в мошенничестве.

На следующее утро деревню огласил грохот там-тамов, и к месту ордалии явилась обвиняемая в праздничном одеянии красного цвета. Когда начались танцы, женщина торжественно выпила н’касса. Минут через десять ее начало сильно рвать, и таким образом все убедились, что испытуемая невиновна. Жалоба обвинителя была отклонена, а сам он приговорен к уплате кругленькой суммы в пользу жертвы. У женщины нежданно-негаданно появилось внушительное приданое, и несколько расторопных дикарей тут же предложили ей руку и сердце.

Судьи установили очень крупное возмещение, потому что обвиняемая еле выжила. Если в результате приема яда жертва теряла равновесие, это считалось неопровержимым доказательством вины. В глазах односельчан женщина становилась ведьмой, ее безжалостно убивали и разрезали на куски. Затем шаман выискивал в ее внутренностях белые катышки — все, что осталось от людей, умерших перед этим при загадочных обстоятельствах… Луангва из северного Конго иногда боролись с помощью н’касса с ворами. В бутылочную тыкву, наполненную пальмовым вином, наливали немного яда и вывешивали приманку на самом видном месте — на верхушке пальмы.

Простодушный воришка, ни сном ни духом, взбирался на дерево, снимал тыкву и, выпив ее содержимое, естественно, начинал хворать. В симптомах «болезни» невозможно было ошибиться, тем более что тянулась она довольно долго, и вскоре уж вся деревня могла установить личность незадачливого древолаза.

Остров ядов

«У мальгашей имеются различные способы тяжеб: туземцы просто заставляют подсудимого съесть бычью печень или добавляют к ней тапгесйегзе, некий вид травы или корень, который является ядом и губит всякого, кто бы его ни съел, и дают сие съесть рабу, который украл, ежели нет никаких улик, но есть великая догадка и подозрение».

Так изволит изъясняться Этьен де Флакур в «Истории великого острова Мадагаскарского», посвященной его покровителю — генеральному контролеру Фуке.

Этот талантливый администратор, пописывавший на досуге, прославился тем, что захватил Маскаренские о-ва и самый большой из них назвал островом Бурбон (нынешний Реюньон). Назначенный главным комендантом Мадагаскара, Флакур весьма решительными методами усмирил триста мальгашских деревень, поднявших мятеж. «История Мадагаскара» долгое время оставалась единственной книгой о самом большом острове Индийского океана и его обитателях. В сочинении Флакура содержатся первые сообщения об ужасных мальгашских ордалиях, причем автор, похоже, не дает себе полного отчета в их подлинном значении.

Еще в начале XIX в. появились первые точные описания яда тангин и связанных с ним испытаний, которые с незапамятных времен уносили жизни тысяч мальгашей. На Мадагаскаре, так же как и на Африканском континенте, во всех бедах винили колдунов; задача состояла в том, чтобы изобличить и ликвидировать вредителей. Колдуны считались причиной всех болезней и смертей. Зловещая тень чародея маячила за мельчайшей домашней неурядицей. «Так кто же делает мою жизнь такой несносной? — спрашивал себя мальгаш. — Злой дух? А может, это мой сосед, который всякий раз, встречаясь со мной на улице, насмешливо кивает? Разумеется, внешне он очень похож на человека, но на самом-то деле он колдун!»

Вам нужны доказательства? Увы! Чародей настолько хитер, что уличить его почти невозможно — это-то больше всего и тревожит.

Когда станет совсем уж невмоготу, придется обратиться к вождю деревни. Яд хранится у сего достойного мужа, и последнее слово всегда за ним.

Можно с уверенностью сказать, что в центральной провинции Мадагаскара, где проживают гова, испытание тангином сокращало население на два процента, т. е. на три тысячи человек ежегодно, а каждое поколение уменьшало на пятьдесят тысяч человек. Число жертв иногда превышало шесть тысяч за одну ордалию.

Судебному испытанию подвергали всех, кого подозревали в колдовстве или считали виновником различных бедствий, обрушившихся на страну, в частности, эпидемий. Ордалии, к которым приговаривали политических преступников и заговорщиков, иногда выливались в массовые убийства. Наконец, судебным ядом испытывали отравителей и воров. Мотивы порой были совсем незначительными, случалось, какой-нибудь высокопоставленный чиновник или царский вельможа подвергал своих подчиненных испытанию тангином из-за пустяка. Если сановник отличался мнительным характером, то простое урчание в животе или минутное недомогание он мог счесть следствием отравления. И тогда на помощь приходил яд истины — тангин, при необходимости им потчевали всю челядь и домочадцев.

Яд считался непогрешимым судьей. Уважение к нему очень глубоко укоренилось в душах людей: человек, считавший, что на него возвели напраслину, не колеблясь соглашался на испытание.

Подобно ядам с черного континента, тангин имел своего духа по имени Райниманаманго, испытывавшего души и чресла.

Вместе с отравой дух проникал в желудок жертвы и наказывал хозяина, если он оказывался виновен.

Мальгаши считали, что сам по себе тангин совершенно безвреден и приобретает токсичные свойства только во время испытания. Это курьезное убеждение служит лучшим доказательством того, что туземцы нисколько не сомневались в магических свойствах своего яда. Но хотя такого рода представления были распространены во всех слоях малагасийского общества, во время ордалий чаще погибали все же представители низов, а не верхов.

Царские ордалии

Эдвин Бейкер, очевидец одной из таких ордалий, рассказывает: 9 марта 1830 года говаский монарх повелел провести большое испытание с целью очистить землю от колдунов. В отличие от обычных процедур, которым подвергались отдельные группы населения, предстоящее испытание касалось всех.

Обвиняемых сначала было около тридцати; среди них — знатные особы и лица, занимавшие высокие посты при дворе; были здесь и люди попроще. И хотя все участники считались равными перед законом… пардон, ядом, те из них, кто занимал видное положение в обществе, выжил, остальные же умерли.

Через месяц царь пригласил еще три десятка малагасийских женщин отведать тангина. Среди испытуемых оказались жены и сестры покойного царя и нескольких высокопоставленных чиновников, а также дочери судей. Все женщины остались живы, а церемония, в соответствии с обычаем, завершилась триумфальным въездом в столицу.

В мае того же года испытанию подверглись еще несколько мелких служащих и людей из народа. По окончании ордалии из чиновников не досчитались только одного, зато все люди низкого звания погибли. Вероятно, Райниманаманго считал, что истина и справедливость — прерогатива элиты!

Мало того, что на суде царил произвол, испытуемых часто подвергали жестоким оскорблениям. На следующий год одного чиновника коллеги обвинили в колдовстве. Воины, пришедшие его арестовать, обнаружили, что у обвиняемого только что умер отец. Сыновний долг обязывал его бдеть над покойником; если бы служащий нарушил этот священный обычай, то совершил бы величайший грех. Бедняга стал вымаливать у стражи отсрочку. Он просил не о милости, а только о том, чтобы ему дали время исполнить последний долг перед умершим. Но стражи остались глухи к его мольбам и приволокли несчастного к месту пытки.

Другой обвиняемый был прикован к постели жестокой лихорадкой и совсем не мог держаться на ногах, но его все равно принесли на ордалию и заставили выпить тангин. Судья, в соответствии с тайной инструкцией, удвоил дозу и преспокойно отправил беднягу на тот свет.

Эти зверские методы посеяли страх в душах родственников и друзей погибшего, и никто из них не рискнул вступиться за несчастного, боясь разделить его судьбу.

За всю свою историю сама церемония претерпела немного изменений. Сначала обвиняемый должен был съесть рис вместе с водой, в которой тот варился; затем его заставляли проглотить три кусочка куриной кожи величиной с медяк и давали ему выпить ядовитого зелья.

И только после этого мастер яда клал руку на голову обвиняемого и обращался к Райниманаманго, проникшему в тело жертвы, с торжественным призывом. Речь его была длинной, выспренней и многословной; время от времени шаман изрыгал проклятия одно ужаснее другого, стараясь произвести впечатление на слушателей. Все были почти уверены, что в эти драматические минуты мастер яда, пьянеющий от собственного красноречия, беседует с самим духом тангина, заточенным в теле испытуемого.

Сосредоточив всю свою силу в голосе, шаман с остекленевшими глазами заклинал Райниманаманго открыть истину. Во время испытания таинственный яд, который обычно ничем себя не выдавал, каким-то чудом превращался в общественного разоблачителя. Пробудившийся дух овладевал жертвой не затем, чтобы ее убить, а для того чтобы обрести в ней свой голос.

Но Райниманаманго говорил не словами, а действиями. Вскоре после того, как обвиняемый выпивал снадобье, начиналась рвота. Испытуемый извергал рис и три кусочка куриной кожи, которые мастер яда тотчас же принимался пристально разглядывать. Если клочки оставались целыми и невредимыми, человека признавали невиновным. В то же время кожа, начавшая «перевариваться», служила исчерпывающим доказательством вины.

В последнем случае преступника убивали деревянным пестом — тем, которым измельчали рис, и сбрасывали его оскверненное тело в братскую могилу или просто отдавали на съедение псам. Родственники жертвы, в свою очередь, попадали под подозрение, и их могли приговорить к уплате штрафа и даже к конфискации имущества.

Чтобы снять с себя подозрение в сообщничестве, родственник обязан был публично отречься от преступника, который мог приходиться ему сыном или отцом, и признать, что казненный понес заслуженную кару.

Процедура приготовления яда была несложной: сначала натирали на терке крупные семена тангина и миндаля, к которым добавляли несколько листочков крупного мадагаскарского кардамона с душистыми плодами. Растерев листья, выжимали из них благовонный сок. Душистый компонент, вероятно, должен был забивать немного тошнотворный запах тангина, а может быть, и увеличивал токсичность. Сила яда в большой степени зависела от того, насколько точно соблюдались правила приготовления. Важную роль играло количество собранных плодов, которые по виду напоминали персики, и, в первую очередь, степень их зрелости. Самыми ядовитыми считались фрукты ярко-красного цвета, их семена несли в себе верную гибель.

Родственники подсудимого могли заменить слишком ядовитые плоды другими, но для безродных сирот испытание чаще всего заканчивалось смертью.

Мастер яда сам устанавливал, сколько времени должно пройти между приемом риса, куриной кожи и тангина. Тем самым открывалось большое поле для жульничества в пользу или в ущерб обвиняемому. Получив от клиента «чаевые», шаман вел дело исключительно в его интересах.

Правда, вышестоящие власти тоже могли «спустить указание», и тогда судья увеличивал дозу с таким расчетом, чтобы жертва умерла во время испытания.

Чем больше оставалось трупов после ордалии, тем более гнетущее впечатление производила она на окружающих. Один только яд давал право на жизнь или на смерть. Все или почти все испытания заканчивались смертью одного или нескольких человек, и каждый ощущал себя потенциальной жертвой, которая сегодня просто наблюдает за происходящим, а завтра может стать его участником. В то же время мастер яда, руководивший зверскими церемониями, вынужден был сохранять жизнь некоторым людям низкого звания, подвергавшимся испытанию.

Когда яд «доказывал» вину, все собравшиеся подбегали к безжизненному телу и давали волю своему злорадству. Труп протыкали копьями, голову разбивали вдребезги. Если человек все еще был жив, его иногда душили, забрасывали камнями или бросали на съедение диким псам.

Рабов постигала иная участь. Поскольку по окончании ордалии они становились собственностью мастера яда, последний никогда не давал им смертельной дозы. Отравитель обычно отсылал подсудимого в отдаленный город и там продавал… И только рабы, принадлежавшие членам царской семьи, обладали незавидным правом участвовать в настоящих испытаниях; мало кто из них выживал.

В 1840 году была предпринята слабая попытка несколько смягчить ордалии. Теперь некоторые тяжбы можно было разрешать с помощью «животного-посредника».

Каждая из тяжущихся сторон выставляла вместо себя собаку. Обоим псам давали по одинаковой дозе яда; обвинение падало на того соперника, чья собака умирала первой. Эта практика, по крайней мере, щадила жизнь людей. Ссоры разрешались и иными способами. Некоторые африканские племена из верхней Дагомеи использовали в качестве посредников домашних животных, в частности, цыплят.

В 1895 году Буайе присутствовал на одной из таких ордалий. У некоего мужчины при загадочных обстоятельствах исчез вол, и у него зародилось подозрение, что кражу совершил сосед. С делом ознакомился совет деревни и постановил разрешить его следующим образом:

Обе стороны должны были принести по живому, откормленному цыпленку, и каждому из них необходимо было затолкать в клюв яд, состоящий из семян строфанта, измельченных и растворенных в воде с какой-то неизвестной добавкой…

…Прошел час, но ни один из испытуемых не выказал каких-либо признаков расстройства, кроме повышенной сонливости. Тяжба так и осталась неразрешенной.

Тем не менее распря принесла и положительные плоды: Буайе получил доказательство того, что цыплята более устойчивы к отравлению строфантом, нежели человек.

Начиная с 1865 года тангин перестал выполнять роль официального судебного яда. Теперь его функция стала менее благородной, но зато более полезной обществу — он служил сильнодействующим слабительным…

Еще долгое время тангин использовали (и, может статься, используют до сих пор) по его прямому назначению, но занимались этим исключительно частные лица, преследовавшие неблаговидные цели.

Нынешние тангин, физостигма ядовитая и тали перестали быть жилищем духов, потому что эти беспокойные помощники традиционного правосудия официально больше не существуют.

Но в чаще дремучего тропического леса, в каком-нибудь потаенном уголке, огромные ядовитые лианы все еще обвивают стремящиеся к свету красные стволы. И у кого хватит смелости утверждать, что тень Райниманаманго или другого духа не бродит поблизости в ожидании последней ордалии?

Глава V

РИМ — ГОРОД ОТРАВИТЕЛЕЙ

Как ни прискорбно это сознавать, в любом человеческом обществе имеется «социальная ниша», в которой сосуществуют сам яд, люди, которые им пользуются, и те, что становятся его жертвами. Древний Рим не стал исключением из общего правила. Скажем больше: «вечному городу» самой судьбой уготовано было стать испытательным полигоном, на котором профессиональные отравители могли щегольнуть своим мастерством. Просто удивительно, почему в Риме, где любой греческой или восточной безделушке был обеспечен шумный успех, токсические вещества, ввозимые из тех же областей, не пользовались равной степенью благосклонности. Впрочем, специалистами по части ядов и противоядий выступали сами чужеземцы.

На первых порах немногие посвященные отказывались обнародовать составы снадобий, которые могли быть использованы в преступных целях, но постепенно некоторые рецепты становились достоянием все большего и большего числа людей. Галена и Диоскорида, к примеру, за язык не нужно было тянуть; они даже составили классификацию ядов. Самоуверенный Гален утверждал, что всегда сумеет определить, заболел ли его пациент естественным путем или же был отравлен. К примерам, которые он приводит, необходимо все же относиться с известной долей скепсиса. Так, по словам Галена, морской заяц является разносчиком яда и «способен вызвать кровохарканье, сопровождающееся кашлем и стеснением в груди».

Три столетия спустя после основания Рима в законе Двенадцати Таблиц появляется первое упоминание о правонарушениях, связанных с употреблением яда.

В консульство Валерия Флакка и Марка Гая Марцелла по Риму прокатилась волна скоропостижных смертей; весь город был в панике. Неужели началась новая эпидемия чумы, которой столица периодически подвергалась? Власти и рядовые граждане без устали судили да рядили, пока наконец какой-то раб не нашел ключ к разгадке. Он рассказал о существовании тайного общества, в которое входило более двадцати распутных матрон. Преступницы обычно собирались у одной из подруг и втайне изготавливали отравленные напитки, которыми поили тех, кто им чем-нибудь не угодил, или родственников, если ждали от них наследства.

Женщин арестовали и допросили, но они всеми силами отпирались, утверждая, что сообща варили лекарства и затем раздавали их обездоленным. Желая доказать свою правоту, обвиняемые in anima vili[6] предложили испытать действие зелья на себе. Судьи пошли преступницам навстречу и действительно получили убедительное доказательство. Только вот матронам оно стоило жизни. Сообщников арестовали и приговорили к пожизненному заключению в тибуртинской тюрьме — наказание еще более тяжкое, чем смерть от яда.

В эпоху Суллы в связи с политическими неурядицами увеличилось число отравлений и был издан закон Корнелиев, ставивший отравителей на одну доску с самыми гнусными убийцами и грозивший им смертной казнью. Та же участь ждала поставщиков наркотиков и шарлатанов всех мастей, наводнивших Рим. Семпрония, сестра Гракхов и жена Сципиона Эмилиана, прозванного Сципионом Африканским, отравила своего милого муженька. Каталина, крайне сомнительный тип, ни минуты не колеблясь расправился с помощью яда с собственным сыном; заговорщик был без ума влюблен в Аурелию Орестиллу, а щенок оказался досадной помехой их союзу. «Покончив с постылым отцовством, он преподнес это преступление в дар своей новой жене», — писал один из современников Каталины.

В перстнях, найденных во время раскопок в Помпеи, сохранились остатки яда: в огромных оправах содержалась доза, которой можно было убить быка. Этот тайник, как мы знаем, служил последним прибежищем тем гордецам, которые ни за что не хотели сдаваться врагу живыми.

Супруга Цезаря тоже под подозрением?

С установлением Империи яды становятся важным фактором в политической жизни государства. Самые важные имперские чиновники и члены магистратуры не гнушались пользоваться ядами в борьбе со своими старыми и новыми соперниками.

Отрава мерещилась повсюду — даже там, где ее не было в помине. В частности, греческий историк Дион Кассий обвинил Ливию, третью и последнюю жену императора Августа, в том, что она отравила своего супруга. Ливия, еще будучи замужем за бывшим сподвижником Помпея, стала любовницей Августа, который, успев уже дважды овдоветь, был как раз женат на Скрибонии. Последняя успела родить своему третьему мужу дочь Юлию, после чего ее окончательно оттеснила на задний план Ливия.

Ливия делала вид, что слепо повинуется воле деспота, но на самом деле была страстной интриганкой и лелеяла в душе честолюбивые мечты. Она обладала умом, хладнокровием и бесчувственностью, которым позавидовал бы любой политик. При необходимости она могла даже сыграть роль uxor facilis[7], или куска роскошной плоти, в постели своего престарелого супруга. Все усилия Ливия направляла на то, чтобы сохранить влияние на императора, ведь эта неприметная на первый взгляд женщина держала в своих руках бразды правления Империей.

Ливия преследовала цель, которая была мечтой всей ее жизни. В начале замужества она надеялась родить сына от Августа. К сожалению, годы уходили, возраст давал о себе знать, а богиня плодородия оставалась глуха к мольбам супруги императора. И тогда она обратилась помыслами к своему отпрыску Тиберию, которого носила в утробе еще до того, как взошла на императорское брачное ложе. Отныне Ливия решила сделать все возможное, чтобы ее сын получил абсолютную власть в государстве. Но дорогу к трону Тиберию преграждали Октавия и ее сын Марцелл, к которому Август был очень привязан. Октавия, сестра императора, пользовавшаяся правом неприкосновенности, нежно любила своего сына. На ее несчастье, молодой Марцелл заболел и вскоре при загадочных обстоятельствах, в возрасте 21 года, умер. Подавленная горем Октавия уединилась от мира и стала оплакивать преждевременную кончину наследника; никакие утешения ей не помогали.

С тех пор двусмысленное поведение Ливии начало вызывать подозрения Марцелла лечил Муза, императорский архи-атр, прославившийся тем, что, пользуя Августа, с успехом применил водолечение. Все его попытки спасти Марцелла оказались тщетны: хотя налицо имелись некоторые признаки отравления, юноша, похоже, умер от брюшного тифа, периодически свирепствовавшего в Риме.

После этой смерти судьба словно нарочно расставила новые препятствия на пути Тиберия к власти. Агриппа, одержавший победу в морской битве при Акции, по указанию императора женился на Юлии, в результате чего славный полководец стал законным наследником престола. В довершение всех бед Юлия родила от него двух сыновей — Гая и Луция, а затем и двоих дочерей — Агриппину и Юлию II. Незадолго до смерти Агриппа успел зачать еще одного, теперь уже последнего отпрыска; он родился после смерти отца и был назван Агриппой Постумом.

Теперь-то уж Август мог не беспокоиться о наследнике, а молодому Тиберию в будущем, похоже, не светило больше ничего… если бы не одно «но».

Дело приняло неожиданный оборот, когда Юлия, опять же по указанию императора, вторично вышла замуж — на сей раз за Тиберия. Мать законных наследников престола оказывала огромное влияние на Августа. Оба ее сына, Гай и Луций, к великому огорчению тетушки Ливии, пользовались все большей благосклонностью самодержца. Юлия сумела извлечь выгоду из создавшейся ситуации; к Тиберию, за которого ее насильно выдали замуж, многодетная мать питала глубокое отвращение: Юлия считала его шпионом, подосланным для того, чтобы нести караул у ее гостеприимного ложа. Воспользовавшись положением фаворитки, Юлия спровадила Тиберия на войну — куда-то на другой конец Европы.

Считая себя отныне свободной и наслаждаясь кажущейся безнаказанностью, супруга Тиберия пустилась во все тяжкие Ливия, однако, следила за ней с растущей ненавистью: ее обожаемого сыночка, как последнего пентюха, сослали к черту на кулички! Юлия еще ей за это заплатит’ А невестка тем временем потеряла уже всякий стыд — недаром же в ее жилах текла кровь Юлиев' Ее распущенность стала притчей во язы-цех всего Рима, один только император, похоже, так ни о чем и не подозревал. Ливия терпеливо ждала своего часа: пускай Юлия соткет сеть, в которую сама же и угодит, и тогда жена Августа, словно злобная паучиха, нанесет ей смертоносный укус. Решив, что время как раз приспело, Ливия сообщила ошеломленному Августу подробности последнего скандала, которые смаковал весь Рим. Честь императора была глубоко задета. Он не мог допустить, чтобы его имя было замарано стараниями одной из ближайших родственниц. Юлию с треском выдворили из столицы. Ливия торжествовала: она опять пользовалась влиянием на Августа Несколько месяцев спустя молодой Луций Цезарь скончался в возрасте 21 года после непродолжительной болезни, причины которой так и не были выяснены. Через полтора года Гай сошел в могилу вслед за братом' ничтожная рана странным образом стала источником заражения.

Не удивительно, что по городу поползли слухи об отравлении, тем более что обе смерти как раз совпали с возвращением Тиберия в Рим Тем не менее, Ливия еще успела добиться ссылки Агриппы Постума, и как только пришло известие о смерти Августа, юноша был обезглавлен

Эта серия с трудом объяснимых смертей, естественно, наводила на мысль, что к ним приложила руку Ливия, но никто не решался предъявить ей конкретное обвинение за отсутствием улик. Подозрения, однако, резко возросли, когда умер сам император.

Все полагали, что, несмотря на свое поразительное долголетие, крепким здоровьем Август не отличался. Мнение это закрепилось с тех пор, как Муза вылечил императора от брюшного тифа. Август страдал подагрой, а тело его было покрыто лишаями, которые он яростно расцарапывал с утра до вечера. В довершение всего монарх был подвержен приступам астмы. В минуты удушья приближенные в ужасе бросались открывать двери и окна, чтобы впустить свежего воздуха, который легкие самодержца отказывались принимать. Августа терзали и другие недуги, но, несмотря на многочисленные болезни, ему удалось дожить до почтенного семидесятишестилетнего возраста. Впрочем, Ливия, которая была на шесть лет моложе супруга, надолго его пережила. Август умер легко и почти без мучений. Вероятно, боги попросту вняли ее мольбам, а Ливия здесь не при чем.

Тем не менее, Дион Кассий утверждает, что Август любил срывать фиги прямо с дерева и тут же их есть Ливии, знавшей об этой привычке, пришла в голову дьявольская идея. Она решила намазать ядом фиги, которые собирался съесть император, а на всех остальных сделать зарубки. Жена сорвала несколько отравленных плодов и угостила ими супруга. Смерть императора не вызвала подозрений, ведь он и так уже был в довольно преклонном возрасте и перенес сильную дизентерию. Эта забавная история абсолютно неправдоподобна: ведь семидесятишестилетний старик, страдающий острым гастроэнтеритом или чем-то еще похуже, не станет, подобно пятилетнему сорванцу, набрасываться на недозрелые фиги Не говоря уже о том, что прежде чем съесть плоды, Август должен был очистить их от кожуры, и, следовательно, большая часть яда в рот бы ему не попала.

Можно спорить о том, повинна ли Ливия в смерти мужа, но не стоит все же забывать, что идея отравления в те времена носилась в воздухе, и особенно в том воздухе, который наполнял императорские покои. Всякая скоропостижная и безвременная кончина поднимала массу вопросов, а античная наука была еще не в состоянии дать на них компетентный ответ

Но если даже Ливия не была отравительницей, то уж во всяком случае не в силу моральных убеждений Просто она обладала очень тонким политическим чутьем, подсказывавшим ей, что всегда можно ждать непредвиденного поворота событий Словно кошка, Ливия выжидала удобный момент, чтобы мигом выскочить из засады и наброситься на свою жертву, на мгновение утратившую бдительность

У Ливии был еще один сын по имени Друз, которого она зачала от императора еще до того, как вступила с ним в брак. Друз был похож на Тиберия, или, вернее, оба сына походили на мать, но характер имели прямо противоположный: надменный, хладнокровный, скрытный Тиберий и умный, веселый, открытый, жизнерадостный Друз. Черты лица выдавали его настоящего отца, но сам Август и не пытался отстаивать свои права на отцовство. Молодой человек был близок с Сеяном, другом детства Гая Цезаря. Сеян, пользуясь своим влиянием на юношу, развратил его и заключил с ним тайное соглашение, которое могло оказаться полезным в будущем. Однако Друз решил расторгнуть эту связь, приобретавшую все более двусмысленный характер, и завел себе другого товарища, но тот оказался немногим лучше прежнего. Сеян пытался вновь приобрести влияние на Друза, но цели не достиг. Тогда со злости он решил отравить «изменника».

Для того чтобы привести свой план в исполнение, Сеян заручился поддержкой Ливиллы, жены Друза, и личного врача Эвдемия. Красавцу Сеяну не стоило большого труда соблазнить Ливиллу, а затем, как водится, убедить ее избавиться от мужа, ставшего обузой.

Но жертва была лицом слишком заметным, и выбирать яд следовало очень осторожно. Чтобы смерть не вызвала никаких подозрений, она должна наступить после продолжительной болезни, а значит, нужен яд замедленного действия. Судебной медицины в те времена еще не существовало, поэтому не могло быть и речи о том, чтобы вскрывать труп и рыться в его внутренностях. Более того, подобное кощунство неизбежно навлекло бы гнев богов.

Дело обставили должным образом, и когда Друз умер, ни у кого не возникло досужих подозрений. Но убийство все-таки раскрылось: на этот раз жена самого Сеяна, которая была в курсе всего, что произошло, решила отомстить мужу за супружескую неверность и сдала его властям.

Одеяло для Тиберия

В конце концов, Тиберий облачился в императорскую мантию, которую терпеливо ткала для него мать. В отличие от своего предшественника, человека тщедушного и болезненного, Тиберий обладал крепким здоровьем и атлетическим телосложением; у него были огромные плечи и хорошо развитая грудная клетка сказочного великана. Поговаривали, что он мог пустить кровь своему противнику одним щелчком. За двадцать три года правления Тиберий заболел лишь однажды. Роковая хворь стала причиной его смерти в возрасте 72 лет Первые ее симптомы обнаружились, когда император находился неподалеку от Мессены Это единственный пункт, в котором все рассказчики сходятся Затем начинаются разночтения: одни утверждают, что Тиберия отравили, другие — что его пытались заморить голодом.

Незадолго перед этим Тиберий, уже больной, но еще не осознавший масштаба опасности, гаркнул врачу Хариклу, нащупывавшему у него пульс, чтобы тот приберег свои лекарства для идиотов. И хотя здоровье очень быстро ухудшалось, император, и не подумав обратиться к лекарю за советом, стал вести еще более активный образ жизни: ездил на охоту, участвовал в играх, занимался гимнастикой и даже пировал, словно желая обмануть самое смерть. До последней минуты Тиберий пытался скрыть от близких, какие нестерпимые боли он испытывает. Один только Харикл, хорошо знавший своего пациента, иногда замечал, как искажались черты его лица. Почувствовав, что смерть близка, Тиберий снял с пальца императорский перстень — символ верховной власти, как будто намереваясь передать его своему преемнику. Затем, спохватившись, надел перстень обратно и упрямо сжал кулак: без этого символа он был ничто, нужно было сохранить его до последнего вздоха. Наконец самодержец приподнялся на ложе — то был молчаливый призыв, на который не откликнулся никто, — и рухнул замертво. По другим источникам, конец Тиберия был более трагичен: придворные силой сорвали у него с руки перстень и, увидев, что император повалился на постель, решили, что он уже мертв, и помчались к Гаю, которого все считали законным наследником.

Внезапно в залу, где собрались придворные, ворвались рабы и объявили, что Тиберий пришел в себя. Присутствующих охватил ужас: жестокость Тиберия была у всех на слуху. Самого Гая ждал теперь не императорский трон, а неизбежный смертный приговор. Один лишь Макрон, префект претория и преемник Сеяна, не растерялся и приказал забросать больного одеялами и задушить. Сообщают еще, будто Тиберий с таким остервенением боролся за перстень, что его пришлось задушить подушкой. Так и умер насильственной смертью цезарь Тиберий: вначале его, возможно, отравили, а уж затем наверняка задушили. Когда умирает тиран, не остается места для сожалений, но жестокость порождает ответную жестокость: новому цезарю Гаю, который возьмет себе имя Калигула, тоже суждено будет умереть от руки заговорщиков.

Гриб для Клавдия

Преемник Калигулы Клавдий на старости лет стал чревоугодником. Возможно, обжорство помогало ему забыть многочисленные семейные неприятности и все те нескончаемые унижения, которым он подвергался Во всяком случае, невоздержаность в еде, служившая Клавдию убежищем от жизненных невзгод, была так широко распространена в те времена, что никто не отваживался ставить ее императору в вину. Впрочем, Клавдий обладал недюжинным здоровьем и жизнерадостным характером, а это нравилось народу.

Однажды, во время суда на форуме Августа, император внезапно поднял голову, и ноздри его затрепетали, как у доброй легавой. В это мгновение Клавдий вдыхал (сказать ли?) божественный аромат, исходивший из соседнего храма, где готовили обед для гостей. Судя по запаху, то было пиршество, достойное императорского неба! Недолго думая, Клавдий встал со своего места и, даже не извинившись перед тяжущимися, покинул форум. Нос, верный проводник императора, вел его прямо туда, откуда исходило райское благоухание. Добравшись до храма, Клавдий бесцеремонно втиснулся в толпу сотрапезников и сполна получил свою долю.

Обычно император съедал такие немыслимые количества пищи, что, едва встав из-за стола, начинал испытывать необоримую сонливость и вскоре забывался глубоким сном, шумно вдыхая воздух широко раскрытым ртом. А приближенные не упускали случая пощекотать ему язычок нежным перышком, чтобы бедняга поскорее облегчился и чуть-чуть разгрузил переполненный желудок…

Клавдий, уроженец Лиона, был смышленым, но безвольным ребенком; его воспитанием заведовали женщины и вольноотпущенники. Мать Антония ненавидела сына и при каждой удобной возможности напоминала, что Клавдий — выродок недоделанный. Она считала своего ребенка ошибкой природы, на мгновение впавшей в летаргический сон и запамятовавшей, что от нее на самом деле требуется. Для тетушки Августы мальчик был пустым местом, а двоюродный дедушка Август полагал, что ничего мало-мальски путного из него не выйдет. Вот как получилось, что все окружающие стали считать Клавдия дебилом.

Этот предмет всеобщих насмешек регулярно засыпал за столом; гаеры обстреливали соню косточками от фиников и оливок, а иногда потчевали и кнутом. Пока Клавдий храпел, любители плоских шуток надевали ему на руки деревянные башмаки, а затем резко будили и наблюдали за тем, как бедняга растирает себе грубыми подошвами лицо. И вот несчастное, презираемое всеми пугало, по невероятному стечению обстоятельств, в пятьдесят лет становится самодержавным владыкой всего западного мира!

Когда император Калигула, страстный поклонник токсикологии и великий собиратель ядов, был наконец убит, Клавдий, очевидец этой драмы, испытал самые страшные минуты в своей жизни. Боясь разделить судьбу безумного императора, он решил спрятаться и хоть на время оттянуть неминуемую кончину.

Римские солдаты без труда нашли Клавдия, но, вместо того, чтобы заколоть, провозгласили императором и все вместе принесли ему присягу на верность. Вступление в новую должность ничуть не отразилось на образе жизни Клавдия: он все так же находился под каблуком у женщин — теперь уже своих жен, сначала Мессалины, потом Агриппины. Различные вольноотпущенники вроде Полибия, Наркисса и Паллада продолжали диктовать ему свою волю.

Мессалина, правнучка Октавия, вошла в историю Рима как редкая развратница. Клавдий приговорил жену к смерти, когда она перешла все возможные рамки приличий.

Воспользовавшись отсутствием государя, отлучившегося на время в Остию, Мессалина организовала в самом императорском дворце невиданную вакханалию. По этому случаю был устроен настоящий праздник сбора винограда: заработали давильни, и в чаны полился ручьем виноградный сок. Празднество носило безобидный характер, пока на него не явилась толпа женщин, тела которых были кое-как прикрыты звериными шкурами. Захмелевшие римлянки превратились в неистовых вакханок. Среди них находилась и Мессалина, исступленно размахивавшая тирсом, а также ее штатный любовник Силий, с которым она тут же, потеряв всякий стыд, у всех на глазах обвенчалась. Мессалина, с плющом на голове, обутая в котурны, яростно качала головой и горланила песни, которые подхватывал вслед за ней пьяный хор.

Картина была бы неполной, если бы мы не упомянули о пьяном в стельку императорском враче Веттии Валенте. Он оказался ловчее других: словно обезьяна взбирался на деревья и, садясь верхом на самые толстые ветки, кривлялся, как сатир И вдруг с высоты своего насеста медик внезапно заорал: «Гроза из Остии!»

Может, это молодое вино наделило его даром ясновидения? Или Веттий и вправду узнал позднего гостя? Об этом история умалчивает. Во всяком случае, доподлинно известно, что Наркисс, тогдашний фаворит Клавдия, известил своего господина об оргии, происходившей у него под носом в его же собственном дворце Император прибыл как раз вовремя, чтобы испортить всем праздничное настроение; теперь участникам было не до веселья. Штатный любовник, его заместитель и Мессалина были казнены через несколько часов. После чего Клавдий заявил, что впредь намерен соблюдать безбрачие, поскольку не имел счастия в браке Публичное обещание было почти тотчас же нарушено: вначале император женился на Петине, затем — на Лоллии Паулине и наконец подпал под чары ее племянницы Агриппины

Этот кровосмесительный союз стоил Клавдию жизни. Подобно Ливии, Агриппина прочила своего сына Нерона в императоры, но путь к престолу цезарей и на этот раз был усеян терниями. Самым значительным препятствием оказался Британник, который, с одной стороны, в силу своей молодости, а с другой — из-за слабохарактерности отца никак не мог рассчитывать на пурпурную мантию. Агриппина была готова на все, только бы избавиться от ненавистного сына Клавдия. Но сначала в ее воспаленном мозгу зародился план убийства императора, достойный Маккиавелли. Агриппина остановила свой выбор на яде как на самом действенном средстве, которое заговорщик может применить с наименьшим риском для себя самого. Естественно, все должно быть тщательно продумано, ведь подобные процедуры не терпят импровизации.

Какой яд выбрать? Замедленного или быстрого действия? Эта непростая дилемма всегда стоит перед отравителем. Если отрава будет действовать медленно, Клавдий почувствует, что смерть близка, и заранее назначит Британника своим преемником. И наоборот, скоропостижная смерть не оставит сомнений в том, что совершено убийство, Агриппина окажется в смертельной опасности, а все ее наполеоновские планы будут сведены на нет.

В конце концов мать Нерона остановилась на яде умеренного действия: ставка настолько велика, что рисковать нельзя. Римский народ буквально «боготворит» своего императора. Кому же, в таком случае, поручить это дело государственной важности^7 Ответ напрашивался сам собой: в Риме в то время жила торговка ядами и разнообразными магическими предметами, державшая лавочку на Палатинском холме. Локуста, возможно, уроженка Галлии, была хорошо знакома со всем токсическим арсеналом той поры: с морским зайцем (без него ну никак не обойтись!), разнообразными соединениями сернистой ртути и сернистого мышьяка, а также волчьим корнем — на выращивание и сбор этого растения еще не был наложен запрет Она знала, где и как раздобыть самые ядовитые вещества, и могла подсказать, какие из них лучше всего подходят для «заговоров»; все обращались к Локусте за советом. Но подлинную славу принесли ей чудодейственные снадобья: Локуста смешивала различные токсические вещества тем же способом, каким врачи в ее времена изготавливали лекарства и противоядия.

Римская мастерица применила на практике знаменитое изречение Гомера, согласно которому сила яда зависит от количества компонентов: «У египтян имеются затейливые микстуры, которые, в зависимости от способа приготовления, могут оказывать либо пагубное, либо благотворное действие».

Благодаря убийству Клавдия весь народ узнал о существовании химических лабораторий, специализирующихся на производстве ядов, куда в случае нужды можно направлять заказы

По секретной просьбе Агриппины Локуста изготовила необходимый эликсир. Евнух Галот должен был отведывать каждое из блюд, подаваемых императору. Ему-то и получили отравить Клавдия. Оставалось только подобрать наиболее подходящее кушанье и подсыпать в него снадобье. Агриппина и Галот остановили свой выбор на грибах — Клавдий был от них без ума. Такое решение на первый взгляд может показаться странным: ведь некоторые виды грибов сами по себе очень ядовиты. Но заговорщики руководствовались двумя соображениями: во-первых, этот чрезвычайно вкусный продукт широко известен и легко узнаваем, и во-вторых, Клавдий так любил грибочки, что съел бы их и глазом не моргнув. Отравители раздобыли боровиков, которые даже в вареном виде ни с каким другим грибом не спутаешь; император особенно их ценил.

Преступление было совершено на ужине в честь жрецов Августа; Агриппина не могла отказать себе в удовольствии и тоже явилась на пир в императорский дворец. Галот, а возможно, и сама супруга монарха, отведали грибков, дабы рассеять последние подозрения. Вероятно, зелье Локусты впрыснули в самый большой и красивый гриб, ведь все лучшее оставляли всегда для цезаря.

Спектакль был разыгран как по нотам: блюдо подали на стол, и евнух на глазах у Клавдия продегустировал его. Перед императором возвышался самый ядовитый изо всех съедобных грибов, начиненный мышьяком или другим ядом того же рода.

Когда же отрава подействовала: сразу или через некоторое время? Все присутствующие очень волновались, да к тому же были пьяны, и поэтому не смогли потом точно определить, когда же император почувствовал себя худо. Изрядно опьяневший от вина Клавдий лихо проглотил роковой гриб, но, поскольку перед этим успел уже наесться до отвала, вскоре вернул его обратно. Заговорщики были на грани паники: яд находился как раз в той части блюда, которую вырвал император. Нужно было немедленно спасать положение. К счастью, Клавдий уже настолько захмелел, что потерял всякую бдительность.

Тогда-то в дело вмешался личный врач Клавдия — Ксенофонт из Коса. Нет ничего удивительного в том, что этот любовник Агриппины оказался в числе заговорщиков. Относительно того, какую именно роль играл он в отравлении, мнения расходятся Одни рассказчики утверждают, что Ксенофонт, якобы помогая Клавдию облегчиться, засунул ему в глотку перышко, смазанное ядом. По словам других историков, врач воспользовался более действенным средством и поставил императору отравленный клистир.

Как бы там ни было, у бедняги вскоре начались такие адские боли в животе, что его пришлось вынести из пиршественной залы. После неумеренных возлияний и обжорства с императором такое случалось довольно часто, поэтому, когда Клавдий «выбыл из строя», все сочли это в порядке вещей

Отравленный самодержец провел ночь в жесточайших мучениях и на рассвете, покинутый всеми, скончался. Агриппина приказала хранить пока смерть Клавдия в тайне: ей нужно было завершить последние приготовления и окончательно расчистить дорогу для Нерона. Почившего императора похоронили со всеми почестями; в возрасте 64 лет он был причислен к лику богов.

Позднее, когда Нерону подносили блюдо с грибами, он с наслаждением вдыхал ароматный запах и восклицал, что видит перед собой пищу богов, ибо его предшественник, отведав этого кушанья, присоединился к сонму блаженных… Что ни говорите, а старина Нерон обладал-таки чувством юмора.

Воды Британнику, воды!

«Яд, от которого умер Клавдий, породил новую отраву в лице самого Нерона», — выразился один из его современников. Новый император не постеснялся применить средство, с помощью которого взошел на престол, против своей же собственной матери и благодетельницы. Сначала, однако, Нерону необходимо было расправиться с Британником. Хотя Клавдий и не назвал преемника, его сын вполне мог претендовать на отцовский трон. До тех пор, пока Британник оставался жив, Нерон по сути дела числился в должности узурпатора, а это было чревато весьма нежелательными последствиями. Чтобы стать законным императором, Нерону нужно было устранить единственного человека, способного оспаривать у него этот титул.

Погубив Наркисса и отравив Силана, Агриппина уже отчасти расчистила дорогу для сына — Нерон теперь обладал неограниченной властью. Тем не менее к тому новому преступлению, которое затевал ее обожаемый сыночек, старушка, похоже, не имела прямого отношения.

Нерон, как и полагается, обратился за советом к самой модной «кухарке» своего времени; ею оказалась все та же Ло-куста. Что поделаешь, иногда даже ее старательно приготовленные микстуры давали осечку, и это производило эффект намокшей петарды. Короче говоря, первая попытка закончилась провалом, и Нерон пришел в неописуемую ярость: Британник — настолько серьезный соперник, что просто недопустимо совершать подобные промахи.

На счету у Локусты уже был один приговор, а на разбор ее личного дела ушло бы несколько лет Отравительницу раз десять можно было отправить за решетку, и на этот раз ей грозила смертная казнь. Но в свое время Локуста оказывала различные сомнительные услуги многим высокопоставленным особам и сохранила на память о знакомстве бесспорные улики, которые могли их сильно скомпрометировать. Поэтому дело не стали предавать огласке, и преступница вышла сухой из воды. Император сделал ей соответствующее внушение, и старушка пообещала исправиться. Новый быстродействующий яд, по ее словам, позволит покончить с этим набившим оскомину делом в считанные минуты. Друзья Британника и глазом не успеют моргнуть. Да и готовить яд Локуста будет не в потайных комнатах на Палатинском холме, а прямо на месте.

Сказано — сделано: зелье было состряпано из сильнодействующих ядовитых веществ в стенах императорского дворца. Локуста даже не сочла нужным на этот раз проводить испытание яда in anima vili, т. е. на рабе, — настолько она была уверена в себе.

Убийство было совершено во время пира, на который Британника пригласили в качестве члена императорской фамилии. Поскольку сын Клавдия был еще очень молод, то ел не лежа, а сидя вместе со своими ровесниками из патрицианских семей. Все кушанья и напитки, которые ему подносили, должен был сначала попробовать верный раб. Если слуга почему-либо отлучался, его исчезновение привлекало всеобщее внимание и вызывало подозрения у сотрапезников. Каждый из пирующих страшно боялся отравления, и за их внешне бесстрастным видом скрывалось неослабное внимание, которое не так-то просто было обмануть.

Нерон оказался достоин своей матери; ему удалось всех обвести вокруг пальца! У древних римлян существовал обычай «пропускать» на пиру большой «стаканчик» с теплой водой для лучшего пищеварения. Предпочтение отдавали благовонной воде, не слишком холодной и не слишком горячей. Слуги обязаны были вовремя подносить напиток такой температуры, которая соответствовала бы темпераменту гостя.

Если хозяин получал ожог по нерадению раба, бедняге нужно было готовиться к самому худшему. Патрон, обладавший вспыльчивым характером, мог даже отправить виновного на состязание с дикими зверями. Чаще, однако, хозяева довольствовались тем, что колотили своих подопечных, а те сгибались в три погибели и дожидались, пока пройдет гроза. Один из слуг должен был поднести Британнику обыкновенный суп; вся закавыка в том, что блюдо оказалось очень горячим. Можно только представить себе, в какую ярость пришел сын Клавдия, когда коснулся губами кипятка! Он приказал рабу, бормотавшему невнятные извинения, принести поскорее холодной воды и остудить кушанье.

Нерон краем глаза наблюдал за этой сценой — уж он-то как никто другой знал, что в холодную воду подмешано снадобье Локусты. А присутствующим даже в голову не пришло проверить жидкость на рабе.

На этот раз отравительница сдержала свое обещание: как только Британник отпил отравленный напиток, он сразу же забился в судорогах. Взоры пирующих обратились к корчившемуся от боли бедняге. Тем не менее, некоторые из гостей бросали украдкой взгляды на Нерона, пытаясь прочесть на лице императора признание в преступлении, только что совершенном у них на глазах. Но убийца оставался невозмутим; он заявил, что с Британником время от времени случаются эпилептические припадки, которые быстро проходят. Поэтому не стоит больше волноваться и портить праздник себе и другим.

По знаку императора двое рабов схватили Британника и вынесли его из пиршественной залы, а празднество тем временем продолжалось.

Сын Клавдия умер ночью. Ею смерть тщательно скрывали от народа, ведь Британник пользовался большой популярностью, и похороны были чреваты беспорядками. Аутопсии Нерон не опасался по той простой причине, что данной формы расследования в те времена не существовало; более того, вскрывать трупы считалось кощунством, а знания по патологоанатомии были еще настолько скудны, что ни один врач не смог бы обработать полученные данные. Тело юноши поспешно предали огню и тем самым уничтожили последние улики, с помощью которых можно было установить причину смерти. Сам Нерон заявил, что, свято чтя обычай предков, хотел избавить молодых людей от печального зрелища похорон, которое «всей своей бесполезной пышностью и многословием надгробных речей может привести их в еще большее уныние…»

Но прежде чем сжечь тело Британника, его под покровом ночи смазали гипсом, чтобы предательские синеватые пятна, которыми была покрыта кожа убитого, не привлекли чье-либо праздное внимание. Эта мера предосторожности оказалась напрасной: когда траурный кортеж проезжал ночью по Форуму, на город обрушился проливной дождь. Гипс размок от воды, и все, у кого хватило смелости поверить собственным глазам, смогли лицезреть неоспоримые доказательства отравления.

Осталось только выяснить, какова природа смертоносного яда, приготовленного Локустой. Нам известно, что отравительница умела великолепно готовить высокотоксичные смеси на основе солей свинца, ртути и мышьяка. Все это были сильные яды замедленного действия. Вещество, которое использовал Нерон, наоборот, убивало с молниеносной быстротой. Этот факт наводит на мысль, что в последнем случае мы имеем дело с синильной кислотой.

Молекула указанного вещества содержится в виде различных ядовитых солей в некоторых растениях: прежде всего, в цветах персика и в косточках родственных ему плодов. Неудивительно, что Локуста добыла цианид из отвара лавровишни — в листьях этого дерева содержится небольшое, но вполне достаточное количество цианата. Необходимо только насытить раствор, и вы получите яд, убивающий в самых малых дозах.

Отравительница и осел

Около 128 года, в правление Адриана, в солнечном Алжире появился на свет некто Луций Апулей — самовлюбленный красавец и краснобай. Юноше посчастливилось родиться в обеспеченной, зажиточной семье, и одним прекрасным утром он отправился в путешествие по Средиземноморью, в которое посылали своих сыновей все добропорядочные родители. Выехав из Константины, Луций первым делом направился в Карфаген. Этот очаг латинской культуры озарял светом знания всю африканскую землю. Здесь юный путешественник, обладавший проницательным умом и экспансивным характером, прошел основательный курс риторики.

Луцию все давалось легко, и поэтому он ни на чем не мог долго сосредотачиваться. Любознательный и беспечный от природы, юноша так и не свыкся с ремеслом адвоката и отказался от карьеры политика — ведь он был Луцием Апулеем, а не Цицероном.

Впрочем, этот блестящий молодой человек обладал всем необходимым, чтобы создать себе имя в литературе. Но Восток его очаровал, и, подобно множеству своих ровесников, Луций увлекся эллинизмом, переживавшим в те времена новый расцвет. Митридат умер два столетия назад, но его дело продолжало жить. Греция и Малая Азия стали настоящим рассадником философов: здесь можно было встретить ученых всех школ и национальностей — то было сущее «столпотворение»! Самые дерзкие, крамольные и безумные мистические учения расцветали здесь пышным цветом. В этом «очаге заражения» одна за другой плодились «инфекции», поражавшие здоровое тело новых доктрин и тем самым проверявшие их на прочность.

Обилие идей, верований и диковинных обрядов, с которыми знакомили молодых искателей истины неизвестно откуда взявшиеся маги и подозрительные гуру, привлекало всяческих поклонников экзотики, спиритизма и даже аскезы.

На этой жатве нужно бьшо суметь отличить зерно от плевел. Человек, сличавший различные учения и верования, оттачивал свой интеллект Главное — ничего с ходу не отвергать

В Афинах, где были представлены все или почти все религии, Луций тотчас погрузился в изучение самых безумных из них. И в первую очередь, его привлекали магия и колдовство во всех проявлениях.

Он брал дань с каждого цветка, до которого мог дотянуться, (большинство из них, впрочем, припахивало серой), и раскладывал добычу по полочкам в своей золотой голове. Проделанная работа будет вознаграждена сторицей: из-под пера Луция выйдут подробные описания магических обрядов и церемоний. Всеми полученными сведениями он будет обязан волшебникам, чародеям, ворожеям и прочим прорицателям, которые посвятили юношу в свои тайны.

Апулей пересек Ливию и остановился в Эа, нынешнем Триполи, где встретился с одним из своих афинских товарищей, сыном богатой вдовы. Луций не упустил счастливую возможность и обольстил жизнерадостную Пудентиллу. Женщина была просто покорена умственными и физическими достоинствами Апулея.

Не останавливаясь на достигнутом, юноша в своем бесстыдстве дошел до того, что женился на пылкой Пудентилле. У родственников вдовы сначала челюсти отвисли от удивления, но затем они пришли в неописуемую ярость. Когда у вас прямо из рук выхватывают наследство, ни о какой дружбе уже не может быть и речи! Поэтому сын вдовы, обладавший неплохими познаниями в области юриспруденции, подал на Апулея в суд. Молодой человек знал, что репутацию Луция никак нельзя назвать безупречной — ведь сами афиняне считали его магом.

Истец заявил, что его новоявленный отчим — самый настоящий колдун, который благодаря своим сверхъестественным мужским достоинствам соблазняет слабых женщин.

Бедняжечка Пудентилла! Оказывается, она стала жертвой приворотного зелья, которое привез с собой из Греции этот ужасный Луций! Выдвинутое обвинение оказалось слишком серьезным, и Апулею пришлось предстать перед судом. Рассудив, что в таких делах лучше полагаться на самого себя, он выступил в качестве собственного защитника и оправдал себя в одной из блестящих речей, по части коих был мастер.

Чем объяснить увлечение подсудимого любовными напитками? Он питает к ним чисто фармацевтический интерес; обладая серьезными познаниями в этой области (чистая правда!), обвиняемый с давних пор собирает различные растения и вещества, которые из них добывают. Полученные знания он использовал при изготовлении лекарств для несчастных больных… Что же касается каких-то любовных напитков, то они являются лишь плодом больного воображения.

А как быть с такими растениями, как мак, морозник или болиголов? В небольших количествах они лечат, а при увеличении дозы становятся ядом. В состоянии ли правосудие четко отграничить вещества, несущие выздоровление, от тех, что приносят смерть? Выслушав столь разумные доводы, проконсул Клавдий Максим заявил, что целиком и полностью верит Апулею; нашего героя оправдали. И если бы у этой истории оказался не такой счастливый финал, мы, возможно, никогда бы и не узнали о забавных, порою печальных, но всегда сверхъестественных приключениях золотого осла по кличке Луций. Вы только взгляните, какая богатейшая коллекция магов и волшебников всех мастей! Целый ведьмовской шабаш позеленел бы от зависти.

Начнем с ужасной Мерое, «хорошо известной индийцам и эфиопам». «Опустить небеса на землю, сделать воду твердой, расплавить горы и даже погасить звезды» — самые невообразимые вещи были ей подвластны.

У колдуньи имелись приворотные зелья редкостной силы. Своего мужа она обратила в бобра. Мало того, излишне самонадеянный кабатчик, вздумавший отбивать у нее клиентов, превратился в презренную лягушку.

Мерое, кроме всего прочего, содержала трактир, и теперь это забавное земноводное громким кваканьем из глубины бочки зазывало посетителей. И даже адвоката, осмелившегося выступить против нее в суде, ведьма сделала бараном.

Проследуем теперь за Апулеем в дом грозной волшебницы Памфилы. Поднявшись по ступенькам, мы выйдем на террасу, где выставлены все ее сокровища. Прямо на полу «в живописном беспорядке» расположены пахучие растения, садовый чабер, шалфей, мирт, остатки кораблекрушения, сосуды с молоком и медом. Рядом пылает очаг, наполняющий помещение запахом ладана и смолистой вербены…

Впрочем, все это служит как бы холодной приправой к жаркому. Ведь Памфила умеет принимать облик птицы и летать к своему возлюбленному — стоит лишь натереть все тело волшебной мазью. Чтобы снова стать человеком, ведьме нужно будет просто поесть роз.

Пользуясь чудодейственной мазью, соблюдайте, однако, осторожность! Мало ли что может произойти; а вдруг, нежданно-негаданно, вы превратитесь не в пташку, а в какую-нибудь другую зверушку?

Именно это несчастье приключилось с беднягой Луцием, героем апулеевского романа.

Юноша тайком подсмотрел за превращением Памфилы; ему страшно захотелось воплотить мечту Икара и тоже стать птицей. Подкупив служанку, Луций проник к ведьме на «кухню». Ухватив баночку с мазью, он тщательно натер ею кожу. Но в спешке юноша, вероятно, перепутал посуду. Плачевные последствия одной-единственной ошибки не замедлили сказаться: нет, не пухом и не перьями покрылось тело Луция — на спине и на животе выросла жесткая, густая шерсть! Вместо пальцев на руках и ногах появились копыта, уши вытянулись, губы обвисли, и Луций в мгновение ока превратился в самого обыкновенного осла, сохранив при этом присущие человеку разум и чувства.

Луцию «Ослинусу», облаченному в шкуру длинноухого парнокопытного, суждено будет пережить массу невероятных приключений, не раз рискуя жизнью. Бедная скотинка все видит и понимает, а сказать… осел ослом — «иа», да и все тут.

Некая благородная и богатая дама, видимо, почувствовала, что животное страдает от этой двойственности, и… влюбилась в беднягу. Она даже подкупила луциевого надсмотрщика, только бы удовлетворить свою эксцентричную страсть. Все произошло именно так, как пожелала новая Пасифая. Луций смирился с положением осла, переборол страх и доставил-таки удовольствие своей любовнице. Но этим дело не кончилось: погонщик, получив от дамы изрядное вознаграждение, решил, что ослиный талант не должен пропадать даром, и рассказал обо всем своему господину. Хозяин тотчас сообразил, что Луция можно возить по ярмаркам и гуляньям и, демонстрируя его сексуальные способности, заколачивать хорошую деньгу.

О том, чтобы в этих представлениях участвовала знатная дама, не могло быть и речи, поэтому с партнершей возникли серьезные проблемы: все актрисы находили какую-нибудь отговорку.

У осла же никто согласия не спрашивал. В конце концов, наш предприимчивый шоумен разыскал некую преступницу, которую осудили на съедение дикими зверями. Это было как раз то, что надо: невиданное дотоле зрелище могло заманить в цирк тьму народа; вопросы же нравственности шли побоку.

Вот теперь-то и дошла очередь до яда. Смертоносное зелье, выйдя из стен императорского дворца, прокралось в жилище простых смертных и стало рушить повседневный жизненный уклад, разбивать семьи и сеять вражду между родственниками. За ядом уже давным-давно было признано право на существование, и никто уже не пытался его оспаривать. Во всяком случае, злодейка, с которой судьба свела на сей раз Луция, имела на своем счету несколько отравлений.

Все началось с того, что некая молодая женщина забеременела. Муж, узнав об этом, заявил, что у него родится сын или не родится никто. Что поделаешь, в те времена существовал зверский обычай, согласно которому новорожденных женского пола убивали еще в колыбели.

Ребенок явился на свет, когда муж был в отлучке, и оказался девочкой. Материнская любовь взяла верх над страхом перед супругом, и мамаша отдала младенца сердобольным соседям, которые взялись удочерить дитя, скрыв от него тайну рождения.

Когда муж вернулся, супруга сказала ему, что родила девочку, а затем умертвила ее, как и было велено. Дочурка между тем росла и вскоре достигла совершеннолетия, наступавшего в те времена очень рано. Но по закону, для того чтобы выйти замуж, нужно было иметь приданое, которое отец по известным причинам выделить ей не мог. К счастью, у матери к тому времени родился сын, ему-то и поведала она тайну. Брат не только сохранил все в секрете, но еще и устроил радушный прием сестре, о существовании которой раньше и не подозревал. Затем выделил из собственного наследства внушительное приданое и женил на девушке своего друга.

Жена брата не была посвящена в тайну и поэтому сильно его приревновала. Она настолько невзлюбила невестку, что решила убить ее: заманив бедняжку в западню, велела зверски ее избить, а затем предать мученической смерти.

Известие о гибели сестры так потрясло брата, что он слег в жестокой горячке. Эта внезапная болезнь послужила для жены-злодейки лучшим доказательством вины мужа, и она приняла решение погубить супруга с помощью яда. Преступница разыскала врача, более прославившегося своим бесчестием, нежели знаниями, и подозреваемого не в одном убийстве. Смерть мужа обошлась женщине в 50 000 сестерциев. Лекарь принялся за дело и приготовил из морозника белого микстуру, которую обычно прописывали при болях в желудке; лекарство выводило из организма желчь, считавшуюся тогда причиной всех болезней.

На самом деле врач изготовил препарат, посвященный «Прозерпине-избавительнице», иными словами, заменил лекарство ядом.

Микстура была приготовлена в присутствии всей семьи, включая самых дальних родственников и некоторых друзей. Никто, кроме жены, естественно, не догадывался, что за продукт варил у них на глазах этот лицедей. И вот, когда врачеватель торжественно преподнес больному эликсир смерти, жена неожиданно его остановила. В ее воспаленном мозгу родилась новая идея: а почему бы не воспользоваться случаем и не избавиться заодно от неудобного свидетеля? Ведь так можно сэкономить 50 000 сестерциев! Злодейка схватила руку, державшую «сладостный» напиток, и во всеуслышание заявила, что врач должен сначала сам испытать свое средство, то есть выпить у всех на глазах целый стакан яда.

Пускай присутствующие окончательно убедятся в том, что больного не пытаются отравить. Если учесть, что врач пользовался весьма сомнительной славой, в этом требовании не было ничего необычного. И потом, добрая жена всегда должна заботиться о здоровье и безопасности своего супруга.

Впервые в жизни негодяй оказался в ситуации, когда его оружие обратилось против него же самого. Если бы он замешкался или пустился на попятный, его злодейские намерения стали бы ясны для всех. Врач покорился воле судьбы и казнил самого себя, моля пощады у небожителей и, прежде всего, у Плутона. А больной, окончательно успокоившись, залпом выпил все, что оставалось в чаше. С этой минуты лекаря преследовала одна-единственная мысль: как можно скорее вернуться домой, принять противоядие и вывести из организма отраву. Напрасный труд! Этот сатана в женском обличье настоял на том, чтобы врач оставался с больным до тех пор, пока лекарство не подействует.

И только после настоятельных просьб и молений шарлатану разрешили уйти, но было уже слишком поздно — яд начал свое дело. Совершая нечеловеческие усилия, врач все-таки доплелся до дома, рассказал жене, что попал впросак, и напоследок взял обещание, что она истребует причитающуюся сумму, потому что свою задачу он выполнил и пациент мертв. С этой просьбой на устах отравитель свалился замертво.

Вдова тотчас направилась к злодейке; ее приняли весьма любезно и заверили, что рассчитаются сполна. А вот если милейшая принесет еще немного этого чудодейственного эликсира, то плату можно будет даже повысить!

Жена врача оказалась такой же наивной, как и ее покойный муж. Прибежав домой, она схватила ларчик с ядами и поскорее отнесла его отравительнице в залог доброй воли. Увы! Вдова не получила и обещанных 50 000 сестерциев, а ее должница пришла в неописуемый восторг от такого количества отравы. Теперь можно будет запросто избавиться и от падчерицы, которая, еще чего доброго, предъявит свои права на наследство.

Эта дьяволица устроила семейный ужин, на котором отравила дочь мужа, а заодно и вдову лекаря, которую специально для такого случая и пригласила.

Яд она подсыпала в блюда обеим жертвам. Порошок оказался настолько сильным, что сразил девушку наповал; гостья держалась несколько дольше. Вскоре несчастная поняла, что она проглотила яд, но было уже слишком поздно. Удушье нарастало с каждой минутой, и никаких сомнений больше не оставалось. Собравшись с последними силами, женщина вышла из этого проклятого дома и пошла во дворец к наместнику, сзывая по пути народ. Поначалу сановник оставался глух к ее мольбам, но, поскольку шум на улице рос и ширился, вынужден был прислушаться к последним словам умирающей. Тем временем у вдовы появилась одышка и начала кружиться голова. Черты ее лица исказились, зубы под плотно сжатыми губами зловеще заскрежетали, и бездыханная жертва свалилась к ногам наместника.

Имперский сановник все сразу понял и немедленно приказал арестовать рабов отравительницы. Им устроили допрос с пристрастием, маленько помучили и получили все необходимые сведения. Хозяйку тут же заточили в темницу, а затем вынесли приговор: отдать на растерзание диким зверям.

Вот так и сошлись дороги осла Луция и этого чудовища в юбке. Женщина и осел должны были по всем правилам прилюдно совокупиться. К счастью для осла, моральные принципы восторжествовали, и мы так никогда и не узнаем, чем все закончилось и что сталось с отравительницей.

Эта новелла помещена здесь только потому, что сама просится в книгу. Ни один серьезный историк не стал бы излагать ее с такими подробностями. Один лишь Апулей, обладавший чудесным даром рассказчика, умел увлечь читателя подобными повестушками о семейных отравлениях и темных махинациях врачей-убийц.

Лечат или калечат?

Уже в те времена, когда Луций рассказывал землякам о забавных и невероятных приключениях своего осла, в Риме, столице западного мира, уже имелся значительный штат врачей. Многие из них были людьми кристальной честности, уважали свою профессию и пытались всем, чем только могли, облегчить физические страдания своих сограждан. В ту эпоху ученые обладали значительными познаниями в области медицины, которыми были обязаны в основном выходцам из Великой Греции и, в еще большей степени, из Малой Азии. Среди них — Гераклид из Тарента, Руф и Соран из Эфеса, Аретей из Каппадокии и Гален. Перечисленные медики заложили основы науки врачевания, которая не претерпела существенных изменений вплоть до конца средневековья. В Риме уже были свои специалисты по анатомии, патологии, гинекологии и даже хирургии, существовали медицинские школы. К сожалению, в доверие к этим уважаемым людям нередко втирались личности, недостойные носить имя врача. Невежественные или беспринципные, а чаще и то и другое вместе, они по неопытности калечили своих пациентов или же травили их ядом… Эти мерзавцы издевались над больным и держали в страхе всю его семью, только бы заполучить побольше золота.

Спустя полтысячелетия после основания Рима в город приехал некто Ахагат, уроженец Пелопоннеса. В то время медицинской помощи как таковой не существовало, и власти разрешили чужеземцу открыть лавочку на Ацилийском перекрестке. Этот пионер медицины завоевал репутацию неплохого хирурга и получил даже довольно двусмысленное прозвище Карнифекс, т. е. «мясник»… Правда, другие пациенты наградили его более почетным титулом «врачевателя ран».

Постепенно Рим наполнялся первоклассными лекарями, которые становились зачинателями народной медицины. В большинстве своем они были не теоретиками, а практиками. Медики пытались облегчить страдания своих ближних и попутно зарабатывали большие деньги и удостаивались высоких почестей. Одним из таких энтузиастов был Асклепиад, превосходный врач-практик, друг Цицерона и Красса, товарищ Цезаря. Он родился в Вифинии; царь Митридат, современник Асклепиада, приложил немало усилий, чтобы вернуть медика на родину, но так и не достиг цели. Асклепиада можно считать типичным представителем римской медицины того времени. Этот приятный во всех отношениях, обладавший утонченными манерами светский человек пришелся по душе богатеньким клиентам. Отличаясь отменным здоровьем, он на личном примере доказывал благотворность тех принципов, которые проповедовал, и умер в весьма преклонном возрасте, оступившись и упав со слишком крутой лестницы. Выбросив из своей аптечки все сильнодействующие средства, которые неустанно прописывали коллеги, Асклепиад следовал принципам здорового эпикуреизма, чем отчасти и объясняется обилие у него клиентуры. По словам врача, цель состоит в том, чтобы «надежными, быстрыми и приятными средствами установить симметрию атомов». Довольно странная программа; тем не менее, многие медики увлеклись ею и считали себя учениками Асклепиада. Их называли «методистами»; но на самом деле эти милые шарлатаны подражали методам великого вифинийца, максимально их упрощая. Все известные болезни они, нимало не смущаясь, сводили к двум патологическим состояниям, характеризующимся сжатием или расслаблением пор… Асклепиад, естественно, был далек от подобного примитивизма; знаменитый врач производил скрупулезные наблюдения, проявлял большую заботу о больных и мог даже отличить плеврит от воспаления легких — по тем временам огромное достижение!

Таким образом, цех врачевателей включал в себя нескольких выдающихся медиков, довольно многочисленную армию честных терапевтов и целую толпу шарлатанов, знахарей и халдейских магов, пытавшихся ободрать больного, как липку.

Последние свободно и безнаказанно обманывали народ, благо для этого, по меткому замечанию автора «Метаморфоз», особых умений не требуется. Иные преуспевали, популярность их росла, но власти города все еще не желали признавать народных любимцев, и в Риме они чувствовали себя чужаками. Такое положение существовало до тех пор, пока Цезарь не издал свой знаменитый эдикт, который признавал права гражданства за всеми целителями и представителями свободных искусств. За этим первым шагом последовали и другие; врачи приобретали все больший вес в обществе, но требования к их мастерству нисколько не повысились, и большинство из них обладало очень скудным запасом знаний.

Древнеримская народная медицина пребывала еще в зачаточном состоянии. Об общественной гигиене никто и не помышлял. Ни одного санитарного пункта, ни одной больницы, ни малейшего намека на судебную медицину…

Забота о здоровье граждан в таком огромном городе, как Рим, казалось бы, должна была выйти на первое место, но происходило как раз наоборот. Систематические эпидемии брюшного тифа и опустошительная эпидемия чумы, из-за которой Гален ок. 166 года покинул столицу, служат доказательством того, что в столице не соблюдались элементарные правила гигиены, позднее ставшие неотъемлемой частью городской жизни в Европе.

И хотя в римском законодательстве имелись основные предписания по судебной медицине, никто не брал на себя труд применять их на практике; о том, чтобы поручить вскрытие трупов врачам, и речи быть не могло — их боялись больше чумы.

И хотя время от времени появлялись сообщения о кесаревом сечении, различиях между разными типами слабоумия или природным и искусственым ядами, нигде не упоминалось о роли и значении медика. Только после указа Цезаря профессия врача получила признание и стала фигурировать во многих государственных актах, в которых прежде ей не отводилось места.

Благодаря своему эдикту основатель Римской империи первым удостоился сомнительной чести: его тело подвергли медицинскому обследованию post mortem[8].

Провести аутопсию поручили врачу Автистию… Громко сказано — медик просто должен был осмотреть раны, нанесенные императору. По завершении процедуры он доложил, что на теле Юлия Цезаря имеется много следов от ударов кинжалом, один из которых явился смертельным.

Военная медицина возникла в правление Тиберия, одновременно с ней появилась официальная должность придворного лекаря. Почти все последующие правители имели своего личного архиатра. Эти высокопоставленные сановники приобретали порой огромное влияние на императоров и их жен, за которыми «ухаживали» с таким тщанием и усердием, что бедняжки из чувства благодарности становились их любовницами.

Стоило императору засомневаться в профессионализме придворных врачей, и, в случае болезни, он вполне мог прибегнуть за помощью к какому-нибудь из достаточно известных городских целителей.

Так, например, обыкновенный вольноотпущенник Муза стал героем дня, когда ему удалось вылечить императора Августа; талантливый медик применил на этот раз обливание холодной водой. Врач Виндициам, пользовавшийся большой популярностью у пациентов и самих римских властей, получил должность проконсула провинции Африка, а отец поэта Авзония, тоже медик, занял весьма завидный пост префекта Иллирии.

Врачи пользовались различными привилегиями: имели преимущественное право заниматься свободным искусством и полностью освобождались от налогов, что во все времена считалось весьма желанной прерогативой. Некоторые становились настоящими государственными чиновниками и занимались вопросами гигиены и санитарии.

Но наряду с этим появлялось все больше беспринципных самозванцев, вроде Артемидора, личного врача Верреса, человека столь же развращенного, как и его патрон. Шарлатан без зазрения совести грабил храмы, включая святилища Эскулапа!

Некоего Гликона обвинили в том, что во время военного похода он подлил яда в свежие раны консула Панона. Врач Кальпурний Пизон пал еще ниже: занимая должность главного палача при императоре Тиберии и беспрекословно подчиняясь его приказам, он напоил своей священной микстурой не одну жертву. Список можно продолжать до бесконечности; на память приходят Эвдемий, любовник Ливии, похвалявшийся тем, что знает, как изготовить смертельное снадобье… или Веттий Валент, врач и внештатный любовник Мессалины, придворный шут и по совместительству отравитель.

Остановимся на Стертинии, более известном под именем Ксенофонта из Коса, который, похоже, сыграл решающую роль в отравлении Клавдия. Этот человек совмещал умопомрачительное количество должностей. Помимо поста архиатра, Стертиний выполнял также обязанности секретаря по греческой литературе, военного трибуна, префекта-надзирателя за рабочими, верховного жреца и бессменного фламина при Августах, Эскулапе, Эпионе и других, имена которых сейчас уже прочно забыты. По этому списку титулов можно судить о ненасытной жажде почестей, сжигавшей Ксенофонта. Его годовой доход в среднем составлял около 600 000 сестерциев, а посмертное состояние равнялось нескольким десяткам миллионов в переводе на франки. На слабохарактерного Клавдия Стертиний имел огромное влияние. Прежде чем отравить императора, врач потребовал от него множество привилегий для своего родного острова Кос, и монарх беспрекословно ему подчинился. Единственную льготу, которой Ксенофонт добился, так сказать, без участия Клавдия, великодушно предоставила ему Агриппина, его любовница.

Десятки врачей, злоупотребляя своим положением, сколачивали громадные капиталы. Дошедшие до нас греческие и латинские сочинения пестрят рассказами о врачах-злодеях, заключавших с клиентами весьма подозрительные сделки.

Бедняге-пациенту ничего другого не оставалось, как покориться мнимому целителю, сообщниками которого часто выступали целые семьи. Силы были уж очень неравны, а власть, которой обладал врач, находилась в обратной зависимости от его учености.

Отношения, складывавшиеся между коллегами, тоже нельзя назвать безоблачными, поскольку успех одних неизбежно вызывал зависть у других, менее удачливых и искусных.

Надменный, решительный и вспыльчивый Гален был известным интриганом. Этому самоуверенному человеку часто приходилось страдать от «милых собратьев по ремеслу». Однажды он разоткровенничался о своих неприятностях с философом Эвдемием, которого как раз лечил. Мудрец не выказал заметного удивления и удостоил медика следующим ответом: «Лекари из маленьких городков не могут зарабатывать таких же крупных денежных сумм, как их римские коллеги, потому что в маленьком городе все на виду; но огромный Рим любую неблаговидную проделку впитывает бесследно, точно песок воду. Эта-то безнаказанность и развращает столичных врачей».

Гален сообщил, что собирается уехать из города, потому что ему опротивели дрязги, в которых он вынужден участвовать. Пергам, Смирна, Коринф или Александрия, разумеется, не идут с Римом ни в какое сравнение, но там, по крайней мере, можно было спокойно работать. И всеми своими знаниями он обязан именно этим городам, а не Риму!

В ответ философ сказал, что если Гален поведает о своем намерении коллегам, они попросту не поверят и подумают, что он лжет, ведь обман давным-давно вошел у них в привычку.

«Но почему?» — в раздражении воскликнул Гален.

«Все очень просто, — ответил мудрец. — Для мошенника, которыми все они без исключения являются, существует только один мотив — ДЕНЬГИ».

И в заключение Эвдемий дал врачу такое тревожное напутствие: «Если им не удастся избавиться от тебя с помощью злословия и клеветы, они прибегнут к яду, потому что ты им, видно, встал поперек горла. Недавно в Рим приехал один молодой врач, желавший показать свое умение; двое слуг отравили его тотчас по приезде».

Другой врач по имени Квинт, по словам Галена, довольно талантливый, чуть было не разделил судьбу коллеги. Сначала завистники попытались отравить его, но потерпели неудачу, и тогда они распустили слух, что Квинт виновен в смерти своих пациентов. Весь город устроил несчастному травлю, и клевета совершила то, чего не сумел сделать яд…

Многие медики, в силу дурных наклонностей, могли превратить любое лекарство в отраву. Главное — незаметно увеличивать дозу, пока она не достигнет роковой отметки. Больной медленно умрет от отравления, а закон будет безмолвствовать за неимением улик.

Наверное, в таких случаях стоило бы прислушаться к советам Асклепиада и, вместо того чтобы принимать опасные микстуры, больше «нажимать» на еду да на вино: пациент ничем не рискует, а врач снимает с себя возможные обвинения. Да это же торжество ненасильственной медицины!

Наблюдая римские нравы, убеждаешься в том, что Апулей рассказал сущую правду и едва ли хоть в чем-то приукрасил ее в угоду публике, ведь многие читатели пережили нечто подобное на собственной шкуре.

В древнеримском обществе врач нередко становился преступником особого рода, которого невозможно привлечь к ответственности. Поскольку правосудие было некомпетентно в вопросах медицинской экспертизы, перед врачом открывался широкий простор для творчества. Медик мог запросто обойти закон, но в то же время прекрасно знал, что стоит только ему занестись или «прогреметь», и тогда уж коллеги спуску ему не дадут.

Ну а для клиентов медицинское вмешательство было равносильно разрушительному урагану, сметающему все на своем пути. Луцилий так говорит об этом в одной из своих эпиграмм: «Даже потоп времен Девкалиона и пожар, зажженный Фаэтоном, не унесли столько жизней, как поэт Потамон и хирург Гермоген!..»

Далеко не все хирурги, однако, были такими коновалами, как Гермоген, и многие из них владели важными профессиональными приемами. Для того чтобы вызвать анестезию, часто использовали галлюциногенные препараты. Пациенту давали сок мандрагоры, подмешивая в него иногда белены, и больной засыпал чутким, порою очень беспокойным сном. В других случаях применяли такое действенное средство, как опий, а порою прибегали к простому, но очень эффективному методу: прижимали сонную артерию до тех пор, пока пациент не терял сознание. Если сосуд оставался закупоренным длительное время, оперируемый умирал. И больной, и хирург знали об этой опасности, но относились к ней как к неизбежному злу. Теперь становится понятным высказывание Никарха, пасквилянта II века, который, посетив кладбище, отослал своему другу целый список «собратьев по вечности»:

«Желаешь ли ты знать, кто покоится под этими камнями? Все те несчастные, кого свел в могилу Зопир…»

И далее тянется печальная вереница имен: «Дамис, Аристотель, Деметрий, Архесилай, Сострат и многие другие. Гермес, обутый в ортопедические сандалии, с деревянным кадуцеем в руке, препроводил своих клиентов в преисподнюю…»

И в заключение: «Лучше очутиться в лапах у пиратов, чем лечь под нож хирурга Геннадия. Ведь разбойникам велит убивать их ремесло, и они делают это даром, но врач отправит вас на тот свет, да еще в придачу потребует гонорар».

Марциал беспощадно клеймил в своих эпиграммах врачей, которые не только не вылечивают клиентов, а «калечат» их, и, похоже, поэт имел все основания жаловаться.

Бедняга Марциал! Однажды он почувствовал себя неважно. Неожиданно в дом без приглашения ворвался модный врач Симмах с толпой учеников и начал его осматривать. Результат не замедлил сказаться: легкое недомогание тотчас переросло в жестокую лихорадку, и наш сатирик обратился к медику с такой речью: «Мне было дурно, но вот пришел ты, Симмах, с тьмой учеников. Множество рук, ледяных, как Аквилон, ощупывали меня. Хвала им! Раньше у меня не было лихорадки, но теперь-то я ее схватил!»

Грек Гедил, хорошо разбиравшийся в этих делах, в III веке писал: «Аристагор умер, когда его навестил врач Агий. Агий даже не успел поставить пациенту клистир или оказать ему какую-нибудь помощь. Как только лекарь вошел в комнату, больной тотчас испустил дух. Даже волчий корень — ничто по сравнению с этим ядом на двух ногах! Похоронная контора щедро заплатит за его труды!»

Гедилу вторит Никарх: «Когда я заболел лихорадкой, Федон не ставил мне клистир и даже не ощупывал меня. Я умер при одном только упоминании его имени!»

Некоторые больные так сильно боялись врачей, что с перепугу умирали, когда видели лекаря во сне. Хорошенькая репутация, ничего не скажешь! Впрочем, иные авторы в интересах дела порою перегибали палку.

Иногда пациент начинал бояться, что пессимистический прогноз врача не подтвердится. Случалось, лекарь заявлял, что больной обречен, а он, несмотря ни на что, все-таки выздоравливал — то ли организм оказался слишком крепким, то ли диагноз был поставлен неверно. Во всяком случае, некомпетентность медика была налицо.

Что же делать в данном случае нашему «чудом исцеленному» больному? Не станет же счастливчик бежать к терапевту и доказывать, какой тот невежда. Скорее наоборот: будет обходить его десятой дорогой; ай-ай-ай, как нехорошо — пообещать и не умереть!.

Асклепиад основал в Риме первую лекарскую школу. А в начале I века было построено государственное медицинское учебное заведение, просуществовавшее до начала VI в. и послужившее прообразом школ, созданных позднее в Галии и Испании. Несмотря на это, многие будущие врачи предпочитали учиться на практике, выбирая себе в наставники какого-нибудь знаменитого или модного мэтра. По этой причине большинство медиков отличалось поразительным невежеством. Не умея и не желая развивать новые методы, врачи работали по старинке и оставляли за собой горы трупов. Всякий раз, когда человек вынужден был прибегнуть к услугам лекаря, у бедняги появлялось весьма неприятное ощущение, будто бы он разыгрывает свое здоровье в лотерею.

Куда не кинься, везде тебя подстерегала опасность. Многие ремесленники, не имевшие успеха в своей области, — портные, жестянщики и даже плотники — становились медиками, ведь спрос с последних был совсем невелик.

Все эти новоиспеченные целители понятия не имели ни о каких ядах и лекарствах. В отличие от них, Гален с невероятным тщанием отбирал компоненты для своих препаратов и даже не гнушался сам отыскивать их или поручал сбор доверенным лицам. Подобного рода предосторожности были глубоко оправданы, потому что фальсификация лекарственных веществ получила широкое распространение в Италии и Греции.

Обычный врач искал рецепты лекарств в книгах, а чаще обращался за советом к подозрительным поставщикам. Лечебные снадобья изготавливались из продуктов, которыми торговали в различных местах, в частности, на рынке Сепла-зия. Он располагался на одной из капуанских площадей и был предоставлен торговцам благовониями

В силу того, что большая часть покупателей не разбиралась в фармакологии, безопасные вещества иногда путали с ядовитыми, и наоборот Так, например, сурик, высокотоксичная окись свинца, по внешнему виду очень напоминает индийскую киноварь, или смолу пальмового дерева.

По незнанию и нерадению многие врачи предпочитали покупать уже готовые лекарства; таким образом, в Капуе и в других местах появилось множество поддельных товаров. А жертвой, как всегда, становился больной, принимавший внутрь эти вредные или, в лучшем случае, неэффективные средства.

Честные и серьезные врачи, вроде Галена, обычно вели переговоры с человеком, на которого можно было положиться: он хорошо знал страну и мог раздобыть все необходимое прямо на месте Но лучше всего сделать это самому, тогда уж будешь уверен на сто процентов. Гален, в частности, лично отправился на о. Лемнос и привез оттуда знаменитой лемносской глины, которую высоко ценили его современники. Но мошенничество неискоренимо, и сведущие медики вынуждены были сразу же изготовить из этого сырья лекарства, а затем выдали их клиентам. Таким образом, Гален ратовал за создание организации, которую десять столетий спустя создаст в Египте Маймонид.

Многочисленная и нередко богатая клиентура служила лакомой приманкой многим темным и беспринципным личностям, обладавшим щепоткой знания и невероятным апломбом, а также владевшим непонятным ученым жаргоном. Пользуясь почти полным отсутствием регламентирующих предписаний, они могли чуть ли не безнаказанно использовать в своей практике яд под видом лекарства. Эти шарлатаны вправе были понизить или повысить дозу, в зависимости от того, намеревались ли вылечить пациента или погубить его.

Понятие «лекарство-яд» дожило и до наших дней: самые сильные из современных лекарственных препаратов на самом деле являются очень токсичными; те же противораковые вещества, оказывается, ни что иное, как яды, действующие на клеточном уровне.

Глава VI

МИТРИДАТ — НЕ ЦАРЬ, А ЯД

Прежде чем надолго обосноваться на Апеннинском полуострове, греческая медицина получила широкое развитие в различных центрах врачевания, в частности, в Эпидавре, на Пелопоннесе. Несложное лечение сопровождалось здесь магическим, колдовским ритуалом, к которому с уважением относились даже такие мыслители, как Платон. Эту бесспорно народную медицину, доказавшую вскоре свою ограниченность, вытеснило научное знание, основанное на скрупулезном анализе причин и следствий. В медицинских школах восточного Средиземноморья эллинская наука пережила подлинный взлет. Многие столетия учебные заведения Коса, Книда и Родоса оказывали ощутимое влияние на весь западный мир.

При лечении пользовались самыми разнообразными средствами, преимущественно растительного происхождения. Множество лекарств привозили из Египта, но большую часть доставляли из ближневосточных стран, находившихся на территории современной Турции. То была благословенная земля ботаников, в особенности северная ее часть. Там, на южном берегу Черного моря, в те времена называвшегося Понтом Эвксинским, находилось знаменитое Понтийское царство, где произрастало невероятное множество растений, которыми пополнялась большая половина греческих и римских аптечек. В бесчисленных долинах рос дикий виноград, и некоторые местные сорта, как, например, фанарский или ханаанский, славились по всему Средиземноморью. Фанарскую впадину и все побережье усеивали нескончаемые оливковые рощи, с которыми могла тягаться разве что аттическая растительность. Лазистан, территория которого сейчас разделена между Турцией и СССР, был страной плодов. Яблонные, грушевые, ореховые сады — сущая земля обетованная! Именно в этих краях римские завоеватели впервые встретились с вишневым деревом (по-французки cerisier), которое дало название городу Церазонт. Многие здешние растения были завезены в Италию, а оттуда уже распространились по всей Восточной Европе. Наряду с фруктовыми деревьями здесь в изобилии росли азалии, рододендроны и другие цветы, к которым так неравнодушны пчелы. Некоторые из них ядовиты, и мед, получаемый из их цветочного нектара, представляет порою большую опасность. Заны, проживавшие в этом районе, собирали мед, который на короткое время погружал человека в состояние безумия. Отравив подобным зельем когорты Помпея, они вырезали все римское воинство. Учиненная расправа явилась как бы слепком с той, которую заны тремя столетиями ранее устроили воинам Ксенофонта.

Царь Понта — «отравитель» Римского народа

Во II в. до н. э. на территории Турции располагалось множество мелких провинций, которыми правили свирепые, жестокие и часто недалекие царьки-самодуры. Аттал III, последний пергамский царь, был как раз из таких.

Всю жизнь прожил он бобылем и так и не познал радости отцовства. Царя возбуждали только две совершенно различные вещи — власть и ботаника, причем явное предпочтение он отдавал ядовитой флоре.

В 138 году до Р. X. будущий монарх отравил своего старого дядюшку Аттала II Филадельфа — так не терпелось ему поскорее усесться на трон. Мнительный от природы, Аттал III с тревогой следил за тем, как тень римского владычества, накрывшая уже всю юго-восточную часть Европы, неумолимо приближается к его царству.

Аттал III еще был свидетелем того, как новые завоеватели из Италии вырвали из рук у преемников Александра некогда могущественную Македонию. Ничто, казалось, не в силах противостоять натиску завоевателей.

Стареющий царь, оставшийся без наследника и без поддержки, боялся, что его ждет та же участь. В данной ситуации оставалось только выйти навстречу римлянам и без боя сдать им державу, чтобы взамен получить прочный мир.

Не такая уж и большая это была уступка, но римляне благодаря ей сберегли силы и выждали время. Последний пергамский царь-узурпатор правил всего пять лет, и после его смерти царство автоматически превратилось в римскую провинцию Азия.

А уже через два года на побережье Черного моря родился Митридат VI Евпатор, по прозвищу Великий; период его правления окажется одним из самых долгих в истории античности. Этот заклятый враг Рима, точно так же, как и последний царь Пергама, испытывал огромную тягу к ядам и сыграл видную роль в токсиколого-политической истории последнего века до нашей эры.

Тем временем Рим, к тому времени уже могущественная держава, стал жертвой мощных внутренних потрясений, причиной которых в немалой степени послужила захватническая политика государства за пределами Апеннинского полуострова.

Республика переживала невиданный экономический кризис, связанный с постоянным притоком богатств. Военные трофеи, контрибуции, взимаемые с побежденных, иногда довольно внушительные, дань, которую платили новые римские провинции, — все это становилось по большей части собственностью немногих членов римского общества. Вместе с тем непрерывно росло число рабов, на которых в первую очередь ложилось бремя военных походов, все они были потенциальными мятежниками. Спартаку удалось даже на короткое время собрать этих отверженных под свои знамена. В Риме имелась также большая масса обедневших крестьян и разорившихся мелких собственников, которых, как и во все времена, манил мираж большого города. И пока римская армия переправлялась из Сицилии в Африку и на другие средиземноморские острова, маршировала по равнинам Испании, пробиралась через перевалы Южной Галлии и неумолимо приближалась к Восточной Европе, одряхлевшие республиканские структуры трещали по всем швам. Аграрные реформы терпели крах, и сами варвары подступали к стенам «вечного» города.

Республика была обречена; аристократическая партия, пытавшаяся сохранить почтенные республиканские установления, вступила в беспощадную гражданскую войну с партией демократической, опиравшейся на плебс. Ставленником первой группировки был Сулла, будущий победитель Митридата, лидером второй — Марий, в последний момент спасший Рим от варваров. Демократическая партия оказывала на своих противников все большее и большее давление; ее возвышение медленно, но верно вело республику к установлению цезаризма.

На таком двойном фоне гражданской и завоевательной войн и развернулась борьба не на жизнь, а на смерть между клонящейся к закату римской республикой и Митридатом, царем Понта.

Этот человек поражает в первую очередь своей неистребимой ненавистью к римским завоевателям и преклонением перед ядами, которые часто становились орудиями его политики.

Будучи талантливым военачальником и незаурядным государственным деятелем, сей двуликий Янус находил еще время для занятий токсикологией, ботаникой и, возможно даже, хирургией.

Митридат VI был старшим сыном Митридата V Эвергета и Лаодикии, селевкидской царевны, дочери Антиоха IV Епифа-на, который, питая проримские чувства, изменил своей второй родине. Митридат Евпатор родился в 132 году до н. э. в Синопе, столице Понтийского царства, расположенном на берегу Черного моря неподалеку от нынешнего Самсуна. В течение нескольких столетий Синоп оставался центром одной из самых цветущих милетских колоний, поэтому образование, полученное юным Митридатом, носило ярко выраженный эллинистический характер. Его мать, женщина, впрочем, беспринципная, обладала большим умом и старалась гармонически сочетать греческие влияния, шедшие со стороны отца, с персидскими традициями Селевкидов.

Митридат, воспитанный в маздейской вере, научился убедительному красноречию и рано проявил склонность к языкам и естествознанию. Параллельно с духом развивалось и тело; будущий царь очень скоро добился потрясающих успехов в различных спортивных дисциплинах: охоте, верховой езде, стрельбе из лука и метании копья.

Еще в ранней юности Митридата постигло огромное несчастье: в 120 году до Р. X. погиб его отец. Это злодеяние, вероятно, было делом рук римлян. С того момента, когда мать царевича стала регентшей, жизнь его оказалась в опасности. Считая себя законной государыней, Лаодикия готова была пойти на все, только бы сохранить за собой власть.

За примерами не надо далеко ходить. В соседней Каппадокии вдова царя Ариарата V Филопатора, с целью остаться у власти, погубила одного за другим пятерых своих сыновей. В Сирии вдова царя Деметрия убила стрелой первого из наследников, а затем второй заставил мать выпить яд, который она сама же и приготовила.

Опекуны юного Митридата, повинные в смерти его отца, вскоре сообразили, что, на взгляд царицы, молодой царевич растет слишком быстро. Они коварно пытались убить юношу, инсценируя несчастные случаи и подсыпая ему в пищу яда. Мальчику удалось избежать всех этих ловушек благодаря своим исключительным способностям. Предание гласит, что Митридат уже тогда мог обезопасить себя, применяя противоядия собственного приготовления.

Однажды, почувствовав, что тучи сгустились, царевич покинул дворец и уехал в горы, якобы на охоту. Целых семь лет скрывался он от врагов, ведя жизнь изгнанника. Обходя стороной города и деревни, добывал себе пропитание охотой, а заодно изучал флору и фауну собственного царства. Это время вынужденного одиночества и тесного общения с природой наложило неизгладимый отпечаток на всю последующую жизнь Митридата.

А тем временем римляне спокойно занимали соседние страны, и Лаодикии, к великому удовольствию захватчиков, пришлось отказаться от тех грандиозных планов, которые разрабатывал ее муж. Казалось, недалек уже тот час, когда бывшее Понтийское царство, подобно зрелому плоду, падет, как некогда пал Пергам, к ногам Рима.

И вот в эту-то тяжкую годину внезапно объявился двадцатилетний юноша Митридат. Тот, кого враги давным-давно считали мертвым, прибыл в Синоп и потребовал корону, ну и, конечно, полномочия, причитавшиеся ее обладателю.

Народ и армия, дотоле покорно повиновавшиеся царице, встретили царевича с восторгом, чтя в сыне память отца. Опекунов выдворили из дворца, а Лаодикию заточили в темницу, где она и умерла несколько лет спустя.

Став бесспорным властелином Понта, Митридат Евпатор женился, как водилось в те времена, на одной из своих сестер, которую тоже звали Лаодикией. Так царь почтил древний персидский обычай, который с давних пор соблюдали при антиохийском и александрийском дворах. Царство Понтийское с запада и востока подпирали Армения и Вифиния, на юге оно граничило с Каппадокией. Рим, притязавший на все эти территории, желал сделать их своими провинциями или, в худшем случае, установить над ними протекторат.

Впервые Митридат проявил свой талант завоевателя, когда римляне, с помощью Никомеда, царя соседней Вифи-нии, заняли Босфор. В ответ царь Понта захватил Пафлаго-нию и «закусил» своим бывшим вифинским союзником. Войдя во вкус, Митридат положил уж было глаз на Каппадокию, но эта страна обратилась за помощью к Риму — единственной силе, которая еще могла умерить ненасытный аппетит Митридата.

Римляне в ту пору уже довольно прочно обосновались в своей провинции Азия; они и сами обеспокоились таким развитием событий и тотчас откликнулись на призыв. Тогда-то Митридат столкнулся с Римом лицом к лицу и вынужден был заключить мир и возвратить завоеванные территории. Ненависть царя к римлянам от этого только усилилась, и он не успокоился, пока не освободил ряд народов от римского ига.

Заключив союз с Тиграном, царем Армении, Митридат собрал многочисленную армию и неожиданно отвоевал Каппадокию и почти всю Малую Азию. Так велика была ненависть монарха, что он объявил войну всему римскому народу. Митридат отдал приказ перерезать римских граждан во всех малоазиатских городах, находившихся в сфере его влияния. Во время резни, устроенной в 88 году до Р. X., погибло более 100 000 человек.

Затем, обратив взоры на Запад, полководец спешно выслал в Грецию лучшего своего военачальника Архелая, которого встретили как освободителя.

Республика, лишенная стараниями понтийского стратега нескольких видных полководцев, почувствовала, что запахло жареным… Во главе войска, которое собиралось выступить против грозного Митридата Евпатора, поставили лучшего консула Суллу.

Многие римляне давно уже хотели каким-то образом спровадить его подальше из города. Марий же, наоборот, стал завидовать сопернику, успех которого мог на время затмить его собственную славу, и приказал сенату отменить свое решение. Узнав об этом, Сулла, находившийся с армией в Кампании, не раздумывая пошел на Рим. Сенат поспешно аннулировал результаты плебисцита, противники Суллы вынуждены были спасаться бегством, а за голову Мария консул даже пообещал крупное вознаграждение. Избавившись ненадолго от своих личных врагов, полководец решил расквитаться с врагами Рима и двинулся навстречу Митридату.

В начале 87 года Сулла с тридцатитысячной армией высадился на западном побережье Греции, захватил Афины и, разбив Митридата при Херонее и Орхомене, перенес войну в Азию. В очередной раз царь Понта вынужден был признать себя побежденным и пойти на переговоры. Они длились целых два года, и только в 84 году был заключен шаткий мир. Малая Азия снова отошла к римлянам, но Сулла опять столкнулся с серьезными внутригосударственными проблемами. Дело в том, что сенат отправил ему на замену бездарного полководца Фимбрию вместе с новой армией. Поскольку Митридат был уже разбит, Фимбрия вернулся не солоно хлебавши, а Сулла снова пошел на Рим. Ему удалось еще на время упрочить свою власть благодаря проскрипционным спискам, которые надолго запомнились народу.

Однако царь Понта не был разгромлен окончательно. Конечно, ему пришлось пойти на очень значительные уступки: флот Митридата был уничтожен, основные завоеванные территории утеряны, но он все еще оставался монархом и данные условия принял только потому, что засомневался в преданности своих подданных. На время царь остепенился, но не пал духом. Митридат попытался создать новый союз, собравший под его знамена народы Босфора, Колхиды и даже Кавказа. Войска римлян, на этот раз под командованием Мурены, атаковали их и снова разгромили, но римский военачальник получил из метрополии приказ прекратить военные действия. Несмотря на это, Вифиния вскоре стала новой провинцией Рима.

Очередное продвижение римлян опять встретило отпор. Но теперь дело приняло гораздо более серьезный оборот. Митридат наголову разбил консула Котту в Халкидонии, а затем перешел в наступление и выдворил захватчиков из Вифинии. Несчастного консула, потерпевшего поражение на море и на суше, отозвали в Рим, тотчас по возвращении предали суду и лишили сенаторских знаков отличия.

Место Котты занял Лициний Лукулл, ранее служивший претором в Африке. То был искусный полководец, задавший Митридату немало хлопот. Потерпев поражение под Граником, Кизиком и у Лемноса, в 70 году царь Понта поспешно обратился за помощью к своему старому союзнику Тиграну, царю Армении, столицу которого недавно захватили враги.

Лукулл был, конечно, талантливым стратегом, но с солдатами обращался крайне грубо, и поэтому его отозвали обратно в Италию. С тех пор он обосновался на роскошной загородной вилле к югу от Рима и вел жизнь сказочного богача. Своей славой Лукулл обязан как раз пышным пирам, а не славным победам, одержанным над Митридатом.

Царю Понта указанное замещение не сулило, впрочем, ничего хорошего, потому что сенат поручил преемнику Лукулла Помпею расставить все точки над «1» в деле Митридата.

Неугомонный понтийский монарх, еще не вполне оправившийся от предыдущих поражений, в 65 году был снова наголову разбит на берегах Ефрата. Разгромленный царь нашел убежище у одного из своих сыновей — правителя Босфорского царства.

Смерть волка

Митридату тогда уже стукнуло 75. Очередное поражение, которое, казалось бы, должно было сломить его упорство, наоборот, послужило новым стимулом. Царь Понта стал лелеять все более и более грандиозные планы. Этот прирожденный организатор, который мог повести за собой целые армии, задумал одновременно поднять на борьбу все народы, проживающие на берегах Понта Эвксинского, и перенести войну в самое сердце Италии.

Но для верных войск, до сих пор безропотно следовавших за своим полководцем, это было уже слишком. Обаяние и красноречие Евпатора больше не действовали на утомленных людей, считавших теперь, что их вождь страдает манией величия. Терпению Фарнака, сына Митридата и законного его наследника, пришел конец. Кто его знает, когда умрет этот человек; он здоров как бык, и проживет еще, чего доброго, лет до ста!

Престарелый царь раскрыл первый заговор сына и (небывалый случай в те времена!) помиловал мятежника. Фарнак воспользовался этим проявлением великодушия или слабости и снова стал строить казни против отца. На этот раз он вступил в сговор с римскими пленниками, с которыми Митридат всегда обращался очень сурово.

Однажды ночью царевичу удалось подбить заговорщиков к мятежу. Колеблющаяся, нерешительная толпа в конце концов пошла на поводу у подстрекателей, и вскоре уже лагерь огласили воинственные возгласы.

Грозные выкрики становились все громче и наконец разбудили Митридата, почивавшего у себя во дворце. Царь поспешил узнать, что стряслось, и получил ответ: в лагере восстание, и чем скорее государь отречется от престола, тем лучше будет для него самого и его родных, ибо пробил час для молодого царя.

Митридат нисколько этому не удивился, а поскорее сел верхом на верного коня и, прискакав в стан мятежников, обратился к ним с торжественной речью. На этот раз бунтовщиков удалось образумить…

Тем не менее, царь прибыл в лагерь в сопровождении свиты и заранее отдал приказ схватить Фарнака. Но солдаты, решив, что дело уже проиграно, перешли на сторону противника, чтобы хоть как-то реабилитировать себя в глазах будущих хозяев. Между тем повстанцы сочли дальнейшее сопротивление бессмысленным, хотя и не представили никаких доказательств своей лояльности. Сам же факт появления Митридата в лагере явился лучшим залогом дружбы с его стороны.

Итак, солдаты набросились на немногочисленную царскую охрану и смяли ее. Митридату, однако, удалось спастись. Коня под ним убили, но монарх все же успел скрыться в крепости Пантикарпей, возвышающейся на вершине горы Митридат, над Босфорским проливом. Отсюда усталый отец наблюдал за тем, как изменники венчали на царство его сына. Чело нового царя Понта украшала, правда, не диадема, а простая папирусная лента…

Между тем Митридат не считал себя окончательно побежденным; мятежники уже обстреливали стены крепости, а свергнутый царь все еще отсылал одного за другим гонцов к сыну. Наконец Евпатор признал свое поражение, но выдвинул два условия: ему должны сохранить жизнь и выдать охранное свидетельство. Ответа на запросы так и не последовало, и гонцы в крепость больше не возвращались.

Все было кончено. Теперь главное не допустить самого худшего. Какой ужасный позор — оказаться в плену у римлян! Нет, тогда уж в сотню раз лучше умереть. Митридат собрал всех, кто остался верен ему до конца, и, поблагодарив за преданность, освободил от принятой присяги. Затем повернул рукоятку меча и вытащил из нее смертоносное зелье собственного изготовления, с которым никогда не расставался.

Две дочери монарха, Митридатида и Ниса, обрученные с царями Египта и Кипра, были здесь в числе других. Увидев, что отец собирается принять яд, они стали умолять его, чтобы он позволил им тоже выпить снадобье. Митридат протянул дочерям кубок, и обе упали замертво после первого же глотка.

Затем и Евпатор принял отраву, но, видно, слишком долго приучал он свой организм к дозам, которые для всех остальных людей считались смертельными, и поэтому на него зелье не подействовало.

Сознание царя не изменилось, но онемела рука, и он не смог держать в ней меч, чтобы самостоятельно довершить дело, начатое ядом.

И тогда Митридат в последний раз заговорил: он попросил самого преданного из своих телохранителей, галла Битуита, прикончить его. Воин остался верен господину до конца и, обнажив меч, поразил Митридата. Царь упал замертво.

Когда заговорщики ворвались в цитадель, то наткнулись на еще теплый труп Митридата. Переборов страх, они набросились на тело и изрубили его мечами и искололи пиками.

Во время этой драмы Помпей находился в Иудее недалеко от Иерихона. Когда несколько дней спустя он прогуливался в окрестностях лагеря, наблюдатели сообщили ему о приближении гонцов, хлеставших лошадей что есть мочи. Бока у коней были в пыли и пене, а копья всадников украшал лавр.

Солдат, увидевших этот символ победы, начало снедать любопытство. Окружив Помпея, они стали упрашивать полководца, чтобы он немедленно ознакомил всех с донесением.

Тем не менее, Помпей свято чтил обычаи. Но на возведение холмика из дерна, необходимого в таких случаях, ушло бы слишком много времени; поэтому солдаты на скорую руку соорудили что-то вроде помоста, сбросив в кучу седла, вьюки, сбрую и прочее снаряжение. Помпей взобрался на эту кучу-малу, вскрыл послание и вместе со всеми узнал о том, что Митридат мертв, а на престол взошел его сын, который сразу же заявил о безоговорочном подчинении римскому народу.

За этим последовали жертвоприношения и шумные празднества: смерть Митридата сама по себе явилась для римлян славной победой. Помпей послал донесение сенату, в котором сообщал, что затяжная война, длившаяся сорок лет, наконец-то закончилась полной победой!

В Риме все почувствовали огромное облегчение; Цицерон вынес на обсуждение декрет о десятидневных молениях, который с восторгом утвердили. Целых сорок лет римляне жили в страхе, что войска Митридата рано или поздно вторгнутся в Италию, но со смертью этого упрямого полководца пал последний оплот восточного эллинизма и путь для дальнейшей экспансии был открыт.

Когда Помпей вернулся в Понт, к нему явилось посольство с бренными останками Митридата и его приближенных. Полководцу передали также заложников — греков и варваров, искавших убежища у старого царя, но попавших в руки молодого монарха.

Победитель осмотрел оружие и доспехи своего ужасного врага, но, будучи человеком суеверным, наотрез отказался взглянуть на его труп. В конце концов, он приказал похоронить великого самодержца на царском некрополе в Синопе, рядом с родственниками и детьми.

В соответствии с традицией, сыновья и дочери Митридата, а также предводитель конницы Менандр с толпой пленных были направлены в Италию и украсили своим присутствием триумф Помпея, состоявшийся 28 сентября 67 года до н. э.

Тем и закончилась история самого великого, по словам Цицерона, из царей, «с которыми когда-либо воевал Рим».

Портрет монарха-аптекаря

Все современники в один голос твердят, что Митридат был великаном. Вследствие огромного роста он становился отличной мишенью для врагов во время сражений и поэтому получал множество ранений, от которых, впрочем, быстро излечивался благодаря недюжинному здоровью.

Сам Помпей поражался величине доспехов и физической силе своего врага, который мог голыми руками задушить хищного зверя. Кроме того, Митридат был искусным, не знавшим усталости наездником и за один день покрывал на перекладных расстояние порядка двухсот километров.

Этот спортсмен-любитель управлял на арене упряжкой из шести лошадей, да так умело, что даже профессиональные наездники с трудом скрывали свою зависть.

Наряду с физической силой монарх обладал еще и естественной грацией, и сочетание двух этих качеств в одном человеке производило неотразимое впечатление на греков, так высоко ценивших гармонию.

Наблюдательный и прозорливый Митридат мог в исключительно короткий срок собрать армию и поднять на войну целую страну, чем приводил римлян в неописуемое изумление. Он постоянно переезжал с места на место и нигде долго не задерживался. Этот поразительный человек мог сам, не обращая на себя ничье внимание, объехать страну, которую собирался завоевать, и не считал зазорным прятаться под кроватью, если нужно было раскрыть заговор. Митридат коллекционировал произведения искусства и обсуждал философские вопросы с мудрецами, по преимуществу греческими, и при этом еще успевал писать пламенные письма своим многочисленным любовницам.

Наконец, царь Понта лечил самого себя и своих придворных, которые готовы были испробовать на себе Митридатовы зелья и даже лечь к нему под нож, только бы добиться государевой благосклонности.

Нарисованный портрет все же далеко не полон, поскольку раскрывает только одну из сторон личности царя. О другой ее половине мало кто знал, но она тоже способна вызвать восхищение. Митридат обладал не только исключительным умом, но и феноменальной памятью. По свидетельствам современников, царь изъяснялся на двадцати двух языках и за все время своего правления (пятьдесят семь лет!) ни разу не прибегал к помощи переводчика: он отлично понимал собеседников, которые говорили на самых разных диалектах, и самостоятельно вел переговоры.

В своем увлечении ядами Митридат, однако, был далеко не оригинален. Мы знаем, что уже Аттал III интересовался этими вопросами, но никто еще не заходил в данной области так далеко, как царь Понта.

В те времена все, ну а цари так в особенности, боялись в один прекрасный день стать жертвой яда. Поэтому некоторые высокопоставленные особы пытались приучить организм к отраве, ежедневно принимая токсические вещества, естественно, в небольших дозах.

Благоприобретенный иммунитет мог спасти в том случае, если изменник предательски подсыплет яда в любимое блюдо или напиток царя, и смертоносную добавку не удастся вовремя обнаружить.

Историк и полководец Ксенофонт рассказывает, что Ас-тиагий, дед Кира по отцу, всегда проверял у себя при дворе напитки: штатный виночерпий, который был обязан подносить царю кубок, наливал немного жидкости себе на ладонь и выпивал ее.

Но для Митридата яд был самым обыкновенным оружием. Во время войны с римлянами он, нимало не смущаясь, отравлял все источники, расположенные на пути следования врагов. При этом царь нисколько не заботился о местных жителях, которые вынуждены были умирать либо от яда, либо от жажды, или же погибать от руки захватчиков.

Всю жизнь Митридат испытывал яды и противоядия на себе самом и на смертниках. Царь настолько прославился изысканиями в этой области, что врачи-современники присылали ему противоядия собственного состава, с тем чтобы он их проверил. По словам Галена, монарх-аптекарь описал свою деятельность и использованный им экспериментальный метод в специальной книге, которая сейчас, к сожалению, утеряна.

Возможно, именно Митридат изобрел знаменитый прием искусственной иммунизации, соединив все известные противоядия и смешав их с ароматическими веществами, которые, по всеобщему мнению, понижают вирулентность. Это только гипотеза, но двенадцать столетий спустя Маймонид сошлется на препарат Митридата как на второе по силе средство после «великого териака».

Возможно также, наш монарх, пытаясь найти наилучший способ нейтрализации змеиных ядов, предвосхитил открытия современной серотерапии. Метод был весьма несложным: к своему любимому противоядию Митридат добавлял кровь животных, якобы питающихся ядовитыми змеями. По словам Евпатора, в ней содержатся ослабленные или видоизмененные токсические элементы. Царь полагал, что если принимать отраву в таком виде, то никаких признаков отравления не возникнет, наоборот, в результате искусственной иммунизации организм станет невосприимчивым к змеиным ядам.

Эти идеи, изложенные здесь еще в примитивной форме, девятнадцать столетий спустя разовьет Луи Пастер и его последователи, после чего они получат всеобщее признание.

Митридат провел несколько экспериментов: в качестве подопытных кроликов он использовал черноморских гусей, питавшихся, по его мнению, ядовитыми змеями.

Царь обладал большими запасами яда и хранил их в сокровищницах принадлежавших ему городов. Как мы знаем, монарх всегда носил с собой смертельную дозу снадобья, помещенную в рукоятку меча.

Одержав окончательную победу, Помпей завладел архивами царской резиденции и обнаружил в них массу записей и рецептов токсических веществ. Поскольку авторитет Митридата-токсиколога был неоспорим, Помпей немедленно приказал перевести все его труды.

Вероятно, они представляли собой сборник заметок весьма различной ценности. Некоторые из них действительно интересны; остальные — чистейшее суеверие.

Митридат делает обзор всех токсических средств, которые имелись в его царстве, и указывает некоторые драгоценные камни, считавшиеся сильными противоядиями. Двенадцать столетий спустя Маймонид все еще верил в их профилактические и лечебные свойства.

Кровь понтийских уток тоже служила противоядием, потому что эти птицы питались ядовитыми травами.

Понтийское царство было землей обетованной для умельцев, которых здесь называли ризотомами, т. е. «корнерезами». Они собирали различные лекарственные и токсичные растения и делали из них лекарства и яды. Лучшие ботаники античности были родом из Малой Азии: история сохранила имена поэта Никандра, Кратеваса и Диоскорида. Первый родился в ионийском городе Колофоне, последний — уроженец Сицилии; Кратевас был личным врачем Митридата. Все трое, будучи мастерами своего дела, далеко превзошли Плиния Старшего. Митридат тоже проник в тайны страны ядов и противоядий и познакомился с рецептами их приготовления. Он умело пользовался волчьим корнем, полынью, валерианой и многими другими растениями; понтийский царь открыл как минимум три новых вида, которые назвал 5со-г/о/А, МИИгМаНа и Evpatoria. Поговаривали, что вино с семечком последнего растения излечивает от дизентерии.

Формулы противоядий были довольно сложны, и поэтому все эти средства называли родовым именем «Митридатов», что послужило в дальнейшем причиной путаницы. Некоторые снадобья состояли из тридцати шести компонентов, а иные из пятидесяти четырех! Но большинство указанных ингредиентов содержались в конечном продукте в гомеопатических дозах.

Позднее древнеримский писатель Квинт Саммоних, впоследствии убитый на пиру Каракаллой, утверждал, что Помпей завладел настоящей формулой митридатова противоядия. Если верить Квинту Серену, она почти полностью совпадает с рецептом Плиния, включающим в себя пятьдесят четыре компонента.

Митридат состоял в переписке со многими врачами и учеными, жившими далеко за пределами его царства. Захалия из Вавилона, например, прислал царю Понта медицинский трактат, в котором расхваливал чудесные свойства красного железняка, служащего якобы наилучшим средством при болезнях глаз, печени и ранении холодным оружием. Мало того, по словам Захалии, с помощью этого удивительного камня можно выиграть судебный процесс и добиться исполнения своих желаний!

Соперником Захалии был Асклепиад, пользовавшийся равной известностью и такой же шарлатан, как и его вавилонский коллега. Он создал новый вид медицины, основанной на очень несложных правилах. В одних случаях наш терапевт рекомендовал диету и холодную воду, в других советовал пить вино, целебные свойства которого служили залогом «приятного и легкого лечения»…

Подобная терапия полностью устраивала людей здоровых, и вскоре у нее появилось множество приверженцев. На самом деле, метод Асклепиада был направлен на лечение, в первую очередь, «мнимых больных»; ведь ни в одну эпоху недостатка в них не было. В итоге изобретатель нового способа врачевания прославился далеко за пределами Рима и, естественно, сколотил немалый капитал.

Асклепиад так и не соблазнился щедрыми приношениями Митридата и не уехал из вечного города — уж очень привольно ему там жилось! Но римский врач был человеком весьма обходительным и, вежливо отказавшись от приглашения, послал царю в качестве компенсации медицинский трактат, написанный невероятно изящным языком. История медицины, тем не менее, ставит Асклепиаду в заслугу то, что он первым научился различать острые и хронические заболевания.

Несмотря ни на что, у Митридата имелся личный врач. Этот искусный хирург по имени Тимофей однажды с небывалой по тем временам быстротой вылечил своего господина, раненого в бедро.

В конце жизни царь Понта доверил свое здоровье попечению знахарей и шарлатанов. В первую очередь, это были скифы-агаряне, лечившие раны ядом пресмыкающихся.

Митридат, раненый во время одного из своих многочисленных сражений, обратился к ним за помощью. Скифы нанесли на пораженное место мазь, состоящую из различных компонентов, в том числе из знаменитого змеиного яда, который так «очаровал» царя.

Между прочим, каждое утро монарх принимал профилактическое средство довольно примитивного состава. Рецепт, написанный рукой самого Митридата, был обнаружен в царских архивах: «взять два сухих орешка, две фиги, двадцать листочков руты, все старательно измельчить и добавить щепотку соли. Если принять эту микстуру утром натощак, на весь день обезопасишь себя от яда».

При желании в препарат можно еще подлить кровь утки или какой-нибудь другой ингредиент. Царь проверял действенность своего средства на смертниках, придворных и даже на себе самом: съедал яд, а затем «закусывал» противоядием.

С именем Митридата связано открытие «великого териа-ка», которым мы отчасти обязаны Андромаку, аптекарю-критянину, личному врачу Нерона. На создание этого знаменитого средства его вдохновил опиат, состоящий из пятидесяти четырех компонентов.

Сын известного лекаря Андромак Младший написал трактат по фармацевтике в трех томах. Этот труд мог бы пролить свет на многие неразрешенные вопросы, но, к сожалению, большая его часть утеряна, а несколько оставшихся фрагментов не дают никакого представления о том, какими познаниями обладал в действительности «царь ядов».

Интерес, который Митридат проявлял к естественным наукам, был далеко не бескорыстным. Монарх видел перед собой конкретную цель, и его ботанические штудии являлись только лишь введением в медицину, которая, в свою очередь, служила всего-навсего увертюрой к токсикологии.

Впрочем, подобные занятия вполне отвечали духу времени: Аттал III, царь Вифинии Никомед и Антиох Труп отличались теми же наклонностями, что и Митридат. Однако царь Понта превзошел всех своих предшественников и, обладая чрезвычайно обширными познаниями в области ядов, использовал их в качестве тайного оружия, которое только и могло утолить его ненасытную жажду мести. Восточный деспот погубил родную мать Лаодикию и сына Ариарата. Митридат прибегал к помощи смертоносных снадобий по всякому ничтожному поводу. Так, например, он отравил Алкея из Сард за то, что этот выскочка одержал над ним победу на состязаниях колесниц — и в самом деле, можно ли стерпеть подобную обиду!

Глава VII

ЯРМАРКА ЯДОВ

Ничто не есть яд, все есть яд, яд — это доза

Парацельс

Гиппократ, Никандр, Маймонид и другие

Еще задолго до того, как яд, наука и политика заключили сомнительный союз в лице Митридата, у некоторых далеко небезызвестных людей появилось желание получше ознакомиться с токсическими веществами. Знаменитый поэт Орфей, из любви к Эвридике спустившийся в саму Преисподнюю, прожил весьма содержательную жизнь. Этот глубоко одаренный человек был передовым философом своего времени и уделял основное внимание вопросам морали. Но, прежде всего, Орфей был, конечно же, поэтом-изобретателем гекзаметра, ну и, естественно, музыкантом, натянувшим три дополнительных струны на своей лире. Скорее из любопытства, чем по необходимости, он занимался ядами и драгоценными камнями, которые считались природными противоядиями. До нас дошел даже его трактат Lapidibus[9], где автор простодушно убеждает читателей в полезности противоядий, предохраняющих от отравления. Это первое исследование по токсикологии в истории человечества.

Рецепт приготовления снадобий очень прост и состоит в следующем: необходимо измельчить камень и добавить к нему крепкого вина. Устами Феодора, сына Приама, Орфей описывает нам особенности каждого камня: топаза, опала, хризолита, рубина и прежде всего изумруда. Эти драгоценности не только служат украшением тела и одежды, но также оберегают своих владельцев от отравления.

В те времена все известные металлы — железо, медь, свинец и серебро — считались сильнодействующими ядами; но что удивительно: мышьяк по непонятным причинам в их число не входил — то ли еще не был известен, то ли его просто забыли внести в список.

В эпоху Александра Великого врач и поэт Никандр из Колофона написал несколько трудов по медицине. К сожалению, из них сохранилось только две посредственных поэмы — «Териака» и «Алексифармака», в которых автор перечисляет свойства ста двадцати пяти растений. Похоже, это первые работы о ядах самых различных видов, свидетельствующие об уровне развития токсикологии в те далекие времена. Парижский врач Жак Гревен сделал вольное прозаическое переложение поэм Никандра, опубликованное в 1567 году.

Слово «яд» упоминается также в знаменитой клятве Гиппократа; отец и основоположник медицины наставляет своего ученика: никому не давай яда и храни в тайне то, что не подлежит оглашению. А во времена Платона врачам под страхом смерти запрещалось не только прописывать яды, но даже говорить о них, чтобы опасные рецепты не могли попасть в руки злонамеренным людям В Индии же существовал закон, согласно которому всякого человека, упомянувшего в разговоре яд, но не указавшего, что служит ему противоядием, ждала смертная казнь. И наоборот, власти награждали счастливчика, сумевшего открыть не только какое-нибудь токсическое вещество, но и средство, нейтрализующее его.

Никандр, да и все греки, своими познаниями в области ядов были обязаны главным образом жителям востока — индийцам, персам и мидийцам. Далее мы увидим, что в своих рецептах смертоносных снадобий европейцы широко заимствовали те приемы, которые были в ходу у восточных химиков.

Весьма ядовитый букет

Растительные яды, дурманящие зелья и противоядия образуют «любовный треугольник», существовавший с незапамятных времен и принесший больше зла, нежели добра. Между двумя первыми очень трудно провести четкую границу, ведь многие лекарственные препараты ведут свое происхождение от токсических веществ, которые некогда применялись в преступных целях.

Из ядовитого букета люди сначала выдернули белую и черную белену, которая по токсичности не уступает белладонне. Волшебники высоко ценили галлюциногенные свойства белены и потчевали ею своих пациентов и жертв. Кроме того, растение входило в состав некоторых разновидностей териака. Людям, принявшим микстуру, приготовленную из белены, казалось, что голова у них отрывается от тела, а туловище повисает в воздухе, словно в состоянии невесомости. Растение вызывало красочные видения: в глазах в убыстряющемся темпе зажигались светящиеся точки, пока наконец на человека не обрушивался настоящий шквал искр и золотых блесток; отсюда произошли такие выражения, как «в глазах рябит», «искры в глазах», «в глазах потемнело».

Во времена фараонов с помощью белены успокаивали слишком раздражительных детей, а султан Селим II, утратив престол, разгонял этой травкой тоску. Но иногда растение вызывало чудовищный бред: самые крохотные предметы приобретали в глазах жертвы фантастические размеры.

Мандрагора также обладает дурманящими свойствами. Весь древний мир высоко ценил это растение и одновременно боялся его, ведь корень мандрагоры играл важную роль во многих ритуалах, носивших магический характер или просто являвшихся пережитком древних верований. Волшебники и колдуны охотно применяли растение в своей практике, предварительно придавая корешкам сходство с человеческой головой. Во всех этих обычаях ощущалось нечто весьма зловещее: считалось, что мандрагора приводит своих жертв на виселицу и питается мясом казненных. Всякому человеку, вырвавшему волшебный корень, грозила неминуемая смерть, поэтому при сборе растений нужно было соблюдать особые меры предосторожности. В рукописи I в н. э., автором которой считают Диоскорида, сообщается наиболее безопасный способ сбора мандрагоры. На одной из иллюстраций, помещенных в трактате, изображен врач (возможно, сам Диоскорид), сидящий лицом к женщине, которая преподносит ему черный корень. Между лекарем и дамой лежит дохлый пес, ценою своей жизни спасший жизнь человека. Существовало поверье, что когда растение, обладающее чуть ли не животной чувствительностью, вырывают из родной почвы, оно издает протяжные стоны. И те смельчаки, которые, несмотря на все предупреждения, все же отважатся добыть корень мандрагоры, обязательно должны заткнуть себе уши, чтобы не разжалобиться от душераздирающих криков.

Этим воришкам и прирожденным злоумышленникам рекомендовали провести сначала кончиком меча три окружности, а затем, повернувшись лицом на восток, вырвать растение; один из помощников должен тем временем танцевать и шептать заклинания.

Ганнибал воспользовался наркотическими свойствами мандрагоры во время африканской кампании. Когда соотечественники подняли против великого полководца мятеж, он притворился побежденным и поспешно бежал, но при этом, как бы по оплошности, забыл забрать несколько кувшинов с вином.

Позднее выяснилось, что напиток был настоян на корнях мандрагоры. Заговорщики клюнули на приманку: придя в восторг от этой неожиданной находки, они выпили роковое вино, свалившееся на них, словно манна небесная Питье оказалось весьма вкусным, вероятно, мандрагора придала ему особый букет! Алкоголь усилил действие наркотика, и вскоре одурманенные выпивохи без чувств повалились на землю. Через некоторое время Ганнибал вернулся: его хитрость удалась на славу, осталось только подобрать живые трупы.

Волчий корень, безвременник и морозник, три великих ядовитых растения древности, использовались не только для отравления боевых и охотничьих стрел. Так, ведьма Геката с помощью первого из них погубила родного отца, а Кальпурний, непосредственно замешанный в заговоре Катилины, сделал из этих трав зелья, которыми погубил по очереди всех своих жен. Позднее безвременником был отравлен царь эбу-ронов Кавитальк, правивший территорией, которая соответствует части нынешней Бельгии. Порою сильнодействующие алкалоиды, содержащиеся в этих растениях, служили доброму делу. Морозник успокаивал буйнопомешанных, а иногда с его помощью умерщвляли тяжелобольных, чтобы избавить их от страданий…

В иных случаях медики применяли также один из видов лютика, который называли сардонической травой, потому что он произрастал главным образом на Сардинии. Помимо нарывов, растение дарило своей жертве… улыбку. На самом деле, оно вызывало столь сильный спазм мышц щек и рта, что человек скорее злобно скалился, нежели смеялся. Эта-то болезненная гримаса и получила название «сардонической улыбки».

Во всем цивилизованном мире довольно широко применялись и другие растения с наркотическими свойствами. К примеру, произраставшее на берегах Инда (thalassagle) вызывало диковинные бредовые видения, Gelatophilis — неудержимый смех, а Potamentis — сладостные галлюцинации. Achaemenis, наоборот, погружал в тягостный сон Несчастных, выпивших экстракт последнего растения, преследовали боли, заставлявшие их сознаваться в совершенных и воображаемых прегрешениях.

«Сладкая трава», несмотря на свое название, также вызывала кошмары и мучительные угрызения совести. Находясь в крайне возбужденном состоянии, жертва воображала, будто ею совершены какие-то непростительные преступления. По-видимому, указанное растение было очень сильным депрессантом.

Белладонна — это не только яд, но также и галлюциноген, в определенных дозах она вызывает жуткие видения… Индийская конопля тоже широко применялась в древности; этим наркотиком, в частности, одурманивали воинов перед сражениями. Случалось, в коноплю добавляли опия, чтобы усилить ее воздействие. Солдаты мгновенно погружались в полубредовое «свирепое» состояние, и выказываемые ими чудеса храбрости в конечном счете решали исход битвы.

Наряду с этими сильнодействующими средствами применялись и другие, производившие прямо противоположный эффект. В старину существовал весьма гуманный обычай: перед казнью осужденному на смерть давали выпить успокаивающее снадобье, в состав которого входила мирра. Возможно, на самом деле это был настой из мандрагоры, обладающей анестезирующими свойствами, а мирра, оказывающая легкое антиспастическое действие, служила просто тонизирующим средством. Древние египтяне, жившие в городе Мемфисе, изготавливали мазь из какого-то камня, который стирали в порошок, а затем замешивали на масле; это обезболивающее использовали во время хирургических операций. В данном случае речь, вероятно, идет о каком-то наркотике, добываемом из опия, белены или другого растения; получаемый из него бальзам еще и сегодня применяют на Востоке.

Опий бесспорно является самым древним наркотиком. Еще Геродот упоминает о сиропе, приготовленном из опия и меда, который вполне мог бы занять почетное место на полочках современной аптеки. Наши предки вываривали головки дикорастущего мака в чистой воде, тщательно процеживали полученный отвар и добавляли к нему меда, а затем выпаривали до получения необходимой концентрации. Надо полагать, этот сироп ценился очень высоко.

В начале римской истории важные особы обычно выращивали мак у себя в саду. Предание гласит, что сын Тарквиния Гордого, одного из первых царей Рима, сообщив отцу через послов о своей ссоре с именитыми гражданами «вечного города», спросил у него совета, как поступить. Тарквиний вышел в сад и приказал срезать маковые головки с самых высоких стеблей Посланники тотчас уразумели смысл символа и, вернувшись к царевичу, дали верное толкование поступку царя. Сын немедленно снес головы самым строптивым из бунтовщиков, и вскоре в городе опять установился порядок.

Много веков спустя Цезония, четвертая жена императора-вырожденца Калигулы, отличавшаяся поразительной красотой и почти полным отсутствием порядочности, «накачала» опием своего ненормального муженька.

Ориенталист Ж - Ж Матиньон сообщает, что в Китае самоубийство с помощью катышка опия было обычным делом. Так, в прошлом веке весь пекинский полусвет только и говорил о знаменитом тройном самоубийстве. Жертвами трагедии стали очаровательная китаянка легкого поведения и двое ее любовников Каждый из поклонников считал, что обладает «эксклюзивным правом» на обладание сердцем красавицы, и даже не догадывался о существовании соперника. И вот обман случайно раскрылся Ревнивый любовник в отчаянии принял дозу опия, которой оказалось как раз достаточно, чтобы покончить с постылой жизнью

Возможно, правда, бедняга пытался скомпрометировать оставшегося в живых соперника, потому что последний, вместо того чтобы вздохнуть с облегчением, страшно забеспокоился. Не дай Бог, полиция заинтересуется этой историей, и тогда он распрощается с репутацией порядочного человека, да еще и заимеет кучу врагов! Несчастный любовник рассудил за лучшее тоже принять опия и отправиться вслед за конкурентом в тот мир, который, как он надеялся, окажется лучше предыдущего. У прекрасной китаянки осталось на руках два покойника — для женщины ноша непосильная, в особенности если учесть, каким ремеслом она занималась. Мог пострадать престиж, да и расценки поползли бы вниз. Как только проститутка вспоминала о том, что оба ее воздыхателя отравились одним и тем же наркотиком, на нее накатывала ужасная тоска. Не вынеся подобной муки, женщина проглотила шарик опия и, вероятно, очутилась со своими милашками в блаженной стране праотцов.

Волшебники и шарлатаны, нисколько не смущаясь, пользовались некоторыми растениями, вызывавшими временное отравление. Простодушная жертва, и не подозревая об обмане, принимала тревожные симптомы за признаки тяжелой болезни, и тут-то на помощь приходил «всемогущий» маг.

Так, например, если намазать глаза настоем белладонны, зрачок настолько расширится, что может наступить частичная слепота, которая, к счастью, быстро проходит. А если покрыть тело мазью из токсикодендрона или молочая, она на время разъест кожу и создаст видимость проказы. Многие колдуны были великолепными фокусниками и могли совершенно незаметно вызывать различные болезни, вынуждая жертву принимать их условия. Приворотное зелье решало множество проблем. Шахразада в двадцать вторую ночь рассказывает о том, как супруга царя каждый вечер поила мужа напитком, в который подмешивала сок какого-то растения. Ни о чем не ведая, молодой царь на всю ночь погружался в глубокий сон, а женушка тем временем предавалась любовным утехам на стороне. На рассвете распутница возвращалась на брачное ложе и, поднеся к ноздрям мужа флакон с благоуханной жидкостью, будила рогоносца.

Дурманящие зелья

Яды незаметно переходили в наркотики, а наркотики — в лекарства. Люди, пользовавшиеся ими умышленно, преследовали по большей части неблаговидные цели и пытались подчинить себе жизнь, волю и здоровье жертвы. Границы между медициной, шарлатанством и колдовством всегда были очень расплывчатыми, и наше время не составляет здесь исключения Всегда существовали и будут существовать темные личности, которые ради достижения желанной цели готовы прибегнуть к токсичным и наркотическим препаратам. Простодушная, а иногда и довольно беспринципная клиентура щедро оплачивает их знания и талант.

И впрямь, нужно быть очень осведомленным и внимательным человеком, чтобы не ошибиться в выборе трав и в дозировке выделяемого из них алкалоида. Ведь в некоторые семейства растений, как например, в семейство пасленовых, наряду с совершенно безобидными входят высокотоксичные виды: на самом деле, баклажан, томат и картофель являются близкими родственниками белены, белладонны, мандрагоры и дурмана Более того, указанные яды в малых дозах оказывают терапевтическое воздействие и облегчают страдания. Так, скажем, считалось, что белладонна утоляет боль. Давным-давно милостивые и прекрасные дамы самоотверженно пытались ослабить людские страдания, и теперь растение, названное в их честь, стало выполнять ту же роль.

Иные снадобья мутили разум, подавляли волю или создавали иллюзию ясновидения. Искусство колдуна или аптекаря состояло в том, чтобы по собственному желанию сделать из одного и того же вещества болеутоляющую, лечебную или же смертоносную микстуру. Окончательный результат зависел в равной степени как от способа приготовления, так и от способа приема. Зелье можно было употребить вовнутрь, но чаще все же пользовались клистиром или мазью. Порою опаснейшие яды располагались по соседству с обыкновенными кремами и изысканными притираниями.

Последний метод был настолько широко распространен, что получил даже название «волшебного помазания». Благодаря этому средству некоторые больные приобщались святых тайн и получали возможность участвовать в подозрительных обрядах, которые носили часто комический, а иногда и трагический характер.

Писатель Жан Боден, живший во второй половине XVI в. на востоке Франции, недалеко от Дана, и написавший знаменитую «Демономанию», которая вошла в индекс запрещенных книг, исполнял обязанности королевского прокурора при дворе Генриха III. По долгу службы ему пришлось ознакомиться с несколькими делами о колдовстве. До нас дошел один из рассказов Бодена, которым не побрезговал бы и сам Апулей

Некий человек, живущий недалеко от Анжера, однажды ночью увидел, как его жена молча встала с постели и, взяв в руку баночку с мазью, начала тщательно натирать свое тело. Через некоторое время она схватила метлу и, передвигаясь, словно сомнамбула, на глазах у остолбеневшего мужа выскользнула в окно Супруг, недолго думая, бросился к чудодейственному сосуду, натер кожу его содержимым и отправился вслед за ведьмой. Совершив довольно продолжительное путешествие по воздуху, он благополучно приземлился в совершенно незнакомом месте и вскоре увидел перед собой огромное сборище мужчин и женщин из самых разных слоев общества; в гуще народа мелькало множество козлиных рогов. Всей церемонией руководил исполинский козел, восседавший в центре. Оказавшись в такой веселенькой компании, наш добрый малый с перепугу бросился креститься. При виде креста весь адский шабаш — мужчины, женщины, козлы и «обслуживающий персонал» — заорал что есть мочи и пустился врассыпную. Вскоре мужичок обнаружил, что стоит в чем мать родила у подножия Везувия!

О том, чтобы возвращаться в таком виде в Анжер обычной дорогой, не могло быть и речи. Путь был неблизок; чтобы не привлечь постороннего внимания и не окочуриться от холода, нужно было сперва обзавестись какой ни есть одежонкой. До-бравшись-таки до родного города, неугомонный супруг тотчас донес на свою жену. Так бедная женщина стала жертвой бредовых видений или поистине дьявольских козней мужа. Ее упорство ни к чему не привело, и мнимую ведьму сожгли на костре.

Еще в XVII в. медики не сомневались в том, что колдуны обладают реальной силой, и даже вступали с ними в «деловые отношения». Так, например, врач папы Юлия II пользовался снотворной мазью, которую поставлял ему знакомый чародей. Лекарь прописал это средство некой женщине, подверженной приступам истерии и страдавшей бессонницей. Лекарство возымело потрясающее действие: больная проспала тридцать шесть часов кряду и во сне исступленно плясала под звуки флейт и тамбуринов..

Вот так яды!

Наряду с общеизвестными ядами и волшебными зельями существует еще целый ряд диковинных веществ, одни из которых давно и прочно вошли в разряд ядовитых, а другие, по общему мнению, приводят к безумию людей и животных.

Подобного рода суеверия, глубоко укоренившиеся в умах людей, передаются из поколения в поколение, и никому даже в голову не приходит проверить, имеют ли они под собой реальные основания Впрочем, большая часть этих препаратов встречается крайне редко, а эксперименты с ними связаны с большими затратами времени и средств. И поэтому все по старинке считают, что мозг кошки или (Боже упаси!) летучей мыши может сделать из человека полного идиота, а в хвосте оленя содержится особо опасный яд. Древние охотники никогда не забывали отрезать от него кончик и выбросить, а их современные коллеги все еще следуют этой доброй традиции, заодно с хвостом отрезая убитым зверям и мошонку.

Бойтесь испачкаться кровью жабы, старого быка или человека с холерическим темпераментом. Нет ничего хуже, чем кровь рыжего холерика! То же самое относится к менструальной жидкости и крови прокаженных.

Слюной юноши, к счастью, могут отравиться не его двуногие сородичи, а только скорпион да змея. Кошачья, крысиная или обезьянья слюна, попавшая в кровь через укус, представляет большую опасность, а слюнные выделения бешеной собаки являются просто-таки смертельными.

Но самым быстродействующим ядом с давних пор считается желчь леопарда. Только вот пойди проверь, насколько это утверждение соответствует действительности. Впрочем, риск отравиться не очень-то и велик — продукт ведь крайне редкостный.

В воздухе, которым мы дышим, тоже, вполне вероятно, носится какая-нибудь страшная «зараза». Держитесь от греха подальше и ни в коем случае не ложитесь спать под ореховым кустом, на капустной грядке или в тени олеандра. И еще: если не хотите нарваться на неприятность, не умывайтесь в ручье, возле которого растет лавр или любое другое «ядовитое» дерево.

Гален, на авторитет которого ссылались вплоть до XVI–XVII вв., рассказывает следующую историю: некий человек принимал ванну и имел неосторожность подсыпать в костер веток, которые срубили возле змеиной норы. Не успел он вдохнуть ядовитые испарения, как тотчас же умер. Сам Аристотель повествует о том, что во времена правления царя Филиппа в македонских горах имелся узкий проход, и всякий, кто отваживался по нему пройти, неизбежно погибал. Дело приняло столь серьезный оборот, что Сократ, желая выяснить причину загадочного явления, сел в стеклянный ящик и приказал отнести его в теснину. Прибыв на место, он обнаружил, что на обеих соседних горах живет по огромной змее, одним своим дыханием «заражающей» воздух и губящей всех, кто проходит мимо. О том, каким образом сам Сократ, его носильщики и проводники выбрались из этого проклятого места, история умалчивает.

Противоядия — не яды, все им рады!

Колдуны и знахари научили человека защищаться от всех видов отравы, которые предлагает ему природа. Волшебные и лекарственные средства не дают никакой гарантии, что вы выживете, но прибегнуть к ним можно всегда. И если способы лечения, носящие наполовину магический характер, и не приводят к положительным результатам, успокаивающие микстуры по крайней мере оказывают весьма желательный психологический эффект Человека иногда спасает простая вера в то, что лекарство ему поможет.

Существуют также весьма ненаучные методы лечения, основанные, впрочем, на здравом смысле и систематических наблюдениях, которые в конце концов увенчиваются успехом. Некоторые средства лечат не только тело, но и душу. Мелисса, например, прогоняет грустные мысли, а душица, по мнению греков, отлично вылечивает раны. Существовало поверье, будто раненые козы инстинктивно ищут в траве это растение. Но обращаться с ним нужно осторожно, потому что снадобья, приготовленные из душицы, делают человека бестолковым и непрактичным. Хотите убедиться? Тогда взгляните на муравьев, на эти крошечные олицетворения практицизма и предусмотрительности: стоит лишь насекомым услышать запах душицы, и они пускаются наутек!

Диоскорид и Гиппократ полагали, что священное растение шалфей в первую очередь повышает плодовитость женщин. Когда над Египтом пронеслась опустошительная эпидемия чумы, жители страны чуть ли не насильно заставили своих жен есть шалфей, чтобы поскорей возместить потери населения.

Античные люди, не отличавшие противоядия от лекарств, приписывали некоторым овощам чудодейственные свойства. Такие великие умы, как Пифагор, Катон Древний и Цицерон, глубоко интересовались этими вопросами. Считалось, что капуста и бобы могут волшебным образом воздействовать на мозг Капуста, согласно Галену, излечивает некоторые болезни, а если обмотать ее листьями голову, то никогда не опьянеешь. Римские бедняки ели бобы вместо картофеля, который завезли в Европу намного позже. Со времен Пифагора, однако, к этому овощу стали относиться по-разному. Великий философ заявил, что поскольку бобы состоят из тех же элементов, что и человек, то в них вполне может поселиться человеческая душа А четыреста лет спустя Цицерон обвинял злополучное растение в том, что оно озлобляет разум и нарушает покой души, а еще из-за него не увидишь вещих снов…

Оливу, наоборот, расхваливали все кому не лень. Люди, пившие отвар из листьев оливы, жили долго и счастливо; а чтобы перечислить, где и для чего применялось оливковое масло, не хватило бы и целой книги

Расскажем лишь о том, как им пользовались гладиаторы. Чтобы мышцы были гибкими и эластичными, атлеты ежедневно перед занятиями обильно смазывали тело оливковым маслом По окончании тренировок они соскабливали жир стригилами, специальными скребками, которые широко применялись в древности Гладиаторы очищали тело не только от масла, но и от приставших к нему пота и пыли Все эти оскребки, называвшиеся стригмента, собирали до последней крупицы и сдавали по высокой цене в аптеку. Фармацевт делал из них пилюли и перепродавал втридорога. Клиентов, желавших приобрести стригмента, было хоть отбавляй. Все они искренне верили, что пот пышущих здоровьем молодых людей придаст им сил и продлит жизнь. Некоторые знаменитые гладиаторы ежегодно сбывали стригмента на сумму 80 000 сестерциев, что соответствует 300 000 франков!

Стригмента были капризом богатой клиентуры, которая с их помощью пыталась укрепить здоровье и совладать с возрастом, но беззащитные создания, в особенности «преступницы в юбке», предпочитали все-таки яд. Врач, сталкивавшийся с обыкновенным бытовым отравлением, считал своим долгом проверить, не явилось ли оно умышленным, и затем действовал применительно к ситуации. Диагностирование существенно осложнялось тем, что смертоносные крупицы подсыпали в обычную еду. И тогда попробуй догадайся, идет ли речь о яде минерального происхождения, как например, свинцовый глет, ярь-медянка и мышьяк, которые на вкус не определишь, или же о веществе растительном, вроде опия, которое можно распознать только по запаху? А может, отравитель использовал молочко молочая или мед из анакарда, не влияющие на цвет и запах пищи, но зато изменяющие ее вкус?

Учтите к тому же, что ярко выраженные симптомы отравления проявлялись не раньше, чем через сутки, и даже позже. Что поделаешь, медики чаще всего сталкивались с супружескими убийствами, и сама преступница почти всегда успевала замести следы, а вывести яд естественным путем было уже невозможно. В старину такого рода внутрисемейные преступления происходили столь часто, что власти прибегали порою к особым мерам пресечения.

У одного древнеиндийского племени существовал крайне зверский обычай: женщина, у которой умер муж, должна была принести себя в жертву и взойти на погребальный костер. По словам Страбона, многие жены в те времена отравляли своих законных супругов, у которых с годами все труднее «заводился моторчик». Избавившись от своей обременительной половины, сладострастницы искали сочувствия у более молодых и дееспособных любовников. Так что указанный жестокий закон был отчасти оправдан. Диодор сообщает, впрочем, о наличии двух смягчающих обстоятельств: беременных женщин и вдов, имевших детей от покойного мужа, обычно оставляли в живых

Настольная книга отравленного

Четырнадцать столетий пролетело с тех пор, как были написаны «ядовитые» поэмы Никандра, и вот в Кордове, в еврейской семье, родился Моше бен Маймон, прозванный Маймонидом. Сначала он изучал в своем родном городе богословие и философию, а затем обучался медицине у знаменитейшего Ибн-Рушда из Кордовы, более известного под именем Аверроэса. В 1164 году Альмохады, правившие в то время Испанией, изгнали из страны всех иудеев и христиан, отказавшихся принять ислам. Маймонид избрал судьбу изгнанника и в конце концов поселился в Египте, где и основал философскую школу. Занятия любомудрием ученый перемежал медицинскими штудиями, и вскоре его талант получил всеобщее признание. Маймонид был назначен личным врачом Салах-ад-Дина, султана Египта. Каждое утро философ наносил визит верховному правителю и членам его семьи. Успехи врача-чужеземца были столь поразительными и слава его так неуклонно росла, что, возвращаясь домой, он неизменно заставал у дверей целую толпу больных, принадлежавших к самым разным слоям общества; со своими пациентами Маймонид возился до глубокой ночи.

Кади Фахдель, ревниво следивший за достижениями своего подопечного, попросил его написать краткий, доступный и лаконичный трактат о медицинских средствах, которые следует применять при отравлениях и укусах ядовитых животных. Этот учебник по терапии находил бы применение всякий раз, когда нужно действовать быстро и решительно, к примеру, ночью, пока врач еще не пришел или если его невозможно найти. Способ лечения должен быть простым и понятным большинству людей, а рецепты противоядий — несложными. Книга, конечно же, не излечит от тяжелого недуга, но даст совет, как оказать первую медицинскую помощь, а это уже немало.

В те времена существовало всего три вида противоядий: во-первых, «великий териак», затем митридатово снадобье и наконец териак-диатессарион, имевший относительно несложный состав, благодаря чему его можно было приготовить прямо на месте.

Каирские медики имели в своем распоряжении два первых лекарства. Их изготавливали по личному указанию кади. Считалось, что процесс этот даже в таком крупном городе, как Каир, связан с немалыми трудностями. Оба препарата состояли из огромного множества более или менее экзотических компонентов, самым доступным из которых считался мак. Все необходимые лекарственные вещества добывали по приказу кади в западных и восточных землях. Готовые противоядия врачи прописывали больным, которые были в состоянии их приобрести.

Териак, обладавший необыкновенно сложным составом, ценился на вес золота. Поговаривают, сами цари с трудом могли раздобыть для себя это драгоценное снадобье. Как только лекарство подходило к концу, кади отдавал приказ пополнить запас. Данную практику, являвшуюся, похоже, отличительной чертой Каира, Маймонид удостоил громких похвал. Необходимость в трактате о ядах как раз и была вызвана нехваткой териака; книга служила также неоценимым подспорьем при лечении мелких отравлений. То была драгоценная «опись имущества», находившегося в распоряжении медиков XIII столетия; впрочем, со времен античности она претерпела не так уж много изменений.

Маймонид разделил все яды на две большие группы: во-первых, вещества, вызывающие жар и судороги, и во вторых, препараты, от которых жертва холодеет и падает в обморок. Первые являются «горячими», против них помогают различные смягчающие средства — молоко, крем и масло, со вторыми нужно бороться с помощью возбуждающих — вина или аниса.

Яд гадюки от природы горячий, а укус скорпиона распространяет по телу холод. Кровь очень быстро разносит отраву по всему организму, поэтому нужно своевременно перевязать пораженную конечность. Маймонид приводит дозы лекарства, которые рекомендуются для обычного человека старше двадцати лет. Если жертве от десяти до двадцати, количество противоядия следует уменьшить, а для ребенка, не достигшего десятилетнего возраста, хватит и четвертой части указанной порции. Однако при дозировании следует также учитывать характер отравления. При наличии ярко выраженных симптомов и в холодное время года (кстати, самая благоприятная пора для лечения) количество лекарства можно увеличить.

В некоторых случаях следует соблюдать особые меры предосторожности. Иногда яд можно вывести из организма, сделав на ране насечку или высосав отраву ртом; перед этим, однако, необходимо убедиться, что у вас на губах нет язв. По окончании процедуры нужно хорошо прополоскать рот и обильно смазать его оливковым маслом. Высасывать яд категорически запрещено людям с гнилыми зубами и ранами в полости рта.

Отраву можно извергнуть наружу с помощью рвотного или слабительного, но желательно также поставить возле раны банки и прижечь ее огнем. Что же касается едких веществ, то их применение отнюдь не обязательно, и Маймонид (возможно, не без основания) особой симпатии к ним не питает.

Побочные следствия отравления нейтрализуются с помощью успокоительных средств, которые порою сами являются ядами. Для этого вполне подойдет опий, цикута или белена (естественно, в разумных количествах). Сила действия отравы зависит от многих условий: так, например, яд голодной змеи считается наиболее токсичным, а высасывать его рекомендуется натощак, и лучше всего, если этим займется юноша.

Маймонид, подобно многим своим современникам, верил, что вареный куриный мозг существенно повышает мыслительные способности человека, а запах жареного скорпиона отпугивает его же ядовитых сородичей.

И наконец, рецепт наилучшего рвотного: две драхмы куриного помета растворить в горячей воде. Результат гарантирован!

Так как же вести себя рядовому гражданину в случае отравления? Главное, чтобы он умел читать. Тогда останется только открыть «Маймонида» на нужной странице и немедленно сделать все, что там написано. Ваш знакомый нечаянно проглотил чуточку жженого свинца, смесь серы с мышьяком или крупинку трехсернистого мышьячка? Ну что ж, теперь он потеряет дар речи и умрет от удушья; перед этим, правда, у бедняги посинеют губы и язык. Если вам жалко друга, заставьте его пять дней подряд принимать по две драхмы «великого териака», запивая лекарство подслащенной водой. А еще пускай облачится в шкуру лисицы или овцы и в сием наряде заберется в чрево дохлого мула или еще теплой ослицы. Этот маскарад следует повторять до тех пор, пока больной не излечится. Кроме того, хорошо бы ему съесть две драхмы очищенных и измельченных лимонных семечек, растворенных в разогретом вине.

Если ваш сосед сдуру выпил сок крапчатого болиголова, вскоре ему откажут все органы чувств. Дабы этого не случилось, проследите за тем, чтобы несчастный съел две драхмы териака и запил их вином, в которое подмешано такое же количество измельченной горечавки. Против укуса змеи может помочь только «великий териак»; на всякий случай пускай жертва поест еще и чеснока и выпьет очищенного вина.

При лечении некоторых форм отравления используют растительные противоядия По словам Пьетро д’Абано, всего семь трав могут нейтрализовать любые смертельные яды животного происхождения, попавшие в организм через укус или рану. Это прежде всего зверобой, растение, которое оракул бога Аполлона предлагал еще Ахиллу во время осады Трои, затем Vince toxicum, Enula сатрапа, хрен, (diptamen), кирка-зон и молочайный осот Все вместе эти растения обладают целебными свойствами териака

Погрызите камешки!

С одной стороны — изменчивая голубизна и омерзительная текучесть яда-невидимки, с другой — прозрачность и блеск твердого самоцвета Жидкая отрава поглощает свет в своих глубинах, а прочный камень игриво отражает его множеством граней — этой прозрачной глыбе нечего утаивать, и она возвращает лучи чистыми и облагороженными.

Нет ничего удивительного в том, что некоторые драгоценные камни, по всеобщему мнению, предохраняют от отравления. К примеру, камень Праффия с включениями изумруда защищал от яда самих королей. Если на царском столе находилось отравленное блюдо, он мгновенно тускнел и начинал сиять снова, только когда опасность была позади. Еще Эскулап в письме к Октавию рассказывает о чудодейственных свойствах этого минерала. Вот почему во время битвы Александр Великий всегда носил его с собой. После завоевания Индии, по пути домой, прославленный полководец решил искупаться в Евфрате и, сняв пояс, на котором висел камень Праффия, положил его на берегу. Надо же, какое совпадение: рядом проползала ужасно голодная змея, мигом проглотившая драгоценность. Проглотить-то ее она проглотила, да вот только переварить не смогла и выплюнула в Евфрат. Эту историю поведал миру один знаменитый врач, и с тех пор за изумрудом закрепилась репутация сильнейшего противоядия, сохранившаяся и до наших дней. Как мы уже видели, топаз, опал и рубин наделялись теми же свойствами, хотя и считались менее эффективными. Чтобы приготовить минерал к употреблению, его надо сначала стереть в порошок, а затем растворить в крепленом вине. Сын Приама Феодор, специалист в данной области, рассказал Орфею об особенностях каждого из камней. Изумруд является бесспорным лидером среди них; он должен быть прозрачным, красивого темно-зеленого цвета, одним словом, «чистой воды». Камень стирают в очень мелкий порошок и подсыпают девять крупинок в холодную воду или, еще лучше, в вино. Изумруд вызывает обильную рвоту и выводит яд из организма. Аналогичное действие оказывает сургуч, который необычайно высоко ценился в древности и входил в состав «великого териака».

Изумруд снимает боли в сердце и укрепляет зубы, так что его можно носить во рту; а если приложить зеленый камешек к животу, то колики пройдут сами собой.

Маймонид рассказывает, что целебные свойства изумруда были известны шейху Абу Мервану Ибн-Зохару, великому фармацевту-экспериментатору. Обладая одновременно знаниями и богатством, он имел возможность проверять на практике все или почти все идеи, приходившие ему в голову. Где бы ни был шейх, он всегда носил с собой маленькую серебряную шкатулку, в которой хранилась щепотка териака или, в крайнем случае, кусок изумруда.

В животном безоаре также содержатся лекарственные вещества первой необходимости Он представляет собой естественные отверделости в желудке некоторых зверей, а также камни, образующиеся в желчном пузыре оленей.

Безоар измельчают на точильном камне, пропитанном маслом, а затем больной слизывает с него полученный продукт. Если рана долго не затягивается, указанное средство можно втереть в кожу, и выздоровление обеспечено.

Лимонные и апельсинные косточки являются третьим наиболее распространенным противоядием, которое нейтрализует все токсические вещества, «вредные для здоровья человека». С косточек необходимо снять кожуру, далее растереть плоды миндаля, а затем все перемешать из расчета одно зернышко на две драхмы порошка. Если верить Маймониду, косточки лимона и апельсина обладают абсолютно одинаковыми свойствами; и горек плод или сладок — это тоже не имеет никакого значения.

Если все три средства окажутся неэффективными и под рукой не окажется «великого териака» или «митридата», останется прибегнуть к териаку-диатессариону, который можно приготовить прямо на месте. Этот препарат состоит из одной части мирры, такого же количества очищенных ягод лавра и греческой горечавки на три части меда. Каждое из указанных веществ уже само по себе служит териаком против любого яда.

В древности укусы бешеных зверей были не таким уж редким явлением; дело в том, что в те времена люди еще не умели останавливать эпидемии в животном мире, а бешенство считали неизлечимой болезнью.

Вот почему так важно было установить, укусило ли больного здоровое животное или бешеный зверь. Существовал следующий метод проверки: рану долго вымакивали краюхой хлеба и затем бросали пропитавшийся кровью кусок здоровой собаке. Если пес съест подачку, значит, все в порядке, ну а если нет…

Тогда на ране поскорее нужно сделать насечку и поставить банки, а затем втирать в нее мазь из чесночных головок, растворенных в сливочном масле. Наконец, укушенный должен выпить опийную настойку из раков.

Довольно часто случалось, что собака воротила нос от окровавленного куска хлеба, хотя зверь, укусивший жертву, был совершенно здоров. Тем не менее, все считали, что несчастный заразился бешенством, и осуществляли за ним надлежащий уход. Никаких симптомов болезни, разумеется, не возникало, и мнимое лечение заканчивалось вполне успешно, а лекарь тем временем пожинал незаслуженные лавры.

Пьетро д’Абано рассказывает, что медики иногда попадали в крайне затруднительные переделки. Впрочем, у каждого свои представления… Так вот, если какой-нибудь разиня по

глупости наестся кошачьих мозгов, то вскоре почувствует тяжесть во всем теле и не сможет с места сдвинуться, словно бы кто его околдовал. Чтобы выздороветь, бедняге нужно будет два раза в месяц принимать сургуч и пить белое вино с тремя дозами мускусного порошка. Ну а если тот же самый недотепа опять же ни с того ни с сего проглотит кончик оленьего хвоста, ему придется выпить вина с тремя дозами измельченного изумруда, растереть тело маслом из лимонных косточек, а затем, для верности, принять две драхмы териака.

Тот же автор советует, как вести себя в некоторых наиболее анекдотических ситуациях. Если вас случайно укусит какой-нибудь тип, который с утра ничего не ел, пораженное место нужно немедленно смазать куриным пометом, не то образуется язвочка. Ну а если вы отопьете крови разгневанного, да еще в придачу рыжего человека, то начнете рвать и метать вместе с ним, а затем все ваше тело высохнет и станет похожим на кусок старого пергамента. Дабы избежать столь печальной участи, выпейте поскорее огуречного сока, можно прямо с зернышками, а на закуску — стакан кувшинкового сиропа.

Интересно, сколько потенциальных вампиров вылечили с помощью метода Пьетро д’Абано? Поди-ка сосчитай!

Спасайся, кто… рожет!

Но ни один териак, ни одно лекарство не сравнится с безошибочным индикатором, мгновенно обнаруживающим яд будь то в еде или в питье. По мнению Пьетро д’Абано, подобной силой обладают только чудесные змеиные рожки, которые при появлении столь сильной отравы, как желчь леопарда, начинают потеть. К сожалению, эти выросты никак не реагируют на другие, обычные яды. В конце XVI в. наилучшим противоядием считался рог единорога; величайшие умы того времени полагали, что с его помощью можно отлично предохранить себя от отравления, а также нейтрализовать любые смертельные составы.

Амбруаз Паре, в отличие от своих современников, сильно сомневался в целебных свойствах этого рога, как, впрочем, и в той силе, которую приписывали мумиям. Последнюю диковину ввел во врачебный обиход Парацельс, сторонник, так сказать, «герметической» медицины, носившей скорее магический, чем практический характер.

Паре решил развенчать миф о чудодейственной силе рога единорога и написал даже на эту тему специальный трактат. Стихи, помещенные в книге вместо предисловия, разъясняют истинные намерения хирурга, которого современники считали наиболее искусным медиком:

Единорогов рог и мумий пыльный хлам В лавчонке простодушный выставил купец Но убежден Паре, что будь купец мудрец, На свалку он бы снес всю эту рухлядь сам, Не стал бы говорить наивным простакам, Что мумия положит бедам всем конец, А ежли захворал приятель иль отец, То вылечит их в миг, на зависть всем врагам И как бы ни был дорог единорогов рог, Последний грош бедняк отдаст, что приберег На черный день Народ так просто обмануть' Так пусть ученый муж, узрев сей скромный труд, Над рогом совершит свой многомудрый суд, Паре доволен тем, что здесь донес хоть суть

В сонете в сжатой форме выражено все, что думал Паре об этом любопытном предмете. А ведь в те времена считалось, что рог единорога изгоняет яд, а жидкость, в которой его вымачивают, обладает поистине чудодейственной силой. Стоит лишь налить немного снадобья вокруг скорпиона, жабы или паука, и ядовитый пленник издохнет. Поговаривали, что если напоить цыпленка или голубя этой волшебной водой, а затем дать им поклевать сулемы или мышьяка, наш пернатый друг не выкажет ни малейших признаков отравления.

Паре старательно проделал все указанные эксперименты, а также другие, подобные им, и, довольно просто и недвусмысленно доказав, что утверждения о чудесной силе рога единорога абсолютно безосновательны, попенял на излишнюю людскую доверчивость. Современники утверждали: «Когда же поместишь истинный рог единорогов в воду, сия принимается бурлить, и вверх влекутся малые пузырьки, подобные перлам». Паре с легкостью доказал, что аналогичный эффект вызывают самые обычные бычьи, бараньи, да и все остальные рога.

Добрые люди свято верили, что чудесный рог поможет справиться с опустошительными эпидемиями чумы и прочих страшных болезней. Оказалось, все это досужие выдумки лукавых купцов. В Европе тогда процветала торговля единорожьими рогами самых разных сортов. Тут тебе и ложные и подлинные, ложно-подлинные и подлинно-ложные — немудрено ошибиться! Хулители Амбруаза Паре заявляли, что все эти многочисленные разновидности являются на самом деле ложными рогами. С целью предупредить подобные возражения, великий хирург старался пользоваться исключительно аутентичными костными наростами.

Он считал, что существует только два подлинных рога: один из них хранился в королевской сокровищнице в Сен-Дени, а другим торгуют парижские купцы. Первый, по словам Паре, пользуются всеобщим уважением, за второй заламывают огромную цену, но оба они истинные.

Кроме всего прочего, рог единорога снимал жар при Нег-pes miliaris. На Понт-о-Шанж жила одна честная торговка, которая к тому же была недурна собой. Она держала лавочку, где продавала рога единорога на любой вкус. Были здесь и толстые и тонкие, и молодые и старые, а еще висел на серебряной цепи довольно крупный рог, который торговка постоянно вымачивала в кувшине с водой, и полученную настойку распродавала направо и налево. Однажды явилось слишком много покупателей, и сосуд мгновенно опорожнился. Тут-то как назло у одной бедной женщины маленький ребенок заболел перемежающейся лихорадкой. Что же оставалось делать самой честной торговке на свете? Недолго думая, она зачерпнула из Сены обычной речной воды и плеснула ее в горшок, подставленный заботливой матерью. Свежая водичка совершила чудо, и малыш выздоровел!

Само собой разумеется, рог здесь ни при чем, и Паре утверждает, что ребенка, лежавшего в горячке, всего-навсего спасла холодная влага.

Наш неугомонный медик пытался убедить Шапелена, придворного врача Карла IX, в том, что рог единорога не обладает никакими целебными свойствами и, кроме того, является причиной множества злоупотреблений. При дворе короля Франции существовал обычай окунать в кубок с вином кусочек рога, который должен был уберечь монарха от отравления. По мнению Паре, все это было нелепостью и суеверием, недостойным королевской особы, но увещевания прославленного врача остались втуне.

Амбруаз Паре недооценил свои силы и не учел тот факт, что знаменитое противоядие служило колоссальным средством обогащения. В Париже унция рога ценилась на вес золота и стоила около 240 ливров! Один немецкий купец провернул блестящую аферу, продав папе Юлию III крошечную порцию рога единорога за 12 000 экю!

Осталось только выяснить, что же это за странное животное, обладающее столь драгоценным рогом. В конце своего исследования Амбруаз Паре, за неимением других сведений, приводит сомнительные россказни о происхождении сказочного зверя:

«Некоторые говорят, что единорог-де есть неведомое животное, проживающее в Индии, иные утверждают, что он родом из Эфиопии, иные пишут, что из Новых земель [Америки], а прочие делают его жителем неприступных пустынь. Все сие суть только слухи, и ни в чем у повествующих нет единодушия. Никому не ведомо, каков его вид, облик и цвет, рога и копыта; происхождение его скрыто мраком, а повадки неизвестны совершенно…

Некоторые же говорят, что сие есть опасный зверь, вечно разгневанный, что он весьма кровожаден и воет гнусным воем. Иные же, напротив, пишут, что повадки его мягки и что любит он весьма молодых девиц, и чрез сие можно к нему приблизиться и поймать».

Стрелы, пущенные Паре, без сомнения, достигли цели, и вскоре уже к рогу единорога стали относиться с прохладцей, а затем и вовсе о нем забыли.

«Справедливый» яд

Случалось, подобно тому, как это еще и сейчас имеет место в некоторых американских штатах, яд выступал помощником верховного правосудия.

Токсическое вещество, будь то «литический коктейль» или цикута, всегда несколько облагораживает то унизительное зрелище, когда на ваших глазах обдуманно и хладнокровно умерщвляют человека. Бескровное убиение становится как бы особой почестью, и казнь превращается в обыкновенный ритуал. За примерами далеко ходить не надо: цикута использовалась в юридических целях еще в древности. Страбон сообщает, что афиняне позаимствовали обычай умерщвлять подсудимых цикутой у жителей острова Кос. Знаменитый географ утверждает также, что всех людей, достигших шестидесятилетнего возраста, ждала та же участь. Эта суровая мера была продиктована отнюдь не эгоизмом или злобой, а элементарной заботой о людях преклонных лет, которых она избавляла от «докук старости».

Смертоносное воздействие цикуты подробно описывает Платон в своем рассказе о гибели Сократа. Цикутин, очень сильный алкалоид, содержащийся в этом растении, вызывает прогрессивный паралич всех мышц тела, после чего наступает смерть от удушья. Как антиспастическое средство цикута является образцом «холодного» яда по античной терминологии.

Перечитаем еще раз, как Платон четырнадцать столетий назад писал о смерти своего учителя:

«Раб принес Сократу кубок с ядом.

— Что я должен делать? — спокойно спросил философ.

— Выпей яд и ходи взад и вперед, а когда почувствуешь тяжесть в ногах, ляг на спину.

Сократ взял кубок, поднес его к губам и не спеша осушил. Затем, прогуливаясь по своей темнице, пытался утешить обезумевших от горя друзей.

— Мужайтесь! — говорил он им. — Я часто слышал, что смерть служит добрым предзнаменованием.

Тем временем он все ходил взад и вперед. Почувствовав тяжесть в ногах, Сократ лег на кровать и завернулся в плащ. Раб кивнул своим помощникам: яд начал действовать. Ноги окоченели почти до самого паха. Когда отрава подобралась к сердцу, Сократ откинул полу плаща и сказал Критону:

— Мы должны Эскулапу петушка, не забудь же выполнить обещание!

— Об этом можешь не беспокоиться, какие еще будут приказания?

Сократ ничего не ответил; через некоторое время он шевельнулся. Раб отбросил плащ и встретил прощальный взгляд философа. Критон закрыл ему рот и опустил веки».

Действие цикуты описал также Никандр в одной из своих огромных поэм; Жак Гревен, по профессии тоже медик, сделал ее вольный перевод:

Цикута погружает главу в кромешную тьму, от нея слепнешь на оба ока, ноги подкашиваются, спотыкаешься тамо и овамо, руце вьются аки змеи, а глотку вельми сжимает аки железными клещъми Весь тулов хладеет от рук до ног Кровь в сильной жиле, что в утробе, запирается, и морок настигает, воздохнул и се смерть И душа зрит ад

Особого внимания заслуживает эпизод с афинским политическим деятелем Фокионом, тоже отравленным цикутой.

Стратег Фокион прославился на войне, которую Афины в VI в. до н. э. вели против Филиппа Македонского, отца Александра Великого. Афиняне не жалели сил для обороны Пирея. Этот порт был, так сказать, легкими, через которые дышал город. Македонянам все же удалось обмануть бдительность греков и проникнуть в Пирей; афинские граждане не на шутку переполошились. Фокион взял на себя руководство обороной. В самом городе у полководца нашлось, однако, предостаточно врагов, и его обвинили в тайном сговоре с македонянами. Это было очень серьезное обвинение. Фокиона вместе с его друзьями Никоклом, Тудиппом, Гегемоном и Питоклом потащили в Театр, где и состоялся импровизированный судебный процесс. В разношерстной толпе зрителей можно было встретить даже рабов и чужеземцев, которые по закону не имели права присутствовать на суде. Двери Театра открылись для представителей всех сословий; желающие могли взбираться на трибуну и свидетельствовать против Фокиона и его сообщников.

Каждый из обвинителей требовал высшей меры, и в конце концов это странное сборище единодушно проголосовало за смертный приговор. Все присутствующие встали в знак одобрения, а кое-кто даже покрыл голову цветами, чтобы показать зрителям, как ненавистны ему Фокион и его шайка. Деметрия Фалерского, Каллимедона и Харикла тоже приговорили к смерти, но, к счастью, заочно. Когда приговор был оглашен, осужденных повели в темницу для его исполнения. Бедняги стенали и сетовали, один лишь Фокион оставался невозмутим.

В толпе, как всегда, нашлись новоиспеченные поборники справедливости, плевавшие в лицо оклеветанным. Фокион потребовал у судей, чтобы они прекратили этот самосуд. Когда пленники были наконец доставлены в темницу, раб-палач прямо у них на глазах и в присутствии множества зрителей приготовил цикуту. Он взял свежесрезанные стебли и измельчил их на крошечные кусочки. По закону яд следовало разбавить вином, чтобы отрава тем скорее проникла в сердце. Но палач получил указание плеснуть его самую малость, иначе присущее вину тепло помешало бы действию «холодного» яда. Внезапно один из осужденных снова начал горько сетовать, но Фокион успокоил его, сказав, что они умрут все вместе. Самый преданный друг полководца Никокл попросил, чтобы Фокион позволил ему выпить смертельное снадобье первым. Стратег никогда ни в чем не отказывал своему товарищу и, скрепя сердце, уступил ему и на этот раз. Остальные осужденные обратились к Фокиону с той же просьбой, так что полководцу выпало пить цикуту последним.

Палач, однако, плохо рассчитал количество яда; возможно, он просто не мог предположить, что жертв будет так много. Во всяком случае, Фокиону цикуты не хватило. Испугавшись, что новая порция отравы влетит ему в копеечку, исполнитель приговора заявил, что, дескать, яд денег стоит, да и сам он даром работать не станет, и потребовал заплатить дополнительно двенадцать драхм. Сумма оказалась довольно внушительной, и никто из присутствующих, несмотря на все свое судебное рвение, не внес требуемого аванса. Место и ситуация отнюдь не располагали к торгу, палач оказался крайне несговорчив, и вся сцена грозила обернуться фарсом. Однако наш заплечных дел мастер знал по опыту, как легко афиняне меняют свои решения. К тому же, исполни он приговор «в кредит», гонорара потом в жизнь не допросишься.

В конце концов Фокион попросил одного из своих друзей заплатить палачу и поскорее покончить со всем этим. Прежде чем цикута сделала свое дело, стратег еще успел попенять: жизнь в Афинах дорога, но смерть поистине бесценна! Так и умер Фокион; тело его вывезли за пределы Аттики и даже запретили сжигать на погребальном костре.

Эта мрачная история, рассказанная Плутархом, вызывает прежде всего недоумение: ведь цикута не такое уж редкое растение, чтобы на нем можно было спекулировать. Напротив, она растет на каждом шагу, в садах встречаются даже целые заросли; самыми распространенными ее видами считаются крапчатый болиголов, цикута ядовитая и собачья петрушка. Большинство из них смертельно опасны. Если помять листья цикуты в руках, они начинают издавать очень сильный специфический запах. Именно этот признак и позволяет отличить ядовитое растение от родственных ему, но совершенно безвредных видов.

В древности цикута часто использовалась как лекарство; ее применял сам Гиппократ. По словам Гераклида, врача из Та-рента, растение является сильным обезболивающим и помогает при истерических припадках. Цикуту рекомендовали также при звериных укусах. Муза, личный врач императора Августа, лечил этим растением потерю голоса и применял его во всех случаях, когда «на органах дыхания выступала серозная и едкая влага».

Считалось, что отвар цикуты гораздо эффективнее, чем многие седативные средства, гасит любовный пыл и подавляет сексуальное влечение. Поэтому египетские и афинские жрецы принимали его с целью обуздать свое либидо. Повсеместно отвар рекомендовали тем, кто желал соблюсти безбрачие.

XVIII век ознаменован поголовным увлечением цикутой; неожиданно ей стали приписывать множество целебных свойств. Малоизвестный медик Антуан Сторк посвятил Марии-Терезе Австрийской двухтомный труд об использовании цикуты в лечебных целях.

По его словам, многочисленные наблюдения наглядно показывают, что это растение способно излечить или, по крайней мере, смягчить «самые ужасные, а порою и роковые недуги…» Экстракт цикуты служит превосходным средством при нарывах, «раке», язвах и разнообразных закупорках в любой части тела. Он излечивает даже катаракту. А «если бы женщины своевременно обращались к врачу и принимали цикуту, рак груди отошел бы в область преданий…»

Неплохо бы сначала выяснить, что конкретно Сторк понимает под словом «рак». Во всяком случае, его утверждение звучит довольно дерзко. Автор прекрасно это сознает и, стараясь предупредить потенциальные обвинения, заявляет, что ему плевать на критиков, и вообще: «волков бояться — в лес не ходить»…

Но какие бы чудодейственные свойства цикуте не приписывали, неоспоримо одно — растение является прекрасным антиспастическим средством, и поэтому его часто использовали при лечении почечных колик.

Умерщвление посредством яда иногда достигало крайней степени изощренности. Ориенталист Ж.-Ж. Матиньон рассказывает о том, как в Китае казнили впавших в немилость императорских сановников. Поначалу данная форма самоубийства по приказу вызывала нарекания, но в конце концов китайские ученые и медики пришли к выводу, что она себя оправдывает. Высокопоставленный чиновник, осужденный императором на смерть, получал словно бы в подарок от монарха шкатулку, в которой лежал очень тонкий шелковый шнурок желтого цвета; его назначение не вызывало никаких сомнений. Помимо шнурка, в шкатулке находился еще мешочек с ядом и один или несколько листочков золотой фольги. Посылая провинившемуся этот ларчик, Сын Неба оказывал ему тем самым последнюю милость. Ведь если бы чиновника прилюдно обезглавили или разорвали надвое, он никогда бы не смог попасть в блаженную страну праотцов. Мало того, сановник имел право сам выбрать себе смерть, наиболее соответствующую его положению. Высыпав яд на ладонь, китаец широко открывал рот и с силой вдыхал в него тонкую золотую фольгу; листочек закупоривал глотку и полностью закрывал доступ воздуха в легкие. Так человек и умирал, не теряя собственного достоинства. Иногда, правда, приходилось повторять эту процедуру по нескольку раз, но желание государя в конце концов всегда было удовлетворено.

«Опись имущества»

Античность постепенно заволакивалась дымкой веков, человек приобретал все новые и новые познания, и медикам, аптекарям, парфюмерам и вообще всем тем, кто пользовался токсическими веществами, становилось тесно в границах, установленных некогда Галеном. Учение знаменитого мастера считалось теперь пройденным этапом, его систему осуждали. Но прежде чем окончательно распрощаться с прошлым, необходимо было составить подробную опись имущества, ибо, если ученый не в состоянии объяснить действие яда, чего стоят все его мудреные штудии? Система, основанная на наивном правиле симметрии, дышала на ладан. Здоровье уравновешивает болезнь, как противоядие уравновешивает яд. Убеждение более чем примитивное, но талантливые люди, вроде Пьетро д’Абано, посвятившего папе Клименту VIII трактат о животных ядах, все еще крепко за него держались.

В своем труде Пьетро д’Абано анализирует токсические вещества, исходя из священнейшего принципа симметрии, в соответствии с которым яд рассматривается как «антипища»: «Если животные и растения, которые мы едим и перевариваем, питают наше тело и являются основной предпосылкой его существования, то яды, попадающие к нам в кровь или в желудок, наоборот, истощают и отравляют наш организм…»

Бесстрашно пускаясь в запутанные рассуждения, специалисты-токсикологи в первую очередь пытались установить природу яда. Токсические вещества обычно распределяли по четырем категориям: горячие, холодные, сухие и влажные. Выбор противоядия, естественно, проводился по указанному выше закону симметрии. Например, если яд был «горячим», прописывали «холодное» лекарство. Если речь шла о «сухой» разновидности, следовало подыскать «влажное» вещество и т. д. Тем не менее, природа и способ действия яда оставались тайной за семью печатями, их еще предстояло открыть. А пока каждое конкретное вещество распознавали по действию, которое оно оказывало.

Наряду с указанными проблемами существовали и другие, более узкого плана; медики и аптекари очень любили о них дискутировать.

Например, териак. Всегда ли эта магическая микстура оказывается действенной или же она проявляет свои безоаровые свойства лишь эпизодически? Еще более важный вопрос: существуют ли яды, которые в определенные периоды являются совершенно безвредными, а в другие — смертельно опасными? Отравители и их потенциальные жертвы до конца XVI в. бились над этой насущной проблемой, но окончательно решить ее так и не смогли. В те времена обычно различали три группы ядов. В первую входили вещества минерального происхождения, такие, как ртуть, медь, арменит, жженый свинец (окись свинца), реальгар и многие другие. Вторую группу составляли яды растительного происхождения, представленные аконитом, несколькими разновидностями грибов, круглой тыквой (?), сардонической травой и олеандром. И наконец, животные яды, «противоположные натуре человека и враждебные всему роду человеческому». Они представляют собой беспорядочную смесь из змей, зверьков жареных и удушенных, зверьков сгнивших, убитых молнией и умерших своей смертью, ну и конечно же из бешеных животных. Остановимся подробнее на морском зайце, который занимал видное место в ядовитом бестиарии со времен античности до Ренессанса. Франсуа Рошен, служивший хранителем печати университета Монпелье (по тем временам весьма высокая должность), ничтоже сумняшеся заявляет, что от одного вида этого животного «беременных женщин тошнит, и они до времени выкидывают плод…» На самом же деле грозный морской заяц — обыкновенное млекопитающее, довольно крупное, но зато совершенно безобидное.

Если одни яды действуют «изнутри, под видом еды и питья, и поражают князей, прелатов и прочих высокопоставленных особ» (похоже, во времена Пьетро д’Абано такого рода промысел был довольно широко распространен), то другие воздействуют извне, через органы вкуса, обоняния, осязания и даже слуха.

И тут-то мы порою сталкиваемся с вещами вовсе невероятными. Если морской заяц отравляет одним своим видом, то другие животные производят смертельный шум. В Нубии, по словам Пьетро д’Абано, живет занятная зеленая змея с заостренной головкой; от ее шипения дохнут птицы и другие твари… Гадюка «убивает одним своим вкусом, подобно тому как аспид губит жертв своих слюною». А стоит рыбаку прикоснуться к электрическому скату, «руки его слабеют и немеют, а затем бедняга и вовсе лишается чувств».

Яды минерального происхождения весьма разнообразны и опасны; одни из них являются «холодными», и если их «принять вовнутрь, естественная влага, находящаяся в сердце, разлагается и даже замерзает». В доказательство д’Абано приводит историю о крайне рассеянном аптекаре (рассеянность вообще-то фармацевтам не свойственна…), которому одной жаркой летней ночью ужасно захотелось пить. В потемках он нащупал пузырек с «живым серебром», т. е. ртутью, и залпом его осушил. Автор заверяет, что на следующее утро незадачливого аптекаря нашли мертвым; из заднего прохода у него текло живое серебро. Анатомы немедленно вскрыли труп и обнаружили, что вся кровь вокруг сердца, да и сам жизненно важный орган замерзли, а в желудке остался еще целый фунт ртути! Естественно, с таким грузом в животе долго не протянешь. Ну а с сулемой (хлористой ртутью) дела обстоят и того хуже: в отличие от ртути, она не замораживает, а наоборот, воспламеняет сердце; а потом ни тебе помочиться, ни рукой ни ногой пошевелить. Короче, столько неприятностей, что сразу в гроб.

Бронза выделяет ярь-медянку, которую можно подсыпать в графин с питьевой водой.

Магнитный железняк производит крайне любопытный эффект: отравленный начинает грустить, а иногда даже выкидывает разные фокусы. Существует два вида магнита: «один притягивает железо и поворачивает его в сторону северного полюса, где якобы находится магнитная жила; другой обращает плоть человеческую к полуденному полюсу. Из второго и готовят ядовитое снадобье», которое, притягивая кишки, и сворачивает их в клубок… как утверждает Пьетро д’Абано.

Арменит вызывает рвоту; кроме того, им можно лечить меланхолию. Подобный тип врачевания предвосхищает методы современной шоковой терапии.

Из Персии в Европу был завезен камень под названием ляпис-лазурь; с его помощью медики лечили перемежающуюся четырехдневную лихорадку. Само собой разумеется, наряду с этим ляпис-лазурь вызывал сильные боли в кишечнике.

Смертоносная сила окисей свинца, таких, как свинцовый глет, свинцовые белила и жженый свинец, уже в те времена хорошо была известна. Считалось, что эти токсические вещества стесняют дыхание и вызывают смерть от удушья. В 1576 году Жак Гревен составил список ядовитых минералов, где на первом месте стоят свинцовый глет, живое серебро, чистое золото и сплав золота с медью, «кои опаляют и разъедают и, подобно извести негашеной, терзают чрево и желудок, гипс же гложет легкие». В перечне упоминается также трехсернистый мышьяк.

Всем известно, что этот компонент, как, впрочем, сулема и реальгар, еще одно мышьячное соединение, входит в состав ядовитых веществ, пользующихся особой любовью отравителей. Против указанных смертельно опасных снадобий существовало только одно средство — рвота. Отраву необходимо было как можно скорее вывести из организма, пока она еще не распространилась по всему телу. Использовали также и клистир, хотя он оказывался менее эффективным, и наконец, применяли смягчающие средства, как например, молоко, сливочное и сладкое миндальное масло, крепкий куриный и говяжий бульон, который часто вводили с помощью клизмы.

Самыми сильными ядами считались все же ярь-медянка, жженая медь, медные опилки, свинец, селитра и даже мыльная вода.

Жаркие дискуссии разгорались по поводу сурьмы: «Ежели сей элемент обладает свойством стеснять и ограничивать движения, следовательно, он может также охлаждать тело и препятствовать его росту». Некоторые ученые утверждали, что сурьма является противораковым агентом. Другие настаивали на том, что она зарубцовывает язвы, в том числе глазные. Единодушия во мнениях не было. Кроме того, сурьму нередко использовали в преступных целях, и Гревен даже потребовал ограничить ее употребление:

«Желал бы я, чтобы особы, ведающие общественным порядком, взяли бы сие вещество под свой надзор, дабы пресечь поползновения тех негодных людей, кои способны использовать его с подлым намерением. Ибо несть яда, коим сподручнее было бы отравить человека, будь то в отношении количества, будь то качества, понеже единой крупицы вдоволь будет, дабы душа отлетела от плоти, да не имея ни вкуса, ни вони, нетрудно подсыпать в варение, либо же в вино, либо же в суп. Воистину, лучшего пособника злых дел и помыслить сложно».

Это воззвание само по себе уже знаменует переломный момент в истории ядов. С его появлением сказочный ядовитый бестиарий сходит со сцены. Ужасный морской заяц, мифический единорог, леопард со своей грозной желчью и тому подобные дива уступают место гораздо более реальным и опасным неорганическим ядам. Мышьяк станет бичом западного мира и любимцем отравителей на целых четыре столетия. А ведь Жак Гревен предупреждал и с тревогой увещевал власть предержащих:

«Что проку, милостивые государи, из того, что вы запрещаете аптекарям продавать сулему и мышиак (sic), ежели вы сами потворствуете им снисходительно».

Глава VIII

«ВОЗРОЖДЕННЫЕ» ЯДЫ

Отравление по-итальянски

Искусство отравлений, процветавшее по ту сторону Альп, французы открыли для себя во времена итальянских походов. С тех пор Валуа стали перенимать обычаи южных соседей отчасти из выгоды, отчасти из тщеславия. Во всяком случае, зарождающаяся ренессансная цивилизация пленила их. Европа возвращалась к своим истокам, заново открывая великих мужей и старинные обычаи, погребенные под прахом веков, подобно Помпеи, о которых средневековый мир еще не знал. Возрождение переживали, естественно, и яды. В этом нет ничего удивительного, ведь они являлись неотъемлемой частью искусства жить и умирать, которое с давних пор процветало у римлян. На протяжении XII–XV вв. Апеннинскому полуострову довелось стать ареной стольких бурных событий, что яды просто не могли не получить широкое распространение. Отравления пережили подлинный взлет.

В те времена Италия представляла собой страну, раздробленную на множество республик и княжеств, внутри которых довольно часто велась ожесточенная борьба между различными партиями. Каждое новое государство рано или поздно возвращается в исходный хаос; Италия явилась исключением из этого правила. Политическая нестабильность и постоянная угроза для жизни, отнюдь не препятствовавшие бурному развитию городов, странным образом способствовали появлению гениальных творцов во всех областях культуры.

Италия эпохи кватроченто обогатилась сама и обогатила мир достижениями своей промышленности и морской торговли.

То было незабываемое время, когда банкиры Перуцци и Альберти прибирали к рукам все европейские капиталы, между тем как Марко Поло исследовал неведомые миры, к вящему удивлению дотошных венецианских купцов оказавшиеся довольно-таки развитыми. И все это на фоне нескончаемых войн между Венецией, Флоренцией, Миланом, Неаполем и другими городами, не гнушавшимися применять любые средства для достижения своих целей. Тем не менее, многие республики, производившие на свет тиранов, а порою и сущих чудовищ, становились колыбелью настоящих гениев. Руки Висконти, а затем Сфорца в Милане, Росси в Парме, Каструччо Кастракани в Лукке и множества других важных особ нередко были обагрены кровью. Так, например, Делла Скала, семья гибеллинов из Вероны, из поколения в поколение вела борьбу с гвельфами не на жизнь, а на смерть.

От сражения к сражению и от вендетты к вендетте один за другим менялись веронские подеста. Первый был убит в 1277 году; брат сполна отомстил за него. В 1312 году подеста стал Кане I Великий Делла Скала, главный вождь ломбардских гибеллинов и большой друг Данте. Хуже всех пришлось Кане II, ненавистному тирану, которого убил родной брат, кстати, столь же зловредный, но имевший еще в придачу двух сыновей Антонио и Варфоломея. Сначала первый из них убил второго, а затем и его в свою очередь свергли и отравили в горах Форли.

Такая-то Италия и пленила французов. Сначала они пытались подражать своим заальпийским соседям, а затем стали приглашать к себе самых прославленных из них. Но наряду с талантливыми итальянцами во Францию просочилась горсточка отчаянных, готовых на все авантюристов и честолюбцев, которым хотелось попытать счастья под солнцем Валуа.

Увлечение Италией часто оборачивалось для французов подлинным безумием; примером тому может служить Франциск I. Будучи правнуком Валентины Висконти, этот французский монарх полагал, что обладает законными правами на миланский престол; король оказался настолько упрям, что Карлу V пришлось взять его под свою не очень-то теплую опеку.

То было какое-то наваждение; начало ему положил Карл VII, Людовик XII продолжил дело своего предшественника. Даже поражение под Павией ничего не смогло изменить. Все большее и большее число итальянцев, бедных и богатых, знаменитых и безвестных, приезжало в Париж и на берега Луары.

В конце концов, толпа интриганов, аферистов и парфюмеров, а по совместительству отравителей, явившаяся во Францию вслед за Леонардо да Винчи, Андреа дель Сарто и Приматиччо, заселила целые кварталы в столице дома Валуа.

Академия тайн

Около 1550 года в Италии появился на свет один из тех всесторонне развитых умов, которых словно бы забавы ради рождала плодородная почва Апеннинского полуострова. Джамбаттиста Делла Порта, уроженец Неаполя, был чрезвычайно одаренным экспериментатором. Он написал целый трактат об оптических линзах и набросал проект подзорной трубы, который в следующем столетии осуществит Галилей. Делла Порта мы обязаны изобретением волшебного фонаря и камеры-обскуры. Один из своих трудов ученый посвятил магнитам, другой — преломлению света. Но и это еще не все: Делла Порта увлекался шифрованным письмом, опубликовал несколько драматических произведений, трактат об оборонительных сооружениях и работу по естественной магии.

Поскольку в его родном Неаполе еще не существовало ученых обществ, исследователь решил основать нелегальную Академию dei segreti[10]. Инквизиция косо смотрела на само название учреждения, хотя его создатель из предосторожности официально заявил, что намерен отыскивать «секреты» чудодейственных лекарств. Несмотря на это, папа Павел IV решил в конце концов закрыть Академию.

Делла Порта отправился в путешествие по Европе и, в частности, побывал во Франции, Германии и Испании. Ему удалось добиться сочувствия и расположения сильных мира сего, а кардинал д’Эсте, весьма заинтересовавшийся трудами ученого, стал даже его покровителем.

Трактат Делла Порта «Magieae  naturalis»[11] является прежде всего учебником по токсикологии, в котором автор перечисляет все известные наркотические вещества и указывает, какое примерно действие они оказывают.

По мнению Делла Порта, отравление включает в себя три основные стадии: наркотизацию, временное психическое расстройство и смерть. Чтобы добиться того или иного эффекта, нужно соответствующим образом продозировать ядовитый препарат.

Галлюцинации, например, вызывают широко известные растения из семейства пасленовых. Если стереть в порошок белену, белладонну или дурман и подсыпать их в еду, можно получить очень любопытные результаты. Сотрапезникам кажется, будто они превратились в зверей: они щиплют травку, подобно коровам, гребут руками, словно тюлени, или, забравшись в пруд, ведут путаные беседы с утками. Читая Делла Порта, невольно задаешься вопросом, не применял ли сам Апулей галлюциногенные отвары? Ведь вполне может статься, что приключения, описанные в «Метаморфозах», привиделись ему в одном из наркотических снов…

Неаполитанский ученый, похоже, все же затруднялся ответить, какое практическое применение могут найти все его коктейли. Но несмотря на мысленные оговорки, Делла Порта с готовностью предоставлял подлинные или ложные рецепты всем желающим.

Ученый, к примеру, предлагает занятную микстуру, отбивающую аппетит: поставьте перед человеком, принявшим ее, самое что ни на есть вкусное блюдо или сладостнейший напиток — он к ним и не притронется. Вероятно, речь здесь идет о вине с белладонной, препятствующей глотанию. Само собой, при повышении дозы у жертвы могут возникнуть гораздо более серьезные неприятности.

Что интересно: в своем трактате Делла Порта ставит знак равенства между трактирщиком и… отравителем. Это по меньшей мере любопытное совмещение профессий позволяет предугадать, какими путями будет развиваться кулинарное искусство Италии в XVI в.

Нашего неаполитанского ученого, обладавшего, несомненно, значительными познаниями в области физики, рационалистом никак не назовешь. Нисколько не смущаясь, он подробно описывает знаменитую волшебную мазь, которая может освободить душу от телесной оболочки и перенести ее в чудесный мир ведьмовских шабашей. Все это очень напоминает путешествия наркоманов, принимающих галлюциногенные препараты с целью убежать из мира неразрешимых проблем.

Лукавые волшебники, осуществлявшие это порою весьма хитроумное помазание, пользовались черным пасленом, довольно распространенным растением из семейства пасленовых. Его экстрактом пропитывали горгонцолу — знаменитый сыр, стоявший вне всяких подозрений. Знахари одурманивали ни о чем не подозревающую жертву, и человеку казалось, будто он превратился в мула. А колдуны, воспользовавшись этим мысленным превращением, навьючивали на беднягу свою поклажу и вели за собой, как настоящего осла. Достигнув цели путешествия, они возвращали человека в нормальное состояние с помощью нейтрализующего средства.

Хотя не все, о чем сообщает Делла Порта, следует понимать буквально, стоит, однако, отметить, что ученый приложил немало усилий для распространения некоторых растений и элементарных сведений о ядовитой флоре. В частности, мы обязаны ему несколькими формулами веществ, с помощью которых можно усыпить птиц, чтобы словить их живьем. Ученый описывает также виды прикорма для одурманивания волков, истреблявших калабрийский скот. Эти зелья состояли из негашеной извести, толченого стекла, волчьего корня, «желтого» мышьяка и горького миндаля, залитых медом; в микстуру добавляли различные компоненты, забивающие горечь. Данная часть труда Делла Порта во многом послужила причиной его популярности; она свидетельствует также об интересе широкой публики к такого рода веществам, из которых иные умельцы могли извлечь крупную выгоду.

Когда в Париже наступила эпоха увлечения Флоренцией, вслед за Медичи в столицу двинулись толпы волшебников, астрологов, изготовителей снадобий и парфюмеров. Помимо духов, последние могли также мастерски изготавливать самые разнообразные составы, порою выполнявшие роль «порошка наследников».

Среди вновь прибывших были Рино Бьянчини, по прозвищу Флорентинец, и Козимо Руджери, услужливые и преданные помощники королевы Екатерины Медичи. В ее правление число отравлений непомерно возросло; лично королева, несмотря на многочисленные обвинения, ядами не пользовалась, но зато ее окружение было просто-таки искушено по части отравы.

Рино Парфюмер открыл на мосту Сен-Мишель лавочку, в которой придворные запасались порошками и ядами всех видов. Итальянец провернул несколько придворных интриг, но обогатиться ему так и не удалось. В конце концов, он попросту стал заурядным преступником, пользуясь гораздо более действенным, чем яд, а главное — видимым оружием. Бьянчини умер в нищете, а жена его кончила тем, что очутилась в доме свиданий. Обоих его сыновей вскоре взяли с поличным во время кражи со взломом, повлекшей человеческие жертвы, и, как водится, колесовали.

Имена парфюмера и королевы Екатерины всплывают рядом в одном из многочисленных сатирических памфлетов, которые в те времена распространяли из-под полы. Сочинение снабжено многообещающим названием «Удивительная повесть о распутной жизни и деяниях Королевы Екатерины» и является обыкновенным сборником сплетен. Автор, разумеется, анонимный, обвиняет Екатерину в том, что она хотела отравить Конде, одного из главных вождей протестантской партии, с помощью яблока с ароматным запахом, которое ей дал Рино Флорентинец. К счастью, личный врач князя был, как всегда, начеку и счел подарок весьма подозрительным. Не успел медик понюхать плод, как его лицо тотчас распухло. А собака, которой дали отведать яблока, моментально сдохла.

Между прочим, королева питала явную склонность к оккультным наукам, и Козимо Руджери получил должность ее штатного астролога. Козимо, по слухам, обладал огромной оккультной силой: его даже обвинили в том, что он навел порчу на самого короля Карла IX. Чернокнижника осудили на каторжные работы, но по дороге в Тулонь чья-то могущественная и таинственная десница сняла с узника кандалы и отпустила его на волю. Руджери добрался до аббатства Сен-Маге в Бретани, где снова преспокойненько стал заниматься своими темными делишками.

Отравителей, заклинателей и колдунов всех мастей преимущественно направляли в Бастилию В регистрационных списках, донесениях, записках и протоколах, обнаруженных в архивах крепости, часто упоминаются итальянцы — «пансионеры» этого почтеннейшего учреждения.

Сицилийца Аэдона, к примеру, арестовали в Сен-Жермене и обнаружили у него при обыске несколько видов порошка. Соседу по камере он поведал, что знает якобы «секрет приготовления невероятнейших ядов»…

В Бастилию заточили также целую семью Тровато: дона Паоло Тровато, его сына Андреа и дядю дона Викторина Тровато, дворянского звания, уроженцев Санта-Лючия на Сицилии. Преступников «арестовали и изъяли у оных порошки различных сортов и снадобья, кои показались весьма подозрительными, впрочем, речи, нрав и весь облик выдавали в них темных личностей…»

В документах значится также аббат Пиколомини, как окрестил себя некий неаполитанец, арестованный и посаженный в тюрьму под именем Марка Антония. Винченте Бертран, тоже из Неаполя, назвавший себя врачом, оказался сообщником Пиколомини. А «Фра Бонавентура ди Корсика, нарекший себя италийским монахом, якобы знал некие заклинания, кои, будучи записаны от руки, охранят от любого оружия».

Наконец, в Бастилию из Сен-Жерменской тюрьмы перевели некоего Лайдана, уроженца Палермо. В нем «опознали злоумышленника, коий на своей парижской квартире, заставленной печьми и перегонными кубами, изготавливал некое зелье. У задержанного были обнаружены порошки, показавшиеся весьма подозрительными. Он заявил, что сего же дня получил сие белое вещество, кое назвал прокаленным римским купоросом, от двух сицилийских монахов-францисканцев».

Разумеется, Бастилия не была тюрьмой исключительно для итальянцев, среди заключенных изредка попадались и французы. Некая Лакруа, торговавшая наркотиками и изгнанная из Парижа, снова принялась за старое; на сей раз ее арестовали за открытую торговлю ядами.

Наиболее изощренные способы отравления завозились из Италии. Поскольку пищу чаще всего тщательно проверяли, главная задача состояла в том, чтобы обмануть бдительность жертвы. Здесь-то и открывался широкий простор для фантазии.

Князь Савелли был крайне подозрительным типом: этот человек, внешне казавшийся воплощенной добродетелью, основательно поднаторел в вопросах отравлений, причем в самых немыслимых формах. Например, он посылал своим жертвам в подарок дорогую шкатулку на замочке. Открыть ее было не так-то просто, потому что замок явно был испорчен; одаренный вертел его и так и сяк и, сам того не подозревая, вытирал пальцами весь яд, нанесенный на неровную металлическую поверхность. Стоило жертве чуточку пораниться об острый край замочка, и смертоносная отрава тут же проникала в кровь.

Рассказывают также об отравленных перстнях; их владельцу достаточно было крепко пожать руку какому-нибудь бедняге, и жертва была обречена. Колечко наносило всего лишь пустяковые царапины, но именно они становились причиной рокового заражения, бороться с которым медицина в те времена была бессильна.

Иногда, хотя, впрочем, гораздо реже, пользовались ножом, на одну из граней которого наносили яд. Если разрезать таким прибором, к примеру, яблоко, то отрава останется только на одной из половинок. Другую обычно съедал отравитель, чтобы рассеять всякие подозрения. Эта уловка была известна еще в глубокой древности; Ктезий Книдский рассказывает, что в VI в. до н. э. сестра Ксеркса отравила подобным образом жену Артаксеркса: она разрезала дичь ножом, одну грань которого смазала смертельным снадобьем. Так злодейка избавилась от несчастной Статиры, ненавидевшей ее, но проявившей на этот раз недостаточную осторожность.

В начале XIV в. искусство отравлений получило в Италии столь широкое признание, что заниматься им можно было почти что безнаказанно — требовалось лишь соблюдать определенные рамки приличия.

Такое положение существовало вплоть до середины XIX в., о чем поведал изумленный Стендаль в «Римских прогулках». Писатель рассказывает о том, как в 18?? году в «священном» городе некий итальянец отравил испанца. Поскольку коррумпированному римскому правосудию до этой истории не было никакого дела, испанский посланник решил вступиться за соотечественника и потребовал от властей ответа. Полиция и судьи спокойно и вежливо ему отказали: зачем поднимать столько шуму из-за обычного убийства, тем более что пострадавшим оказался какой-то безвестный иностранец?

Посланник оказался человеком упрямым, он твердо стоял на своем и требовал справедливости. После долгих и утомительных препирательств отравителя все же арестовали и подвергли суровому наказанию. Все жители Рима, от мала до велика, были просто ошарашены — к такому здесь не привыкли. Стендаль попутно отмечает, что многих ядов, которые были популярны в Италии полстолетия назад, не сыскать теперь днем с огнем, так что определенные изменения к лучшему все же налицо.

Полиция и правосудие по-настоящему забеспокоились лишь тогда, когда отравления стали приобретать характер эпидемии. Благодушием и беспечностью властей, вероятно, объясняется успех тоффан — профессиональных отравительниц, достойных продолжательниц дела Локусты.

Еще в правление вице-короля Сицилии Фердинанда де Рибейры, герцога Алькальского, была арестована некая «дурная женщина», в 1630-х гг. изготавливавшая и продававшая ядовитую воду, от которой умерло огромное число людей в окрестностях Палермо. Десять лет спустя в Риме объявилась другая тоффана, которая, по всей видимости, совершенно безнаказанно занималась своим преступным ремеслом и спокойно умерла у себя в кровати в 1651 году. Впрочем, вероятнее всего, ее отравили…

Третья тоффана появилась в столице только в 1780 году. Когда правосудие заинтересовалось этой особой, она была уже женщиной преклонных лет и давно «отошла от дел». Бывшую преступницу арестовали в монастыре, устроили допрос по всей форме, и престарелая монашка во всем чистосердечно призналась: бравая мастерица продавала эликсиры смерти женщинам, желавшим избавиться от опостылевших мужей, и молодым людям, сгоравшим от желания как можно скорее получить наследство. Свое зелье она называла разными ласкательными именами, например, «манной св. Николая Барского» или «неаполитанской водичкой». Это смертоносное снадобье известно сейчас под названием acqua  toffana[12].

Еще раньше, в 1659 году, в Риме было раскрыто общество женщин, объединившихся, подобно древнеримским матронам, для того чтобы сжить со света своих ненавистных мужей, с возрастом поутративших любовный пыл. Предводительницу, старуху по имени Спарра, и всех ее сообщниц осудили на смерть и повесили к вящей радости публики. Acqua  toffana, которой пользовались злодейки, вероятно, представляла собой ангидрид мышьяка, растворенный в настое цимбалярии, в который иногда добавляли экстракт шпанской мушки. Если смешать базовый яд минерального происхождения — мышьяк — с какими-нибудь алкалоидами, например, дигита-лином или кантаридином, можно получить крайне токсичный препарат.

Неаполитанская вода представляла собой прозрачный раствор мышьяка белесого цвета. Пяти или шести ее капель хватило бы, чтобы отправить человека на тот свет. Действие снадобья было замедленным, но фатальный исход наступал неизбежно — главное терпеливо раз за разом повторять процедуру. Одна из тоффан погубила таким способом более шестисот человек! Цифра оказалась столь внушительной, что даже сонное римское правосудие встрепенулось. На допросе отравительница заявила, что откроет свой секрет только папе и императору Карлу VI, который как раз находился в Риме. Государь дал преступнице аудиенцию, после чего сообщил полученные сведения своему врачу. Благодаря этому стечению обстоятельств мы и располагаем нынче рецептом губительного снадобья.

Алхимики — в помощь отравителям

Люди обратили внимание на ядовитые минералы, вероятно, в тот момент, когда пути химии и физиологии неожиданно пересеклись. В первую очередь, мышьяк и его сернистые производные, а затем ртуть и сурьма составили в XVI в. основной фонд действующих ядов.

До самой эпохи Возрождения химия занималась преимущественно сернистыми соединениями, наиболее изученными из которых считались производные сурьмы и мышьяка. Трехсернистый мышьяк был широко распространен под названием «аурипигмент»; латинское auri  pigmentum (золотой пигмент) указывает на то, что в средние века с помощью этого вещества имитировали позолоту.

Изготовление сернистых соединений не составляет труда, но, поскольку от природы они являются нестойкими, то столь же легко и разлагаются. Первые химики были просто очарованы многообразием цветов и состояний, в которые переходят при обработке производные серы.

Благодаря своей способности к превращениям, мышьяк и его соединения заняли центральное место в химии ложной позолоты, с которой была связана одна из основных научных проблем того времени.

Продукты окисления мышьяка известны людям с незапамятных времен. А самим словом «мышьяк» часто называли вещество, получаемое при обжиге, другими словами, накаливании на огне его сернистых соединений, таких, как реальгар или сандарак. Мышьяк долгое время путали с ртутью; жидкий металл по внешнему виду, естественно, разительно от него отличается, но зато оба элемента обладают сходными химическими свойствами. Указанная путаница явилась следствием неустойчивости сернистых соединений и частого их перехода друг в друга.

Ртуть играла главную роль в химии красителей; еще в глубокой древности этот металл был известен в естественном виде и в качестве компонента неустойчивых сернистых соединений, из которых его нетрудно было выделить. Из серы и ртути в старину изготавливали искусственные красящие вещества, например, киноварь.

Впрочем, все производные ртути, имевшие красный цвет, будь то оксиды или сульфиды, подходили под определение киновари и даже сурика. Если нужно было выделить металл из оксида или сульфида, обращались за помощью к алхимикам. Благодаря своей сноровке ученые проникали в те тайны природы, которые она наиболее ревниво оберегала. Что будет, если прокалить вещество на свежем воздухе? Тогда жидкий металл превратится в порошок ярко-красного цвета. А если полученный продукт обжечь затем в закрытой реторте, «живое» серебро как бы восстанет из пепла.

Средневековые миниатюристы пользовались обычно очень яркими красками, отдавая особое предпочтение красному, голубому и золотому. Голубая краска состояла из солей кобальта или меди, а красная — из киновари. Листики тончайшей золотой фольги приклеивали с помощью специальных составов, замешанных на камеди или яйце. Некоторые умельцы заменяли чистое золото солями меди, которые накаливали совместно с раскислителем. Благодаря восстановившейся меди вещество приобретало золотисто-красный оттенок, и его запросто можно было спихнуть простодушным покупателям под видом золота.

Иные ювелиры ничтоже сумняшеся выдавали оловянную фольгу за золотую, перед этим, правда, специально покрыв ее тонким слоем сернистого мышьяка желтого цвета. Эту подделку вполне можно принять за настоящую позолоту. Вероятно, подобная практика и послужила почвой для легенды о переписчиках, которые якобы отравились, просматривая рукописи. Чтобы легче было листать страницы, они наверняка облизывали указательный палец… Мышьяк попадал с пальца в рот и медленно, но верно вел бедняг к гибели.

Образцовое семейство Борджа

В шестидесяти километрах от Сарагосы, в западно-северо-западном направлении, расположен небольшой городок Борха. Об этом ничем не примечательном местечке мир так бы и не узнал, не стань оно колыбелью рода Борджа — самого знаменитого и грозного семейства итальянского Ренессанса.

Эта арагонская семья с 1450 по 1650 год подарила миру двух пап, высшего судебного чиновника, предводителя иезуитов, впоследствии причисленного к лику святых, и вице-короля Перу.

Фортуна повернулась лицом к Борджа в 1455 году, когда Алонзо Борджа, архиепископ Валенсии, был избран папой римским. Каликст III (именно это имя он себе избрал) прославился тем, что пересмотрел дело Жанны д’Арк и безуспешно пытался сплотить Европу перед лицом турецкого нашествия. Папа еще успел назначить своего племянника Родриго кардиналом и архиепископом Валенсии и спустя три года скончался. Новому князю церкви, добившемуся столь головокружительного успеха на духовном поприще, едва исполнилось двадцать пять, однако он уже успел отслужить в судебном и военном ведомстве. После смерти Иннокентия VIII Родриго подкупил некоторых членов Священной Коллегии и был избран папой. С тех пор под именем Александра VI он стал править доброй половиной Италии; свою прожорливую семеечку, по обычаю того времени, новый верховный жрец прихватил с собой. Дело в том, что у Александра VI были дети, которых он намеревался пристроить на приличные должности, в том числе Джованни Борджа, герцог Гандии, погибший при загадочных обстоятельствах в 1497 году. В убийстве обвинили враждебный род Орсини, хотя, на наш взгляд, гораздо большего внимания в этом отношении заслуживал самый любимый сыночек Александра VI.

Чезаре, которого отец назначил сначала архиепископом, а затем кардиналом, по натуре был скорее солдатом, чем прелатом; поэтому по истечении пятилетнего срока он подал в отставку. По избранному им девизу «Aut Caesar, aut nihil»[13]можно судить, каким Чезаре был честолюбцем. В первую очередь он решил избавиться от основных соперников — Колонна и Орсини. Этот пылкий сторонник сближения с Францией совершил несколько шагов к примирению с северным соседом, и в частности женился на Шарлотте д’Альбре. Затем Борджа занял пост начальника папских войск: военные знаки отличия оказались ему больше к лицу, чем пурпурная мантия. Воспользовавшись своим положением, Чезаре изгнал из города Малатеста да Римини, занял Романью, а затем и герцогство Урбинское.

И вот Александр VI умер, эта новость свалилась Чезаре как снег на голову. Новый папа Пий III правил всего двадцать семь дней и в конце концов уступил место грозному Юлию II. Этот бывший архиепископ Авиньона был племянником Сикста IV; в предыдущее правление он занимал очень высокий пост папского легата во Франции, а затем кардинала Остии, и наконец взошел на папский престол. С 1500 года будущий папа уже был на ножах с Александром VI, и Чезаре оказался теперь первой его жертвой. Едва взойдя на трон, Юлий II посадил его за решетку, но сын Александра VI, с тех пор как попал в 1495 году в плен к французам, сделался специалистом по части побегов. Короче, он удрал из папской тюрьмы и пытался найти убежище у Гонзальво из Кордовы, но тот сначала заключил его под стражу, а затем спровадил в Испанию, чтобы Чезаре обдумал на досуге свое поведение. Но и тут ему каким-то чудом удалось улизнуть, и вскоре беглец поступил на службу или под покровительство Жана д’Альбре, короля Наварры. Это была последняя роль знаменитого кондотьера- в конце концов он попал-таки в западню и погиб. Так и окончил свои дни человек, которому суждено было стать прообразом макиавеллиевского «Государя»

Чезаре испытывал безумное кровосмесительное влечение к своей сестре Лукреции, которая, по слухам, вела очень бурную жизнь. Разведясь с первым мужем из семейства Сфорца, она сочеталась браком с незаконнорожденным сыном Альфонса II, короля Арагона. Чезаре подыскал ему замену в лице более послушного Альфонса д’Эсте, герцога Феррарского, и убил зятя. Новый союз, во всяком случае, отвечал интересам Борджа, к тому же Лукреция окружила себя художниками и писателями, в чей кружок входил также Ариосто, посвятивший ненаглядной сестрице Чезаре одно из самых изумительных своих стихотворений.

Политическое поприще Александра и Чезаре было усеяно трупами, которые, по большей части, становились жертвами отравления. Борджа пользовались снадобьем с длинным, но красноречивым названием — venenum atterminatum attemperatum; яд бил без промаха и никогда не давал осечки.

Своим грозным зельем папуля с сыночком отравили несколько влиятельных духовных лиц. Однажды, во время визита в Салерно, кардиналу Арагона подсыпали яда, но тогда князя церкви успели предупредить, и он чудом спасся. Смерть настигла прелата месяцем позже, когда он вернулся в Рим.

Кардинал Модены и кардинал Мехиэль тоже умерли от отравления; история сохранила имена Малатесты, Манфреди и Симони, разделивших ту же участь. Существует предание, что и Александр VI стал жертвой яда, который приготовил для одного из своих соперников и случайно выпил сам, но подобного рода утверждения звучат малоубедительно.

В своем пристрастии к ядам Борджа отнюдь не были оригинальны; при дворах Феррары, Мантуи и Флоренции отравления считались обычным делом, при необходимости здесь пускали в ход и кинжал. Можно с уверенностью сказать, что эти два вида оружия во многом определяли внутреннюю политику Италии на протяжении более чем двух столетий.

«Микстура» Борджа

Поскольку слова «Борджа» и «яд» немыслимы одно без другого, невольно напрашивается вопрос, не обладало ли знаменитое семейство особым рецептом venenum atterminatum attemperatum, позволявшим легко и без проблем расправляться с соперниками?

Неизвестность подстегивала воображение; легенды плодились одна за другой. Блаз де Бюри, модный публицист 1850-х годов, написал огромное множество статей на исторические темы. В одной из них он рассказывает, как однажды попал в Итальянский театр на представление «Лукреции Борджа», оперы Доницетти. Рядом с Бюри дремал в кресле низкорослый старичок, словно бы сошедший со страниц гофмановских сказок; забавный сосед, будто бы в такт сну, покачивал из стороны в сторону головой. Неожиданно старичок склонился Блазу де Бюри на плечо; журналист аж подскочил. Человечек тотчас очнулся и рассыпался в извинениях. В антракте он с удвоенной учтивостью повторял, насколько сожалеет о случившемся.

«Видите ли, мсье, — говорил он, — слушая оперу, я думал об одной занятной вещи! Да-да, я говорил себе, что являюсь последним и единственным обладателем секрета Борджа». И он беззвучно рассмеялся.

Блаз де Бюри сначала был несколько озадачен этим заявлением, а затем, заинтересовавшись, решил продолжить разговор и последовал за собеседником.

«Да-да, послушайте почтенного старца! Мне досталась в наследство тайна, передававшаяся в нашей семье от отца к сыну!»

В антракте после третьего действия публицист опять разговорился со своим занятным соседом и узнал его имя. Маленький человечек, склонивший голову на плечо Блазу де Бюри, оказался герцогом Сфорца и дальним родственником семейства Борджа.

Узнав, что его собеседник — историк и проявляет интерес к личности Лукреции, герцог пообещал сообщить ему рецепт яда. Мужчины условились о свидании, но Блаз де Бюри по какой-то случайности не явился на встречу. Герцог уехал из Парижа и навсегда увез тайну с собой. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Тем не менее, еще задолго до Сфорца многие влиятельные особы становились обладателями таинственной формулы, в частности король Испании Филипп II. Злые языки поговаривали даже, что, воспользовавшись секретным рецептом, он погубил своего сводного брата Дона Хуана Австрийского, победителя в битве при Лепанто.

Сикст Пятый, в беседах не раз возвращавшийся к этой теме, однажды обратился к испанскому послу, разговорившемуся о короле, с такими словами: «Знайте же, господин посол, что я перестану бояться вашего повелителя только после того, как над ним пропоют reguiescat  in  расе[14]!»

И этот милейший папа имел все основания для подобных заявлений. На престол он взошел хитростью в возрасте 56 лет. Историк Григорио Лети, новоиспеченый протестант и знатный сплетник, утверждает, что бывший пастух из Монтальто притворился тяжело больным. Члены Коллегии, такие же пройдохи, как и он, решили, что новый папа долго не протянет и, послужив в качестве буфера, вскоре освободит для них поле деятельности. Но как только голосование закончилось и Сикст Пятый был единодушно избран верховным жрецом, наш дряхлый старикан мигом отбросил костыли и, гордо выпрямившись, зычным голосом пропел Те Deum[15], чем поверг в изумление всех присутствующих. Он правил всего пять лет, но успел пережить некоторых своих избирателей…

Около 1550 года в Венеции была издана «Historia sui temporis»[16] Паоло Джовио; по словам ее автора, яд Борджа, или, как он здесь назван, «кантарелла», представляет собой порошок белого цвета, похожий на сахар. Действенность состава была неоднократно проверена: все испытуемые умерли мучительной смертью!..

Сегодня уже никто не сомневается, что знаменитое снадобье представляло собой сложную микстуру, приготовленную из ангидрида мышьяка, почти безвкусную и по внешнему виду напоминающую муку. Несомненно, acqua toffana и яд Борджа состоят в близком родстве. Между тем Гарелли, придворный врач императора Карла VI, утверждает, что способ его приготовления был несложен: сначала нужно посыпать ангидридом мышьяка внутренности свиньи, подождать, пока они сгниют, а затем все высушить. Полученный продукт останется только измельчить перед употреблением. По словам медика, таким образом можно во много раз усилить действие мышьяка.

Заальпийские отравители широко применяли этот композитный яд, а во Франции им успешно пользовалась маркиза де Бренвилье и ее шайка.

В те времена можно было раздобыть два вида мышьяка: во-первых, крайне дорогостоящий мышьячный ангидрид, который покупали у венецианских купцов, запасавшихся смертоносным снадобьем на Востоке, возможно даже, в самой Индии. Это был чистый продукт, растворявшийся в воде и спирте. Кроме того, в Германии по сходной цене приобретали гораздо менее ценный аурипигмент.

Отыскать наилучших поставщиков сырья и как следует приготовить раствор — вот в чем состояла задача отравителей, парфюмеров и изготовителей зелий всех мастей.

Новые препараты по эффективности во много раз превосходили волчий корень, которым пользовались в древности, и большинство других растительных ядов; кроме того, они, похоже, больше отвечали «духу» времени. Ну а что касается растительных алкалоидов, завезенных из вновь открытых земель, в первую очередь из Америки, то приходится констатировать, что в те времена отравители были еще почти не знакомы с их свойствами, поэтому на ядовитые оргии этих «новичков» не допускали.

Отравление по-французски

«В 1587 году был повешен, а затем сожжен вместе со своей женой мессир Доминик Миррей, итальянец по происхождению, служивший консьержем в Сен-Жермен-де-Пре». Так начинается рассказ о казни рядового отравителя, который Л’Эстуаль поместил в своем дневнике. По словам летописца, дородная жена «чародея» с возрастом становилась все менее привлекательной, и тогда новая подружка уговорила его отравить супругу, а взамен разделить с ней брачное ложе. Перед казнью преступники, по обычаю того времени, публично покаялись в совершенных грехах перед собором. Миррей признал себя виновным в магии и колдовстве, которым его якобы научила новая теща, надеявшаяся таким образом отхватить сомнительный капиталец.

Казнь наделала много шуму: впервые за многие годы правосудие настигло «подонка, долгое время спокойно разгуливавшего на свободе, — подчеркивает Л’Эстуаль. — Да что там говорить, если даже при дворе людей, занимающихся подобным ремеслом, величают не иначе как «философами» и «астрологами».

Летописец приводит различные ошеломляющие факты об этих весьма занятных жителях королевства: «Еще во времена Карла IX, в 1572 году, около трех тысяч нечестивцев, по признанию их руководителя, избегли наказания, но ведь это противоречит заповеди Божьей, гласящей: не оставляй жизнь колдуну и ведьме».

Возможно, Л’Эстуаль и преувеличивает, но в те времена многие люди, и среди них довольно влиятельные особы, действительно увлекались оккультным знанием. Поскольку на такого рода преступления власти обычно смотрели сквозь пальцы, они грозили вылиться, особенно в Париже, в серьезную проблему.

В описываемую эпоху во Франции существовала своеобразная народная литература, состоявшая по преимуществу из сборников «пророчеств». Добрые люди всего за несколько су могли узнать, что каждого из них ждет в будущем.

«Достопамятные предсказания Нострадамуса», «Вещие пророчества на шесть лет», «Описание грядущего Франции» — вот лишь некоторые из лакомств, будивших воображение населения Парижа и его окрестностей. Рабле пенял своим современникам: «Парижане столь глупы, бестолковы и наивны от природы, что какой-нибудь старьевщик, мул, увешанный колокольчиками или старикашка, торчащий на перекрестке, способны собрать больше народу, чем добрый проповедник Святого Евангелия».

Тем не менее, во всем, что касается астрологии и оккультных наук, тон задавал сам двор. Екатерина Медичи относилась с безграничным доверием к магам и астрологам, поэтому в столице им жилось ох как вольготно. Королева и ее непосредственное окружение довольно скоро пристрастились к астрологии; не полагаясь больше на свое личное мнение и на мнение министров, Екатерина по всякому поводу советовалась со звездочетом. Она обожала ученые беседы по модным вопросам, которые часто касались оккультных тем.

В 1584 году в Сен-Мор-де-Фоссе у Екатерины, всегда любившей плотно покушать, обострилась подагра. Королева, вынужденная соблюдать постельный режим, позвала в свою опочивальню вельмож и фрейлин и велела им поделиться своими знаниями о любовных напитках, приворотных зельях и заклинаниях. Речь Антуана де Лаваля, придворного географа, привела Екатерину в неописуемый восторг, и она даже попросила ученого написать «трактат на столь серьезную тему».

Во времена, когда государыня вела борьбу с вождями протестантов Конде, Колиньи и д’Андело, младшим братом последнего, она не колеблясь прибегла к услугам итальянского колдуна и велела ему накликать на врагов порчу. Волшебник поручил некоему «германскому» кузнецу отлить из бронзы в полный рост три статуи вождей-гугенотов. Отдельные их части скреплялись болтами, так что при желании каждую из скульптур можно было разобрать. Головы истуканов украсили длинными заплетенными локонами. Ежедневно итальянец составлял гороскоп для всех трех жертв и соответствующим образом подкручивал болты.

13 марта 1569 года войска католиков под командованием герцога Анжуйского, будущего короля Генриха III, разгромили протестантов, которыми руководил принц Конде. Последнего во время сражения сбросила лошадь, и он сломал себе ногу; капитан де Монтескье добил принца ударом шпаги.

Испанский посол сообщил своему повелителю, что на теле Конде были обнаружены подозрительные пятна, явившиеся, вероятно, следствием колдовских козней. Три недели спустя в Сенте скончался д’Андело; по официальной версии у бедняги открылись старые раны, но некоторые скептики, в том числе его брат, безапелляционно утверждали, что д’Андело отравили.

В живых пока еще оставался адмирал Колиньи; его уже по меньшей мере один раз пытался отравить какой-то итальянец, возможно, тот самый, который так ловко обращался с бронзовыми болванами. Но похоже, последний вождь протестантов был с этой стороны абсолютно неуязвим. Во всяком случае, его палач утверждал, что созвездие, под которым родился Колиньи, находится так высоко, что до него никак не дотянуться. Адмирала попытались отравить еще раз, но заговор снова открылся: у слуги Колиньи обнаружили весьма подозрительный белый порошок, якобы полученный от какого-то капитана из охраны герцога Анжуйского. Лакея тотчас повесили. С Гаспаром де Шатильоном, адмиралом де Колиньи, смогли совладать только кинжал и шпага, и произошло это кровавой ночью 23 августа 1572 года.

Таким образом, несмотря на все королевские указы и постановления, в которых говорилось, что «все те, кто предается дьявольским ухищрениям, суть мерзостные нечестивцы и воры», а «все те, кто испрашивает у них совета касательно здоровья государя и благосостояния государства, да преданы будут смерти, равно как и те, кто дает нечестивые советы», где особо оговаривалось, что «все те, кто кичится тем, что умеет предсказывать грядущее, да будут подвергнуты бичеванию и изгнаны из города», несмотря на все эти августейшие повеления, астрологи и маги чувствовали себя при дворе французского короля как дома и могли совершенно безнаказанно, под самым носом у судей, наводить «бронзовую порчу» — на здоровье! Лишь бы они трудились на благо государства.

Яд подан!

Между тем в XVI в. колдовство, волшебные мази, отравленные замки и прочие весьма любопытные курьезы занимали относительно скромное место в огромном списке способов отравления.

Основной метод стар как мир и состоит в том, чтобы подсыпать яд в пищу или питье. Его создатели сумели извлечь выгоду из путаницы, возникавшей в связи с тем, что многие пищевые отравления испорченным мясом, прежде всего мясом крупной дичи, иногда принимали за отравление ядом.

Не многие жертвы были столь же осмотрительны, как Амбруаз Паре, который всегда оставался начеку. Так, например, в своих «Мемуарах» хирург между делом упоминает об оказии, случившейся с ним однажды в Нормандии и чуть ли не стоившей ему жизни: «При взятии Руана я оказался в некоем обществе, в котором среди прочих людей находился человек, ненавидящий меня смертной ненавистью, и вот мне подали блюдо с капустой. Съев первый кусочек, я ничего не заметил. Но после второго во рту у меня начался великий жар и жжение; всю полость стянуло, в особенности же гортань.

Я тотчас же схватил стакан с разбавленным вином и прополоскал рот, а затем выпил остатки и поспешил к ближайшему аптекарю.

И как только я ушел, блюдо с капустой выбросили вон!» Позднее, в правление Людовика XIV, приснопамятная маркиза де Бренвилье стала участницей подобной же истории. Злодейка велела своему слуге Жану Гаммлену по прозвищу Шоссе поступить на службу к ее отцу, придворному советнику, и отравить его…

«Доза, которую Шоссе подсыпал в стакан советника, оказалась такой большой, что королевский сановник вскочил из-за стола и в ужасе закричал:

— Что ты мне подсунул? Ты что, отравить меня хотел?

Но Шоссе был малый не промах и сразу нашел что ответить:

— Вероятно, это тот самый стакан, из которого пил камердинер Лакруа! Сегодня утром он как раз принимал лекарство».

Во время пасхальных каникул советник заехал в Вилькуа; Шоссе вызвался «подсобить» поварам и подал на стол что-то вроде слоеного пирога под названием «торт с мясной начинкой». Все, кто отведал блюдо, вскоре почувствовали легкое недомогание. Следующей жертвой неугомонной маркизы стал ее родной брат, скончавшийся три месяца спустя. Поскольку возникли серьезные подозрения, труп вскрыли, но все было сработано настолько «чисто», что никаких улик обнаружить не удалось. У самого Шоссе не было ни малейшего повода для волнений — ведь хозяева завещали ему сотню звонких экю за добрую и верную службу!

В старину, при королях

В 1762 году иезуитов выдворили за пределы Франции, а еще через одиннадцать лет папа Климент XIV наложил временный запрет на деятельность ордена. Один из виднейших деятелей Общества Иисуса Пьер-Жан-Батист Легран д’Осси пережил в «черном» 1762 году полное обращение.

Д’Осси уехал из Кана, где преподавал риторику, и направился в Париж. Благодаря своей огромной эрудиции, он быстро нашел подходящую работу в столице. Он опубликовал собрание фаблио и сказок XII–XIII вв., которые разыскал в старинных манускриптах, биографию философа и чудотворца Аполлония Тианского (кстати сказать, весьма незаурядной личности), а самое главное — историю частной жизни французов.

Эти труды были по достоинству оценены Институтом, и д’Осси назначили хранителем рукописей Королевской библиотеки. Мы благодарны знаменитому иезуиту прежде всего за то, что он подробно описал, чем питались наши предки и в какие из блюд предпочитали подсыпать яд.

Наипервейшим продуктом питания, естественно, был хлеб — необходимая принадлежность всякого стола; если человеку не хватало на хлеб, его считали голодающим. Впрочем, эти черствые, довольно неудобоваримые лепешки особого восторга у современного гурмана не вызвали бы: ведь они были такими твердыми, что использовались вместо тарелок и служили дощечкой для нарезания мяса. По мере того, как трапеза подходила к концу, сухарь пропитывался подливкой и прочими соусами, и в конце обеда его с удовольствием съедали. Тем самым наши предки решали сразу две проблемы: посуды и питания. Эти лепешки называли «досками»; без них не обходилось ни одно самое скромное и самое пышное пиршество, ведь только у единиц хватило бы серебряной или оловянной посуды, чтобы обслужить одновременно несколько сот человек. Помимо «досок» «в полфута длиной и четыре пальца высотой» подавали также белые столовые хлебцы, выполнявшие примерно ту же роль, что и современный хлеб. Галеты обычно были несолеными: по всей Франции, за исключением Бретани, соль облагалась огромным налогом, поэтому ее по большей части приберегали для консервации, ведь холодильников в те времена еще не существовало. Чтобы хлебец не казался таким пресным, его часто приправляли анисом. Этим-то и воспользовались отравители: из-за пряной добавки невозможно было по вкусу определить, подсыпан ли в пищу яд. Кроме того, в муку иногда случайно попадали колосья, поврежденные спорыньей или головней, что вызывало серьезные отравления; впрочем, больные колоски подсыпали и умышленно.

Овощей на столе у наших предков было гораздо меньше, чем у нас. Больше всего французы любили зеленый горошек, испанский артишок, репчатый лук, чеснок, лук-шалот и различные сорта душистой капусты, которые, похоже, совсем вывелись в наших садах. Перечисленные овощи приправляли майораном, тмином, базиликом, кориандром и розмарином; все эти пряности добавляли также в мясную подливку.

Французы XVII в. ели невероятно много мяса во всех видах, чем отчасти объясняется тот факт, что многие наши предки, вне зависимости от происхождения и положения, страдали подагрой; не убереглась от этой напасти и сама королева Екатерина.

Особой любовью пользовалась свинина. Впрочем, здесь нужно было соблюдать осторожность: поросят с гнойничками на языке считали разносчиками проказы. Королевским указом создан был даже цех «язычников», обязанных проверять убитых животных. Организация явилась прообразом современной ветеринарной службы.

Значительную часть потребляемого мяса составляла дичь: оленина, мясо косули и кабана, иногда медвежатина, ну и, естественно, птица — воронье мясо, которое сегодня почему-то особой популярностью не пользуется, а также охраняемые ныне законом цапля и журавль.

На рынках городов, удаленных от моря, редко можно было встретить морскую рыбу (все из-за того, что она быстро портится), да и та, что появлялась на лотках, стоила так дорого, что была по карману далеко не каждому. Рыбные блюда готовили главным образом из калкана, ската, морского языка и дорады. Люди победнее довольствовались китовым мясом и морским угрем, хотя, впрочем, от последнего, по слухам, тоже можно заразиться проказой.

Нельзя не упомянуть и сыры, самым знаменитым из которых был оверньский. Из сыра готовили рагу и пирожные, какими еще и сегодня можно полакомиться в Брессе и Бургундии. Иногда его, правда, поджаривали и подавали в виде бутерброда, посыпанного сахаром и корицей.

Наши предки питали явную слабость ко всякого рода супам. Особенно ценились похлебка из кислого вина, бульон из домашней птицы и суп, а если точнее, рагу из зайца или домашнего кролика. Блюда типа похлебки из каплуна приправляли зернышками граната, майораном или тимьяном. На столе обязательно присутствовали очень острые и пряные соусы, которые в готовом виде покупали у торговцев уксусом и горчицей. Во времена Людовика XII «соусники» объединились в один цех и по всем городам и весям продавали свои мясные, растительные и грибные приправы.

У торговца пряностями можно было запастись розовой водой, высоко ценившейся на востоке, апельсиновым и лимонным соком, которым поливали жаркое, и соком щавеля; последним приправляли сваренную в вине рыбу. Бедняки обходились приправой из растертого зеленого зерна или чистым ароматизированным уксусом.

«На посошок» обычно подавали различные напитки, само собой, весьма пикантные.

Хотя Арнаут Вильнев еще три столетия назад обнаружил, что вино можно перегонять в спирт, в XVII в. ликеры встречались еще очень редко. Перегонные кубы были наперечет, и пользовались ими в основном ученые и алхимики. Кое-кто, на свой страх и риск, с невероятными затратами, гнал горячительные напитки. Но большинство любителей спиртного довольствовалось винами, и здесь-то у гурманов просто глаза разбегались. Знаменитейшие сорта производились не только во Франции, но и на Мальвезии, в Акиле, на Рейне и на Кипре. Знатоки особенно высоко ценили вина, настоянные на травах: полыни, мирте, анисе, розмарине или иссопе.

На стол подавали также напитки, подслащенные на английский манер или подсоленные — на немецкий. Наконец, наши предки потчевали друг друга медовыми, янтарными, малиновыми, смородиновыми, гранатовыми и вишневыми наливками. Они очень любили лакомиться винами, настоянными на тутовой ягоде, острыми и сладкими настойками с добавлением корицы, естественно, ячменным пивом и напитком из воды, меда и уксуса, в которые чего только не добавляли — и перец стручковый, и можжевельник, и смолу, и камедь, и шалфей, и корицу, и лаванду, и лавровый лист, и еще Бог знает что!

Нетрудно догадаться, что при таком обилии пряностей и ароматов в соус или вино можно было запросто подсыпать таинственный белый порошок, пускай даже плохо растворимый. Ведь мало кто из гостей обладал такой же наблюдательностью, как Амбруаз Паре, к тому же под конец пиршества после такого обилия кушаний и напитков вкус должен порядком притупиться, а тогда уж немудрено и голову потерять…

Аптекари в помощь отравителям

Но для того чтобы отравить блюдо, нужно по крайней мере иметь под рукой яд, а раздобыть отраву не так-то просто. Одни только аптекари по долгу службы постоянно имели дело с токсическими веществами, без которых не могла обойтись ни одна рецептурная книга, и становились иногда активными или пассивными помощниками закоренелых преступников. Один только фармацевт мог повысить дозу лекарства до критической отметки. Еще и в наши дни аптекарю дано право корректировать предписания врача: он вполне может не выдать лекарство, которое, по его мнению, абсолютно не подходит для данного случая. Передозировка медикаментозными препаратами, угрожающая жизни и здоровью людей, в особенности, если пациентом является маленький ребенок, чаще всего лежит на совести фармацевта.

В XVII веке аптекарь должен был не только готовить лечебные средства, но еще и оказывать врачебную помощь. Так, например, в его обязанности входило приготовить раствор и поставить больному клизму. Этот весьма полезный метод лечения был распространен повсеместно; применяли его во благо и во вред. Клистир два раза в неделю — это нормально, подлинный залог здоровья. Ну а если вы захворали, чем чаще вас будут подвергать данной процедуре, тем лучше. На деле нескончаемые клизмы иногда так изводили пациента, что состояние его только ухудшалось.

Ввести яд указанным путем проще простого; и в зависимости от конкретных обстоятельств действие отравы можно или ослабить, или усилить. Все множество клистиров обычно делят на три группы: регенерирующие, заживляющие и очищающие. Первые ускоряют регенерацию тканей, вторые способствуют заживлению ран, третьи оказывают антисептическое действие. Клизмами охотно пользовались при лечении язвы толстой кишки; не совсем ясно, что подразумевалось под данным термином, но заболевание это когда-то было широко распространено.

Яд, конечно же, можно ввести и другими способами: разумеется, через рот, через нос и даже через шейку матки Каким путем яд попал в организм, таким его следует и выводить: если через нос, значит нужно высморкаться, через рот — вырвать, через клистир — необходимо поставить новый; в остальных случаях рекомендуются различные «промывания».

Чихательные порошки и отравленные мази, которыми нередко пользовались в описываемую эпоху, довольно быстро вышли из употребления. Мази порою применяли для отравления женщин; попутно делали промывания, ставили компрессы и закапывали глаза. В последнем случае в ход шел разъедающий раствор, куда входили сулема и известковая вода. Этим снадобьем пропитывали также компрессы при венерических заболеваниях: достаточно было увеличить дозу лекарства, и оно мгновенно превращалось в яд, который отлично впитывался слизистой оболочкой различных органов.

Объединенный цех аптекарей-бакалейщиков, несмотря на некоторые привилегии, был еще плохо организован, иными словами, кто угодно мог продавать все, что вздумается. Множество проходимцев, заявлявших, что сумеют справиться с любым неизлечимым заболеванием, всеми правдами и неправдами открывали лавочки и предавались невиданным злоупотреблениям.

Начиная с 1638 года Людовик XIII пытался навести порядок в этой сфере и даже издал ордонанс, впредь разрешавший изготавливать и продавать лекарства только мастерам-аптекарям, имеющим королевскую грамоту. Заниматься фармацевтикой строго-настрого запрещалось всем лицам, принадлежащим к «так называемому протестантскому вероисповеданию», которых в те времена чаще называли по инициалам. Запрет впоследствии распространился на монахов всех католических орденов; власти подспудно опасались, что духовных лиц, перешедших в аптекарское сословие, станут обуревать ужасные соблазны и искушения.

Заглянем в подсобку

В лавочку отравителя нельзя было заходить так же запросто, как в магазин к честному торговцу; но если бы какой-нибудь клиент посмелее случайно проник в подсобку своего парфюмера, то обнаружил бы там немало занятных вещиц. Покопавшись в укромных уголках, он, возможно, разузнал бы, как приготовить превосходный яд.

Что же находится во всех этих склянках и колбах, старательно расставленных на полках? Количество химикатов в те времена было еще довольно невелико и исчерпывалось несколькими десятками, но аптекари и парфюмеры собственными руками изготавливали из них бесчисленное количество лекарств и мазей…

Случайному посетителю в первую очередь бросились бы в глаза каутеры. Речь идет о прижигателях, иными словами, компрессах и мазях, которые накладывали на пораженные члены. Существовало множество их разновидностей, которые выдавали только по рецепту, составленному по всей форме. Рецепты представляли собой настоящие ребусы с массой загадочных значков, непонятных рядовому клиенту, которые, однако, вполне мог расшифровать аптекарь, разбиравшийся в современных ему фармакопеях.

Вот как можно истолковать один из подобных документов:

Возьмите равные части негашеной извести и винного осадка, либо ясеневой, дубовой или виноградной золы, либо бобовых стручков.

Вымачивайте в воде несколько дней.

Процедите и просушите на «прижигательных камнях».

У вас должно получиться каустическое вещество наподобие современного едкого кали. Подобно некоторым бытовым разъедающим средствам, оно вызывает очень сильные ожоги слизистой оболочки и верхнего участка пищеварительного тракта. Если принимать указанное снадобье несколько раз в малых дозах, на пищеводе постепенно образуются знаменитые язвочки — бич XVII века. И поди тогда определи, что явилось причиной заболевания!

Прижигатели использовали также и наружно; для этого выбирали самые безболезненные. Амбруаз Паре выменял тайную формулу одной из таких мазей на бархатный отрез для пошива штанов. Эту любопытную сделку великий хирург заключил с неким «философом и великим извлекателем квинтэссенции» (последний обещал сообщить Паре секрет самой «квинтэссенции», но, если верить врачу, так и не сдержал слова). В память о необычном обмене вещество окрестили «бархатным прижигателем».

Рядом с каутерами располагались баббиты, состоявшие из одной части мышьяка на две части сулемы, сдобренных устойчивым жидким мышьяком.

На полке ядовитых минералов можно было также обнаружить склянку с «лунным» купоросом, который добывали из металлического серебра и азотной кислоты. Это вещество фигурировало в «Великой королевской рецептурной книге» XVI в., где имелся как рецепт, так и показания к его применению.

«Трех унций азотистого спирта достанет, дабы растворить серебро; когда же волнение азотистого спирта несколько поутихнет, красные пары рассеются, а сосуды остынут, кристаллизовать в холоде. Способом спим получают серебряную известь, кою хранят в бутыли из двойного стекла, плотно закупоренном. Две крупицы на четыре унции вина, бульона или же какой иной жидкости возымеют целебное действие при апоплексии, летаргии и падучей.

Если же больной примет более, нежели две крупицы, кристаллы разъедают желудок, появляется истощающая и изнуряющая лихорадка, и наступает смерть».

Давайте теперь отложим в сторону нитрат серебра (которым, кстати сказать, пользуются и поныне) и прочие «минералы» и пороемся на полочке с «растениями».

Перед нами настоящая выставка настоек из растительных алкалоидов: экстракты наперстянки, волчьего корня, Delphinium staphisagria, белладонны, белены и др. Большинство препаратов необходимо еще было перегнать, а затем смешать друг с другом. Иногда их применяли в виде порошка, мазей или регенерирующего клистира; в разумных дозах настойки способствовали заживлению ран.

Рядом стоят бутыли с кислым грушевым соком, в котором долгое время вымачивали ядовитые грибы. В этом безобидном на вид напитке содержится сильнейший яд, который можно запросто подмешать в «кисло-сладкие соусы», причем вкус их от этого не изменится.

А если встать на цыпочки, в пыльном углу можно обнаружить чихательные порошки, изготовленные из негашеной извести; в принципе они предназначены для «очистки» мозга, но в первую очередь поражают слизистую носа и гайморовы пазухи…

Все эти наружные и внутренние лекарства влетали клиентам в копеечку и в то же время изрядно обогащали не разборчивых в средствах аптекарей: последним нужно было только владеть некоторыми профессиональными приемами и проявлять известную гибкость в вопросах морали.

Похлеще Локусты!

Прежде чем пускать свои снадобья в дело, профессиональные отравители испытывали их на практике, устанавливая оптимальные дозы и наилучший способ употребления. Ларейни, председатель «пылающей» палаты по Делу о Ядах, созданной в 1630 году, в своих «Мемуарах» поведал о том, что маркиза де Бренвилье посещала больницы отнюдь не из чувства сострадания. Просто она испытывала свои препараты на пациентах. Бедняги умирали, а врачи пребывали в полной растерянности, так как не могли обнаружить никаких следов отравления. Эта истинная «профессионалка» по части ядов поначалу всячески отпиралась и не желала сообщить точный состав своего эликсира, но затем, на допросе с пристрастием, созналась, что активными его элементами были жидкий мышьяк, серная кислота и жабий яд…

Из-за страха быть отравленными люди становились все раздраженнее; опасения усиливались в период эпидемий, когда приходилось соблюдать крайнюю осторожность. Народ был, как всегда, скор на расправу: обладателя подозрительных порошков и мазей тотчас же заставляли проглотить свой продукт. Таким образом, природа сама должна была вынести приговор и привести его в исполнение. Несмотря на это, у Локусты и тоффан всегда находились достойные наследницы, готовые оказать тайную услугу. Профессиональный секрет, естественно, ни под каким видом не подлежал оглашению, и за него очень щедро платили.

Так, например, Филастра и Буазьера снабжали богатую клиентуру «порошками наследников», испытанными уже на множестве жертв, и, само собой, получали за это огромный барыш.

Однажды супруга председателя Леферона, которой пошел уже шестой десяток, воспылала неистовой страстью к некоему г-ну де Праду. Полуденный бес так извел бедную плоть жены уважаемого судьи, что она помчалась куда следует и купила несколько пузырьков с ядом, чтобы поскорее избавиться от мужа. Эта щедрая натура поделилась отравой с любовником и велела ему таким же образом расправиться с собственной половиной. Снадобье оказалось отменного качества: председатель Леферон, как и было задумано, скончался, а его вдова на радостях «отвалила» своей спасительнице кругленькую суму в 20 000 ливров.

Многие преступники пользовались приемом медленного отравления. Мадам де Полайон именно таким способом погубила своего супруга. Глубокоуважаемый глава Лесного ведомства медленно умирал у всех на глазах стараниями своей же женушки. Женщина воспользовалась услугами Мари Босс, весьма расторопной бабенки, умевшей так отравить человека, что комар носа не подточит. Воистину, по ней «плакал» патент на изобретение.

«Добрейшая» мадам де Полайон приобрела у аптекаря баночку с мазью. От Филастры и Мари Босс она узнала о том, что если нанести снадобье тончайшим слоем на носильное белье жертвы, кожа ее постепенно покроется красными пятнами и легкой сыпью.

Появление этих нехороших прыщиков вызвало у мадам де Полайон наигранное удивление. Она тотчас же отправилась к аптекарю за мазью, которая могла бы поскорее устранить довольно-таки тревожные симптомы. Но что же они, в конце концов, означали? Хотя ответ напрашивался сам собой, почтенный супруг мадам де Полайон (между нами говоря, человек игривого нрава…) решил, что его постигла расплата за беспутство. Но дальнейшее лечение только усугубило состояние больного: обыкновенная сыпь вскоре превратилась в настоящую рану, которая с каждым днем увеличивалась. Теперь даже для главы Лесного ведомства стало очевидно, насколько опасен его недуг. Мадам, естественно, была сама не своя от горя и облегчала душу, судача по секрету со своими многочисленными кумушками: мол, худшие ее подозрения оправдались. Да и муж, потихоньку наставлявший своей половине рога, в конце концов пришел к выводу, что сам во всем виноват. Теперь уж не осталось никаких сомнений: он заболел срамной болезнью, и прогнозы самые пессимистические.

Светила в области медицины, к которым обращалась за помощью жена, прописывали ртутные и мышьячные примочки. Сменяя друг друга у постели больного, врачи печально качали головами и подтверждали диагноз, поставленный мадам де Полайон. Сердобольная жена тем временем раз за разом увеличивала дозу лекарства, а состояние жертвы неумолимо ухудшалось.

Глава Лесного ведомства окончил дни своей разгульной жизни так, как, несомненно, того и заслуживал. Мсье де Полайон умер смертью грешника, а его безутешная и все же мужественно сносящая невзгоды жена стала объектом всеобщего сочувствия. К счастью, она обладала сильным характером и вскоре оправилась от несчастья, а как только закончился предписанный срок, выскочила замуж за другого, более презентабельного мужчину… Эту абсолютно правдивую историю поведала сама преступница.

Мужчины тоже не оставались в долгу перед своими женами и, если хотели избавиться от супруги, служившей досадной помехой, пользовались точно такими же мазями. Образовавшиеся язвочки достаточно обработать по методу мадам де Полайон, и сепсис вашей женушке обеспечен.

Если причину болезни обнаруживали вовремя, жертву подвергали специальному лечению, которое еще в XVI в. предложил Меркуриал в своей книге о ядах. Падуанский врач относил мышьяк и подобные ему элементы к «холодным» ядам, которые, естественно, нейтрализуют тепло. Он советовал пациентам выпотрошить быка, лошадь, мула или любое другое крупное животное, которое окажется под рукой, забраться ему в брюхо и лежать там до тех пор, пока не исчезнут признаки отравления. Когда Чезаре Борджа попытались отравить, он без малейших колебаний прибег к этому занятному методу и только тем и спасся!

Меркуриал рекомендует также выводить отраву из организма тем же путем, которым она туда попала, и никогда не пользоваться морозником. Наконец, больному нельзя спать, пока не исчезнут признаки отравления, иначе он может задохнуться во сне Если человек отравился ангидридом мышьяка, помимо всего прочего, его рекомендуется напоить вином, настоянным на полыни или опии.

Рандеву со смертью

Случалось, яд назначал роковое свидание судьям, вынесшим несправедливый смертный приговор, а также людям, настаивавшим на подобном решении. Жертв Борджа когда-то подстерегал коварный уепепит аНетрегаШт; теперь же осужденный, всходя на плаху, торжественно обрекал на смерть своих мучителей Казненный сам становился обвинителем и на месяцы и годы вперед предавал неправедных судей суду Божьему.

История сохранила имя Жака де Молея, великого магистра ордена тамплиеров, которого по окончании долгого процесса 18 марта 1314 года Филипп Красивый приказал сжечь живьем; казнь состоялась в Париже, на косе о. Ситэ. Прежде чем взойти на костер, великий магистр заявил, что папа и король Франции предстанут перед судом ровно через год, считая от 14 октября 1314 года. Никто бы, наверно, и не вспомнил последние слова осужденного, не умри Филипп Красивый 29 ноября 1314 года. Вслед за ним в том же году последовал Климент V. Жак де Молей немножко запутался в датах, но возмездие все равно настигло его обидчиков.

Так значит, совпадение смертей неслучайно и великий магистр отомстил королю и папе уже после своей смерти? А может, то было обыкновенное отравление по классическому образцу?

Не будем забывать, что у ордена, лишенного главы Филиппом Красивым и позднее разогнанного папой, несмотря ни на что, имелись отчаянные и могущественные сторонники; они были просто возмущены незаконными процессами, которые велись против тамплиеров по всей Европе. Ведь хотя некоторые члены ордена вели себя далеко небезупречно, в целом в нем царил здоровый дух. Храмовники чтили устав и не предавались никаким ересям. Довольно противоречивые признания, которые вытягивали у них под пыткой, привели на костер великое множество рыцарей Им предъявляли самые немыслимые обвинения, в частности, называли еретиками и заставляли признаться в мнимых прегрешениях, дабы тем самым блюсти чистоту ордена Неудивительно, что такого рода суды вызывали закономерное желание мести, и людей, готовых его осуществить, появлялось все больше.

Случай с тамплиерами не был единственным в своем роде. Уже три столетия спустя другая тяжба, не столь крупного масштаба, но не менее показательная, закончилась чередой таинственных смертей

До того как стать кардиналом и первым министром короля Людовика XIII, Ришелье служил настоятелем монастыря в Куссэ, недалеко от Лудена. В этом небольшом городишке в северо-западной части Пуатье располагалась обитель урсулинок. Будущий кардинал многажды ссорился с Юрбэном Гран-дье, бывшим кюре церкви св. Петра в Лудене С тех пор как Грандье стал духовником при монастыре, отношения между двумя клириками окончательно испортились: всемогущий министр начал даже подозревать, что злобный анонимный памфлет «Луденский сапожник» написан его врагом Дело осложнялось тем, что бывшая настоятельница женской обители, подпавшая под влияние нового духовника, состояла в довольно близком родстве с Ришелье. Юрбэн Грандье был смещен с должности, его обвинили в магии и колдовстве, с помощью которых священник якобы завладел душой и телом нескольких урсулинок, и приговорили к смерти.

Различные эпизоды этого процесса вызывают подлинное изумление Сначала Ришелье велел своему эмиссару Лобардемону возобновить дело, которое Шарль де Сурди, архиепископ Бордоский, решил уж было закрыть

Следователь, прибывший из Парижа, был явно нерасположен в пользу обвиняемого и с места в карьер стал строить против него страшные козни, подготавливая почву для обвинения в колдовстве. Один из современников рассказывает, что по городу пустили слух: демон Бегерит якобы похвалялся тем, что прилюдно поднимет в воздух скуфью Лобардемона и не опустит ее до тех пор, пока все присутствующие не прочтут Miserere[17]…

Во время процесса у Юрбэна Грандье появилось два грозных обвинителя — капуцины отец Лактанс и отец Транкиль, оповестившие весь город о готовящейся проделке Бегерита Вскоре уже о ней судачили на всех площадях и даже уточняли день и час, когда состоится этот дьявольский спектакль.

В указанное время отец Лактанс стал умолять демона, чтобы он исполнил обещанное, но Бегерит так ничего и не ответил. Время шло, спустились сумерки, пришлось даже зажечь факелы, чтобы осветить сцену, над которой должна была подняться в воздух заколдованная скуфья

Тем временем, двум очевидцам, вместе со всеми ожидавшим обещанного чуда, задержка эта показалась весьма подозрительной А тут еще и сам Лобардемон встал с места и как бы по рассеянности уселся на стуле, стоявшем прямо по центру свода Двое любопытных взобрались на крышу и направились в верхнюю ее часть Здесь добровольные сыщики наткнулись на сообщника эмиссара, в этот самый момент орудовавшего длинной нитью из конского волоса с крючком на конце. В потолке церкви, над самой головой Лобардемона, была просверлена дыра. Когда крючок спустится вниз, эмиссар, делая вид, что поправляет прическу, должен незаметно зацепить его за свой головной убор. Невидимый участник представления ловко «подсечет» скуфью и продержит ее на вису ровно столько, чтобы успеть прочесть Miserere, а затем опустит на голову Лобардемону…

Надо же, какое невезение: двое излишне любопытных зрителей испортили всю комедию! Впрочем, Юрбэна Грандье все равно осудили и казнили. Но у бедняги нашлись друзья, которые тоже не могли отказать себе в удовольствии совершить парочку чудес. На этот раз все прошло без сучка без задоринки; «чудотворцы» вполне обошлись без помощи Бе-герита (кстати сказать, демон так себе…). Заступники Юрбэна Грандье обнародовали точную дату смерти его основных обвинителей — отца Лактанса, отца Транкиля и хирурга Ма-нури.

Отцу Лактансу и Манури, отличавшимся лошадиным здоровьем, велели явиться на суд пред лице Божие ровно через месяц. Отца Транкиля пожаловали отсрочкой, причем точная дата, похоже, не оговаривалась.

Лактанс и в самом деле умер первым 18 сентября 1634 года, через месяц и десять дней после того, как Грандье взошел на костер. Последние минуты этого монаха-капуцина в забавной, псевдомедицинской манере описал Гастон Орлеанский, брат Людовика XIII. В донесении «Об экзорсисмах, происшедших в Лудене, коих свидетелем стал Месье[18]» говорится:

«Немногие смельчаки отваживаются изгонять бесов. Один из оных, преподобный отец Лактанс Габриэль, упокой Господи его душу, изгнал трех бесов из луденской матери-настоятельницы Жанны де Бальфьель. С тех пор злобные духи преследовали его неотступно…

Приснопамятного священнослужителя охватило подлинное безумие: он ничего не видел, ничего не помнил, никого не узнавал, страдал сердечными болями и помрачением рассудка, и множество других недугов и докук его изводило…»

Если верить этому свидетельству, в течении болезни наблюдались периоды криза и ремиссии, за которой следовало очередное ухудшение, пока, наконец, не наступила смерть.

Один из коллег отца Транкиля, тоже капуцин, подробно рассказывает о страданиях второго экзорциста: преподобный отец без умолку твердил: «О, как мне худо!», ползал по полу, кричал, божился, смеялся и высовывал язык, снося тьму мучений. Взбираясь на кафедру, впадал в беспамятство, беспрестанно вопил от боли и под конец скончался, виня в своей смерти волшебников. Поелику же обстоятельства кончины были темны и, по-видимому, сверхъестественны, тело покойного постановили вскрыть».

При осмотре трупа, правда, ничего «сверхъестественного» не обнаружили, но смерть все равно посчитали делом рук Сатаны.

Врач Манури разделил ту же судьбу: он умер после бреда и галлюцинаций, какие обычно вызывает белладонна.

Если отца Лактанса и отца Транкиля действительно отравили, то, судя по перечисленным симптомам, речь идет об Аршт пБиБ, обладающем галлюциногенными и токсическими свойствами. Это растение, более известное под названием «сардоническая трава», по словам Амбруаза Паре, «… делает людей безумными, вызывает судороги и вытягивает мышцы таким образом, что кажется, будто больной смеется…»

Стоит только увеличить дозу, и эта сардоническая усмешка останется на лице навсегда!

Другие растения, с которыми мы уже встречались, оказывают более или менее аналогичное воздействие. Совсем несложно подмешать в кушанье белены, белладонны, волчьего корня или анемоны. Неудивительно, что жертва являлась на суд Божий почти что в срок; а обнаружить в теле жертвы смертельно опасные алкалоиды медицина в то время еще не могла.

Дело Людовика XIII

Многообразные и вездесущие специи, которыми в XVI в. приглушали неприятный вкус несвежих блюд, служили для отравителей большим подспорьем. В описываемую эпоху почти все люди, а в особенности самые высокопоставленные лица, старались быть максимально осторожными за столом. Это было не проявлением психоза навязчивых состояний, а скорее простой мерой предосторожности — кому же, право, захочется умирать раньше времени!

Кардинал Ришелье, имевший все основания опасаться ядов, жил в окружении кошек. И дело тут не в одной только любви к кискам; прежде чем съесть то или иное кушанье, министр сперва потчевал им какого-нибудь из своих мурлык.

Указанной проверке Ришелье подвергал абсолютно все продукты питания, включая и те, которые присылал ему сам король. Его величество лично напоминал своему премьер-министру об этой традиционной процедуре в коротких записках:

Сен-Жермен, 4 ноября 1635 года.

Посылаю Вам через Лашене фрукты из Версаля. Как и все, что я Вам присылаю, прежде чем съесть, проверьте их.

Луи

15 декабря 1635 года король отправил Ришелье занятное письмецо, отрывок из которого мы здесь приводим.

…Посылаю к Вам одного Дворянина, дабы узнать, как Вы себя чувствуете, поскольку вчера Вы были нездоровы. Я позабыл передать через Ножана, который должен принести Вам кабаний окорок, чтобы Вы сперва проверили его, а уж потом ели, как, впрочем, и все, что я Вам присылаю.

Слава Богу, чувствую себя хорошо. Собираемся с братом [Гастоном] в лес, давно уже не охотились на дроздов.

Луи.

8 февраля 1640 года Людовик отправил своему министру следующее коротенькое послание:

…забыл Вас вчера предупредить, чтобы Вы изволили проверить мясо кабана и других животных, коих Вам от меня пришлют, поскольку человек, охотившийся на кабанов и милостиво просивший принять их и передать затем Вам, приходится племянником президенту де Новиону, а, сдается мне, дом сей не питает к Вам особо дружеских чувств. Умоляю Вас, будьте всегда и всюду начеку.

Луи.

И наконец 26 сентября 1641 года всемогущий министр получил из Неля следующую записку:

Посылаю к Вам Депре, чтобы узнать, как Ваше здоровье. Отправляю Вам также мускатный виноград из Шато-Тьерри. Умоляю Вас, не переусердствуйте и, прежде чем есть, хорошенько его помойте.

Луи.

Сколько заботы и тревоги в четырех отрывках! Может быть, Людовик XIII, заклиная Ришелье быть осторожным со свининой, намекал на ботулизм — одну из главных опасностей, подстерегающих любителя дичи? Но эта болезнь была еще неизвестна в те времена. Стало быть, король боялся, как бы кардинал не отравился ядом, который можно запросто подсыпать в мясо.

Героару историки обязаны поразительно точным отчетом о здоровье Людовика XIII. Он сумел кое-чем отличиться в правление Карла IX и Генриха III, а Генрих IV, посчитав его достаточно сведущим специалистом, попросил медика принять роды у Марии Медичи, разрешавшейся своим первым отпрыском.

Король пригласил Героара в Фонтенбло и встретил его одной-единственной фразой: «Я хочу, чтобы Вы опекали дофина, служите ему верой и правдой». Врач старательно выполнял королевское поручение в течение двадцати семи лет — до самой смерти, настигшей его во время осады крепости Ла-Рошель. Все это время у короля, находившегося под неусыпным надзором Героара, не возникало особых проблем со здоровьем, но педантичный медик заносил все свои наблюдения за августейшим пациентом в особый дневник.

Благодаря этому свидетельству мы можем день за днем восстановить самые ничтожные и интимные подробности жизни и здоровья дофина, ставшего затем полноправным монархом.

Героар был доктором медицины при университете в Монпелье и убежденным сторонником ненасильственных методов лечения: он редко и в меру пускал кровь и не часто назначал слабительное.

Приемы Героара резко контрастировали с тем режимом, которого придерживался его преемник Бувар, ставший придворным врачом в 1628 году. Уж очень король привязался к своему лекарю, преданно заботившемуся о здоровье наследника с самого его рождения, и потому с трудом сносил те грубые методы, которые, сообразуясь с духом эпохи, практиковал Бувар.

По словам Героара, Людовик XIII обладал крепким телосложением и развитой мускулатурой. «… Сильный, хорошо сложенный, многими чертами напоминал отца; Генрих IV был от него без ума».

В юности король испытывал легкие недомогания, которым обычно подвержены люди его возраста, но потомки на основании эпизодических кишечных расстройств вывели заключение, что монарх был человеком болезненным. Возможно — чего уж там скрывать — он даже был предрасположен к запорам, и никто не упускал случая пошутить на этот счет, но в конце концов все всегда приходило в норму.

От бдительного взора опекуна ничего не могло укрыться, но чаще всего он упоминает о зубной боли и легком поносе.

В 1627 году, находясь у Сен-Мартен-де-Ре, король заболел дизентерией. В 1628 году у него снизился аппетит, но общее состояние здоровья оставалось вполне удовлетворительным. В следующем году, в Сузе, а затем в Валенсии, Людовик XIII испытывал боли в кишечнике, но тем не менее все это время стойко переносил условия походной жизни, а в 1629 году преодолел даже Сузское ущелье. После этого похода у государя снова появился аппетит; он писал Ливри: «Чувствую себя хорошо, вот только прошлой ночью беспокоила подагра, но это, однако, не помешало мне сегодня поохотиться на волков».

Вряд ли кишечный туберкулез, от которого, по словам историков, страдал король, смог бы поладить с перемежающимися приступами подагры. В действительности Людовик обладал превосходным здоровьем; он постоянно бывал в разъездах и во время своих нескончаемых путешествий чувствовал себя великолепно, хотя условия, в которых ему приходилось жить, показались бы нам сегодня совершенно неприемлемыми.

В Экуане монарх ощутил после обеда легкое недомогание, в Гренобле у него разболелись зубы, а в Сен-Жан-де-Морьен у короля случилось небольшое кишечное расстройство, но отсюда никак нельзя заключить, что Людовик страдал хроническим заболеванием, грозившим смертельным исходом.

Тем не менее, в 1630 году картина коренным образом изменилась; прошло два года с тех пор, как умер Героар, и Людовику XIII, по его собственному признанию, очень не хватало верного врача. В этом году Франция и Германская империя заключили перемирие: к французам отошла Савойя, к немцам — Мантуя. В том же году, 11 ноября, в День дураков, монарх вступил в открытый конфликт с королевой-матерью.

В это же беспокойное время был взят под стражу министр юстиции Мишель де Марильяк и казнен его брат-маршал; оба пали жертвами беспощадного Ришелье.

В таких-то обстоятельствах скрытого мятежа и неявной гражданской войны Людовик XIII тяжело заболел и добрую неделю пролежал в Лионе на грани жизни и смерти.

На сей раз заболевание несомненно носило кишечный характер: симптомы напоминали дизентерию с внутренним кровотечением. Диагноз, поставленный медиками, был малоубедителен, методы лечения внушали еще меньше доверия, но что поделаешь — Героара не воскресить.

Вполне возможно, что Людовика XIII, всегда обладавшего отменным здоровьем, попытались отравить. С политической точки зрения оснований для подобного предположения хватает, в средствах тоже не было недостатка. Клистиры, которые непрерывно ставил королю Бувар, только усугубляли положение, и невольно напрашивался вопрос: а может, это клизмы «по-итальянски», иными словами, не отравлены ли они? Королю, к тому же, ежедневно пускали кровь, словно стараясь совсем доконать пациента, и так уже страдавшего внутренним кровоизлиянием.

К счастью, Людовик XIII обладал крепким телосложением, и его духовник, преподобный отец Жакино, так описывает исход болезни: «После того как государю в очередной раз пустили кровь, прорвало нарыв, о котором не подозревали врачи, и весь гной вышел через задний проход…»

Современники молили о чуде, и уже через месяц выздоровевший монарх писал из Сен-Жермена: «Вчера мне промыли желудок; слава Богу, чувствую себя превосходно».

Здоровье короля восстановилось, но последствия заболевания, перенесенного им в последнюю неделю сентября, сказывались вплоть до 1634 года.

Яд действительно несложно ввести в организм с помощью клизмы: нужно только подмешать в лекарство разъедающее вещество, способное вызвать местный нарыв. Чудовищное лечение достигло цели, но король все-таки выздоровел. Отравителям на этот раз не повезло, что ж, оставалось ждать следующего случая. Кое-кто, правда, утверждает, что Людовик страдал хроническим кишечным туберкулезом. Но в таком случае, как ему удалось выжить в 1630 году? Ведь король прожил после этого еще тринадцать лет и восемь из них абсолютно не жаловался на здоровье! У монарха был достаточно крепкий организм, благодаря чему Людовик смог выдержать «клистирную атаку», которой подверг его преемник Героара. Впрочем, указанным методом в те времена пользовались столь часто, что люди забывали о всякой осторожности: рассказывают, некий каноник из Труа установил даже своего рода рекорд — за два года он поставил себе 2190 клизм. Теперь понятно, почему Мольер так часто высмеивал это модное поветрие.

Короче говоря, на сей раз монарх отделался легким испугом, но жить ему оставалось всего четырнадцать лет. С 1634 по 1638 год большую часть времени он проводил в военных лагерях, пользовавшихся особым его расположением, главным образом, во Фландрии и Лотарингии.

Именно в этот период Людовик XIII посылал Ришелье записки, в которых советовал кардиналу беречь свое здоровье и не подпускать к себе близко незнакомых людей.

В 1635 году он жаловался только на приступы подагры, от которых принимал лекарство, и ни словом не обмолвился о каких-либо признаках туберкулеза. Король участвовал в военных походах, охотился на волков и стал даже счастливым отцом; его сынишке, кстати, выпадет честь поставить очередной рекорд политического долголетия — он будет править целых пятьдесят четыре года.

В 1643 году короля настиг последний недуг, вскоре унесший его жизнь. Давайте еще раз ознакомимся с историей болезни и результатами вскрытия, тем более что некоторые моменты в них весьма настораживают.

Людовик XIII умер в результате отравления, причем его убийцы не проявили особой оригинальности в выборе средств. Похоже даже, они воспользовались мышьяком. Король умирал в жестоких муках; нарастающие симптомы болезни целиком соответствуют мышьячному отравлению. При вскрытии трупа врачи обнаружили изменения в некоторых органах, острое воспаление гортани и абсцесс легких.

Джустиньяни, посол республики Венеция, внимательно наблюдавший за двором Людовика XIII, пишет в своем донесении: «Печень рыхлая и сгнившая… глотка обожжена и разъедена лекарствами». Вскрытие показало также, помимо абсцесса легких, нарыв в почках и прежде всего весьма подозрительные гнойнички на обоих концах пищеварительного тракта; заметьте, что средняя его часть осталась неповрежденной.

Возможно, Людовику XIII подсыпали в еду смесь из ядовитого и разъедающего веществ. От этой отравы король заболел, но умереть не умер, поэтому, чтобы доконать монарха, пришлось дополнительно поставить ему клизму с мышьяком. Может статься, отравители воспользовались также знаменитыми баббитами: если в соответствующей пропорции подсыпать их в обычный клистир, у жертвы возникнут все симптомы заболевания, отдаленно напоминающего злосчастный кишечный туберкулез.

Глава IX

МЕТАМОРФОЗЫ ЯДА

Когда эксперты становятся в тупик

Одним прекрасным июльским днем 1839 года Мари Капель, молодая и красивая дочь артиллерийского полковника, вышла на свою беду замуж за Шарля Лафаржа, владельца металлургического завода в Тюле.

Могла ли восторженная двадцатитрехлетняя новобрачная предположить, что, произнося шепотом роковое «да», сама себя обрекает трагической участи? Трех месяцев совместной жизни оказалось достаточно, чтобы понять, что дела у супруга обстоят далеко не так блестяще, как уверял нотариус.

В новом коррезском доме, который ранняя зима уже успела облачить в снежное убранство, разыгралась драма, перевернувшая всю последующую жизнь Мари.

Остаток ее дней заполнил нескончаемый, вновь и вновь возобновляемый процесс, принесший женщине печальную славу.

Мари Капель приговорили к пожизненному заключению; двенадцать лет просидела она в тюрьме, пытаясь доказать свою невиновность, и только лишь перед самой смертью добилась помилования. В конце концов тюремные двери отворились, но на свободу вышла не молодая жена, а тяжело больная женщина, к которой смерть пришла, словно избавление, три месяца спустя.

Сейчас трудно даже вообразить, насколько эта темная история всколыхнула умы добропорядочных граждан. Во Франции, да и за ее пределами, она наделала не меньше шуму, чем знаменитый процесс над капитаном Дрейфусом, пятнадцатью годами позже отравивший политическую жизнь у нас на родине.

Дело Лафаржа держало в напряжении всех французов и иностранцев; громаднейшая аудитория ежедневно следила за каждым его новым оборотом. В самом деле, благодаря небывалым достижениям в выпуске и распространении общественной прессы, люди впервые получили возможность день за днем наблюдать за всеми перипетиями процесса.

Отголоски этого дела еще долгое время отдавались в многочисленных мемуарах разной степени ценности. Почти все очевидцы попросту пересказывают выдвинутое обвинение и в один голос осуждают молодую женщину, которую тюльский суд присяжных признал виновной в отравлении мышьяком своего супруга.

Тем не менее, предъявленные обвинения были столь шаткими, а судопроизводство велось так беспорядочно, что иностранные наблюдатели пришли в негодование. Через несколько месяцев после того, как Мари Капель приговорили к пожизненному заключению, в Германии вышла книга, авторы которой, пересмотрев от начала до конца все дело, пришли к выводу, что вдова Шарля Лафаржа невиновна. По их мнению, обвинения, предъявленные несчастной женщине, совершенно несостоятельны.

Книга вызвала переполох по ту сторону Рейна и была даже переведена на французский, но отечественная Фемида все так же враждебно относилась к осужденной.

Многие очевидцы отмечают, что во время процесса прокурор настойчиво добивался высшей меры наказания. Хотя речь обвинителя и произвела на присяжных сильнейшее впечатление, суд, приняв во внимание смягчающие обстоятельства, не удовлетворил целиком требования прокурора, и Мари Капель сохранили жизнь. Тем не менее женщину признали виновной и приговорили к пожизненному заключению, всего лишь на несколько лет отсрочившему ее смерть.

Если от начала до конца проанализировать данный неординарный случай, нетрудно понять, что он просто не мог не произвести сенсацию. Начнем с главных действующих лиц: Мари Капель, которую все в один голос называют красивой и умной, была правнучкой герцога Орлеанского по материнской линии. До замужества она вращалась в образованной среде, и впоследствии газетчики выискивали в ее прошлом различные темные пятна, приправляя свои сообщения многозначительными намеками и пикантными деталями. Все эти мелкие подробности живо интересовали широкую публику, с жадностью проглатывавшую злорадные фельетоны, которыми регулярно заполнялись «подвалы» газет. Публичное разбирательство, как выяснилось, задевало интересы политиков и избирателей и, в конечном счете, вылилось в памятное столкновение между крупными учеными-экспертами.

И над всем этим судебным рвением и жаждой справедливости парила зловещая тень мышьяка — самоглавнейшего яда, убивающего медленно, но верно, преданного помощника злоумышленников всех мастей, многие из которых носят юбку.

При жизни Шарль Лафарж ничего особенного из себя не представлял. Будущая жертва, дела которой при всем желании блестящими не назовешь, вела довольно бесцветную жизнь провинциала.

На третий месяц замужества жена предложила супругу пирожок, который, по ее же словам, испекла ее мать. Съев сие лакомство, Лафарж тяжело заболел и умер в конце января 1840 года. Довольно любопытно, что семья тотчас заподозрила вдову и потребовала вскрыть труп. При осмотре вроде бы обнаружили следы отравления мышьяком. Затем было произведено несколько повторных анализов, опровергших результаты первой экспертизы. Дело осложнилось тем, что Мари Капель предъявили дополнительное обвинение в воровстве, и с тех пор несчастную женщину стали считать способной на все.

В сентябре 1840 года Мари приговорили к пожизненному заключению и посадили в монпельерскую тюрьму. В камере она заболела туберкулезом, от которого умерла спустя три месяца после освобождения; последней милости удостоил ее Луи Наполеон Бонапарт.

Так вкратце можно резюмировать официальную версию дела Лафаржа. Подоплекой приговора явились причудливо переплетшиеся корыстные семейные интересы, борьба за влияние между судьями и соперничество сомнительных светил в области науки. Характер преступления и природа яда вполне объясняют, почему к этому делу приходилось возвращаться снова и снова.

Наступил переломный момент в долгой истории яда. В начале века была создана действительно научная школа токсикологии, в распоряжение экспертов поступили новые систематические методы распознавания и химического анализа веществ, и в то же время полностью обновились способы лечения тяжелых форм отравления.

Виновником тюльской драмы оказался заурядный жулик. Мошенник втерся в доверие к Лафаржу и, поговаривают, стал даже оказывать хозяину дома некоторые услуги деликатного свойства. Естественно, когда в жилище, где обосновалась эта крыса, поселилась молодая жена Лафаржа, привычный уклад жизни моментально расстроился. В конце концов, негодяй пришел к мысли, что сохранить свое влияние он сможет только в том случае, если избавится от Мари. Злодей задумал дьявольский план, с помощью которого вполне можно было провести полицию. Обстоятельства сложились как нельзя лучше: владельца металлургического завода как раз настигла очень серьезная болезнь, в те времена считавшаяся почти неизлечимой.

По свидетельству некоторых очевидцев, обративших пристальное внимание на клинику заболевания, подробно изложенную в судебных протоколах, «отравленный» скончался от недуга, точь-в-точь напоминающего паратиф типа А. Тотчас же после кончины хозяина мерзавец распустил слух, что его отравила жена, якобы подсыпавшая в еду супруга мышьяк.

В доказательство этот прохвост представил суду письмо, в котором мадам Лафарж обращается с особой просьбой к фармацевту Эйзартье; она пишет: «Меня замучили крысы… Не могли бы вы, если это, конечно, вас не затруднит, дать мне немного мышьяка? Ручаюсь вам, что буду обращаться с ним крайне осторожно…»

Фармацевт был казнен, а предъявленный документ послужил весьма и весьма серьезной уликой. После ареста Мари Капель во всех уголках и закоулках замка обнаружили огромное количество мышьяка; более того, обвиняемая всегда носила в кармане коробочку с ядом — поведение для отравительницы, мягко говоря, странное, но судебных следователей этот факт нисколько не смутил. Выходит, Мари Капель (по всеобщему мнению, очень умная женщина) и не подумала заметать следы, чтобы в распоряжение правосудия тем скорее поступили бесспорные улики! Следует все же признать, что общественное мнение оказалось менее легковерным, чем присяжные заседатели; да это и немудрено: ведь дело было шито белыми нитками.

Тем не менее главный вопрос ждал своего ответа: был ли мышьяк в организме жертвы? Если бы удалось получить положительный ответ, следствие тотчас бы закрыли, а обвиняемую отправили на гильотину (правосудие в те времена рубило головы направо и налево). Судебное ведомство, не жалея сил, пыталось раздобыть решающую улику; с этой целью тело несчастного Лафаржа пятнадцать раз подвергали экспертизе — было б, право, из-за чего!

С этого момента судебная машина, все шестеренки которой казались безукоризненно смазанными, начала давать сбои. В четырнадцати из пятнадцати случаев криминалисты не обнаружили никаких следов яда в теле покойного, и только во время последнего вскрытия в нем нашли незначительное количество мышьяка. Исходя из этого единственного шаткого доказательства, Мари Лафарж приговорили к пожизненному заключению.

Эксперта г. Тюля, к которому обратилась за помощью прокуратура и которому удалось-таки «разговорить» мышьяк, никак не назовешь «первым встречным». Всякий, у кого хватило бы терпения дочитать его визитную карточку до конца, узнал бы, что г-н Орфила является деканом медицинского факультета Парижского университета, членом Королевского совета по публичным расследованиям и генерального совета департамента Сена, командором ордена Почетного легиона, врачом-консультантом Его Величества короля Франции, членом Королевской медицинской академии, а также множества иностранных академий и т. д. и т. д.

Матео X. Бонавентура Орфила, испанец по происхождению, родился на Минорке в 1787 году. Он очень рано увлекся медициной и начал изучать врачебное дело в Барселоне, где его исключительные способности сразу же привлекли внимание учителей. Хунта города отправила Орфилу в Париж, чтобы он мог углубить свои познания в искусстве врачевания. На родину Орфила так и не вернулся: получив степень доктора медицины, он не задумываясь принял французское подданство.

Ученого интересовала главным образом токсикология, в 1813 году он издал свой первый трактат о ядах, тотчас выдвинувший его в число самых видных химиков эпохи.

В 1819 году Орфила сменил знаменитого медика Галле, первого врача Наполеона, на посту заведующего кафедрой судебной медицины. Через три года талантливый испанец перешел на кафедру химии, а в 1831 году стал деканом медицинского факультета.

Помимо того, что Орфила был выдающимся ученым, он обладал еще и замечательными организаторскими способностями: достаточно вспомнить подготовительные медицинские школы, в которых он принимал самое деятельное участие, а также созданный им музей сравнительной анатомии, носящий имя своего основателя. Орфила учредил также общество социального страхования, которое призвано было оказывать помощь обнищавшим медикам.

Тем не менее, ученый оказался неважным администратором; когда в 1848 году он ушел с поста декана, его преемник обнаружил внушительную «дыру» в бюджете факультета. В свое время это происшествие наделало много шуму и несколько дискредитировало Орфилу в глазах общественности.

Но подлинную славу принесли ему яды: Матео Орфилу можно по праву считать основоположником современной токсикологии. Его идеи и обширные познания нашли свое отражение в многочисленных научных трудах, среди которых «Основы медицинской химии» (1817), «Курс лекций по судебной медицине» (1821-23), «Судебная эксгумация» (1830) и прежде всего «Токсикология», выдержавшая не менее пяти изданий еще при жизни автора.

По этому внушительному перечню заслуг можно судить о весомости, какую имело мнение Орфилы в провинциальном суде присяжных, заранее подавленных научным авторитетом и познаниями мэтра. Его суждения, считавшиеся непререкаемой истиной, явно перевешивали мнение других, обычно менее титулованных экспертов. Вот почему «королю судебной медицины» хватило всего-навсего одной экспертизы, чтобы обречь вдову владельца коррезского металлургического завода на пожизненное заключение.

И все-таки обвиняемая осталась не вполне безоружной перед лицом грозных судей; у Мари Капель имелись сторонники, убежденные в ее невиновности. Г-н Лашо с самого начала был пылким защитником своей клиентки и остался глубоко привязан к ней до самой смерти. Он никогда не забывал о своей протеже и надеялся, что справедливость в конце концов восторжествует. Мари Капель нашла себе союзника и в лице видного химика Распая, к которому прибегла за помощью защита, когда в дело включился Орфила. И хотя Распаю не удалось окончательно отвести обвинение, все же стараниями этого ученого, призвавшего присяжных учесть смягчающие обстоятельства, Мари Капель была сохранена жизнь. В те времена, когда происходил процесс, Франсуа Винсент Распай пользовался почти такой же известностью, как и его парижский коллега; дело в том, что он принимал активное участие в политической жизни страны и, следовательно, был знаком с огромным множеством французов. Кроме того, Распай занимался химией, и его заслугами в данной области нисколько нельзя пренебрегать. Бывший семинарист приехал в 1816 году в Париж изучать естественные науки. Поначалу он зарабатывал на жизнь репетиторством, готовя студентов к экзаменам на степень бакалавра, и еле сводил концы с концами.

Распай увлекался ботаникой и судебной медициной и опубликовал множество статей в специальных изданиях. Этот блестящий экспериментатор, не привыкший петь под чью-либо дудку, вскоре нажил немало влиятельных врагов благодаря своим нападкам на ученую корпорацию. Мало того, он открыто проповедовал республиканские идеи, и это в ту эпоху, когда к ним проявляли особую нетерпимость. Таким образом, Распай постоянно находился в центре внимания властей вплоть до восшествия на престол президента-императора Луи Наполеона Бонапарта.

Несмотря на то, что Распай несколько раз отбывал срок в тюрьме и занимался политикой (в частности, выдвигал в 1848 году свою кандидатуру на пост президента Республики), у него еще оставалось время и на науку. Со своей врожденной неприязнью ко всякого рода учреждениям и, прежде всего, к конституционным корпорациям Распай казался наиболее серьезным противником Орфилы. В отличие от испанца, он пользовался огромной популярностью в народе благодаря республиканским взглядам, а также медицинским справочникам для бедноты, где доступным языком излагал простейшие методы лечения; книги имели большой успех, главным образом в деревнях. Во время тюльского процесса Распай от лица защиты выступил против своего знаменитого коллеги и даже поставил под сомнение результаты последней экспертизы.

Орфила заявил перед судом присяжных, что количество мышьяка, обнаруженное в теле жертвы, столь незначительно, что, за неимением достаточно чувствительных приборов, не может быть точно измерено. В ответ Распай прибег к доводам здравого смысла: такое ничтожное количество мышьяка вполне может присутствовать в любом живом организме, в том числе в организме человека, не нанося ему абсолютно никакого ущерба. Суд не учел данное замечание, хотя его справедливость уже в скором времени была доказана.

Вскоре после этого случая несколько ученых, заинтересовавшихся утверждениями одной и другой сторон и обеспокоенных их юридическими последствиями, выступили с заявлением, что во время вскрытия не исключена возможность ошибки. Они потребовали тщательно все перепроверить, и защита поручила Распаю детально изучить результаты экспертизы, представленные Орфилой.

По окончании проверки будущий кандидат в президенты внес коррективы в свое первоначальное заключение и на этот раз поставил под сомнение чистоту реактивов, которыми пользовался декан медицинского факультета. Для одного-единственного анализа, давшего положительный результат, Орфила использовал нитрат калия. А в этом химикате, если его предварительно не очистить, может содержаться незначительное количество мышьяка. Некоторые эксперты попросили даже у Орфилы разрешения прямо на месте проверить реактив. Но мэтр наотрез им отказал и из предосторожности захватил драгоценные пузырьки с нитратом калия с собой в столицу.

В последующие месяцы научные круги Парижа, взволнованные захватывающим поединком экспертов, решили принять участие в процессе. Пользуясь непререкаемым авторитетом Академии наук, они решили раз и навсегда уладить дело, незаметно переросшее в дуэль Орфила-Распай. Институт назначил новую комиссию в составе знаменитых химиков. Экспертная группа предложила Орфиле в ее присутствии заново произвести анализ. Что поделаешь! Выдающийся токсиколог не смог обнаружить даже ничтожного количества мышьяка, с помощью которого можно было бы уличить Мари Капель. Для пущей ясности члены комиссии сами провели эксперимент по методу Орфилы и проделали массу различных опытов, видоизменяя и совершенствуя их. Но во всех случаях получили один и тот же отрицательный ответ. Комиссия представила в Академию наук официальный отчет о результатах исследований. Пятьдесят экземпляров этого коллективного научного труда поступили в распоряжение Министерства юстиции. Министр счел заключение столь поучительным, что попросил еще пятьдесят экземпляров, намереваясь разослать их во все суды, где разбираются подобные дела.

Документ подшили к делу, но, несмотря на всю его значительность и настойчивые требования защиты, пересмотр так и не состоялся. Впоследствии возникли неопровержимые свидетельства в пользу обвиняемой, но судебные власти остались к ним точно так же глухи.

Странное дело: по всему дому Лафаржей был разбросан мышьяк, сама Мари «забыла» коробочку с ядом у себя в кармане, и тем не менее в теле покойника никаких следов отравления не обнаружили! Слепоту судей, не заметивших этого явного недоразумения, можно объяснить только каким-то дьявольским наваждением. А истинный преступник тем временем похвалялся (естественно, в беседах с глазу на глаз), как ему «ловко» удалось провернуть дельце; об этом знали многие свидетели, в том числе бывший присяжный заседатель.

Через два года после того, как был вынесен приговор, Ор-фила, несший главную ответственность за него, решил оправдаться. Противники предъявили ему обвинение в том, что он неверно провел токсикологический анализ. Поэтому ученый попытался объяснить причину своей неудачи членам государственной комиссии. Из его слов вытекало, что во время процесса он, видите ли, не имел возможности проверить чистоту реактивов. Это запоздалое признание полностью оправдывало обвиняемую, но и на сей раз совесть у судей так и не проснулась.

Данные обстоятельства чрезвычайной важности неоспоримо свидетельствовали в пользу Мари Капель, но бесконечные требования пересмотра дела разбивались о глухую стену непонимания. Непреодолимое препятствие представлял собой, в первую очередь, генеральный прокурор Лиможа, которому непосредственно подчинялся прокурор Тюля. Первый попросту запретил своему подчиненному принимать во внимание признания одной из сторон и считаться со свидетельствами другой.

Так, например, он не дал согласия на арест виновника драмы, а ведь дай этот мошенник показания под присягой, и ситуация коренным образом изменилась бы. Подобная позиция, совершенно не отвечающая идее справедливости и законности, привела в негодование многих людей, а в Германии вызвала даже форменный скандал.

По ту сторону излишнего судебного рвения и недобросовестного ведения дела, шокировавших огромное число свидетелей бесславного процесса, вырисовывались темные политические интриги, участником которых был сам генеральный прокурор Лиможа; грязные внутрисемейные дрязги явились для них всего лишь удобной ширмой. Уж очень тесно сплелись змеи в своем клубке, и пересмотр дела вылился поэтому в настоящую проблему.

Мари освободили только в 1852 году по ходатайству Эмиля Жирардена; президент-император Наполеон Бонапарт, не привыкший считаться с чьим-либо мнением, решил помиловать наконец осужденную.

В основе первой в истории юриспруденции перебранки между учеными мужами лежал, конечно же, мышьяк, любимый яд преступников. Хотя в те времена заключения делали еще с опаской, этого лидера среди токсических веществ уже можно было обнаружить в теле жертвы с помощью довольно несложного метода.

Понятно, что многие отравители постепенно охладели к мышьяку, использование которого было связано с большим риском, ведь в те времена, случись кому-нибудь умереть подозрительной смертью, в первую очередь пытались узнать, не замешан ли тут мышьяк. Впрочем, любимый яд отнюдь не был единственным, а фантазия у отравителей работала на славу: некоторые из них все еще пользовались ярь-медянкой, сурьмой, фосфором и другими неорганическими веществами. Но по частоте употребления последние не шли ни в какое сравнение с мышьяком.

Итак, в 1840 году преступнику удалось обвести правосудие вокруг пальца. Но еще в 1823 году некоего парижского бакалейщика по имени Бурзье обвинили в том, что он отравил свою жену и слугу. Орфиле поручили подвергнуть экспертизе один из трупов. Тщательно осмотрев желудок, эксперт сообщил в своем первом донесении, что никаких следов воспаления не обнаружил. Но три других медика якобы наткнулись в какой-то части толстой кишки на белесые крупинки, которые вполне могли оказаться ангидридом мышьяка. Наконец, третья группа экспертов заявила, что подозрительные шарики — всего-навсего кусочки сала. Эта забавная история, наглядно показывающая, что экспертиза в те времена делала только первые шаги, свидетельствует и о том, что обращаться к «знающим людям» уже вошло в привычку, а методы анализа довольно быстро совершенствовались.

В начале 1830-х годов участились случаи отравления мышьяком, главным образом в деревне. В то время ядовитый продукт приобрести было несложно, ведь он слыл почти что единственным средством борьбы с крысами и прочими грызунами. Таким образом, в большинстве домов имелся горшочек с мышьяком, который использовали в качестве «крысиной отравы», если кошка почему-либо манкировала своими служебными обязанностями.

Хлебные амбары всегда были местом обитания грызунов, истреблявших крестьянские запасы, и поэтому присутствие яда в доме вполне оправдывалось. Некую женщину уличили в отравлении двадцати шести человек, не считая восьми попыток, к счастью, окончившихся неудачей; на допросе она сказала: «Я приношу несчастье: к кому бы не поступила на службу, хозяин обязательно умирает; смерть следует за мной по пятам». Вот и все, чего от нее можно было добиться…

В 1843 году суд присяжных департамента Жер разбирал дело, отчасти напоминающее тюльскую историю. Молодую женщину обвинили в том, что она отравила мышьяком своего престарелого супруга, приходившегося ей к тому же дядюшкой. Точно так же, как и на процессе Лафаржа, обстоятельства смерти были окутаны мраком. Но эта-то неизвестность и послужила на руку обвиняемой, которой с судьями повезло больше, нежели Мари Капель. Присяжные заседатели оправдали ее за отсутствием состава преступления.

В эпоху Июльской монархии более чем двумстам бесспорным отравителям удалось избежать ответственности.

Несмотря на грубейшую ошибку, допущенную на тюль-ском процессе, Орфила пользуется заслуженной славой виднейшего токсиколога. Заложив основы медицинской дисциплины, находящейся на пересечении уголовного права и аналитической химии, он указал, каким путем необходимо следовать в будущем. На протяжении десятилетий судебная практика опиралась на установленные им общие правила, постоянно совершенствуя их. Орфила ввел в научный обиход множество основополагающих методов, которые сегодня кажутся нам самоочевидными. Так, например, именно Орфила первым предложил прослеживать путь яда по пищеварительному тракту и дальше.

В самом деле, яд разносится по организму «током крови» и в конце концов скапливается в органе, служащем для него мишенью; затем отрава рано или поздно разлагается и выходит из тела естественным путем. Иными словами, Орфила еще в 1812 году установил, каким образом движется в организме яд, и эта гипотеза была доказана вначале им самим, а затем другими специалистами.

В результате жарких дискуссий, разгоравшихся вокруг каждой новой экспертизы, ученые пришли к выводу, что мышьяк скапливается в некоторых частях тела. Его излюбленными «станциями назначения» являются ногти и волосы. Утверждают также, что примерно одна сотая грамма мышьяка всегда присутствует в теле человека, не нанося ему при этом никакого ущерба, и обнаружить безвредную дозу яда проще простого.

Но во время тюльского процесса обо всем этом еще не знали, более того, вплоть до 1836 года не существовало точного метода, с помощью которого можно было бы определить, есть ли в теле жертвы мышьяк. Вот почему знаменитым «домашним» ядом пользовались чуть ли не безнаказанно, главное — соблюсти элементарные меры предосторожности и вовремя замести следы. Вот незадача, у «отравительницы» Шарля Лафаржа как раз это-то и вылетело из головы!

Мышьяк в судейском кресле

Преступники почувствовали, что «в воздухе запахло жареным», когда в одном из октябрьских номеров эдинбургской «Нью Философикэл Джорнал» за 1836 год появилась чрезвычайной важности статья об анализе на содержание мышьяка. Выводы, сделанные ее автором, знаменовали собой настоящий переворот в судебной медицине.

Исследование было написано никому дотоле неизвестным химиком Джеймсом Маршем, который когда-то занимался медицинской практикой в Дублине, а затем выбил себе местечко в Вулвичском арсенале. С тех пор Марш забросил медицину и стал больше времени уделять химии, проявляя особый интерес к аналитическим методам обнаружения элементов, уже известных в ту пору.

В своем научном труде он описал прибор, с помощью которого можно обнаружить и даже дозировать мышьяк. Орфи-ла моментально оценил все значение этой статьи и впоследствии был многим ей обязан. Еще задолго до того, как появилось исследование Марша, Шееле, знаменитый первооткрыватель хлора, установил, что при соединении «выделяющегося» водорода с мышьяком образуется токсический и легковоспламеняющийся газ. При сгорании этого вещества выпадает осадок, который ни с чем нельзя спутать. В первом томе своего собрания сочинений, изданном в 1775 году, Шееле называет его «мышьячным баббитом». Немного позже химик Жозеф Пруст, в отличие от своих современников успевший уже убедиться, «что вещества соединяются друг с другом в строго определенных пропорциях», подтвердил выводы шведского ученого.

Тромсдорф сделал еще один шаг вперед, выделив гидрат мышьяка путем соединения «сплава цинка с мышьяком», воды и серной кислоты. Если снабдить сосуд достаточно длинной трубкой для газа и герметично ее закрыть, то на внутренней ее поверхности осядет чистый мышьяк.

Наконец, в 1821 году Серульяс почти что попал в цель: он обнаружил, что с помощью гидрата мышьяка можно выявить наличие ядовитого металла или его соединений в органическом веществе. Вот тогда-то и появилась статья, которую Марш озаглавил «Описание нового способа выделения малых доз мышьяка из веществ, его содержащих».

Новизна работы состояла в том, что ученый предлагал удобный метод получения мышьячного газа. Для этого в пробирку с цинковой стружкой кладут вещество, которое необходимо проверить. Сверху наливают серной кислоты, «слегка разбавленной водой», после чего выделяется газ. Осталось только поджечь его при выходе из пробирки, и вы сможете получить мышьяк одним из трех способов:

во-первых, «металлический» мышьяк; для его образования достаточно, чтобы пламя коснулось внутренних стенок стеклянного сосуда или какой-нибудь другой холодной поверхности, но лучше всего использовать фарфоровое блюдечко или поверхность долго нагревающегося предмета;

во-вторых, ангидрид мышьяка; чтобы получить его, нужно пропустить пламя через широкую трубку с отверстиями на обоих концах;

и в-третьих, если вы наискосок коснетесь пламенем стекла, то получите одновременно чистый мышьяк и его ангидрид.

Для демонстрации своего метода Марш выбрал несколько различных блюд — кашу, кофе и суп, в которые подсыпал очень малое количество ангидрида. Ученому без труда удалось выявить, а затем извлечь токсический элемент.

Статья Марша вскоре попалась на глаза Орфиле, оценившему ее по достоинству. Тем не менее, знаменитый химик вскоре обнаружил, что метод ирландского ученого обладает серьезными недостатками, в частности, его невозможно применить к органическим веществам животного происхождения. Причина проста: если яд подмешан в мясо, кислота так бурно реагирует с цинком, что большая часть «жидкости» испаряется вместе с обильной пеной, и газ нельзя поджечь… С помощью данного приспособления, как оно описано у Марша, в лучшем случае можно выявить мышьяк, подсыпанный в еду, но его никоим образом нельзя обнаружить в органах, взятых для анализа. Для практического использования открытия Марша необходимо было добиться того, чтобы пена не выделялась столь обильно. В первую очередь, надо научиться разлагать органическое вещество таким образом, чтобы мышьяк, который, возможно, в нем содержится, никуда не исчезал.

В 1839 году Жан-Батист Орфила решил использовать с этой целью поташ, впоследствии заменив его азотной кислотой, в которой было меньше примесей. Поташ, как сказано выше, доставил Орфиле немало беспокойства во время процесса Лафаржа, и Распай, воспользовавшись удобным случаем, подверг суровой критике качество продукта и сам метод. Только после того, как органическое вещество разложится под воздействием какой-нибудь сильной кислоты, его можно обработать по методу Марша, не опасаясь, что из-за бурной реакции невозможно будет выделить гидрат мышьяка. Так, по крайней мере, утверждал Орфила.

Вместе с этим последним усовершенствованием судебная медицина получила, казалось бы, надежное средство, с помощью которого эксперты-токсикологи всегда могли обнаружить яд и изобличить преступника. Метод Марша, пересмотренный и исправленный Орфилой, позволял выявить ничтожнейшее количество мышьяка в теле жертвы. Отравителям ничего другого не оставалось, как сменить «инструмент» или, еще лучше, профессию.

Новый способ можно было совершенствовать и дальше. Один из «фокусов» состоял в том, чтобы нагревать горизонтальную трубку на спиртовке, пока по ней проходит газ. Гидрат через некоторое время разлагался, и на стенки сосуда выпадал в осадок мышьяк. По словам Орфилы, достаточно заткнуть трубку асбестовой пробкой, и газ, так сказать, «раздвоится»: яд останется, а водород улетучится. Осадок, послуживший главной уликой в деле Мари Капель, представлял собой пятнышко в виде металлического зеркала, образовавшееся рядом с пробкой. Если же попытаться выделить мышьячный газ с помощью пиролиза, то на холодной поверхности выпадет дополнительный осадок; именно этот метод разложения предлагал Марш.

Аппарат обладал неслыханной по тем временам чувствительностью: Орфила утверждал, что сможет обнаружить одну частичку мышьяка среди более чем двух миллионов органических частиц!

Эффективность метода можно было даже повысить, предварительно сгустив реактивы или растворив мышьячный газ в нитрате серебра, в результате чего в осадок выпадало металлическое серебро. Таким способом можно извлечь весь мышьяк, содержащийся в образчике. Единственным недостатком данного метода, как это ни странно, была его сверхточность, в связи с чем используемые реактивы следовало максимально очистить от примесей. Кроме того, за пятна мышьяка вполне можно принять осадок сернистого свинца. Поэтому анализ должен производить только специалист, по возможности, химик.

Прибору Марша приписывали небывалую степень чувствительности. Распай на процессе Лафаржа в порыве красноречия заявил даже, что берется с его помощью извлечь мышьяк откуда угодно, включая подлокотники кресла, на котором восседает «Господин председатель суда присяжных…»! Несмотря на это, суд оставил в силе заключение Орфилы и вынес роковой приговор.

Изобретение Марша глубоко повлияло на практику токсикологического анализа и отразилось на характере самой преступности: злоумышленники постепенно перестали пользоваться мышьяком в качестве орудия убийства, так как опасность разоблачения теперь заметно возросла.

В годы, последовавшие за процессом 1840 года, количество преступлений, связанных с ядом, неуклонно уменьшалось. Из четырех десятков отравлений, случавшихся ежегодно, большая часть приходилась на долю мышьяка. Со временем число их сократилось до восьми-десяти на всю Францию. После франко-прусской войны 1870—71 годов эта цифра выросла до пятнадцати, но ее нельзя считать показателем. Гораздо предпочтительнее подсчитывать общее число отравлений за более или менее продолжительный промежуток времени. Так, скажем, с 1865 по 1870 год во Франции вынесли приговор ста тридцати девяти отравителям, а с 1885 по 1890 год — всего лишь пятидесяти шести, что примерно в три раза меньше. Между прочим, именно в этот период токсикология как наука добилась невиданных успехов.

И пока Мари Капель, наконец-то получившая свободу, умирала от чахотки, которой заразилась в монпельерской тюрьме, тридцатилетний писатель Гюстав Флобер вдохновенно трудился над своим шедевром. Кое-кто из читателей утверждал, что некоторые черты своей героини Эммы Бовари он позаимствовал у женщины, осужденной на процессе в Тюле. Другие почувствовали, что точно такой же затхлой провинциальной атмосферой, которую столь правдиво описал Флобер, дышала и бедная Мари Лафарж.

Писатель, конечно же, знал, как часто люди, находясь в безвыходном положении, вынуждены прибегать к мышьяку Неудивительно, что сын хирурга, брат и зять врача так верно изобразил отравление Эммы. Поговаривают даже, Флобер сам отведал ядовитого зелья, чтобы получить информацию, как говорится, «из первых рук». Так и вошел мышьяк в большую литературу, втихомолку распрощавшись с криминальной карьерой.

На протяжении ряда лет отравители пытались обновить свой внезапно устаревший арсенал.

В связи с тем, что воображение у злоумышленников снова заработало «на полную катушку», правосудие, в обязанности которого входило «преследовать преступников по закону», ощутило настоятельную потребность в новых методах анализа. Так началась бесконечная игра в «казаки-разбойники» между «хорошими» и «плохими», перевес в которой брала то одна, то другая сторона: преступники изощрялись в выборе яда, а следователи — в способах их изобличения.

Как насчет алкалоидов?

В Бельгии, за десять лет до тюльской истории, много шуму наделал процесс графа де Бокарме, которого обвинили в том, что он с помощью своей жены отравил зятя. Бельгийское правосудие было убеждено в виновности г-на Бокарме, вот только не хватало главной улики — яда. А без нее все обвинение не стоило выеденного яйца. Итак, в теле жертвы не обнаружили никаких следов отравления традиционным мышьяком или любым другим элементом минерального происхождения Токсикологи пребывали в растерянности и никак не могли установить точную причину этой поистине загадочной смерти.

Тем не менее, обвиняемый находился под сильным подозрением, поскольку занимался весьма необычными вещами. Известно, что граф увлекается «химическими опытами» и оборудовал у себя дома лабораторию, в которой главным и единственным его ассистентом был преданный слуга. Последний, не будучи непосредственно замешанным в преступление, сразу же согласился сотрудничать с судебными органами.

Следствие тем временем топталось на месте, и тогда один из химиков, которому поручили раскрыть тайну, предложил показать слуге различные токсические вещества. Некоторые из них оказались вполне обычными ядами, другие встречались гораздо реже — возможно, именно среди них ассистент обнаружит что-то знакомое! Мысль дельная: как только следователь поднес к носу слуги один из флакончиков, бедняга внезапно воскликнул: «Да это же одеколон господина графа!.. Я от него даже захворал!» Ароматная туалетная вода оказалась обыкновенным раствором никотина… Тут было над чем призадуматься: активный элемент табака выделили совсем недавно, но ученые уже хорошо знали о его чрезвычайной токсичности; к тому же, интерес к алкалоидам в последнее время все возрастал.

Двадцать пять лет спустя некий англичанин по фамилии Палмер, обладавший определенными познаниями в области медицины, погубил своего лучшего друга… Врачи, приглашенные засвидетельствовать факт смерти, тотчас же догадались, что речь идет об убийстве. Было проведено вскрытие, все внутренности жертвы тщательно осмотрели, но ничего подозрительного так и не обнаружили. Обратились за помощью к местному Шерлоку Холмсу; проведя скрупулезное расследование, сыщик установил, что Палмер незадолго до этого купил в аптеке стрихнина и какого-то рвотного.

Эта по меньшей мере странная покупка глубоко заинтересовала нашего детектива. Завладев записной книжкой медика-любителя, он обнаружил в ней роковую фразу, которой позавидовал бы и сам Конан Дойль. Преступник, а это был именно его блокнот, надписал сверху на одной из страниц: «Стрихнин оказывает столбнячное действие, парализует мышцы и вызывает смерть». Описание в точности соответствовало симптомам, предшествовавшим смерти «друга в отставке», и данной улики с головой хватило, чтобы вынести Палмеру обвинительный приговор.

Около 1850 года некоего врача обвинили в отравлении пациента, который предварительно заключил страховое соглашение на крупную сумму, отошедшую вдове покойного. Чтобы установить истинную причину смерти, прокурор обратился за помощью к Амбруазу Тардье. Этого сына знаменитого гравера и декана медицинского факультета, члена Французского института и знаменитого судебно-медицинского эксперта часто называют «вторым Орфилой». Но даже всезнающий Тардье стал теряться в догадках. Наконец, выбор пал на дигиталин. При обыске у врача обнаружили такое количество этого сердечного стимулятора, которое значительно превосходило обычные нужды. Но уликой данный факт служить еще не мог, и эксперт не стал выносить окончательный вердикт.

Могли ли алкалоиды полностью заменить мышьяк? В самом деле, благодаря огромному разнообразию органических соединений, их довольно трудно обнаружить в организме жертвы. Кроме того, растительные яды уже в малых количествах вызывают сердечные приступы и судороги, заканчивающиеся летальным исходом. А при вскрытии судебно-медицинский эксперт не в силах выявить почти никаких следов отравления. Для раскрытия такого дела нужен скорее полицейский нюх, чем знания в области токсикологии. К последним можно прибегнуть только в том случае, если установлена личность отравителя и известно, каким «инструментом» он пользовался.

С конца XIX в. из года в год совершенствовались способы анализа, приобретавшие все большую точность и определенность. В связи с успехами в области приборостроения возникли сначала чисто химические, а затем и физико-химические методы. Благодаря развитию и совершенствованию спектроскопии, а также хроматографии появилась возможность выявлять, идентифицировать и измерять микроскопические дозы веществ наиболее сложного состава. Показания приборов служили таким же неоспоримым доказательством вины, как отпечатки пальцев.

В настоящее время некоторые спектрограммы образчиков, извлеченных из тела жертвы, служат сверхточными и недвусмысленными ключами к раскрытию преступления. С помощью указанных приемов можно выявлять в организме человека огромное количество «нехороших» молекул, как-то: различные виды допинга, анаболики и гормоны. Они представляют собой полутоксические препараты, которыми сегодня все чаще и чаще пользуются.

Благодаря указанным достижениям, а также прогрессу в области патологоанатомии один из древнейших видов преступности постепенно сходил на нет; но это отнюдь не означает, что люди перестали «травить» друг друга. В судах, конечно же, все еще разбираются дела подобного рода, но они становятся уже исключением. Настоящей диковинкой выглядит сегодня отчет о судебно-медицинской экспертизе, произведенной тремя знаменитыми токсикологами начала века — Бруарделем, Ожье и Пюше «Данные, полученные при вскрытии и химическом анализе трупа, в соответствии с нашим предположением, свидетельствуют о том, что покойная г-жа Р. скончалась от отравления в результате приема в пищу некоторого количества колхицина; однако мы не можем со всей уверенностью утверждать абсолютную истинность данного предположения».

Где мы сегодня еще встретим подобную осторожность в суждениях, свидетельствующую, разумеется, о недостаточной компетентности экспертов, но, наряду с этим, и об их интеллектуальной честности?

Итак, отравитель-профессионал мечтал о таком идеальном яде, который не оставлял бы после себя никаких следов, кроме безответного трупа и неразрешимой загадки. Эта лучезарная греза не давала покоя донье Каталине, страстной андалусийке с томными очами, дело которой разбиралось в севильском суде в 1837 году.

Испания в те времена переживала пору политических волнений, жертвой которых и стал молодой муж пылкой Каталины. По государственным соображениям его сослали в одну из отдаленных «пресидес» марокканского побережья. Эти крепости служили последним напоминанием об африканских завоеваниях кардинала Хименеса и, на самом деле, были обыкновенными тюрьмами, откуда почти никто не возвращался обратно.

Так что молодая жена по праву считала себя вдовицей при живом супруге. Кстати, этот последний на досуге баловался химией — деталь весьма немаловажная.

Нашей мнимой вдове едва исполнилось тридцать, и вскоре она положила глаз на одного идальго с благородным именем дон Педро де Бальбоа, который, в свою очередь, тоже подпал под ее чары. Что поделаешь, гетреник Педро, воспользовавшись отлучкой доньи Каталины, женился на своей кузине донье Ньевес, названной так из-за светлого цвета кожи[19]. Бледность очень высоко ценилась в те времена и была молодой девушке особенно к лицу; к несчастью, все андалусийки были смуглянками.

Вернувшись домой, Каталина тотчас же узнала, какое несчастье с ней приключилось. Не имея возможности поговорить с доном Педро с глазу на глаз, отвергнутая любовница послала ему записку, где сполна проявила свой неугомонный темперамент. «Подобно новому Пигмалиону, желаешь ты разогреть свою снежную статую, но берегись! Я могу и вправду ее заморозить! Я убью ее с помощью Девы Марии [?!], а потом убью себя. А пока, да хранит тебя Господь!»

После таких угроз и указания на столь высокие «инстанции» жениху и невесте оставалось только держать ухо востро. Бедняжки пребывали в растерянности. Как отнестись к внезапной жажде мести, что предпринять? Да что эта злодейка задумала, в конце концов?

Дни сменялись днями, вот и день свадьбы настал, а Каталина даже не пыталась выполнить свое обещание. Дон Педро и его молодая невеста вздохнули с облегчением: оказывается, грозная записка была написана сгоряча, в минутном порыве…

Короче говоря, когда свадебный кортеж направился в церковь, о своих страхах они и думать забыли. Впереди, конечно же, шла блистательная донья Ньевес, радостная и немножко взволнованная. Между тем на полдороге к толпе приблизились три девушки, которых невеста вроде бы узнала. Решительно направившись к новобрачной, они преподнесли ей громадный букет цветов. В такой день молодая андалусийка была готова ко всяким сюрпризам, а потому поблагодарила девушек нежной улыбкой и, склонившись над цветами, вдохнула одуряющий аромат. Из приличия донья несколько раз повторила указанную процедуру.

Никто не обратил внимания на то, что походка у невесты вскоре стала неуверенной и она даже начала спотыкаться. Еще три шага дались с невероятным трудом, и девушка внезапно повалилась на землю. Среди гостей поднялась паника: может быть, у бедняжки месячные? Новобрачную подняли на ноги, но так и не смогли привести в чувство. Вскоре ее лицо из белоснежного стало восковым, а сердце забилось все слабее и слабее и наконец остановилось совсем. В первую минуту лишь немногие сумели мысленно связать эту скоропостижную кончину с огромным букетом, который преподнесли невесте три юные андалусийки. Более того, девушки, стоявшие в стороне, даже не попытались улизнуть под шумок. Их отвезли к алькальду и допросили: оказалось, какая-то незнакомая женщина дала им цветы и велела подарить новобрачной, когда свадебное шествие направится в церковь.

Тогда-то все и вспомнили о записке доньи Каталины. За ней тотчас же послали manu militari[20], и девушки моментально узнали злодейку. Тем не менее истинную причину смерти предстояло еще установить, потому что Каталина всячески отпиралась, а сам букет растоптали в возникшей давке, так что единственная улика, на которой могло основываться обвинение, бесследно исчезла.

Следователи, узнав о том, что муж обвиняемой занимался химией, стали прикидывать, что бы это мог быть за яд. Версии отвергались одна за другой. Симптомы отравления цианистым калием, стрихнином и бруцином, которыми довольно часто пользовались в ту эпоху, совершенно не совпадали с теми, свидетелями которых стали многочисленные участники свадебного шествия.

Судебно-медицинские эксперты тщательно изложили все свои догадки и предположения в объемистом, маловразумительном отчете, между прочим сетуя на то, что утерян рецепт асциа №АГапа, этой «воды, освященной самим сатаной», которая, как полагали, не оставляет никаких следов в теле жертвы.

В конце концов, источником отравления могли служить и сами цветы, но на этот счет никакими решительными доказательствами следствие не располагало. Волей-неволей пришлось отпустить донью Каталину на свободу.

После смерти доньи Ньевес ее уже ничто не удерживало, и, несмотря на недавнее прискорбное происшествие, ненасытная андалусийка, вышедшая сухой из воды, развернула очередное наступление на слабохарактерного идальго. Бедняге ничего другого не оставалось, как только подчиниться ей. Но теперь уж вся семья решила взяться за воспитание дона Педро. Родственники, пытаясь запугать его, настаивали на том, чтобы незадачливый жених немедленно прекратил всякие сношения с этой зловредной «псевдовдовой».

Севильская драма оказалась двухчастной, и второй ее акт чуть было не стоил жизни молодому человеку; воистину, Каталина была сущим дьяволом во плоти. Поначалу она держалась тише воды, ниже травы, затем, решив, что у родных дона Педро ослабла бдительность, мстительная донья условилась с любовником о свидании.

За этим последовало захватывающее зрелище. Пока молодой человек спокойно выслушивал сыпавшиеся на него градом упреки, страстная испанка дошла, что называется, до белого каления. Не помня себя от злости, она внезапно выдернула из своей огромной шевелюры шпильку и, словно бы для того, чтобы растормошить собеседника, уколола его в руку. Яд подействовал с головокружительной быстротой; все симптомы отравления в точности совпали с теми, которые наблюдались у несчастной доньи Ньевес: у дона Педро потемнело в глазах, ноги подкосились, и он рухнул на землю, словно громом сраженный.

Несколько дней юноша пребывал на грани жизни и смерти, но в конце концов все-таки оправился. Шпилька, к счастью, проникла в тело неглубоко, и большая часть яда так и не попала в организм, ну а оставшаяся доза оказалась не смертельной.

Злодейку задержали на месте преступления. Она больше не отпиралась и выдала наконец тайну. На кончике иглы осталось чуточку смертоносного снадобья, и, когда Каталина созналась, что пользовалась уес^атЬе, эксперты в конце концов поняли, в чем тут дело. Испанская донья использовала очень сильный яд — производное вератрина, который вплоть до XVI в., если не дольше, применяли иберийские охотники, называвшие его hierba de Ballesteros[21]. Это зелье, выделенное из морозника белого, донья Каталина прятала от мужа, и именно потому, что его давным-давно уже никто не употреблял, местные токсикологи так долго не могли «разгрызть орешек».

Грандиозный скандал

Правила, по которым играли в «кошки-мышки» отравители и судебные органы, постоянно видоизменялись, становясь все более изощренными. Арсенал ядовитых средств непрерывно пополнялся и обновлялся, а в распоряжение правосудия поступали новые и более совершенные методы расследования и анализа.

К концу первой четверти XX в. ученые научились идентифицировать все известные молекулярные соединения, за исключением разве что биологических макромолекул.

В медицине тем временем тоже произошли существенные сдвиги. Огромных успехов добилась патологоанатомия, что особенно плодотворно сказалось на судебной медицине. Появились новые приемы реанимации, позволившие спасать все большее число людей, ставших жертвами тяжелых отравлений. В результате яды замедленного действия, которыми широко пользовались на протяжении многих столетий, постепенно вышли из употребления.

Теперь все меньше профессиональных преступников прибегало к традиционным способам отравления, связанным с большим риском: ведь жертва могла, чего доброго, выжить и стать весьма неудобным свидетелем.

Так что же, имея на руках такой богатейший «инвентарь», вообще отказаться от отравлений? Помилуйте! Да ведь яды составляли основу первобытных и цивилизованных обществ во все эпохи и во всех концах света! Дело в том, что на смену одним всегда приходят другие, а за ними третьи и так до бесконечности.

В старину яды служили чувствительнейшим барометром, моментально реагировавшим на любые изменения в общественной жизни. В наше время, в связи с ускоряющимся развитием индустриального общества, у профессиональных отравителей должно открыться второе дыхание. Они вынуждены будут навсегда порвать с укоренившимся взглядом на отравление как на дело частное и секретное, и развить новые, невиданные формы коллективной преступности и массовых отравлений.

Нам все уши прожужжали о том, что современными удобствами мы обязаны, в первую очередь, промышленной химии, которая одевает, моет, лечит, чистит нас и оборудует наши жилища. Да, но какой ценой мы всего этого добились?

Никогда еще токсические вещества не выпускались в таком количестве и разнообразии. Некоторые молекулярные соединения производятся серийно, и эти груды отравы нужно еще переработать и складировать, а в иных случаях и переправить в другое место. Каждый день появляются на свет миллионы тонн ядовитых молекул в виде готовой продукции, побочного продукта и отходов, от которых необходимо избавиться любым путем.

На всех уровнях производства, хранения, транспортировки и использования токсических веществ нужно соблюдать строжайшие меры предосторожности. Ведь речь идет о таких огромных количествах яда, что халатность в обращении с ними и невыполнение элементарных требований безопасности могут стоить жизни многим людям и даже нарушить шаткий экологический баланс.

Соответствующие инстанции высокоразвитых индустриальных держав давно осознали, с какой серьезностью следует относиться к ядам, производимым в массовом масштабе. Законодательные органы должны быть постоянно в курсе всех технических новинок и издавать соответствующие постановления. Только таким путем можно свести опасность до минимума.

В развивающихся странах от уровня экономики зависит жизнь и здоровье большинства людей. В отличие от процветающих индустриальных держав, промышленность делает здесь упор на производство товаров широкого потребления и, как правило, низкого качества. В этих условиях индустриальной немощи вопросам безопасности не уделяется достаточного внимания, а ведь соблюдение элементарных правил наверняка способствовало бы повышению производительности труда и технической грамотности населения.

По этим и другим, менее очевидным причинам техника безопасности, являющаяся неотъемлемой частью индустриальной жизни высокоразвитых стран, в странах развивающихся считается непозволительной роскошью. Подобная ситуация служит лакомой приманкой для инвесторов, готовых развивать на земле этих стран опасные для здоровья людей виды промышленности.

В связи с этим в будущем может возникнуть новый вид преступности, более изощренный, чем традиционное отравление, а также более грозный и организованный.

Такого рода преступность задевает интересы целой группы людей и носит коллективный характер: участников объединяет общая ответственность и надежда на конечный результат. Их деятельность является чаще всего незаконной, включая те случаи, когда ею руководит какое-нибудь уважаемое анонимное общество. Организация финансирует предприятие или помогает ему каким-то другим способом, умышленно подвергая опасности здоровье множества людей и рассчитывая получить высокую прибыль. Кроме того, она сознательно применяет старую добрую практику замедленного отравления, роковые последствия которого проявятся гораздо позже и, возможно даже, слишком поздно!

Отличительная особенность нового вида преступности состоит не в огромном разнообразии промышленных ядов, которыми может воспользоваться всякий, а в коллективном характере их применения. Ответственность распределяется поровну между членами группы; получается, что виноваты одновременно все и никто. Благодаря этому рассредоточению ответственности, отнюдь не снижающему серьезности преступления, открывается широкий простор для коллективных махинаций.

Глава X

ПОЛЗУЧАЯ СМЕРТЬ

«149 государств-участников вновь торжественно подтвердили «запрет на использование в военных целях удушающих, ядовитых и подобных им газов и бактериологических средств», содержащийся в протоколе Женевской конвенции 1925 года, и призвали все остальные государства присоединиться к ним»

Парижская конференция по химическому оружию, 11 января 1989, резолюция № 2

Предтечи Каина

Преображенный яд в своем новом обличье впервые вышел на европейскую арену в период первой мировой войны. Оказалось, он обладает потрясающей силой, а у воюющих держав накопились горы отравляющих веществ. Яд, нашедший военное применение, лишился во многом традиционного ореола таинственности, но зато приобрел невиданную мощь, став первым видом оружия массового уничтожения. Впрочем, человеку ничего не пришлось изобретать: удушающие газы использовались в борьбе с врагами еще в глубокой древности. Возможно, данной тактике люди обязаны Chilognatha, очаровательным маленьким созданиям из огромного семейства многоножек. «Хочешь жить — не высовывайся». Эти слова могли бы послужить девизом страстным любителям перегноя и опавших листьев, которые их питают и укрывают. У скромных и миролюбивых насекомых есть одна малопривлекательная особенность: на теле у них иногда выступают капельки желтоватого цвета. И запах у этих летучих выделений всегда разный, но нельзя сказать, чтоб очень уж приятный. Они пахнут то хлором, то креозотом, то камфарой. А стоит вам притронуться к ближайшим родственникам наших крошек — многосвязам, и они начинают источать запах горького миндаля! Благодаря своему роковому аромату непритязательные любопытные лакомки по праву считаются изобретателями удушающих газов; к тому же, некоторые тропические их виды выделяют яд с едким запахом, раздражающий эпидермис.

Но люди с самого начала пытались перещеголять многосвязов. Полибий сообщает, что в 187 году римляне осадили Амбрацию, небольшую коринфскую колонию, основанную в Эпире. Греков, спрятавшихся в подземелье, завоеватели выкурили с помощью дыма. Много столетий спустя инквизиторы Дофине таким же образом расправились со строптивыми гугенотами, пытавшимися укрыться под землей. Китайцы творчески подошли к данному вопросу и изобрели химические бомбы с омерзительным запахом! Выделяемый ими газ вызывал сильнейшее раздражение бронхов. Итальянский натуралист Фиораванти, в свою очередь, предложил коктейль, состоящий из растительного масла, жира, скипидара, серы и других, не менее аппетитных препаратов. Результат оказался превосходный: газ вызывал удушье и обильное слюноотделение.

В мае 1813 года, после того, как генерал фон Бюлов потерпел поражение под Баутценом, в Берлин вот-вот должны были войти войска Наполеона. Немедленно был созван муниципальный совет для принятия решительных мер. Один из членов совета, фармацевт по профессии, предложил генералу еще совершенно неопробованное средство. Штыки на концах винтовок, оказавшиеся малопригодными в бою, следовало заменить… кистями. Эти инструменты, обычно использовавшиеся в более мирных целях, перед самой атакой нужно было окунуть в ведро с синильной кислотой. Дело обязательно дойдет до рукопашной, и тогда останется только поднести отравленную кисть под нос противнику, и он рухнет замертво! Генерал поблагодарил услужливого изобретателя и сказал, что подумает над этим предложением, но в конце концов не стал трогать штыки. Вероятно, ему просто не хотелось лишать берлинцев удовольствия помалевать на досуге. Идея, которой пятнадцатью годами позже французский фармацевт Лефортье поделился с военным начальством, была гораздо серьезнее, но тоже не получила признания. Лефортье изобрел «химическую» бомбу, выделявшую при взрыве газ без запаха, который вызывал неудержимые приступы кашля. Артиллерийский комитет отверг это предложение, поскольку не получил достаточных доказательств того, что средство сможет парализовать войска противника.

В 1852 году генерал Пелиссье, командующий войсками в Алжире, отличился во время усмирения кабилов. Этот пламенный сторонник решительных мер без колебаний разжег костры из сырой древесины и выкурил из пещер целое африканское племя. Французская общественность единодушно осудила жестокую выходку Пелиссье. Но карьера будущего маршала ничуть от этого не пострадала, и вскоре он принял командование французским экспедиционным корпусом в Крыму. Во время осады Севастополя бравый вояка настойчиво советовал использовать ядовитые бомбы, начиненные саcodyle или двуокисью серы. Его предложение, тем не менее, отклонили.

Еще один фармацевт, немец по национальности, изучавший свойства вератрина, хотел найти практическое применение своим знаниям. Он предложил наполнить этим алкалоидом, содержащимся в морознике, артиллерийские снаряды, но начальство и на сей раз посчитало его идею неосуществимой.

Немцы, вне сомнения, являются пионерами в области применения химического оружия в военных целях. Адольф фон Байер ратовал за использование слезоточивых веществ еще в 1887 году, но только в 1912 году французская полиция впервые применила их для расправы над «разбойниками с большой дороги». Некоторые немецкие специалисты, например, доктор Ханслиан, знаменитый летописец химических войн, утверждают, что французы первыми использовали ручные гранаты, начиненные бромуксусным эфиром, в марте 1915 года. Тем не менее в военных архивах не содержится никаких сведений на этот счет. А незавидную должность «отца» химических войн занимает все-таки нобелевский лауреат Фриц Хабер.

Фландрская «мясорубка»

Когда густой туман рассеивается и небо понемногу проясняется, с высоты утесов мыса Гри-Не можно различить побережье Англии. В этом месте Францию и ее островного соседа разделяют каких-то сорок километров. Сегодня их и расстоянием-то не назовешь, а когда-то самым настырным захватчикам не удавалось его пересечь. Булонь, Кале и Дюнкерк — эти три города на протяжении столетий являлись морскими форпостами Фландрии; отсюда велись постоянные наблюдения за проливом; завоеватели, намеревавшиеся высадиться на берегах Великобритании, никак не могли их миновать. Одновременно Булонь, Кале и Дюнкерк служили надежной защитой тыловой Фландрии, стране, расположенной примерно в сорока метрах ниже уровня моря. На юге равнина незаметно переходит во Фламандские горы, возвышающиеся на тридцать-сто пятьдесят метров над почти абсолютно ровной местностью. Понятно, какое огромное стратегическое значение имели три города, выполнявшие роль буфера между континентальной Европой и Британскими островами. Недаром Антанта на протяжении четырех лет боролась с Германской империей за обладание ими. Именно эта низменность явилась ареной кровопролитных сражений, во время которых противники пускали в ход все возможные средства. Именно здесь были изобретены и впервые использованы на практике методы химической войны.

В первых числах октября 1914 года германский генеральный штаб решил переместить основные силы во Фландрию, с тем чтобы овладеть Кале, который кое-кто уже называл «немецким Гибралтаром». Между городом и германскими войсками находилась всего лишь небольшая речушка Изер, которую, в принципе, ничего не стоило переплыть. Мысли немецкого командования занимали, в первую очередь, невысокие ипрские холмы, которые могли служить противнику опорным пунктом и помешать успешному продвижению. В сущности, действительных причин для беспокойства не было: у немцев в распоряжении находились свежие, хорошо обученные войска, можно сказать, цвет зарейнской армии. Германское командование рассчитывало, что бой займет не более нескольких часов, после чего союзные армии, подавленные мощью и численностью имперских вооруженных сил, будут окончательно смяты. Немецкие дивизии смогут затем совершить прорыв к морю. Защита Кале будет носить чисто символический характер, и вскоре основной пункт высадки английских войск окажется в руках противника. Совершив эту «увеселительную прогулку», немцы смогут не спеша вернуться на юг и покончить с остатками союзнических армий.

Однако генштаб Вильгельма II жестоко просчитался: союзники оказали неожиданное сопротивление не с суши, а с моря. Наиболее удобный маршрут наступления пролегал вдоль прибережных дюн, прикрывавших со стороны пролива слишком низкую равнину. Немцы, естественно, не обладали господством на море, между тем английский флот был, как всегда, на высоте. Британцы открыли заградительный огонь снарядами очень крупного калибра и закрыли немцам водный доступ в Ньивпорт. Германские войска вели яростные бои с 24 по 31 октября 1914 года, безуспешно пытаясь форсировать Изер. Напомним, что равнина находится ниже уровня моря, и это-то обстоятельство сослужило добрую службу сильно поредевшим союзным армиям. Должность ньивпортского шлюзового смотрителя была чисто номинальной: стоит только открыть все шлюзы, и низменность превратится в обыкновенный залив, и хотя глубина его окажется невелика, переправиться через него все равно будет невозможно. Подобная уловка позволила бы надолго затормозить продвижение немцев.

Перед лицом ожесточенных атак противника бельгийский штаб после недолгих колебаний решился-таки вечером 27 октября поднять затворы. 28 числа в полдень морской прилив начал затапливать низменные места. Наводнение продолжалось всю ночь, и немецкая армия, чтобы не увязнуть в грязи, вынуждена была срочно отступить на твердую почву. Вода тем временем поднималась и поднималась, отступление становилось все более поспешным — приходилось даже бросать важную боевую технику. Германские войска, отброшенные в глубокий тыл, развернули первую битву под Ипром, продолжавшуюся с 1 по 14 ноября.

Благодаря чудодейственному открытию шлюзов союзные войска получили необходимую передышку и дождались прихода главных сил. На этот раз Па-де-Кале удалось отстоять, а с мечтой о немецком Гибралтаре агрессорам пришлось распрощаться до следующей войны.

Обеспокоенный, несмотря ни на что, тревожным ходом событий, маршал Френч, командовавший английским экспедиционным корпусом, решил разбить возле Булони большой укрепленный лагерь. Благодаря такому расположению войск он надеялся обеспечить себе свободу сообщений с Англией. В то же время нельзя было ждать, пока враг оправится от нанесенного удара. Поэтому англичане и французы перешли в наступление, но были, в свою очередь, остановлены воинскими частями под командованием герцога Вюртембергского, которые все еще пытались овладеть Ипром.

Таким образом, вражеские армии укрепились в двух шагах друг от друга, готовые по первому сигналу пойти в атаку.

Новая линия фронта протянулась теперь подобно пятидесятикилометровой змее от Ньивпорта на Северном море до Армантьера. Бельгийская армия разместилась на севере, а франко-британские силы, сосредоточившиеся на центральном и южном участках, расположились лицом к лицу с IV-й и VI-й немецкими армиями.

Во главе союзнических войск встали соответственно маршал Френч и генерал Фош; последний, к тому же, взял на себя командование северной группой армий.

Укрепившись на своих позициях, противники провели ряд атак и контратак, пытаясь прощупать линию обороны противоположной стороны. Военные действия разворачивались на местности, изрытой оросительными и осушительными каналами и плохо приспособленной для широкомасштабных маневров: почва, затопляемая водой, превращалась в трясину, и любое смелое начинание неизбежно терпело крах.

Атаки немцев под Ипром отличались особой ожесточенностью, и на то были свои причины: на фронт прибыл сам кайзер, и германские генералы 30 октября 1914 года пообещали устроить ему триумфальный въезд в город. Но это свидание с победой так и не состоялось; дело в том, что Жоффр, главнокомандующий французскими вооруженными силами, справедливо обеспокоенный сложившейся ситуацией, стянул во Фландрию все кавалерийские и артиллерийские части, находившиеся в его распоряжении. В Касселе, где в то время находилась штаб-квартира северной группы армий, каждую ночь слышался нескончаемый грохот колес: колонны грузовиков отвозили солдат на линию фронта. Свежее подкрепление спешило сменить воинские подразделения, истощенные кровопролитной битвой.

Ипр, который называли «воротами Фландрии», находился в центре второго выступа в змеевидной линии фронта. Немцы сосредоточили все свои силы на южной стороне дуги и сражались с таким неистовством, что грозили прорвать фронт на британском участке.

Под натиском четырех немецких дивизий на линии фронта образовалось нечто вроде «мешка», вскоре превратившегося в очень опасную брешь.

Чтобы ликвидировать прорыв, Фош бросил в его район восемь батальонов и несколько артиллерийских батарей.

1 ноября произошло одно из самых кровопролитных сражений. Немецкое командование, пообещав кайзеру, что он в этот же день совершит триумфальный въезд в Ипр, развернуло решительное наступление. Все было продумано детальнейшим образом. Союзная разведка, со своей стороны, донесла, что император Германии будет находиться в три часа дня в Гелювельте, деревушке, расположенной в десяти километрах от города. Самолеты наблюдения привели в полную боевую готовность: заметив императорский кортеж, они должны были забросать его бомбами, а затем обстрелять из пулеметов. В то же время французы пустились на отвлекающий маневр и провели ряд боковых контратак, которые так ни к чему и не привели. Располагавшийся немного южнее английский кавалерийский корпус в результате мощнейшей лобовой атаки немцев был отброшен в глубокий тыл.

Тогда Фош решил пополнить резервный кавалерийский корпус и ввести в бой все войска, находившиеся у него в распоряжении под Ипром. Благодаря этому шагу генералу удалось в последний момент спасти ситуацию. Еще целых десять дней немцы пытались прорвать фронт в местах его стыков, нанося один сокрушительный удар за другим, но так ничего и не добились. К 10 ноября генеральный штаб смирился с невозможностью сломить сопротивление союзников, и через три дня первая Ипрская битва закончилась.

Начиная с этого дня маневренная война завершилась, и противники, неожиданно уподобившись кротам, засели каждый в своей норе. Вслед за ожесточенным сражением наступил этап укрепления позиций. Солдаты превратились в землекопов и взялись за рытье траншей, строительство блиндажей и ходов сообщения. На всем протяжении фронта разместили склады с боеприпасами первой, второй и третьей линии. Инженерные службы направляли сюда все новые и новые мотки колючей проволоки, которой суждено будет стать неотъемлемой частью военного пейзажа. Никак нельзя было обойтись и без крепежного леса, шедшего на постройку блиндажей: в них солдаты укрывались во время артобстрелов. Фронт стал статичным, одевшись сетью проволочных заграждений и покрывшись лабиринтом глубоких и мелких траншей, откуда каждая из сторон вела постоянное наблюдение за другой. С высоты птичьего полета все это пространство казалось плоской, зигзагообразной, тесно сплетенной сетью, населенной целыми гнездами обезумевших кротов.

Теперь, когда и та и другая армии так прочно обосновались на своих позициях, прорыв обороны становился делом неосуществимым; все было готово для чудовищных жертвоприношений, которые в последующие годы обескровят целые нации.

Союзники в последний раз попытались прорвать германский фронт в районе Ипра в конце декабря 1914 года и потерпели серьезное поражение. После этого воюющие стороны, за неимением сил и идей, решили придерживаться максимально простой тактики, состоявшей в простом выжидании.

Но для того чтобы выйти из этого нелепого положения, необходимо предпринять нечто совершенно новое. Возможно, инженеры и ученые смогут предложить проект какого-нибудь чудо-оружия, которое обеспечит его обладателям подавляющее военное превосходство, оружия, с помощью которого фронт наконец-то будет прорван? Позиционная война вряд ли приведет к положительному результату; нужно изобрести новое, невиданное средство массового уничтожения. Ну а пока остается прибегнуть к полумерам.

Прежде всего, необходимо максимально использовать артиллерию, главную помощницу пехоты, чтобы свести до минимума людские потери. Перед началом локального наступления тяжелая артиллерия должна обстреливать продвинутые позиции противника и уничтожать огневые точки и пулеметные гнезда.

Быстрому продвижению мешают, однако, проволочные заграждения; к счастью, один французский артиллерист заметил, что не такие уж они непреодолимые. По его словам, достаточно шестьсот раз ударить из пушки 75-го калибра, и в самой густой сетке образуется дыра в четыре метра шириной, а затем препятствие можно взять приступом. Этим приемом, в котором хвастовства было больше, нежели практической ценности, пользовались потом на протяжении всей войны. Во всяком случае, идея оказалась более серьезной, чем предложение использовать бронированные тележки, изготовленные из дюнкеркских «полуфабрикатов»: строить из них корабли на фландрских верфях было крайне опасно.

Солдат должен был толкать передвижное средство индивидуальной защиты перед собой, укрываясь за ним от вражеского огня. Но попробовал бы он только пуститься с этой штуковиной на попятный — враги мигом бы изрешетили его…

«Гроб на колесиках» оказался абсолютно непригодным в бою; из-за своего значительного веса тележка увязала в рыхлой почве и облегчала задачу противнику — ведь солдат тогда при всем желании не мог сдвинуться с места.

Но главной проблемой для пехотинцев оставались заграждения из колючей проволоки; эти неподвижные стражи всегда стояли у них на пути, жадно впиваясь своими остриями в тело и подставляя его безжалостному огню противника. Помимо артиллерии, в ход пускали также большие кровельные ножницы. В ночь перед наступлением саперам давали приказ незаметно пробить брешь во вражеских заграждениях. Солдаты, получившие это сложнейшее задание, считали себя почти что смертниками; для его выполнения требовались поистине нечеловеческие мужество и бесстрашие.

Из специальных пушек запускали также крюки, цеплявшиеся за проволоку, и с безопасного расстояния разматывали сетку. Неоценимую услугу оказал армии своими изобретениями Жорж Клод, неугомонный предприниматель и гениальный инженер. Он предложил собственный проект бомбы, начиненной жидким кислородом, с помощью которой можно было поднять на воздух целый участок заграждения. Но при использовании этого оружия сами артиллеристы подвергались еще большей опасности, чем враги, и поэтому от изобретения пришлось отказаться…

Что же касается химического оружия, союзные державы не предпринимали никаких исследований в данном направлении. Пункт 23 Гаагской конвенции накладывал недвусмысленный запрет на использование яда и химического оружия в военных целях: «Государства-участники договора сообща решили отказаться от метания химических снарядов с целью распространения ядовитых или удушающих газов». Но по ту сторону Рейна дела обстояли совсем по-другому. Да и могло ли быть иначе в стране, по праву гордящейся тем, что у нее впервые в Европе, да и во всем мире, появилась такая отрасль индустрии, как химическая промышленность? В лице профессора Фрица Хабера Германия имела в те времена эксперта с мировым именем. В начале войны ученый работал в Институте кайзера Вильгельма; функцию этого научно-исследовательского заведения выполняет теперь Институт Макса Планка. Импозантный сорокашестилетний силезец, специалист в области термодинамики, занимался, в частности, сжатыми газами. Ученый разрабатывал метод сжатия водорода и азота под давлением в несколько сот атмосфер и благодаря этому в 1913 году сумел осуществить промышленный каталитический синтез аммиака. По иронии судьбы «отец» химической войны был награжден Нобелевской премией по химии за работы по термодинамике газов!..

Его знания и опыт сыграли решающую роль при подготовке первых химических атак. В начале войны Фриц Хабер работал в своем институте в Берлине с различными смертельно опасными газообразными веществами, которые можно использовать в боевых условиях. Об этом мало кто знал, а союзники и вообще ни о чем не догадывались. Именно Фриц Хабер посоветовал германскому командованию провести крупномасштабную газовую атаку. Руководство великого Рейха внимательно прислушалось к мнению человека, осуществившего синтез аммиака с помощью атмосферного азота, благодаря чему Германия перестала ощущать зависимость от Чили, поставлявшего ей нитраты. А ведь раньше взрывчатку делали как раз из этого сырья.

На нескольких учебных полигонах по совету Хабера были проведены предварительные испытания. На одном из них присутствовал сам кайзер, и увиденное произвело на него живейшее впечатление. Вильгельм дал согласие на использование дурманящих газов в военных целях, но вроде бы запретил применять ядовитые вещества.

«Первые ласточки»

В начале 1915 года, по мере приближения того рокового момента, когда впервые будет пущен в действие отравляющий газ, на северный фронт на протяжении нескольких дней поступали однотипные грозные известия; в лагере союзников впору было забить тревогу. Но сколь бы серьезны ни были предзнаменования, ответственные лица проявили непозволительную беспечность и так и не приняли надлежащих мер. Главный штаб северной группы армий был целиком поглощен приготовлениями к широкому наступлению под руководством генерала Фоша. Речь шла о массированной атаке по всем линиям северного фронта; по мысли Жоффра, задача состояла в том, чтобы отбросить врага с укрепленной позиции и, не дав ему оправиться на следующей линии, отбросить в глубокий тыл. У немцев, однако, были не менее грандиозные планы, поэтому они решили ускорить приготовления к газовой атаке, собираясь преподнести союзникам этот сюрприз 22 апреля. Впрочем, заниматься подобными шалостями германскому командованию было не впервой; имеются сведения, что немцы использовали удушающие газы еще в декабре 1914 года на Восточном фронте. Тогда девяносто или сто беззащитных русских, очутившихся в центре ядовитого облака, умерли от удушья.

Тем не менее, офицер Беляев, состоявший членом русской комиссии, в 1915 году проводившей в Лондоне углубленное расследование, заявил, что первую газовую атаку немцы провели между 31 января и 5 февраля 1915 года. Эти сведения подтвердили затем два других русских представителя, уточнивших, что противники использовали смесь хлора с небольшим количеством брома, явившегося, наверняка, посторонней примесью. Вещество хранили в баллонах в сжатом виде.

Людендорф, в то время главнокомандующий русским фронтом, в своих «Мемуарах», ничуть не смущаясь, рассказывает о том, как в конце января 1915 года IX-я германская армия получила 18 000 химических снарядов ввиду намеченного прорыва в районе Балимова. Атака действительно состоялась 31 января, но погода, по словам генерала, оказалась столь холодной, что использовать газ было невозможно. Похоже, химическую атаку все-таки провели, но результаты она дала незначительные. По сообщению «Хемикер Цайтунг» от 19 июня 1919 года, немцы применили химические снаряды на французском фронте в октябре 1914 года. Речь идет, впрочем, об обыкновенных бомбах, начиненных раздражающим веществом. Газ той же природы немцы использовали в марте 1916 года под Верденом; вероятно, это был бромистый ксилил или бензил, каждый из которых вызывает повышенное слезоотделение. 27 октября 1914 года германские войска обрушили на индийский корпус, стоявший на Нев-Шапельском участке, 3000 химических снарядов. Бомбы были наполнены чем-то вроде чихательного порошка, который действовал так слабо, что солдаты даже не поняли, какими снарядами их обстреляли. Немцы применяли слезоточивые газы в январе 1915 года под Лодзью, в Польше, а также под Ньивпортом на французском фронте. Все эти сведения огромной важности не доходили до командования союзных войск, вот почему оно даже не могло представить себе масштабов готовящейся трагедии.

И вот в штаб начали поступать еще более тревожные известия. 28 марта 1915 года один английский сержант из Лестерширского полка рассказал, что в тот же день взял в плен какого-то немецкого офицера, по счастливой случайности, в совершенстве владевшего английским. Пленный записал у себя в блокноте, что на по man’s land[22] хранятся баллоны со сжатым газом, который собираются использовать против британских войск, как только ветер подует в нужную сторону. Эти сведения офицер тотчас же передал в ставку главнокомандующего, и через два дня к месту, где предположительно хранились боеприпасы, был выслан в разведку отряд, куда входил и сам сержант. Разведчики в самом деле обнаружили огромное количество баллонов с газом, занимавших площадь в несколько сот квадратных метров. Новость тут же доставили в штаб, но никакой реакции на это не последовало.

Через два дня в разведывательной сводке Х-ой французской армии появился протокол допроса, которому подвергли другого немецкого «языка». Военнопленный, между прочим, рассказал, что за деревней Зоннебеке хранится огромное количество баллонов со сжатым газом. Немец сообщил также, для чего предназначены эти довольно необычные предметы, и намекнул на существование специального защитного снаряжения. На это тревожное донесение командование никак не отреагировало, его даже не довели до сведения британских и бельгийских союзных войск.

9 апреля 1915 года английский химик-инженер Рэдклифф направил в лондонское военное ведомство ноту, где сообщил, что немцы собираются в ближайшем будущем использовать удушающие газы. Рэдклифф настаивал на том, чтобы всех солдат на передовой немедленно снабдили противогазами. Ответственные лица с должным вниманием отнеслись к этому предупреждению, но предотвратить беду не успели.

15 апреля еще один протокол допроса пришел в ставку главнокомандующего из 11-й британской армии. На пленном из XXVI-го германского корпуса, которого взяли накануне под Лангермарком, был надет противогаз. Он охотно поведал о том, что немцы готовят газовую атаку, подтвердив тем самым сведения, содержавшиеся в сводке Х-ой армии.

Не на шутку обеспокоенный генерал Ферри, командовавший 11-й французской дивизией, предупредил об опасности своего бригадного командира. Он посоветовал ему сократить численность первой цепи, чтобы довести потери до минимума, подвергнуть бомбардировке зону, в которой предположительно размещены баллоны, и срочно выдать солдатам противогазы.

28-я британская дивизия, прикрывавшая Ипр, и соседняя канадская бригада тоже были приведены в состояние повышенной боевой готовности. Кроме того, командованию ХХ-го французского корпуса и в генеральный штаб северной группы армий отправили специальные донесения.

На многочисленные предупреждения, направляемые в высшие командные инстанции, Ферри получил через несколько дней ответ, в котором говорилось, что всю эту историю с газом не стоит принимать всерьез и что у самого генерала нет полномочий обращаться к подразделениям союзнических армий. Что же касается расположения войск, то оно определено высочайшим начальством и вносить в него изменения на основании простых слухов категорически запрещено…

Тем временем в руки союзников попал немецкий документ, в котором на нескольких десятках страниц описывалось, как следует пользоваться газовыми снарядами, находящимися на вооружении у особых саперных частей.

За шесть дней до роковой даты бельгийский штаб известил французский о том, что у немцев имеются тюлевые респираторы, пропитанные какой-то жидкостью… Эти маски должны были защитить солдат от удушающих газов в тот момент, когда химические снаряды метнут во французскую цепь.

Кроме того, XXVI-Й германский корпус получил все необходимые указания относительно того, как обращаться с баллонами со сжатым газом, которые нужно было разложить батареями по двадцать штук через каждые сорок метров.

Бельгийцы, осведомленные обо всем лучше других, заявили на следующий день, что в Генте изготовлено 20 000 защитных масок, которыми должны были экипировать вражеские части. Более того, летчики союзных войск во время разведывательного рейса обнаружили в немецких траншеях, преграждавших дорогу на Броодзейнде, пресловутые газовые баллоны. А 17 апреля в результате атаки на 60-й высоте англичане овладели вражеским окопом, в котором находились точно такие же резервуары. И хотя их новые владельцы ясно представляли себе, с чем имеют дело, никто (и это просто невероятно!) не доложил о находке в рапорте о проведенной операции. Снаряды так и лежали в траншее несколько недель. Немцы, сильно обеспокоенные тем, что союзникам станет известно, какую именно операцию они планируют, на протяжении нескольких последующих дней пытались вернуть указанную высоту. И при этом использовали даже слезоточивый газ! Теперь уже речь шла не о тревожных предзнаменованиях, а о неопровержимых доказательствах, но высшее союзническое командование осталось глухо и слепо к ним, словно бы не желая смотреть в глаза действительности Противник тем временем, стараясь не упустить ни одной мелочи, занялся психологической обработкой свидетелей. В официальных рапортах, передававшихся по радио, немцы как бы ни с того ни с сего стали упоминать о неоднократном применении союзниками удушающих газов. Так они подготавливали почву для «ответного удара». Не вызывает сомнений, что ко времени первой химической атаки франко-британские вооруженные силы еще не располагали веществами наподобие немецких удушающих газов. До сих пор точно не установлено, когда союзники впервые применили газ, но доподлинно известно, что несколько долгих месяцев ушло у них на то, чтобы изобрести отравляющее оружие. Просто поразительно, как при таком количестве однотипных сведений, поступавших в штаб союзников, немцам удалось захватить их врасплох Французы, всецело поглощенные подготовкой крупномасштабного наступления под Артуа, считали, что немцы сами распространяют подобные слухи, чтобы удержать на месте войска, собиравшиеся выступить в начале мая. На самом деле, никто просто не хотел смотреть в лицо смертельной опасности, которой подвергались сотни людей, лишенных элементарных защитных средств.

И даже те, кто отчасти верил этим сообщениям, полагали, что газ (если о нем вообще может идти речь) вполне успеет рассеяться, прежде чем достигнет цели. А в разжиженном состоянии яд не представляет почти никакой опасности. Ну и наконец, союзники не могли даже предположить, что противник осмелится нарушить положения Гаагской конвенции, подписанной несколькими годами ранее

Атака немцев

И вот, после многомесячных секретных экспериментов и приготовлений высшее командование имперских вооруженных сил определило участок западного фронта, на котором новое оружие профессора Хабера должно было пройти первое серьезное испытание. С этой целью выбрали наиболее уязвимый район северного фронта — к юго-востоку от ипрской дуги. Эта зона была расположена напротив деревни Зоннебеке и включала в себя знаменитую высоту 60.

При проведении операции огромное значение имело мнение метеорологов; так вот, синоптики утверждали, что наступило самое благоприятное время года, когда дуют юго-западные ветры.

Поначалу немцы преследовали весьма скромные цели, пытаясь, в первую очередь, удовлетворить научное «лобби» и, в частности, пользовавшегося огромным влиянием профессора Хабера, который был просто в восторге от предстоящего эксперимента. Поэтому вопрос о крупномасштабной операции с применением нового оружия неизвестного действия пока не стоял.

В середине февраля 1915 года немцы начали наполнять баллоны сжатым газом. С 10 марта весь участок фронта, удерживаемый XV-м германским корпусом, был готов к химической атаке. Но в конце марта стало ясно, что желанный северо-западный ветер дуть и не собирается; пришлось заняться подготовкой другого участка фронта. На сей раз выбрали северную часть выступа напротив Лангемарка.

Баллоны наполнили и планомерно разместили; все было готово к 11 апреля. На высоте 60 резервуары установили в траншеях; именно на них наткнулись англичане, но, как мы знаем, так ничего и не сообщили союзному командованию. Несмотря на указанную передислокацию, ветер в нужном направлении так и не подул, так что разрядка баллонов откладывалась со дня на день. Все эти отсрочки, однако, нимало не беспокоили немецкий генштаб, поскольку, повторяем, речь шла о локальной операции, направленной на то, чтобы отбросить франко-английские войска с желанного выступа. Немцы преследовали чисто тактическую цель, поэтому они не предусмотрели никакого резерва на случай возможного прорыва.

Наконец, поступила оптимистическая сводка погоды на 22 апреля, атака была назначена на 5.45 утра. После газопуска 215-й пехотный полк, находившийся в составе резервной ХХШ-й германской армии, должен был тотчас вступить в бой и овладеть местностью. За четверть часа до начала операции пришлось, однако, приостановить обратный отсчет, потому что в воздухе не было ни ветерка. Солдаты, изготовившиеся к атаке, тем не менее оставались на исходных позициях, целый день прослужив мишенью для союзной артиллерии. К счастью для немцев, никому даже не пришло в голову их обстреливать.

И только лишь к вечеру, когда солнце уже садилось за горизонт, долгожданный ветер наконец-то соблаговолил подуть, и что самое главное — в нужном направлении. Окончательные приказы поступили в траншеи в 16.40: баллоны нужно было разрядить через двадцать минут.

Ровно в 17 часов союзники заметили, как к северо-востоку от ипрской дуги в воздух поднялся привязной аэростат; по сторонам от него вспыхнули три ярких молнии — это был сигнал к наступлению. И тогда немцы выпустили первое облако газа. Солдаты действовали слаженно, баллоны открылись одновременно; через несколько секунд густая желтовато-зеленая завеса накрыла вражеские траншеи. Газовая пелена заволокла линию фронта на 4–5 километров. Ползучая смерть, сносимая легким северо-восточным ветерком, несколько минут спустя добралась до французской передовой линии в месте ее соединения с британскими частями.

В траншеях находились солдаты территориальных войск из 89-й дивизии и пехотинцы из 45-й резервной, которая только недавно получила статус кадровой части. Они даже не подозревали, что прямо у них под носом несколько недель стояли зловещие баллоны и что стоило только подуть попутному ветру, как их содержимое тотчас заполнит окопы. Газ подействовал с ужасающей быстротой; очевидцы, которым посчастливилось выжить, не находили слов, чтобы описать этот ад. Позиции, занимаемые территориальными войсками, оказались совершенно непригодными для обороны и были сданы без боя.

Сначала никто не мог дать себе ясный отчет в происходящем, потому что все вокруг затопил газ, перемешанный с дымом. Сотни икающих и задыхающихся людей в ужасе бросились бежать, судорожно хватая губами воздух; ничто не могло остановить этой бешеной гонки, разве что смерть от удушья. И чем чаще старались солдаты дышать, тем больше они задыхались.

Вся эта толпа беззащитных, бегущих в панике людей мчалась по направлению к Ипру и деревне Паперинге, расположенной в нескольких километрах позади зараженной зоны.

Через пятнадцать минут после газопуска немецкие пехотные части, снаряженные противогазами, вышли из траншей. Газ глубоко проник в цепи французских войск, и немцы без труда заняли позицию, которую оставили защитники, спасаясь от ядовитых испарений. Кроме того, враги захватили около пятидесяти единиц артиллерии.

В течение следующей недели британские и канадские войска, располагавшиеся на этом участке, подверглись нескольким химическим атакам. Канадцы понесли тяжелые потери уже 22 апреля, но число погибших от газа было еще большим два дня спустя.

Генштаб, проинформированный о том, что в северной части ипрской дуги имела место очень крупная атака, обратился с запросом к командованию тех союзных войск, которых она касалась в первую очередь. Сообщения были настолько сбивчивыми, что о подлинных размерах трагедии можно было только гадать. Многое замалчивалось. Немцы, похоже, совершили-таки прорыв, а канадская бригада, спасаясь от газа, обратилась в паническое бегство и укрылась в маленьком местечке Сен-Жюльен. Когда поутихла паника, ипрский участок фронта охватила тревога, связанная с отсутствием сколько-нибудь точных сведений. А что, если немцы воспользуются достигнутым успехом и стянут все свои силы к Ипру? Если врагам удастся овладеть городом, до моря им останется рукой подать! Ситуация более или менее прояснилась в 5 утра 23 апреля. Немцы пробили зияющую брешь длиной в четыре километра между селениями Бейзинге и Сен-Жюльен. Командование союзнических войск пребывало в крайней растерянности и не в силах было дать хоть какой-нибудь отпор врагу.

Тем не менее, нужно было как можно скорей «залатать дыру», пока она не приобрела угрожающие размеры. Фош бросил на ликвидацию прорыва 152-ю дивизию ХХ-го корпуса, а также два полевых артиллерийских дивизиона. Союзники моментально добились успеха: продвижение немцев было приостановлено, и положение постепенно нормализовалось. К счастью, противник сам был ошеломлен результатами, которых удалось достигнуть с помощью нового оружия. Немцы действительно застали французов и британцев врасплох. Но германское командование решило задержать наступление своих собственных войск, опасаясь, как бы они тоже не пострадали от отравленной завесы Дело в том, что многие части еще не были снабжены респираторами, входившими в снаряжение передовой группы войск. После того, как газопуск был окончен, немцы с большой опаской решились занять позиции, оставленные защитниками. Атака, в стратегическом плане представлявшая огромную опасность для союзников, была всего-навсего экспериментом «в натуральную величину». Она стоила жизни приблизительно 4–6 тысячам французов; точную цифру установить трудно, поскольку многие жертвы отравления умерли в последующие недели и месяцы.

Союзнические критиканы взахлеб поносили немцев за их выходку; тем не менее, в беспощадной борьбе, которую вели воюющие стороны, появился новый фактор — удушающие газы, и с ним приходилось считаться. Франко-британские войска были еще не готовы к достойному отпору, и поэтому на первых порах лучше всего было замалчивать многие факты. Свою задачу ответственные лица видели пока в том, чтобы как можно более принизить тактическое значение газов и тем самым поднять моральный дух войск и тыла.

«Иллюстрасьон» от 1-го мая опубликовал «прилизанный» отчет о положении на фронте. О «Новом наступлении немцев» этот еженедельник, в частности, писал: «…Через три дня после поражения немецкая армия развернула крупную, тщательно продуманную наступательную операцию. Она началась с атаки против наших войск в районе Ипра на стыке с английской армией поблизости от Лангемарка. Эта атака, состоявшаяся 22 апреля, навсегда останется в нашей памяти, поскольку она дала немцам возможность дойти до новой, изощреннейшей формы зверства: под Ипром они впервые применили удушающие газы…» По мнению «Таймс», «вторая фландрская битва должна стать одной из самых важных во всей кампании».

«Канадцы, находившиеся справа от нас, услышав сигнал к отступлению, который дали в первую минуту паники, вынуждены были отступать вместе с нами. Но в отличие от наших войск, они довольно скоро взяли себя в руки.

Во время повторной атаки канадцы проявили огромное мужество, и, судя по донесениям, именно они спасли ситуацию…»

В том же номере газеты журналист Ардуэн-Дюмазэ, ошибаясь, правда, датой, так повествует о неожиданной газовой атаке: «23 апреля немцы атаковали наши войска, подвергнув их перед этим массированному обстрелу. Наши оказывали упорное сопротивление и готовы уже были продвинуться вперед, как вдруг враги, сидевшие в траншеях, стали разбрызгивать из орудийных стволов ядовитые газы, по-видимому, пары брома, вызывающие удушье. Северо-восточный ветер донес эти вредные испарения до нашей передовой, и солдаты без чувств повалились на землю Тем временем немецкая артиллерия начала метать снаряды, начиненные все тем же газом, что посеяло панику в наших рядах. Нам пришлось отступать с одной стороны в направлении канала, а с другой — к Ипру, уступив врагу более двух километров территории. Но вскоре мы снова одержали верх; как только прошла паника, наши войска перешли в наступление и сдержали натиск немцев.(…) Тем не менее, врагу удалось пересечь канал и речку Иперле по мосту Стеенстраат и добраться до деревушки Лизерн, недалеко от Зюйдшоста, где он прочно укрепился. Все это произошло в субботу 24 апреля. Битва была ужасной, потому что враг вывел на передовую целых два армейских корпуса. Несмотря на численность немецких войск, а также на то, что они повторно использовали химические снаряды, мы продолжали заметно продвигаться по правому берегу канала…»

Журналист заключает:

«Эта битва, которая длилась несколько дней и так и не окончилась, явилась событием громадного значения; каждая из армий понесла огромные потери, но гораздо более других пострадали немцы, как всегда, использовавшие тактику массированной атаки. Бой продолжался еще и в среду 28 апреля; противники снова использовали газовые бомбы, но на этот раз союзники нашли средство защиты от ядовитых паров. Французы вернули свою позицию между мостами Стеенстраат и Бейзинге.

Англичане, вынужденные отдать Лангемарк и отступать ипрской дорогой на юг в сторону деревушки Сен-Жюльен, по сообщениям, снова заняли этот населенный пункт. Враг был остановлен и отступил, понеся огромные потери. По последним сведениям, в плен взято несколько сот немцев».

Подчиняясь строгим правилам военной цензуры, журналист лишь вскользь упомянул о той трагедии, которую повлекло за собой неожиданное использование удушающих газов. Но если уметь читать между строк, то можно понять, что вторая фландрская битва стала «событием громадного значения» именно благодаря использованию газа.

А за Каиновой завесой шла тем временем психологическая война

Союзническая пропаганда, естественно, без устали твердила о том, что противник нарушил подписанные соглашения. Она, как никогда прежде, муссировала печально известный прием «клочка бумаги» Антанту охватил утробный страх перед ядом, который использовали в столь массовом масштабе и чуть ли не на научной основе.

Германское руководство сначала пыталось скрыть от общественности факт применения отравляющих веществ, допуская лишь косвенные намеки и не указывая ни место, ни дату использования. И даже по окончании военных действий в официальных документах по непонятным причинам отсутствовали упоминания о газопуске под Ипром в 1915 году.

Союзники, за немногими исключениями, подлаживались под общественное мнение своих стран. Как ни крути, а постыдным видом оружия воспользовался все-таки враг. И пока к ядовитым веществам прибегал противник, его с удовольствием клеймили позором, но когда пришлось применять их самим, щекотливый вопрос обходили молчанием. Перед лицом мировой и, прежде всего, американской общественности, которую немцы все еще пытались улестить, необходимо было хоть как-то оправдать инцидент 22 апреля.

Сперва можно обвинить союзные державы в том, что они первыми использовали химическое оружие; получалось, ипрская операция была всего лишь ответным шагом германской стороны. Для начала немцы заявили, что англичане применяли отравляющие вещества во время Бурской войны. Доказательством служили трупы лошадей, которых поедали грифы, неизменно после этого умиравшие; животных якобы убивали с помощью снарядов, начиненных мелинитом…

В официальных сводках от 13, 14, 16 и 17 апреля 1915 года немцы сообщали, что французы под Сюипом и Верденом, а англичане под Ипром использовали химические бомбы. Одна американская газетенка в мае 1915 года приплела ни к селу ни к городу, что у французов будто бы имеются отравляющие снаряды, вызывающие ужасную четырехчасовую агонию, по окончании которой наступает смерть… В другой американской публикации говорится о том, что «Лузитания» затонула 7 мая потому, что на борту у нее находился таинственный груз, направлявшийся из Питтсбурга во Францию, где из него должны были изготовить удушающие газы. Таким образом, в гибели большого океанского теплохода, торпедированного немецкими U-Boote[23], косвенно виновен яд.

10 мая в еще одной американской газете появились описания паники и ужаса, царивших на борту судна: пассажиры, задыхаясь от ядовитых испарений, исходивших из трюма, боролись друг с другом, пытаясь взобраться на верхнюю палубу…

Гораздо большего доверия заслуживают сведения о том, что во Франции уже в 1912 году пользовались гранатами с бромуксусным эфиром. Речь идет о слезоточивых снарядах, с помощью которых расправились со знаменитой «шайкой Бонно». У этих высокопрофессиональных гангстеров были автомобили, развивавшие такую скорость, что жандармы и полицейские никак не могли за ними угнаться…

Когда разразилась война, в распоряжении у французов имелись бомбы калибра 29 мм, которыми стреляли точно так же, как и специальными гранатами, из ружья. Содержавшийся в них бромуксусный эфир производил нужный эффект только в закрытом помещении, например, в комнате или крепости. Объем отравляющего вещества не превышал 20 миллилитров, так что пользоваться гранатами на открытом воздухе совершенно бесполезно. Что же касается англичан, то за несколько лет до мировой войны они подумывали о том, не использовать ли во время боевых операций отравляющие вещества, но вскоре сочли эту идею неуместной.

Гаагская конвенция формально, конечно, наложила запрет на использование отравляющих газов в чистом виде, но при этом ничего не имела против того, чтобы наполнять ядовитыми смесями снаряды или применять слезоточивые вещества. Этилиодоацетат как раз принадлежал к последней группе; британцы пытались прибегнуть к нему, но химикат оказался малоэффективным, и они вскоре отказались от своей затеи.

Вот мы и перечислили все объективные данные, на которые могла опираться германская пропаганда. Согласитесь, негусто! Кое-кто из немцев пытался оправдаться с помощью изощренной софистики; профессор Вегенер был как раз из их числа. Этот выдающийся геофизик, которого называют предтечею «новой глобальной тектоники», выступил с заявлением в «Кельнской газете». Признав моральное и психологическое поражение своей страны, ученый в заключение сказал, что «нет ни малейших причин вступать в дурацкий спор о том, насколько законным является применение этого нового атакующего вида оружия», а затем прибавил, что газопуск — всего лишь один из методов ненасильственной войны. Та же газета декларирует, что использование «дурманящих» газов сродни затоплению местности водой. Тем самым немцы поставили знак равенства между открытием плотины в районе Ньивпорта и открытием баллонов со смертельным газом… Появились писаки, заверявшие, что жертва, вдохнувшая токсические пары, умирает быстрой, безболезненной и (почему бы и нет?) безмятежной смертью. Один американский щелкопер договорился до того, что назвал появление удушающих газов новым, решительным шагом на пути к более гуманным войнам…

Союзники, разумеется, не оставались в долгу, и лучшие писатели клеймили позором зачинщиков бесчеловечного эксперимента. Эти «стихийные» выступления против химического оружия закончились точно так же «стихийно», как и начались, когда франко-британские войска, в свою очередь, прибегли к отравляющим веществам.

4 декабря 1915 года Пьер Лоти писал в «Иллюстрасьон» по поводу смертельных газов:

«…Как круто изменилась бы ситуация, если бы мы сами смогли их отравить, этих громил и убийц, этих вероломных агрессоров, которые, отчаявшись прорвать наши тесно сомкнутые ряды, попытались гнусно выкурить нас из нашей любимой Франции, как выкуривают кроликов из нор, как выкуривают крыс из ямы…»

Наряду с этим немного приторным лиризмом, который был в большой моде в 1915 году, союзническая пропаганда не преминула воспользоваться «шокирующими» документами. Тот же еженедельник 8 января 1916 года опубликовал под заголовком «Каинова мгла» сенсационное фото, перепечатанное с английской газеты, которая, в свою очередь, пересняла его с «Искры», еженедельного иллюстрированного приложения к «Русскому слову». Это был очень четкий аэрофотоснимок, сделанный членами следственной комиссии по заказу русского генерального штаба. В объектив фотоаппарата попали германские войска, развернувшие утреннее наступление: хорошо видна передовая атакующая цепь, продвигающаяся вслед за завесой из удушающих газов. Снимок оказался красноречивее любых рассуждений и не нуждался в комментариях; он облетел весь мир.

Прелюдия к ответному удару

После поражений под Марной и во Фландрии германский генштаб вынужден был пересмотреть свою военную доктрину, в основе которой лежала маневренная война. Немцы рассчитывали на молниеносное развитие событий и никак не предполагали, что им придется гнить во фламандской грязи и увязать в шампаньской глине. В начале 1915 года, когда все попытки крупномасштабных маневров потерпели крах, оставалось только применить в широком объеме ядовитые газы, чтобы наконец-то совершить долгожданный прорыв. Для того чтобы выгнать из траншей людей, укрывшихся там, словно лисы или барсуки в норах, приходилось обращаться с ними, как с дичью.

Если отставить в сторону соображения морали (в военное время они, право, немногого стоят), то лучшего средства, чем яд, просто невозможно было сыскать. Немцы прекрасно знали о том, что ни во Франции, ни в Англии, ни в России не существует ни одного завода, на котором можно было бы быстро изготовить ядовитый газ Ответный удар равной силы мог последовать только лишь спустя длительное время, которого окажется как раз достаточно для решительного наступления. С другой стороны, если немцы не сделают первого шага в этом направлении, противник может попросту опередить их.

За Рейном считали, что союзники нескоро сумеют перенять подобные методы войны, а значит, нужно сполна и как можно быстрее ими воспользоваться. Указанное убеждение, как оказалось впоследствии, не имело под собой никаких оснований, но пока что нужный эффект был достигнут: французы и англичане столкнулись лицом к лицу с новым видом оружия и с совершенно другой военной тактикой, и теперь, за неимением времени, им приходилось импровизировать на ходу. Как только прошел шок, командование союзнических войск обнаружило, что немцы не сумели воспользоваться полученным преимуществом. По словам экспертов, они опередили союзников в техническом отношении на несколько месяцев, а то и на целый год. Нужно немедленно парировать нанесенный удар. Не вызывает сомнений, что после успеха, достигнутого 22 апреля, немцы при каждой удобной возможности станут пользоваться каким-нибудь подобным газом. В первый раз они были просто не готовы извлечь максимальную выгоду из оружия, которым противник в данную минуту не располагал, но в дальнейшем уже не допустят подобной оплошности.

Доктора Клинга, заведующего муниципальной парижской лабораторией, спешно вызвали в Кассель, в генштаб к Фошу. Медик немедленно взялся за работу, собирая и проверяя свидетельства множества жертв отравления в местных госпиталях. Клинг довольно быстро установил, какой именно яд был использован, и принял меры для надежной защиты передовой цепи бойцов и надлежащего ухода за раненными. С британской стороны фельдмаршал Френч, доложив 23 апреля Министерству обороны о том, что его войска подверглись первой газовой атаке, потребовал в порядке особой спешности снабдить солдат противогазами. Более того, он выступил с требованием немедленно нанести врагу соответствующий ответный удар или же, за неимением средств, обратить оружие противника против него самого.

На следующий день лорд Киченер ответил фельдмаршалу, что использование удушающих газов противоречит установившимся правилам ведения войны. «Я должен сначала представить этот вопрос на рассмотрение правительства, — добавил он. — Методы наших врагов только наглядно демонстрируют, в какие бездны бесчестия готовы они спуститься, чтобы возместить моральную немощь своих войск.»

Это весьма суровое суждение вполне оправдано, если учесть, что атака на ипрской дуге, несмотря на значительное превосходство немцев в тяжелой и даже легкой артиллерии, закончилась полным провалом Немцы сделали все возможное, чтобы добиться успеха — стянули в одно место лучшие силы и использовали самого кайзера для поднятия воинского духа — и все-таки потерпели поражение. «Ворота Фландрии» оказались для них неприступной твердыней. В этих условиях оставалось только прибегнуть к газу. Но столь опрометчивый шаг был чреват огромными опасностями: в самом деле, если можно использовать газы, почему бы тогда не пустить в ход и другие средства, запрещенные Гаагской конвенцией? Можно было предположить, что зарейнские вояки не остановятся ни перед чем и, если их припрут к стенке, не постесняются прибегнуть к самым постыдным средствам, в частности, к зародышам бактерий — холеры, тифа и др., которыми заразят воду в реках. Союзники еще не знали о том, что в это же самое время на юго-западе Африки немцы, спустя две тысячи лет возродив тактический прием Митридата, отравили мышьяком все колодцы и источники.

Несколько раз проносился слух, что вода в районе Ипра тоже заражена, но эти сведения так и не подтвердились и свидетельствовали скорее о безжалостной психологической войне, которую вели между собою противники. Тем не менее, Людендорф в своих воспоминаниях сообщает, что в марте 1917-го, когда немецким войскам пришлось отступать с поля боя под Соммой к линии Зигфрида, он лично запретил отравлять колодцы. Союзные войска завладели территорией, которую немцы методично и целенаправленно опустошили, но о яде, слава Богу, на сей раз речь не шла.

3 мая 1915 года лорд Киченер в ответ на обращение фельдмаршала Френча принял предварительные меры по подготовке токсических препаратов для ответного удара. Были выпущены ручные гранаты, начиненные сероуглеродом, двуокисью серы и небольшим количеством капсаицина, активного элемента красного перца. В Соединенные Штаты направили заказ на сто тысяч галлонов сжиженного газа. Тем временем двести пятьдесят 18-тифунтовых снарядов наполнили хлором, но по сравнению с запасами, которыми располагал противник, их количество было ничтожным.

Лорд Киченер также отправил во Францию ученых Гол-дейна и Бейкера, которые должны были разработать прямо на месте новые средства защиты, а также призвал население Англии сдать имеющиеся в наличии респираторы.

В ответ на требования фельдмаршала Френча незамедлительно снабдить армию химическим оружием Министерство обороны сделало заказ на полторы тысячи баллонов со сжиженным хлором, сжатым под давлением в шесть атмосфер. В то же время были предприняты эксперименты с бромом и сероводородом.

Но основная работа все еще была впереди. Англия действительно располагала большим количеством хлора, но на ее территории существовал один-единственный завод, на котором можно было сжать газ, а затем обратить его в жидкость. Ясно, что с такими мощностями обещанных полторы тысячи баллонов к концу июня никак не получить, ведь максимальная производительность предприятия — пятьдесят баллонов в день. Кроме того, возникли дополнительные технические трудности в связи с коррозионными свойствами хлора. Газ повреждал герметично закрытые емкости и неожиданно просачивался в места обработки и хранения, доставляя массу неприятностей.

Британцы присматривались и к другим токсическим веществам, например, арсениду кальция и фосфору, и даже имели виды на разновидность геля, состоявшую из синильной кислоты и хлороформа. Уинстон Черчилль, Бог знает почему, питал явную склонность к этому препарату и предлагал даже наполнить им бомбы, которые затем должны были сбросить на врага с самолетов…

Французы, напротив, при нанесении ответного удара не хотели пользоваться сжиженным хлором. В те времена у нас на родине его, похоже, и вовсе не производили. Наши соотечественники намеревались изготавливать газ прямо на месте. Соответствующую химическую процедуру должны были производить в специальных металлических реакторах, снабженных мощными вентиляторами, которые направляли бы хлор на врага по мере его выработки.

Эта технология, предвосхитившая принцип использования современных бинарных боеприпасов (они состоят из двух элементов, каждый из которых сам по себе является безвредным, но в смеси с другим проявляет токсические свойства), по тем временам была очень трудоемкой и в случае утечки представляла огромную опасность для солдат, находившихся в траншеях, где устанавливали генераторы. Транспортировка их тоже была связана с серьезными трудностями, а во время бомбардировок устройства служили удобной мишенью, и достаточно было незначительного повреждения, чтобы вывести их из строя. Так что это чудо техники так и не вышло за пределы испытательного полигона в Сатори.

Больше всего французов привлекала синильная кислота, которая уже в силу одного своего названия[24] наиболее подходила для ответного удара такого рода. Но поскольку этот газ чрезвычайно ядовит, обращение с ним связано с большим риском.

Среди рассматриваемых видов оружия числились также сверхновые огнеметы, которые немцы впервые применили 25 июня 1916 года Французы изобрели нечто подобное гораздо позже. Орудие метало струи легковоспламеняющегося масла на расстояние около двадцати метров А затем достаточно было бросить зажигательную шашку, и все пространство охватывала стена огня.

Все эти приспособления англичане считали слишком сложными, тем более что предстоящий удар нужно было нанести как можно скорее. Поэтому они склонились в пользу ядовитой газовой завесы, которую собирались выпустить на немцев по их же «славному» почину.

Британцы решили использовать баллоны, рассчитанные приблизительно на 25 кг сжиженного хлора; сосуды собирались расположить батареями в тылу позиций. Поскольку траншеи были различной глубины, к резервуарам присоединили гибкие свинцовые шланги с негнущимся стволом на конце. Этот четырехметровый ствол нужно было приладить в самый последний момент, чтобы, перебросив его через бруствер, открыть «огонь» по вражеским позициям.

Ответный удар в долине Лос

С апреля по сентябрь 1915 года немцы оставались единственными обладателями химического оружия. Тем временем союзники развернули лихорадочную деятельность, всеми силами пытаясь наверстать упущенное. Приходилось начинать с азов. Из веществ, способных сеять смерть в рядах противника, с самого начала выбрали хлор. Получить в лабораторных условиях другие многообещающие вещества, среди которых попадались иногда настоящие химические курьезы, было нетрудно. Другое дело производить те же самые микстуры серийно. На это понадобилось бы время, а времени было в обрез, и счет шел на человеческие жизни.

Французы и англичане столкнулись с проблемами одного порядка. Американцы, не участвовавшие пока в военных действиях, воспользовались впоследствии опытом союзников, так дорого за него заплативших. В то время как европейцы поспешно переоборудовали свои мирные предприятия в военные, американцы, обладавшие огромным количеством соответствующих заводов, сидели сложа руки. У одних лишь немцев имелась развитая химическая индустрия, хорошо приспособленная к военным нуждам и достаточно гибкая, чтобы при необходимости переключиться с выпуска одного вида продукции на выпуск другого. Между тем британцы к концу сентября 1915 года располагали уже таким количеством хлора и противогазов, что могли нанести противнику достойный ответный удар.

Во главе английских экспедиционных войск стоял сэр Дуглас Хейг. Он принял решение, если погода и ветер будут благоприятствовать, произвести первый газопуск в районе Лос, к юго-западу от Лилля. Операция была назначена на утро 25 сентября; пехота готовилась к атаке.

Пустить газ поручили специальной бригаде, заранее разместившей вдоль линии фронта четыреста огневых точек, в каждой из которых находилось по дюжине газовых баллонов. В полночь все ответственные за точки сверили часы. План действий был расписан по минутам: сначала газ, потом дымовые шашки, затем то и другое вместе и т. д.

Когда обратный отсчет закончился, солдаты один за другим открыли половину баллонов и выпустили газ до последней капли. Через двенадцать минут зажгли дымовые шашки: газ и дым, перемешавшись, образовали очень густое, темное облако. Восемь минут спустя открыли и опорожнили оставшиеся шесть баллонов. Еще через восемь минут закрыли баллоны, в которых оставался на дне газ, и продолжали бросать дымовые шашки. Прошло еще две минуты, т. е. полчаса со времени первого газопуска, и пехота вылезла из траншей и ринулась в атаку.

Обратный отсчет должен был закончиться в 5.50 утра 25 сентября. Специальная бригада, которой было поручено привести план в исполнение, приступила к работе еще накануне в 22.30. Всего было задействовано 1400 человек, из них 57 офицеров. Установив баллоны, принесли соединительные шланги и насадили на них стволы, уже переброшенные через бруствер.

Ночью в сторону немецкой цепи подул легкий юго-западный ветерок. Солдаты, расставленные по точкам, непрерывно следили за его силой и направлением и каждый час докладывали обо всем начальству. Операцию готовили и старательно репетировали в течение пяти месяцев. Ближе к утру погода начала портиться. Командующий генштабом так разнервничался, что подумывал уж было отложить газопуск до следующего раза. Но отступать было поздно.

Холодным утром 25 сентября, ровно в 5.50, англичане пустили газ, а затем, как и было задумано, бросили дымовые шашки; вся операция сопровождалась мощным артиллерийским огнем.

Командование с тревогой следило за тем, как разворачивается атака, из деревянного наблюдательного пункта. Через несколько минут поступило первое сообщение авиации: слабый юго-западный ветер сносил густое газовое облако в сторону вражеских позиций.

За этим последовало леденящее душу зрелище. Все обозримое пространство внезапно объял огонь. Даже издалека картина напоминала ад: газ, дым, осколки взрывов и грандиозный пожар, причиной которого стал заградительный огонь артиллерии. К дыму восьми сотен шашек примешалось белое облако от двух тысяч пятидесяти фосфорных гранат. Хорошо различимы были черные столбы взрывов — дело рук траншейных артиллеристов, обслуживавших тридцать минометов, сто тридцать пять катапульт и прочие боевые единицы всех калибров.

Позиции немцев утопали в огне и дыме, слепившем и вызывавшем удушье у наблюдателей-артиллеристов, пулеметчиков, забившихся в свои гнезда, и солдат, обезумевших от ужаса и спрятавшихся на дне траншей.

Немцы сразу же раскусили замыслы противника и ответили массированным огнем, используя как традиционные снаряды, так и бомбы, начиненные ядом. Большая их часть угодила в газовые точки англичан: от взрывов лопались шланги, а баллоны засыпало землей. В некоторых из них образовывались пробоины, и смертоносное содержимое тут же выходило наружу.

Не на всех участках фронта, подвергнутых химической атаке, англичане добились равного успеха. В некоторых местах внезапное появление газовой завесы деморализовало противника: солдаты выходили из окопов, подняв руки вверх. В прочих случаях британцам приходилось несладко. Один из участников сражения рассказывал впоследствии, какой кошмар выпало ему пережить:

«То было сущее пекло. Помните, мы здорово продвинулись по направлению к южной части канала Бассе. Артиллерия четверо суток непрерывно лупила по немцам. Позади нас громыхало семьсот пушек. В 5.45 утра, в субботу, мы выпустили газ на этих чертей. Зрелище было жуткое, в 6.30 взобрались на бруствер и пошли в атаку. Полевой телефон мы несли впятером, но до первой немецкой траншеи добрался я один. Там было полным-полно трупов; они лежали в три-четыре слоя, все — отравленные газом. Потом их пулемет, тот, что был на третьей линии, пошел косить нас. Все кругом превратилось в сплошное месиво из грязи и крови. В 1-м Миддлэссекеком нас было 1020 человек; после боя на перекличке отозвалось 96. Офицеров осталось только два; дорого же мы заплатили за победу!..»

7-й Сифортский полк атаковал Гогенцоллерновский редут, одно из основных оборонительных укреплений противника, и понес при этом незначительные потери. Западноюго-западный ветер, дувший со скоростью 3–5 километров в час, как раз был на руку англичанам. В немецких окопах они обнаружили множество солдат, получивших сильное отравление газом. В одной из траншей лежало пять рядовых и два офицера с посиневшими лицами, несомненно умерших от удушья. На третьей линии взяли в плен еще две жертвы хлора.

На южном участке фронта, который удерживала 7-я дивизия, ветер тоже был попутным, но газовое облако двигалось так медленно, что в него уперлись некоторые британские пехотные части. Враги, полностью деморализованные, выскочили из траншей и бросились наутек. Охваченные паникой немцы оставили первую и вторую линию укреплений, и немного дальше, в окопах сообщения, англичане обнаружили множество отравленных газом. На третьей линии наткнулись на трупы задохнувшихся пулеметчиков.

Пленные во время допроса заявили, что газовая завеса явилась для них полной неожиданностью. Они даже не знали о том, что их собственные войска несколько месяцев тому назад использовали точно такой же прием. Поэтому многим немцам было невдомек, что союзники просто хотели «дать сдачи».

На левом фланге 15-й британской дивизии газовая атака прошла удачно. На Лосской дороге, в окопах сообщения и блиндажах обнаружили множество отравленных немцев, многие из которых корчились в предсмертной агонии. Там же наткнулись на немецкого офицера, который словно бы спал, развалившись на стуле, а на самом деле был мертв; на дне одной из траншей валялось вперемешку около десятка пехотинцев, наверняка умерших от удушья, потому что никаких следов ранений на теле у них не нашли.

Наибольшего успеха британцы добились на правом фланге. Уже через четверть часа они захватили две первые цепи укреплений; все немцы, взятые англичанами в плен, получили отравления разной степени. Никто из них, похоже, не давал себе полного отчета в происходящем. Союзники действительно застали врагов врасплох. Зрелище неумолимо приближающегося газового облака, стлавшегося по земле и буквально затоплявшего траншеи, привело солдат в неописуемый ужас. В обычное время беспрекословно подчинявшиеся приказам офицеров, теперь они стали просто неуправляемыми. В результате англичанам удалось перелезть через проволочное заграждение, совершенно неповрежденное и такое плотное, что, не будь газа, вряд ли бы британцы одолели его. Практически ни на одном из пленных не было противогазов, так что самые слабые из них очень скоро «вышли из строя». Наиболее стойкие, за неимением респираторов, в отчаянии затыкали рот портянками. Благодаря этой уловке они сумели пробраться на участок, где газа не было. Дождавшись прихода англичан, немцы сдались в плен.

Операция, проведенная британцами, сильно поколебала моральный дух германской армии. Впрочем, командиры некоторых подразделений предупредили своих подчиненных, что не исключена возможность химической атаки. Солдаты отнеслись к их словам с известной долей скепсиса и потому были просто ошарашены, когда траншеи начал затапливать хлор.

Немцы все-таки приготовили, разумеется, только для офицеров, кислородные подушки, но носить их постоянно с собой было обременительно. Так что защитные средства стали достоянием тех солдат, которые находились к ним ближе всего и первыми успели их расхватать. В итоге многие офицеры отравились газом и оказались не в состоянии отдавать приказы, так что на позициях воцарился полный хаос.

Все солдаты 8-й роты 11-го резервного полка, стоявшие напротив 9-й английской дивизии, отравились газом. У некоторых бойцов хватило сил доползти до блиндажей, где они прятались целый день, пока англичане не нашли их и не взяли в плен. Немцев снабдили маленькими малоэффективными защитными масками. Когда траншеи накрыло облако хлора, солдатам стало дурно, многие упали в обморок, а другие затряслись в мучительных приступах кашля; слезы застилали им глаза. Постепенно действие газа сошло на нет, и немцы не так уж сильно и пострадали. Большинство из них все же забыли прикрыть глаза и на некоторое время оказались недееспособны. Некоторые офицеры, не позаботившиеся о защитных масках, все же успели надеть защитные очки.

Немецкие газеты в сообщениях об атаке в долине Лос сравнивали английских пехотинцев с демонами в масках, внезапно выскочившими из облака смерти!..

«Утром 25 сентября, — рассказывает корреспондент «Дойче Тагесцайтунг», — наши барабаны неистово загрохотали, и почти тотчас вслед за этим в воздухе разнесся странный, необычный запах. Британская цепь пришла в движение, и мы сразу поняли, что началась химическая атака. Было пасмурно, дул легкий западный ветерок. Сощурив глаза, можно было различить облака густого черного дыма, медленно приближавшиеся к нашим позициям. Поначалу рассмотреть их все еще мешала стена тумана. Наши солдаты надели маски; тем временем непроглядная дымовая туча все подползала и подползала. Мы заметили, что британцы тоже продвигаются вперед. Сначала нас окутал белесый пар, а затем накрыла шапка черного дыма, перемешанного с газом. Через некоторое время траншеи сверху донизу затопило какое-то темное вещество. К счастью, ядовитое облако заволокло не всю линию фронта, но тем не менее оно доползло до ставки главнокомандующего и генерального штаба, находившихся в глубоком тылу. Местами завеса была такой густой, что за десять шагов ничего нельзя было разглядеть. На наших солдат, позабывших обзавестись противогазами, яд действовал по-разному. Некоторые тотчас же умерли, но таких оказалось немного. Другие, так сказать, подавляющее большинство, погрузились в оцепенение и были не в силах сдвинуться с места. Многих из них мы подобрали и отнесли в тыл, где бойцы пришли в себя. Тем не менее, довольно большое число наших солдат, находившихся в коматозном состоянии, взяли в плен англичане».

Корреспондент «Берлинер Тагесблатт», в свою очередь, повествует: «И тогда к нам медленно стала приближаться белесая мгла. Наши солдаты поначалу приняли ее за утренний туман, но вскоре догадались, что это газовая атака. Прогремел приказ: надеть защитные маски!

Наши траншеи окутало густое, зеленовато-черное облако, через десять минут нахлынула очередная волна газа.

Затем почти одновременно до наших траншей докатилось три или четыре двойных волны белесого газа и черного дыма. Кое-кто начал икать и кашлять, остальные старались держаться из последних сил.

После четвертой газо-дымовой завесы словно из-под земли выросли англичане в противогазах, похожие скорее на демонов, чем на солдат. Настали непередаваемо мрачные минуты. Первую цепь соседней дивизии, которую тоже накрыло ядовитое облако, атаковали британцы. Вокруг стоял отвратительный запах, а завеса была такой густой, что даже в тылу на расстоянии десяти метров ничего нельзя было разглядеть».

В походном журнале VI-Й германской армии об операции в долине Лос сказано очень скупо: «Газ и дым рассеялись только к десяти утра. Отравляющие вещества проникли на расстояние четырех с половиной километров за линию фронта, сохранив при этом сильную концентрацию. Ветра почти не было, и ядовитые облака рассеивались очень медленно. В глубоких траншеях газ оставался еще довольно долго, и все вокруг утопало в дыму. Если предел видимости на поверхности равнялся приблизительно тридцати шагам, то в траншеях он не превышал и трех. На солдат яд действовал по-разному: у одних вызывал временное недомогание, других делал вовсе недееспособными, но в общем действие газа было относительно слабым. Несколько рот завеса застала врасплох, и они не успели надеть защитные маски. Металлические части некоторых пушек и пулеметов покрылись ржавчиной, вследствие чего техника вышла из строя.

Одна из самых серьезных проблем заключалась в том, что младший командный состав оказался не в состоянии выполнять свои прямые обязанности. На лицах офицеров и унтер-офицеров были надеты маски, и это исключало всякую возможность отдавать приказы изустно. Дым и мгла были такими густыми, что они не могли руководить даже жестами!»

Английские газеты гораздо меньше распространялись о проведенной атаке. Недремлющая военная цензура рассудила, что рано еще информировать общественность о случившемся; ведь британцы применили как раз тот метод, который еще недавно так энергично осуждали.

5 октября лондонская «Таймс» в расплывчатых выражениях сообщила о Лосской операции. Набранная мелким шрифтом заметка занимала всего несколько строк. Новость якобы передали 25 сентября по немецкому радио, и, следовательно, она еще нуждается в проверке…

В результате первой газово-артиллерийской атаки союзников фронт на время сместился, и англичанам удалось продвинуться на четыре с половиной километра вперед. Они захватили восемнадцать пушек и взяли в плен три тысячи человек. Лосское сражение нагнало на немцев страху, и они собирались уж было уступить противнику зону, расположенную непосредственно за линией фронта. Но англичане, в свою очередь, не сумели воспользоваться достигнутым перевесом, и фронт опять стал топтаться на месте. Вдохновленные первым успехом, британцы решили усовершенствовать свое оружие и тем самым вывести химическую войну на новый виток.

Во время битвы на Сомме англичане провели более полутора сот газовых атак, не говоря уже о бессчетном множестве химических снарядов, пущенных из минометов. Британцы особенно высоко ценили знаменитые «стоуксы», отличавшиеся невероятной по тем временам скорострельностью: еще до того, как первый пущенный снаряд достигал цели, «стоукс» успевал запустить в воздух пятнадцать новых мин, каждая из которых была начинена двумя литрами яда. С помощью данного миномета можно было в считанные минуты создать зону повышенного и устойчивого заражения.

Французы тоже не сидели сложа руки: в 1916 году они впервые применили химические снаряды, заряженные фосгеном и предназначенные для пушек 75-го калибра. Бомбы были снабжены тонкой перегородкой, лопавшейся при малейшем взрыве. Это приспособление было очень важным, поскольку при сильном повышении температуры яд разлагается. Такого рода снаряды изобрели не французы: еще в 1914 году немцы применили на русском фронте сборные бомбы типа шрапнель, наполненные хлорсульфонатом дианизидина, сильным раздражающим газом.

После Лоса специалисты направили все свои силы на изобретение нового вида химического оружия, гораздо более опасного, чем хлор.

Второе открытие фосгена

Английское командование поставило во главе специальной газовой бригады генерала Ч. Г. Фаулкса, поручив ему согласовать техническую и практическую стороны вопроса. Вскоре на генерала была возложена полная ответственность за ведение химической войны В штабе английского главнокомандующего, располагавшемся в Сент-Омэ, Фаулкс познакомился с французским офицером Гершелем, который прибыл с поручением в британский штаб. Гершель обратил внимание английского генерала на то, что в Кулони, неподалеку от Кале, есть завод, который закрыли в самом начале военных действий. Это химическое предприятие раньше выпускало фосген, использующийся для производства красителей. Известно, что фосген во много раз ядовитее хлора и что германская промышленность использует его в больших количествах. Формула газа известна давным-давно: Дэви получил его еще в 1812 году, соединив равные количества хлора и угарного газа.

Из двух указанных элементов, каждый из которых сам по себе является очень ядовитым, получился третий, далеко превзошедший оба других по токсическим свойствам. Уже само название («порожденный светом») говорит о том, какую важную роль в производстве фосгена играет свет; в связи с этим возникли дополнительные проблемы.

В самом деле, фосген в восемь-десять раз опаснее хлора. Незначительное содержание газа в воздухе является смертельным, а обнаружить его почти невозможно, разве что по запаху (вещество слабо пахнет прелым сеном). Жертвы отравления фосгеном умирают через несколько часов и даже дней после того, как вдохнули ядовитые пары, ломая голову над тем, что за хворь на них напала.

Достаточно, чтобы в воздухе содержалась одна десятитысячная доля фосгена, и человек, вдохнувший его, умрет спустя полчаса. Смерти предшествуют нарастающие приступы удушья и учащение дыхания, которое постепенно слабеет и приобретает судорожный характер. Наконец, зрачки расширяются, а лицо синеет.

При очень высоких дозах, намного превосходящих роковую отметку, наблюдаются такие же явления, как и при отравлении хлором. В 1915 году физиологические свойства яда были еще так плохо изучены, что его действие приписывали в первую очередь угарному газу, из которого он состоял лишь наполовину. Весьма ценные качества фосгена не ускользнули от внимания британского ответственного лица: Фаулкс тотчас смекнул, что его можно с успехом использовать на поле боя. Было принято решение незамедлительно расконсервировать кулоньский завод. Рабочих, трудившихся на нем до войны, срочно отозвали с фронта: теперь им предстояло заняться производством нового смертоносного газа.

Очередной вид оружия представлял огромную опасность для самих союзников. Нужно было срочно изобрести противогаз, который смог бы воспрепятствовать действию фосгена. Химики быстро нашли решение проблемы: к веществу-нейтрализатору хлора, которым был пропитан защитный тампон, добавили фенолат и гексаммин

Поскольку спрос на фосген существенно возрос, необходимо было увеличить мощность предприятия. Часть продукции французы поставляли англичанам в обмен на хлор, который у нас в стране не производили. Таким образом, завод в Кулони перестал обеспечивать военные нужды, и пришлось построить новый.

Французский фосген назвали «коллонжитом» в честь завода, на котором его впервые начали выпускать, и в официальных донесениях новый газ обозначали аббревиатурой КЖ. Англичане тоже решили выпускать фосген; этим занялась Юнайтед Алкали Компани. Но фотосинтез газа доставил им массу хлопот, поскольку выливался подчас в неконтролируемую цепную реакцию взрывного типа. Существовал некий «фокус», намного облегчавший задачу, но владелец кулонь-ского патента наотрез отказывался сообщить свой секрет английским и даже французским властям…

Немцы, похоже, не поняли сначала, какие выгоды сулит использование фосгена в военных целях, хотя и производили его в огромном количестве. Впрочем, то был вопрос нескольких месяцев, а возможно, и недель. Иные историки утверждают даже, что германская армия впервые применила этот газ в России в мае 1915 года, и тогда он унес 6000 человеческих жизней. Наконец, немцы пустили в ход фосген в декабре 1915 года на Западном фронте. К счастью, союзников на сей раз предупредили об опасности, и они успели обзавестись соответствующими противогазами. После этого противник стал производить тысячи тонн фосгена и дифосгена, которыми начинял бесчисленное множество снарядов, меченых зелеными крестами. Новое отравляющее вещество оставалось основным газом Первой мировой войны вплоть до появления иприта. Союзники, продолжая проводить опыты над различными ядами, широко применяли фосген на фронте. Хлор как нельзя лучше подходил для создания газовых завес, но фосген, в силу своих специфических свойств, вынуждал прибегать к особым приспособлениям.

Хлор при нормальной температуре и обычном атмосферном давлении переходит в газообразное состояние, но фосген при тех же условиях остается в жидком. Фосген, конечно, можно хранить в этом виде в стальных баллонах. Но если хлор находится в них под давлением 6 килограмм на квадратный сантиметр и сам по себе выходит наружу, то фосген сжижается под давлением в двадцать раз меньшим и извлечь его из баллона — целая проблема. Необходимо вытеснить его каким-нибудь другим газом. Англичане, прагматики по натуре, довольно быстро нашли решение вопроса. Если необходим подталкивающий агент (такой же, как в современных пульверизаторах), почему бы не использовать с этой целью все тот же хлор?

Британские инженеры остановились на формуле «пятьдесят на пятьдесят»; смертельную микстуру, состоящую наполовину из хлора, наполовину из фосгена, они окрестили «white star»[25]. Состав газа оставался без изменений до самого конца войны.

Стволы, через которые выходил газ, снабдили специальным патрубком для распыления ядовитой струи, выходящей из баллона. Новое приспособление издавало, правда, весьма характерный свист, предупреждавший противника о грозящей опасности. Поэтому чаще всего этот предательский шум перекрывали грохотом артиллерии.

Английские и французские специалисты по химическому оружию знали, что немецкие защитные маски не задерживают фосген; следовательно, неприятель и не догадывался о том, что союзники начиная с конца 1915 года производили этот газ в огромном количестве.

Чтобы немцы не успели принять надлежащих мер, союзные державы договорились не применять фосген до тех пор, пока не будут располагать таким запасом газа, которого хватило бы для нанесения массированного удара. Тем не менее, события развивались с такой быстротой, что французы были вынуждены нарушить это молчаливое соглашение и применить снаряды с фосгеном при обороне Вердена. Чуть позже, во время битвы на Сомме, англичане наряду с «белой звездой» использовали еще и красную.

Так британцы назвали сероводород, проникавший как сквозь немецкие маски, так и сквозь противогазы союзников. В связи с использованием этого традиционного газа на фронте возникли новые проблемы: помимо высокого выходного давления, сероводород отличается чрезвычайной возгораемостью. Стоит лишь рядом с выходным патрубком взорваться какому-нибудь зажигательному снаряду, и весь газ моментально сгорит.

В конце 1915 года французская и британская разведки сообщили, что противник намеревается использовать фосген на Западном фронте. Прогнозы оправдались; англичане установили, что 19 декабря 1915 года немцы действительно подвергли их атаке новым ОВ. По счастью, у британцев имелись соответствующие противогазы.

Специалистами по газовым завесам были главным образом англичане, совершенствовавшие этот тактический прием по ходу войны. Немцы же довольно скоро отреклись от своего детища. Ветры, дувшие на запад но — северо-западном участке фронта благоприятствовали британцам, а немцам доставляли одни только неприятности. 29 апреля 1916 года с ними приключилась настоящая беда: смертоносное облако фосгена, выпущенное на англичан, неожиданно поползло обратно и заволокло германских пехотинцев, приготовившихся к атаке. Эта досадная случайность стоила жизни шестистам немцам, их противогазы в очередной раз оказались неэффективны.

Последнюю газовую атаку армия кайзера провела в августе 1916 года, после чего задачу распространения яда полностью перепоручили артиллерии: ведь химические снаряды менее подвержены капризам погоды, чем ядовитые облака.

Синильная кислота, хлорпикрин, арсин и прочие ужасы

На полях сражений Первой мировой войны наряду с фосгеном часто применяли и синильную кислоту, сильнодействующий яд, мгновенно парализующий нервную систему. Впрочем, нужное действие это вещество оказывает только в довольно высоких концентрациях. В закрытом помещении газообразная цианистоводородная кислота мгновенно вызывает необратимые процессы в организме, но на открытом воздухе она очень быстро рассеивается и токсичность газа, соответственно, резко снижается.

Французские специалисты, возлагавшие большие надежды на синильную кислоту, с 1917 года использовали начиненные ею артиллерийские снаряды в массовом масштабе. Поскольку этот продукт производили на венсеннской фабрике, между собой его называли венсенитом. Пускали в ход и хлорпикрин. В отличие от предыдущих препаратов, этот удушающий и раздражающий газ создали в лабораторных условиях специально для военных нужд. В мирное время его стали использовать в качестве дезинфекционного средства и для выкуривания барсуков и лисиц из нор.

Если французы питали преступную слабость к цианистоводородной кислоте, то англичане были убежденными сторонниками сероводорода. Этот газ хорошо известен своим отталкивающим запахом; он отлично проникает сквозь защитную маску и вызывает сильное удушье. С хранением сероводорода связано, однако, одно неудобство: сжижается он под давлением 15 килограмм на квадратный сантиметр. Это почти в три раза больше, чем требуется для сжижения хлора; в траншеях, соответственно, следует крайне осторожно обращаться с баллонами. Выходные трубы нужно прочно устанавливать на бруствере, иначе все устройство неожиданно превратится в реактивный двигатель и выплеснет свое ядовитое содержимое прямо в окоп.

Немцы, впрочем, не оставались у союзников в долгу, скорее наоборот: у них была гораздо более оснащенная и гибкая химическая промышленность, позволявшая серийно производить разные малопривлекательные микстуры. Речь идет о сложных органических соединениях, различные функциональные группы которых фокусируются вокруг атома мышьяка, направляя и усиливая его действие.

Дифенилхлорарсин, к примеру, раздражает слизистую носа, гортань и легкие. Чтобы сделать человека недееспособным, достаточно трех сотых миллиграмма этого газа на литр воздуха. Препарат не считается смертельно ядовитым, поэтому к нему подмешивали немного фосгена: когда у человека начинался нестерпимый зуд, он срывал защитную маску и поневоле дышал смертоносными парами фосгена.

Со вступлением Соединенных Штатов в войну американские химики тоже приняли участие в «ядовитой» эпопее. В 1918 году Адамс получил дифениламинхлорарсин; одной части этого газа на тридцать миллионов частей воздуха достаточно, чтобы наступило удушье. Изготовить его проще простого, и он почти мгновенно проникает сквозь защитную маску. Люизит, изобретенный американцем Льюисом, оказался ужаснее всех своих предшественников, вместе взятых. Этот хлорвинилдихлорарсин окрестили «росой смерти»; дело в том, что американцы собирались опрыскивать ею врагов с самолетов. К счастью, в 1918 году наступило перемирие, и «шикарный» проект так и не осуществился.

Возникновение ядов, специально предназначенных для использования в военных целях, свидетельствовало о том, что воюющие державы намерены химическим путем сдвинуть войну с мертвой точки.

Газы над Соммой

В начале 1916 года немцы попытались в очередной раз прорвать фронт, нанося сокрушительные удары на одном из его участков. Германская армия решила провести очередную операцию в районе Вердена, стянув сюда предварительно значительные силы.

Чтобы отстоять Верден, французы, которых противник и так уже изрядно оттеснил, вынуждены были перейти в решительное наступление. Соммская битва, начавшаяся в июле 1916 года, закончилась лишь пять месяцев спустя. Своей цели французы достигли: немцы так и не смогли прорвать фронт в районе Вердена, но обе стороны, тем не менее, понесли колоссальные потери.

То была война на измор, на истощение человеческих сил и техники; в этой непостижимой, яростной битве далеко не последнюю роль играл газ. Только лишь 15 сентября 1916 года, когда в бой впервые вступили британские танки, забрезжила надежда, что блокада наконец будет снята.

А пока воюющие стороны изощрялись в применении все новых и новых ядов. 24 июня на участке фронта длиною тридцать километров было установлено более двадцати тысяч баллонов с отравляющей смесью «белая звезда»; добавьте сюда еще две сотни четырехдюймовых минометов, заряженных химическими снарядами, и по двадцать газовых баллонов на каждой огневой точке.

Первая химическая операция была назначена на 13 июня 1916 года; местом ее проведения, естественно, выбрали ипрскую дугу, которую в то время удерживала 20-я британская дивизия. На передовую доставили триста баллонов с газом и, как только подул попутный ветер, без труда все их опорожнили. Это было всего лишь коварной уловкой. Союзники знали, что противогазы, которыми снабжены немецкие пехотинцы, не защищают от фосгена, и пустили чистый хлор. Англичанам было важно, чтобы у врага создалась иллюзия безопасности.

Кроме того, пуская газ, союзники хотели проверить, насколько хорошо подготовились к бою их солдаты и офицеры. Настоящая операция была назначена на 20 июня, затем ее срок отодвинули до 22.00 24 числа. Местом проведения служил участок, занимаемый ГУ-й армией; атаке должен был предшествовать артиллерийский обстрел.

В указанный день и час оглушительный пушечный грохот внезапно стих, и в воздух поднялись облака газа. Немцы не замедлили нанести ответный удар. Из осторожности пришлось пожертвовать эффектом неожиданного нападения: командиры дивизий опасались, как бы их солдаты не очутились под открытым огнем противника. Бойцы все еще находились в траншеях, большую часть которых занимали баллоны с ядовитой смесью. Газопуск произвели ночью, когда подул попутный ветер; наибольшая концентрация газа наблюдалась в начале и в конце операции. К ядовитому облаку примешался густой дым, посеявший панику в рядах противника.

Ответственные за пуск попросту издевались над своими врагами. Как только немцы понемногу успокаивались, они разряжали новую партию баллонов, за ней другую и так далее. Промежутки между отдельными залпами были произвольными, поэтому чувство тревоги у противника с каждым разом росло. Скорость ветра увеличилась с 15 до 25 километров в час, для газовой атаки это было слишком много. Поскольку «ядовитая смерть» рассеивалась очень быстро, приходилось в самом начале повышать концентрацию газа. Отравленное облако, набиравшее невиданную скорость, всякий раз заставало врага врасплох.

Англичане довольно скоро завоевали репутацию «мастаков» по части этого довольно необычного вида спорта, которым они, по правде сказать, владели на славу. Немецких солдат неотступно преследовала мысль об отравляющих веществах: поскольку фронт топтался на месте, газовая атака могла начаться в любую минуту. Часто по ночам легкий ветерок сносил к немецким траншеям коварное облако, и смерть настигала бойцов еще во сне.

Германский генштаб понял, хотя и с большим опозданием, какую оплошность допустил он 22 апреля 1915 года. Оружие, которое обязано было обеспечить немцам военное преимущество до самого конца войны, обратилось против них же самих. Урок пошел на пользу, и даже тридцать лет спустя руководители Третьего Рейха в самые роковые минуты остерегались повторять ошибки предшественников.

Пока что приходилось смириться с чуть ли не постоянной опасностью, прямо-таки сжиться с нею. Подползая к позициям, ядовитые пары просачивались во все щели и скапливались на дне траншей, проникая даже в блиндажи. Ветер был слишком слаб и очень долго рассеивал яд.

Это коварное оружие продолжало оказывать свое действие еще долгое время после того, как газ уносило ветром; фосген медленно и незаметно накапливался в теле жертвы и в конце концов наносил ей смертельный удар.

«Англичане поминутно пускали газ, не давая нам даже передохнуть. Каждую минуту тревога!..» — эти слова сотни раз повторялись на страницах газет, найденных у немецких военнопленных.

Погрузить солдат в состояние психоза и посеять панику в их рядах было не так уж сложно. Достаточно, чтобы один из снарядов угодил в дымовую шашку, и противник тотчас же бил тревогу; в траншеях еще долго гудели гонги и колокола, оповещавшие о грозящей опасности.

Случалось, немецкая мина попадала в баллон с фосгеном: в образовавшуюся брешь просачивалось ядовитое облако, и ветер сносил его в сторону немецких позиций. Хотя количество газа было очень невелико, передовая вражеская цепь часто обращала тыл. Порой ядовитые пары оказывали свое пагубное действие далеко за линией фронта: за 7–8 километров от нее иногда находили бездыханные тела. Хлор, из которого наполовину состояла «белая звезда», повреждал даже орудия: после газовой атаки пушки и минометы выглядели так, словно их несколько недель вымачивали в соленой воде.

К середине 1916 года газеты стали уже спокойно сообщать о газе и случаях его употребления — лишнее доказательство того, что человек ко всему привыкает. Отныне отравляющие вещества становятся неотъемлемой частью солдатских будней.

«Дейли Кроникл» от 1 июля 1916 года без обиняков пишет: «Раненые англичане, которых товарищи вынесли из немецких траншей, доложили, что новый газ оказывает ужасающее действие. Солдат, участвовавший в одном из налетов на вражеские позиции, заявил, что все немцы, занимавшие данный участок фронта, погибли от яда. Всего насчитали более 250 сваленных друг на друга трупов…»

На следующий день «Фигаро» в сводке последних известий писала, что англичане оплатили немцам «той же монетой». По словам газеты, «сотни немецких солдат, прежде чем умереть этой ужасной смертью и искупить свой общий грех, узнали, что на свете существует справедливость!..»

Воистину, некоторые журналисты тоже надышались какой-то гадости!

После каждой химической атаки англичане посылали в тыл к немцам разведывательный отряд, который должен был подсчитать непосредственные потери противника. Установив число погибших, брали в плен тех, кто уцелел, но отравился газом и находился в полуобморочном состоянии. Часто трудно было определить, что послужило причиной смерти: ядовитые пары или обычный снаряд. Кроме того, большую часть жертв отравления эвакуировали в тыл, и в статистических выкладках они, естественно, не значились. 27 июня, после газовой атаки, произведенной на участке, занимаемом 47-й британской дивизией, солдаты, вернувшись из разведки, доложили, что обнаружили в окопах одни только трупы.

В блиндажах, стены которых были пропитаны веществом неизвестного химического состава, нашли множество словно бы спящих людей. Чуть дальше наткнулись еще на сорок тел: некоторые из немцев были мертвы, другие потеряли сознание. Ни на одном из них не было противогазов. Дальше вглубь валялось еще восемьдесят трупов…

В тот же день 37-я дивизия 111-й британской армии провела еще одну атаку, продолжавшуюся два часа; сразу же по окончании операции англичане произвели разведку. Немецкие траншеи были завалены трупами. В одном из ходов сообщения выросла целая гора человеческих тел. Некоторые жертвы еще дышали… На следующее утро все увидели, что листва в лесу, преграждавшем путь газу, пожелтела и опала. Восемь дней спустя, после подобной же операции под Гюллюшем, в разведку послали отряд из ста пятидесяти человек. Проволочные заграждения остались неповрежденными, и перебраться через них не удалось. Лазутчики вернулись через полтора часа и сообщили о том, что на немецких позициях царит гнетущая, мертвая тишина…

Ядовитое облако рано или поздно (это зависело от силы ветра) накрывало вражескую передовую. Тотчас же начинали выть клаксоны, трубить горны, гудеть гонги, колокола, сирены и прочие инструменты. Иногда сигналом тревоги служили непрерывно загоравшиеся ракеты. Чем дольше был разрыв между пуском газа и концертом предупредительных сигналов, тем глубже проникала отрава во вражеские позиции.

За каких-то десять минут облако перемещалось на 2 километра; если немцы не успевали вовремя забить тревогу, газ проникал в траншеи и заставал солдат врасплох. Большинство химических атак производилось ночью: ядовитая завеса могла несколько раз подряд накрыть траншеи, а предупредительного сигнала так никто и не слышал. Со стороны противника не раздавалось ни одного ружейного или пушечного выстрела. Над вражескими позициями воцарялась зловещая, леденящая душу тишина.

27 июня 1916 года на участке фронта, занимаемом 8-й британской дивизией, немцы палили не умолкая, пока англичане не пустили, наконец, газ. Внезапно ружья и минометы затихли. Одна лишь тяжелая артиллерия, расположенная в тылу германских позиций, продолжала обстреливать британцев. Утром 28 числа союзнические пехотные части, посланные в разведку, целых полтора часа оставались на линии огня — все это время мимо не просвистела ни одна вражеская пуля!

Атака 27 июня навсегда осталась в памяти бойцов 10-го и 12-го резервных баварских полков, располагавшихся в деревне Боген, напротив 14-й британской дивизии. Англичане обрушили на них содержимое девятисот семидесяти баллонов с «белой звездой». Это произошло в 3 часа пополудни, ветер дул со скоростью около десяти километров в час. Вскоре газ приобрел необычайно высокую концентрацию. У очевидцев, наблюдавших за операцией с самолета, создалось впечатление, что деревня словно бы нырнула в ядовитое облако. Час спустя, в восьми километрах от фронта, у Монши-ле-Пре, концентрация газа оставалась крайне высокой. Через шесть-восемь минут после газопуска немцев охватила паника, но англичане так и не сумели ею воспользоваться: еще не стемнело, и высылать разведывательный отряд было бы слишком рискованно.

Несколько месяцев спустя немецкие солдаты, подвергнувшиеся химической атаке, рассказывали о пережитых ими ужасах. Площадь шириною более десяти километров была заражена газом. Множество раненых эвакуировали в тыл. Некоторые из них почувствовали первые признаки отравления только через несколько дней. Один боец умер два дня спустя, когда писал письмо родным. Такого рода мрачные визитные карточки оставлял фосген по окончании своей оргии. В 7-й роте 10-го резервного полка в этот день недосчитались 25 человек; тридцать рядовых получили серьезные отравления В 5-й роте 12-го полка также было много убитых. Обезумев от ужаса, солдаты пускались врассыпную; боясь задохнуться, они срывали с себя маски, но воздух был так насыщен ядовитыми парами, что бешено мчавшиеся беглецы тотчас умирали от удушья

С 25 июня по 22 июля вторая германская армия, стоявшая напротив 1У-й британской, подверглась как минимум пятидесяти девяти газовым атакам к северу от Соммы и одиннадцати — к югу от нее. Порою газовые облака проникали глубоко в тыл противника. В среднем, яд распространялся не далее, чем на два десятка километров, и считалось, что уже за десять километров от линии фронта можно смело снимать противогаз. Тем не менее, одна из газовых завес установила своеобразный рекорд, растянувшись на 34 километра!

26 июня 1916 года англичане одновременно разрядили громадное количество баллонов с «белой звездой» и нанесли огромный урон немецким войскам, расквартированным в 16 километрах от линии фронта. Через три дня 5-я резервная дивизия подверглась трем химическим атакам, следовавшим одна за другой с промежутком в четверть часа. Многие солдаты погибли от отравления; их судьбу разделили крысы и мыши, которыми кишели окопы. Птицы, отличающиеся крайней уязвимостью, замертво валились с веток. В зоне заражения оказались и деревушки, расположенные за линией фронта. Жертвами фосгена стали здесь, наряду с людьми, лошади. Иные из них, руководствуясь безошибочным инстинктом, старались взобраться куда-нибудь повыше. Собаки, напротив, оказались на удивление невосприимчивыми к яду. И наконец, серьезные повреждения получило оружие, в особенности автоматическое.

С каждой новой атакой англичане заражали воздух все большим количеством газа, и так продолжалось вплоть до 1918 года!

30 августа 1916 года британцы поставили перед собой задачу достичь самой высокой концентрации газа за всю историю химической войны. Для этого на некоторых боевых позициях увеличили число баллонов до восьми десятков. Атака началась в сумерки, около 22 часов. Стояла безветренная погода. Вскоре едва заметный ветерок стал сносить ядовитое облако к вражеским позициям. Наконец оно одновременно накрыло немецкие траншеи, расположенные по обе стороны дороги, ведущей из Монши в Бьенвиллер. На северном участке не последовало почти никаких ответных действий, разве что несколько сигнальных ракет рассекли на мгновение ночную мглу. На юге, наоборот, все пришло в движение: послышались крики и вопли, подхваченные ударами гонга и колоколов, свистками и звуками горна. Множество немцев очутилось в смертоносном облаке, словно в ловушке. В одной из рот не досчитались десяти человек. Ядовитые пары продолжали ползти вглубь фронта, сея кругом смерть.

Эта чудовищно густая завеса налетела внезапно; перепуганные бойцы не успели даже надеть маски. Численность одной из рот моментально сократилась наполовину. Другая находилась на отдыхе в семи километрах от линии фронта, когда ее накрыло газовой волной. Мало кто из солдат носил маску, большинство из них решило, что это всего-навсего дым артиллерийской стрельбы. Никаких предупредительных сигналов не поступило, и шестьдесят пехотинцев расстались с жизнью. В одном из батальонов 62-го полка погибло 50 % личного состава. У застигнутых врасплох солдат просто не хватило времени надеть противогазы.

5 октября британцы еще больше увеличили дозу. С наступлением ночи они в три приема разрядили две с половиной тысячи баллонов с газом повышенной концентрации: в 20.00 опорожнили девятьсот, в 20.45 — пятьсот, а в 22.30 — целую тысячу резервуаров. В общей сложности 80 тонн «белой звезды» поплыло в ночи к вражеским позициям. После первого газопуска на передовой у немцев довольно скоро забили тревогу, на второй откликнулись одни лишь резервные части. Пустив газ в третий раз, англичане выслали на разведку отряд из сотни человек. Они без проблем пересекли «ничейную землю» и добрались до немецких траншей. Там-то их и настигла родная артиллерия, внезапно ни с того ни с сего открывшая стрельбу. Солдаты, понеся ощутимые потери, повернули обратно.

Утром над вражескими позициями царила странная тишина. Молчали даже окопные минометы. И одни только изнуренные, отравленные пехотинцы нескончаемыми вереницами тянулись на восток. Полевые госпитали были переполнены. Через несколько дней на фронт пришло подкрепление.

Немцы понесли огромные потери не только потому, что противники «обскакали» их в боевой технике. Свою роль сыграло здесь и снижение дисциплины: на ношение противогазов смотрели сквозь пальцы, хотя, впрочем, это средство индивидуальной защиты оказалось малоэффективным.

Приходится в очередной раз констатировать, что немецкие маски почти не защищали от фосгена. К тому же, британцы потчевали неприятеля поистине лошадиными дозами газа.

В ноябре 1917 года на кладбище в Дурже было похоронено 3500 человек, умерших от отравления газом. Некоторые из них погибли потому, что не успели надеть защитную маску, остальные — от переутомления: вдохнув смертоносные пары, солдаты вынуждены были пройти пешком еще несколько долгих километров.

Атака под Ньивпортом

На исходе лета 1916 года 29-я дивизия XXXVI-го корпуса французской армии занимала крайний левый фланг союзнических войск. Ее единственным северным соседом было море. Немцы, войска которых значительно поредели после химических атак англичан на Сомме, считали, что использование газа на приморском участке фронта либо совершенно невозможно, либо связано с большим риском. Ведь морские ветры — вещь крайне ненадежная, они могут подуть в любой момент и притом в самом неожиданном направлении. Британцы придерживались иного мнения и решили даже извлечь выгоду из данной ситуации. Они предложили командующему французским корпусом провести химическую операцию и получили его согласие.

Англичане полагали, что атака может увенчаться успехом только в том случае, если подготовить ее с крайним тщанием и хранить свой план в строжайшем секрете. Разведка доложила, что в указанный сектор недавно переброшены силы с Русского фронта. Эти новички были очень плохо или вообще не осведомлены о химической войне, которая уже несколько месяцев велась на Западном фронте. Таким случаем нельзя не воспользоваться, но действовать необходимо быстро: подкрепление со дня на день должны отправить на передовую, и тогда у противника возникнет перевес, а это уж совсем ни к чему.

Достаточно истощить врага морально и физически, и роковую минуту можно будет отсрочить.

17 сентября 1916 года две роты из газовой спецбригады доставили в Ост-Дюнкерк две тысячи баллонов с «белой звездой». Французскому офицеру Лефевру поручили руководить этой совместной франко-британской операцией. Для начала нужно было установить, с какой периодичностью дуют морские и береговые ветры. С этой целью на фронт вызвали профессионального метеоролога и расставили восемь наблюдательных станций. Наблюдения за направлением и силой ветра велись с тех пор постоянно.

Через пять дней все приготовления были окончены. В командный пункт ежедневно поступали отчеты с наблюдательных станций, а также сводки Британской метеорологической службы и метеопункта французской авиации.

С 23 сентября по 5 октября погода оставляла желать лучшего, поэтому от рейдов в тыл врага пришлось пока отказаться. Дело в том, что ночью французы и немцы посылали в разведку небольшие отряды, которые должны были выведать, как обстоят дела на противоположной стороне. Иногда одна группа натыкалась на другую и брала ее в плен. Теперь, когда на позициях находились огромные запасы газа, ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы французские солдаты попали в плен и рассказали врагу о ведущихся приготовлениях.

Немцы, однако, вскоре что-то заподозрили. Однажды ночью вражеский патруль совершил внезапный налет на французские траншеи и взял в плен двадцать человек. Немцы, правда, очень спешили и не заметили газовых баллонов, спря-тайных на передовой. Но вполне возможно, что кто-нибудь из пленных проговорится, и тогда вся затея прогорит. Чтобы труд не пошел насмарку, решено было пустить газ при первой же удобной возможности. Вот как получилось, что ночью 5 октября 1916 года, в 23.00, французы открыли баллоны. Под Гюллюшем и немного южнее, под Армантьером, тоже провели химические атаки. Легкий юго-западный ветерок, дувший со скоростью 8 километров в час, волочил по земле густое ядовитое облако. Немцы были начеку и уже через несколько секунд забили тревогу. Затем они открыли стрельбу из пулеметов, чтобы остановить неприятельскую пехоту, если она вдруг пойдет в атаку. Французы тоже включились в перестрелку: они палили из огнеметов по немецкой траншее, находившейся в каких-то тридцати метрах от наших позиций.

Вскоре немцев охватила паника. Газовая завеса накрыла два полка, в том числе взвод из тридцати человек, буксировавших сломанный грузовик. Услыхав сигнал тревоги, солдаты схватились за маски. Копуши не успели закрепить респиратор, и семнадцать человек отравились газом. Десять из них тут же скончались, семь остальных пропали без вести.

Очевидец этой драмы и несколько его товарищей спрятались в газонепроницаемой будке, которая, по счастью, стояла рядом. Они просидели там до двух часов ночи, пока не кончилась атака.

Затем немцы принялись собирать мертвых и раненых. Эта мрачная жатва продолжалась целые сутки. 7-я рота, в которой воевал один из уцелевших солдат, вскоре после атаки перебежавший к французам, состояла из ста восьмидесяти человек. Шестьдесят восемь из них умерли от удушья. Многих других морских пехотинцев постигла та же участь. Два полка, стоявшие рядом с ними, понесли еще более ощутимые потери.

Немцы и не догадывались о готовящейся атаке, пока пленные французы обо всем им не рассказали. Солдатам выдали маски, которые, несмотря на их дурную славу, не удосужились даже проверить. Противогазы никуда не годились: в них просто невозможно было дышать…

Всего обнаружили около семидесяти трупов, которые тут же предали земле. На самом деле жертв было гораздо больше: ведь многих отравленных отправили в военные госпитали Остенде и Брюгге. Некоторые из них умерли по дороге, другие уже в медико-санитарных пунктах, недостаточно оснащенных для одновременного лечения стольких раненых. В конечном счете, полторы тысячи немцев погибли или стали калеками.

На некоторых участках концентрация газа была столь высокой, что солдаты не могли справиться с затвором винтовки, заржавевшим от хлора. Таким образом, все батальонные орудия вышли из строя, и их оставалось только отправить на склад.

Газ проник на девять километров за немецкую линию фронта, погибло множество животных, в том числе лошадей. В который раз приходится констатировать, что бойцы не приняли элементарных мер противохимической защиты. Командир одного из батальонов попросту забыл обеспечить своих подчиненных респираторами, так и оставшимися лежать в пакетах индивидуального снаряжения. Говорят, один офицер предложил солдату 25 марок золотом за его маску. Сделка так и не состоялась.

А некоторые бойцы выпотрошили свои противогазы и хранили в них сигары; кстати сказать, очень удобно…

Иприт

С каждым разом англичане увеличивали дозу газа, которой потчевали своих врагов. Во время одной из атак британцы разрядили более пяти тысяч баллонов, в которых находилось приблизительно 180 тонн яда. Наши союзники провели, в общей сложности, 768 крупных операций, обрушив на немцев около 6000 тонн отравляющих веществ. Чаще всего они применяли «белую звезду», иногда приправляя блюдо сотней-другой баллонов с «зеленой» (так называлась смесь, на 65 % состоящая из хлорпикрина и на 35 % — из сероводорода).

Немцы в ответ осыпали их химическими снарядами, начиненными сильнодействующей чихательной микстурой — смесью фосгена с дифенилхлорарсином. Бомбы производили в громадном количестве и применяли на всех полях сражений.

Французы тоже стали наполнять снаряды фосгеном и использовали их с большим успехом: ведь немецкие защитные маски этот газ почти не задерживали. Противник нанес ответный удар в июле 1917 года: немцы изобрели новое отравляющее вещество и применили его, само собой разумеется, в районе Ипра; свои бомбы они помечали желтым крестом.

Французы тотчас окрестили немецкий газ ипритом, но англичане, для которых собственные органы чувств значат больше, чем география, назвали его «горчичным». И правда, из-за множества различных примесей иприт особым образом действует на обоняние, но в чистом виде газ почти не имеет запаха. За несколько месяцев новому ОВ удалось стать самым популярным военным ядом: в 1917—18 гг. им чаще всего пользовались на полях сражений. Иприт проникал сквозь маски, задерживавшие фосген и прочие слезоточивые газы. Пары его были ядовитыми и наряду с этим раздражали кожный покров. Попадая на кожу в виде пара или крошечных капелек, горчичный газ вызывал сильнейшие нарывы.

Действие яда проявлялось чаще всего не сразу, а через четыре-шесть часов после отравления. На коже образовывались болезненные волдыри, ткани мертвели, и в их глубине скапливался гной. Раны не заживали целыми неделями и даже месяцами; все это время сохранялась опасность вторичной инфекции.

В первую очередь, иприт поражал конъюнктивы; ведь глаза и веки, равно как и верхние дыхательные пути, относятся к наиболее чувствительным участкам тела. В связи с повреждением роговицы, жертвы отравления жаловались на потерю зрения вплоть до полной слепоты. Когда крошечные капельки газа попадали в легкие, они вызывали расстройство кровообращения и резкое падение артериального давления, после чего наступала смерть.

Одна сорокамиллионная доля иприта на литр воздуха вызывает сильное раздражение глаз. Мало того, яд в течение целых дней, недель и даже лет сохраняется в почве, из-за чего земля плохо родит. Микроскопические частички яда, распыленного в виде аэрозоля, проникают на расстояние более одного километра и повсюду несут с собой гибель.

Немцы, в руках у которых находилось столь грозное оружие, считали, что теперь-то уж перевес на их стороне. Союзников, правда, уже не застанешь врасплох, но зато в техническом отношении они отстали на целый год. В самом деле, французы применили первые снаряды с ипритом только лишь в июне 1918 года, а британцы — еще на три месяца позже.

Иприт снова напомнил о себе через семьдесят лет после своего печального дебюта на полях сражений. В середине марта 1988 года иракские самолеты забросали 250-футовыми бомбами, начиненными горчичным газом, шесть больших курдских деревень в районе Галабаджа. Более четырех тысяч человек погибло, и примерно столько же получили серьезные ранения. Больше всего пострадали дети: эпидермис у них намного тоньше, чем у взрослых, и при поражении ипритом тотчас же покрывается волдырями.

Задолго до Первой мировой войны знаменитый физико-химик Депре получил некий маслянистый бесцветный продукт. Сейчас трудно определить, что это было за вещество, но, вероятнее всего, речь шла о серном дихлорэтиле, позднее названном ипритом. Мы знаем только, что препарат оказывал раздражающее действие.

Горчичный газ, рассеянный в виде аэрозоля, отличается слабой летучестью и, следовательно, сохраняется в воздухе длительное время. С его помощью можно отравить целую местность, деревню и даже город. Самую большую опасность иприт представляет для гражданского населения, не располагающего необходимыми средствами защиты.

Первые французские снаряды с ипритом разорвались ровно через год после немецких. Эта задержка объясняется сложностями, с которыми столкнулись союзники при производстве нового газа. У французов, в отличие от немцев, абсолютно не было нужного сырья. В то же время наши зарейнские соседи обладали вполне достаточным количеством тиодигликоля. Данный продукт не выпускали ни во Франции, ни в Соединенных Штатах, необходимо было в кратчайшие сроки разработать новую технологию его изготовления. Остановились на способе, предложенном Левинштейном; сырьем в данном случае служили этилен и хлористая сера — вещества широко распространенные и совсем недорогие.

С апреля по ноябрь 1918 года французы наполнили ипритом два с половиной миллиона снарядов и большую их часть пустили в действие. Немцы, впрочем, значительно их опередили, но уже одна эта цифра говорит о том, на какие чудовищные затраты толкала химическая война обе воюющие стороны.

Давно умолкли пушки на полях Первой мировой, но иприт, этот достойный наследник былых ядов замедленного действия, продолжал свое «черное» дело.

Вероятно, во Вторую мировую войну боевые отравляющие вещества не использовали только потому, что сам вождь немецких нацистов испытал их действие на себе. «14 октября 1918 года я сказал себе: все. В этот день англичане впервые применили горчичный газ, и я вместе со своими товарищами стал ни на что не годен…» (Интервью А. Гитлера «Санди Кроникл» от 25 июня 1933 года.)

Война закончилась, но химики не спят

По окончании войны было подсчитано общее число жертв химического оружия. Согласно наиболее авторитетным источникам, от газов погибло не менее ста тысяч человек. Между тем, многие раненые, так и не оправившись от отравления, умерли лишь несколько лет спустя; в списки погибших их никто, естественно, не вносил

Международная Женевская конференция 1925 года подтвердила запрет на использование химического оружия, наложенный восемнадцать лет назад Гаагской конвенцией. Соблазн использовать действенное оружие массового уничтожения, которое позволило бы добиться скорой и легкой победы, был, тем не менее, велик. Многие ученые, знакомые с теорией относительности Эйнштейна, мечтали изобрести ядерное оружие, но дело не шло дальше догадок и предположений.

В области ядов фантазия человека просто-таки безгранична Химики пытались выделить производные иприта, еще более отвратительные, чем их «папашка». В начале Второй мировой войны немцы изобрели новый, азотный иприт. Яд сохранил нарывные и некротические свойства своего предшественника, но, помимо этого, вызывал необратимые изменения на клетчатом уровне. Подобно рентгеновским и гамма-лучам, он поражал хромосомы, разрушал лейкоциты и лимфоидные ткани, а также нарушал функцию органов, выделяющих белые кровяные тельца. Несмотря на это, новый вид иприта оказывал сильное антиканцерогенное действие, и поэтому больным раком он мог даже поправить здоровье.

В 1937 году в лабораториях «ИГ Фарбен», где уже довольно долго велись секретные разработки фосфорорганических соединений, был получен первый яд нового типа, поражающий не легкие, глаза или кожу, а центральную нервную систему. Немцам удалось синтезировать сложные органические эфиры на базе фосфорной кислоты; они обладают большой массой и поэтому почти не улетучиваются. Того или иного их воздействия можно добиться, внося различные изменения в органическую группу молекулы.

Новые яды проникали в организм жертвы воздушно-капельным путем или через эпидермис и блокировали на уровне синапсов передачу нервных импульсов из ЦНС к нервным окончаниям.

Обычно передатчиком импульса служит ацетилхолин, время от времени вырабатываемый нервными тканями. После того, как вещество выполнит свою задачу, особый фермент нейтрализует его и задействованная мышца тут же расслабляется. Именно на этом уровне и действует яд. Сложное фосфорорганическое соединение прикрепляется к ферменту и необратимым образом влияет на его нейтрализующую функцию. Ацетилхолин тем временем скапливается в нервном узле, мышца остается в возбужденном состоянии, и в итоге наступает паралич.

Сначала жертва ощущает стеснение в груди, у нее темнеет в глазах, и взгляд сосредотачивается на одной точке. Затем человек начинает задыхаться, на теле выступает обильный пот, вслед за этим наблюдаются судороги и рвота. Возникает дрожь и нервный тик, походка становится нетвердой. Больной ощущает сильную головную боль, мысли его путаются, затем его одолевает сонливость, и наконец наступает кома: после конвульсий останавливается дыхание, а потом и сердце.

Оказывается, если запереть нервную систему человека на органический «замочек», можно добиться тех же результатов, что и при отравлении знаменитыми животными ядами!

Массовое производство табуна, первого яда нервно-паралитического действия, началось в 1942 году. Было выпущено около 2500 тонн вещества; немецкий штаб рассматривал его в качестве запасного вида оружия. Тогда же началось строительство завода по производству зарина, оказывающего аналогичное действие. В 1945 году предприятие выпускало 7000 тонн яда. Последний из G-газов, названный зоманом, был получен в специальных лабораториях «ИГ Фарбен», когда Третий Рейх уже пал.

В послевоенное время появились фосфорилтиохолины, которые еще называют У-газами. Эти яды нервно-паралитического действия являются еще более устойчивыми, чем С-газы. Они в сто раз сильнее впитываются кожей: достаточно, чтобы одна капелька попала на руку, и смерть неминуема. Противогаз здесь ничем не поможет, нужен комбинезон, покрывающий тело до последнего квадратного миллиметра.

В связи с успехами, достигнутыми в области боевых отравляющих веществ, возникли и новые проблемы. Сильнодействующий яд представляет чрезвычайную опасность для тех, кто им пользуется; не раз случалось, что сам отравитель становился жертвой своего же собственного оружия. Появилась необходимость ужесточить требования техники безопасности при хранении и транспортировке ядовитых составов.

Аэрозольное облако, выделяющееся при взрыве снаряда 155-го калибра, наполненного несколькими литрами У-газа, теоретически обладает такой же смертоносной силой, как и тактическая ядерная бомба. Во избежание несчастных случаев лучше всего было бы разложить грозное ОВ на два других, менее токсичных соединения, выпуск, хранение и транспортировка которых не представляют особых трудностей. Перед употреблением останется только смешать их друг с другом.

Преимущества данного способа очевидны: исходные вещества можно без проблем получить на гражданских химических предприятиях, необходимость в особых мерах предосторожности отпадает сама собой; хранение и транспортировка также существенно облегчаются, так что строжайшее соблюдение военной тайны гарантировано.

При уничтожении токсических веществ уже нет смысла прибегать к специальному дорогостоящему оборудованию. К тому же, владельца бинарного оружия нельзя обвинить в том, что он нарушает международные правила и соглашения: ведь указанные препараты широко используются в мирных целях.

В первые три четверти века соответственно развивались средства индивидуальной защиты. Солдаты получили в свое распоряжение защитные маски и комбинезоны. Кроме того, их снабдили терапевтическими препаратами, нейтрализующими вещества нервно-паралитического действия.

Использование химического оружия на поле битвы потеряло всякий смысл, когда состав отравляющих веществ стал известен каждой из воюющих сторон и в любую минуту можно было ждать ответного удара равной силы. Главную опасность яд представлял для гражданского населения, ли-шейного элементарных средств химической защиты. На теле многих курдов, афганцев и ангольцев еще и сегодня можно увидеть ужасные следы химических бомбардировок.

И смерть обрушилась с небес!..

Поговаривают, еще не так давно, в некоторых богом позабытых уголках Азии, на бедные деревни, занесенные чуть ли не к черту на кулички, по временам обрушивался гибельный ливень. Возможно, это всего лишь досужие выдумки, но в горах Афганистана, Лаоса и даже Кампучии к подобного рода историям относятся очень серьезно.

Вот что рассказывают очевидцы: над деревней, подобно молнии, проносится самолет, взрывается снаряд или ракета, и с неба обрушивается желтоватый дождь. Многие жители вскоре умирают, счастливчики остаются в живых, но заболевают каким-то весьма странным недугом. Бомбардировкам подвергаются отдаленные поселки, где скрываются повстанцы-антикоммунисты. Похоже, бандитов, прячущихся в лесу и в горах, а то и просто прижимающихся к земле, невозможно выгнать из их логова при помощи обычных средств — штурмовых вертолетов и баллистических ракет.

Некоторые горные районы Лаоса, беднейшего государства Юго-Восточной Азии, служат традиционным местом убежища для г’монгов, народности, самой судьбой обреченной на вечные гонения.

Полтора столетия назад, скрываясь от преследований маньчжурских императоров, эти неприкаянные изгнанники поселились в пустынных районах Лаоса, Таиланда и нынешнего Вьетнама. Г’монги, которым здорово доставалось при всех режимах, а в особенности при коммунистическом, стали союзниками американцев во время вьетнамской войны, и многие из них положили тогда головы. Многие г’монги из мест, опустошенных войной, перебрались в Таиланд. Беженцев разместили в специальных лагерях, а наиболее удачливым удалось даже попасть за океан, где их приняли с распростертыми объятиями.

Бесславная история этого индокитайского племени почти вся складывается из колониальных войн. Различным кланам г’монгов волей-неволей приходилось в них участвовать то на одной, то на другой стороне. Тем не менее, отверженные жили единой семьей, вместе страдали от постоянного недоедания, эндемических болезней и политической нестабильности. Детская смертность превышала у них 50 %, а средняя продолжительность жизни равнялась 35 годам.

Некоторые г’монги оказывали свои услуги французам во время индокитайской войны. Затем, сильно скомпрометировав себя перед коммунистическими властями, они составили костяк секретной американской армии, действовавшей в Лаосе. Это формирование, которым командовал генерал Ванг Пао, бывший офицер французской армии, участвовало в различных антивьетконговских операциях и порою перехватывало продовольственные обозы, которые Северный Вьетнам отправлял своим подразделениям, воевавшим на юге.

В декабре 1975 года Лаос оказался в руках лидера прокоммунистической ориентации Патхета Лао. Ванг Пао и 50 тысяч его сторонников перебрались в Таиланд, где их разместили в специальных лагерях. Часть войск, оставшаяся в Лаосе, укрылась в горах Пху Бья, одном из самых пустынных и высоких районов Лаоса. С 1976 по 1978 год бандиты грабили продовольственные обозы и совершали налеты на военные базы Патхета Лао. Кроме того, г’монги расправились с некоторыми своими соотечественниками, которых обвинили в сотрудничестве с действующим режимом. Непримиримая оппозиция не остановилась даже перед потравой полей.

Тогда Патхет Лао решил с помощью вьетнамцев вскрыть этот многолетний нарыв на теле своего государства. Два года велась ожесточенная война, и последние отряды г’монгов, оставшиеся без продуктов, оружия и медикаментов, были изгнаны из горных ущелий.

Последние беженцы, прибывшие после разгрома в таиландские лагеря, рассказали о том, что на них обрушились какие-то зловещие дождевые потоки. Американское руководство провело крупномасштабное расследование, и наблюдатели, тщательно допросившие и осмотревшие жертв желтого ливня, пришли к выводу, что их облили каким-то фосфорорганическим соединением или же новым, еще неизвестным веществом. Американцы не смогли обнаружить в предоставленных образчиках ни одного традиционного яда — ни раздражающих агентов, применяемых обычно при разгоне демонстраций, ни иприта, ни соединений нервно-паралитического действия. Но по свидетельствам очевидцев, дождь вызывал раздражение эпидермиса, кожные нарывы, кровавый понос, огромную усталость и, в конце концов, смерть.

В посольства поступали донесения о все новых и новых дождевых атаках, но определить, какое вещество при этом использовалось, так и не удавалось. Семь лет специалисты бились над этой загадкой. 13 сентября 1981 года, после того как госсекретарь Соединенных Штатов Александер Хейг официально обратился в Берлинскую журналистскую ассоциацию, о желтых дождях узнала вся мировая общественность. Бывший главнокомандующий американскими вооруженными силами заявил, что международное сообщество обеспокоено донесениями, согласно которым Советский Союз и его союзники используют в Лаосе, Кампучии и Афганистане смертоносное химическое оружие.

«В настоящее время мы располагаем неопровержимыми доказательствами применения отравляющих веществ в Юго-Восточной Азии. Анализы показали, что в полученных образчиках содержится повышенное количество трех очень опасных и сильнодействующих грибковых ядов. Эти высокотоксичные вещества крайне вредны для здоровья людей и животных и в данном регионе раньше не встречались…»

Точно такие же заявления сделали на следующий день заместитель госсекретаря по политическим вопросам В. Дж. Штессель и полномочный представитель Соединенных Штатов в ООН Дж. Дж. Киркпатрик.

«Неопровержимые доказательства», которыми располагал в настоящий момент Хейг, сводились к обыкновенному листочку и паре травинок, привезенных из Кампучии. Они оказались заражены незначительным количеством трихотеценовых микотоксинов (очень ядовитые вещества, выделяемые фуза-риями — плесневыми грибками, поражающими некоторые злаки). На основании этой жалкой улики американцы публично обвинили Советский Союз в том, что он нарушил по крайней мере два международных договора и ведет биохимическую войну против беззащитных национальных меньшинств.

Тем не менее, в распоряжении американского правительства находились многочисленные донесения и свидетельства очевидцев, а также отчеты врачей и людей, оказывавших первую помощь предполагаемым жертвам отравления. Правительство Соединенных Штатов, выдвинувшее безосновательное обвинение, подвергалось заслуженной критике. И вот трихотеценовые микотоксины снова были обнаружены в образчиках человеческих тканей и крови, взятых у лиц, якобы ставших жертвой химической атаки.

Вскоре после того, как были обнародованы результаты последних анализов, президент Рейган лично повторил обвинение, выдвинутое госсекретарем. Оно основывалось на целом ряде спорных утверждений, не всегда подкрепленных реальными доказательствами и сводившихся в основном к следующему:

1) в Юго-Восточной Азии, откуда поступило больше всего донесений о химических атаках, трихотеценовые микотоксины в чистом виде не встречаются;

2) в этой части света раньше никогда не были зарегистрированы случаи отравления данным токсином;

3) в имеющихся образцах содержалось гораздо большее количество яда, чем в обычных осадках.

К тому же симптомы отравления у г’монгов, красных кхмеров и моджахедов полностью совпадали с теми, которые наблюдались у людей и животных, подвернутых соответствующему эксперименту Грибковые токсины обнаружили и в биологических образчиках, взятых у жертв желтого дождя. Наконец, один лишь Советский Союз располагал в данном регионе необходимыми техническими мощностями для серийного производства грибка и выделения из него ядовитого продукта. Русские уже давным-давно занимаются исследованиями в данном направлении, и, если принять во внимание коммунистическую военную доктрину, нет ничего удивительного в том, что они прибегают к подобным приемам.

Таким образом, Соединенные Штаты в лице самых высоких своих представителей обвинили СССР в том, что он оказывает «биохимическую помощь» лаосскому и вьетнамскому коммунистическим режимам и применяет свои собственные токсины в борьбе с бойцами афганского сопротивления. Несмотря на то, что обвинения, выдвинутые американской администрацией, не были научно доказаны, Белый Дом так и остался при своем мнении. Члены правительства упорно утверждали, что, мол, наука не в силах окончательно доказать факт применения химического оружия, поскольку-де конфликт вспыхнул в далекой, да к тому же пустынной стране. Добыть в нужном количестве качественные образчики почти что невозможно, но, слава Богу, остались свидетели: сличая их показания, можно докопаться до истины.

Позже в руки американцев попало еще пять растительных образчиков и двадцать других, извлеченных из тел жертв, а также загрязненный противогаз, привезенный из Афганистана.

Советы, разумеется, все отрицали и попутно обвинили американцев в том, что они массово использовали дефолианты во время войны во Вьетнаме. Обвинение было вполне обоснованным, но советские эксперты вывели из него весьма внушительное заключение: гербициды нарушают растительный балланс и способствуют росту «слоновой травы», но любой ботаник знает, что именно это растение пользуется особой благосклонностью фузарий!..

Американская администрация, со своей стороны, указывала на случаи заболевания, которое обычно возникает при употреблении в пищу зерен, пораженных ужасным грибком. В других странах, в частности, в СССР, пищевые отравления такого типа нередко заканчивались летальным исходом, но в Юго-Восточной Азии подобная болезнь раньше не встречалась. Сообщения о массовой и скоропостижной гибели стали поступать из Лаоса только с 1975 года, из Кампучии — с 1979 года, а из Афганистана — и того позже.

Но зачем использовать в военных целях микотоксины, если существует множество других, более эффективных отравляющих веществ, прошедших уже испытание временем? Во-первых, напрашивается политическое объяснение: новый вид оружия настолько необычен, что на его выявление уйдут годы… а яд, как-никак, требует к себе уважения! Да и с мировой общественностью препираться не нужно…

Со стратегической же точки зрения, с помощью биологического оружия легче всего нагнать страху на «дикарей», которые у себя в горах слыхом не слыхивали о какой-то там химической защите. Смертоносный дождь одних убьет, других покалечит, а третьих деморализует. Со всей этой «контрой», окопавшейся в непроходимых ущельях, только так и можно бороться.

И наконец, третье объяснение носит чисто технический характер. Злосчастные трихотеценовые микотоксины являются продуктом метаболизма в клетках некоторых плесневых грибков. Один из них, фузариум, выделяет четыре особых токсина: Т2, ДАС, ДОН и ниваленол; все эти вещества были обнаружены в добытых образчиках.

Фузарии довольно широко распространены во всех климатических зонах. Каждый из указанных ядов оказывает особое биологическое действие. Т2 сильно раздражает эпидермис, ниваленол и ДАС вызывают кровоизлияния различной степени, а ДОН является сильнейшим рвотным. На территории Соединенных Штатов, а также в Японии все четыре токсина иногда встречаются в зернах ячменя и кукурузы (фузарии преимущественно поражают злаки). Но тяжелые пищевые отравления грибковыми токсинами наблюдались только в Советском Союзе и в Японии; благодаря этому мы сносно осведомлены о том, какое воздействие оказывают они на организм человека.

ДАС, как выяснилось, является противораковым агентом, но, кроме того, угнетает функции костного мозга и вызывает такую сильную рвоту, что почти тотчас же извергается наружу. Тем не менее, у большинства больных, принимавших ДАС, наблюдались такие же симптомы, как и у жертв желтых дождей.

Советские ученые подробно описали все четыре стадии отравления трихотеценовыми микотоксинами. Первая наступает через несколько часов после принятия в пищу пораженных зерен: больной ощущает жжение во рту и на верхнем участке пищеварительного тракта. Затем наступает рвота, понос и общая слабость. Температура тела повышается, наблюдаются нарушения сна. Количество белых кровяных телец, в частности, гранулоцитов и лимфоцитов, резко понижается. На коже появляется сыпь, вскоре некроз поражает все тело, включая рот. На последней стадии, которая иногда заканчивается выздоровлением и длится порою несколько месяцев, больной может заразиться вторичной инфекцией.

Попадая в кровь, трихотеценовые микотоксины в первую очередь поражают слизистые оболочки и кроветворные ткани. Помимо нарушений иммунной системы, они могут вызвать кровоизлияние в любой части тела, но в основном воздействуют на пищеварительный тракт, печень, почки и сердце. Работу свою эти трудяги выполняют безукоризненно! И все-таки американцы, собравшие на трихотеценовые токсины целое досье, утверждают, что, несмотря на многочисленные «достоинства», данные яды не удовлетворяют требованиям, предъявляемым к боевым отравляющим веществам!

Напрашивается вопрос: к чему тогда весь сыр-бор и не лучше ли воспользоваться более эффективным средством устрашения, например, «мягким» слезоточивым газом, тем более, что ни в одном договоре о нем ничего не сказано? Смертельная доза трихотеценовых микотоксинов колеблется от 2 до 5 миллиграмм на килограмм, в то время как вещества нервно-паралитического действия оказывают должный эффект в несравнимо меньших количествах. Посудите сами, сколько затрат: на гектар почвы необходимо вылить 10 килограмм чистого токсина, а на квадратный километр — целую тонну (на практике эта цифра неизбежно увеличивается раз в десять)! Выходит, для того, чтобы добиться необходимой концентрации, на одну-единственную деревню нужно вылить сотни тонн желтой отравы! Одни лишь эти выкладки могут поставить под сомнение все дело о грибковых токсинах.

Дискуссия возобновилась с новой силой, после того как американцы задали резонный вопрос: если совесть у русских чиста, почему же они тогда препятствуют группе экспертов из ООН провести объективное расследование и вынести окончательный вердикт? Пусть Советы разъяснят, чем обоснована такая позиция. Очевидцы, беженцы и дезертиры утверждают, что советские специалисты в области химического оружия лично контролировали все дождевые атаки и принимали в них непосредственное участие. Иногда они даже осматривали зараженные зоны и фиксировали достигнутые результаты.

СССР, который, по словам американцев, уже спровоцировал несколько коллективных отравлений трихотеценовыми микотоксинами, проводит разнообразные исследования в данной области, используя грибковые яды в качестве пестицидов у себя в лесах. Русские первыми научились их производить и предложили свои услуги союзникам. Пять лет спустя лаосцы и вьетнамцы, вероятно, так поднаторели в этом деле, что смогли выпускать собственное биологическое оружие на обыкновенном пивоваренном заводе!

Советский Союз, как, впрочем, и другие развитые державы, конечно же, разрабатывал секретные виды оружия, о чем можно судить по эпидемии сибирской язвы, вспыхнувшей в 1979 году после аварии на военном заводе в Свердловске. В самом деле, почему бы русским и не провести испытания грибковых ядов на настоящем театре военных действий? Реальные, неопровержимые улики так и не были представлены, но не стоит забывать, что чем более высокий ранг занимает отравитель, тем большую изворотливость проявляет его яд… Итак, дело, открытое 13 сентября 1981 года, по-видимому, не скоро еще займет почетное место в архиве.

Боятся «сдачи» или образумились?

Часто можно услышать, что отравляющие вещества — это «ядерное оружие для нищих», поэтому развитые государства, обладающие огромным потенциалом изощреннейших боевых средств, стараются даже «не марать руки» о газы кожно-нарывного и нервно-паралитического действия. Но действительность довольно часто не укладывается в эту слишком простую схему; во всяком случае, яд всегда есть яд. И кое-кто до сих пор прибегает к помощи токсических веществ, словно пытаясь перещеголять знаменитых отравителей прошлого.

Но за какие грехи этот древнейший вид оружия заслужил столь единодушное осуждение? Почему политики относятся к нему с такой неприязнью, отдавая явное предпочтение атомной бомбе? И правда, если ядерный гриб вызывает у большинства людей просто ужас, то ядовитые пары — прежде всего отвращение. Использовать или выпускать этот вид оружия считается постыдным занятием. Поэтому каждый, кто имеет к нему хоть какое-то отношение, старается не высовываться, чтобы его, не дай Бог, никто не заметил.

Большинство, если только не все державы, обладающие ядерным оружием, разрабатывают новые виды ОВ или производят уже существующие. Но хотя рядовые граждане восторженно приветствуют колонны ядерных ракет, гордо дефилирующих по центральным столичным площадям, никому и в голову не придет устроить парад химических видов оружия; ведь это было бы неуместно, да и просто неприлично!

И по контрасту, с какой помпой информационные службы сообщают о строительстве еще одного завода, на котором предстоит торжественно уничтожить энный объект, до последнего времени официально в природе не существовавший! На языке вертится простодушный вопрос: какими нравственными соображениями руководствуется государство, косвенно сознающееся в том, что постоянно пудрит гражданам мозги?

В 1899, а затем в 1907 году несколько европейских держав торжественно подписали соглашения, в которых обязались не прибегать к отравляющим веществам в военных целях. Восемь лет спустя одна из стран-участниц Гаагской конвенции впервые применила в огромном масштабе это оружие массового уничтожения. На Фландрском фронте погибло тогда 5000 человек, 15 000 получили серьезные отравления; на русском фронте число жертв, вероятно, было еще большим.

Мир такого еще не видел. Первая газовая атака вызвала цепную реакцию, и союзники нанесли немцам сокрушительный ответный удар. Инициаторам химической войны приходилось теперь горько жалеть о своем первом, опрометчивом шаге. Но процесс эскалации начался, и никто уже не в силах был перекричать грохот пушек и остановить ход адской машины: противники непрерывно обменивались все новыми и новыми смертоносными гостинцами. И даже после того, как был подписан Вашингтонский договор и Женевский протокол, фашистская Италия не преминула попотчевать эфиопов ипритом в 1935 году, а японцы в 1930-х годах преподнесли точно такое же блюдо китайцам.

Германия, которая в отношении ОВ всегда опережала другие страны, в очередной раз утерла нос всем своим соперникам, изобретя вещества нервно-паралитического действия. Но несмотря на то, что немцы производили десятки тысяч тонн фосфорорганических соединений, использовать их на поле битвы они так и не отважились. Слишком уж живы были в памяти германского руководства события 1916 и 1917 годов. Позднее призрак газовой войны, зловеще взиравший с нацистских плакатов, с гораздо большим успехом образумливал безумцев, чем все соображения нравственного порядка.

Нет, мир не поумнел: наши старые знакомые, становясь под новые знамена, периодически заявляют о себе то тут, то там. Италия эпохи Муссолини исчезла под обломками Второй мировой войны, но уже через сорок лет курды, проживающие в Ираке, узнали о том, как пахнет горчичный газ. Жертвами химической бомбардировки стали тысячи беззащитных граждан, и среди них огромное число детей и грудных младенцев.

Список жертв можно продолжать. В 1987 году газовой атаке подверглось селение в провинции Арбиль, расположенное в долине Блиссан; ее жертвами стали триста шестьдесят человек. В эрбильской больнице, куда доставили несчастных, «нежелательным свидетелям» отказали в элементарной помощи. Бедняг увезли в неизвестном направлении. С тех пор их никто не видел… Одиннадцать месяцев спустя, 16 и 17 марта 1988 года город Галабаджа, расположенный недалеко от иранской границы, подвергся чудовищной химической бомбардировке. За два дня погибло пять тысяч человек: иракцы обрушили на мирных жителей коктейль из нервно-паралитического газа и иприта. Не прошло и двух дней, как в районе Гарадага была проведена еще одна газовая атака меньшего масштаба. Уцелевшие во время обстрела направились в ближайший город Сулейманию. На теле у них красовались страшные язвы; чтобы трагедия не получила огласки, бедняг тоже увезли неведомо куда.

19 июля 1988 года Иран и Ирак договорились, наконец, о прекращении огня, но с августа-месяца в Турцию хлынули десятки тысяч курдских беженцев. По утверждениям турецких властей, пятьдесят семь тысяч человек покинули свои деревни, ища убежища по ту сторону границы.

Дело в том, что после заключения перемирия крупные силы иракской армии в составе президентской гвардии и боевых частей, отозванных с фронта, разгромили несколько десятков курдских деревень. Иракцы пустили в ход тяжелые боевые средства: танки, штурмовые вертолеты и артиллерию. Огромное множество очевидцев этой трагедии утверждало, что агрессор использовал химическое оружие. И хотя лица, несущие ответственность за проведение операции, всячески это отрицали, не остается никаких сомнений в том, что курды действительно пережили газовый кошмар. Если поначалу иракцы сваливали всю вину на Иран, то впоследствии они круто изменили свою тактику: не стали больше отпираться и даже сделали из ОВ первоклассное средство устрашения.

К сожалению, Ирак не является монопольным владельцем химического оружия; еще совсем недавно отравляющие вещества широко применяли в Анголе, а в Ливии обнаружили несколько секретных заводов, специализировавшихся на производстве военных газов. Теперь понятно, почему новая конвенция (третий раз за последние сто лет!) наложила запрет на использование химического и бактериологического оружия.

Тем не менее, адская парочка горчичный газ+нервно-паралитическое вещество все еще «гастролирует» по Анголе. И здесь тоже больше всего страдает гражданское население, лишенное элементарных средств защиты и не способное «дать сдачи».

И Запад, и Восток не сидят сложа руки. До настоящего времени они неуклонно наращивают химические вооружения, а теперь начинают от них избавляться. В 1945 году у берегов Франции и Норвегии сбросили в воду на небольшую глубину 100000 тонн боевых отравляющих веществ. Сегодня великие державы стараются бережнее относиться к окружающей среде, но ядовитых веществ накопилось так много, что на их уничтожение уйдет не менее десяти лет. У этих продуктов, так же, как у медикаментов или йогурта, вышел срок хранения, но можно побиться об заклад, что некоторые, гораздо более современные снадобья все же приберегут про запас.

На самом деле, для кабинетных доктринеров и военачальников отравляющие вещества всегда являлись «совершенным оружием» в миниатюре. Ядовитые газы — отличное топливо для машины устрашения. Разумеется, конкретные технические условия играют огромную роль, но военные лидеры, несомненно, учитывают и психологический фактор, позволяющий им вот уже полстолетия посредством страха поддерживать мир.

В настоящее время многие страны, которые не могут действовать методами ядерного устрашения, используют с этой целью химическое оружие. Чтобы полностью, уничтожить жизнь в городе площадью в 1000 квадратных километров, достаточно 10 грамм дейтерия и трития или же 10 килограмм урана. Того же результата можно достигнуть с помощью всего лишь одной тонны нервно-паралитических веществ, которые гораздо дешевле и проще в употреблении. Страны третьего мира вполне могут производить ОВ такого типа. Если, к примеру, вылить на Нью-Йорк 5 тонн У-газа, погибнут десятки тысяч людей. Некоторые специалисты утверждают, что жертв окажется в десять раз больше, не считая тех жителей, которые погибнут в результате паники. При этом городские постройки и оборудование останутся целыми и невредимыми. Самое страшное, что отразить воздушную атаку со стороны океана почти невозможно.

Химическое оружие поддается большему контролю, чем другие средства массового уничтожения: ядерное и прежде всего бактериологическое. Применять его не обязательно: достаточно оказывать на мирных жителей психологическое давление, и тем самым застрахуешься от нежелательного ответного удара.

Ядерные державы, на которых лежит большая часть ответственности за поддержание мира, первыми забили тревогу. Но запрет на использование и производство химического оружия, наложенный Парижской конференцией, вряд ли будет способствовать окончательному его искоренению. Использовать яды в личных или военных целях одинаково предосудительно, но единодушное осуждение способно только загнать отраву в подполье. А это ее естественная среда обитания, где она живет и развивается и откуда черпает львиную долю своей мощи.

Глава XI

У ВРАТ АДА

«Сила и возможность безнаказанно ее применять являются наиболее обольстительной и грозной отравой из всех, которые сулит политическая власть, — в этом ее обреченность История свидетельствует конституционный строй сохраняется неизменным на протяжении тысячелетий, политическая диктатура может протянуть от силы несколько лет»

Ганс Франк, генерал-губернатор польских территорий, оккупированных Германией (1939-44)

Совершенное орудие

В ночь на 30 апреля 1945 года револьверная пуля прервала жизнь безумца, устроившего пятилетнюю кровавую баню в Европе. Подобно мифическому скорпиону в кольце огня, Гитлер «укусил» сам себя, дабы избежать справедливого возмездия. В политическом завещании, написанном в последние часы перед самоубийством, диктатор назначил своим преемником гросс-адмирала Деница. Позаимствовав идею подводной войны у своих предшественников, этот военачальник в самом начале боевых действий организовал флотилии штурмовых подлодок. Словно волчьи стаи, набрасывались они на караваны судов, медленно и с опаской бороздивших Северную Атлантику. Англичане и американцы несли огромные потери; само Соединенное Королевство оставалось порою без боеприпасов. Военный корабль «Германия», командовать которым поручили Деницу, навсегда утратил былое значение и вступал в сражение только в самом конце, чтобы свести к минимуму потери в живой силе.

1 мая Генрих Гиммлер, человек, для которого предавать было столь же естественно, как дышать, нанес адмиралу визит. Шеф СС некогда без ведома Гитлера вступил в тайные переговоры с графом Бернадоттом, полномочным представителем Всемирного конгресса евреев, и теперь хотел заручиться поддержкой адмирала на предстоящем процессе. В ответ на эту просьбу Дениц, в соответствии с гитлеровским завещанием, отстранил Гиммлера от должности. Уже через пять дней бывший рейхсфюрер осознал наконец, сколь несбыточной была его мечта: по всей Германии началась облава на нацистов, оставалось только поскорее уносить ноги.

Гиммлер поспешно сбрил знаменитые усы, служившие своего рода опознавательным знаком, и нацепил на себя первый попавшийся мундир. К несчастью, он оказался формой офицера тайной полиции. Крайне подозрительное одеяние живо привлекло внимание британских спецслужб; сомнительного типчика арестовали и скоро установили, что он является высшим нацистским должностным лицом.

Девять месяцев спустя английская разведка задержала некоего крестьянина, трудившегося на ничем не приметной ферме в Шлезвиг-Голштейне. Человек, назвавшийся Францем Лянгом, на самом деле оказался Рудольфом Гессом. Поначалу он, равно как и Гиммлер со товарищи, надеялся войти в последнее национал-социалистское правительство, но в конце концов махнул на все рукой, да и то верно — быть бы живу!

Поимка Гесса была событием огромной важности: ведь этот человек заведовал политическим отделом по управлению концентрационными лагерями и являлся комендантом лагеря в Аушвице. Таким образом, он был повинен в смерти, по меньшей мере, полутора миллиона человек. Гесс был личностью вполне заурядной, если не сказать больше, но именно такой человек и нужен был Гиммлеру.

Его бесцветное детство протекало в крайне набожной и пуританской семье. Отец семейства, с самого начала прочивший сына в священники, старался вдолбить ему в голову невероятно строгие нравственные правила; главной добродетелью у Гессов считалось послушание. Приказы старших не обсуждались. Кроме того, необходимо было соблюдать сложнейшую субординацию в отношениях с близкими и дальними родственниками, знакомыми и слугами. В таких условиях воспитанник становился либо бунтарем, либо посредственностью. В последнем случае человек мог действовать только в соответствии с приказами и инструкциями, спускаемыми сверху. Гесс, воспитанный в обстановке беспрекословного повиновения, превратился в настоящую «машину смерти», всегда готовую выполнить любое приказание. Управляющий лагерем Аушвиц никогда не обсуждал и не ставил под сомнение директивы, которые получал от своего чокнутого начальства.

Рудольф потерял отца в начале Первой мировой войны. Через год пятнадцатилетний юнец, скрыв свой настоящий возраст, вступил в действующую армию и ушел воевать на турецкий фронт. Получив несколько ранений, а заодно и наград, Гесс в семнадцать лет стал самым молодым унтер-офицером германских вооруженных сил. Ему удалось вместе со своим отрядом пробраться через Анатолию и Балканы на родину, не попав при этом в плен. Когда Германия потерпела бесславное поражение, Гесс, подобно множеству своих ровесников, пережил настоящий шок и так и не смог свыкнуться с мирной жизнью. Он снова поступил на службу в восточнопрусские пограничные части, а затем принимал непосредственное участие в одной из смертоубийственных операций, проведенных группой Россбах — французским корпусом, прославившимся своими зверствами и различными злоупотреблениями в балтийских провинциях.

В конце концов, Рудольфу Гессу навесили-таки приличный срок, и на свободу он вышел только в 1928 году. В тюрьме бывший нацистский преступник почувствовал призвание к земледельческому труду, которому чуть было не посвятил оставшуюся жизнь. Тогда-то Гесс и познакомился с Гиммлером, который сразу раскусил, что тот за птица. Человек, которому Гесс останется верен до гроба, посоветовал ему вступить в СС. Бывший зэка, недолго думая, принял предложение. Впоследствии оказалось, что наш фермер умел истреблять не только сорняки, но и живых людей. На его счету — сотни тысяч загубленных жизней; воистину, таких косарей свет еще не рождал!

Сначала Гесса направили в концлагерь Дахау, где комендантом был штандартенфюрер СС Хейке; его девиз «Приказ — превыше всего!» не мог не соблазнить новоиспеченного нациста. С этого момента в душе Гесса существовало как бы два человека (феномен, нередко встречавшийся среди самых преданных слуг Третьего Рейха). С одной стороны, он очень тяжело переживал зверства, издевательства и злоупотребления, которым фашисты подвергали беззащитных людей, но с другой — из кожи вон лез, только бы угодить начальству, и старался даже перещеголять своих коллег.

Довольно любопытная деталь: комендант Аушвица был настолько мнительным человеком, что не мог выносить зрелище насилия, которое немцы чинили над своими ближними по его же приказу. Этому мечущемуся между сентиментальной чувствительностью и чувством долга человеку Гиммлер и поручил самое великое предприятие по уничтожению людей, какое знала история.

Рудольф Гесс как нельзя лучше подходил для выполнения этой задачи. Примерный семьянин, любящий муж и заботливый отец превыше всего ставил свои должностные обязанности. Каким образом оборудовать кремационные печи? Как повысить скорость отравления газом? Как упростить процедуру казни? Вот сколько проблем приходилось решать добросовестному коменданту.

Гесс представляет собой архетип человека или, скорее уж, орудия в облике человека, в котором так нуждался гитлеровский режим при осуществлении своей политики массового истребления.

Прикончить, чтоб не мучился…

«Жизнь для сильных, смерть для слабых» — так звучит один из основных тезисов гитлеровской «Майн Кампф». Идея эта не нова: еще в годы Веймарской республики разрабатывался проект стерилизации мужчин и женщин, обладавших какими-либо недостатками. Вскоре после того, как Гитлер пришел к власти, 11 августа 1934 года газета «Тан» сообщила, что в гамбургский суд поступило 1325 заявок на стерилизацию, причем 59 % из них были добровольными…

В течение полугода данной операции подвергся 761 человек, две трети из которых — женщины.

В следующем году Адольф Гитлер поделился с министром здравоохранения своими соображениями относительно душевнобольных: лучше всего дождаться начала военных действий и разом «избавить народ от этой обузы».

Начиная с 1939 года детей с врожденными физическими недостатками стали целенаправленно истреблять, впрыскивая им люминал или скополамин; в крайнем случае они умирали от голода. Тогда же возникла официальная нацистская фразеология; поначалу ею пользовался лишь узкий круг посвященных, но постепенно модным поветрием заразились все слои немецкого населения. Буквально за несколько месяцев новый язык завоевал умы. Все чаще и чаще в официальных документах и даже в государственной прессе стали мелькать выражения типа «умертвить из сострадания неизлечимо больных», «пустые человеческие оболочки», «жизнь, не стоящая того, чтобы жить», «человеческие отбросы» и множество других.

Гитлеровская программа преследовала двойную цель: произвести чистку расы и освободить больничные койки для раненых, которых с началом боевых действий будет хоть отбавляй. Все эти приготовления не получали пока широкой огласки, так как фюрер считал, что международная, да и немецкая общественность еще не готовы принять государственные акты такого рода. Он попытался сначала заручиться поддержкой германских светил в области медицины, и заведующие кафедрами неврологии и психиатрии старейших немецких университетов, в частности, вюрцбургского и гейдельбергского, нимало не колеблясь, дали свое согласие на эвтаназию.

Считается, что начало «умилостивительным жертвам» было положено 1 сентября 1939 года, когда немцы вторглись в Польшу. В секретной директиве, подписанной Гитлером, нескольким поименованным врачам поручалось «из сострадания умертвить пациентов, чья болезнь признана неизлечимой…» Значение данного предписания трудно переоценить: в категорию «неизлечимо больных» постепенно попадали представители все новых и новых слоев населения: эпилептики, умственно отсталые, алкоголики, заразные больные, инвалиды и гомосексуалисты. Кроме того, нацистские идеологи приписывали некоторым национальным меньшинствам врожденные недостатки. Число жертв неуклонно росло, принимая поистине угрожающие размеры; военнопленных с Востока, цыган и прежде всего евреев немцы уничтожали до одного.

Задача тотального истребления была по плечу только профессионально и психологически подготовленному персоналу. На работу вербовали лиц, симпатизирующих национал-социалистской идеологии. Отказывались служить Рейху единицы; узнав, что от них требуется, люди с радостью брались за дело. Некоторые из них проявляли недальновидность и, не выдержав всего этого кошмара, уходили; санкций к ним почти не применяли. Тех, кто много болтал, власти арестовывали, но в концлагеря пока еще не ссылали и тем более не казнили. Эта относительная свобода, несомненно, служит обстоятельством, отягчающим вину Гесса и ему подобных.

В 1940 году Гитлер поручил шести институтам эвтаназии произвести перепись больных во всех госпиталях и лечебницах страны, а затем, в зависимости от состояния здоровья, направить их в соответствующий центр эвтаназии и там уничтожить. Заведующие больницами должны были распределить своих подопечных по трем группам. В первую входили шизофреники, эпилептики, маразматики и сифилитики, во вторую — пациенты, страдающие хроническими заболеваниями, а третья включала в себя душевнобольных преступников и иностранцев.

Дееспособных больных разделили на две категории: тех, кто работает «машинально», и тех, кто в состоянии выполнять более сложные операции. Первых поголовно истребляли. Тем не менее понятие «машинальный труд» было весьма и весьма растяжимым. Дотошные ответственные работники не жалели сил и даже такой незамысловатый, но требующий немалых умений вид работы, как чистка овощей, внесли в разряд машинальных. От прихоти врача-надзирателя, а еще чаще обычного чиновника зависела жизнь людей. Главное берлинское управление поручило своим преданным работникам проверять списки, составленные заведующими больниц. Пациентов никто не осматривал; ограничивались тем, что справлялись об их здоровье у медперсонала и выносили окончательный вердикт. Списки направляли в отдел перевозок, который должен был развезти смертников по точкам умерщвления… Родным сообщали, что больного переводят в другое место, которое чаще всего оказывалось перевалочным пунктом, и наотрез отказывались давать какую-либо дополнительную информацию.

Поскольку число «неизлечимо больных» постоянно росло, необходимо было изобрести новый, секретный и в то же время эффективный способ массового умерщвления. Задачу возложили на плечи имперских криминологов. Ну и как же тут было не вспомнить о ядах! Смесь барбитала со скополамином, которую применяли вначале, в конце концов оказалась непригодной: и продукт дорогостоящий, и времени много уходит, и персонала не хватает. Двадцать лет назад на полях сражений с огромным успехом использовались газообразные отравляющие вещества. Если яд оказывался столь действенным на открытом воздухе, то каких, право, чудес можно ожидать от него в закрытом пространстве! Угарный газ в прошлую войну не применяли, потому что плотность у него несколько ниже, чем у воздуха, и яд, так и не достигнув нужной концентрации, вскоре рассеивается. И в то же время, многие люди случайно (а иногда и не случайно) задыхались от угарного газа, просочившегося в закрытое помещение. Короче говоря, этот недорогой продукт вполне подходил для тех целей, которые преследовали нацисты. В январе 1940 года два медика, возглавлявшие институты эвтаназии А и Б, расположенные соответственно в Граффенеке и Браденбург-Гавеле, были приглашены на испытание первой газовой камеры. Эксперимент должен был доказать превосходство моноокиси углерода над медикаментозной смесью из морфия и скополамина, которую впрыскивали в кровь.

Выбрали несколько душевнобольных и разделили их на две группы. Одну завели в газовую камеру, другой сделали инъекцию морфия со скополамином. В первом случае люди умерли уже через несколько минут; задача заключалась лишь в том, чтобы втащить их в камеру. Демонстрация опыта произвела на специалистов благоприятное впечатление, и с тех пор нацисты систематически применяли новый метод эвтаназии. Постепенно газовая камера превратилась в место казни совершенно здоровых людей.

Фашисты изобрели секретный, поистине сатанинский ритуал умерщвления, повторявшийся впоследствии бесконечное множество раз. Ни о чем не подозревавших мужчин, женщин и детей заталкивали в адскую комнату, где их и поджидали удушающие объятия яда.

Церемония проходила в строго установленном порядке: жертв раздевали и фотографировали, затем врач удостоверял личность каждого и в первую очередь уточнял национальность; поскольку целью эвтаназии считалась очистка расы, иностранцев, по крайней мере на первых порах, ей не подвергали Пощады удостаивались только фронтовики и люди, хоть чем-то отличившиеся во время предыдущей войны. На спине у жертв проставляли химическим карандашом или штемпелевали порядковые номера, чтобы затем можно было установить личность покойного. Один-два процента этих несчастных врач в последний момент мог «забраковать», а все остальные переходили в зал ожидания. Чтобы жертвы ничего не заподозрили, им выдавали мыло и полотенце и группами по сорок человек заводили в газовую камеру. Большинство ни о чем не догадывалось и не оказывало никакого сопротивления, но некоторых приходилось заталкивать силой. Способ умерщвления был детально разработан Карлом Брандтом, врачом из личной канцелярии Гитлера. Брандт вместе со своим ассистентом Филиппом Боулером следовал устным указаниям самого фюрера. Именно Брандт впервые предложил использовать угарный газ в целях эвтаназии. В течение нескольких месяцев новый метод завоевал огромную популярность; в результате его использования несколько миллионов человек погибло в стационарных и передвижных газовых камерах, которые изобрели чуть позже. Брандт руководил программой «Эвтаназия» с 1940 по 1944 год. В течение первых двух лет в жертву было принесено, по меньшей мере, семьдесят тысяч больных. В последующие годы эта цифра уменьшилась и в 1944 году оказалась совсем незначительной по сравнению с количеством евреев, отправляемых в лагеря смерти. В грандиозном проекте истребления национальных меньшинств эвтаназия первостепенной роли не играла, но Карл Брандт обещал поставить это дело после войны на более широкую основу…

Удушение производилось в специальной, выложенной кафелем комнате с бутафорским душем, трубы которого никуда не вели: нацисты старались до конца поддерживать видимость простой гигиенической процедуры. Между тем, вдоль одной из стен, в десяти сантиметрах над полом, проходил самый настоящий, правда, замаскированный газопровод, откуда в камеру поступала моноокись углерода. Баллоны со сжатым газом находились в маленькой, неприметной смежной комнатке. Как только бедняг заводили в «душевую», дверь тотчас же запирали. Закрывалась она герметически на прочные поперечные задвижки. В соответствии с указаниями Брандта, открывать и закрывать газовый вентиль разрешалось только врачу; за каких-нибудь четверть часа вся комната наполнялась смертоносными парами. Попадая в легкие жертвы, угарный газ вызывал удушье. На молекулярном уровне происходил следующий процесс: газ присоединялся к молекуле гемоглобина, вытесняя из нее кислород. Клетки, лишенные этого жизненно важного элемента, вскоре погибали, организм охватывал паралич, и через несколько минут наступала смерть. Ответственный врач, иногда в компании гостей, наблюдал за происходящим в специальное окошко в одной из стен камеры. Многие больные, так и не поняв, что с ними произошло, замертво валились на пол. У других, находившихся дальше всех от газопровода, сознание еще сохранялось, и они внезапно постигали, что их травят. Несчастные начинали бешено выть, ломились в закрытую дверь и, обезумев от ужаса, колотили бессильными кулаками в стены, пока, наконец, не падали рядом с остальными. Минут через двадцать, дождавшись, когда газ сделает свое дело, врач закрывал вентили. Яд откачивали и тщательно проветривали помещение. Через полтора часа дверь открывали, и медперсонал выносил трупы. Без кремационных печей при таком способе умерщвления никак не обойтись. Кремация выгодно отличается от традиционных, гораздо более трудоемких приемов захоронения; к тому же, в огне вместе с трупами исчезают и основные улики. Руководство СС должно было обеспечивать все институты эвтаназии стационарными или передвижными крематориями.

Примерно по такой схеме функционировал механизм массового истребления до самого падения нацистского режима. Метод, однако, претерпевал количественные и качественные изменения, ведь за «неизлечимо больными» в газовые камеры вскоре последовали национальные меньшинства, в первую очередь, евреи и цыгане, а затем гомосексуалисты и «свидетели Иеговы». Ритуальные убийства сопровождались все более ужасными зверствами, и число жертв неуклонно росло.

На первых порах эвтаназия проводилась в медицинских центрах или учреждениях, сохранявших видимость таковых. Над некоторыми из тысяч и тысяч свежих трупов патологоанатомы проводили опыты. Мозг душевнобольного бьы в те времена пределом мечтаний многих имперских ученых. Его рассекали скальпелем на части, скрупулезно рассматривали мельчайшие извилины, пытаясь обнаружить тайну безумия, которое, даст Бог, обронило свою визитную карточку в голове казненного.

Массовые умерщвления требовали колоссальных материальных и людских затрат. Впрочем, заурядных, бесцветных людей, готовых претворить в жизнь политику Гитлера и его приближенных, всегда хватало. Многие из них безропотно приводили своих ближних на бойню, а некоторые делали это с восторгом, прикладывая максимум усилий для того, чтобы машина уничтожения действовала безотказно и как можно тише.

Совесть убийц оставалась спокойной, и они опускались в подлинные бездны извращенности: исполнители, превращавшиеся в палачей, трудились, как одержимые, и доходили в своем служебном рвении до абсурда. Так, например, управляющий центром эвтаназии «Гадамар», располагавшимся недалеко от Лимбурга-на-Лане, устроил маленький праздник в честь десятитысячного посетителя своих газовых камер!.. На чествование был приглашен весь персонал учреждения, а самой церемонии придали вид религиозного обряда. Виновник торжества, больной гидроцефалией, был умерщвлен в тот же день и теперь лежал на носилках. Труп торжественно представили всем присутствующим, а затем служащие крематория забросили его в ящик и отправили в кремационную печь. Работники центра с удовольствием выслушали пародию на надгробную речь, которую произнес человек, переодетый священником. По окончании проповеди каждый выпил в честь праздника по бутылке пива, на том и разошлись… Впереди были рабочие будни — Германия могла гордиться своими сынами…

Но несмотря на принятые меры предосторожности, семьи, родственники которых пропали без вести, все настойчивее требовали объяснений. Поползли тревожные слухи, что в специальных институтах участились случаи насильственного умерщвления людей. В 1941 году количество требований и протестов, поступающих в региональные органы власти, а иногда и в саму Имперскую канцелярию, настолько увеличилось, что ответственные должностные лица не на шутку встревожились.

Религиозные, как протестантские, так и католические круги сыграли важную, а возможно, даже решающую роль в этом движении протеста. 28 июля 1941 года Клеменс Аугуст, епископ Мюнстерский, подал в местные органы власти жалобу, в которой обвинил X. в совершении убийства; ответа, как водится, не последовало. В ближайшее воскресенье прелат поднялся на кафедру и выложил все начистоту. В своей проповеди, вылившейся в настоящее публичное обвинение, епископ поведал пастве об ужасах эвтаназии и бесстрашно назвал лиц, ответственных за ее проведение, убийцами.

Гитлер, даром что находился как раз на вершине могущества, серьезно забеспокоился. Рейх только что вторгся на территорию СССР и встретил с его стороны упорное сопротивление; фюрер понимал, что сейчас не время разводить дискуссии. В конце августа 1941 года из Имперской канцелярии поступил официальный приказ временно приостановить выполнение программы «Эвтаназия». Умерщвления пока прекратили, но уже через несколько месяцев тайно возобновили, правда, теперь вместо газа использовали инъекции.

Весь механизм остался без изменений; он уже прошел обкатку и был готов к эксплуатации. Призрак новой бойни маячил на востоке.

Грузовики-«душегубки»

На рассвете 22 июня 1941 года двести двадцать немецких дивизий и две тысячи танков, поддерживаемых авиацией в составе трех тысяч самолетов, напали на Советский Союз. Операцию детально подготавливали в течение полугода; вот только из-за злополучной интервенции на Балканы немного подзадержались. За несколько месяцев, в результате серии охватывающих маневров и успешных прорывов, вермахт захватил страны Балтии, Белоруссию и Украину и остановился на подступах к Москве. Немцы взяли в плен сотни тысяч человек; на оккупированных территориях остались миллионы мирных граждан, и среди них — огромное множество евреев, которым суждено было разделить судьбу своих собратьев из Западной Европы.

Если принять во внимание военные нужды и расовую доктрину захватчиков, беднягам следовало готовиться к самому худшему.

30 января 1930 года Гитлер заявил в рейхстаге, что война в Европе будет продолжаться до полного искоренения еврейской расы. Теперь он мог перейти от слов к делу. На смену сравнительно небольшим центрам эвтаназии пришли громадные лагеря, некоторые из которых специализировались на физическом истреблении абсолютно здоровых мужчин и женщин.

Немцы ежедневно убивали не десятки, а сотни и даже тысячи людей. Вскоре стало ясно, что расстрел — далеко не лучший способ уничтожения. В техническом отношении он, конечно, не представлял особых трудностей, но палачам каждый раз необходимо было преодолевать серьезный психологический барьер. Кроме того, после повторных расстрелов заметно падала нравственность самих исполнителей казни. Плюс ко всему, вопиющие зверства трудно было скрыть от населения, проживавшего по соседству. Оставалось только прибегнуть к яду, этому привилегированному пособнику групповых злодеяний, всегда готовому предложить свои услуги и умеющему держать язык за зубами.

В 1941 году Вальтер Рауфф возглавил дивизию II Д службы имперской безопасности. Только этот прирожденный организатор, обладавший невероятной энергией, мог разрешить многочисленные материальные проблемы, возникавшие в связи с массовыми экзекуциями. Нужно было подобрать не очень дорогой и простой в употреблении яд. Так возникла идея использовать угарный газ, выделяющийся при сгорании бензина в двигателе автомобиля. Ловко придумано, ничего не скажешь! Сразу же отпадала неоходимость в баллонах, которые обычно наполняли на центральном предприятии в Людвигсхафене, а затем транспортировали на все более и более далекие расстояния к месту утилизации. При использовании выхлопных газов экономятся средства и время и, кроме того, соблюдается строгая секретность Необходимо только обзавестись специально оборудованными автомашинами, которые по мере надобности можно было бы перемещать куда угодно.

Несколько десятков человек собирали в одном месте, к примеру, в госпитале или в тюрьме, тотчас их удушали, а затем на грузовике подвозили трупы к общей могиле и тайком их туда сбрасывали. После того как машина возвращалась в исходную точку, процедуру можно было повторить, если, конечно, грузовик не отправляли в какой-нибудь другой пункт. Рауффу оставалось только претворить эту схему в жизнь. Он вызвал к себе заведующего транспортом службы имперской безопасности и приказал ему срочно раздобыть несколько больших, специально оборудованных грузовиков и подготовить их для отправки на восточный фронт. Если уж быть точным, речь шла о крепко сколоченных кузовах неприглядного вида с надежным герметическим запором и устройством для вывода газа вовне.

В 1941 году вермахт приберегал еще автомашины для себя, и поэтому Рауфф получил от военных недвусмысленный отказ. Просьбы, поступавшие из имперской службы безопасности, становились между тем все настойчивее, и в конце концов начальник Отделения II Д получил пять больших грузовиков марки «Заурер» и поручил одному из берлинских заводов снабдить их соответствующими кузовами. Специальное оборудование было изготовлено прямо в мастерских службы безопасности. К выхлопным трубам приладили изогнутый газопровод, который располагался под кузовом и примыкал к отверстию диаметром пять сантиметров, просверленному в полу. Именно через эту дыру и поступали смертоносные пары; газа было более чем достаточно, потому что горючую смесь намеренно засоряли и получавшаяся гарь изобиловала моноокисью углерода.

Первые опыты были произведены над советскими военнопленными осенью 1941 года в лагере Заксенхаузен; во время испытания присутствовали медики-криминологи. Около тридцати совершенно голых людей втащили в грузовик. Несчастные даже не могли предположить, какая участь их ждет. Водитель завел мотор, и газ начал поступать в кузов. Затем грузовик поехал в сторону крематория и спустя полчаса сбросил возле печи первую партию трупов.

Ответственные работники получили удовлетворение от эксперимента и сделали заявку на еще два десятка подобных грузовиков. Людей «трамбовали» из расчета девять-десять штук на метр квадратный; таким образом, за один прием можно было «оприходовать», в зависимости от размеров грузовика, от тридцати до шестидесяти жертв. Кузов старались заполнить до отказа, чтобы тем самым уменьшить расход газа и повысить скорость отравления. На задней стенке имелись специальные клапаны, открывавшиеся при повышении давления.

Проблему внутреннего освещения разрабатывал сам Рауфф Он заметил, что в темноте люди сразу же бросаются к двери, на то, чтобы запереть ее, уходит время, и в итоге вся процедура идет наперекосяк. Электрический свет необходим в самом начале и в конце — когда трупы уберут и кузов нужно будет очистить… Рауфф по праву мог гордиться своим изобретением; по его собственному утверждению, за полгода три грузовика «образцово обслужили сто тысяч человек».

Начиная с 1942 года специальные грузовики, которые русское и чешское население окрестило «душегубками», действовали на всем протяжении Восточного фронта. Машины, расположенные в районе Минска, славились особой производительностью: каждая из них могла удушить около семисот человек в день.

Новый метод умерщвления был поистине варварским. Снаружи хорошо были слышны безумные вопли, поднимавшиеся в герметично закрытом кузове, как только он наполнялся газом. Бедняги, угодившие в западню, били кулаками в стены и выли от ужаса. Минут через двадцать наступала полная тишина. Некоторые из жертв умирали быстро, другие, более крепкие, еще долго мучились. Беспорядочные, судорожные толчки встряхивали грузовик, и поэтому в первые минуты после пуска двигателя водители держали его на холостом ходу. Только после того, как исчезнут малейшие признаки жизни и в кузове воцарится мертвая тишина, можно было трогаться с места и отвозить трупы ко рву.

Несмотря на то, что при таком способе умерщвления не остается практически никакой возможности выжить, одна из жертв нацистского террора чудом уцелела, и мир узнал об ужасах газовых камер из первых рук. Котов жил в Краснодаре, на северном Кавказе, когда немцы в 1942 году заняли этот город. Вслед за действующей армией двигалась диверсионная группа Д под командованием Отто Олендорфа, находившаяся в ведомстве Имперской службы безопасности. В состав этого формирования на южном участке фронта входило четыре диверсионных отряда, один из которых в конце августа 1942 года действовал в Краснодаре. Судьбе было угодно, чтобы Котов, лечившийся незадолго до этого в одной из городских больниц, вернулся в Краснодар за больничным листом. Войдя во двор лечебного учреждения, он внезапно увидел то, чего ему видеть не полагалось: огромный серый грузовик вермахта со сплошным кузовом, вокруг которого толпились немецкие солдаты. Дальнейшие события разворачивались с молниеносной быстротой’ какой-то офицер СС подхватил его и затолкал в грузовик, битком набитый людьми; кое-кто из них был в нижнем белье, остальные — совершенно голые. Дверь за Котовым затворилась, и тотчас же заработал двигатель. Котов сразу же почувствовал тошнотворный запах выхлопных газов, которые начали поступать в кузов и скоро заполнили пространство, остававшееся между стиснутыми телами и потолком. Тогда он понял, что его вместе с товарищами по несчастью хотят отравить. Котов сохранил присутствие духа, разорвал на себе рубашку, помочился на нее и приложил полученный таким образом защитный тампон к лицу. Благодаря этой уловке, Котов хотя и потерял сознание, но все-таки выжил. Прошло неизвестно сколько времени, и он пришел в себя в противотанковом рву, за городом; сверху на Котове лежала целая груда трупов. С невероятным трудом выбравшись из этого адского котла, кавказец вдохнул свежего воздуха и снова вернулся к жизни.

Из тех, кто побывал в грузовиках смерти, одному только Котову удалось выжить; в 1943 году он дал показания на судебном процессе по делу о преступлениях нацистов, совершенных в Краснодарском крае и в самом городе Краснодаре.

Немецкая армия захватывала все новые и новые советские территории, а Гитлер тем временем окончательно прибрал к рукам Польшу, и она вошла в состав Германии под названием Вартегау. Спецслужбы под командованием подполковника Адольфа Эйхмана принялись за дело: их конечной целью являлось истребление всех евреев, проживающих в районе Познани и Лодзи. Выполнить эту задачу поручили зондеркоманде офицера СС Герберта Ланге. Еврейское население решено было разделить на две группы: на тех, кто на данный момент признан работоспособным, и тех, кого следует уничтожить одним из возможных способов; доктор Брак предложил перетравить их газом. Этот услужливый врач, доказавший уже, что он кое-что смыслит в эвтаназии, и на сей раз сумел дать дельный совет.

Начальство решило построить лагерь в Хелмно, между Варшавой и немецкой границей, который должен был служить приемной базой во время предстоящей операции. Идея газовых грузовиков пришлась зондеркоманде по душе; Ланге обзавелся несколькими машинами и пригласил опытных водителей. Новые автомобили, изготовленные по образцу тех, что работали на востоке, должны были совершать секретные рейсы между лагерем и рвами, в которые предполагалось сбрасывать трупы. В местечке Хелмно имелся полуразрушенный замок, узники ждали в нем своей участи.

Каждую партию подвергали одной и той же безжалостной процедуре; механизм умерщвления отлажен был великолепно. Узников свозили на грузовиках или открытых вагонах и, подвергая немыслимым унижениям, пешком заводили во двор замка. Офицер СС для отвода глаз заводил с ними беспредметный разговор с работе, а затем приказывал раздеться для дезинфекции. Мужчины, женщины и дети отдавали ценные вещи, если у кого-нибудь они еще остались, и снимали с себя одежду. Затем эсэсовцы загоняли их в особый коридор; немцы часто держали на поводках собак, науськивая их на узников. Толпа, обезумевшая от лая и воплей охранников, пускалась бежать. Бедняги едва успевали прочесть табличку «К баням», прибитую к стене. Это была последняя издевка нацистов. Разделившись на группы по тридцать пять-сорок человек, несчастные взбирались на площадку, ведущую в зловещий кузов серого вермахтовского грузовика.

Многие даже не подозревали о том, какие ужасы ждут их на другом конце коридора. Всех, кто почему-либо медлил, немцы стегали кнутом и натравливали на них собак. Открытый грузовик уже поджидал узников на выходе из подвала, пути назад не было: задние подпирали передних и преграждали им дорогу. Загрузив кузов до отказа, эсэсовцы запирали двери и включали двигатель на полную мощность. И тогда начинался бредовый концерт. Изнутри доносились ясно различимые вопли, плач и глухие удары. Постепенно все эти адские звуки становились все тише и наконец угасали совсем. Эсэсовцы на всякий случай выжидали еще несколько минут, затем ставили выхлопную трубу на место, и грузовик увозил свой мрачный груз в крематорий или к ямам, вырытым в густой чаще в пяти километрах от замка. Таким образом погибали сотни тысяч евреев, в том числе дети, советские и польские военнопленные, монахи и множество других безвестных жертв. В январе 1945 года в Хелмно были уничтожены последние партии узников, а сам лагерь ликвидировали. Заметая следы, немцы сожгли все секретные документы, а пепел развеяли по ветру.

Все больше и больше!

О Хелмно нельзя вспоминать без содрогания, но по сравнению с тем, что творилось в других местах, это были еще «цветочки». В 1939 году Ханса Франка назначили генерал-губернатором польских территорий. В числе первых мероприятий, проведенных им на новом посту, была перепись всего еврейского населения, проживающего в зоне оккупации. Официально в Польше насчитывалось 2 284 000 лиц еврейской национальности. Для решения вопроса в начале 1942 года в Ванзе была созвана специальная конференция. Именно на ней немцы разработали программу полного истребления всех этих людей.

Для выполнения столь грандиозной задачи нужны были соответствующие средства: в первую очередь, необходимо было построить лагеря-приемники, затем, во избежание их перегрузки, спланировать четкие графики перевозок. Машина смерти должна была работать как часы. Заведующие лагерями старались как можно скорее избавиться от трупов, пока не образовались завалы. Центральным звеном всего механизма являлось умерщвление, и газ оказался наиболее подходящим для этого инструментом: во-первых, с его помощью можно было работать в достаточно высоком темпе, и во-вторых, он щадил нервы экзекуторов и уберегал их от психических травм…

27 мая 1942 года Рейнхард Гейдрих, протектор Богемии и Моравии и инициатор Ванзейской конференции, которого все считали наиболее талантливым из нацистских лидеров, был смертельно ранен осколками бомбы, подброшенной в его машину бойцами чешского движения сопротивления. Немцы вскоре отомстили антифашистам: казнили 1231 человека и принесли «в жертву манам» нацистского протектора все население Лидице.

Это был первый удар, нанесенный немцами в рамках операции «Рейнхард», названной так в честь Гейдриха. Вначале у восточных границ польского губернаторства были построены три лагеря — Бельзен, Собибор и Треблинка, затем, недалеко от границы с Чехией, четвертый — Аушвиц. Бельзен служил моделью для всех последующих. В 1941 году здесь соорудили первые бараки; устройство одного из них не вызывало никаких сомнений относительно его назначения. Это было здание, состоявшее из длинного коридора и трех комнат. Помимо входных дверей в каждой из них имелся выход, расположенный на противоположной стороне и ведущий к длинному узкому проходу в задней части строения. То была братская могила в пятьдесят метров длиной, двадцать — шириной и шесть — глубиной. Двери, сами по себе очень крепкие, запирались деревянными и металлическими задвижками: они должны были выдерживать сильные толчки изнутри. Кроме того, каучуковая обивка способствовала газонепроницаемости. Весь лагерь был окружен невероятно густой колючей проволокой, укрепленной на прочных бетонных столбах.

Кристиан Вирт, в мирное время проектировавший первоклассные скотобойни, оказался подлинным гением «массовых умерщвлений». Так уж случилось, что со скота пришлось переключиться на людей: работа есть работа, и никаких угрызений совести признанный мастер при этом не испытал. Вплоть до 1941 года Вирт служил комиссаром полиции и сыграл видную роль в осуществлении программы «Эвтаназия», а затем ему поручили проведение операции «Рейнхард» в районе Люблина. Благодаря своим организаторским способностям, по достоинству оцененным в 1942 году, бывший комиссар вскоре стал куратором лагерей Бельзен, Собибор и Треблинка.

Для такого виртуоза эвтаназии занятие, надобно сказать, примитивное. Теперь Вирту пришлось заменить баллоны с угарным газом, которые было очень невыгодно привозить сюда из Рура, газовыми грузовиками, прекрасно зарекомендовавшими себя в Белоруссии и на Украине. В сущности, необходимость в самом по себе грузовике уже отпала: в ликвидационном лагере, где все делалось на месте, нужен был всего-навсего стационарный двигатель, вырабатывающий моноокись углерода. Выхлопные газы поступали прямо в герметично закрытые камеры. С этой целью построили несколько одиночек с крепкими, плотно закрывающимися дверями. Помимо автомобильных моторов, немцы применяли двигатели советских танков.

В Бельзене Вирт использовал опыт Хелмно, улучшив старый метод и приспособив его к новым условиям. Евреи, попадая в лагерь, думали, что кошмар, продолжавшийся все дни, пока их туда везли, наконец-то закончился. Эсэсовцы старались не подавать ни малейшего повода к недоверию или страху, которые могли бы только помешать нормальному проведению операции. Бараки были отделены друг от друга деревянным частоколом, вдоль которого вели вновь прибывших. Бедняги, совершенно сбитые с толку, думали, что попали в трудовой лагерь, где смогут теперь прийти в себя, немного восстановить силы и (кто знает!) дождаться наконец освобождения.

Очень скоро они понимали свою ошибку: немцы составляли списки каждой новой партии, служившие своеобразным «пропуском в смерть». У заключенных изымались ценные вещи, затем им велели сдать одежду на дезинфекцию и всей толпой вели в «душевую». Малейшее неповиновение пресекалось с невероятной жестокостью, и несчастные уже почти не сомневались в том, какая судьба им уготована. Этим четырем-пяти десяткам человек предстояло умереть невыразимо ужасной смертью. Когда дверь запирали, у людей появлялись первые опасения, затем они ощущали неподдельный страх, и вскоре всех охватывала настоящая паника. Внезапно заводился тяжелый мотор, поначалу он только «отплевывался», набирая скорость, но затем удушающие пары заполняли камеру. Минут через двадцать в комнате воцарялась мертвая тишина. Иногда плохо отрегулированный двигатель давал сбои в самом начале или посреди процедуры. Его приходилось чинить на ходу; бедняги тем временем медленно задыхались в закрытом помещении. По окончании операции наружную дверь каждой из комнат открывали, с еще теплых трупов снимали золотые предметы, кольца, вырывали зубы, у женщин отрезали волосы. Тела сжигали и сбрасывали в ров. За четыре месяца в одном только Бельзене таким образом было уничтожено сто тысяч евреев. Но и этого оказалось мало!

Массовые истребления проводились на всей территории Польши в огромном количестве, и поток узников грозил захлестнуть даже такую образцовую организацию, какой была контора Вирта. Необходимо было срочно увеличить «рабочие мощности». Строительством лагерей смерти в Собиборе и Треблинке занялся все тот же Вирт, бесспорный лидер в области ликвидации; образцом для него служил Бельзен.

В новые лагеря узники прибывали партиями по две-две с половиной тысячи человек. Нацистской администрации некогда было расслабляться. Был разработан подробнейший план операции «Рейнхард», согласно которому вновь прибывших тотчас же отправляли в газовые камеры. В 1942 году старые деревянные сооружения в бельзенском лагере были снесены и на их месте выстроены прочные бетонные бараки.

К трем газовым камерам Треблинки прибавилось еще десять общей площадью 320 квадратных метров. Понижая потолок, выигрывали во времени. В день теперь можно было убивать в семь раз больше людей, чем раньше. В Собиборе ввели такие же новшества, правда, меньшего масштаба. А братские могилы тем временем все увеличивались, постоянно наполняясь свежими и полуразложившимися трупами. Лето 1942 года выдалось небывало жарким: сотни тысяч тел, сваленных во рвы, угрожающе распухали, и мерзостный гной проникал повсюду. Над лагерем Собибор и его окрестностями стояла невыносимая вонь, на которую слетались тучи мух, комаров и прочих малопривлекательных насекомых.

В связи с загрязнением грунтовых вод власти стали опасаться эпидемии тифа. Ничего другого не оставалось, как только сжечь эти гигантские свалки людских тел. Сначала использовали различные подручные средства, как например, зажигательные бомбы, но вскоре от этой затеи пришлось отказаться; ведь она грозила обернуться лесными пожарами, да, к тому же, эффект давала незначительный. Тогда трупы начали выгребать экскаватором, после чего сжигали их на кострах под открытым небом.

От цифр волосы встают дыбом: в Бельзене из могил выгребли, по приблизительным подсчетам, пятьсот тысяч трупов, сожженных затем на костре. В Треблинке их уже насчитывалось восемьсот тысяч. С ноября 1942 года по март 1943 года чудовищные пожары пылали денно и нощно, распространяя вокруг тошнотворный, неистребимый запах горелого мяса; порою смрад разносило на довольно далекие расстояния. Поэтому с 1943 года эсэсовское начальство старалось сжигать трупы по мере их поступления в более приспособленных и, главное, секретных местах.

Новый лагерь — новый яд

Вплоть до 1942 года Аушвиц был обычным концентрационным лагерем, каких на территории Польши и Германии насчитывалось немало. И вот имперская служба безопасности решила преобразовать его в гигантский центр истребления, соединив уже существующие объекты с другими, расположенными в трех километрах от Биркенау.

Наивысшей «производительностью» газовые камеры отличались зимой 1942-43 гг. В лесу под Биркенау было построено целых четыре крематория. Каждый из них включал в себя три отделения: в первом заключенные раздевались, во втором их травили газом, а в третьем сжигали трупы. Таким образом, за основу была взята схема, выработавшаяся во времена массовых эвтаназий. Старые бункеры, использовавшиеся раньше в качестве крематориев, оказались малоэффективными и теперь бездействовали; к их помощи прибегали теперь от случая к случаю. Весной 1943 года весь комплекс Аушвиц-Биркенау имел в своем распоряжении два больших крематория и два поменьше. Раздевалки и газовые камеры находились в подвале; сооружения были снабжены вентиляционной системой и, похоже даже, устройством для откачки воздуха. Трупы поднимали на лифте и кремировали в десяти печах и тридцати топках; за сутки в них можно было сжечь две тысячи человеческих тел. Два «маленьких» крематория за это же время «обслуживали» в два раза меньше «посетителей». Иными словами, в лагере можно было ежедневно убивать и обращать в золу около трех тысяч человек. Однако все эти наскоро сколоченные установки работали в бешеном темпе, и аварии на крематориях были обычным делом. Так что человеческая бойня практически никогда не функционировала в полную силу.

Руководителем этого грандиозного предприятия по уничтожению себе подобных был назначен Рудольф Гесс. Вышестоящие органы могли целиком на него положиться: Гесс был просто одержим возложенным на него поручением. «Человек, на счету у которого наибольшее число массовых убийств», всегда мечтал заняться чем-нибудь подобным. В первую очередь, он проверил исправность всех газовых камер и печей, все остальное (имеются в виду нравственные соображения) предстояло отмести, как ненужный сор. Впрочем, у самого коменданта не было надобности «марать руки». Обязанности палача Гесс перепоручал своим подчиненным и при случае глубоко сожалел о проявлениях садизма, которые сам же и провоцировал. Прирожденная брезгливость Гесса нашла отражение не только в старательном сохранении дистанции между собой и жертвами, но и в выборе яда. Гесс, подобно многим нацистским лидерам, включая Гиммлера, не выносил зрелища крови, но, несмотря на это, гордился тем, что Аушвиц по своим мощностям далеко превосходит другие лагеря. Гесс мог «обслуживать» в десять раз больше человек, чем его коллега Вирт в Треблинке. Своим успехом Гесс в немалой степени был обязан новому яду.

Коменданта Аушвица, конечно же, прельщала возможность использования ядовитых газов, но он не считал угарный газ, образующийся при внутреннем сгорании, пределом своих мечтаний. Во-первых, двигатель часто барахлит, за ним нужен уход, не говоря уже о горючем. И во-вторых, нужное действие яд оказывает не сразу.

Вскоре после своего назначения в 1941 году на должность коменданта Аушвица Гесс отлучился из лагеря на несколько дней. Его заместитель Фрицш воспользовался отсутствием начальника и претворил в жизнь идею, уже несколько недель не дававшую ему покоя. На складе имелось небольшое количество инсектицида, который солдаты использовали для дезинфекции помещений. Этот химикат, называвшийся «циклон Б», с 1923 года выпускало «Немецкое общество по борьбе с вредителями» во Франкфурте-на-Майне. Фрицш решил испытать препарат в герметически закрытой камере для штрафников, расположенной в 11-м блоке. Он заметил, что циклон Б действует невероятно быстро и сообщил об этом шефу. Гесс по возвращении решил сам проверить, насколько утверждения его подчиненного соответствуют действительности. Новый эксперимент впечатлил коменданта: при отравлении инсектицидом смерть наступала почти мгновенно. Итак, начальство дало «добро», и вскоре была оборудована первая «циклоновая» камера. В ней помещалось девятьсот человек из расчета не менее десяти узников на квадратный метр.

Длинный пассаж из «Мемуаров» Гесса, написанных в польской тюрьме незадолго до того, как он был повешен в местах своей «боевой славы», повествует, какое облегчение почувствовал комендант Аушвица, когда начальство разрешило ему использовать новый газ. «Эта мера, — пишет он, — была направлена на целесообразное и бескровное уничтожение заключенных, отвечающее требованиям гигиены. К расстрелам я всегда испытывал отвращение: мне никогда не вынести зрелища расстрелянных женщин и детей. Я был сыт по горло казнями заложников и массовыми ликвидациями, которые производились по приказу рейхсфюрера СС и Имперской службы безопасности. Теперь-то я был спокоен: кровавых бань больше не будет». Комментарии здесь излишни.

Умерщвлять «циклоном» было гораздо проще, чем угарным газом. К тому же, химикат продавался в магазине. Он состоял из кизельгура, синильной кислоты, стабилизирующего и оповещающего вещества и помещался в консервной банке. Кизельгур часто используется в промышленности в качестве стабилизатора; этот минерал принес славу Альфреду Нобелю, предложившему подмешивать его в тринитроглицерин для повышения стойкости и предотвращения детонации. Кизельгур впитывает в себя синильную кислоту, как промокашка чернила.

Приблизительно 20 % веса инсектицида приходится на цианистоводородную кислоту. Химический стабилизатор, например, хлороформ, препятствует ее разложению, иными словами, полимеризации. Вследствие высокой токсичности препарата в него следует добавлять какое-нибудь слезоточивое или раздражающее вещество, которое могло бы вовремя предупредить об опасности отравления. Ведь пары синильной кислоты действуют с огромной скоростью, моментально тормозя процесс окисления в клетках. 0,3 % считается смертельной их концентрацией в воздухе.

В Аушвице людей сначала загоняли в маленькую газонепроницаемую комнатку, затем ждали, пока температура в ней повысится до нужной отметки, и забрасывали через слуховое окошко или вентиляционный люк порошкообразный препарат, пропитанный ядом. При температуре 20 градусов Цельсия и выше синильная кислота мгновенно улетучивалась, и ее пары заполняли пространство между узниками и потолком. В самый разгар зимы приходилось иногда ждать минут десять, пока жертвы «надышат» нужную температуру. Затем все происходило очень быстро; те, кто находился в непосредственной близости от окошка или люка, умирали мгновенно. Остальные трепыхались и кричали, судорожно хватая губами воздух. Вскоре крики сменялись хрипом, и уже через несколько минут все лежали на полу. Спустя полчаса после газопуска дверь открывали и включали вентиляцию. Бригады узников разгребали груды мертвецов и выносили тела, пока они еще не окоченели и не посинели.

После этого трупы поднимали на лифте к кремационным печам. Большая лагерная труба денно и нощно изрыгала в воздух клубы тошнотворного дыма. В 1942 году Аушвиц столкнулся с той же деликатной проблемой, что и в свое время Бельзен и Треблинка. Машина истребления работала в таком головокружительном темпе, что печи за ней не поспевали, и поэтому пришлось хоронить часть тел в братских могилах. Летом 1942 года сам Гиммлер приехал осмотреть лагерь. Все немыслимые зверства, творившиеся там, он принял как должное, вероятно, позабыв о том, что ему самому придется за них отвечать.

Через некоторое время поступил приказ любым путем сжечь трупы, сваленные в могилы. С этой целью использовали все подручные горючие материалы: в первую очередь, дерево, затем бензин, метанол и отработанные масла.

Вокруг на десятки квадратных километров стоял невыносимый смрад; над лагерями вздымались языки адского пламени, их тревожные отсветы видны были издалека. Окрестное население наблюдало за тем, как в лагеря партиями свозили узников, как возвращались назад пустые вагоны, а в небо непрестанно валил удушливый дым. Поначалу люди лишь строили догадки, но вскоре у них уже не оставалось никаких сомнений: за густой колючей проволокой творится что-то ужасное. Несмотря на то, что эсэсовцы старались хранить все в строжайшем секрете и сурово наказывали распространителей слухов, население уже было в курсе.

Все словно бы ополчились против эсэсовского начальства: даже местные сотрудники противовоздушной обороны возражали против того, чтобы костры разжигали под открытым небом: ведь ночью огонь видно с далекого расстояния и даже при затемнении никто их не гасит. С другой стороны, кремационные печи так сильно перегревались, что в фундаменте начали образовываться трещины.

К концу лета 1942 года приказ рейхсфюрера был выполнен; могилы опорожнили, сто семь тысяч человек сожгли, а их кости смололи в костедробилках, подсыпав их затем в цемент или тайно выбросив в Вислу. Все эти операции выполняли бригады узников, которых в скором времени ждала та же участь.

Самая «горячая» пора наступила в Аушвице в 1944 году, когда партии евреев из Венгрии по специальной железной дороге направляли прямиком в крематории. 90 % этих несчастных сразу же заводили в газовые камеры, остальных пока не трогали. К тому времени всего-навсего три печи могли еще работать двадцать четыре часа в сутки, другие не выдерживали этот темп, и поэтому их не эксплуатировали. Так что все равно приходилось выкапывать секретные котлованы для сжигания «излишков продукции» по мере их накопления. Эти ямы достигали шести с половиной метров в ширину. В них можно было уничтожать по тысяче трупов в час.

Таким образом погибло по меньшей мере 1 323 000 евреев, 6430 цыган, 1065 советских военнопленных и 3665 мирных жителей других национальностей; они стали жертвами профессиональной добросовестности и беспрекословного подчинения низших высшим. Возможно, цифры, приводимые Веллерсом, слишком точны, для того чтобы соответствовать истине, может статься, на самом деле жертв было в два, а то и в три раза больше, это одному Богу известно. Одно только можно сказать с уверенностью: на совести у Гесса огромное число загубленных человеческих жизней.

Естественно, при таких масштабах ликвидации появилась необходимость в громадном количестве «циклона», но в этом деле тоже следовало избегать огласки. Несколько частных фирм занялись упаковкой и доставкой «товара». Кондитерские и химические заводы, расположенные в Дессау, продавали этот яд под видом инсектицида «Немецкому обществу по борьбе с вредителями», служившему не более как ширмой. Фирма «Теш и Стабенов», называвшая себя «Международным обществом по уничтожению паразитов», поставила около 8 тонн «циклона Б» в лагерь в Майданеке, где тоже перешли с угарного газа на синильную кислоту.

В январе 1944 года во Франкфурте-на-Майне прошел международный конгресс, посвященный цианистоводородной кислоте и ее применению. На нем собрались производители, поставщики и потребители яда. В числе последних в форуме принимало активное участие главное управление СС. Участники конгресса обменялись мнениями о качестве кизельгура и значении стабилизатора и пришли к выводу, что необходимость в оповещающем веществе в некоторых строго определенных случаях отпадает… Все это свидетельствовало о том, что синильную кислоту иногда используют в весьма специфических целях. Тем не менее, у упаковщиков и продавцов этого совершенно особого товара так ничего и не колыхнулось в душе.

«Есть у них уши, но не слышат» (Пс. 113)

Высшие нацистские чины во главе с Гитлером были прекрасно осведомлены о том, какие ужасные злодеяния вершатся от их имени. Об этом свидетельствуют строгие требования секретности, выдвигавшиеся рейхсканцлером во время программы «Эвтаназия», а также приказ Гиммлера уничтожить наиболее явственные следы преступлений. В августе 1942 года группенфюрер СС Одило Глобочник, правая рука Гиммлера и главный исполнитель операции «Рейнхард», во время очередного осмотра Бельзена решил напомнить своим подчиненным, что разглашение информации о лагерях карается смертной казнью. Помимо прямых предупреждений, нацисты применяли и другие, скрытые меры для предотвращения слухов о геноциде.

И на сей раз образцом для них служила «Эвтаназия». Тогда эсэсовцы в целях маскировки прибегли к особому, двусмысленному словарю. По иерархической лестнице в обоих направлениях перемещалась масса административных документов, составленных в эвфемистических выражениях, которые призваны были скрыть правду. Яд таился за удобной ширмой из лжи и недомолвок. Нацисты старались ввести в заблуждение всех: средства массовой информации, а в их лице немецкую и международную общественность, своих жертв, которых они держали в неведении до самой последней минуты, ну и наконец судей, когда настал час расплаты.

Все началось в 1939 году: сценарий, по которому была умерщвлена первая партия больных, послужил моделью для всех последующих процедур данного рода. В секретной директиве от 1 сентября, помеченной задним числом, Гитлер требовал, чтобы информация, касающаяся проекта «Эвтаназия», хранилась в строжайшем секрете. С тех пор над многими больницами и клиниками нависла зловещая тень. Большую часть лечебных учреждений Германии окутали «Тьма и Туман», прикрытые «бумажным занавесом», с помощью которого нацисты пытались доказать, что они занимаются обычным и едва ли не почетным делом. Гитлер, несмотря на то, что обладал абсолютной властью, все-таки не отваживался придавать своим действиям узаконенный характер, предчувствуя, какую бурю негодования вызовет его проект у огромного большинства людей.

Названия организаций, проводивших в жизнь «Эвтаназию», хранились пока в тайне. Им присваивали такие многословные и напыщенные наименования, как, например, «Трудовое общество терапевтических и лечебных учреждений» или «Общественно-полезное общество по перевозке больных» и множество других.

Для устранения компрометирующих улик семьям пропавших без вести рассылали стереотипные письма, в которых указывались совершенно невероятные, а иногда и просто нелепые причины смерти. Яд тоже двигался по довольно сложной и длинной траектории; таким способом администрация пыталась замести следы. Центральная организация, координировавшая действия всех других, официально называлась Т4, сокращение от «Тиргартен Штрассе 4», но этот адрес отнюдь не был единственным. Т4 заказывала смертоносный газ через свою секцию «Экономика» у отделения «Химия» Технического института криминологии, которое уже от своего лица делало заказ производителю. Адрес получателя также был зашифрован: к примеру, за ширмой общества «Иеннервайн и Бреннер» скрывались имена Брака и Бланкенбурга. Известно, что первый из них вначале был консультантом по вопросам эвтаназии, а затем поделился своим бесценным опытом с организаторами лагерей смерти.

С 1943 по 1945 год нацисты пытались уничтожить все компрометирующие улики, которые оставил после себя геноцид, и в первую очередь письменные документы, где указывались имена главных его виновников. Последние всячески старались избегать слишком красноречивых намеков на массовые умерщвления газом. Они использовали жалкие эвфемизмы, которые быстро изнашивались и постоянно требовали замены. Так возникли термины «перемещение», «депортация» и «перевозка», затем появились еще более тревожные «дезинфекция» и «специальное лечение». «Финальный исход» был самым употребительным из них.

В конце 1944 года, с тех пор как союзники начали неумолимо приближаться к Берлину, перед нацистами встала необходимость ликвидации всех вещественных доказательств. В соответствии с недвусмысленным приказом Гиммлера, трупы уже развеяли в прах, но оставались строения, назначение которых ни у кого не вызвало бы сомнений. Некоторые сооружения попросту разобрали кирпичик за кирпичиком, другие взорвали. В конце ноября 1944 года поступил приказ уничтожить газовое и кремационное оборудование Аушвица; второй и третий крематории были демонтированы, четвертый взлетел на воздух во время последнего восстания, поднятого бригадой узников. Последняя печь работала вплоть до января 1945 года; перед тем как унести ноги, эсэсовцы ее взорвали

Узники, входившие в состав рабочих бригад, были живыми и потому вдвойне опасными свидетелями. С ними нужно было покончить во что бы то ни стало. Бедняги почти все погибли. И все-таки, несмотря на кропотливое уничтожение улик, на многочисленные угрозы и физическое истребление жертв, неопровержимые доказательства остались. Они и сейчас еще служат нам напоминанием и предостережением.

Глава XII

ПО ТУ СТОРОНУ ЯДА

Всякое странствие когда-нибудь заканчивается; путешествие в страну ядов не станет исключением из общего правила. Теперь, когда мы уже покинули это грозное государство и оказались в более гостеприимных краях, позволительно задать себе вопрос, где же находится его воображаемая граница и в какой миг мы ее пересекаем? В какое мгновение мы покидаем (и покидаем ли вообще?) преступную вселенную, в которой яд чувствует себя как дома, и возвращаемся в мир случайных происшествий, несомненно расположенный за пределами уголовной галактики? Существующая демаркационная линия крайне условна, и отравление, становясь формой коллективной преступности, еще больше запутывает дело.

В связи с развитием промышленности выпуск токсических веществ приобрел массовый характер. Обычно они представляют собой промежуточный продукт, который необходимо преобразовать в менее опасный- и более устойчивый продукт конечный. Эти «переходники» являются неотъемлемой частью нашей повседневной жизни; чаще всего мы имеем о них очень смутное понятие, хотя и сталкиваемся с ними на каждом шагу, сами того не ведая.

Яды лежат прямо на улице: мы переступаем через них, обходим и становимся рядом. Мы замечаем краем глаза, как по рельсам тянутся десятки цистерн с отравой, мы видим баллоны, словно по забывчивости оставленные на пустынной дороге. Как и множество других товаров, яды перевозят преимущественно ночью: так они доставляют меньше хлопот окружающим, да и конфиденциальность в темноте сохранить легче всего. Опасность пребывает под спудом, одни лишь посвященные, обладающие специальным ключом, способны ее распознать. Токсические вещества производятся химическими предприятиями, расположенными порою за пределами города. Их хранят в огромных резервуарах, за которыми, хочется надеяться, тщательно присматривают, а затем в грузовиках или вагонах-цистернах перевозят к месту утилизации. Именно там яды нейтрализуют и превращают в достойный конечный продукт. Во всем этом, разумеется, нет никакого криминала: подобного рода манипуляции необходимы для нормального функционирования современной экономики.

Иногда, правда, они сопровождаются более или менее секретными махинациями, которые могут нанести непоправимый вред окружающей среде. Опасность, подобно концентрическим кругам на поверхности воды, быстро распространяется на ближайшие населенные районы. Драма, назревавшая постепенно и незаметно, внезапно обрушивается на людей, и заурядная процедура выливается в подлинную катастрофу. После трагедии начинается следствие, которому часто не видно ни конца ни краю: судебные органы настойчиво выясняют, какое из главных действующих лиц повинно в происшедшем. По мере расследования порою обнаруживаются грубые злоупотребления. Подобные случаи чаще всего происходят на «ничейной» территории, и подчас бывает очень непросто провести границу между гражданской и уголовной ответственностью.

Думали «эйджент ориндж», оказалось — диоксин

В начале 60-х годов Соединенные Штаты, постепенно впутавшиеся во вьетнамский конфликт, решили положить конец вьетконговской партизанской войне и оросили леса мощным дефолиантом. Американцы полагали, что с его помощью им удастся уничтожить лиственный покров, под которым скрываются вьетконговцы. После этого врагов можно будет перестрелять с самолетов или вертолетов. Кроме того, начальство считало, что операция позволит свести до минимума людские потери с американской стороны.

Первые орошения провели в 1962 году. Соединенные Штаты испытали около десятка гербицидных смесей. Одно из соединений состояло из дихлор- и трихлорфеноксиуксусной кислот, смешанных в равной пропорции. Эту микстуру назвали «эйджент ориндж» и щедро забросали ею индокитайские джунгли.

Начиная с 1965 года количество используемых гербицидов резко увеличилось, а в 1969 году их стали применять в массовых масштабах. Препарат оказался весьма эффективным, и некоторые лесные насаждения остались выжженными на долгие годы. Только после того, как американцы сбросили с самолетов в общей сложности 80 000 тонн «эйджент оринд-жа», в 1970 году орошения были приостановлены.

Оказалось, один из компонентов этого гербицида содержит побочный продукт, вырабатывающийся во время синтеза и представляющий опасность для человека. До сих пор наличие тетрахлордибензодиоксина допускалось в силу его малой концентрации. Ситуация круто изменилась, когда в 1970 году ученые провели опыты на животных и установили, что диоксин чрезвычайно ядовит. В то же время, некоторые ветераны Вьетнама, у которых были различные проблемы со здоровьем, списали их на счет диоксина. Все чаще стали поступать жалобы от солдат, так или иначе испытавших на себе воздействие дефолиантов.

Ответственные работники поначалу отклоняли все эти требования. Несмотря на отказы Совета ветеранов, число просителей постоянно росло. Жалобы поступали главным образом от лиц, служивших в военно-воздушных силах и распылявших гербициды. Иск предъявляли также солдаты, случайно попавшие под «оранжевый» дождь или оказавшиеся на зараженной территории сразу же после орошения. Совет ветеранов категорически отрицал, что причиной физических недугов, афишируемых десятью тысячами жалобщиков, могло явиться применение «эйджент оринджа». В качестве доказательства власти приводили сведения о действии и дальнейших превращениях диоксина после распыления. Было установлено, что большая часть гербицидов оседает на верхушках деревьев и довольно быстро разлагается под воздействием солнца. Следовательно, на землю опадает очень незначительное количество диоксина. 2-4-5 Т, компонент «эйджент оринджа», содержащий диоксин, обладает всеми качествами хорошего гербицида. Его с успехом применяют в сельском хозяйстве для очистки пастбищ, посевов и рисовых плантаций от сорняков. Сегодня 2-4-5 Т считается наиболее типичным органическим ядом 60-70-х годов. Проблема, вызванная диоксином, напрямую связана с небывалым развитием сельского хозяйства. В связи с массовым использованием удобрений возникла необходимость в мощных гербицидах и пестицидах, призванных защитить новые высокоурожайные культуры. В 1948 году Департамент сельского хозяйства США официально зарегистрировал пестицид под названием 2-4-5 Т, но уже через год на заводе «Монсанто», производившем его, произошел несчастный случай. Двести пятьдесят рабочих отравились своим продуктом, а точнее, диоксином, который в нем всегда содержится. Впоследствии у пострадавших наблюдались различные более или менее серьезные расстройства здоровья; самым значительным из них оказалась кожная сыпь, которую тут же по аналогии окрестили «хлорной». Служащие довольно быстро догадались, что истинной причиной отравления послужил ди-бензо-Р-диоксин. Средства массовой информации проявили на этот раз странную инертность: инцидент просто довели до сведения общественности, но на дальнейшей карьере 2-4-5 Т это нисколько не отразилось.

«Хлорную» сыпь, несомненно, вызвал диоксин, и она, к счастью, исчезла по устранении причины болезни. Исследования шведских и американских ученых показали, однако, что 2-4-5 Т оказывает скрытое канцерогенное действие.

Поэтому просители не на шутку обеспокоились возможными последствиями заражения, а прекраснодушно настроенный Совет ни за что не хотел выплачивать им денежные возмещения. В конце концов, пять тысяч ветеранов вьетнамской войны, к которым присоединились дети безвременно скончавшихся героев, решили обратиться непосредственно в правление фирм, так или иначе участвовавших в производстве «эйджент оринджа». Изготовители отлично знали о том, что их продукция обладает токсическими свойствами, но не сочли нужным сообщить об этом правительству. Следовательно, виновниками трагедии были именно они. В результате такого юридического трюка к делу удалось подключить «Доу Кеми-калз», «Монсанто», «Геркулес» и пять других, менее крупных фирм.

А тем временем в Миссури произошел еще один инцидент.

Отравление Таймс-Бич

Название Таймс-Бич можно найти разве что на очень подробной карте; этот крошечный городок расположен в нескольких километрах от Сент-Луиса, штат Миссури. В 1971 году весь мир узнал о том, что Таймс-Бич заражен, а большая часть его жителей эвакуирована. Эта история наделала много шуму в Соединенных Штатах: оказалось, целый город может, подобно человеку, заболеть и умереть от яда. К сожалению, исключение грозит стать правилом: через полтора десятка лет, на Украине, ту же судьбу разделили Чернобыль и его окрестности, пораженные ядом несколько иного типа.

Случай с Таймс-Бич является весьма характерным: он показывает, к каким трагическим последствиям ведет отсутствие регламентирующих предписаний, помноженное на обыкновенную халатность. История эта могла бы удовлетворить вкусы самых взыскательных любителей криминальных интриг…

Вот с чего все началось: некая фирма под названием «Хоффман-Тафт» выпускала в 60-х годах огромное количество «эйджент оринджа», предназначенного для отправки во Вьетнам. В 1969 году военные приостановили орошения, и предприятие решило снять гербицид с производства. В ноябре фирма сдала в аренду свой завод в Вероне, штат Миннесота, компании «Норт Истерн Фарм энд Кемик», а затем продала его «Синтекс Агрибизнесу». Последний стал выпускать на нем гексахлорофен. Отходы продукции сплавлялись по Миссисипи на склад, принадлежащий компании «Роллинс Энвайрон-ментал Сервис» и расположенный в Луизиане, недалеко от Батон-Ружа. В целях экономии «Норт Истерн» заключила в конце концов контракт с фирмой «Индепендент Петрокеми-кел», которая взяла на себя задачу устранения химикалий, а затем перепоручила ее Расселу Блиссу, занимавшемуся отходами нефтяной промышленности.

С февраля по октябрь 1971 года около 85 кубических метров диоксинсодержащих химикатов было переправлено с завода в Вероне на запасный склад в Миннесоту. Часть отходов разбросали в различных местах, среди прочего, в конюшнях ипподрома. Последствия не заставили себя долго ждать: в ближайшие дни и недели заболели сотни лошадей. Более шестидесяти из них погибли, а на коже у многих людей выступила сыпь.

По счастью, указанные симптомы вскоре исчезли, но следствию понадобилось целых четыре года, чтобы выяснить, какую роль в этих отравлениях играл диоксин. Ответственные лица заверяли владельца ипподрома, на котором собирались разлить диоксинсодержащие масла, что продукт абсолютно безвреден. Между тем, лужи становились все более подозрительными, и поэтому отходы решили разгружать на свалке, вдали от мест обитания.

Часть химикатов использовали, тем не менее, при возведении насыпи в зоне, отведенной под строительство жилых массивов…

Когда при анализе почвы были обнаружены кристаллы трихлорфенола, следствие вышло на фирму «Хоффман-Тафт» и завод в Вероне. Очевидно, отравления были напрямую связаны с прозводством 2-4-5 Т. Тем временем Блисс щедро разбрасывал ядовитое масло в других местах; похоже, он «оросил» диоксином более полутора сот объектов. Одна только перепись всех зараженных участков отняла уйму времени; саму Верону сильно загрязнили диоксином, и компания «Синтекс», новый владелец завода, вынуждена была провести в городе обеззараживание с помощью ультрафиолетовых лучей.

Тревожных сигналов больше не поступало, и эмоции понемногу утихли. Но в 1979 году скандал разразился с новой силой. В государственную комиссию, занимавшуюся данной проблемой, однажды позвонил анонимный доброжелатель и сообщил, что недалеко от Вероны, на одной из ферм, зарывают в землю ядовитые отходы. При проверке в указанном месте было обнаружено несколько контейнеров с химикатами, загрязненными диоксином. С тех пор подобные сообщения стали поступать отовсюду. Более трехсот образчиков, собранных в различных подозрительных местах, подвергли анализу. Выяснилось, что в районе Таймс-Бич и в четырнадцати других зонах содержание яда намного превышает норму. Факт серьезного загрязнения местности в штате Миссури стал достоянием общественности, и этот случай настойчиво муссировали средства массовой информации. В довершение всех бед, в конце декабря 1982 года небольшая речушка, протекавшая неподалеку от города, разлилась, и возникли опасения, что вода смоет диоксин, содержащийся в почве, и разнесет его по другим областям.

Члены общины потребовали, чтобы власти выкупили у них жилье. Тогда бы люди смогли уехать из Таймс-Бич, оказавшегося столь негостеприимным, и поселиться в каком-нибудь другом месте. В начале 1982 года федеральное правительство согласилось скупить всю недвижимость в зараженном Таймс-Бич по цене, которую она имела до инцидента. В итоге в Соединенных Штатах появился еще один город-призрак.

Яд-проказник

Никто не станет отрицать, что диоксин очень опасен, но физиологам, изучавшим его воздействие на живой организм, этот яд-проказник задал немало хлопот. И в самом деле, в то время как у одних подопытных животных диоксин вызывает сильнейшее отравление, на других он почти не действует. Если человек занимает промежуточное положение между двумя этими полюсами, нелишне было бы узнать, какое именно? Ученые в конце концов разобрались, что происходит при кратковременном отравлении диоксином, но никто до сих пор не объяснил, чем чревато длительное заражение. По правде сказать, для нас это тайна за семью печатями.

Токсикологи впервые забили тревогу, когда опытным путем установили, что диоксин является смертельным для морских свинок. Ничтожной дозы в семь десятых микрограмма на килограмм оказалось достаточно, чтобы погубить половину подопытных зверьков.

Отсюда вытекает, что диоксин в две тысячи раз ядовитее стрихнина! Тут даже мурашки по спине побегут. И в то же время, если поставить эксперимент над другими животными, картина существенно изменится, и чтобы добиться того же результата, придется значительно повысить дозу.

Так, например, кролики, мыши и обезьяны оказались в двести, а хомяк в пять тысяч раз менее чувствительными к диоксину, чем морская свинка. При вскрытии у всех животных обнаружили повреждения печени, явившиеся причиной общего истощения организма и понижения его иммунитета. У подопытных животных наблюдались также внутриутробные аномалии и преждевременные роды. Наконец, диоксин является, похоже, сильным канцерогенным препаратом, способным вызывать опухоли верхних дыхательных путей и печени. Говорят, он даже опаснее грозного афлатоксина Б и выполняет роль активатора, благодаря которому определенные органы становятся предрасположенными к образованию злокачественной опухоли.

И опять повторим свой вопрос: какое же место занимает человек в не очень-то отрадной классификации отравлений?

Исследователи располагают только теми сведениями о воздействии диоксина на человеческий организм, которые поступили от лиц, ставшими его невольными жертвами. Ясно, что во всех указанных случаях яд действовал в связке с другими малопривлекательными веществами, которые подчас включали в себя бензольные циклы и атомы хлора. Таким образом, люди могли годами и даже десятками лет подвергаться воздействию ядовитых смесей, и только после этого в их организме происходили патологические изменения. Что же, в таком случае, явилось их причиной? Ответ не так прост, как кажется на первый взгляд.

Известно, по крайней мере, восемьсот случаев заражения; кроме того, около сорока тысяч человек эпизодически сталкивались с диоксином, как, например, во время инцидента в Севезо.

Пятистам жителям этого города оказали необходимую медицинскую помощь в связи с возможным отравлением. К счастью, люди оказались маловосприимчивыми к кратковременному заражению диоксином. Ни одного смертного случая не зарегистрировали; некоторые беременные женщины, правда, сделали аборт, опасаясь, как бы не повредился плод.

Единственным, хотя и не очень-то приятным признаком отравления была «хлорная» сыпь, поражавшая эпидермис и, в частности, кожу лица. Сыпь, выступившая на теле у ста тридцати четырех человек, главным образом, маленьких детей, сошла через несколько месяцев. Последствия заражения еще долгое время проявлялись у многих людей в виде недомогания и усталости. Интоксикация переносилась на печень, вследствие этого заметно увеличившуюся. Через несколько лет все указанные симптомы исчезли.

Какое воздействие оказывает диоксин, содержащийся в почве, ученые пока не выяснили; во всяком случае, все те, кто пользуется гербицидами, подвергаются большой опасности. Шведские исследователи установили, что гербициды, загрязненные диоксином, вызывают рецидивы саркомы, обычно встречающиеся довольно редко, а также раковые опухоли мышц, нервов и жировых тканей.

За неимением достаточной информации нельзя еще пока утверждать, что диоксин пагубно сказывается на репродуктивной функции организма, вызывая выкидыши и внутриутробные изменения.

Таким образом, яд, оказывающий вполне определенное воздействие на некоторых подопытных животных, с человеком вздумал играть «в прятки». И порою диоксину удается-таки обвести свою жертву вокруг пальца.

Севезо — 1976

«Индустриа Кемике Меда Сочьета Анонима» (сокращенно ИК.МСА) — так называется итальянская компания, принадлежащая товариществу «Givaudan», которое, в свою очередь, находится в ведении швейцарской фармацевтической фирмы «Хоффман-Ларош». В 70-х годах ИКМСА выпускала на своем заводе в Севезо, рядом с Миланом, трихлорфенол 2-4-5, из которого затем должны были изготавливать гексахлорофен. Кроме того, 2-4-5 Т использовался в качестве биоцида для стерилизации водоемов.

Авария случилась в полдень 10 июля 1976 года, когда смотритель одной из установок блока Б по оплошности закрыл кран с водой, служившей для охлаждения реактора. Температура мгновенно поднялась, что чревато при производстве данного продукта огромными неприятностями.

Давление настолько повысилось, что одна из предохранительных шайб расшаталась, и тотчас открылся какой-то из клапанов. Рыжеватое облако вышло в атмосферу, и все окрестности оказались залитыми содержимым реактора.

Опасаясь последствий отравления, которые могли проявиться лишь спустя длительное время, власти провели углубленное расследование и установили, что на заводе неоднократно нарушались правила техники безопасности и не выполнялись регламентирующие предписания. Так, например, работники предприятия проявили вопиющую халатность и не обратили внимание на сигналы тревоги, поступавшие по мере повышения температуры.

После аварии ответственные лица пытались принизить значение катастрофы. Отсутствие надежной информации и противоречивые утверждения одной и другой сторон грозили еще больше запутать дело. Местные власти, столкнувшиеся со столь упорным замалчиванием, пребывали в крайнем замешательстве, хотя и старались не подавать виду. А положение действительно было серьезным: ведь Милан находится в каких-то двадцати километрах от Севезо. Прошло две недели неизвестности, в течение которых специалисты обдумывали то одно, то другое решение проблемы. Кое-кто предлагал даже эвакуировать все население ломбардской столицы.

Великая охота за бочками

Специальные бригады занялись обеззараживанием заводских окрестностей. Химические отходы собирали в специальные резервуары, а затем переправляли их в надежное место. Понятно, что контейнеры перед отправкой пересчитывали. Спустя некоторое время руководители операции снова подсчитали их количество и с ужасом обнаружили, что часть бочонков бесследно исчезла…

Начали выдвигать самые нелепые предположения о дальнейшей судьбе сосудов с ядом; информационные службы исправно о них докладывали. Многие считали, что резервуары с диоксином попросту сбросили в море. Другие заявляли, что итальянцы до времени их припрятали, чтобы дождаться, пока улягутся эмоции, а затем переправить отбросы в Великобританию и там сжечь. Возможно также, говорили третьи, диоксин тайком уничтожили где-нибудь на территории континентальной Европы; Восточная Германия, например, охотно заберет всю эту гадость, если, конечно, ей хорошо заплатят! И наконец, четвертые утверждали, что сорок один бочонок путешествует по Европе на грузовике в поисках наиболее подходящего «местожительства».

Беглецов выследили 19 мая 1983 года: они облюбовали себе крохотную деревушку на севере Франции, расположенную между Сен-Кантеном и Ланом, на полпути от Парижа к бельгийской границе. Бочонки нашли на старой скотобойне. Никто, разумеется, не стал на них претендовать, и полиция с помощью солдат перетащила «горемык» в ближайший военный лагерь. Следствию не удалось установить, каким образом попал сюда этот опасный груз. Известно было только, что бочки-путешественницы пересекли французскую границу, чтобы обосноваться где-то на складе в северной Франции или же в заброшенных солевых копях на территории Германии. В любом случае, хранить их на скотобойне никто не собирался.

Директору фирмы, осуществлявшей противозаконные перевозки, предъявили обвинение в сбросе химических отходов, но он наотрез отказался сообщить, откуда и куда направлялись злополучные бочонки. Что ж, если человеку отшибло память, нужно месяца два подержать его под стражей, и тогда он мигом все вспомнит!

После стольких мытарств ни у кого, понятно, не возникало желания возиться со злосчастными бочками. Итальянские власти категорически возражали против того, чтобы «бродяг» вернули на родину. Матч «Франция-Италия» закончился вничью, поскольку удалось найти компромиссное решение: отбросы торжественно вручили компании «Хоффман-Ларош», явившейся, по всеобщему мнению, зачинщиком всей этой катавасии.

Швейцарская фирма, в свою очередь, подала в суд на акционерное общество «Маннесман АГ», с которым заключила контракт на передачу двух с половиной тонн зараженной почвы. Немецкая фирма, как заведено в такого рода делах, перепоручила свою задачу французской компании «Спели-дек». После этого ядовитый объект словно испарился…

Между тем, история с бочками вызвала сильный общественно-политический резонанс. Мощная и организованная немецкая партия «зеленых» стала оказывать давление на «Маннесман АГ», требуя, чтобы его руководители сообщили о дальнейшей судьбе недостающих резервуаров. Но защитники окружающей среды оказались в не очень выгодном положении: ведь указанное акционерное общество не выпускает товаров широкого потребления. Зато «Хоффман-Ларош» продает медикаменты. Некий союз потребителей окольными путями добился того, что швейцарской фирме был объявлен бойкот.

Западногерманские медики все как один перестали выписывать фирменные лекарства, изготавливаемые компанией «Хоффман-Ларош», и последняя вынуждена была оказать давление на «Маннесман АГ», своего собственного клиента.

Президенту «Спелидека», отказывавшемуся сообщить, куда он отправил бочки с ядовитым содержимым, предъявили иск, а тем временем к делу подключился «Гринпис». Эта организация блокировала все дороги, по которым можно было переправить химические отходы, и, в частности, путь, ведущий к границе с ГДР. Руководители подозрительных перевозок, несомненно, воспользовались тем, что правила, установленные Экономическим Сообществом, позволяют осуществлять свободный товарооборот, в том числе «ядооборот», на всей территории Западной Европы.

Поиск неуловимого ядовитого «клада» задал много хлопот промышленникам, в том числе у нас на родине.

Случай с бочками высветил новую глобальную проблему: необходимо принять срочные меры, пока некоторые страны не превратились в «общественные свалки» для всего остального мира; Африка может служить печальным тому примером.

Крупнейшие индустриальные державы взяли дурную привычку переправлять сотни миллионов тонн самых ядовитых химических отходов на африканский континент. Опасные грузы, уничтожение которых оказалось слишком дорогостоящим, оседают преимущественно в наибеднейших странах. Гвинея-Биссау, Сьерра-Леоне, Бенин, Нигерия, Намибия, Ангола и другие государства до сих пор подвержены этой напасти. Некоторые африканские чиновники, занимающие довольно высокие посты, заключили кабальные контракты на поставки огромных количеств вда с «липовыми» компаниями, выполняющими роль ширмы. Европейцы выплачивают «дикарям» колоссальные суммы, часть которых, в виде «чаевых», оседает в карманах смекалистых министров.

Ясно без лишних слов, что такого рода перевозки являются для белых крайне выгодными: ведь на уничтожение ядовитых отходов ушло бы в пятнадцать, а то и в тридцать раз больше затрат, чем на транспортировку и хранение их в каком-нибудь укромном местечке на побережье Африки.

У берегов Гвинеи, неподалеку от Конакри, находится остров Косса, куда одна норвежская компания «сдала на хранение» 14 000 тонн ядовитых отходов; узнать бы, на сколь долгий срок?

Расположенное по соседству государство Бенин заключило контракт с каким-то «лондонским обществом», обязавшись в течение десяти лет принять у него 50 миллионов тонн токсических веществ. Намибия и Ангола согласились за 2 миллиарда долларов обречь на бесплодие десятки тысяч квадратных километров своей территории, куда другие страны собираются сбрасывать промышленные отходы. Примеры можно множить до бесконечности.

Головокружительный приток ядовитых химикатов на черный континент грозил загрязнить грунтовые воды и нанести непоправимый ущерб флоре и фауне, ну и конечно жителям данного региона. Нужно было во что бы то ни стало этому помешать.

Первый шаг в данном направлении был сделан 22 марта 1989 года, когда сто десять стран собрались на совещание в Базеле. Тридцать четыре государства подписали тогда заключительную резолюцию по контролю за перевозками токсических веществ. Тем не менее, африканские страны, которых эта проблема касается в первую очередь, решили повременить с ответом.

Франция «имеет удовольствие» ежегодно принимать на своей территории 150 000 тонн «нечистот», которые свозят в нашу страну другие члены Сообщества. В связи с этим нужно было изобрести новые, дорогостоящие, но максимально эффективные способы переработки токсических отходов, чтобы яд можно было не только уничтожать, но еще и извлекать из него пользу.

Европейские производители ядовитых отходов зачастую сами занимаются их уничтожением. Поэтому они тщательно контролируют все этапы их перевозки, переработки и складирования. Подрядчики должны докладывать начальству об условиях транспортировки и заключительного хранения нейтрализованных продуктов. Водители автомобилей, проезжая пограничные посты, обязаны подробно сообщать, какое вещество, откуда и куда они везут.

Диоксин, судя по свойствам, которые он проявил во время заражения Таймс-Бич и аварии в Севезо, является прообразом новых ядов, выпускаемых современной экономикой индустриального типа. Он может на время затаиться, а затем неожиданно прорвать защитную преграду и свалиться как снег на голову. Тогда-то общество сталкивается с целым рядом подспудно назревавших вопросов и проблем. Оказывается, этот яд, подобно своим предшественникам питающий большую склонность к розыгрышам и коварным проделкам, является нашим современником. Но его существование окутано тайной; новая отрава зачастую не поддается определению ни с научной, ни с юридической точки зрения. Да полноте, яд ли это? На прямо поставленный вопрос диоксин отвечает обиняками и скользит по периферии ядовитого государства. Вероятно, в личном деле, открытом на его имя, судья еще не скоро поставит последнюю точку.

Случается, яд данного типа становится причиной невиданных трагедий. На скамье подсудимых в таких случаях оказываются некомпетентность, разгильдяйство и корыстолюбие. От этой троицы порою жестоко страдают развивающиеся государства, в техническом и социальном отношении отстающие от крупных индустриальных держав. Печальной тому иллюстрацией может служить катастрофа, обрушившаяся на Бхопал.

Анатомия промышленной катастрофы

В Бхопале, городе с населением 800 000 человек, расположенном в самом центре штата Мадхья-Прадеш, жизнь снова вошла в нормальное русло. По индийским меркам, Бхопал не такой уж большой; в нем несколько мечетей и базар, где царит ни с чем не сравнимый букет восточных ароматов: ладана, жареного мяса, кофе и множества других немыслимых веществ и кушаний. Старый город, окруженный кольцом полуразрушенных каменных стен, с давних пор привлекает внимание праздных туристов.

Существуют в Бхопале и трущобы. На заброшенных улочках толкутся собаки, буйволы, священные коровы и люди, смешавшиеся в братской цепи перевоплощений, а на окраине, посреди нищенских предместий, высится недавно выстроенный химический завод.

Жители Бхопала постепенно оправились от кошмара, который им выпало пережить, и ребятишки снова играют на улицах как ни в чем не бывало. Все, кто видел зловещее ядовитое облако, ощущал на себе ледяное дыхание смерти и при этом выжил, все очевидцы самой крупной промышленной катастрофы нашего столетия никогда не забудут «черный» день 2 декабря 1984 года.

Смертоносный газ, поваливший ночью из заводской трубы, обрушился на большую часть города. Если бы не время и не обстоятельства, жителям могло бы показаться, будто они перенеслись во времени на семьдесят лет назад и оказались жертвами одной из первых химических атак. В считанные минуты 40 тонн метилизоцианата, прозванного изготовителями «МИКом», заволокли город. Кварталы бедноты, расположенные вокруг «Юнион Карбайд Индиа Лтд.» (ЮКИЛ), виновника этой утечки, пострадали в первую очередь и больше всего.

Ядовитое облако, сносимое легким северным ветерком, растянулось на целых три километра, а потом еще на два, и половину Бхопала окутал смертоносный газ.

На химическом заводе, являвшемся главным промышленным предприятием города, работало восемьсот человек. Они выпускали очень сильный инсектицид под названием карбарил. Если бы не этот препарат и другие, подобные ему, сверхурожайные культуры, которые разводят в американских и мексиканских агрономических центрах, наверняка стали бы жертвами разнообразных насекомых-вредителей, а «зеленая революция», составляющая гордость современной Индии, сегодня обернулась бы очередной несбыточной мечтой.

Причина невиданной катастрофы в Бхопале теперь хорошо известна. В воскресенье, около девяти часов вечера, один из резервуаров, в котором хранился метил изоцианат, внезапно стал нагреваться. Давление в сосуде с угрожающей скоростью поползло вверх. За полночь ситуация совершенно вышла из-под контроля, и несколько десятков тонн разогретого ядовитого продукта в короткое время растворилось в атмосфере. Не помогли даже предохранительные устройства. Невероятно густое облако, оказавшееся в два раза тяжелее воздуха, поплыло в юго-восточном направлении — в сторону наиболее населенной части города. В районе трущоб, непосредственно примыкающих к заводу, множество людей умерло прямо в постели, не успев даже со сна сообразить, что с ними произошло. Некоторые, спотыкаясь, выбирались из домов, но большинство, ослепнув, валилось на землю и умирало в течение нескольких минут. Другие скончались уже в больнице и в поспешно организованных медико-санитарных пунктах. Две тысячи человек погибло в течение первых суток, и десятки тысяч — в последующие дни. Двести тысяч, т. е. четверть населения города, так или иначе пострадали от ядовитого облака, вырвавшегося из бака на ЮКИЛ.

Тысячи отравленных жертв нуждались во врачебной помощи, но медицинский персонал не знал ни с каким ядом имеет дело, ни какое действие это вещество оказывает. Ситуация осложнилась еще и тем, что местные власти, которые, по сути, одни только и могли знать о возможных последствиях заражения, не сказали правду. Возможно, они и сами смутно представляли себе, что за газ производится на заводе. Главный заводской врач заявил даже, что МИК не ядовит, а только разъедает глаза… Что же касается директора, то он, похоже, и не догадывался, что руководит предприятием, выпускающим сотни тонн опаснейшего яда.

Как только новость облетела Бхопал, множество врачей со всех концов города сбежалось на место катастрофы; к ним присоединились добровольцы, главным образом, студенты и школьники. Так что жертвам очень скоро оказали первую помощь. Тех, кто получил менее серьезные отравления, напоили и накормили, остальных уже ничто не могло спасти. Но, во всяком случае, если бы не этот стихийный порыв, людские потери оказались бы гораздо большими.

Двенадцать тысяч человек серьезно пострадали в первые минуты катастрофы; часть из них сразу же госпитализировали, других разместили в палатках и бараках. Пять городских больниц и двадцать две клиники были забиты до отказа; пятьсот бхопальских врачей, по горло перегруженных работой, не успевали обслуживать такое количество больных. Пришлось обратиться за помощью к нескольким сотням медиков, санитаров и медсестер из других городов.

Для лечения столь необычного и малознакомого вида отравления нужны были специальные медикаменты: бронхорасширяющие лекарства, кортизон и мочегонные средства, которые должны были предотвратить отек легких. Все эти препараты в больницах имелись, но в недостаточном количестве. На призыв о помощи откликнулись соседние округа и мировое сообщество. Вскоре в распоряжение врачей поступили респираторы и кислородные подушки, которые облегчали дыхание тяжелобольным, ослепшим и находившимся в шоковом состоянии.

Драма разыгралась глубокой ночью: из-за темноты поднялась паника, и все вокруг обратилось в хаос.

Жители, не настигнутые смертью во сне, пытались спастись бегством. Счастливчики, жившие в газонепроницаемых домах, избежали свидания со смертоносным облаком.

Другие, наоборот, открывали окна и двери и становились, в определенном смысле, жертвами своего любопытства: желая узнать причину возбуждения, царящего на улице, они успевали надышаться ядовитого газа. Иные умники садились на велосипед и изо всех сил жали на педали; и если им даже удавалось добраться до медицинского пункта, они все равно падали у его дверей замертво.

Сирены, завывшие около 2 часов ночи, подняли с постелей тысячи жителей Бхопала, и их любопытство вскоре сменилось ужасом. Через несколько минут паника охватила весь город: обезумевшие люди целыми семьями выбегали на улицу, несмотря на призывы соблюдать спокойствие. Жители пускались наутек, надеясь обогнать смертоносное облако, неумолимо и настойчиво приближавшееся к ним. На всех дорогах, ведущих из Бхопала, образовались чудовищные заторы, а сам город опустел, подобно ошпаренному муравейнику. То здесь, то там автомобили врезались друг в друга, и люди гибли в страшной давке.

Беженцы пытались в буквальном смысле слова взять приступом железнодорожный вокзал, расположенный менее чем в километре от завода; они наивно полагали, что там их ждут спасительные поезда. Нет, чуда не случилось: на путях, естественно, не оказалось ни одного состава, и станция превратилась в обыкновенный санитарный пункт, а битком набитые залы ожидания были преобразованы в больничные палаты.

Большая часть жертв принадлежала к беднейшим слоям населения; бедняки, страдающие от недоедания и вообще отличающиеся слабым здоровьем, труднее всего переносили эту «химическую атаку».

Жители второпях погребали погибших детей. Судьба примирила мусульман и индусов, свалив их в одну братскую могилу; теперь жертв можно было распознать только по номерку, приклеенному лейкопластырем ко лбу. Впоследствии родители смогли получить по тысяче рупий — в такую сумму власти оценили их горе.

Трупы взрослых, в соответствии с обычаем, сжигали на кострах. В течение нескольких дней они непрерывно пылали в различных концах города. Не хватало даже сливочного масла и сандалового дерева, полагающихся в таких случаях. Пришлось заменить их обыкновенными дровами и бензином.

На кострах сжигали одновременно человек по пятьдесят, иногда в пламени исчезали целые семьи. Случалось, оставшиеся в живых излишне усердствовали: некоторых жертв газ застиг во сне; поскольку бедняги не приходили в себя, их считали мертвыми, выносили из дома и бросали в костер. Треск дров и жар огня выводил несчастных из коматозного состояния. Движимые мощным инстинктом самосохранения, они выскакивали из пламени. Теперь жертв приходилось спасать не только от отравления, но и от сильных ожогов. В последующие дни при обыске домов было найдено еще множество трупов. Удушающее облако не пощадило и животных. Улицы устилали туши буйволов и буйволиц, погибших вместе со своими детенышами. Их ослепшие владельцы зачастую даже не подозревали о пропаже. Власти опустошенного города установили следующие тарифы: за смерть взрослого человека выплачивали по 10 000 рупий, за буйвола — 3500 рупий, за ребенка — тысячу и т. д.

Не хуже, чем боевое ОВ!

Метилизоцианат, ставший причиной бхопальской трагедии, является промежуточным веществом, на основе которого изготавливают различные пестициды. Один из них, карбарил, Юнион Карбайд выпускал специально для Соединенных Штатов.

Производство метилизоцианата требует соблюдения особых мер предосторожности. Для получения указанного химиката в разогретом реакторе смешивают фосген и метиламин, после чего продукт охлаждают и устраняют еще содержащийся в нем фосген Поскольку МИК является таким же летучим, как и аптекарский эфир, хранить его нужно при температуре не выше 0" Цельсия. Если смешать этот химикат с нафтолом, то получится очень сильный инсектицид, представляющий гораздо меньшую опасность для человека, чем метилизоцианат. В то же время последний обладает всеми качествами боевых отравляющих веществ первого поколения. МИК в два раза плотнее воздуха, благодаря чему стелется по земле и в тихую погоду долго не рассеивается. Кроме того, метилизоцианат является нестойким соединением и вступает в реакцию почти со всеми веществами. Так, например, при соприкосновении с водой он разлагается до метиламина; именно это обстоятельство сыграло роковую роль в ночь аварии: ведь данная реакция сопровождается обильным выделением тепла, способствующего ускорению химических процессов.

В водопроводной сети, обслуживающей баки с МИКом, случайно образовался противоток, и температура газа резко повысилась. Вскоре она достигла 39° Цельсия — точки кипения при данном атмосферном давлении; постепенно давление поднялось по всей замкнутой системе. Наконец, предохранительные клапаны открылись, и произошла утечка метилизоцианата, смешанного с углекислым газом.

Вторичная предохранительная система оказалась поврежденной и не смогла понизить давление; путь для тяжелых паров МИКа был открыт, и они вышли в атмосферу, неся с собой смерть и разрушения.

Мы знаем, что злокозненные молекулы МИКа могут вступать в реакцию даже друг с другом, т. е. полимеризоваться, в результате чего выделяется дополнительное тепло.

На заводе ЮКИЛ в один из резервуаров с метилизоцианатом, вероятно, попало немного воды. И хотя ее количество оказалось явно недостаточным для взрыва, частички ржавчины или какие-то другие металлические примеси сыграли роль катализатора в тотальной реакции полимеризации, которая и явилась причиной трагедии.

Причины человеческие, слишком человеческие!

На индийском заводе, под землей, хранилось три резервуара, каждый из которых был рассчитан на 45 тонн метилизоцианата. Сосуды охлаждали до температуры 0° Цельсия и с помощью азота поддерживали ₽ них давление 2,8 килограмма на квадратный сантиметр, чтобы в случае аварии рефрижератора содержимое случайно не закипело.

Инженеры, проектировавшие завод в Бхопале, предусмотрели специальный клапан, который должен был автоматически открываться при повышении давления до 4 килограмм. После этого ядовитый химикат направлялся в «скрубберы» (так называются специальные башни, где газ нейтрализуют, пропуская его через содовую воду). Очищенный таким способом продукт выходит в атмосферу, а МИК, не разложившийся в процессе переработки, сжигают. Жидкие отходы, в свою очередь, спускают по сточным желобам.

Если бы аварийная система функционировала исправно, аварии наверняка не случилось бы, но в том-то и дело, что в Бхопале она, к сожалению, не действовала.

Вечером рокового дня, около 21 часа, на одном из участков трубы, соединяющей производственные установки с баками-хранилищами, была обнаружена утечка МИКа. Поскольку данная авария могла быть вызвана понижением давления в одном из резервуаров, начальник дежурной бригады тотчас же попытался повысить давление азота в баке, который, по его предположению, был поврежден. Данная процедура обычно не представляет никаких особых трудностей, однако рефрижератор, охлаждавший резервуары, как на беду, не функционировал уже несколько месяцев. Так что ядовитый продукт хранился при температуре 15 градусов Цельсия, и это при точке кипения 39!

Старший мастер тем временем наблюдал за щитком приборов и сигнальными лампочками (вернее, за теми из них, что еще были исправны). Когда стрелка барометра, напрямую соединенного с поврежденным баком, поползла вверх, мастер даже успокоился, решив, что дежурная бригада искусственно повысила давление в резервуаре. Впрочем, стрелка еще не добралась и до критических 2,8 килограмма. Тем не менее, два часа спустя давление продолжало подниматься, и этот процесс, похоже, даже ускорился.

На сей раз старший мастер, не на шутку обеспокоившись, вцепился в телефонную трубку, а давление в резервуаре между тем повысилось до 3,8. Затем с сухим щелчком открылся предохранительный клапан, и несколько тонн МИКа хлынуло в единственный исправный скруббер.

Директор завода по звонку перепуганного мастера примчался на место происшествия. В первую минуту он попытался охладить резервуар другим путем; это оказалось пустой тратой драгоценного времени. После получаса топтания на месте директор решился-таки вызвать спасательную бригаду. В час ночи скруббер уже был не в состоянии переработать весь газ, поступающий из резервуара. Спустя полчаса МИК вышел через вытяжную трубу, в которой даже не работала запальная свеча, и окутал спящий город.

Ничего другого не оставалось, как только слить содержимое поврежденного резервуара в реактор, в котором синтезировался карбарил. Но фортуна явно отвернулась в эту ночь от работников ЮКИЛ, и новая попытка спасти ситуацию опять завершилась провалом. Похоже, из-за спешки в реактор слили МИК не из поврежденного, а из соседнего, вполне пригодного к эксплуатации бака.

Можно сказать, что все в этот вечер шло наперекосяк: не сработал даже сигнал тревоги, возвещающий обычно об утечке. Поскольку сирены вполне могли завыть ни с того ни с сего посреди ночи, их заранее отключали, чтобы понапрасну не тревожить соседей.

Ответственность за трагедию на всех ее этапах несли люди. Следствие показало, что дежурные смены систематически не-доукомплектовывали из соображений экономии. Уход за оборудованием часто поручали субподрядчикам: уровень их компетентности оставлял желать лучшего, но зато и аппетиты у них были поскромнее. Впоследствии в заводской системе безопасности было обнаружено огромное количество неисправностей.

Как уже говорилось, ядовитое облако свободно вышло через большую вытяжную трубу. Так как в эту ночь дул очень слабый ветерок, оно поднялось на высоту 200 метров, а затем медленно растянулось и опустилось на город. Более всего пострадали трущобы, расположенные вокруг завода: смертоносная завеса стояла здесь целых три четверти часа.

Поднятый по тревоге генеральный директор Всеиндийско-го Совета по научным и промышленным исследованиям призвал всех специалистов включиться в работу по ликвидации последствий аварии. Нескольких ученых разбудили по тревоге и поручили им выяснить причины и восстановить ход катастрофы: трагедию нужно было во что бы то ни стало остановить, пока она не принесла еще горших бед. В первую очередь, переработать МИК, оставшийся во втором резервуаре. Эта деликатная процедура в данных обстоятельствах представляла немалую опасность, но очередной выброс мог бы оказаться еще более губительным. Правительство Индиры Ганди поручило генеральному директору Совета по исследованиям координировать действия всех ученых и инженеров. Он-то и принял решение немедленно переработать оставшийся МИК в пестициды, что шло вразрез с мнением «Юнион Карбайд». Руководство ЮКИЛ полагало, что данная процедура связана с огромным риском, но представители власти, со своей стороны, считали, что еще опаснее оставлять ситуацию такой, какова она есть.

Часть персонала бежала с завода, а некоторые служащие даже выехали из города. Нужно было вернуть их, а всех остальных убедить в крайней необходимости переработки МИКа. Жителям сообщили точное время начала операции. Слабонервным и всем, кто беспокоился о судьбе родных, разрешили на время покинуть грозный периметр завода. К счастью, все прошло благополучно, и бхопальцы, готовые к тому, что яд с минуты на минуту потечет по улицам, наконец-то вздохнули с облегчением.

В ту «черную» декабрьскую ночь Бхопал превратился в крупномасштабный полигон для испытания промышленных ядов. В медицинские пункты поступило множество больных с различными формами некроза легких: предотечное состояние было вызвано нехваткой кислорода, глубокими нарушениями окислительно-восстановительного процесса и закупоркой бронхиол.

Один из пациентов был доставлен в больницу в коматозном состоянии, с синюхой кожных покровов. Ему тотчас же дали тиосульфат натрия, который обычно применяют при отравлениях цианистыми соединениями, но бедняге это не помогло. Отек легких повлек за собой острое удушье. Бронхорасширяющие средства оказались гораздо более эффективными, чем тиосульфат: с их помощью частичное окисление в легких было восстановлено.

Три тысячи беременных женщин попали под воздействие ядовитого газа. Было зарегистрировано около четырехсот пятидесяти самопроизвольных выкидышей, что в два раза превышает нормальные показатели. Тысячи человек ослепли; опасаясь еще более серьезных последствий, многие из них записались на операцию по пересадке роговицы. К счастью, состояние больных постепенно улучшалось, и в последующие недели и месяцы у большинства из них восстановилось зрение, хотя острота его сильно понизилась.

Многие пострадавшие жаловались впоследствии на психические расстройства, невозможность сосредоточиться, потерю памяти, головные боли и раздражительность. Специальное бюро, созданное для возмещения убытков, нанесенных компанией «Юнион Карбайд», вело учет всех этих жалоб.

Заведующий санитарной службой штата Мадхья-Прадеш резко осудил поведение руководства ЮК.ИЛ в первые часы после аварии. Ответственных работников, похоже, нисколько не волновала судьба несчастных, отравившихся по их милости. В эти драматические минуты они не проявили ни малейшей заботы о здоровье пострадавших и, вместо того чтобы облегчить их горе, наоборот, его усугубили. В ту роковую ночь директор завода не счел даже нужным проинформировать местные власти и работников здравоохранения о подлинных масштабах бедствия. В 2 часа 15 минут по радио передали сообщение, что на заводе обнаружена утечка неядовитого химического продукта. Через два часа безликий громкоговоритель еще раз заверил, что все это сущие пустяки: ну подумаешь, пощиплет немного глаза…

Заводское начальство так и не довело до сведения заведующего санслужбой, какой именно газ вышел в атмосферу и чем это грозит для окружающих. Между фирмой, несущей ответственность за трагедию, и индийскими властями выросла настоящая стена молчания.

А затем началась распродажа…

Хотелось бы надеяться, что катастрофа в Бхопале навсегда останется самой крупной в истории химической промышленности. Только вот с трудом в это верится, ведь риск все более возрастает по мере развития экономики, усложнения технологий и увеличения производственных мощностей. К указанным факторам недавно прибавился и другой — угроза политического терроризма.

Еще задолго до того, как аварии в Севезо и в Бхопале выдвинули проблему безопасности на первый план, в Японии произошли тяжелые несчастные случаи. В 1956 году четыреста человек, проживающих поблизости от бухты Минимата, внезапно заболели. У всех наблюдались схожие повреждения нервной системы. Таинственный недуг характеризовался резкими болями, которые влекли за собой прогрессивный паралич, а иногда и смерть. От этой болезни умерло семьдесят человек, а беременные женщины, пораженные ею, произвели на свет уродов.

В результате долгого расследования тайна, наконец, была раскрыта: некоторые химические заводы, расположенные неподалеку от бухты, сбрасывали в море вредные химикаты, в частности, чрезвычайно токсичные органические соединения ртути. Метилртутные соединения по пищевой цепочке попадали из планктона в организм рыбы. А для прибрежных жителей рыба является основным продуктом питания…

Десятью годами позже несколько жителей префектуры Тояма отравились подобным же образом. На сей раз в море сбрасывали соли кадмия, которые, скапливаясь преимущественно в костях жертв, делают их невероятно хрупкими. Заболевание также протекало очень болезненно, и несчастные пациенты, во всяком случае те из них, кому становилось совсем худо, постоянно кричали: «Итай! Итай![26]» Этот возглас и стал названием тоямского заболевания.

Примерно в то же время в промышленной зоне Иоккай-си, где сконцентрировано несколько электростанций и нефтеперерабатывающих комплексов, многие жители страдали астмой, хроническим бронхитом и эмфиземой. Жертвы отравлений объединились в ассоциацию, от лица которой потребовали провести расследование. В конце концов несколько фирм понесло заслуженное наказание.

В Бхопале ситуация была намного проще и, в то же время, гораздо сложнее. Хотя причина катастрофы и ее виновник были точно установлены, бедствие приобрело такие масштабы, что в него оказался вовлечен целый город и почти все его население.

Индийские власти все еще ведут (и наверняка долго еще будут вести) грандиозную юридическую битву с американским правлением «Юнион Карбайд».

К трем тысячам жертв прибавилось еще от тридцати до сорока тысяч человек, серьезно пострадавших во время аварии. На настоящий момент зарегистрировано шестьсот прошений о материальном возмещении убытков. Цифра для данного случая беспрецедентная, да и суммы задействованы немалые. Индийское правительство потребовало у американской стороны 3 миллиарда долларов компенсации. В ответ на это «Юнион Карбайд» тотчас же подала в суд на центральные органы власти, руководство штата Мадхья-Прадеш и дирекцию завода ЮКИЛ.

Американцы ставят в вину своим противникам то, что они поддержали беспорядочное заселение местности, прилегающей к заводу, несмотря на многочисленные предупреждения материнской фирмы.

Обе стороны долго ломали голову над распределением компенсации и общей ее суммой. Ведь нужно было рассортировать все заявления, проверить подлинность свидетельств о смерти и отсеять все те фальшивки, которые в избытке накопились в соответствующих государственных службах.

Специальное бюро постоянно регистрирует все новые и новые заявления, поступающие от бедняков. Беспринципные посредники надоумили последних требовать возмещения за понесенный ущерб на основе весьма сомнительных документов.

На этом грандиозном деле об отравлении, вероятно, больше всего «нагрели руки» адвокаты, врачи и эксперты, подобно стервятникам, набросившиеся на город и его беды. Торговля медицинскими свидетельствами позволила некоторым неразборчивым в средствах медикам сказочно обогатиться, а индийские следователи и адвокаты получили от американской фирмы не только щедрые «вознаграждения», но еще и приглашение совершить «деловую поездку» в Штаты.

В июне 1986 года местные власти приказали закрыть два диспансера в районе трущоб, несмотря на то, что в них оказывали бесплатную помощь жертвам катастрофы. Данные медицинские центры находились на дотации у компании «Юнион Карбайд», помощь которой была не такой уж бескорыстной, как могло показаться на первый взгляд. Завладеть личными делами больных — согласитесь, немалая «компенсация»!

Пересмотрим «шкалу риска»!

Бхопальская драма неожиданно высветила проблему ответственности за жизнь и здоровье людей, которую несут высокоразвитые индустриальные державы. На заводе ЮКИЛ не соблюдались элементарные требования техники безопасности. Авария в Бхопале наглядно показала, что страны третьего мира еще не готовы к работе с новыми опасными технологиями. В связи с этим возникает закономерный вопрос о возможности дальнейших инвестиций в химическую промышленность развивающихся стран.

Проблему можно сформулировать коротко и ясно: в состоянии ли компании, вкладывающие свои капиталы в экономику отсталых стран, обеспечить надлежащий контроль за промышленными процедурами и избежать повторения бхопальской драмы?

На этот вопрос нельзя дать однозначный ответ: ведь международные лидеры должны, в первую очередь, считаться с политикой, которую проводит правительство конкретной страны. А оно может потребовать, чтобы большая часть служащих набиралась из коренного населения, производством руководили отечественные инженеры, а строительство завода осуществляли местные предприятия. Культурные традиции тоже играют немалую роль. Другими словами, большинство инвесторов спрашивает себя, соответствует ли набранный прямо на месте персонал требованиям, которые предъявляют к нему в развитых странах.

В Бхопале рабочих вербовали главным образом в окрестных трущобах; понятно, что уровень подготовки был у них крайне низок. Некоторые служащие, осуществлявшие уход за оборудованием, не в состоянии были даже прочитать собственные пропуска, что уж говорить об инструкциях по эксплуатации! Кроме того, на ЮКИЛ наблюдалась высокая текучесть кадров, не позволявшая рабочим овладеть правилами техники безопасности в достаточном объеме.

Во многих довольно развитых странах из высших соображений национальной безопасности принято, чтобы на иностранной фирме работало максимум 46 % иностранцев. По этой причине невозможно осуществлять полный контроль за соблюдением техники безопасности. Но у представителей различных культур складываются свои представления о безопасности. И поэтому, прежде чем экспортировать ту или иную химическую отрасль в иные широты, необходимо, вероятно, полностью пересмотреть «шкалу риска». Большинство развивающихся стран скорее по политическим, нежели экономическим мотивам требуют «оботечествления» промышленной деятельности, осуществляемой на их земле иностранными фирмами. Может быть, эти государства полагают, что ценою риска, которому подвергается их народ, удастся повысить национальный престиж?

Бхопальская трагедия, наглядно показавшая, к чему ведет технологическая зависимость, заставила многие компании задуматься над тем, уместно ли развивать опасные промышленные отрасли на чужой земле. Огромный рынок рабочей силы и наличие дешевого сырья являются, несомненно, положительными факторами, но риск от этого отнюдь не снижается.

Инвестиции в промышленность развивающихся стран остаются на прежнем уровне, а кое-где даже уменьшаются, и индийская катастрофа менее всего способна помешать этой тенденции.

Американское правление «Юнион Карбайд» несколько раз выдвигало предположение о том, что на заводе ЮК.ИЛ была совершена диверсия; эта гипотеза позволяла снять ответственность с Соединенных Штатов. Утверждение компании основывалось на следующем факте: рабочие, прочищавшие после аварии систему канализации, обнаружили в районе резервуара более тысячи литров воды. В жидкости, просочившейся сюда случайно или подлитой умышленно, возможно, содержались металлические примеси; эта добавка могла послужить отличным катализатором при реакции полимеризации, сопровождающейся обильным выделением тепла. Необратимый процесс начался в поврежденном баке; наконец, давление поднялось до критической отметки, и предохранительный клапан открылся.

Исходя из этого предположения, американская фирма заявила, что возможность случайного проникновения такого большого количества воды весьма маловероятна, следовательно, жидкость подлили намеренно.

Смекалистый саботажник мог почерпнуть необходимые технические сведения в заводской библиотеке, двери которой были открыты для всех.

Сначала американцы утверждали, что авария явилась делом рук сикхских экстремистов, затем ее виновником назвали какого-то неприметного служащего, который якобы отомстил руководству завода за то, что его недавно уволили, и открыл пару вентилей. Впоследствии оказалось, что подозреваемого не уволили, а просто перевели на другую работу. Более того, у него не было никаких оснований для совершения столь гнусного поступка. А если бы обвиняемый и намеревался устроить нечто подобное, он просто физически не смог бы привести свой план в исполнение.

Химические заводы все еще остаются идеальной мишенью для крупномасштабных террористических акций, последствия которых могут оказаться крайне плачевными. Промышленный комплекс данного типа, в конечном счете, еще труднее защитить, чем атомную электростанцию. Сам завод обычно размещается на возвышении, а промежуточные и конечные продукты хранятся в резервуарах, которые часто, из соображений безопасности, устанавливают под открытым небом; обслуживающая их сложная канализационная система очень непрочна и плохо защищена.

Группа террористов вполне может напасть на нефтеперерабатывающий завод и устроить эффектный, а самое главное — очень дорогостоящий фейерверк, способный причинить огромный вред окружающей среде и, прежде всего, человеку. Ну а если какие-нибудь авантюристы, располагающие определенными познаниями в области технологии, вздумают совершить налет на завод, выпускающий высокотоксичный, а значит, крайне нестойкий промежуточный продукт, то последствия могут оказаться еще более тяжелыми. Ситуация усугубляется тем, что ядовитые химикаты часто хранят в огромных количествах; в таких случаях, во избежание катастрофы, рекомендуется перерабатывать «промежуточный продукт» по мере его производства.

Тысячи тонн чрезвычайно ядовитых химикатов проезжают мимо нас по автомобильным трассам и железных дорогам. Кто знает, может быть, диверсанты как раз собрались пустить под откос какой-нибудь состав, и вскоре десятки тонн смертоносного яда зальют целый город?

В некоторых странах уже сегодня существует специальные школы, где учат «на террористов». Учащимся рассказывают не только о том, как пользоваться взрывчаткой, но еще и делятся секретом, как извлечь максимум «пользы» из некоторых наиболее уязвимых мирных объектов. Подобного рода заведения выпускают специалистов по химической войне нового типа; до сих пор ей еще не представлялся случай заявить о себе, но этот Дамоклов меч уже висит над нами.

БУДУЩИЕ ЯДЫ ИЛИ БУДУЩЕЕ БЕЗ ЯДА?

«В самой материи — в теле змеи, рождающем яд, — медленно зреет смерть тех, кто должен умереть, и жизнь тех, кто обязан жить».

Г. Башляр «Земля и мечты о покое».

Ну как удержаться от соблазна и не провести далее ядовитую траекторию, по которой мы все это время двигались? В голове тотчас возникает сакраментальный вопрос: а можно ли вообще предугадать, что станется с ядом в будущем? Как узнать, возрастет его роль или уменьшится? А может быть, очередной спад приведет к новым метаморфозам и перед ядом откроются совершенно иные горизонты?

Можно не сомневаться: яд и не думает сходить со сцены и готов к дальнейшему развитию. Претерпевая последовательные мутации, он изо всех сил старается идти в ногу с эпохой и становится настоящим показателем уровня энтропии, достигнутого современной экономикой. Отрава проникает сегодня в самые различные формы человеческой деятельности, включая те из них, которые носят исключительно логический характер. Нам представляется далеко не случайным, что в связи с невиданным развитием информатики появились новые, компьютерные «яды». Сегодня уже считается в порядке вещей, если отравители нового типа под видом вирусов проникают в чужие логические системы и, подобно паразитам, уничтожают их, видоизменяют или же заявляют на них свои права.

Вся наша жизнь тесно связана с ядами, и чем дальше, тем больше мы попадаем в зависимость от них. Множество ядовитых газов всех видов выбрасывается в атмосферу, и это грозит обернуться в будущем трагическими последствиями. Человек, накопивший уже такой ядерный потенциал, который способен превратить Землю в стеклянный шар, может уничтожить жизнь на планете с помощью искусственно созданного парникового эффекта, и тогда в Солнечной системе вместо Земли появится необитаемое, раскаленное небесное тело, наподобие Венеры. Выпуская в верхние слои атмосферы фторуглероды и метан, наш двуногий собрат постепенно может уничтожить защитный озоновый слой. Это вызовет повышение заболеваемости раком кожи и губительные мутации генов не только в человеческих клетках, но также в бактериях и вирусах.

Сегодня случайное, а порою и умышленное загрязнение пресных водоемов и морей стало уже реальностью; в бывшей коммунистической империи таким образом заражались целые промышленные центры. В настоящее время некоторые населенные пункты и территории, прилегающие к ним, оказались отравленными вследствие сброса сложных органических соединений и тяжелых металлов. Речная вода смывает все эти яды с поверхности почвы и уносит их в море.

Экологические катастрофы, последствия которых могут оказаться необратимыми, происходят в Польше, на Украине, в Румынии и других странах. Целые водоемы исчезают с лица Земли, как, например, Аральское море, которое в буквальном смысле слова «высосал» хлопок. Некоторые города настолько загрязнены, что в них рождаются одни калеки, уроды и дебилы. Отсюда можно заключить, какая судьба ждет новые поколения людей.

Что и говорить, картина удручающая; а это значит, что нам нужно повернуться лицом к опасности, которую мы сами себе создали и которой ежеминутно подвергаемся, и подумать над тем, как ее отвратить.

Можно предположить, что движения в защиту окружающей среды, набирающие все больший размах, попытаются помешать «помазанию» яда на царство; но если учесть, что «претендент на престол» находится в сговоре с современной экономикой, вряд ли их усилия увенчаются успехом. Новый властелин станет не просто ядом: он откажется от всякой индивидуальности и превратится в неуловимое смертоносное облачко, беспрестанно меняющее свои личины.

Допустим, изловили мы его и обезвредили, а невидимка тем временем проскользнул сквозь пальцы и, поменяв обличье, объявился в другом месте. Ему не страшны никакие преграды, он способен перехитрить самые лучшие противоядия и спрячется еще до того, как их пустят в ход.

Так неужели жизнь на Земле может быть уничтожена ядом — этим монстром, которого она сама же и породила?

БИБЛИОГРАФИЯ

Глава I

A. CALMETTE. Les Venins. Masson, 1907.

«L’évolution animale» in Encyclopédie internationale des sciences et des techniques. Presses de la Cite, 1975, vol. V, p. 482–487.

A. FERRON. Bactériologie. Crouan & Roques, 1976.

A. MENEZ. «Les venins de serpents», La Recherche, 1987, n 18, p.886. F. NOC, «Note sur la secretion venimeuse de Vomithorhychus paradoxus», Comptes rendus de la Société de biologie. 1904, n LVI.

M. PHISALIX. La Fonction venimeuse ches tous les animaux. Masson, 1922, 2 vol.

Глава II

C. D’ACUNA. Nuevo descubrimiento del sran no de las amazonas. Madrid, 1641.

L. M. D’ALBERTIS. Esplorazione della Nuova Guinea. Napoli, 1880. Sidoine APOLLINAIRE, trad, par Andre Loyen, Les Belles Lettres, 1960.

ARISTOTE,Historia naturalis, De mirabilibus auscultationibus. F. Didot, 1863, t. IV, chap. 86.

J. C. BAURAC. La Cochinchine et ses habitants. Saigon, 1895, t. 1.

CI. BERNARD. Leçons sur les effets des substances toxiques et medi-kamenteuses. Paris, 1857.

E. BOINET et E. HEDON. «Etude experimentale du poison des fléchés du Tonkin», Archives de physiologie normale et pathologique. Paris, 1891, p. 373–381.

L. CAMUS. «Recherches sur ie poison des Mois», Revue de l’ecole d’anthropologie. Paris, avril 1902.

C. M. DE LA CONDAMINE. «Relation abregee d’un voyage fait dans l’interieur de VAmerique méridionale, depuis la cote de la mer du Sud jusques aux cotes du Brésil et de la Guiane en descendant la riviere des Amazones», Academie des Sciences. 1745; Paris, 1749, mémoire D 486–490.

F. LE DANTEC et al. «Etude des fléchés empoisonnées du Haut Dahomey», Archives de medecine navale. 1856 et 1897.

F. LE DANTEC. «Origine tellurique du poison des fléchés des naturels des Nouvelles Hebrides», Annales de l’institut Pasteur. Paris, 1890 et 1892.

F. L. GOMARA. Histoire generate des Indes occidentales et Terres neuves qui iusques a present ont este descouvertes, trad, par Fumee. Paris, 1559.

J. GUMILLA. El Orenoco illustrado y defendido; Historia de este gran no. Madrid, 1745.

J. GUMILLA. Historia natural civil y geografica de las naciones situadas en las riveras del no Orenoco. Barcelone, 1751.

A. DE HERRERA. Description de las Indias occidentales. Madrid, 1601 et Raris, 1640.

A. DE HUMBOLDT et A. BONPLAND. Voyage aux regions équinoxiales du nouveau continent. Paris, 1807 et Relation historique du voyage aux regions equnoxiales. 1811–1829, t. II, F. M./La Decouverte, F. Maspero, 1980.

G. LAGNEAU. «De l’usage des fléchés empoisonnées chez les anciens peuples de l’Europe», Comptes rendus de l’Academie des Inscriptions et Belles Lettres. 1878.

J. V. LABORDE. «Le poison des Wakambas», in Traite de biologie. 1898.

D. LASNET et al. «Armes et fléchés empoisonnées», Traite de pathologie. exotique. Grail et Clairac, Paris, 1911.

A. MALBEC et al. «Les fléchés et les armes empoisonnées», Revue de l’ecole d’anthropologie de Paris. F. Alcan juni 1900.

A. H. MARKHAM. The Cruise of the «Rosario». Londres, 1873, p. 241.

J. MORESBY. Discoveries in New Guinea. Londres, 1875, p. 82. «On poisoned arrows in Melanesia», Journal of Anthropology Institute. Londres, 1891, n XIX.

G. F. D’OVIEDO. Historia general y natural de las Indias. Madrid, 1534, livre II, chap. VIII.

A. PARE. OEuvres completes. Edition de 1652, p. 305.

PARKINSON. Im Bismarck Archipel. Leipzig, 1887, p. 126.

E. PERROT et al. Poisons de fléché et poisons d’epreuve. Paris, 1913.

W. RALEIGH. The Discovery of the large, rich and beautiful empire of Guiana. Edite par R. Schomburgk, Londres, 1848.

M. ROCHEFERT. «Recherches sur les fléchés empoisonnées de l’o-cean Pacifique», Archives de medecine navale. Paris, 1877.

H. M. STANLEY. «On arrow poison». The Lancet, Londres, 1889, I, p. 748.

STRABON. The Geography of Strabo. Trad, par J. H. Leonard, Harvard University Press, W. Heineman, 1968, vol. Ill, IV.

G. DE TOURS. Historia Francorum. trad, par R. Latouche, Les Belles Lettres, 1975–1979, t. II, chap. IX.

A. DE ULLOA. Voyage historique en Amérique mendionale fait par ordre du roi d’Espagne. Amsterdam et Paris, 1752, t. II, p. 330.

H. VON W1SSMANN. Unter deutscher Flagge quer durch Afrika. Berlin, 1889.

Глава III

E. BROWNE. Arabian medicine. Cambridge, 1921.

D. CAMPBALL. Arabian medicine and its influence on the Middle Ages. Londres, 1926, 2 vol.

P. KRAUS. Jabbir lbn Hayyan. Contribution a l’histoire des idees scientifiques en Islam. Le Caire, 1942–1943, 2 vol.

L. LECLERC. Histoire de la medecine arabe. Paris, 1876.

M. LEVEY. Medieval and arable toxicology: The book, of poisons of lbn Washy a and its relation to early Indian and greek texts. Transaction of the American Philosophical Society, Philadelhie, 1966, new series 56, part 7.

G. SARTON. Introduction of the history of science from Homer to Omar Khayyam. T. 1; and from Rabbi ben Ezra to Roger Bacon, t. II, Baltimore, 1927–1931.

Глава IV

E. BAKER. «Facts and observations illustrative of the tanghen», Botanical Miscellany. Londres, 1833, vol. Ill, p. 278–286.

D. CURET. «Poison d’epreuve (tribunal de Fort-Sibut)», Bulletin de la Société de recherches congolaises. Brazzavile, 1929.

E. DE FLACOURT. Histoire de la grande ile de Madagascar. Raris, 1658.

R. J. HEXTER. Equivocal oaths and ordeals in medieval littérature. Harvard University Press, Cambridge (Masa.), 1975.

G. KLOTZ. L’Ordalie dans la Grece primitive, etude de droit et de mythologie. Paris, 1904.

D. LASNET et al., op. cit., chap. 2.

E. PERROT et al., op. cit., chap. 2.

Abbe PROYART. Histoire de Loango-Kakongo et autres royaumes d Afrique. Paris, 1776.

G. RAMISIRAY. Pratiques et croyances medicales des Malgaches, these de medecine, Paris, 1901, p. 106–108.

A. PETEL–LAURENTIN. Sorcellerie et ordalies: l’epreuve du poison en Afrique noire. Essai sur ie concept de negritilde. Anthropolos, 1974.

Глава V

M. ALBERT. Les Médecins grecs a Rome.

APULEE. Les Metamorphoses ou l’Ane d’or, preface de J.-L. Bory, coll. Folio, Gallimard.

D. BRIAU. L Archiatrie romaine et Du service de santé militaire chez les Romains. Paris, 1886.

D. CABANNES et al. Poisons et sortileges. Pion, 1903, 2 vol.

DION CASSIUS. Histoire romaine, trad, française de Cl. d’Erozier, Pans, 1542.

DUBOIS D’AMIENS. «L’imperatrice Livie et la mort de Marcellus», in Revue des cours littéraires, 30 octobre 1869.

ESOPE. Fables 133 et 134, texte trad, par E.Chambry, Paris, Les Belles Lettres, 1927.

E. GILBERT. Philtres, charmes, poisons: Antiquité, Moyen Age, Renaissance. Temps modernes, F. Savy, 1880.

D. GOUREVITCH. La Femme et la medecine a Rome. Les Belles Lettres, 1984. JUVENAL. Satires V, 146–148.

C. G. KUHN. Medicorum Graecorum Opera. Leipzig, 1821–1830, 20 vol. Galien: XIX, 355; XIV, 620 et XVII, B. 151.

A. LITTRE. «Medecine et médecins: de la toxycologie dans l’histoire. La science des poisons». Revue des Deux Mondes, 15 nov. 1853.

LUCILLIUS. Epigrammes satiriques, oevres completes trad, en français par

M. Guiard et al., J.-J. Dubochet, 1843. Coll, des auteurs latins traduits en français. MARTIAL. Epigrams, trad, par K. W. C. Allan, Harvard University Press, W. Heinemann, 1978–1979, 2 vol.

PLINE. Natural History. Harvard University Press, W. Heinemann, 1968, 2 vol., The Loeb Classical Library.

SUETONE. Vie des douze Césars: Auguste, LXVII, LXXXI, LXXXII, LXXX; Tibere, LXXIII; Claude, XLIV.

TACITE. Annales. I, 3 et VI, 50; 1, 12 et I, 13.

Глава VI

APP1EN. Appian’s Roman History, trad, par W. Horace, Harvard University Press, W. Heinemann, 1979–1988, 4 vol.

AULU-GELLE. The Attic Nights, trad, par R. J. Carew, Harvard University Press, W. Heinemann, 1978–1984, 3 vol.

CELSE. De medicina, trad, par W. G. Spencer, Harvard University Press, W. Heinemann, 1971–1979, 2 vol.

CICERON. Correspondance de Cicéron, texte établi et traduit par

J. Beaujeu, Les Belles Lettres, 1934.

DIODORE. Diodore de Sidle, texte établi et traduit par Bibiane Bom-melaer, Les Belles Lettres, 1972.

DION CASSIUS, op. cit., XXXV, 9.

FLAVIUS JOSEPHE. Les Antiquités juives. Livre II et III, texte traduit, Cerf, 1990.

GALIEN. De facultatibus, trad, par B. A. John, Harvard University Press, W. Heinemann, 1971, t. LV.

HERODOTE OEuvres completes, introduction par J. de Romilly, A. Barguet, ed. et trad. Roussel, 1971, in Bibliothèque de la Pleiade.

JUSTIN. Justini Htstoriarum ex trogo Pompeio. Felix Sartiaux, 1770

JUVENAL, op. cit., XIV, 252.

MARTIAL, op. cit., V, 76.

PLINE, op. cit., XXV, 2, 5; VII, 10, 169 et 26, 97; XXIII, 8, 149; XXIX, 1, 24; XXXIII, 12, 151; XXXVII, 2, 16.

PLUTARQUE. Vies des hommes illustres, chap. Ill: «Pompee, Lucul-lus, Sylla», ed. et trad. E. Chambry, Les Belles Lettres, 1957–1983.

T. REINACH. Mitridate Eupator. Firmin-Didot et Cie, Paris, 1890.

SALLUSTE. OEuvres, trad, par R. J. Carew, Harvard University Press, W. Heinemann, 1985, XXVI, 535 p.

STRABON. op. cit., XII, 3, 11.

SUETONE, op. cit., Cesar, 35; Eutrope, VI, 22.

VELLEIUS PATERCULUS. The Cesarian and Augustan Narrative: Velleius Paterculus, edit, with a commentary by A. J. Woodman, Cambridge University Press, 1983.

Глава VII

P. D’ABANO. Trade des venins, auquel a ete ajoute un traite de Théophraste Paracelsus: Des.vertus et propriétés merveilleuses des serpents, araignées, crapauds et cancres, traditiut du latin en français par Lazare Boet, 1593.

J. BODIN. De la demonomanie des sorciers. 1581, Gutemberg reprint [50], 1979, p. 552.

J. GREVIN. Deux Livres des venins, bestes venimeuses, thériaques, poisons et contre poisons, 1567–1568.

MAIMONIDE. Traite des poisons (XII siecle) avec une table alphabétique des noms pharmaceutiques, traduit de l’hebreu et de l’arabe par J. M. Rabinowicz, Paris, 1865.

NICANDRE. Les OEuvres de Nicandre, médecin et poete grec, tradi-tutes en vers français par Jacques Grevin de Clermont-en-Beauvaisis, 1567 (d’apres De Theriaca et Alexipharmaca).

ORPHEE. Les Lithiques (De lapidibus), роете sur les vertus occultes des pierres précieuses comme antidote, edit, par G. Hermann, Leipzig, 1805.

A. PARE. Discours a scavoir de la momie, des venins, de la licorne et de la peste. 1582.

PLATON. La Mort de Socrate in Phédon, oeuvres completes, Gallimard, 1940. PLUTARQUE. Vies des hommes illustres: Vie de Phocion, trad, par Amyot, Gallimard, La Pleiade, t. II, p. 487.

F. RAUCHIN. Traite des venins. 1628.

A. STORCK. Observations nouvelles sur l’usage de la ciguë, seconde partie, Didot, Vienne-Paris, 1762.

Глава VIII

AUBIN. Histoire des diables de Loudun, ou cruels effets de la vengeance de Richelieu. Amsterdam, 1776.

P CHEVALLIER. Louis XIII (annexe A: «Pathologie de Louis XIII»), Fayard, 1979.

Y. CLOU LAS. Catherine de Medicis. Fayard, 1979.

G. B. DELLA PORTA. Magta Naturalis. Naples, 1589, et Lyon, 1630.

E. GEBHART. Moines et papes. Hachette, 1896.

A. GORDON. Histoire d’Alexandre VI et de Cesar Borgia. Londres, 1729; trad, en français, 1723.

Histoire generale des sciences. T. I, Antiquite-Moyen Age, Presses Universitaires de France, 1957.

Interrogatoire d’Urbain Grandier, Paris, 1634.

P. JOVIO. Historia sui temporis. Venise, 1550, 2 vol., trad, française par D. Sauvade, 1552.

P. J. B. LEGRAND D’AUSSY. Histoire de la vie privée des Francois. 1783.

P. DE L’ESTOILE. Journal de l’annee 1587, presentation L.-R. Lefevre, Gallimard, NRF, 1943.

A. MASSON. La Sorcellerie et la science des poisons au XVII siècle. Hachette, 1904.

Mémoires historiques et authentiques sur la Bastille d’apres les pieces, notes, rapports et proces-verbaux, trouves dans cette forteresse. Buisson, Londres-Paris, 1789.

J. MICHELET. Le Procès des Templiers, coll. «Documents inédits sur l’Histoire de France», Paris, 1851, 2 vol.

G. D’ORLEANS. «Relation de ce qui s’est passe aux exorcismes de Loudun en presence le Monsieur» (récit du frere de Louis XIII, cite par A. Masson, op. cit., p. 175)

STENDHAL. Promenades dans Rome (1829), presente par V. Del Litto, Gallimard, La Pleiade.

J.-A. DE THOU. Mefnoires'. 1553–1601 (livre VI), édité par Thomas Carte, Londres, 1733.

Глава IX

D. CABANES et al., op. cit., chap. 6.

P. DEKOURT. «Note préliminaire sur l’affaire Lafarge», Archives Internationales Claude Bernard, n 3, 2 trimestre 1973.

G. FLAUBERT. Madame Bovary. Garnier-Flammarion, 1966.

J. MARSH. «Description d’un nouv-sau précédé pour séparer de petites quantités d’arsenic des substances avec lesquelles il est mélangé». New Philosoph. Journal, Edimbourg, octobre 1836.

M. J. B. ORFILA. Traite de toxicologie. Labe, Paris, 5 ed., 1852, 2 vol.

M. J. B. ORFILA et al. Réponse aux écrits de Raspail sur l’affaire de Tulle. Bechet Jeune et Labe, Paris, 1840.

M. ROBINET DE CLERY «Les crimes d’empoisonnement». La Vie contemporaine, avril-juin 1884.

W. SCHEELE. Mémoires. 1775, t. 1.

Traite de chimie minérale (sous la direction de Paul Pascal). Masson & Cie, 1958; t. XI, «L’arsenic dans le monde animal», p. 14; «Toxicologie de l’arsenic», p. 329.

Глава X

F. C. ANDRES. Gueire des gaz, trad, de l’allemand par R. Henry, Albin Michel, 1929.

C. H. FOULKES. Gas' The Story of the Special Brigade, bonders, Blackwood, 1934.

J. GUEYRAS. «Des centaines de civil tues a Varme chimique…» Le Monde, jeudi 24 mars 1988.

Mal JOFFRE. Mémoires. Pion, 1932, t. I.

Gai LU EDEN DORFF. Mes Mémoires de guerre, cite par C. H. Foulkes, op. cit., p. 26.

Gal WEYGAND. Mémoires: Ideal vécu. Flammarion, 1953.

K. OTHMER. Encyclopedia of chemical technology. John. Wiley and sons, 1979, vol. V: Chemicals in war, p. 329.

«Comptes rendus d’operation militares». L’illustration, 1 mai 1915, n 3765; 4 décembre 1915, n 3796; 15 janvier 1916, n 3802.

«Les enfants victimes de la repression politique en Irak», Amnesty International, document ref. 89 CA 079.

«La fuite des Kurdes sous les gaz irakiens». Liberation, lundi 5 septembre 1988.

«Interview du chancelier A. Hitler». Sunday Chronicle, 25 juin 1933. «The rain of terror». ABC News Documentary, 1982.

Traite de chimie minerale (op. cit). T. XI, Toxiques de guerre, p. 436. «Yellow rain; the strange case of H’Mongs». Chemical & Engineering News, 9 Janvier 1984.

Глава XI

«L’acte d’accusation du procès de Treblinka». Centre de documentation juive contemporaine (CDJC), Paris, 1966, p. 398.

«Dokumenty Obviniaut». Moscou, 1945, vol. IL

J. C. FESTE. Les Maîtres du Ille Reich, trad, française S. Hutin et M. Barth, Grasset, 1965.

R. HOESS. Kommandant in Auschwitz, manuscrit original au musee d’Etat a Auschwitz, trad, française: Le commandant d’Auschwitz parle, Juliard, 1959.

E. KOGON et al. Les Chambres a gaz; secret d’Etat. Seuil, coil. «Points», 1987.

Traduit par H. Rollet de la seconde edition de Nationalsozialistische Massentoetungen durch Giftgas, Fischer Taschenbuch Verlag, 1986.

«Plan des crematoriums de Birkenau». Le Monde juif, 1982, n 107.

Trials of War Criminals before the Nuremberg Military Tribunals. Washington, 1950, vol. IV.

W. RAUFF. Modifications techniques a apporter aux camions spéciaux (note secrete IID 3a (9) N1 214/42g. RS., Archives federates d’Allemagne, ref. R. 58/871), cite par E. Kogon et al., op cit., annexe Il-IV.

Глава XII

A. F. P. «500 personnes meurent cheque annee des suites». Le Monde, 3 décembre 1988.

N. BLIME. «Pres de deux ans apres la catasrophe…». Le Figaro, 18 octobre 1986.

P. CLAUDE. «Comme une ville devastee…». Le Monde, 5 décembre 1984. «Le bilan officiel de la catastrorhe». Le Monde, 5 décembre 1986.

L. MERCADET. «522 355 gazes portent plainte». Actuel, mai 1987.

F. ROELANTS DU VIVIER. Les Vaisseaux du poison. La route des dockets toxiques. Edition Sang de la terre, 1988.

L. ZECHINI. «Le riche filon de Bhopal». Le Monde, 4 décembre 1987.

«Agent Orange». Chemical & Egineering News, 9 novembre 1987. «Bhopal». Chemical & Egineering News, 11 février et 2 novembre 1987. «Dioxine». Chemical & Engineering News, 9 novembre 1987.

«Les industries chimiques vident leurs poubelles dans 1e tiers monde». Alternatives economiques, april 1989, n 66.

«Toxic tort law». Chemical & Engineering News, 28 mars 1983.

«Vulnerability of chemical plants to terrorism». Chemical & Engineering News, 21 octobre 1985.

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

Абано (Пьетро д’) 29, 156, 158, 159, 166-168

Абу Бакр (см. Ибн Вашья) 61, 63

Абу Мерван ибн Зохар (шейх) 157

Август (римский император) 101–105, 107, 110, 123, 165

Аверроэс 154

Агриппа 102, 103

Агриппа (Постум) 103

Агриппина 102, 108–111, 124

Адриан (римский император) 114

Акуна (Кристобаль д’) 44

Александр III (папа римский) 82

Александр VI, папа римский (см. Борджа Родриго) 180, 181

Алкей из Сард 142

Альбре (Жан д’, король Наварры) 180

Альбре (Шарлотта д’) 180

Андело (д’) 185

Андромак 142

Андромак Младший 142

Анжуйский (герцог) 185, 186

Антиох Труп (селевкидский царь) 142

Антиох IV Епифан (то же) 131

Антония 107

Аполлоний Тианский 187

Апулей 114, 115, 120, 125, 149, 172

Арагонский (кардинал) 181

Ардуэн-Дюмазэ 242

Аретей Каппадокийский 120

Ариарат (сын Митридата) 142

Ариарат V Филопатор (царь Каппадокии) 132

Аристотель 27, 151

Артемидор 123

Архелай 133

Асклепиад 121, 125, 127, 141

Астиагий 139

Аттал III (царь Пергама) 130, 139, 142

Ахагат 120

Байер (Адольф фон) 229

Бальбоа (Васко Нуньес де) 40

Бальбоа (Педро де) 221

Бальфьель (Жанна де, настоятельница м-ря в Лудене) 133

Бейкер (Эдвин) 95, 248

Беляев 236

Бернар (Клод) 53

Битуит 137

Блаз де Бюри (Анри) 181, 182

Бланкенбург (Вернер) 307

Бобадилья (Франсиско де) 40

Боден (Жан) 149

Бокарме(де, граф) 218

Бонапарт (Луи Наполеон) 207, 210, 212

Бонапарт (Шарль Люсьен) 18

Бонплан (Эме) 46, 47, 51, 52

Борджа (Алонзо) 179

Борджа (Джованни) 180

Борджа (Лукреция) 181, 182

Борджа (Родриго) 179, 180

Борджа (семья) 179-182

Борджа (Чезаре) 180, 181, 195

Босс (Мари) 194

Боулер (Филипп) 291

Брак (Виктор, доктор) 297, 307

Брандт (Карл, доктор) 291

Бренвилье (де, маркиза) 183, 187, 193

Британник 109, 111-113

Брюнегальда (королева) 28

Бувар 201, 202

Буайе (доктор) 76–78, 80, 86, 98, 99

Бьянчини (Рино, по прозвищу Флорентинец) 174

Бюффон (Жорж Луи Леклерк де) 45

Бюлов (фон, генерал) 228

Валент (Веттий) 108, 123

Вегенер (профессор) 245

Веррес 123

Вильгельм II (германский император) 230

Вильнев (Арнаут де) 189

Виндициам 123

Винчи (Ленардо да) 271

Вирт (Христиан) 299-302

Висконти (семья) 171

Вюртембергский (герцог) 231

Гай (см Калигула) 106

Гай (сын Агриппы) 102, 103

Гален 21, 100, 120, 122, 124, 125, 127, 128, 139, 151, 152, 168

Галле (врач) 209

Галот 110

Галсвинда 28

Гаммлен (Жан, по прозвищу Ла Шоссе) 187

Ганди (Индира) 326

Гастон Орлеанский 198, 200

Гейдрих (Рейнхардт) 299

Гей-Люссак (Луи Жозеф) 46

Геката 146

Генрих II (король Франции) 29

Генрих III (то же) 149, 185, 200

Генрих IV (то же) 200-201

Гераклид Тарентский 120, 165

Героар 200-203

Геродот 147

Гершель (капитан) 257

Гесс (Рудольф) 286–289, 302, 303, 305

Гиммлер (рейхсфюрер, Генрих) 285–287, 302, 304, 306, 307

Гинкмар (архиепископ) 82

Гиппократ 143, 144, 152, 165

Гитлер (Адольф) 272, 285, 288, 289, 291–294, 297, 306, 307

Глобочник (Одило, обергруппенфюрер СС) 306

Гомер 109

Гонзальво из Кордовы 180

Грандье (Юрбэн) 197, 198

Гревен (Жак) 144, 163, 168, 169

Грегуар Турский 27

Гудинаф (капитан) 56

Гумбольдт (Александр фон) 39, 45-54

Гумилья (X де) 42, 43, 48

Давила (Педро Ариас) 40

Д’Альбертис (Луиджи Мария) 55

Делла Порта (Джамбаттиста) 171-173

Делла Скала 171

Дель Сарто (Андреа) 171

Деметрий 126, 132

Деметрий Фалерский 163

Дениц (гросс-адмирал) 285, 286

Джабир Перс 75

Джилиус (Сальвио) 45

Джовио (Паоло) 183

Джустиньяни 204

Диодор Сицилийский 153

Дион Кассий 101, 104

Диоскорид 100, 140, 145, 152

Дон Хуан (Австрийский) 182

Друз 104, 105

Дэви (Хамфри, сэр) 257

Жанна д’Арк (святая) 179

Жирарден (Эмиль) 212

Жоффр (генерал) 231, 235

Жуссе де Беллесм (Жорж) 9

Захалия (из Вавилона) 141

Зигеберт I (король Австразии) 28

Ибн Вашья 61–64, 66, 68, 70–72, 74, 75

Иннокентий III (папа римский) 82

Иннокентий VIII (то же) 179

Иеннервайн & Бреннер (компания) 307

Кавитальк (царь эбуронов) 146

Калигула 106, 107, 147

Каликст Ш, папа римский (см Борджа Алонзо) 179

Каллимедон 163

Кальметт (Альбер) 19

Кальпурний Пизон 123, 146

Капель (Мари, в замужестве Лафарж) 205–208, 210–212, 214, 217, 218

Карл IV (король Испании) 46

Карл V 171

Карл VI (император) 177, 183

Карл VII (король Франции) 171

Карл IX (то же) 161, 174, 184, 200

Кастракани (Каструччо) 171

Каталина (донья) 221-224

Каталина 146

Катон Древний 152

Квинт Саммоних 141

Квинт Серен 141

Квинтилиан 28

Кинди (аль) 75

Китьяна аль-Нахрабуки 70

Кир 139

Киркпатрик (Дж Дж, полн предст США в ООН) 277

Киченер (лорд) 247, 248

Клавдий (римский император) 106–113, 123, 124

Клавдий Максим 116

Клеменс (Аугуст) 293

Климент V (папа римский) 196

Климент VIII (то же) 166

Климент XIV (то же) 187

Клинг (доктор) 247

Клод (Жорж) 234

Колиньи (де, адмирал) 185, 186

Колонна (семья) 180

Колумб (Христофор) 30, 39, 40, 45

Кондамин (Шарль-Мари де ла) 44, 45, 49, 50

Конде (де, принц) 174, 185

Корсика (фра Бонавентура ди) 175

Кортес (Эрнан) 31, 41

Котов 296, 297

Котта (римский консул) 134, 135

Красс 121

Кратевас 140

Ксенофонт 130, 139

Ксенофонт из Коса 110, 123, 124

Ктезий Книдский 176

Кун 55

Куста Лука 75

Лакруа (женщина) 175, 187

Лактанс (преподобный отец) 197-199

Ланге (Герберт, офицер СС) 297

Лаодикия 131–133, 142

Лаодикия (сестра и супруга Митридата) 133

Лаперуз (Жан-Франсуа де, граф) 56

Ларейни 193

Лафаржа процесс 205, 207, 214, 216, 217

Легран д’Осси 187

Ле Дантек 57, 58

Лети (Григорио) 182

Лефевр (капитан) 268

Лефортье 228

Ливилла (жена Друза) 105

Ливия 101–104, 108

Локуста 109–114, 176, 193, 194

Лоллия Паулина 108

Лоти (Пьер) 246

Лукулл (Луций Лициний) 135

Луций (сын Агриппы) 102, 103

Луций (герой «Золотого осла») 114–117, 120

Луцилий 125

Людендорф (генерал) 236, 248

Людовик XII (король Франции) 171, 189

Людовик XIII (то же) 191, 197-204

Людовик XIV (то же) 186

Маарри (аль) 74

Майориан (западноримский император) 28

Маймонид (Моше) 75, 128, 139, 140, 143, 153–156 Макиавелли 180

Макрон 106

Максимиан (римский император) 28

Малатеста 180, 181

Манури 198, 199

Манфреди 181

Марильяк (хранитель печати) 202

Марий (римский консул) 131, 134

Мария-Терезия (австрийская эрцгерцогиня) 165

Мартинес до Эспинас (Алонсо) 29

Марцелл (римский консул) 100

Марциал 126

Марш (Джеймс) 215-217

Матиньон (Ж-Ж) 147, 165

Медичи (Екатерина де) 174, 185, 188

Медичи (Мария де) 200

Менандр (из Лаодикии) 138

Меркуриал 195

Мерое 116

Мессалина 108, 123

Митридат V Эвергет (царь Понта) 131

Митридат VI Евпатор (то же) 114, 121, 129–143, 248

Митридатида 136

Модены кардинал 181

Модера (капитан) 55

Молей (Жак де) 196

Монтескье (де, капитан) 185

Монтесума II (царь ацтеков) 31

Мопертюи (Пьер Луи де) 9

Морсби 56

Муза 102, 104, 123, 165

Мурена (Луций Лициний) 134

Мутанабби (аль) 74

Наркисс 108, 111

Нерон (римский император) 108, 109, 111–113, 142

Никандр из Колофона 20, 140, 143, 144, 153, 1б3 Никарх 125, 126

Никокл 163, 164

Никомед (царь Вифинии) 133, 142

Ниса 136

Нобель (Альфред) 303

Ньевес (донья) 221-223

Овидий 27

Овьедо (Гонсальво Фердинанд д’) 54

Одиссей 25

Октавий 157

Октавия 102, 108

Олендорф (Отто) 296

Омфала (царица Лидии) 24

Орестилла (Аурелия) 101

Орлеанский (герцог) 198, 206

Орсини (семья) 180

Орфей 143, 157

Орфила (М X Б) 208–217, 220

Павел IV (папа римский) 172

Павел Эгинский 27

Паллад 108

Памфила 116

Парацельс 143, 159

Паре (Амбруаз) 29, 159–162, 186, 190, 192, 199

Пастер (Луи) 140

Паттерсон (епископ) 56

Пелиссье (генерал) 228

Перуцци 170

Петина 108

Пий III (папа римский) 180

Пиколомини (аббат) 175

Питокл 163

Пифагор 152

Платон 129, 144, 162

Плиний Младший 20, 27

Полайон (мадам де) 194, 195

Полибий 228

Помпей 137, 138, 140, 141

Порто Каррерус (Альфонсо) 29

Поэас 25

Пруст (Жозеф, химик) 215

Пудентилла 115

Распай (Ф Б) 210, 211, 216, 217

Рауфф (Вальтер) 294-296

Рейган (Рональд) 277

Рибейра (Фердинанд де) 177

Ришелье (де, кардинал) 197, 199, 200, 202, 203

Рошен (Франсуа) 21, 22, 167

Руджери (Козимо) 174

Руф Эфесский 120

Руффи (Антонио) 29

Рэйли (Уолтер) 41

Савелли (князь) 175

Салах-ад-Дин (египетский султан) 154

Селим II (турецкий султан) 145

Семпрония 101

Серульяс 215

Сеян 105, 106

Сибьята 63

Сикст У (папа римский) 180, 182, 183

Силан 111

Силий 108

Скрибония 102

Сократ 151, 162, 163

Софокл 25

Стендаль 176

Сторк (Антуан) 165

Страбон 27, 153, 162

Стэнли (Джон Роуленде) 33, 34

Сулла (Луций Корнелий) 131, 134

Сфорца (семья) 171, 181, 182

Сципион Эмилиан 101

Тардье (Амбруаз) 219, 220

Тарквиний Гордый 147

Теофраст 27

Теш & Стабенов (компания) 305

Тиберий (римский император) 102–103, 105–106, 122-123

Тигран (царь Армении) 133, 135

Тимофей 141

Транкиль (преподобный отец) 197-199

Траян (римский император) 61

Тровато (семья) 175

Тромсдорфф (химик) 215

Тудипп 163

Ульоа (Антонио де) 45

Уотертон 52

Фабр (Жан-Анри) 11-12

Фарнак 135-136

Фаулкс (генерал-майор) 256-257

Фахдель (кади) 154

Феодор (сын Приама) 143, 157

Ферри (генерал) 237

Физалис (Мари) 13

Филипп II (царь Македонии) 151, 163

Филипп II (царь Испании) 182

Филипп III (то же) 29

Филипп Красивый (король Франции) 196

Филоктет 25

Фимбрия 134

Флакк (Валерий) 100

Флакур (Этьен де) 94

Флобер (Гюстав) 90, 218

Фокион 163-164

Фонтан (Альфред) 25-26

Фонтана 45, 48

Фош (генерал) 231–232, 235, 241, 247

Франк (Ганс) 285, 298

Франциск I (король Франции) 20, 171

Фредегонда (королева) 28

Френч (маршал) 231, 247-248

Фрицш (Карл) 303

Фуке (Никола) 94

Хабер (доктор наук, профессор, Фриц) 229, 234–235, 239 Ханслиан (доктор) 229

Хейг (Александер, госсекретарь США) 276-277

Хейг (Дуглас, сэр) 250

Хейке (штандартенфюрер СС) 267

Хилперик I (король Суассона) 28

Хименес (кардинал) 221

Цезарь (Юлий) 122

Цезония 147

Цицерон 114, 121, 137–138, 152

Черчилль (Уинстон) 249

Шапелен (придворный врач Карла IX) 161

Шахразада 148

Шееле (X Вильгельм) 215

Штессель (В. Й) 277

Эвдемий (личный врач Ливии) 105, 123

Эвдемий (философ) 124 Эвридика 143

Эдуард Исповедник 82

Эйхман (Адольф) 297

Эскулап 123, 157, 163

Эсте (Альфонс д', герцог Феррары) 181

Эсте (д’, кардинал) 172

Юлий II (папа римский) 150, 180

Юлий III (то же) 161

Юлия (дочь Агриппы) 102-103

Юлия (дочь Августа) 102

Ярбука 63

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

акация (сок) 73

аконит 66, 167

аконитин 29–30

амбигуаска 50

амбра серая 66–67

амебы 7

алоэ 65–65, 70, 73

анакард 153

анаконда (см удавы) 15

анемон 31, 199

анис 155, 188, 189

анчарин 36

апельсин 158, 189

арменит 167–168

аспид 15, 18, 41, 167

атропин 53

аурипигмент 178, 183, 210, 215

ацетилхолин 6, 8, 17, 54, 273

базилик 73, 188

бактерии 6–8,18, 58, 284, 334

барбаско 50

барбинах 73

безвременник 146

безоар 157, 167

«белая звезда» (ядовитый газ) 259, 262–263, 265–268, 270

белена 73, 125, 144–145, 147, 149, 155, 172, 193, 199

белила свицовые 168

белладонна 144, 146, 148–149, 172–173, 193, 199

бензил (бромистый) 236

бешенство 158

боб калабарский 87

боб св Игнатия 36, 51

бобр 64, 67

боровик 110

бром 236, 242, 248

бромуксусный (эфир) 229, 244-245

бронза 168

бронхорасширяющие средства 322, 327

бруцин 35–36, 86, 222

бушмейстер (змея) 5, 15-16

бык 67, 77, 101, 135, 151, 195

валериана 140

венсенит 260

вератрин 30, 223, 229

вербена 116

верблюд 68

вино 71, 73, 94, 108, 125, 140–141, 145, 156–157, 159, 161, 164, 169 186, 189–190, 196

виперы 15

вишня 68, 129

волчий корень (аконит) 29–31, 35, 65, 74, 84, 109, 126, 140, 146 173, 183, 193

ворона 64, 188

выпот жировой (овечий) 69

гадюка 15, 17–18, 20, 23, 27, 45, 155, 167

гашиш 65, 67

геккон 64, 68

гексахлорофен 312

гнилостная (бацилла) 57

горечавка 156, 158

горчица 70, 189

гремучая змея 15-16

гуако 52

гунда 85

гусеница 8, 44

ДАС (микотоксин) 279

деготь 69

дейтерий 284

дигиталин 177, 220

диоксин 310–311, 313–315, 317, 319-320

дифенилхлорарсин 261, 270

дифосген 258

дракон 20

дурман 149, 172

душица 152

единорог 1559-162, 169

еж 7, 19

ехиднин 18

жаба 18–21, 44, 87, 151, 160, 194

жасмин 66

железо 64, 80–83, 143, 168

зарин (ядовитый газ) 273

заяц морской 100, 167, 169

зверобой 156

«зеленая звезда» (ядовитый газ) 270

«змеиные рожки» 159

змея 5–6, 9, 15–17, 19, 23, 35, 41, 44, 64–65, 71, 140, 151, 155–157, 167, 212, 214, 231

золотая фольга 166, 179

золото 40, 49, 120, 154, 161, 168, 179

известь 1416 1686 1736 192-193

изумруд 143, 157, 159

имбирь 36, 73

иссоп 189

ипох 35-36

иприт (ядовитый газ) 258, 270–273, 276, 282

кадмий (соли) 328

камфара 65–66, 69, 227

капсаицин 248

капуста савойская 73

каракурт 12-13

карамель 69

карбарил 321, 323, 326

кардамон 97

касса (растение и яд) 92

каутеры 192

кизельгур 303, 306

киноварь 65, 127, 178-179

киракагуэро 49

клевер 73

клещевина 73

клистир 21, 110, 126, 149, 169, 190–191, 193, 202-204

кобальт (соли) 179

кобра 15, 18-19

козелец испанский 73

коллонжит (см. фосген) 258

колхицин 221

конопля индийская 146

кориандр 188

корица 73, 189-190

корова 64, 68, 172, 320

кортизон 322

кошка 64, 104, 150, 213

крапива 52, 73

«красная звезда» (ядовитый газ) (см сероводород) 259

красный железняк 141

креозот 227

крокодил 65, 69, 71

крыса 57, 67, 151, 207–208, 213, 246, 266

ксилил (бромистый) 236

кунжутное масло 69

кураре 10, 37, 39, 41–45, 47–54

куриный помет 156

курица 51

куруру 44

кутровые 30, 34, 50

лаванда 190

лавр 70, 73, 114, 137, 151, 158, 190

ладан 116, 320

ласточка 65

леопард (желчь) 151, 159

лилейные (см. безвременник) 30

лимон 35, 73, 158–159, 189

лишайник 73

ложноножка 7

лук-порей 71

люизит (см. хлорвинилдихлорарсин) 261

лягушка 20, 50, 53, 57, 116

мазь волшебная 116, 173

майоран 73, 188-189

мак 73, 115, 147, 154

малминьят 12

мамба 17

мангуст 19

мандрагора 63, 67, 125, 145, 147, 149

манна св Николая 177

м’бунду 91-93

мед 72–73, 116, 130, 153, 158, 173

медь 64, 143, 147, 167–169, 179, 190

мелинит 244

мелисса 152

менингит 20

метилизоцианат (см МИК) 320–321, 323-324

метилртутные (соединения) 328

миндаль горький 173, 227

митридатово снадобье 141, 154

можжевельник 190

молоко 64, 72, 116, 155, 169

молочай 30–31, 65, 71, 156

морозник 27, 29–30, 65, 70, 115, 118, 146, 195, 224, 229

морская звезда 8

морфий 290

моча 14, 37, 67-69

муравей 33, 39, 41, 44, 52–53, 152

мускус 66–67, 159

муха 71, 301

мышь 65, 68, 70, 267, 316

мышь летучая 44, 64, 69, 150

мышьяк 19, 57, 69, 109–110, 113, 153, 156, 160, 168–169, 173, 177–179, 183, 192, 19-4-196, 203–204, 206–208, 210–218, 220–221, 248

мягкотелки 19, 21

навоз 27, 64, 67–68, 71

наперстянка 193

огуречный сок 159

оксимель 72

оленя хвост 159

олива (листья) 152

оливковое масло 71, 152, 155

опал 264

опий 35, 38, 70, 73, 125, 146–148, 153, 155

опопанакс 65, 70

осот молочайный 156

пасленовые 149, 172-173

паук 6, 9, 10–13, 15, 17–18, 22, 64, 160

паукообразные 9, 13

перепончатокрылые 19

перец 36, 39, 53, 71, 248

перец стручковый 50, 190

питон (см удавы) 15

повилика 73

полынь 140, 189, 196

«порошок наследников» 174, 194

Праффия камень 157

прижигательный камень 192

проказа 21, 148, 188-189

прыщи 194

пчела 12, 130

реальгар 167, 169

редис 67

резерпин 86

рецептор мембранный 6

рожа (болезнь) 20

роза 73, 116

розмарин 188-189

розовая вода 66, 69, 189

ромашка 69

ртуть 65, 109, 113, 167–168, 178, 328

рубин 143, 157

«рябь» в глазах 145

саламандра 20

салат-латук 73

сананоо 50

сандаловое дерево 92, 323

сардоническая (трава) 146, 167, 199

свинец 64, 143, 167-169

сепсис 8, 27, 57, 195

сера 68, 69, 115, 156, 178, 228

серебро 143, 192, 217

серебро «живое» (см ртуть) 168, 179

серная кислота 194, 215

серный дихлорэтил (см иприт) 271

сероводород 66, 248, 259–260, 270

сибирская язва 18, 280

сидр 72

скат электрический 20, 22, 44, 168, 189

скополамин 53, 288, 290

скорпион 6, 9, 10, 12, 14, 18, 20–21, 35, 64, 70, 151, 155–156, 160, 285

скрамасаксы 28

слоновая болезнь 21

«слоновая трава» 278

смола 32, 35, 38, 41, 45, 49, 60, 65, 69, 127, 190

спирт 183, 189, 192

спорынья 188

столбняк 8, 10, 19, 36, 54, 56-57

стиракс 69

стригмента 152-153

стрихнин 35–37, 53, 57, 86–87, 219, 222, 314

стрихнос 35–36, 48, 87

строфант 31–34, 87, 98-99

сулема 160, 168–169, 191-192

сургуч 157, 159

сурик 65, 127, 178

сурьма 169, 178, 213

табак 37, 41, 50, 219

табун (ядовитый газ) 273

тали 77–79, 89, 99

тангин 94–97, 99

тарантул 11–12, 21-22

Тикунас 41, 45, 49-50

тис 27

тиф 18, 102, 104, 122, 248, 301

тмин 73, 188

токсикодендрон 148

топаз 143, 157

«трава арбалетчиков» (hierba  de  ballesteros) 29, 224

трава оленья 27

трава «сладкая» 146

тритий 284

трихлорфеноксиуксусная (кислота) 310

трихотеценовые микотоксины 277, 279–280

тубокурарин 53

тыква 53, 79, 88–89, 91–94, 167

уабаин 34, 87

уабайя 31, 34

угарный газ (моноокись углерода) 290–291, 294, 299, 303

удавы 15

уж 15, 18

ужеобразные 15

уксус 72, 189-190

умла 55

упас-анчар 35–36, 47, 51

утконос 19

фиалковое (масло) 66, 69

физостигма ядовитая (см. боб калабарский) 87, 90, 99

фосген (ядовитый газ) 256–263, 265–267, 270, 324

фосфор 213, 249

фосфорилтиохолины (см. также У-газы) 274

фосфорорганические (соединения) 273, 276, 282

фузарии 277-279

хинин 44

хинное дерево 44

хлор 215, 227, 236, 248–250, 252–254, 256–259, 262–263, 269, 315

хлорвинилдихлорарсин 261

хлороформ 249, 304

хлорпикрин 260, 270

хрен 156

хризолит 143

хувья 48

цианат (цианид) 114

цианистоводородная (кислота) 260, 304, 306

цикламен 73

«циклон» 303, 305-306

цикута 155, 162-165

цикутин 162

цимбалярия 177

чабер садовый 116

чеснок 73, 156, 158, 188

членистоногие 6, 10, 13–14, 21

шалфей 73, 116, 152, 190

шафран 65–67, 70–71

шершень 65

шмель 12

щитомордники 15

эзерин 54, 86

«эйджент ориндж» 310–312

эндивий 73

эритрофлеин 87

этилен 272

этилиодоацетат 245

ярь-медянка 65, 69, 153, 168–169, 213

ящерица 18, 37, 68, 71

Aconitum napellus 29

Acqua toffana 177, 223

Antiaris toxicaria 37

Apium risus 199

Asa foetida 65, 68

Cervus megaceros 25

Clostridium 70

botulinum 8

pefringens 8

tetani 8

Delfinium staphisagria 193

Enula campana 156

Excecaria agallocha 57

Ficus toxicana 27

G-газы (см. табун, зарин, зоман) 273

Helenum 27

Mithridatia 140

Physostigma venenosum 90

Ranunculus asiaticus 66

Scodotis 140

Strophantus giganteus 37

Strychnos ignatii 36

Strychnos nux vomica 36

V-газы (см. фосфориптиохолины) 274, 284

Veratrum album (см. морозник белый) 30

Vince toxicum 156

Примечания

1

О животном мире (лат.).

2

Французское название Южного Вьетнама.(Примеч пер)

3

Великий первооткрыватель (исп.)

4

Праздник хувья (исп)

5

Лиана мавакуре (исп)

6

Добровольно (лат)

7

Доступная женщина (лат)

8

Посмертно (лат)

9

О камнях (лат)

10

Тайн (ит)

11

«Естественная магия» (лат)

12

Вода тоффан (ит)

13

«Или Цезарь, или ничего» (лат)

14

Да почиет с миром' (лат)

15

Тебя, Бога, [славим] (лат)

16

«Современная история» (лат)

17

«Помилуй мя» (лат)

18

Месье — титул старшего брата короля (Примеч пер)

19

Nieye по-испански значит «снег» (Примеч пер)

20

Здесь полицейский отряд (лат)

21

Трава арбалетчиков (исп)

22

«Ничейная» территория (англ)

23

Подлодками (нем.).

24

Во Франции синильную (цианистую) кислоту называют «прусской» (Примеч пер)

25

«Белая звезда» (англ)

26

Больно! Больно! (ял.)

Content

Жан де Малесси
История яда

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава I ЯДОВИТЫЙ БЕСТИАРИЙ

Глава II ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ЯДОВ

Глава III АДСКАЯ КУХНЯ ИБН ВАШЕЙ

Глава IV ПОСЛЕДНИЕ ОРДАЛИИ

Глава V РИМ — ГОРОД ОТРАВИТЕЛЕЙ

Глава VI МИТРИДАТ — НЕ ЦАРЬ, А ЯД

Глава VII ЯРМАРКА ЯДОВ

Глава VIII «ВОЗРОЖДЕННЫЕ» ЯДЫ

Глава IX МЕТАМОРФОЗЫ ЯДА

Глава X ПОЛЗУЧАЯ СМЕРТЬ

Глава XI У ВРАТ АДА

Глава XII ПО ТУ СТОРОНУ ЯДА

БУДУЩИЕ ЯДЫ ИЛИ БУДУЩЕЕ БЕЗ ЯДА?

БИБЛИОГРАФИЯ

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

Примечания