Лев Гурский

Корвус Коракс

© Leo Gursky, 2019

© «Время», 2019

* * *

Издательство не несет ответственности за беспочвенные фантазии автора.

Автор не несет ответственности за случайные совпадения имен и фамилий персонажей, а также названий городов, стран и континентов.

Таким образом, вся ответственность в полном объеме ложится на читателей этой книги.

Посвящается моей жене Лене.

Спасибо, что не боишься.

От автора

Представьте, что в 1876 году Александр Грэхем Белл не изобрел телефон. В 1877 году Томас Альва Эдисон так и не сумел записать человеческий голос. В 1895 году так и не состоялся первый киносеанс братьев Луи и Огюста Люмьер. В том же году ни Гульельмо Маркони, ни Александр Попов, ни многие другие не придумали беспроволочный телеграф. В 1923 году Владимир Зворыкин не подал патентную заявку на телевидение… Думаете, в XXI веке мир со столькими технологическими «не» сильно бы отличался от того, к которому все мы сегодня привыкли? Наверняка отличался бы. Но не уверен, что сильно…

Глава первая. Зайка в перьях

Сделаем глубокий вдох. Теперь выдох. У музыкальных магазинов – больших, малых или средних, как этот новый, на Охотном Ряду, – есть общая примета: все они воняют. Этот запашок, если постараться, можно перебить крепкими духами, но я не припомню, чтобы хозяева подобных заведений тратились на парфюм. Ну и не надо. Такие мелочи здорово облегчают мою работу.

«Иннокентий, не верь глазам своим, – говорит обычно мне шеф. – Верь носу. Из всех органов чувств его обмануть труднее всего».

Прежде чем нанести визит в свежеоткрытый магазинчик «Сиди и слушай», я вдумчиво обнюхал ближайшие к нему дворы. Не то, не то, опять не то… Секундочку! Вот здесь, похоже, оно самое. Умница нос не подвел. Метрах в пяти от витрины новой музыкальной лавки, между киоском «Роспечати» и полосатой будкой «Би-Лайма», обнаружилась малозаметная арка, прикрытая чугунным кружевом ворот. Замка на воротах не было, а запах, наоборот, был.

В сумрачном внутреннем дворике за аркой громоздились по углам десятки пустых фанерных ящиков без официальной таможенной маркировки – очень приметная тара. К здешнему запаху прибавились и сопутствующие звуки откуда-то сверху: шелест, щелчки, обрывки известных мелодий и неразборчивый, но явный вокал. Типичный склад пиратской аудиопродукции. С отдельным входом, он же аварийный выход. Что и требовалось доказать.

Я вновь вернулся на улицу, извлек из бокового кармана плаща заранее заготовленный карандаш и, воровато оглядевшись, поплотнее вбил его в пустую замковую скобу ворот. Для страховки. Дерево, понятно, не сталь, но всякого, кто пожелает сегодня вынести отсюда товар, такой фокус задержит минут на пятнадцать.

– Здрасьте! – сказал я, открывая дверь в магазин.

За овальным прилавком у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, скучал белобрысый продавец, по виду – мой ровесник. Он бросил на меня пристрелочный взгляд, не нашел во мне ничего сколько-нибудь достойного внимания и лениво процедил: «Здра…»

Эх, дилетант. И это называется конспирация? Оглянись, дурачок! Где твоя учтивость? Где непременная спутница бизнеса – маска фальшивой приветливости? Разве в твоей лавочке есть, кроме меня, другие посетители? Разве ты не должен сейчас вокруг меня хип-хоп отплясывать, лишь бы я хоть что-то здесь купил? Вместо этого у тебя, дружок, на лбу крупными буквами написано одно пожелание: ШЕЛ бы ТЫ ОТСЮДА! Ну-ну. Допустим, я не понимаю тонких намеков.

– Сольник Киркорова у вас почем? – бодрым тоном спросил я.

– Три пятьсот, – буркнул белобрысый.

– А чего ж так дорого? – разыграл я удивление.

– Потому. Что. Подарочное. Издание, – с недовольством чеканя каждое слово, ответил продавец. – Импортный. Носитель. Плюс. Дизайн. Футляра. От. Тёмы. Лебедева. Плюс. Кристаллы. Сваровски.

– Может, у вас есть то же самое… э-э-э… на наших носителях?

– Филиппа. Бедросовича. На. Отечественных. Не. Пишут. Фирма!

– Жа-а-а-аль, – протянул я. – На отечественных я бы, пожалуй, взял, причем не один, а мелким оптом, сразу десяток. В Жулебине у нас народ простой, за кристаллы и за Тёму платить не хотят…

В детстве пятилетний мальчик Кеша верил сказкам про единственное волшебное слово «пожалуйста». С годами приходят и новые знания. Теперь, когда мальчику уже двадцать пять, в запасе у него сразу несколько таких заветных слов. И «оптом» – важнейшее среди них.

Впервые за весь наш разговор в глазах продавца мелькнул проблеск интереса. Так-так-так, искру я заронил. Если действовать с умом, можно раздуть костерок. Я включил на полную мощь самую честную из своих улыбок. «С такой-то мимикой тебе, Иннокентий, надо было не к нам идти, а сразу в наперсточники, – говорит шеф в минуты раздражения. – Или строить финансовые пирамиды. Реальные, между прочим, бабки мог бы сейчас заколачивать шутя и играя».

– Десяток… десяток… – вслед за мной повторил белобрысый.

Я видел, как он колеблется. Открылись они только что – значит, новая клиентура нужна позарез. Но не с улицы же ее брать?

– А может, и больше, – продолжал я искушать белобрысого, – и намно-о-о-ого больше. Как договоримся с вашим главным. Музыкалка в Жулебине уходит неплохо, все зависит от начальной цены.

Продавец просверлил меня взглядом, в котором сомнения и согласия было пятьдесят на пятьдесят. Вот он, момент истины: сейчас меня либо к сердцу прижмут, либо на фиг пошлют. Ну же, выбирай сам. Давить я на тебя не стану – на первом этапе сильный нажим подозрителен. Но там, где наваливаться опасно, можно чуть-чуть, в одно касание, подтолкнуть. Без слов. Ответить на его взгляд улыбкой Хорошего Парня, Которому Можно Верить Запросто.

Чаши весов дрогнули. Продавец развернулся к лестнице, задрал голову – туда, где за перилами виднелась дверь, – и проорал:

– Дядь Жень! Тут человек пришел, Киркоровым интересуется!

Минуту-другую ничего не происходило. Но затем дверь все же приотворилась – ровно настолько, чтобы оттуда могла высунуться голова. Рыжая, лет пятидесяти, с большой центральной залысиной.

– В количестве? – спросила голова, рассматривая меня сверху.

Вместо ответа я показал ему две растопыренные ладони.

– Поднимайтесь ко мне, обсудим, – позволила рыжая голова.

Клюнуло! Первое собеседование и фейс-контроль я прошел и, стало быть, допущен к менеджеру. В такие минуты чувствуешь себя не скромным работником ФИАП, а почти самим великим асом Фишером.

От радости мне хотелось преодолеть лестницу в два прыжка. Но я сдержал себя и поднялся на третий этаж степенно, с достоинством оптовика, пускай и мелкого. Неподалеку от лестницы виднелась дверь без опознавательных знаков. Рыжий, распахнув ее, пригласил меня войти. На обстановке здесь явно сэкономили. Комната-коробка была оклеена дешевыми обоями василькового цвета и обставлена небогатой офисной мебелью: три шкафа, три стола и два стула. Один стол был завален пожелтевшими проспектами, два других занимали образцы товара – сплошь лицензионные.

Я, собственно, и не надеялся увидеть контрафакт сразу. Пока меня допустили не на склад, хотя и он, я чувствовал, находится где-то рядом, едва ли не через стенку. У всякой уважающей себя пещеры Али-Бабы есть предбанник – последний рубеж на пути к сокровищам.

Рыжий хранитель пещеры любезно указал мне на один из стульев. Сам же присел на край стола с образцами и представился:

– Евгений Петрович. Это для начала. На Петровича или дядю Женю буду отзываться, как только мы с тобой подружимся… Кстати, а у тебя, добрый молодец, есть какое-нибудь имя?

– Иннокентий Викторович, – в тон ему ответил я. Вместо Улыбки Хорошего Парня я уже приклеил к лицу Улыбку Взрослого Делового Человека. – Пока где-то так. Не знаю, как там насчет дружбы, но если сойдемся в цене, сможете называть меня просто Кэш.

Евгений Петрович, а в будущем дядя Женя, принял мое нахальство к сведению и сделал ответный ход: пододвинул ко мне все то же подарочное издание Киркорова, которое я заприметил еще внизу.

Носителем фонограммы был тут белоснежный австралийский какаду с кривым черным клювом, блестящими глазами навыкате и ярко-желтым хохолком. Внешне птица чем-то напоминала самого певца – когда бы Филипп Бедросович пожелал наконец объединить в один ансамбль строгий, без изысков, концертный фрак и раскрашенный панковый гребень на выбритой макушке. Для красавца попугая его клетка-дворец с позолоченными прутьями и крупной бижутерией по окружности донышка выглядела перебором. Будь домик поскромней, птица в нем смотрелась бы куда эффектней. Зря, по-моему, звезды шоу-бизнеса доверяют дизайн Тёме Лебедеву. Заказчики клюют на раскрученный бренд, а хитрый Тёма над ними прикалывается.

– Вот, пожалуйста, фирменная запись с концерта Филиппа в Доме Союзов. – Менеджер тряхнул остатком рыжих кудрей. – От «Мьюзик Рекордс», качество супер. Берешь десяток, уступаю по три двести.

Ага, прямо десяток у вас, так я и поверил! Даже если устроить тут грандиозный шмон силами спецназа и перетряхнуть все снизу доверху, импортных птичек с Киркоровым наверняка найдется не более трех экземпляров: один для витрины, один для прилавка и еще один, чтобы втереть очки налоговой. В России только очень крупные фирмы используют привозные болванки, и то для мизерных коллекционных тиражей. С каждой зарубежной птицы надо ведь еще отстегивать денежку и Ростаможне, и Ветнадзору, и Минкульту, и Никите Сергеичу. Так что массовые тиражи на импортных носителях пишут крайне редко – больно уж маржа смешная. Без левака производитель наварит пять копеек с рубля, а с леваком все пятьдесят. Ну и какой дурак откажется от сверхприбылей? Законопослушные торговцы музыкой – такая же абракадабра, как отрицательные числа. В школе мы их проходим, но в реальной жизни они не встречаются.

– Вы это серьезно? – спросил я, кивая на лицензионного какаду.

– А что? – Рыжий по-прежнему ломал комедию. Не все фигуры ритуального танца первого знакомства были пройдены. Я-то думал, что он сам сократит церемонию. Но раз нет, придется ему помочь.

– Был очень рад с вами поболтать, – объявил я и начал приподниматься. – Увы, мне пора. Извините, дела.

– Спокойнее, спокойнее. – Рыжий примирительным жестом усадил меня обратно. – Какая у нас нервная, однако, молодежь. Чуть что им не так, сразу на дыбы… Ты куда-то сильно торопишься?

– Двадцать первый век – век скоростей, Евгений Петрович, – напомнил я менеджеру. – Семь с половиной тысяч километров от Москвы до Нью-Йорка дирижабль «Андрей Рублев» пролетает всего за тридцать шесть часов. А я в вашем уважаемом магазине уже скоро полчаса, и мы с вами пока не сдвинулись ни на метр. Это обидно.

Рыжий менеджер глянул на меня испытующе. Я на него в ответ – честно-пречестно. Порядочная девушка, как известно, при первом свидании только присматривается и никогда не соглашается. Те же правила стараются соблюсти и торговцы пираткой: когда есть время прощупать незнакомого дилера, риск напороться на инспекцию уменьшается вдвое. С другой стороны, долго хранить крупную партию левака – тот еще геморрой. Во-первых, носители требуют ежедневного ухода. Во-вторых, шила в мешке не утаишь: либо стукнут прохожие, либо хакнут конкуренты. Место здесь людное, а нюх на свежий помет – не у меня одного. В магазине этом сторожа не держат, замки пустячные – такие даже я, если приспичит, вскрою без специальной отмычки… Короче, в тех случаях, когда новый дилер подозрений не вызывает, процедуру могут ужать. На это я и рассчитывал. Быстрота плюс обаяние – мой стиль.

– Ты, значит, хочешь прикупить Филиппа на родных болванках? – спросил у меня наконец рыжий менеджер.

– Именно так, Евгений Петрович, – ответил я. Лицо мое хранило невозмутимость, но душа пела. Процесс пошел, я в игре!

– Тогда тебе надо знать наши условия. Мы торгуем из расчета четыреста пятьдесят за птичку, стало быть, в количестве – по четыреста. Предоплата сто процентов. Вы берете у нас не меньше десяти и ставите у себя в розницу примерно по семьсот. Цену особо не задирайте. Дело, конечно, ваше, но товар подвиснет. Демпинговать не советую: вы на рынке не одни. Согласен?

– Очень заманчиво, дядя Женя, – сказал я. – Отпускная цена божеская, а с демпингом у нас строго, не волнуйтесь. Я готов взять партию хоть сейчас, налик есть. Дело за малым – надо проверить качество фонограммы. Как бы мне образец послушать?

До сих пор мы ходили у закона по краешку, но не переступали его. Разговоры ненаказуемы, зато живой образец – реальный шаг к криминалу. Однако сказавши «а», ты не можешь останавливаться на первой букве алфавита. К тому же состязание по гляделкам я могу выиграть даже у своего шефа, а здешнего перегляжу и подавно.

– Образец ему сразу… Ишь быстрый какой! – заворчал рыжий, но больше по инерции. – Ладно, жди, сейчас вынесу демоверсию.

Из нашей комнаты дядя Женя переместился в соседнюю. Хотя дверь он прикрыл плотно, на слышимость это не повлияло. Сперва до меня донеслись шум многих крыльев, карканье, похожее на старческий кашель, и скрежет когтей по металлу. Потом прорезался знакомый тенор, который с печальной хрипотцой сообщил о том, что у него устали ноги и что пока он сидит под деревом, играет на гитаре, а затем опять пойдет куда-то – влюбленный и безумно одинокий.

Мысленно я возликовал: весь товар прямо за стеночкой! Теперь бы еще узнать, сколько его там, – и можно раскрывать карты.

Через несколько минут дядя Женя возвратился с железной клеткой самого что ни на есть простецкого пошиба. Между этим решетчатым казематом из прутьев и позолоченным дворцом работы Арт. Лебедева сходства было не больше, чем между двумя жильцами клеток. Белый импортный носитель выглядел преуспевающим и довольным, а черный отечественный – грустным и неухоженным. Ворон был довольно скромного размера. Грязно-серое перышко в левом крыле носителя смахивало на неопрятную седину бомжа.

– Какой-то он мелкий и обшарпанный, – вслух пожаловался я. – Вся партия, что ли, такая? Тогда, может, скинете еще двадцаточку с клюва?

– Ну да, размечтался! – буркнул дядя Женя. – Больше никаких скидок, хорош. Все болванки в норме, тест-драйв прошли в штатном режиме. И вообще, я не понял: тебе саундтрек нужен или экстерьер?

– В идеале и то и другое бы не помешало, – вздохнул я, – но за четыреста рэ, догадываюсь, чудес не бывает. Давайте слушать.

Дядя Женя извлек из ящика стола двузубую вилку камертона и трижды, с интервалом в секунду, провел им по железным прутьям клетки ворона – дррыннь! тррыннь! бррыннь! После первого раза носитель встрепенулся, после второго тревожно завертел головой, а после третьего щелкнул клювом и начал, слегка заикаясь:

– П-предупреждение. Д-данная а-аудиопродукция я-является с-сертифицированной. В-все п-права з-защищены…

Каждая пиратская запись начинается с этого наглого вранья, которое раз за разом озвучивают сами производители контрафакта. Уловка гениальна по своей простоте. Несколько лживых фраз – и в законе пробита брешь: покупатель контрафакта перестает быть соучастником и тут же становится обманутым потребителем. Что характерно, обе стороны играют в одни ворота. Пиратка небрежно притворяется фирмой, а гражданин у лотка косит под простачка. Делает вид, гад, будто верит, что за бросовую цену получает легальный продукт. Разве он, гражданин, обязан разбираться в носителях? Попробуй, инспектор, придерись. Не лицензия? Ай-ай, какие жулики! Пойду ли с заявой в суд? Не-а, возиться неохота.

– Оболочку промотайте, – потребовал я, – и перейдем уже сразу к Филиппу. Какой там у него самый раскрученный хит? «Зайка»?

Память пернатых устроена так, что на нужную дорожку можно выйти сразу – или по названию песни, или по любому из ключевых слов. А если у тебя хороший слух, ты можешь просто насвистеть мелодию.

– Зай-ка, – произнес менеджер по слогам, наклоняясь к прутьям.

Ворон, который тем временем добрел уже до «о-ответственности з-за н-незаконное т-тиражирование», поперхнулся. Умолк, откашлялся, потоптался по клетке и завел голосом Киркорова:

– Зайка моя, я твой зайчик, ручка моя, я твой пальчик…

Судя по звуку, дорожку писали с качественной промокопии. Тембр был на уровне, низкие частоты проработаны на твердую четверочку.

– Недурно, – признал я, – а теперь чего-нибудь про любовь.

– Лю-бовь, – подсказал ворону дядя Женя.

– …любовь безумной птицей разобьет твое окно, – откликнулся носитель. Вид у него был недовольный, даже брезгливый. – Снова буду тебе сниться, буду сниться все равно, эх, все равно…

Вот почему наши певцы предпочитают импортные носители, думал я, глядя на ворона. Попугаи своим видом демонстрируют респект, а вороны – те наоборот. В их манерах поп-звездам чудится некий вызов. Хотя на самом деле птичкам пофигу, что именно запоминать и что исполнять. Мудреные тексты или простые – все усваиваются одинаково… но продаются, конечно, по-разному. Мне еще не встречались, например, пиратские записи аудиокниг. Ну, по крайней мере, книг для взрослых. То, что чуть сложнее Сергея Михалкова и Агнии Барто, массовым спросом у нас в стране не пользуется.

– Все, отключайте его, беру, – сказал я. – Пока десять, как договаривались, а вечером подгоню тачку побольше и возьму еще дважды по столько. Найдется к вечеру еще десятка два Филиппков?

Вопрос я задал самым небрежным тоном, на какой был способен.

– Найдется, без проблем, – успокоил менеджер. Обеими руками он приподнял воронью клетку-каземат и чуть встряхнул ее. Носитель, щелкнув клювом, умолк на середине слова «сердце». – Товар свеженький, только вчера завезли. Хоть сотню бери, хоть три…

С этой минуты можно было уже не шифроваться. Я сделал лицо кирпичом, вынул удостоверение и представился по форме:

– Иннокентий Ломов, Федеральная инспекция по авторским правам. Вы обвиняетесь в хранении и распространении контрафактной продукции. Выдадите ее добровольно или окажете сопротивление? Сопротивление, напоминаю, карается сроком до трех лет.

Пират пирату рознь. За время службы я успел привыкнуть к самым изощренным матюкам при исполнении. Были в моей практике и два случая небольшой потасовки с мелким членовредительством. Однако дядя Женя, надо отдать ему должное, оказался на высоте. Тратить силы на пустую брань и тем более на рукоприкладство он не стал, а первым делом накинулся на предъявленный документ: тщательно сравнил лицо с казенной литографией, деловито изучил подписи и, вооружившись лупой, проверил печать. Придраться было не к чему. Уж тут не подкопаешься, дорогуша, я теперь ученый. В самом начале моей работы один ловкач сумел меня отфутболить из-за чепухи – у нас в отделе кадров забыли продлить срок действия удостоверения.

– Ну ты орел, Иннокентий Ломов! – сказал он, возвращая мне документ. Даже через силу улыбнулся. – Подловил, как ребенка. А ведь у меня, ей-богу, сразу екнуло в желудке: больно уж рожица у тебя открытая. Не иначе, думаю, кидала. Я-то, грешным делом, больше боялся, что ты мне куклу всучишь вместо бабок, или будешь трясти липовой ксивой, или как-нибудь еще попробуешь развести на динамо… Но про то, что ты натуральный инспектор, – нет, врать не буду, сроду бы не догадался. Ладно, леший с тобой, сочиняй свой акт. Сопротивления не окажу, я ж не идиот.

Два листка акта выдачи с вложенным между ними листом копирки были у меня уже заготовлены. Я даже графы заранее заполнил на три четверти – оставалось только вписать имя злоумышленника и две строчки сведений о характере и количестве левака. После чего нарушитель конвенции должен был оставить внизу свое факсимиле, а я опечатать склад и отбить победную депешу в ФИАП. Работы минут на двадцать или от силы полчаса. Расчехлив новенький служебный «паркер», я приступил к самой приятной на сегодня церемонии.

– Мною… – начал я. – Диктуйте фамилию, имя, отчество…

– Шишкарев Евгений Петрович, – подсказал рыжий. Не так уж он, однако, был невозмутим, каким хотел показаться. Краем глаза я заметил, что пальцы менеджера нервно танцуют по столешнице и передвигают взад-вперед клетки с фирменными попугаями.

– Мною, Шишкаревым Евгением Петровичем, – я аккуратно вписал его данные, – в ходе проверки оптово-розничной торговой точки ООО «Сиди и слушай» была добровольно выдана инспектору ФИАП Ломову Иннокентию Викторовичу нелицензионная аудиопродукция в количестве… Вы ведь не отрицаете, что товар контрафактный?

– Не отрицаю, – уныло согласился со мной рыжий менеджер. Он машинально дрынькнул длинным ногтем вверх-вниз по прутьям клетки с образцом и пожаловался встрепенувшемуся ворону: – Эх, птица божия, сгорел я, как свечечка. Как свечка…

Отечественный носитель, вообразив, будто ему дана команда на исполнение, тотчас же отозвался на ключевое слово из репертуара Филиппа. И дисциплинированно гаркнул во все вороново горло:

– …свечка! Ты генерал, я погоны! Ты паровоз, я вагоны! Крестик ты мой, я твой нолик! Ты мой удав, я твой кролик! Ты побежишь, а я рядом! Ты украдешь, а я сяду!..

Никогда прежде я не слушал Киркорова на максимальной громкости – у меня аж уши заложило. Эффект от вокала оказался до того силен, что на складе через стенку проснулись, завозились, застонали и захлопали крыльями все прочие собратья по Филиппу. Мне почудилось, что там, за стеной пронесся мощный порыв ветра, от которого дружно зазвякали оконные стекла.

– Тихо! Цыц! – прикрикнул я на оглушительную птичку, призывая к порядку и носителя, и его владельца. – Евгений Петрович, гражданин Шишкарев, отключите фонограмму! Ну! Если вместо вас это сделаю я, придется вписать в акт строчку о саботаже. Хотите?

Гражданин Шишкарев опять встряхнул клетку с вороном, и тот, к моему облегчению, прекратил пытку «Зайкой». Я опять мог вернуться к служебным обязанностям. На чем же я остановился? Как голова трещит! А, вижу, третья строка сверху не заполнена.

– Значит, контрафактный товар в количестве… – Я сделал паузу, ожидая немедленной подсказки. – Ну? Сколько их у вас?

– Сколько? Их? – переспросил рыжий менеджер, к чему-то напряженно прислушиваясь. – Не понял: сколько чего?

– Ну не пирожков же с капустой! – рассердился я. – Носителей, разумеется. Мне нужно точное количество экземпляров. У меня в руках стандартная форма акта, и вам уж она наверняка знакома. Вот, третья строка сверху. Повторяю еще раз: сколько у вас контрафактных записей? Или мне самому пойти пересчитать?

– Прости, задумался о своем, – сказал рыжий. И вдруг ни с того ни с сего хихикнул. – Так ты хочешь знать, сколько штук? Ставь в графе единицу, а рядом прописью – «один экземпляр».

– Сколько-сколько-сколько? – Мне показалось, что я ослышался.

– Один! – с удовольствием повторил менеджер, указывая пальцем на грустного ворона в клетке. – И он, как видишь, перед тобой. Чистосердечно признаюсь, да, ошибочка вышла, один экземпляр контрафакта случайно затесался. Это, насколько я знаю, мелкое административное правонарушение. Штраф до двухсот рублей…

– Что значит «один»? – Я даже ошалел от такой внезапной и, главное, немотивированной наглости дяди Жени. Ведь еще минуту назад рыжий был покладистым и пушистым. Мозги у него, что ли, заклинило от огорчения? – Гражданин Шишкарев, вы меня тут за дурачка не держите. Мы только что говорили о партии товара…

– Так это… – развел руками гражданин Шишкарев. – Ну типа пошутил я. Чувство юмора у меня безобразное, факт. Вижу, паренек пришел за болванками, вот я и решил тебя чуток разыграть. Я ж не знал тогда, что ты из ФИАП. Иначе бы ни за что не осмелился…

– А ну бросьте придуриваться! – одернул я рыжего. – Не усугубляйте вины. Я посчитал пустую тару у вас во дворе. По самым грубым прикидкам, контрафакта здесь тысяч на двести, а это уже считается «в особо крупных», имейте в виду… И кстати, вынести со склада ничего не удастся. У меня все под контролем.

– Уважаемый Иннокентий Викторович, ты глубоко ошибаешься, – вкрадчивым голосом произнес рыжий. – Никто ничего никуда не выносит. Потому что, извини, выносить не-че-го. Кто эти ящики внизу оставил, я без понятия – у нас там ворота не запираются. А что касается склада, то, кроме фирменных образцов и вот этого случайного экземпляра, ничего другого мы не держим. Новый товар не подвезли. Не веришь, сам осмотри складское помещение. Прошу!

Менеджер гостеприимно распахнул дверь в соседнюю комнату.

Что за наваждение! Я протер глаза. Птичий запах по комнате еще витал, но товара уже не было. Никакого! Все четыре окна во двор были распахнуты настежь, и так же были распахнуты не меньше четырехсот клеток-боксов, выстроенных возле окон амфитеатром, в несколько ярусов. Приглядевшись, я заметил на полу и на подоконнике несколько черных перьев. Ну и дела! У моих друзей, братьев-близнецов Эрика и Эдика Бестужевых, в прошлом штатных иллюзионистов «Росгосцирка», а ныне истопников в главном здании ФИАП, был коронный трюк с появлением четырех голубей из пустой шляпы. Однако фокус с мгновенным исчезновением трех сотен вещественных доказательств, я думаю, даже им не под силу…

– Черт, черт, как вы это сделали?!

– Двадцать первый век, милый мальчик, – самодовольно произнес рыжий, – это век не только скоростей, но и электричества. Есть такая штука – электромеханическое реле. Если предположить… ну теоретически… что в той комнате, где мы беседовали, спрятана некая тревожная кнопка, а все клетки на складе оборудованы несложными реле, то после нажатия кнопки все дверцы открываются, а их донышки – тут пластинки, видишь? – начинают слегка вибрировать. Птицам… если бы они, повторяю, в клетках были, хотя их, сам понимаешь, там не было… так вот, им ничего не остается, как вылететь в окна. То есть контрафакта в особо крупных нет. И статьи тоже нет. Давай я подпишу акт…

Я тупо повертел в руках бесполезную бумажку, порвал ее в мелкие клочья, а клочья высыпал под ноги коварной сволочи гражданину Шишкареву Е Пэ. Предъявлять в инспекцию единичный экземпляр пиратского носителя – значит, выставить себя на посмешище.

– Было приятно познакомиться, – сказал Евгений Петрович с легкой, почти дружелюбной издевкой в голосе. – Нет, правда приятно. Такой целеустремленный, такой решительный молодой инспектор… Вот только уже не такой уверенный в себе, как раньше.

Должно быть, я потерял контроль над лицом и действительно выглядел как первоклассник, который обкакался на уроке пения.

Менеджер прошел мимо меня обратно в комнату для переговоров и вернулся оттуда с вороном-носителем в руках – уже без клетки.

– Хочешь забрать на память? Да? Нет? Ладно, молчание – знак несогласия. – Рыжий опустил птицу на подоконник.

Ворон, не очень довольный обретенной свободой, немного подумал, стукнул разок-другой клювом о дерево рамы, но потом все-таки решился. Он с усилием взмахнул крыльями и вылетел из окна.

– Прощай! – Дядя Женя помахал вслед упорхнувшему контрафакту. – К тебе, Ломов, это тоже относится. Не смею далее задерживать.

– Я вернусь, – мрачно пообещал я.

– Да пожалуйста, – ухмыльнулся рыжий менеджер. – Мы живем в свободной стране. Как покупатель ты имеешь право приходить в торговый зал на первом этаже хоть каждый день. С девяти до пяти, кроме субботы и воскресенья. Но как инспектора я жду тебя не раньше, чем через четыре месяца. Ты же знаешь правила…

По закону ФИАП могла проверять торговую точку трижды в год – и первый раз я, дурак, блестяще профукал. Вообразил, что загнал нарушителя в ловушку, и не заметил, как сам туда угодил. Пустые клетки, шум, помет, запахи и подозрения к делу не пришьешь.

Мысленно ругая себя всеми словами, какие мог придумать, я вышел из магазина и сразу увидел на тротуаре контрафактный экземпляр.

Тот самый злополучный ворон с серым перышком в крыле топтался у входа и угрюмо долбил клювом асфальт. Наверное, из-за своего почтенного возраста носитель фонограммы держался в воздухе уже не очень хорошо. Из двора-то он вылететь сумел, но сил хватило ненадолго, поэтому приземлился он неподалеку. Если его оставить тут, им полакомятся уличные кошки. И кто, скажите, будет виновен в этой насильственной смерти? Инспектор Иннокентий Ломов.

– Плохо твое дело, – сказал я, наклоняясь к птице. – Ой как плохо…

Поймав ключевое слово, ворон поддакнул киркоровским баритоном:

– …плохо сплю, потому что я тебя люблю, потому что я давно тебя люблю…

– Не подлизывайся ко мне. – Я поднял ворона с земли и посадил на плечо. Носитель тотчас же уцепился когтями за мой воротник. – Все ты врешь, никто меня сегодня не любит. Поехали-ка домой.

Глава вторая. Палимпсест

В разные времена эта кооперативная квартира на Менделеевской становилась то плохой, то хорошей, то снова плохой, и будь я не жильцом, а маклером, давно бы спятил от резкого перепада цен.

Пока у нас годами текла крыша и не работал лифт, впавший в кому до моего рождения, еще при генсеке Черненко, наш девятый этаж считался неудобным и непрестижным. Когда мне исполнилось двенадцать, здешний ЖЭК каким-то чудом напряг наличные финансы и полностью перекрыл всю крышу металлочерепицей. Обалдев от такого немыслимого счастья, пайщики кооператива солидарно скинулись на швейцарские подъемники от фирмы Schindler. Вскоре все осознали, в каком выигрыше последний этаж: атмосфера наверху не в пример чище, уличного шума не слышно, да и крылатой почте к нам удобнее залетать, не путаясь в гроздьях электропроводки. Я даже мог бы, скажем, парковать у своего балкона личный прогулочный дирижабль – если бы эта игрушка миллиардеров у меня, допустим, была.

Несколько лет подряд я ловил кайф, воображая себя чуть ли не жителем элитного пентхауса. Но за полгода до моих выпускных экзаменов голубиный пейджинг стал стремительно выходить из моды, а мировое увлечение домашними трубами докатилось наконец и до Москвы. Сразу же оказалось, что из-за каких-то технологических заморочек именно в нашем микрорайоне «Би-Лайм» не сможет держать одинаковое давление воздуха на всех уровнях, поэтому до верхних этажей моего дома эсэмэски будут доходить раза в три медленнее, чем до нижних. Для Кеши Ломова эта новость означала только одно: из крутого царя горы он опять превратился в незадачливое чмо…

Тут в мои тягостные детские воспоминания своевольно вмешался контрафактный ворон. Он заворочался у меня на плече и нетерпеливо защелкал клювом.

– Имей совесть! – строго одернул я обнаглевшего носителя. – Помни, ты взят из милости, никакие гражданские права и свободы тебе не положены в принципе. Еще раз посмеешь нацелиться на мое ухо, и о кормежке можешь забыть надолго. Усек, пернатый?

Ворон смиренно каркнул, отодвигая клюв на безопасное расстояние.

– Ну то-то же, – сказал я. – Ладно, я пошутил, голодным тебя никто не оставит. Потерпи, мы почти доехали. Если лифт не застрянет.

Лифт не подвел. Давно рассохшаяся «шиндлеровская» кабина, скрипя тросами, вознесла меня на девятый. Спустя несколько минут я уже раскладывал по местам вещи в прихожей. Ключи от квартиры – на крючок, ботинки – на коврик, счета за свет-газ-воду-телеграф – на гвоздик, свежие газеты – на этажерку, а носителя… куда бы мне тебя пристроить? Ты ведь не думаешь провести всю оставшуюся жизнь у меня на плече? Кешина доброта не беспредельна. Будь доволен, что тебе сейчас подадут роскошный обед из трех блюд.

Зайдя на кухню, я прежде всего налил гостю воды в банку из-под томатного соуса. Потом открыл дверцу холодильника и задумался. Выбор был, собственно, небогат: либо убитая в хлам пшенная каша, либо обледенелый труп колбасной нарезки. И поскольку каша уже заметно попахивает, а колбаса еще молодцом, выбора нет вообще. Человеку в конце концов тоже свойственно чем-то питаться.

– Пшенка как аперитив, пшенка на первое, пшенка на второе, – объявил я носителю его меню. – Извини, это все, чем богаты. Хотя нет, погоди-ка! Тебе сказочно повезло, я вижу бонус…

За неприкосновенную банку рижских шпрот закатилось яйцо с бледным чернильным штампом на боку. Судя по дате, снести его успел бы еще какой-нибудь мелкий динозавр. Однако ворон – потребитель не капризный. Срок годности продукта ему до фонаря.

При виде еды носитель возбужденно каркнул и забил крыльями. Он еле дождался, пока я раскокаю яйцо в его кашу, все перемешаю и поставлю тарелку вместе с банкой на подоконник, а затем спикировал с моего плеча и снайперски точно приземлился в зазоре между едой и водой, – чтобы сразу трескать и запивать.

На сегодня ему хватит, прикинул я, но дальше одной пшенкой не отделаться. Отечественных носителей надо подкармливать фруктами и орехами. Хотя у дяди Жени на складе вряд ли соблюдался этот рацион. Шоу-бизнес беспощаден: полноценное питание доступно только дорогим болванкам. Если за тебя дают меньше двух тысяч, твой прожиточный максимум – три вяленых дождевых червя в сутки.

Улучив момент, когда ворон, занятый кашей, отвернется от холодильника, я припрятал колбасу в недрах мини-бара. Как только еда немного оттает, инспектор Ломов обязательно вернется к ней.

Под деловитый стук клюва о тарелку я наконец освободился от плаща и переоделся в футболку с трехцветным Газмановым и домашние треники, уютно растянутые на коленках. Мне полагалось бы уже сидеть за «ремингтоном», строча покаянный рапорт шефу, но эту неприятную процедуру я, как мог, старался оттянуть. Куда торопиться? Навстречу выволочке? Мне не к спеху. Раз я сегодня проворонил удачу, лишние полчаса ничего не изменят.

Погляжу-ка я лучше почту. Пока хитрый рыжий менеджер втирал мне очки, водил за нос и вешал лапшу, телеграф мог принести что-нибудь очень важное, отчего моя жизнь преобразится навсегда. Например, такое: «ГОСПОДИН ЛОМОВ ВСКЛ ИНЮРКОЛЛЕГИЯ ПРИСКОРБИЕМ ИЗВЕЩАЕТ КОНЧИНЕ ВСЛЕДСТВИЕ ЛЮМБАГО ВАШЕГО ТРОЮРОДНОГО ПРАДЕДА ДЖЕЙМСА ЛОМОУ ЗПТ АВСТРАЛИЯ ТЧК ЗАКОНУ НАСЛЕДОВАНИИ ВЫ ПОЛУЧИТЕ 80 ПРОЦЕНТОВ СТРАУСОВОДЧЕСКОГО БИЗНЕСА ЗПТ СУММА КАПИТАЛИЗАЦИИ СОСТАВЛЯЕТ…» Жаль, нет у меня за кордоном никакой родни – ни мертвой, ни живой, ни полуживой. Мой молдавский дядя Костя с наследственным циррозом печени, сами понимаете, не в счет.

Почты успело набежать уже метра три. Я взялся просматривать ленту с хвоста и первым делом наткнулся на срочное сообщение. Начиналось оно словами: «ИННОКЕНТИЙ ЛОМОВ ВСКЛ ПОЗДРАВЛЯЕМ ЮБИЛЕЕМ…» Что за бредни? Двадцатипятилетие я отметил полгода назад, а других дат в ближайшую пятилетку у меня не предвидится. Заинтригованный, я продолжил чтение: «…ЮБИЛЕЕМ ГТК РОССИЙСКИЙ ТЕЛЕГРАФ ВСКЛ НАША КОМПАНИЯ 200 ЛЕТ РЫНКЕ УСЛУГ СВЯЗИ…» Ах заразы! Я им отдаю за трафик четверть жалованья, и они меня поздравляют со своим юбилеем за мои же деньги! Ну не гады?

Оторвав спам, я сердито смял ленту в комок и смахнул его в корзину для почтового мусора. После чего уткнулся глазами в следующую телеграмму. «ИННОКЕНТИЙ ЛОМОВ ВСКЛ ПОЗДРАВЛЯЕМ ЮБИЛЕЕМ…» Тьфу ты черт, неужели опять то же самое? «ИННОКЕНТИЙ ЛОМОВ ВСКЛ…» Отрываем – и в корзину! «ИННОКЕНТИЙ… ИННОКЕНТИЙ… ИННОКЕНТИЙ…» В мусор, в мусор, в мусор!

После двенадцатого по счету «Иннокентия» мне стало ясно, что сегодня мне, помимо мусора, ничего не светит. Брезгливо взяв за хвост остатки бумажной змеи, я занес ее над корзиной и разжал пальцы. С тихим шуршанием спам улетел туда, где ему самое место.

Вот ведь свинство, подумал я сердито. Или даже диверсия. Что, если в «Российском телеграфе» на этой рассылке сидит шпион «Би-Лайма» и злит пользователя нарочно, с тайной целью? Человек у аппарата помучается-помучается с этой макулатурой – а там, глядишь, плюнет и снесет домашнюю телеграфную бандуру в темный чулан. И заведет себе новенькую трубу пневмопочты.

Понятно, что Срочные Местные Сообщения на самом деле не такие уж и срочные: в час пик они отстают от телеграфа. Зато они дешевле. Зато они без спама. Зато, кроме писем, можно пересылать и мелкие вещицы. Причем не только из дома или конторы, а практически из любой точки города – отовсюду, где есть уличная полосатая будка. Телеграмму твою почтовики могут затерять, но эсэмэска-то никуда не денется. Двадцать первый век – сервис и прогресс…

Однако, Кеша, пора бы тебе заняться рапортом. Служба есть служба. Горестно вздохнув, я двинулся к «ремингтону» – но не прямой дорогой, а почему-то извилистым путем, мимо этажерки, где лежали газеты. И по дороге сам себя уговорил: ничего страшного не будет, если я отсрочу покаяние еще минут на двадцать. Другого случая полистать прессу мне сегодня может и не представиться.

На работе я обычно выклянчивал у секретарши шефа «Российский репортер», «Окна», «Известия», «Курьер» и штук пять таблоидов, так что на дом мне приходили всего две газеты – «Московский листок» и «Новый Коммерсант». Одна для работы, другая для тонуса. Первая хоть и была, на мой вкус, чересчур развязной и попсовой, помогала мне отслеживать новости из жизни кормильцев и главных подопечных нашей ФИАП. Вторая часто злила меня непомерным ехидством, но при этом не давала расслабляться. Страховала от того, что покойный папочка называл внутренним дураком.

Сначала я, как водится, развернул «Листок»: итак, что у нас происходит в гламуре? Вроде бы особых встрясок и цунами нет, обычная позолоченная дребедень, слухи и пиар. Говорят, будто Тарзан женится на Варум, Наташа Королева выходит за Шнура, Земфира делит с Таблеточкой совместно нажитое имущество, а два хоровых коллектива, «Кручина» и «Потешка», уже официально объявили, что сливаются в один – «Кручина-ипотешка». Русский рок опять умер, Титомир опять воскрес – теперь в составе группы «Пипл и алмаз». При контрольном осмотре зала ДК «Локомотив» за час до концерта Бориса Моисеева служебные собаки обнаружили в стенных нишах по обе стороны от сцены двух нелегальных носителей. Если бы план сработал, упущенная выгода составила бы свыше пяти миллионов рублей… Как же, «нелегальных», усмехнулся я про себя, рассказывайте сказки кому другому. Не такой уж Моисеев суперстар, чтобы затевать ради него возню со стереозаписью. Пираты не идиоты. Суеты здесь больше, чем прибыли. Бьюсь об заклад, сам же Боря втихаря и припрятал птичек, чтобы нагреть своего продюсера. Знаем мы эти игры, не первый раз…

Главная культурная новость – на неопределенный срок отодвинули премьеру оперы «Иван Сусанин» в Камерном театре, а режиссера Мефодия Златогорова закрыли в СИЗО за попытку возбуждения ненависти к социальной группе «польские интервенты». С той же формулировкой чуть было не посадили и композитора, но в Следкоме нашелся один знаток музыки, который объяснил коллегам: мол, при всем желании запереть Михаила Ивановича Глинку уже нет физической возможности. Автор публикации осторожно интересовался, не связана ли эта новость с предстоящим визитом в Москву президента Польши Войцеха Дудони, а официальные лица, как и положено, не комментировали никак.

Мир авторских прав тоже особыми катаклизмами не баловал: так, мелкие пакости. В кампанию «Дожмем Макара!» включилось, увы, и мое ведомство, обвинившее Андрея Вадимовича в контрафакте: мол, за название своей группы он должен был еще в допотопные времена заплатить отступные наследникам писателя Герберта Уэллса. А раз он не заплатил, то бренд «Машина времени» у него официально отбирается. «Ну и подавитесь, – будто бы сказал на это Макар, выйдя из здания Краснопресненского суда и хряснув гитарой о колено. – Не больно-то и хотелось». А через сутки объявил о ребрендинге и переименовал своих ветеранов в «Хронометр»…

Я подумал, что защита копирайта как-то незаметно стала выгодным бизнесом. Скоро на работу к нам в ФИАП будет так же сложно устроиться, как на таможню. Еще три года назад мы сидели на госбюджете, и вот теперь наш премиальный фонд уже на две трети состоит из отчислений от штрафов, пеней и выплат РАО. Покойные Ленин, Маркс и Элвис по всему миру гребут такие бабки, какие им при жизни и не снились. Арбитражи завалены исками, все судятся со всеми, тяжбы выходят на межгосударственный уровень. У Греции с Македонией чуть до разрыва дипотношений не дошло из-за прав на бренд «Александр Македонский». Окажись сегодня среди нас та знаменитая евангельская четверка, авторы-апостолы легко бы отжали с издательств кругленькую сумму за контрафактные тиражи Нового Завета – если бы, конечно, до того насмерть не переругались между собой, выясняя, кто что у кого списал, чья версия круче и, главное, кому из них четверых по закону дозволено подписать эксклюзивный договор с серией «ЖЗЛ»…

Сбросив на пол надоевший «Листок», я занялся газетой для умных.

Вчерашний день прошел в стране и мире скучно: стихийных бедствий и терактов не случилось. Ни один танкер не затонул, ни один дирижабль не навернулся, ни один альпинист не угодил под лавину. И даже небольшой потоп в подвале Российского государственного архива удалось ликвидировать без жертв и разрушений.

Тишь да гладь. Скандалы – и те предсказуемы. Официальный Киев опять обратился в Страсбургский суд с иском, требуя наказать спикера МИД России Марину Архарову за три нецензурных слова в докладе «Укронацизм – угроза миру и прогрессу», произнесенном на конференции в Тегеране; анонимный источник в российском МИДе, не балуя разнообразием, выступил с дежурным разъяснением: поскольку-де в России цензура запрещена, то само понятие «нецензурный» лишено юридического смысла…

Что еще? Роскомнадзор в очередной раз наложил временный запрет на столичный блог оппозиционера Андрея Наждачного. По закону о СМИ нельзя просто сдирать личные дацзыбао граждан с оплаченного ими стенда на Пушке, зато их можно элементарно заслонить. Вчера приставы подогнали к стене щитовую тележку и перекрыли обзор речным пейзажем (голубое небо, желтое солнце, зеленая вода) два на три метра. Теперь и к блогу не подобраться, и комментов не оставить. А попробуешь тронуть пейзаж, сразу выяснится, что эта мазня – культурная ценность, и тебе же впаяют за порчу госимущества. Мелким шрифтом газета напоминала, что летучий аудиоблог оппозиционера для полиции по-прежнему труднодоступен: только в Москве и Московской области сторонники Наждачного собрали по подписке деньги на еще четыре сотни фирменных носителей – и попробуй-ка всех вылови!

Тем временем со стапелей в Северодвинске сошел новый грузовой цеппелин. Точнее, он сошел бы месяцем раньше, в середине апреля, но дело застопорилось из-за названия. В проект одинаково вложились мэрия Москвы и правительство Татарии, так что когда столичный мэр Модест Масянин решил назвать воздушное судно «Дмитрий Донской», в Казани заартачились и выдвинули встречное предложение – «Хан Тохтамыш». Федеральному центру в лице премьера Михеева пришлось вмешаться и продавить компромиссный вариант – «Николай Коперник». В конце концов, с тем, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, никто не спорил.

Половина первой полосы «Нового Коммерсанта» была отдана под выступление президентского советника по нацбезопасности Ростислава Рыбина на всероссийском слете учителей. Саму пространную речь печатали в пересказе, а смысл ее прочитывался уже в трех начальных абзацах: чиновник опять бодался с техническим прогрессом. В третье тысячелетие, доказывал Рыбин, страна входит слишком уж поспешно, и граждане, особенно молодые, к этим темпам не готовы. Шариковые ручки уродуют почерк, арифмометры отбивают охоту учить таблицу умножения, пневмопочта провоцирует лень и приводит к инфарктам, дизели грозят глухотой, электроплиты чреваты бытовым травматизмом, фастфуды вызывают ожирение, а также диарею и утрату национальной самобытности. И все, вместе взятое, сильно бьет по обороноспособности, которая в условиях экономического кризиса и американских санкций и без того оставляет желать сами знаете чего.

Публикацию сопровождал краткий комментарий журналиста Акима Каретникова, исполненный глумливого сочувствия к президентскому советнику. Выходило, что все беды, упомянутые в выступлении, должны обрушиться на самого оратора: дача в Истринском районе оборудована и пневмопочтой, и двумя аварийными дизелями. В его кабинете имеются электрокамин, тостер и даже американская электрическая счетная машинка – раза в три шустрее нашей механической. Даже внутри корпуса рыбинского «паркера», чернильного на вид, спрятан стерженек шариковой ручки, а в сигаретных пачках с надписью «Прима» – британский «Данхилл», дорогущий сорт!

Хихикнув про себя, я подумал: ну красавчик! И как он это раскопал? Под кроватью, что ли, притаился? Под окнами дежурил с полевым биноклем? Или прятался в стенной нише, как попугаи у Моисеева?

Мне, как и журналисту «НК», тоже не нравился Рыбин. Он даже здесь, на литографии в газете, выглядел неприятно: белесая шевелюра, маленькие глазки и квадратная морда утюгом. Если бы сбылись мечты этого деревенского выскочки, мы бы ходили в лаптях, брились бы серпами и говорили «надысь». Будь моя воля, я бы тихо задвинул куда-нибудь поглубже выдвиженца Рыбина и дал бы больше полномочий прогрессисту Владлену Сверчкову – еще одному президентскому советнику, по той же самой безопасности. В отличие от Рыбина Сверчков сегодня немного в тени. То есть во власти и при должности, но как бы не в фаворе…

Портрет второго советника, элегантного брюнета с усиками и в тонких очках, был напечатан на той же странице, и Каретников под конец статьи тоже пускался в рассуждения об этих двух персонажах. Будто бы Рыбин и Сверчков – лютые конкуренты и поэтому все время грызутся друг с другом под ковром, а Кремль их нарочно тасует в связи с международной обстановкой. Когда потепление с Европой, достают из-под ковра Владлена во фраке и с бабочкой. Когда же (как сейчас) мы показываем Европе тыл, выпускают Ростика в армяке.

Статьи Каретникова мелькали в газете по нескольку раз в неделю, но их автора я никогда не видел – ни живьем, ни на литографии. Может, человека с такой фамилией и вовсе нет, а вместо него у «НК» целая обойма одинаково зубастых журналюг? Запас остроумия у каждого собственный, но псевдоним на всех один.

Я долистал до страницы о бизнесе и уже изготовился читать статью о сегодняшнем форуме по экономике и о том, кто из наших магнатов будет выступать, но не успел: на кухне что-то упало и с пронзительным звоном рассыпалось на мелкие стекляшки, а из кухонной двери вылетела и пронеслась надо мной на бреющем черная тень. Бац! – прямо в центр газетного листа, между портретами Абрамовича и Костанжогло, жирно впечатался колбасный овал. Сам возмутитель спокойствия, пометавшись под потолком, уцепился когтями за багет и затаился в складках штор.

То-то я давно не слышал стука клюва о тарелку! Надо ведь было догадаться: тишина эта неспроста. Носитель, оказывается, давно умял свою пшенку и, не удовлетворившись ею, захотел продолжения обеда. Летучий засранец выследил колбасу, которую я спрятал в мини-баре, но прикончить ее по-тихому не удалось. Ловкости не хватило прошмыгнуть между бутылками без шума.

– Ну ты и вреди-и-и-итель… – протянул я вслух.

Запасы спиртного и съестного у меня равновелики, то есть равно ничтожны. Бутылки в мини-баре в основном пусты и стоят для антуража. Чего мне жаль, так это рома «Бакарди», припасенного для коктейля: все сто граммов экзотики разлетелись по кухонному кафелю вперемешку с осколками стеклотары. Вместе с остатками кубинского рома утекли и надежды на грядущую порцию «Мохито». Хотя, по правде говоря, лайма и мяты у меня дома тоже нет… как, впрочем, и обычной еды. Шпроты не в счет. Покупка пирожков в подземном переходе опять становится неизбежностью.

Следующие четверть часа я уныло провозился с веником, совком и тряпкой, очищая кухню от мелких и мельчайших осколков. И, пока убирал, мысленно проигрывал разные способы воспитания носителя. Никаких ему поблажек, буду внедрять суровый метод Макаренко. Раньше я готов был произвести раскопки в чулане и извлечь клетку сорок на семьдесят, где до позапрошлого года жил кенар Гарри, но теперь решил потомить ворона в карцере вдвое меньшего размера. Пусть проникнется чувством вины, это полезно. Придется, правда, на некоторый срок ущемить интересы обоих моих скворцов. Фридриха временно пересажу к Карлу, а в клетку Фридриха запру гостя.

Так я и сделал. Но всех последствий учесть не мог. Два моих домашних скворца, подвергшихся уплотнению за чужие грехи, оскорбленно затрещали вдвоем на птичьем языке. Как выяснилось чуть позже, это было лишь началом акции гражданского протеста, увертюрой, легкой артподготовкой. Потому что едва я впихнул нарушителя в освободившуюся клетку, Фридрих с Карлом подняли в унисон оглушительный стрекот невиданной силы. Скворцов обычно не используют для записи хеви-метала – дыхалка слабая, связки бедноваты, – но эти двое могли бы, пожалуй, вытянуть даже пару хардроковых композиций Sсorpions. Казалось, крикучих ревнивцев у меня не двое, а по меньшей мере штук пятьдесят одновременно.

Такой резкой обструкции от Карла с Фридрихом не ожидал ни я, ни тем более ворон. И без того деморализованный, он запаниковал. Ответно каркнул, забился о прутья, а потом сделал отчаянную попытку высунуть клюв наружу и ухватить меня за палец. Палец-то я, положим, успел отдернуть, но саму клетку не удержал.

Птичий карцер выскользнул у меня из рук, стукнулся об пол ребром круглого деревянного донышка, заваливаясь набок. Прутья скрежетнули по гладкому паркету. Стальной решетчатый футляр с пленным носителем внутри шумно прокатился по комнате вдоль всего плинтуса, врезался в ножку стула, изменил траекторию, отскочил в сторону книжного шкафа и застрял глубоко под ним. Когда я с третьей попытки сумел-таки извлечь пыльную клетку при помощи швабры, ворон выглядел жалкой кучкой взъерошенных перьев. Засунув голову под крыло, он пребывал в прострации: начисто игнорировал меня, скворцов-бузотеров, а заодно и весь окружающий мир.

Карл с Фридрихом, умолкнув, виновато переглядывались. Парни они, в общем, не вредные. Легкая победа их не обрадовала.

– Эх, мелочь пернатая! – обратился я к скворцам. – Где ваше гостеприимство? Ладно еще я, человек без понятия, нечуткий царь природы и все такое, но вы-то! Вы ведь сама природа. Зачем обидели зазря брата по фауне? Квадратных сантиметров для него пожалели? А еще говорят: носитель носителю глаз не выклюет…

Скворцы дружно устыдились, но до примирения всех сторон было далеко. Вороны обидчивы, как женщины. Оскорбить носителя проще, чем загладить потом свою вину. Собаку или кошку ты, допустим, можешь приласкать, а вот с воронами эти дешевые штучки уже не проходят. Попытку тактильного контакта они сочтут новой угрозой.

К счастью, за время службы в ФИАП я набрался навыков общения с пернатыми. Путь к миру и согласию обычно проходит по слуховому нерву. Незнакомые звуки раздражают, зато привычные успокаивают.

Я поставил клетку на стол возле «ремингтона» и с осторожным слабым дзыньканьем провел по прутьям ногтем большого пальца.

Ворон по-прежнему делал вид, что оглох, ослеп и почти умер.

– Да ладно тебе, – вполголоса сказал я носителю, – хватит изображать из себя жертву домашнего насилия. Мы оба с тобой были по-своему не правы. Пора признать ошибки и заключить мир. Ты не обворовываешь хозяина, а я переселяю тебя из камеры в хоромы.

Ворон высунул из-под крыла один глаз и снова спрятал.

– Колбасу, раз уж начал, можешь добить. – Я протолкнул сквозь прутья недоеденный кружочек. – Считай это жестом доброй воли.

Еще несколько секунд носитель хранил оскорбленное достоинство, но потом все же высунул наружу клюв и ловко цапнул кружочек. Раз – и от колбасы осталось только воспоминание. Надеюсь, приятное.

– Вот и поладили, – сказал я. – Обиды побоку? Мир-дружба?

Ворон повертел головой, встряхнулся и вдруг отчетливо произнес:

– Др-ружба…

Сделал паузу, прокашлялся, а затем продолжил:

– …между нашими нар-родами тепер-рь будет кр-репнуть. Невзир-рая на пр-роиски английского импер-риализма…

Так-так, носитель поймал ключевое слово, и пошло воспроизведение записи. Значит, голову он, когда падал, не зашиб и с памятью у него по-прежнему все в порядке. Вот только я в упор не припомню у Киркорова в альбоме похожей текстовки. «Я не Рафаэль»? Нет. «Примадонна»? «Магдалена»? Чушь, даже близко нет ничего такого. Уж не говоря о том, что и голос здесь какой-то совсем не Филиппа. У того сроду не было акцента, тем более кавказского, а у этого есть, и притом сильный: «дрюжьба» вместе «дружбы», «тэпэр» вместо «теперь», «ымпэриалызма» вместо «империализма».

Кто это – Кикабидзе? Меладзе? Павлиашвили? Цискаридзе? Хотя стоп, минутку, Цискаридзе вроде бы не поет, а пляшет. Правда и этот, который с акцентом, тоже, по-моему, ни черта здесь не поет. Даже ведь не старается, халтурщик. Я не улавливаю ни музыкальной, ни ритмической основы. Не рок и не рэп. Оперный речитатив? Вряд ли. Голос не поставлен, явно не профи. Какой олух на студии додумался закачать на болванку эту художественную самодеятельность? Или, может быть, это вообще не студийная запись? И сделали ее не только что, а существенно раньше?

Ежегодно в ФИАП присылают разных лекторов, чтобы повысить нашу квалификацию. Мне как молодому специалисту с незаконченным высшим положено посещать все занятия. О чем я, кстати, не жалею: лекторы в основном дельные, натаскивают грамотно, отвечают на вопросы без гонора. В прошлом сезоне историк из МГУ рассказывал нам про палимпсесты – древние рукописи на пергаменте. Чтобы нанести свежий слой, надо было соскоблить прежний, так что каждое новое поколение писцов уничтожало работу предыдущего.

В отличие от пергамента память носителя не надо очищать. Можно записать дорожку сверху, и предыдущая тоже останется. И предпредыдущая. И предпредпред. Всего птица может запомнить до трехсот мелодий или до ста пятидесяти песен, но так глубоко носителя обычно не грузят: если у тебя нет ключевого слова, замучаешься перелистывать слои. Это ведь не книга, оглавления в конце не будет. Хотелось бы знать, подумал я, откуда пираты взяли болванку? Теоретически – откуда угодно. То есть под Филиппом неопознанных записей может быть еще часов на пять…

Я не стал дожидаться, пока кавказец закончит разборки с английским империализмом, а достал расческу с мелкими зубчиками и легонько провел по прутьям клетки, чтобы промотать запись.

Носитель каркнул, поперхнулся очередной «дрюжьбой», послушно перепрыгивая на полчаса вперед как минимум. Кавказец пропал – вместо него возник, скорее всего, немец. Похоже, я угодил не в начало, а куда-то в середину его текстовки. Ритмично щелкали, падая одна на другую, отполированные тевтонские костяшки: зиммельн – дриммельн – фройндшафт – херр – цум – байшпиль – натюрлих…

А это еще кто? Кто-то из группы «Крафтверк»? Новый солист из «Раммштайна»? Фиг с ними, все равно я слов не разберу. В школе у меня основным иностранным был английский, факультативным – испанский, и в обоих я до сих пор плаваю у берега. Помню, в пятом классе я уверенно переводил peacemaker – миротворец – как «писающий мальчик». Впрочем, в языке Шиллера я вообще тону. Однажды в фирменном бирхалле на Сретенке я минут сорок разбирался в оригинальном меню, и в результате мне вместо нормальных охотничьих сосисок к пиву принесли какие-то склизкие водоросли, да еще содрали за них треть моей зарплаты.

Я уже занес расческу, чтобы промотать непонятного немца куда подальше, но тут он закончился сам собой. Ему на смену опять явился русский – теперь уже безо всякого акцента, вежливый и правильный, бесцветный и бестелесный. Таким голосом волнистые попугайчики из вагонов метро объявляют следующую станцию.

– Господин министр хотел бы выразить благодарность товарищу Сталину за то, что…

Подскочив, я чуть не опрокинул клетку с носителем. Товарищу Ста-ли-ну?! Ох и ни черта же себе сюрпризик!

Глава третья. Продать прадедушку

– Стой, птичка, назад! – Я торопливо качнул клетку, чтобы носитель умолк и можно было перезапустить фонограмму. – Давай-ка еще раз с самого начала. Дру-жба. Ну же, дорогуша, зажигай, не жмись. Колбасы у меня все равно больше нет… Дру-жба. Дрю-жьба!

Ворон потерся головой о прутья и начал с того же места:

– Др-рюжьба мэжьду нашими нар-родами тэпэр-р будэт кр-рэпнуть…

На этот раз я слушал запись с совсем другими чувствами. Гортанный кавказский акцент отзывался в моих ушах нездешней музыкой. В содержание речи я даже не пытался вникать – какая разница? Сердце трепетало, по спине бежал холодок, под ложечкой сладко сосало, а перед глазами прыгали большие цифры с огромными нулями. Если это действительно Сталин, лихорадочно думал я, то мой сегодняшний провал в магазине «Сиди и слушай» – вовсе не провал, а, наоборот, знак судьбы, счастливый лотерейный билет, пропуск в прекрасный мир, где не надо ездить на работу с двумя пересадками и покупать к обеду пирожки в подземном переходе.

Вопреки легендам о повсеместном долголетии говорящих пернатых, средний возраст нашего носителя обычно не превышает пятидесяти лет, а импортного – сорока. Однако бывают исключения: при хорошем уходе или удачном раскладе носитель может прожить и сто, и сто пятьдесят, в отдельных случаях даже перевалить за двести.

Такие птичьи дедушки и прадедушки на особом счету. Все, что вылупилось из яйца до середины прошлого века, считается антиком. Сам по себе почтенный возраст еще не означает высокой цены, но в тех случаях, когда антика удается разговорить и выудить слова из прошлого, его рыночная стоимость подскакивает.

Около года назад во Франции умер попугай, принадлежавший одному из наполеоновских гренадеров, участников русского похода. Ничего особо ценного первый владелец носителю не рассказывал – так, жаловался на хронические болячки и холодные сортиры. Тем не менее историки смогли вписать в учебники две-три новые строки, а последний хозяин птицы успел получить нешуточные комиссионные. И это лишь за голос неизвестного солдата! Если бы на антикварном носителе оставила след какая-то историческая шишка – сам Наполеон, к примеру, – сумма стала бы заоблачной.

По статистике, среди ста тысяч носителей реальных антиков не больше сотни. Из тысячи антиков только два-три общались со знаменитостями и записали оригинальные фонограммы. Я читал в «Известиях», что на аукционе «Сотбис» за гиацинтового ара с официальной записью первой речи британского премьер-министра Черчилля в палате общин недавно отвалили три миллиона фунтов. Англичане вообще ценят антиков больше, чем кто другой. Традиция, что ли, такая? В Лондоне их знаменитый Тауэр до сих пор охраняют двенадцать воронов-ветеранов, с тремя из которых лично говорила королева Виктория. Если этим птицам повезет прожить еще лет десять, то они будут стоить дороже здания, которое стерегут.

Чужие вожди ценятся на Западе, ясное дело, подешевле, чем их собственные, но тамошние богатые коллекционеры антиков хватают сегодня любые фонограммы. Тем более что голосовой отпечаток Сталина на носителях сейчас куда большая редкость, чем голос того же Черчилля. При жизни генерального секретаря, конечно, велась подробная запись, но вскоре после его смерти Москву накрыла внезапная вспышка птичьего гриппа, и в архивах почти ничего не осталось. Поэтому на «Сотбис» за носителя со сталинской фонограммой должны отвалить не меньше чем полмиллиона фунтов.

– Дорогой ты мой… – Я бережно приподнял и опустил клетку, не дожидаясь окончания речи. Лучше бы мне пореже проигрывать эту запись, чтобы раньше времени не заездить бесценную дорожку.

Ворон умолк и тут же протиснул кончик клюва между прутьями, ожидая поощрения. Делать было нечего – пришлось идти на кухню, вскрывать для вымогателя заветную баночку шпрот и перекладывать на отдельный подносик горку безголовых рыбок. Ешь, золотой, ешь.

Пока носитель расклевывал последние остатки съестного, я думал о том, на что потрачу деньги. По правде говоря, у меня уже давно вымечтался стройный план, как обойтись с внезапным зарубежным наследством, или, допустим, с найденным в огороде кладом Ивана Грозного, или с джекпотом в Спортлото, или с прочими столь же фантастическими незаработанными деньгами: купить квартиру на Воробьевых горах, поставить себе настоящий «сименсовский» телеграфный аппарат и заказать собрание Моцарта на пяти фирменных носителях. Затем взять отпуск минимум на полгода, валяться на диване, смотреть на Москву свысока, грызть фисташки, читать книги, листать комиксы, слушать нетленную классику и ловить кайф. И чтобы никакого тебе Филиппа Киркорова, ни-ни…

Однако все это счастье бездельника возможно при одном условии: если моя птичка – подлинный антик, а не новодел.

Первое, что проверяют эксперты «Сотбис», – биологический возраст носителя. За новоделов при качественной перезаписи тоже удается кое-что выручить, но это уже совсем не те деньги. Копию можно сбагрить историкам, а коллекционерам подавай оригиналы.

Я внимательно пригляделся к носителю. Судя по цвету радужки, окрасу клюва и размеру зрачка, моему сокровищу никак не меньше сороковника. Это – нижняя граница. Верхнюю мне на глазок ни за что не определить. Придется действовать строго по науке. Метод небыстрый, немного болезненный, зато сегодня самый надежный.

– Извини, бриллиантовый…

Пользуясь тем, что ворон углубился в шпроты и временно ослабил бдительность, я коварно просунул сквозь прутья клетки пинцет. Носитель, увлеченный едой, не сразу заподозрил подвох, а когда почуял неладное и каркнул возмущенно, было уже слишком поздно: одно из его рулевых перьев оказалось у меня в руке.

– Все-все, ешь и успокойся, – сказал я расстроенной птице, – больше никаких жертв, обещаю, это первая и последняя. У тебя ведь при себе нет паспорта с датой рождения, верно? Вот мне и приходится искать ее опытным путем. Если нам с тобой повезет, твой новый хозяин будет кормить тебя не шпротами, а такими сказочными суперделикатесами, какие мы, простые инспекторы ФИАП, не то что попробовать – даже вообразить себе не можем…

Я ножиком откромсал двухсантиметровый кусочек очина у основания стержня пера, упаковал трофей в маленький конвертик из вощеной бумаги и на мгновение задумался: кого из скворцов послать к Горчакову – Карла или Фридриха? Ладно, пусть летит Карлуша. Все-таки Фрица иногда подводит зрение. Недавно он перепутал два здания с колоннами и вместо МУРа влетел в Большой театр.

Вытащив скворца из клетки, я аккуратно обернул конвертик вокруг птичьей лапки и примотал его тонкой полоской скотча. Следующая фаза – набубнить месседж. Для этого я поднес Карла поближе к лицу, щелкнул пальцами, чтобы привести носителя в рабочую готовность, и медленно, по слогам, озвучил шрайб-команду:

– Ле-бе-да!

Скворец вздрогнул, зажмурился и замер. Теперь можно было писать.

– Привет, Сережа! – сказал я. – Это Иннокентий. В аттачменте высылаю образец. Будь другом, проверь его вне очереди. Когда получишь результат, сразу телеграфируй мне домой. С меня пиво.

Для проверки качества записи я вновь щелкнул пальцами. Карл дисциплинированно ожил, раскрыл глаза, встряхнулся, почистил перышки, а затем произнес моим голосом с моими интонациями:

– Привет, Сережа! Это Иннокентий… – и дальше слово в слово.

Спасибо вам, о великий Зэ-Эф, уже в стотысячный раз поблагодарил я про себя венского старца. Вечный респект вам от всех, кто наделен слухом и голосом, и особенно от тех, кто в шоу-бизнесе работает или, как наша служба, им кормится. Будь я не рядовым инспектором Кешей, а моим шефом Львом Львовичем, я бы через мэрию продавил установку памятника у здания ФИАП. Не обязательно огромного монумента, как в Австрии или в Штатах. Пусть это будет скромная скульптурка в один человеческий рост. Небольшой такой монументик: бронзовый Зигмунд Фрейд с носителем на плече.

Всем известно, что птиц в качестве звуковых носителей люди использовали с древнейших времен. А вот современная музыкальная индустрия началась каких-то сто лет назад – с маленькой книжечки «Мы и Они» тогда еще ничем не знаменитого зоопсихолога из Вены. Экспериментируя с ручным пальмовым какаду, Фрейд первым обнаружил, что звуковое сочетание открытых слогов с начальными lbd – скажем, «лебеда» или «лабуда» – действует на некоторых птиц особым образом: вводит их в транс, концентрирует внимание и настраивает на запись. Конечно, и раньше среди птиц попадались продвинутые особи, способные запоминать все с первого раза, но обычно носителей приходилось натаскивать подолгу. Промышленная запись в таких условиях была исключена. Учение о шрайб-команде все изменило – штучный процесс можно было ставить на конвейер.

Впоследствии шрайб-команд оказалось куда больше одной – целая дюжина. Рядовые юзеры в быту пользуются сегодня двумя, самыми несложными. Я по долгу службы знаю четыре, а мастерам, которые пишут студийные фонограммы, знакомо не меньше десятка команд: их варьируют в зависимости от характера записи и вида болванок. Впрочем, для коротких устных месседжей наилучшим образом подходит все та же старенькая «лебеда». Дедушка Фрейд свое дело знал.

Я погладил толкового Карлушу указательным пальцем и усадил его на плечо. Теперь, когда послание записано, посланника надо сориентировать. Для этих целей у меня на стене, между зеркалом и портретом разведчика Фишера, висела новейшая карта Москвы, вид с высоты птичьего полета. Издание Министерства обороны, цветная печать, формат метр двадцать на метр, тираж тысяча нумерованных экземпляров. В обычных магазинах такой редкости днем с огнем не сыщешь, но мне как сотруднику ФИАП одну удалось раздобыть. При подготовке этой карты три тяжелых военных цеппелина – «Кострома», «Лев Толстой» и «Святитель Епифаний» – двое суток барражировали над Москвой, сверяя увиденное сверху с работой наземных картографов. Зато уж план получился отменным: масштаб соблюден, каждый дом занял свое место. В том числе и особняк на Петровке, 38. Я капнул воды в кюветку с полузасохшим клейстером, обмакнул в него просяное зернышко и прилепил к зданию МУРа.

– Вот твоя цель, – сказал я скворцу, поднося его поближе к карте. – Ты был там уже раз тридцать, не заблудишься.

Умница Карл ловко вспорхнул с моего плеча к потолку, заложил вираж и на лету склевал зернышко с МУРа. После чего, сделав прощальный круг по комнате, канул в раскрытую форточку. Дальше я должен был набраться терпения и ждать результатов экспертизы.

Мне повезло родиться в начале девяностых: еще сравнительно недавно всех нынешних методик, которыми пользуется криминалист Сережа Горчаков, не существовало. Хотя сама идея уже витала в воздухе.

«Бесполезных научных открытий не бывает, – помню, объяснял нам на лекции по физике специально приглашенный доцент Иванченко. – Рано или поздно любая ерунда на что-нибудь обязательно сгодится. Когда у Марии Кюри завяла комнатная герань и мадам Кюри случайно открыла радий, ее коллегам казалось, что в мире никому, кроме дюжины теоретиков, это не понадобится. Но прошло всего полвека – и гениальный мистер Либби придумал радиоуглеродный анализ. Сегодня ученые могут узнать возраст всего на свете, от только что сорванного эдельвейса до окаменевшего трилобита…» Конечно, все птицы периодически линяют, но среди их рулевых перьев есть около дюжины, линьке не подверженных. Они могут держаться всю жизнь. Именно одним таким пришлось пожертвовать для анализа.

Жалко, что старому ворону, лишившемуся пера, этих премудростей не растолкуешь. Носитель опять впал в мрачную задумчивость и не желал из нее выходить. Даже обещанное переселение из тесной скворцовой клетки в бывшие апартаменты кенара Гарри почти его не обрадовало. Будь у меня в заначке еще одна банка шпрот, я бы уж наверняка сумел задобрить птицу. Но из еды оставалась только жалкая горсточка проса. Отбирать у скворцов их ужин я не мог.

– Твоим полетам не повредит потеря одного пера, – утешил я носителя. – Зато у нас будет международный сертификат. На любом аукционе, включая «Сотбис», экспертизу Горчакова зачтут не глядя.

Я подумал, что если бы у всех московских городовых была всего одна десятая часть репутации Сережи Горчакова, мы жили бы сейчас в самом безопасном на свете городе. Пока же любой москвич, в том числе и работник ФИАП, легко мог огрести по башке в своем же собственном подъезде. И почему нашим инспекторам не выдают табельное оружие? Мы ведь тоже какие-никакие, но силовики, а шеф, хоть и ходит в штатском, имеет звание генерал-майора.

Вспомнив о шефе, я тотчас же вспомнил и о рапорте. Полмиллиона лондонских фунтов – дело прекрасного будущего, а моя родная контора существует в реальном времени. Так что отчитаться о бесславном походе в музыкальный магазин мне придется уже сейчас.

Деваться было некуда: с тяжелым вздохом я заправил в каретку «ремингтона» два листа, переложенных бледной копиркой, сверху отбил нашу обычную шапку – «Директору Федеральной инспекции по авторским правам Ромодановскому Льву Львовичу от инспектора И. В. Ломова. Рапорт» – и надолго задумался. Нагло врать шефу не хотелось, но и писать полную правду я не мог. Надо было как-то исхитриться выбрать из всех возможных версий правды такую, чтобы моя крупная лажа выглядела легкой производственной недоработкой.

«15 мая с.г., – отпечатал я наконец, – при выполнении планового проверочного визита в магазин ООО “Сиди и слушай”, расположенный по адресу: Охотный Ряд, дом 28, строение 1, мною было досмотрено, с согласия главного менеджера, г-на Шишкарева Е. П., складское помещение на предмет обнаружения контрафактной продукции, которая, по косвенным признакам, могла иметь место. Однако…» Черт, и почему я, например, не санитарный или там пожарный инспектор? Эти-то всегда найдут, к чему придраться. А мы вот… Ладно, поехали дальше: «в указанном помещении явных свидетельств, которые определенно подтверждали бы наличие…»

Дзынь-дзынь-дзыыыыыыынь-дзынь-дзынь! – мои творческие муки были прерваны звонком в дверь. Вернее, пятью звонками подряд.

По их длине и последовательности я догадался, кто ко мне пришел и, главное, в каком она настроении. Точка-точка-тире-точка-точка на языке морзянки означают букву «Э». Мне заранее намекали: и не надейся, мы в ссоре. Будь моя гостья в хорошем расположении духа, я бы услышал другое: один короткий звонок, один длинный и два коротких – то есть букву «Л». В раннем детстве, когда она жила в соседнем подъезде и мы еще только дружили, нам пришлось выучить азбуку Морзе, чтобы перестукиваться через стенку.

– Привет, Лина, проходи, – сказал я, впуская ее в квартиру. – А чего это ты звонишь в дверь? У тебя ведь есть свой ключ.

Одета она была, как всегда, умопомрачительно: ярко-красное пончо, белая блузка с кружевами и юбка-макси – опять-таки красная. Где же это сочетание цветов мне уже встречалось? Ах да, в коллекционном издании «Трех мушкетеров» с раскрашенными литографиями. Я сам ей подарил такое в седьмом классе. Ей бы еще красную шапочку на голову – была бы вылитый кардинал Ришелье.

– Здравствуй, Иннокентий. – Моя кардинальша остановилась в прихожей, выставила передо мной серебристую сумочку как щит, всем видом показывая, что дальше ни за что не сдвинется. – Я как раз собиралась его тебе вернуть. Окончательно. Да. Я думала, раз ты сегодня на службе, я без разговоров кину ключ в почтовый ящик. Но ты так громко, на весь дом, барабанил на своем «ундервуде», что даже глухой догадался бы: ты еще дома.

– Не «ундервуде», – машинально поправил я. – «Ремингтоне».

Ее суровость и этот официальный «Иннокентий» вместо «Кеши» подтверждали мои опасения: я снова что-то сделал не так и опять оказался черствым, невнимательным, невоспитанным, эгоистичным поганцем. С другой стороны, никто ей не мешал положить ключ поганцу в ящик и гордо удалиться. И кстати, на первом этаже, где у нас висят ящики, стук «ремингтона» уж точно не слышен.

– Вот именно, – произнесла Лина, нервно наматывая на палец бахрому пончо, и повторила громче: – Вот именно! О чем я и говорю. Как называется твой печатающий агрегат, ты отлично помнишь, но когда ты должен ответить на мою срочную телеграмму, у тебя сейчас же начинаются жуткие провалы в памяти.

– Лина, дорогая, клянусь, я не получал никакой твоей теле…

– Ну конечно же ты ее получал, в этом я не сомневаюсь! – железным прокурорским тоном перебила меня гостья. – И не смей больше называть меня этим огрызком имени. Что еще за Лина? У меня, как тебе известно, есть красивое полное имя – Эвелина, первая буква «Э», запомни его, пожалуйста, в конце-то концов… И вообще, по какому праву ты меня все еще держишь в прихожей? Я тебе кто – почтальон? Разносчик пиццы? А ну, посторонись!

Оттолкнув меня сумочкой, Лина проложила себе дорогу в комнату. Первым делом метнулась к телеграфному аппарату, заглянула в корзину со спамом. Словно опытный грибник, одним движением переворошила весь мусор и торжествующе воскликнула:

– Ага! Что я говорила? Ты ее получил и выкинул, даже не читая!

Экая невезуха! Кто же мог знать, что в самом конце ленты, после десятков автоматических самопоздравлялок «Российского телеграфа» притаилось сообщение от живого человека? Оно, я думаю, тоже начиналось со слова «Иннокентий» – потому-то, наверное, я его и проглядел. Теперь баланс взаимных обид уж точно в пользу Лины.

Наши с ней романтические отношения временами сильно напоминают дипотношения двух сопредельных стран: тех, которые воевать не хотят, но все мелкие пограничные конфликты помнят и на всякий случай копят. Такая вот игра. Партию выигрывает тот, у кого больше формальных поводов дуться на соседа. Месяц назад Лина случайно перевернула чашку с утренним капучино на мой свежеотпечатанный доклад шефу, и это дало мне солидный перевес по очкам. Однако с тех пор я несколько раз оказывался в минусе.

– Может, раз уж ты здесь, скажешь на словах, о чем там было в телеграмме? – осторожно, чтобы не усугубить вину, предложил я.

– Все, проехали, забудь. – Лина мигом изорвала ленту на мелкие части. – У тебя был тако-о-ой шанс, и ты сам же его упустил…

Кажется, она не прочь была развить тему упущенного шанса, но тут заметила клетку с носителем и сразу переключилась на него.

– Ну-ну, – с удовлетворением сказала она. – Поз-дра-вля-ю. Ты, я смотрю, нашел новую игрушку. На свою девушку-красавицу, самого перспективного дизайнера женской обуви на юго-западе Москвы, у тебя, естественно, времени нет, зато на облезлую помоечную ворону…

В орнитологии моя подруга разбиралась намного хуже, чем в моде. Сколько я ее ни натаскивал, она продолжала путать воронов и ворон, какаду и марабу, амазонских ара и суринамских. Впрочем, двух последних я и сам, признаться, различал с трудом.

Носитель на мгновение выглянул из-под крыла, оценил обстановку, бросил на Лину взор, исполненный мировой скорби, и тотчас же упрятал голову обратно. «За что мне такое? – означала его поза мученика. – Сперва новый хозяин чуть не выдернул мне хвост, теперь вот она наезжает ни с того ни с сего. Счастья нет, люди гады, жизнь дерьмо. Пойти и немедленно утопиться в кувшинчике».

Характер у моей подруги вредный, но сердце доброе. Несчастный вид ворона изменил ход ее мыслей на прямо противоположный.

– Бедненькая птичка, – жалостливым тоном сказала она, подходя к клетке с носителем. – Я так и знала, что этот эгоист забудет тебя покормить. Это вполне в его духе, можешь мне поверить. Ты же наверняка у него голодная… Сейчас мы что-нибудь для тебя придумаем…

Одним движением Лина сдвинула «ремингтон» к краю стола, а на освободившееся место стала выкладывать вещи из своей сумочки. Достала косметичку, зеркальце, губную помаду, кошелек, футляр с контактными линзами, связку ключей с серебристым брелоком ручной работы в виде совенка (я подарил!), календарик, платок, таблетки от кашля, проездной на метро, авторучку в специальном непромокаемом пакете… Банан и половинка шоколадного батончика «Марс» обнаружились только на дне. Вернув свое имущество назад, подруга в две секунды очистила банан от кожуры, а батончик – от остатков обертки. И пропихнула то и другое между прутьев.

Носитель, не будь дурак, поступился своими принципами еще скорее, чем в прошлый раз. Сменив грусть на милость, он быстренько слопал нежданные подарки и сильно приободрился.

– То-то же, – с гордостью объявила мне Лина. – Я так и знала: она была голодная. Вытащить ее из помойки ты догадался, а дать вороне покушать воображения уже не хватило. Удивительно, как твои скворцы еще не умерли от недоедания… А-а, вижу, из двух остался уже один. А второй где? Где второй? Уже закопал, изверг?

Из моей девушки получился бы хороший дознаватель: в ее обществе даже ни в чем не повинный человек сразу начинает оправдываться.

– Нет, что ты! – запротестовал я. – Карл жив и выполняет полетное задание. – Я кивнул на карту. – Мне как раз хотелось тебе об этом рассказать. Представляешь, я утром был с инспекцией в одном музыкальном магазине на Охотном Ряду, и там…

Договаривать фразу до конца не было смысла: еще на середине я понял, что Лина, по своему обыкновению, меня не слушает и даже не смотрит на меня, а разглядывает стену в моей комнате – с таким интересом, словно видит впервые и план Москвы, и портрет.

– Я все-таки одного в толк не возьму, – задумчиво сказала она, – для чего у тебя здесь все еще висит актер Домогаров? Если ты не голубой – а ты не голубой, я знаю точно, – зачем украшать свою комнату картинкой со смазливым мужиком? Какой смысл?

– Линочка, – сказал я, очень стараясь держать себя в руках: самый перспективный дизайнер женской обуви порой бывала упрямей удода. – Я ведь тебе уже много раз объяснял, милая. На литографии не актер Домогаров, а знаменитый наш разведчик Вилли Фишер, который Гитлера взорвал. Разве не помнишь? Я же тебе на день рождения дарил про него книгу, и ты сказала, что прочитала.

– Раз сказала, значит, прочитала, – отмахнулась моя подруга, – или прочитаю на днях. Подумаешь, книжка! Девушкам, чтоб ты знал, не книжки надо дарить, а французские, к примеру, духи…

С этим не поспоришь, молчаливо признал я. И ведь, главное, я делал попытку дарить духи! Однажды нашел и даже купил здоровущий флакон с натуральным парижским лейблом. Долго его выбирал, приценивался, отдал сумасшедшие деньги, а потом на всякий случай показал свою покупку ребятам из парфюмерного отдела ФИАП. Как же они меня обсмеяли! Оказалось, за настоящим французским товаром надо ехать во Францию. Вся нелицензионная парижская косметика разливается в Малаховке, а вся лицензионная – в Лодзи. Третьего не дано. Тот полулитровый флакон я до сих пор прячу в шкафу. Владельцам музыкальных магазинов надо использовать эти духи как дезодорант: запах помета отбивается процентов на восемьдесят – точнее, перебивается другим запахом, куда более сильным и густым.

– …и еще мог бы сходить со мной в парк, а лучше в театр… – тем временем продолжила Лина нравоучительный монолог.

Нет уж, про себя взмолился я, только не театр! Братья Эрик и Эдик Бестужевы, мои друзья-истопники, недаром обзывали этот вид досуга стрихнином для народа. В отличие от народного опиума, которым, как они оба считали, является сегодняшний цирк.

Один раз я поддался уговорам Лины и честно высидел пять вечеров в театре «Современник» на мини-сериале некоего Володина. Зачем сидел, сам я так и не понял. По-моему, все театральные сериалы – развлечение для тех, кто совсем не дорожит личным временем. Безруков, может, актер и неплохой, но убивать полмесяца на «Бригаду» во Втором Академическом – извините. Пятнадцать вечеров, спятить можно! А ведь есть в Москве фанаты, которые четыре года подряд таскаются, как привязанные, в цыганский театр «Ромэн» на «Кармелиту». Четыре сезона прошло, восемьсот спектаклей, актриса уже трижды успела сходить замуж, а на сцене, говорят, дальше приготовлений к свадьбе дело не продвинулось…

– …но нет, человеческие развлечения для тебя не существуют, проводить досуг ты не умеешь. На своей скучной работе стучишь на «ундервуде», домой придешь – опять колотишь на «ундервуде»…

«На “ремингтоне”», – вновь поправил я. Теперь, конечно, уже мысленно.

– Молчишь? Значит, даже ничего не скажешь в свое оправдание? – Лина бросила короткий взгляд на часики: беседа проведена, субъект пристыжен, можно удаляться восвояси. – Сказать нечего? Я так и думала. Что ж, прощай, Иннокентий. Прощай навсегда.

– Подожди, Ли… – Но куда там! Застучали каблучки, дверь хлопнула, тяжело зашумел лифт – и я остался в одиночестве навеки. Теперь моя девушка объявится не раньше чем послезавтра.

К ее «прощай» и «навсегда» я давно привык, они тоже часть нашей игры. Возвращать ключ от квартиры Лина, конечно же, не собиралась. Вот еще новость! Кому, если не Кеше, она будет вправлять мозги всю оставшуюся жизнь? Правда, до этого мне предстояло день-другой потомиться без ласки в тоске и угрызениях совести, осознавая и переживая глубину своего падения. Затем меня постепенно простят и, может, даже выслушают внимательно.

Но только не сегодня. Сегодня на любые хорошие новости от меня она не отреагирует: обличительное настроение помешает. Я мог бы брякнуться перед ней на колени, попросить руки-сердца и попытаться всучить ей кольцо с изумрудом, но она заметила бы в этой сцене только мои недочищенные ботинки – и сделала бы мне замечание. А прочее бы отсекла и проигнорировала. Это какое-то особое уникальное зрение, загадка природы, чисто женское чудо.

Я вернулся к «ремингтону» и попробовал опять сосредоточиться на рапорте. «…свидетельств, которые определенно подтверждали бы наличие на данном складе вышеупомянутой контрафактной…»

Заработал телеграфный аппарат. Громко щелкая, бобина с лентой провернулась на пол-оборота и выдала мне десять сантиметров свежей депеши. Если это опять спам от «Российского телеграфа», злобно подумал я, то даже не знаю, что я с этими гадами сделаю.

Но это был не спам. Это был эксперт из МУРа Сережа Горчаков.

«АНТИК ТЧК СУПЕР ТЧК ОТ 120 И ВЫШЕ ВСКЛ ГДЕ ТАКОГО НАРЫЛ ВПР».

Получилось! Хо-хо, получилось! Антик! Обеими руками я обнял клетку с ошалевшим от неожиданности вороном и весело заорал ему: «Шика-дам!» По ключевому слову послушно завелся Киркоров – отлично, сейчас Филипп в самый раз – и под его фонограмму я сымпровизировал зажигательную лезгинку. Ой, мама, шика дам, шика дам! Ой, мама, шика дам! И р-р-растаю поутр-р-р-р-ру! Ас-са!

Очень скоро, думал я, козликом прыгая по комнате и сотрясая все вокруг, кое-кто поймет, что и на скучной службе бывают чудные открытия. Ас-са! Ас-са! В такт моим прыжкам скрипели половицы, вибрировали оконные стекла, трепыхались занавески, звякали чашки в раковине и кастрюли на полках, покачивалась туда-сюда люстра, радостно чирикал скворец, подмигивал мне со стены разведчик Вилли Максович Фишер. Ас-са! Ас-са! Это так легко, так легко! А я пойду босой по звездам, да по звездам! Ас-са! Ун-дер-вуд!

Напрыгавшись вдоволь, я выключил фонограмму, вернулся к телеграфному аппарату и отстучал Сереже в ответ: «МЕСТА НАДО ЗНАТЬ». А в конце добил смайлик-улыбочку: «ДВТЧ ТИРЕ ЗАКР СКБ».

На самом деле я понятия не имел, откуда ворон попал к дяде Жене. Это мне только предстояло выяснить – и лучше бы поскорее.

Я сел за стол, решительно пододвинул «ремингтон» к себе поближе и сосредоточился. Чтобы дописать злополучный рапорт, мне понадобится от силы минут двадцать. Плюс еще примерно час десять на дорогу. Значит, уже в два часа я могу быть у себя на службе.

Глава четвертая. Добрый мальчик

– Что значит – нет идей? Мы культурные люди или где?..

Самый большой подоконник и самый быстрый кофейный автомат у нас в конторе – между вторым и третьим этажами. В послеобеденное время, когда начальство устает бороться за дисциплину, сюда потихоньку стекается наш местный кружок некурящих: Саня Белкин, Гоша Новожилов, Витя Невский и их неформальный лидер Валера Карасев. Все четверо интеллектуалов – из моего отдела.

Они и сейчас были здесь. Еще снизу я учуял резкий аромат свежего кофе и услышал, как эта неразлучная четверка оживленно препирается, пытаясь разгадать очередной кроссворд. Хоть я и торопился, но ради любопытства замедлил шаг и прислушался к разговору. Заклинило их, представьте, на простом вопросе: название прогулочного дирижабля миллиардера Абрамовича.

– Давайте, братцы, рассуждать логически, – говорил Карасев. – Очень богатые люди не похожи на нас с вами. Факт? Факт. Раз человек сумел заработать честным трудом…

– …или, допустим, спереть, – вставил Белкин.

– …заработать или спереть такие сумасшедшие бабки, это означает: его мозги устроены иначе, по-особому, не так, как наши. Значит, идти надо от обратного. Вот ты бы, Гоша, каким словом ни за что не назвал бы свой прогулочный дирижабль?

– Словом из трех букв, – не задумываясь ответил Новожилов.

– Не подходит, – забраковал эту версию Карасев. – Здесь пять.

– Есть неплохое слово и из пяти, – напомнил Новожилов.

– Все равно не подходит, – сказал Карасев. – Тут третья «л».

– Я бы, например, ни за что не смог назвать дирижабль словом «галка» или «балка», – сообщил народу Невский. – Или «вилка».

– А «телка»? – поинтересовался Белкин.

– Пожалуй, смог бы, – признал Невский. – Есть такой грех.

– Не годится, – отмел и эту версию Карасев. – В отличие от тебя, Витенька, Абрамович не такой бабник. То есть, возможно, бабник, но наверняка не такой патологический, как ты… Думайте, старички, думайте. Жду предложений. Гоша, Санек, какие идеи?

– Есть еще один вариант: «белка», – хихикнул Невский.

– А в глаз? – оскорбился Белкин. – Я как чувствовал, что рано или поздно кто-то из вас начнет до меня докапываться. И вы…

– Стойте, парни, я, кажется, что-то припоминаю! – воскликнул Новожилов. – В предпоследнем номере «Жизни» про Абрамовича была целая статья… Вроде как он в Москве затевает офигительную вечеринку и вип-гостей будет типа катать на своем дирижабле под названием… сейчас-сейчас-сейчас… первая буква там «ч»!

– Неужто «челка»? – удивился Карасев.

– Не то, но очень близко, погоди, не сбивай меня… – запыхтел Новожилов. – Сейчас-сейчас… Оно похоже на «челюсти», только на один слог короче… А! Вот! Точно, вспомнил: «Челси»! Впишите.

– Ух ты, – подивился Белкин. – Если не знать, мозги сломаешь.

– Да уж, – сказал Карасев. – Ч-е-л-с-и. Век бы не додумался.

– Названьице то еще, – согласился Невский. – Ты, Валера, как в воду глядел: слово заковыристое. А чего оно, кстати, означает?

– Сокращение какое-нибудь, – предположил Белкин. – Например, ЧЕЛовек СИбирский. Абрамович же как раз родом из Сибири.

– По-моему, он родом откуда-то из Самары, – сказал Новожилов. – А из Сибири он только нефтяные бабки выкачивает…

– Челси – название района в Лондоне, – сообщил я, подходя к кроссвордистам. – Дорогого и очень престижного. Скорее всего, у него там дом. Вот он дирижабль и назвал тем же словом, чтобы не запутаться… Привет, ребята! Надеюсь, я вам не помешал?

Все четверо некурильщиков, не сговариваясь, притворно скуксили физиономии и заныли: у-у-у-у-у-у, как я им ужасно помешал! И не просто помешал, а надругался над их мозговым штурмом.

– Ломов, фамилия тебе очень идет, – объявил Карасев. – Вечно ты появляешься и ломаешь людям кайф. Вместо того чтобы дать нам помучиться, ты просто взял и прикончил на корню уйму интересных версий. Других головоломок у нас уже нет, а до конца рабочего дня еще четыре часа. Кроме кофе, заняться нечем.

– Может, поработать? – предложил я. – Ну так, для прикола?

– А смысл? – пожал плечами Белкин. – Начальство ушло.

– Точнее, уехало. – Новожилов поглядел на часы. – Пятьдесят семь минут назад. У Рыбина, на Старой площади, опять совещание. Руководству небось снова вкручивают про модернизацию, которая должна у нас не бежать вприпрыжку, как в Америке, а ме-е-едленно, с достоинством, ползти. При таком темпе их там вряд ли распустят раньше полшестого. И старик наш, могу поспорить, до закрытия в родной конторе уже не объявится.

Вот нежданная удача! Значит, рапорт о моем провале попадет в руки шефа не раньше чем через сутки. Выволочка откладывается.

– Но Дезик-то, надеюсь, на рабочем месте? – спросил я.

Давид Маркович Иохвидсон заведовал в ФИАП складом конфиската, живого и неживого. Сейчас только он мог мне помочь.

– Дезик на месте, – меланхолично ответил Белкин. – А толку? Если у тебя к нему дело, рекомендую расслабиться и выпить с нами кофе. До завтра на склад никому не пробиться. Даже не мечтай.

– Это еще почему? – встревожился я. Мой разговор с Иохвидсоном нельзя было откладывать надолго.

– Все после той контрафактной партии, – сказал Невский. – Ну утренней, с Белорусского вокзала. Из-за нее уж который час на складе дурдом, куча-мала, действующий вулкан. Сам Дезик по уши в помете, никого не пускает, орет на всех через дверь. Главбух сунулся к нему с ведомостью – он и главбуха послал. Там ведь у него штук семьдесят еще не оформленного левака.

– Семьдесят пять носителей, притом все импортные, – уточнил Новожилов. – И одних только красных лори среди них двадцать два экземпляра. Таких замучаешься оприходовать: каждого надо внести в три основных каталога и особый реестр. Тем более когда пиратка высокого качества… Слушай, а чего я тебе это говорю? Ты сам, что ли, не знаешь про случай на Белорусском? Честно, не знаешь?

Я замотал головой.

– Братцы, Кешка еще не знает! Чур я ему рассказываю!

Оказалось, что пока я инспектировал магазин на Охотном Ряду и пытался ущучить рыжего менеджера, железнодорожная полиция на Белорусском успела отличиться. И вопреки ожиданиям, в лучшую сторону. Молоденький патрульный, который присматривал за почтовыми вагонами, засек группу граждан, сдающих в багажное отделение поезда «Москва – Смоленск» гору клеток с импортными носителями. Документы на попугаев подозрений не вызвали, зато в их хозяевах было кое-что странное: уж больно похожими друг на друга выглядели пятнадцать мужиков с гитарами. Все они были одинаково волосаты, бородаты, очкасты, одеты в однотипные синие джинсы, черные водолазки и черные кожаные пиджаки. Понять, кто это такие, наш полицай не мог. Если, допустим, они сектанты, то почему с гитарами, а если просто музыканты, откуда такое сходство?

До отправления поезда оставалось полчаса, и патрульный принял верное решение: на всякий случай отбил телеграммы в ФСБ, а заодно и в ФИАП – раз уж мы занимаемся носителями. Чекисты на запрос вообще не среагировали, но в нашей конторе у аппарата, по счастью, как раз заканчивал суточное дежурство Гена Гучков. Несмотря на полусонное состояние, Гена посоветовал сверить даты продаж с датами выдачи лицензий. И попал в десятку! Выяснилось, что всех попугаев якобы купили в разные дни – при том, что все лицензии были датированы одним числом. Вероятность совпадения была один на миллион. Сразу стало ясно, что документы – липа.

Потом уже, после обыска, среди багажа у самозванцев нашлись три сотни афиш с Юрием Шевчуком и подробная, со всеми остановками, схема продвижения по Беларуси, Украине и странам Балтии. Если бы им удалось доехать до Смоленска, они бы там разделились – и понеслось: Витебск, Орша, Могилев, Бобруйск… вплоть до самого Калининграда. Пираты от шоу-бизнеса и раньше пытались погреть руки на популярности этого рок-певца, но до такого размаха прежде не доходило. Каждый из пятнадцати псевдо-Юриев вез с собой по две пары носителей-стерео плюс одного моно, для сельских клубов и полевых станов. Качество «фанеры» было практически студийным, даже в первом ряду не заметишь подвоха. Это была и кража, и диверсия одновременно. При такой плотности пиратского гастрольного «чеса» Шевчуку бы еще года три-четыре не светило в этих краях мало-мальски приличных сборов.

– Юрий Юлианыч с утреца уже три благодарственные телеграммы нам отбил – одну из Москвы, одну из Уфы и одну из Питера, – завершил эпопею Новожилов. – Обещал при первой оказии лично заехать в ФИАП и накрыть на всех поляну.

– Который из трех Шевчуков? – заинтересовался я.

– Питерский, вестимо, – ухмыльнулся Белкин. – Какой же еще? Уфимский Юлианыч и рад бы проставиться, да с деньгами у него всегда напряг, а московский теперь вечно занят: то он на баррикадах, то в кутузке… Ну так чего, Кеша, кофеечку выпьешь с нами за компанию? Или все же будешь прорываться к Дезику?

– К нему, – признался я. – Прямо в жерло вулкана.

Хранилище конфиската расположилось у нас на том же третьем, где и кабинет директора, только в другом конце коридора. Сдав рапорт секретарше шефа, я двинулся в направлении склада.

По замыслу проектировщика пятисантиметровая стальная дверь с герметичной резиновой прокладкой по периметру должна была оградить коридор от звуков и запахов из хранилища. Однако волна едкого амбре накрыла меня еще за три шага до двери, а когда я приблизился вплотную, по ушам ударила резкая какофония, невообразимая смесь из мелодий и слов. Не понимаю, как у Дезика запустились все фонограммы разом, но теперь каждый конфискованный носитель честно долбил собственную партию, не обращая внимания на соседа. «Хоть и не красавица!.. – бушевало за дверью. – Вороненым стволом!.. Осиновым ветром!.. Тра-та-та-та!.. Осень, темная даль!.. Тра-та-та-та!.. А она нам нравится!..»

Чисто теоретически носителей такого высокого класса можно синхронизировать. Вместо оглушающего попурри из обломков песен получилось бы сказочной красоты исполнение а капелла. Правда, для этого нужно полгода репетиций и чтобы на подхвате у Дезика работал по меньшей мере маэстро Герберт фон Караян.

– Давид Маркович! – застучал я в стальную дверь. – Пустите!

– Вон, изверги! – сквозь шум раздалось в ответ. – Все вон!

– Давид Маркович, это я! Кеша! Мне надо срочно!

– Что? Не знаю никакого Кеши! Вон отсюда! Прочь, кому говорю!

– Я Ломов Иннокентий! С третьего этажа!

– Ломов? Какой еще Ломов? А, Ломов! Завтра приходи, мальчик!

– Давид Маркович, дорогой! Мне нельзя завтра! Ну пожалуйста!

– Брысь, я сказал! Все убирайтесь, фашисты! Дайте мне умереть!

Дезик, бедняга, был уже за гранью нервного срыва, но и я не мог отказаться от задуманного. Сегодня у меня оставался шанс распутать клубок, завтра – едва ли. За сутки в большом городе от любого следа мало что остается. На откровенность дяди Жени рассчитывать не стоило, поэтому выход один: самому узнать, из какой записывающей фирмы пришел в магазин киркоровский левак.

Путь болванки легко проследить, когда она чистая и дорогая. Когда она дешевая и тем более бэушная, все усложняется. В Москве сбором вторичных носителей обычно промышляют уличные пацаны и бомжи. Добывают они бесхозное сырье везде, где придется. Чаще всего носителей ловят возле мусорных баков или на свалках, но, случается, и подворовывают у зазевавшихся горожан. Если мой ворон-антик краденый, про «Сотбис» можно забыть.

– Давид Маркович! – опять забарабанил я. – Але, вы там живы?

– Нет! Я умер! Меня уже похоронили! – послышалось из-за двери.

К счастью, я давно знаю Иохвидсона. Главный хранитель конфиската умирает у нас не реже одного раза в неделю. И есть на свете одно безотказное слово, которое помогает вернуть его к жизни.

– Давид Маркович! Киркоров уже взбесился! – возвел я хулу на ни в чем не повинного Филиппа. – Грозит устроить нам… погром!

И секунды не прошло, как лязгнули металлом все три засова. Дверь распахнулась, Дезик втащил меня за руку на свою территорию, мгновенно заперся опять, а затем рявкнул мне прямо в ухо:

– Н-н-ну?!

Вид у него был крайне живописный. Перья и помет превратили его комбинезон из монотонно зеленого в веселый зелено-камуфляжный. Из двух дужек очков уцелела одна. Седая шевелюра разлохматилась до состояния трепещущего на ветру куста. Где-то над правой щекой в волосах устроился маленький виргинский кардинал, выклевывая из шевелюры Дезика какие-то съедобные крошки. И еще около полудюжины неоприходованных лори в свободном полете кружили над его макушкой, вразнобой вопя про подожженные в небе корабли.

– Давид Маркович! Дайте пять минут! Всего пять!

Вообще-то определить на слух, откуда пришла партия контрафакта, нереально даже за сутки, но у меня была надежная зацепка.

– Одна минута! – заорал в ответ Иохвидсон, энергично тряся головой. Крошка виргинец обеспокоился и легонько клюнул Дезика в щеку. – Ай! Ладно! Три, если уберешь из меня это чудовище!

Три отпущенные мне минуты я истратил на извлечение птички из Дезиковых волос, и все это время маленький носитель, не желавший терять новое гнездо и удобную кормушку, энергично отбивался с помощью клюва, обеих лапок и крыльев, яростно хрипя шевчуковским голосом: «Эй! Начальник!» Цвет оперения и независимый вид кардинала напомнил мне об Эвелине. Возможно, птичка эта и была послана как напоминание. Как знак, что от кармы не сбежишь. А пока я отделался небольшой царапиной на носу и блямбой на рукаве.

Освобожденный Иохвидсон слегка успокоился. Вздыбленный куст его прически опал, лоб частично разгладился, страдания в глазах заметно поубавилось. Когда же я помог ему разогнать по клеткам нескольких самых наглых лори, Дезик даже почти перестал ругаться на весь свет. Приставив к уху пятерню, он позволил мне наконец проорать свою просьбу. Что я тотчас и сделал.

– И только-то? – Завскладом махнул рукой. Один из лори, оставшихся на свободе, шарахнулся к потолку и украсил комбинезон Дезика еще одним ярким пятном. – Подожди в мешке! Я сейчас!

Мешком назывался тесный внутренний боксик два на два, обитый пятью слоями войлока. Здесь проверялась акустика контрафакта, а сам левак, в зависимости от качества записи, распределялся по категориям – от «тряпки» до «полного адеквата». Воняло в мешке так же, как и в основном помещении, но шум оставался снаружи.

Секунд через двадцать в войлочную дверь протиснулась спина Иохвидсона, а затем появился и сам Иохвидсон с двумя стальными клетками. В одной сидел нахохлившийся и мрачный зеленохвостый жако, в другой – сине-желтый ара, еще более смурной.

– Стресс, – объяснил мне Дезик их состояние. – А ты думал? Они и раньше друг у друга на головах сидели, а теперь еще и эти, новые, понаехали тут. Кормом с ними делись, кислородом… Ты, когда был маленьким, читал сказку «Теремок»? Чувствовал, какая это лажа? Теснота – всегда обида, уж я-то знаю, сам все детство прожил в коммуналке, а там было тако-о-о-о-ое! Босх отдыхает… Ладно, сперва послушай вот этого красавчика. – Специально заточенным ногтем мизинца Дезик провел по прутьям клетки жако.

– Преееедууупреждениеее. Дааааанная аудиооопродуууукцияааа являетсяааааа… – лениво затянул носитель.

– Не он, – с ходу определил я. – Даже и близко нет. Этот просто удлиняет гласные, как финн или эстонец, а тот, который мне нужен, притормаживал на всех начальных звуках.

Утихомирив жако, Иохвидсон запустил фонограмму у ара. Тот пару секунд вхолостую пощелкал клювом и начал:

– П-предупреждение. Д-данная а-аудиопродукция я-является с-сертифицированной…

Именно этот голос я слышал – не далее как сегодня утром, когда тестировал ворона в музыкальном магазине у дяди Жени.

– Он! – сказал я. – Стопроцентное попадание. У вас отмечено, откуда его доставили? Надеюсь, не из Мытищ или Зеленограда?

– Тут тебе повезло, Кеша, – сказал Дезик. – Они даже почти в центре. От Киевского вокзала каких-то десять минут на трамвае номер 7. Комплекс «Мосфоно» знаешь? Улица Мосфоновская, дом 1, а сидит он в павильоне 19. Господин Бучко. Его звукозаписывающая фирма так и называется: ООО «Бучко Аудиопродакшн»… Но ты же с ним только поговоришь? Ты ведь не собираешься прямо сегодня изымать пиратку и везти ее сюда? Нет? Пожалуйста, не пугай меня!

На горизонте забрезжила, пока неуверенно, одна светлая идея.

– А если я найду левак у этого Бучко? Или, к примеру, у его торговых партнеров, а? – произвел я осторожную разведку. – Вы же прекрасно понимаете… Сам Филипп Бедросович… Он, когда в гневе, сущий торнадо, стихийное бедствие… Как только в продажу уйдет киркоровский контрафакт, он нас первых порвет…

Иохвидсон огляделся и схватил меня за пуговицу.

– Кеша, ты добрый мальчик, – проникновенно зашептал он. – Я все бросил и пошел тебе навстречу, пойди и ты мне. Я тебя прошу как родного. Видишь, что творится? Ужас. Бедлам. Гуманитарная катастрофа. И это еще цветочки. Если сегодня на склад опять завезут конфискат, пусть даже десять голов, мы будем иметь две проблемы. Я гарантированно умру от разрыва сердца – это первая. Работа федерального учреждения будет парализована на неделю – это вторая. Ты чего хочешь добиться, первого или второго?

– Ни первого, ни второго, – честно сказал я. Мысль о том, как можно превратить провал в подвиг, делалась все очевидней.

– Верно! – Дезик выпустил одну мою пуговицу и тут же схватился за другую. – Ты не только очень добрый, но и очень сообразительный мальчик. Допустим, ты возьмешь трофеи. Двести или триста птиц, хоть пятьсот. Это твоя работа, я ее уважаю. Но ты же знаешь отечественных носителей! Они не то что импортные, так? Они умные! Они верткие! Они хитрые, как черти! Они всегда найдут лазейку. Почему бы им по дороге не сбежать от тебя? А?

– Но мне придется писать рапорт шефу… И Филипп… – начал я. Надеюсь, у меня при этом было достаточно растерянное лицо.

– Вот! – Дезик не дал мне договорить. – Разве я тебя толкаю на обман? Нет! Напиши чистую правду! Вопрос: что случилось с птичками? Ответ: они улетели! Конфиската нет, но вы держитесь. В итоге Иохвидсон жив, Филипп доволен, пираты в убытке, пернатые свободны. Со всех сторон все хорошо. Лев Львович поругается, да, это его работа, я ее уважаю, но я сам, лично, за тебя заступлюсь. Мое слово здесь кое-что значит. Ради тебя я немного преувеличу. Скажу, что таких незаменимых работников, как Ломов, ему еще поискать… Ну что, согласен?

– Сделаю все, что смогу, – кивнул я. – Будьте спокойны.

Как же легко и, черт возьми, приятно давать обещания, зная о том, что они уже исполнены! Да еще безо всякого твоего участия.

– Спасибо! Спасибо! – Дезик вывел меня из мешка и повел к дверям, прикрывая от попугайского обстрела. – Ты не просто сообразительный мальчик! Но! Еще и чуткий! Ты… Ну иди… Вон! Вон! Негодяи, все по клеткам! Кому говорю! – Последние вопли относились уже не ко мне, а к еще не оформленным носителям…

Киевский вокзал был отсюда недалеко – всего-то пара остановок на метро. Но прежде чем отправиться в «Мосфоно», мне следовало обезопасить тылы. Про Илью Владимировича Бучко я был наслышан, и услышанное не радовало. Кое-что мне подсказывало: глава фирмы «Бучко Аудиопродакшн» так легко не откроет инспектору ФИАП свои маленькие секреты. К откровенности его может подтолкнуть только какой-нибудь крепкий стимул. Эх, не люблю я подлянок и стараюсь к ним не прибегать, но порой иного выхода не бывает.

Я сошел с четвертого этажа, миновал один лестничный пролет, коротко постучал по трубе водяного отопления и стал ждать. Через некоторое время в ответ донеслись три таких же отрывистых стука. Это была не азбука Морзе, как у нас с Линой, а простейший обмен условными сигналами: «Можно к вам? – Валяй, заходи!» Тогда я пошел вниз по лестнице до самого подвала, где была котельная.

Зимой, когда помещения агентства отапливались, тут непрерывно работала команда из двадцати человек. Но сейчас, в середине мая, котельная давала нашей конторе только горячую воду. Поэтому для поддержания температуры в котле вполне хватало троих истопников: двух братьев Бестужевых и их сменщика Толяна-эрудита.

Спускаясь вниз, я уже слышал, как под гулкими сводами подвала, среди хитрого переплетения синих и желтых труб, витает высокое искусство. Мои друзья, Эрик и Эдик, зажав в углу сантехника Николая Егоровича Есенькина, уже в который раз излагали ему свою позицию, на лету выхватывая друг у друга реплики.

Близнецы происходили из лучшей цирковой фамилии. Сейчас им было по тридцать пять лет. Из них первые тридцать оба провели в цирке и хлопнули дверью, когда им там стало уж совсем невмоготу.

– …профанация, Егорыч, профанация во всем! – втолковывал сантехнику Эрик. – Раньше ты не просто распиливал девушку или выстреливал тузом из колоды, а в этом были подтекст, концепция, сверхзадача, и ты творил чудеса под саундтрек Стравинского. А теперь всего-то надо – тупо пилить бабу под марш Дунаевского…

– …они нам, Егорыч, в последние годы всю плешь проели: ах, в Первом Академическом сборы выше! ах, и во Втором Академическом сборы выше! – перебивал брата Эдик. – А мы им в ответ: паленая водка всегда продается лучше, чем настоящий шотландский виски…

– …ну вот теперь они собирают кассу, и что с того? Тоже мне, великое счастье! Зато искусство цирка накрылось медным тазом…

– …идеалы отцов-основателей МХЦ, Константина Сергеевича и Всеволода Эмильевича, втоптаны в грязь жадными коммерсантами…

– …а какие люди там служили! Умнейшие, духовная элита. Кио, Карандаш, Запашные, сам Ян Бульди… А нынешние? Тьфу, плебс…

– …цирк сегодня для зрителя – это не храм духа, как прежде, а низкий балаган, чуть ли не театр какой-нибудь. Раньше люди приходили туда приобщаться, думать, сопереживать, а сейчас…

– …они запросто проносят в партер колбасу и пиво из буфета, и господа униформисты не имеют права вытолкать взашей этих хамов…

– …нам еще прабабушка рассказывала: до революции в цирке был фейс-контроль – посерьезнее, чем в теперешних ночных клубах. Сам шпрехшталмейстер граф Фредерикс, двоюродный брат министра двора, стоял на входе МХЦ и всякую пролетарскую рожу заворачивал…

– Ребя-а-а-ата, – жалобно тянул Есенькин, – может, в другой раз? У меня протечка на втором… три унитаза засорились…

В своем обычном, то есть слегка подогретом, состоянии Егорыч был открыт для общения и готов обсуждать что угодно – от прокладки трансатлантического кабеля до новых комиксов Бондарчука. Но сегодня он как назло был трезв и отбивался, пытаясь сбежать.

– Эрик, Эдик, у меня просьба, – обратился я к близнецам. – Освободите Егорыча, раз он торопится, поговорите лучше со мной.

Есенькина отпустили. Он с благодарностью посмотрел на меня, шмыгнул носом, подхватил свой громыхающий чемоданчик и исчез.

– А к нам, между прочим, утром приходили с Камергерского, – грустно сообщил Эрик, – опять звали в Первый Академический…

– …просим вас, говорят, делать нам спецэффекты к «Капитану Бладу», – добавил Эдик. – Большие бабки сулили: совместная постановка с американцами, формат 3D… мушкеты, стрельба, белые голуби в сундуке мертвеца, корвет «Черная молния» в натуральную величину съезжает со сцены прямо в зрительный зал…

– …но мы, разумеется, гордо отказались, – объявил Эрик. – Подите прочь, говорим, пигмеи, не продается вдохновенье за рупь двадцать. Дырку вам от бублика, говорим, а не нашу коронку с голубями! Лучше уж мы в котельной уголек будем ворочать, чем публику в театре сериалами зомбировать. Руки у нас черные, да совесть чистая! Правда ведь, Кеша?

– Еще бы! – сказал я. – Само собой. Слушайте, а для меня вы сумеете повторить тот фокус? Мне одного злостного пирата надо ухватить за жабры, без вас ну никак не справиться… – В двух словах я объяснил братьям, каким способом они смогут мне помочь.

Выслушав меня, близнецы в смущении потупились. После паузы Эрик неловко пробормотал, старательно глядя не на меня, а в пол:

– Извини, Кеш, тут мы пас… только ты на нас не обижайся… пожалуйста. Мы хоть и греем воду в вашей ФИАП, но сами вообще-то против авторского права… Как социального института. Ничего личного, пойми, тут дело принципа. Большое искусство, оно…

– …должно принадлежать народу, – Эдик виновато развел руками, – без посредничества государства. Так что если этот твой Бучко выпускает, скажем, нелицензионного Бетховена или Сергея Сергеевича Прокофьева…

– Да что вы! – подивился я святой их наивности. В такие минуты мне казалось, что я не младше братьев Бестужевых, а старше лет эдак на десять. – Откуда там Бетховен с Прокофьевым? Какой пиратам с них навар? Там только попса голимая в ассортименте.

Эрик обрадованно хлопнул в ладоши:

– Оп-ля! Это же сразу меняет дело! Эдька, ты слышал? Попса! Ха! Попсовиков нам мочить можно, тут наши принципы не страдают, даже совсем наоборот… Ага. Значит, так. Через десять минут на смену заступает Толя, и мы оба совершенно свободны. Говори адрес, куда подъехать. Мы быстро сгоняем за реквизитом, а потом устроим твоему гаду наш любимый цирковой аттракцион.

– Прямо как раньше в старом МХЦ на Цветном бульваре, – ностальгически вздохнул Эдик. – Эх, ведь были же времена!

Глава пятая. Я шагаю по «Мосфоно»

Голова у бронзового человечка напоминала старый сморщенный корнеплод. Двумя хилыми ладошками несчастный уродец обхватывал свои впалые щеки, раздирая рот в долгом беззвучном вопле. На двухметровом гранитном постаменте, где сутулился человечек, сплелись друг с другом две большие золотистые буквы – «М» и «Ф».

Прошло почти два десятилетия с тех пор, как звукозаписывающий комплекс «Мосфоно» перестал быть госучреждением и превратился в акционерное общество. Все эти годы потомки норвежского художника Мунка пытались добиться судебного запрета на использование «Крика» в качестве студийной эмблемы. Шансы у истцов изначально были неплохими. В Питере, например, наследникам скульптора Фальконе удалось-таки одержать победу над «Ленфоно» и заставить их поменять эмблему – вместо дорогого медного всадника взять себе для вывески пару гораздо более дешевых клодтовых коньков. Однако у потомков Мунка вышел облом. Хотя норвежцы владели правами на знаменитый оригинал, они не учли одной тонкости: в конце позапрошлого века сам художник, путешествуя по России, от щедрот преподнес Третьяковской галерее ранний эскиз «Крика». Работа стала частью музейного фонда, попала в каталоги, и через сто лет, едва только замаячили проблемы, дирекция «Мосфоно» за гроши выкупила у Третьяковки право на изображение, сделавшись, таким образом, добросовестным приобретателем. Теперь один и тот же закон защищал сразу обе стороны – и истца, и ответчика. Все были правы, никто не виновен. В шахматах это называется пат.

Сквозь чисто вымытое стекло бюро пропусков «Мосфоно» я наблюдал за любопытной сценкой у подножия бронзового уродца, где отчаянно жестикулировали двое – глухонемой парковщик и шофер допотопного парового тягача. Первый, похоже, ни за что не хотел подпускать окутанного паром автомонстра слишком близко к главным воротам, а второй размахивал, как боевым штандартом, путевым листом. В конце концов водитель, рванув рубаху, обнажил тельняшку и грудью попер на мосфоновского парковщика. В ответ глухонемой тоже рванул ворот форменной куртки, извлек из-за пазухи нечто и сунул под нос водителю паровика. Приглядевшись, я опознал в этом «нечто» вязанку обычного хрена и лишь тогда оценил деликатность здешнего работника: другой бы с самого начала прибегнул к явной ругани, а этот, воспитанный, сдерживался до последнего…

– Мужчина, вы просто так стоите или тоже в кассу? – раздался над ухом женский голос. Меня слегка подтолкнули пониже спины.

Оказывается, пока я разглядывал спорщиков, подошла моя очередь.

– Иду-иду! – Я сделал шаг, отделяющий меня от кассы, и наклонился к окошку: – Один билет, пожалуйста. Сколько с меня?

– Сорок рублей за вход, сорок пять за экскурсию и двадцать – залог за бахилы. Итого сто пять рублей. У вас будет без сдачи?

Я безропотно отдал бабушке-кассирше сторублевую купюру и пятак, а взамен получил белую лаковую картонку с буквами «МФ», серую бумажку с надписью «Входной, одно лицо» и целлофановый пакет с парой поношенных меховых тапочек-безразмерок: на всей территории звукозаписывающего комплекса экскурсантам полагалось вести себя как можно тише, чтобы не отвлечь или, в особенности, не спугнуть участников записи фонограмм – как людей, так и носителей.

Мое служебное удостоверение, конечно, позволяло пройти за ограду бесплатно, без очереди и даже с почетом, но глупая экономия и дешевые понты вышли бы мне боком. Три телеграфных аппарата и черно-желтая «би-лаймовская» труба в вахтерском закутке стояли не для мебели. Думаю, местные стражи заодно приглядывали за нежеланными гостями. И если что, постукивали куда надо.

Сама дирекция «Мосфоно» с законом не конфликтовала, зато у многих арендаторов и субарендаторов рыльце определенно было в пушку. Хотя далеко не всякий промышлял пиратством, как Бучко, большинству было из-за чего нервничать. Кое у кого истекал срок лицензий, у некоторых давно не обновлялись разрешения СЭС, и у всех, я уверен, оставались недоплаты по авторским. Кому же охота нарываться на неприятности? Площадь «Мосфоно» – это почти шесть квадратных километров. Сотрудник ФИАП не прошел бы и двухсот метров от ворот, а все бы уже знали о его визите…

Меньше всего я хотел, чтобы хозяин ООО «Бучко Аудиопродакшн» был заранее готов к моему приходу. Пусть это будет для него мелким неприятным сюрпризом. Думаю, инспектор Ломов должен для пользы дела временно смешаться с толпой и побыть человеком-невидимкой.

Натянув меховые тапочки поверх ботинок, я весело махнул билетом перед лицом вахтера, миновал скрипучий турникет и вскоре уже вступал на территорию «Мосфоно». Под раскидистым билбордом с гигантскими красными литерами «НЕ ШУМЕТЬ!» тихо кучковались счастливые экскурсанты. Всего нас набралось десятка два: женщин вдвое больше, чем мужчин, возраст – примерно от пятнадцати до восьмидесяти. Самой пожилой тут оказалась жилистая американка. Мне знаком этот тип старух, твердокаменных, как вобла. Каждая могла бы помнить моего ворона-антика еще птенцом.

Помимо сушеной американки, иностранцев в группе было еще трое: два маленьких одинаковых японца с «кодаковскими» планшетами для рисования и смуглый таджик-гастарбайтер с загипсованной рукой. Все прочие оказались соотечественниками. Среди них преобладали, судя по одежде, выходцы из глубинки. Чем дальше от МКАД, тем медленней течет река времени, а на краю империи она и вовсе обращается в стоячее болото. Вон тот бархатный пиджак на краснолицем мужчине в кепке-лужковке был страшно модным, когда я заканчивал восьмой класс. А такой розовый батник, какой надела вон та юная девица, я подарил Эвелине еще перед выпускным – и она его с ходу отвергла, ехидно заметив, что этой древности самое место в историческом музее. Или, точнее, в доисторическом.

Уж кто-кто, а Лина точно не вписалась бы в эту компанию, взорвав ее изнутри моднейшим прикидом. Я же в универсальном всепогодном темно-синем костюме мог слиться почти с любой среднероссийской толпой, даже с этой. Кстати, след от пятна, оставленный на рукаве малюткой кардиналом и полностью так и не оттертый, сейчас мне очень пригодился. Безупречность всегда подозрительна, но чуть-чуть небрежности в одежде – и ты уже свой парень…

– Уважаемые москвичи и гости столицы, попрошу вашего внимания.

Густо тонированная брюнетка лет пятидесяти с натренированной улыбкой тамады и хорошо поставленным шепотом возникла перед нами словно из ниоткуда. Она как-то сразу просочилась в центр толпы и властным жестом выгородила себе свободное пространство. Толпа дисциплинированно расступилась, образовав вокруг дамы бублик.

– Меня зовут Ирма Игоревна, на сегодня я ваш гид. Приветствую вас от имени совета директоров крупнейшего звукозаписывающего предприятия «Мосфоно». Но тсс… – Брюнетка приложила палец к губам. – Обойдемся без аплодисментов, здесь это не принято. Для начала приведу интересный факт из области статистики. По нашей просьбе ученые подсчитали, что если бы после появления в этих стенах каждого из людей, сыгравших важную роль в истории русской и мировой культуры, вешали памятную мраморную табличку, то уже к двухтысячному году эти стены – а они, поверьте на слово, очень прочные – не выдержали бы такой нагрузки и обрушились. В разные годы в коридорах павильонов «Мосфоно» можно было запросто встретить таких звезд вокала, как Сергей Лемешев и Никифор Басков, Леонид Утесов и Александр Розенбаум, Иван Козловский и Николай Расторгуев, и еще десятки, сотни, тысячи славных имен. Практически все промелькнули перед нами, все побывали тут. Если вам повезет, вы тоже, быть может, повстречаете сегодня кого-то из великих, поэтому внимательно смотрите по сторонам… А пока я напоминаю, что именно у нас, в «Мосфоно», впервые записаны на носителях и ушли в народ наиболее полюбившиеся нам мюзиклы: «Всадник без головы», «Остров невезения», «Обыкновенное чудо», «Чебурашка», «Чебурашка-2», а главное, бесподобная наша классика «Мгновения судьбы». Помните?

Ирма Игоревна подала знак – и с ближайшего дерева слетел певчий дрозд, чтобы тихо насвистеть нам мотивчик «Я спросил у тети».

– Экскурсия продлится один час двадцать минут, – продолжила наша гидша, когда дрозд управился с «тетей» и вернулся к себе на дерево. – За это время мы посетим несколько рабочих тон-студий, понаблюдаем со смотровых площадок, как записывают мюзиклы, шоу и рекламные аудиоклипы, а также войдем в мемориальные комнаты, где представлены личные вещи Владимира Высоцкого и Андрея Миронова, включая настоящую гитару первого и подлинный концертный фрак второго. Под конец экскурсии вы побываете в мастерских комбината комиксов имени Николая Рериха – производственного объединения, которое также расположено на территории «Мосфоно». Да-да-да, если кто из вас еще не знает: эта популярная отрасль культуры двадцать первого века рождается здесь же, у нас. Руками наших художников созданы «Умка», «Гардемарины», «Инженер Гарин» и сорок семь выпусков «Князя Мышкина», давно ставшего признанным мировым брендом. Ученые прогнозируют, что когда-нибудь мюзиклы и комиксы сольются в новый, перспективный вид искусства, и оно покорит мир. Но будет это, разумеется, еще не скоро. Пока же я хочу вас серьезно предупредить: во время посещения комбината любые зарисовки ка-те-го-ри-чес-ки запрещены. Каждому, кто ослушается, обещаю проблемы. Зе проблемс. Надеюсь, мои слова дошли до всех? – Ирма Игоревна задержала взгляд на японцах. Те, прижав руки к сердцу, быстро-быстро закивали. Гидша сделала строгое лицо и погрозила им пальцем. Профилактически.

Как известно, жителей Страны восходящего солнца с детства обучают технике быстрого рисунка. Этот невинный бытовой навык в сочетании со специальными планшетами – подсветка, регулируемая бумажная лента, гнезда для пяти карандашей – превращал всякого любознательного туриста-японца в потенциального экономического шпиона. Года два назад экскурсоводы недоглядели, и наш свежий комикс про Незнайку еще до официального московского релиза всплыл в Токио в виде манги: героям поменяли имена и увеличили глаза до размеров блюдец. Все права у нас, но поди теперь докажи наш приоритет…

– И последнее объявление. – Ирма Игоревна подняла высоко над головой картонку с буквами «МФ». – О бонусах. Вот такие билеты – видите? – не выбрасывайте, пригодятся. Они дадут вам право после экскурсии либо принять участие в беспроигрышной лотерее и получить призы, экологически чистые конфеты «Иосиф и Валерия», либо бесплатно станцевать караоке с девушками из поп-группы «Джонтраволта»… если, конечно, будут желающие… Что, неужели среди вас найдутся желающие? Правда? – Японцы закивали. – Ну народ, с ума сойти. Господа самураи, наше караоке – это не ваше караоке. По-дружески советую не искать себе приключений и выбрать конфеты, это намного безопаснее. Хотя решать вам… И вот еще что: по предъявлении тех же самых билетов вы получите скидку на глиняные горшочки с портретом Артема Кеворкяна из группы «Колумбарий» и на новый сольник Димитрия Билана, который вы купите по цене производителя, то есть на треть дешевле, чем в киосках. А еще вы сможете записаться на автограф-сессию Виктора Цоя: при входе есть ящик, оставляете там открытку с маркой, и когда придет очередь, вас известят. Ждать в среднем от трех до шести месяцев, в этом году большой наплыв… Вопросы есть?

– А разве… – испуганно начала было толстая девушка в черном платье и черных гетрах. Глаза ее были обведены траурной каймой.

– Ну конечно, он жив, – с еле заметным раздражением перебила ее гидша, – а с какой стати Виктору Робертовичу не быть живым? На каждой экскурсии задают почему-то один и тот же вопрос. Не волнуйтесь вы, он живее всех живых. С таким рейтингом у нас не умирают, это не принято. Кто захочет, сможет послать ему платную эсэмэску, вам ответят в течение двух недель… Есть еще вопросы? Нет? Тогда пошли. Порядок нашего движения простой. По асфальтовым дорожкам можете идти, как вам заблагорассудится, но когда пойдем по парковой зоне, держитесь за мной и не вздумайте сходить с тропы: если кто-то из вас помнет газон или, боже упаси, наступит на бабочку – штраф от двухсот до пятисот рублей…

В первом же павильоне, куда попала наша группа, главную смотровую площадку приподняли над сценой метров на пятнадцать и отделили от рабочей зоны прозрачным барьером из толстого стекла. Вид сверху был обалденным, а вот звуки проникали к нам за стекло с очень большим трудом и очень маленькими порциями.

Меры предосторожности были нелишними: все-таки здесь сводили беловую запись русской фоноверсии бродвейского «Титаника» Джима Хорнера. Любой посторонний кашель мог уничтожить совокупный труд полусотни музыкантов из плетневского струнного оркестра, двух местных солистов-дублеров и квинтета привозных какаду с базовым английским исходником. Как объяснила нам шепотом Ирма Игоревна, комплект носителей был доставлен в Москву из Нью-Йорка, прямым рейсом «Америкэн Бэллун». Сохранность птиц и защиту от пиратской перезаписи обеспечивали трое секьюрити от страховой компании – квадратные мужики в плащах, которые заметно оттопыривались с левого бока. Хотя вряд ли найдется псих, который рискнет покуситься на фонограмму: права у нью-йоркской мафии, а с этими ребятами не шутят.

Сам лицензионный «Титаник» шел в Оперетте на Большой Дмитровке тоже, естественно, по-русски, но еще недавно я надеялся, что хоть запись у нас выпустят с оригинальной дорожкой: сюжет, в конце концов, знакомый, исход предрешен, а если кто не в курсе, пусть читает либретто. Но фиг, не дождемся. Попугаев с голосами Селин Дион и Лучано Ди Каприо к нам не завезут. Этого я и боялся. По слухам, у кого-то из кремлевских меломанов, чуть ли не у самого президента Пронина, разыгралась аллергия на английский язык – и пошло-поехало. Промоутеров и дистрибьюторов кое-где уже начали прессовать и нагибать по-тихому. Будьте, мол, патриотами, называйте аттачмент прикреплением, а баннер – знаменем. Если это старт кампании, то вскоре, глядишь, и великих «Битлов» у нас переименуют посмертно в обычных «Жучков», а сэра Пола Маккартни не пропустят в Россию как вредителя сельского хозяйства. Ну, может, до такой клиники дело и не дойдет, однако, сдается мне, селин-дионовское соло «Май хаат уилл гоу он» нам в ближайшие годы точно не светит. Будем, как миленькие, кушать русский дубль – «Айсберг белый, куда бегал?» в исполнении Крисы Орбакайте…

Следующую остановку наша экскурсия сделала в павильоне номер 3, где на сцене главной тон-студии разминался перед записью человек в недорогом джинсовом костюме. Пританцовывая на одном месте, он бубнил: «Я шоколадный кролик, я мачо-алкоголик, я пьяный на все сто… Я чоколадный кролик… Я Чоко – ладный кролик… Эль Чоко унидо, хамас сэра венсидо…» По официальной версии, певцом Педро Нарциссом считался у нас добродушный, вечно поддатый увалень-афромексиканец весом в полтора центнера. Но «фанеру» ему, оказывается, нарабатывал тощий, как канцелярская скрепка, вертлявый блондин со злыми глазами трезвенника.

– Что, разве кролики выпивают? – недоуменно спросила у всех нас юная девица в розовом доисторическом батнике.

Оба японца, недолго думая, дружно закивали. Таджик-гастарбайтер, наоборот, осторожно помотал головой. Глядя на этот разнобой, краснолицый мужчина в пиджаке из школьной мечты cчел необходимым попридержать свое мнение и лишь развел руками – сам, дескать, пью, но за здешних кроликов не ответчик. Сушеная американка обронила: «Ноу», а гидша нахмурилась и приложила палец к губам.

В четвертый павильон мы перешли из третьего по длинной узенькой кишке подземного тоннеля и сразу же очутились на записи нового шоу «Комеди-клуба». Кресла партера, прикрытые газетами для сохранности обивки, были тесно уставлены клетками с попугаями, а между рядами на отдельных насестах равномерно рассредоточились две дюжины удодов, которые по традиции отвечали за смех в зале.

Из всех носителей, импортных и отечественных, самки удодов признавались самыми трудновоспитуемыми – даже на шрайб-команды они реагировали с третьего раза. Но если им что-то втемяшивалось в память, вытравить было нельзя. Смех в их исполнении считался идеальным для любого шоу: заливистым в меру, сытым без лишней тупизны и зажигательным в рамках противопожарной безопасности.

У клубных комедиантов мы задержались ненадолго. Хотя юморили тут радостно и задорно, среди тем для шуток почему-то главенствовала одна-единственная. Так что едва румяный хлопец в полосатых штанишках на лямках приблизился к подиуму и объявил: «Афанасий Фет. Стихи о любви. Жопа, робкое дыханье…», наша Ирма Игоревна на миг схватилась за голову, как человечек с эмблемы «Мосфоно», а затем с удивительным проворством стала выпихивать нас за пределы смотровой площадки, что-то бормоча про возрастные ограничения для смешанных групп. Вслед нам доносилась разудалая песня на мотив древнего советского хита «Не плачь, девчонка»: «Наш ротный старшина имеет ордена, а капитан имеет стар-ши-ну!» – и слышались раскаты бодрейшего удодского хохота.

В шестом павильоне репетировали рекламный клип глазированных батончиков с ореховой начинкой. Судя по тому, что носителей, подготовленных к записи, в зал пока не доставили, номер только обкатывался. Рекламируемую продукцию в ярких зеленых фантиках внушительной горкой навалили прямо на крышку рояля. Однако ни пингвинообразный дирижер у пюпитра, ни седой аккомпаниатор, ни мелкий солист-пацанчик, стоящий на стуле с высокой спинкой, ни хористы, вечные любители халявы, не посягали на лакомство – даже старались в его сторону не глядеть. Возможно, те батончики были совсем запредельной дрянью. Но, скорее всего, народ на сцене уже обтрескался ими настолько, что видеть их не мог.

Пока наша группа осваивалась на очередной смотровой площадке, дирижер-пингвин все еще листал ноты. Наконец, одернув полы фрака, он взмахнул палочкой. Аккомпаниатор заиграл вступление. Маленький солист вцепился в спинку стула обеими руками, сделал судорожный вдох, а потом завел звонким детским дискантом:

Осенью дождливой, как на грех,

Пролетел над городом орех.

Он летел, и с ветром был в ладу-у-у

Из рогатки пущенный фунду-у-у-у-у-у-у-ук!

Повинуясь движению дирижерской палочки, следом вступил хор:

Простой лесной орех,

Ты не миндаль, не кешью.

Возьми меня, орех,

В свою страну орешью,

Где много ви-та-минов

И ми-кро-э-ле-мен-тов,

Умчи меня туда, лесной оре-е-е-е-е-ех…

– Стоп-стоп! – дирижер остановил хор и постучал палочкой о пюпитр. – Никуда не годится. Не верю. Не ве-рю. Думаете, если работаете для рядовых москвичей, а не для снобов из филармоний, не надо выкладываться? Большая ошибка. Все наоборот. Вас будут слушать в пятистах супермаркетах по всей области, ежедневно по полмиллиона человек. Им не нужно объяснять про микроэлементы: они знать не знают, с чем это едят. Они должны вместе с вами ощутить полет, ясно? По-лет. Они сами должны почувствовать себя вот этими орехами, вам ясно? Всем ясно? Тогда давайте еще раз, с первой цифры. Но сначала кто-нибудь принесите ребенку попить, иначе он не вытянет верхнее ля. Я ведь угадал, Григорий?

С нашей смотровой площадки мы видели, как юного солиста Григория бережно отцепляют от спинки стула и наливают ему газировки.

– А разве орехи могут летать? – поинтересовалась все та же розовая дурочка. – И что, по правде есть такая орешья страна?

Оба японца, переглянувшись, опять закивали. Таджик на этот раз не повернул головы, внешне оставаясь ко всему безучастным, но его загипсованная рука сама дернулась вниз, словно у нее было особое мнение – как в страшном комиксе «Зловещие мертвецы». Обладатель бархатного пиджачка сдвинул кепку на затылок и пожал плечами: дескать, сам не видел, не летал, врать не буду. Сушеная американка строго процедила: «Итс импосибл, бэйби». Наша гидша Ирма Игоревна рассерженной коброй зашипела на всех: «Тсс. Тсс. Тсс». Я понял, что лучшего момента свалить не будет, и стал тихонько отступать к выходу.

Глава шестая. Голуби войны

Эрик и Эдик уже терпеливо дожидались меня у дверей павильона номер 19. Как они проникли в «Мосфоно», допытываться я не стал: и так понятно, что не через ворота и не по билетам.

– Задержитесь пока в коридоре, на втором этаже, – попросил я у братьев. – Побудьте недалеко от офиса 221, чтобы я мог вас увидеть. Когда я высунусь, заходите по одному. Сперва Эрик, потом Эдик. Можно наоборот, но, главное, не вдвоем. А дальше – по плану… Ну все, я иду к Бучко… Хотя погодите, еще не иду.

Я прислонился к стене, развязал тесемки и с наслаждением стянул уже ненужные меховые тапочки экскурсанта. Уф, маскировке конец: когда инспектор ФИАП при исполнении, он не обязан подчиняться чужим ведомственным инструкциям. Тем более что я и своим-то не больно подчиняюсь. Вламываться без ордера, без улик – занятие бесперспективное, инспекция так не поступает. На то и расчет.

– Можно к вам? – спросил я, приоткрывая дверь с номером 221.

Никто не отозвался, и я вошел. Внутри главный офис ООО «Бучко Аудиопродакшн» имел вид большого аквариума, только вместо рыбок повсюду царили птицы. Вдоль стен высоко под потолок уходили ряды клеток, которые и клетками-то назвать было неловко: это были однокомнатные прозрачные мини-коттеджи семьдесят на семьдесят, оборудованные принудительной вентиляцией и заселенные элитными жильцами, от сине-желтых макао до широкохвостых лорикатов. Наших отечественных носителей я, как ни вглядывался, здесь не заметил. Возможно, птиц когда-то содержали в боксах нижнего яруса – тех, что поменьше и победней, – но сейчас все они пустовали.

За столом с бело-золотой табличкой «И. В. БУЧКО» расположился коренастый шатен лет пятидесяти. Не обращая ни на кого внимания, он что-то неторопливо складывал и перемножал на новенькой электрической счетной машинке, а результат выписывал в столбик на лист бумаги. Хозяин офиса, должно быть, не отвык еще от работы с простым арифмометром, поскольку время от времени машинально пытался нащупать у своего агрегата боковую ручку механического привода. Всякий раз его пальцы хватали пустоту.

Минуту или две я завороженно следил за борьбой привычки с прогрессом, потом кашлянул. Ноль внимания. Пришлось подать голос.

– Здравствуйте, Илья Владимирович, – сказал я. – Меня зовут Иннокентий Ломов, я инспектор ФИАП… Мы можем поговорить?

Шатен щелкнул кнопкой, вновь поймал пальцами воздух, записал на листе еще одну цифру и лишь затем проговорил, не поднимая глаз:

– Ломов, Ломов… От кого же я недавно слышал эту фамилию?.. А-а-а, вспомнил. С утра в магазин к моему знакомому являлся крайне самоуверенный молокосос. Размахивал удостоверением и пытался впаять статью за контрафакт… Это, случайно, не ты был?

Мысленно я поаплодировал дяде Жене. Вот ведь шустрый какой! Рыжий менеджер не поленился сегодня же съездить за новой партией товара взамен улетевшей, а попутно доложил поставщику и про мой визит. Представляю, с каким смаком дядя Женя описал победу над молодым козликом-инспектором. Зря я, выходит, потратился на билет и тапочки: моя дурная слава все равно меня опередила. Я, конечно, к этому варианту тоже подготовился – оттого и привел с собой засадный полк в виде братьев Бестужевых. Но для начала хочу попробовать уладить дело без фокусов. Вдруг получится?

– Раз вы про меня уже знаете, опустим прелюдию, – миролюбиво предложил я. – Ваша фирма, врать не буду, на заметке у нашей конторы, но пришел я сейчас по другому делу. Информация, которую я ищу, безобидна. Вам она не повредит. Вы ее дадите, и на сегодня разойдемся по-хорошему… Хотите знать, что мне надо?

Господин Бучко не снизошел до ответа. Он вновь вернулся к своей машинке и столбику цифр, игнорируя мое присутствие. Ничего, я это переживу, гордость Кеши Ломова не пострадает. В конце концов, я не комикс и не порнуха, чтобы меня разглядывать. Пусть он не смотрит. Главное, уши у него ничем не заняты.

– Излагаю суть, – продолжил я как ни в чем не бывало. – Меня интересует первая партия носителей с киркоровским альбомом, которая ушла в магазин вашего рыжего. Партия разлетелась, улик нет. Обстоятельства записи я готов опустить. Все, что мне надо знать, – происхождение болванок. Дадите справку, и я удалюсь…

После этих слов господин Бучко соизволил поднять на меня глаза.

– Нет, ты не тот Ломов, – презрительно сказал он. – Тот был просто нахальным, а ты еще и дурак… Вот что: или предъявляй ордер, или проваливай на хер. Не отвлекай взрослых от работы.

Терпеть не могу быть зачинщиком грубой свары. Но всегда рад, когда мне самому хамят заранее, авансом. Следствие обгоняет причину, и чтобы мир не перевернулся, я должен изобретать повод для чужого хамства. Пририсовывать кроссворд к готовому ответу.

– Уж пожалуйста, отвлекитесь, сделайте милость. – Я уселся на край стола Ильи Владимировича, небрежно отодвигая в сторону бело-золотую табличку с его фамилией. Табличка – ах! – слетела на пол. – У нас с вами найдется общая тема, и не одна.

Господин Бучко сморгнул. Молокосос Кеша, о котором ему рассказал рыжий менеджер, должен был вести себя по-другому. Что ж, время бежит, люди меняются. За прошедшие полдня я изрядно возмужал.

– Ну ты, полегче, – буркнул хозяин офиса. – Думаешь, ты крутой? Да я таких, как ты… Ты у меня сам под суд пойдешь, за превышение, легко. Я законы знаю, у ваших на мою фирму реально ничего нет, и не пыжься. Хоть все тут переверни, контрафакта не нароешь. В этой комнате на каждую птицу есть документ.

– Прямо на каждую? – немного подыграл я господину Бучко.

– И не сомневайся, молодой. Хочешь лично проверить?

Я заговорщицки улыбнулся Илье Владимировичу:

– Уже в процессе. Вот приглашу понятых, тогда и поглядим.

– Зови кого хочешь, – отмахнулся от меня, словно от мошки, господин Бучко, – хоть президента России, хоть папу римского. Ты, главное, покажи мне ордер на обыск, с подписью и печатью.

Мирный сценарий, на который я особых надежд не возлагал, сам собой схлопнулся. Директор пиратской фирмы проявил упрямство и не принял Кешу Ломова всерьез. Ну и ладно, подумал я, так даже интересней. Из пункта «А» в пункт «Б» по прямой колее можно добираться разными способами. Если кому-то почему-то не нравится пассажирский состав, я готов примчаться на бронепоезде.

– Обыск? Зачем он нам? – Я слез со стола и направился к двери. – Здесь искать ничего не требуется – все и так уже на виду.

Прежде чем хозяин офиса сумел осознать мои слова и понять их угрожающий смысл, я высунул голову в коридор и позвал:

– Гражданин!.. Да-да, это я к вам обращаюсь… Зайдите сюда буквально на пять минут. Я инспектор ФИАП, и мне нужен понятой.

В комнате тотчас же материализовался Эрик в особом реквизитном пиджаке. Вид у понятого был деловитый и сосредоточенный. Кроме спецпиджака, Эрик успел надеть синий в желтую крапинку галстук на резинке. И теперь играл с ним, то оттягивая его, то отпуская.

– Представьтесь, пожалуйста. – Мне было непросто сохранять серьезность. Дурачество входило в программу, было частью трюка.

– Сергей Григорьевич Волконский, – высокомерно отозвался Эрик.

Шлепс! Резинка галстука щелкнула со звуком оплеухи. Шлепс!

– Гражданин Волконский, – официальным голосом сказал я, – прошу вас быть свидетелем изъятия почтовых голубей.

– Чего-о-о? – брови господина Бучко поползли вверх. К такому неожиданному повороту он не был готов. – Ты, малыш, наверное, клея нанюхался. Никаких голубей здесь быть не может. Наша фирма занимается аудиозаписями, мы работаем только с носителями.

– Как это – нет голубей? – неискренне удивился я. – Тогда кто это, по-вашему? Страусы? Павлины?

Я указал на один из нижних стенных боксов, еще минуту назад пустой. Теперь в нем ворковали три белых почтаря. Уникальность фокуса братьев Бестужевых была в быстроте исполнения трюка: манипуляции занимали несколько секунд. Раз-два-три – и готово.

Хозяин офиса открыл рот, но не смог издать ни звука.

– Во-от, – протянул я, глядя на господина Бучко с ласковостью людоеда. – Как я обещал, справились без обыска. Статья уже есть – нарушение госмонополии на торговлю средствами почтовой связи.

Хотя голубиная почта уходила в историю, наше законодательство не поспевало за меняющейся жизнью: в кодексе еще по инерции сохранялись несколько грозных статей об исключительном праве государства продавать голубей и о карах за его нарушение. По этой статье, теоретически, сажать можно было и сегодня – если бы сегодня нашелся идиот, готовый заняться вымирающим крылато-почтовым бизнесом. Задолго до моего рождения художнику Пикассо пришла в голову идея сделать почтаря символом мира. Теперь настало время для новой картинки, где та же самая птица будет символом беспощадной войны инспектора Кеши Ломова с гидрой пиратства.

– Это подстава! – Голос все-таки вернулся к господину Бучко. Кодекс он знал не хуже меня. – Ах ты гаденыш! Ты их как-то мне подбросил! Вы вместе их подбросили! Я требую другого понятого!

– Другого? Без проблем! – Я с готовностью распахнул дверь, опять высунулся в коридор и позвал: – Вот вы! Зайдите сюда, пожалуйста. Инспекция проводит изъятие, прошу вас быть понятым.

Эдик, вошедший в комнату, был почти стопроцентным дублем Эрика: то же лицо, та же маска сдержанной деловитости, точно такой же пиджак с секретом. Только галстук на резиночке был не синий в желтую крапинку, а, наоборот, желтый в синюю крапинку.

– Пожалуйста, назовите фамилию, имя и отчество, – попросил я.

– Анненков, – через губу произнес Эдик. – Иван Александрович.

Боковым зрением я уловил отсвет растерянности в глазах директора пиратской фирмы. Я чувствовал, с какой натугой проворачиваются шестеренки извилин в его голове. Сейчас он старается втиснуть происходящее в рамки своего житейского опыта. Наезд инспекции – это в рамках. Мелкая провокация – тоже. Таинственное появление голубей – уже не очень. А уж понятые-дубли и дурацкие галстуки на резиночках вообще никуда не вписываются… Хо-хо. Тут у любого крыша съедет от непоняток. Господин Бучко наверняка знает, как вести себя при обыске и чем отбиваться при подставах. Но запастись противоядием от цирка ему в голову не приходило.

– Гражданин Анненков, – сказал я, очень стараясь сохранить невозмутимость, хотя смех внутри меня грозил выплеснуться наружу. – Извините, что спрашиваю, но, мне кажется, вы чем-то похожи на присутствующего тут гражданина Волконского. Вы не родственники?

Эрик с Эдиком, уставившись друг на друга, одновременно оттянули резинки своих галстуков и дружно отпустили. Двойной шлепс!

– Мы-даже-не-однофамильцы! – хором проскандировали братья. – Мы! Даже! Не! Одно! Фамильцы! Мы! Да! Же! Не…

– Верю, верю, вполне достаточно, – взмахом руки я пресек буйный рэп. – Тогда за дело. Итак, гражданин Анненков, прошу вас засвидетельствовать наличие в этой комнате трех голубей. Посмотрите сюда. Вы признаете, что в этой клетке три голубя?

Фиктивный Анненков выхватил из кармана бинокль и через него оглядел окрестности. Потом перевернул бинокль и оглядел еще раз.

– Разумеется, не признаю, – обидчиво заявил он наконец. – Не смейте меня дурачить!.. Мы ведь не позволим нас одурачить, правда? – обратился Эдик к офонаревшему господину Бучко. Тот машинально кивнул. – Вот я и говорю: вы меня не собьете, я с детства хорошо считаю. Тут у вас не три голубя, а целых шесть!

И действительно: пока мы разговаривали, в соседней клетке непостижимым образом появились еще три белых почтаря.

– Ой, простите, обсчитался. – Я изобразил на лице покаяние. – Конечно же, их шесть. Так-так-так, гражданин Бучко, вас я не поздравляю. Шесть голубей – серьезное нарушение госмонополии. Это уже не штраф, а до двух лет общего режима… Ну что, мне звать третьего понятого и еще раз пересчитаем птичек? Вдруг их окажется двенадцать? Тогда нарушение будет в особо крупных… – Я распахнул дверь и сказал пустому коридору: – Вот вы, зайдите!

– Не надо… – услышал я страдальческий голос господина Бучко. Кажется, он дозрел.

– Что не надо? – Дверь в коридор я все еще держал открытой.

– Не надо больше понятых. Я… я согласен дать информацию. Только потом заберите отсюда всех этих чертовых почтарей…

Очень скоро выяснилось, что Илья Владимирович Бучко – замшелый ретроград. Его продвинутость ограничилась импортной счетной машинкой. Я-то ожидал, что эту и соседнюю комнаты связывает скрытая переговорная труба, или хитроумное реле, или, на худой конец, телеграфная проволока. А оказалось, что сотрудников приглашают к начальству дедовским способом – ударом кулака в стену.

– П-пап, т-ты в-вызывал м-меня? – Молодой человек, прибежавший на стук, был уменьшенной и улучшенной копией своего отца.

Шея Бучко-младшего не успела пока заматереть, подбородок еще не стал квадратным, а мягкое заикание придавало речи юноши некую интеллигентность, его папаше не свойственную. По всем законам конспирации парня с таким приметным голосом надо было держать как можно дальше от записей пиратки. Но разве мог Бучко-старший сделать наследника простым экспедитором? Вот он и трудоустроил юношу куда не следует. Если в России что-то и сгубит преступный бизнес, то не рвение наших силовиков, а семейные династии.

– Ну да, я типа вызывал. – Господин Бучко старался смотреть не на сына, а куда-то вбок. – Вовка, ты, значит… Короче, вот этот, ну, человек, – хозяин офиса указал на меня, – он, это… он, блин, наш… он вроде как бы… – Нужные слова ему никак не давались, до скрежета зубовного. – Это наш э-э-э-э-э…

– …друг, – пришел я ему на помощь. – Близкий друг и деловой партнер. Правда, Илья Владимирович? И вы хотите сказать Вовчику, чтобы он открыл мне полный доступ к информации о тех самых, киркоровских, болванках. Да? Вы ведь об этом хотели сказать?

Господин Бучко кивнул с мученической гримасой человека, который только что спустил в унитаз кольцо, часы и пачку баксов, а теперь еще вдобавок вынужден отстегивать шантажисту-сантехнику немалые бабки за возвращение своего же собственного имущества.

– Большое вам спасибо. – Я ухватил Бучко-младшего за рукав. – Пойдем-ка, Вован, не будем отвлекать папу. А вас, – обратился я к Эрику с Эдиком, – попрошу пока остаться и помочь Илье Владимировичу последить за голубями. А то ведь они могут в любой момент вырваться из клеток – и лови их потом по всей комнате…

Помещение, куда меня привел сын господина Бучко, находилось в том же павильоне, только на третьем этаже, через два лестничных пролета. Выглядел офис гораздо неряшливее, чем главный, и при этом сильно попахивал: клетки были мелкими, железными, простыми по конструкции, без наворотов и без удобств. Тут сидели в основном отечественные носители – взъерошенные и недовольные.

Вряд ли на каждую птичку здесь имелся отдельный официальный документ. Впрочем, если нагрянуть сюда с обыском, то скорее всего выяснится, что ни Илья Владимирович, ни Вован Ильич к этой вороньей ночлежке отношения не имеют, а арендную плату аккуратно вносит какой-нибудь непросыхающий бомж с Киевского вокзала.

Учетом и регистрацией носителей в ООО «Бучко Аудиопродакшн» ведала грузная тетка восточного вида. С царской неторопливостью она разъезжала по всему помещению в офисном кресле. Узнав о моей просьбе, она степенно уехала за стеллажи, где пропадала минут двадцать. Когда я уже стал потихоньку терять терпение, она все же прикатила назад. В ее руках был каталожный ящичек.

– Вот, пожалуйста, – регистраторша протянула мне карточку. – Первая партия болванок, на которых потом писали Киркорова, пришла к нам из Балашихинского района. Место отлова – свалка пищевых отходов «Кучино». Согласно отчету сборщиков, носители взяты оттуда. Можете посмотреть сами, все триста штук здесь.

Я разочарованно повертел в руках карточку. Свалка была следом, ведущим в никуда. На полигон «Кучино» ворон мог прилететь из любой точки Москвы или ближнего Подмосковья. Хотя… хм… здесь на карточке странноватая запись: не «З00», а «300 + 0,5»!

– Вы что, принимаете воронов не только целиком, но и частями? – осведомился я. – Отдельно головы, отдельно хвосты?

– Нет, это исключено, – очень серьезно, даже с оттенком обиды ответила тетка, – мы принимаем только живых. Тушки, а тем более части тушек мы не берем. Полпопугая не годится для записи.

– Тогда что же означает это ваше «0,5»? – не отставал я.

– Просто я здесь пометила, что одного мы взяли за полцены. Этот был не со свалки, а из города. Приемщик говорил мне, что он сначала и брать его не хотел – носитель немолодой, может сдохнуть раньше времени. Но мальчик так просил, так просил… У нас принцип: тем сдатчикам, которые постоянно с нами работают, мы обычно идем навстречу. Тем более, если бы носитель сдох, мы бы потом деньги удержали. Но, знаете, он оказался здоровым и жрал потом за троих, а ведь по виду и не скажешь, что он…

– Как его зовут, у вас, надеюсь, записано? – нетерпеливо прервал ее я. – Может, вы знаете какие-то его приметы?

– Ну какие же у воронов приметы? – рассудительно сказала тетка. – Везде одно и то же. Клюв, два крыла, две лапки…

– Я не про ворона спрашиваю. Я про мальчика. Про того самого, вашего постоянного сдатчика. Он как-нибудь выглядит? Имя и фамилия у него есть? Адрес есть? Где учится, не знаете?

– Маленький, кудрявенький, – подумав, сообщила регистраторша. – Лет тринадцати. Учится вроде бы во вторую смену. А фамилии и адреса сдатчиков у нас не фиксируются. Но я знаю, что он обычно ходит к передвижному пункту сбора вторичных носителей, на углу Моховой и Воздвиженки. Там, наверное, недалеко и его школа.

В огромной Москве мальчик без фамилии и адреса – это меньше, чем иголка в стоге сена. И все же кое-какую полезную информацию я добыл: у меня есть примерный его возраст, приблизительная внешность и точный район, где его обычно видят. Плюс к тому мне известно его хобби – птицы. Эх, узнать бы еще, как его зовут!

– А имя его не помните? Ваш приемщик как-то его называет?

– Ипполит… Нет, не Ипполит, но похоже на Ипполит. Только еще длиннее и тоже на букву «И»… Инно… кентий. Иннокентий.

О-о-о, тезка! Мне везет. Мысленно я возблагодарил Фортуну. Будь мальчик-птицелов Сергеем или Денисом, все могло быть значительно хуже. Правда, школьника Ипполита искать было бы вдвое проще, но и Кеш в Москве тоже, по счастью, не перебор. Мое имечко не модное, не громкое и не гламурное. Если я бы вдруг затеял городской слет юных Иннокентиев, столпотворения уж точно не случилось бы.

– Спасибо, – сказал я регистраторше. – Вопросов больше нет…

За воротами «Мосфоно» ко мне присоединились Эрик с Эдиком. Они возникли как будто из пустоты: только что я шел по улице Мосфоновской один – и вдруг нас оказалось уже трое.

Несколько минут мы шагали молча. По сочувственным лицам братьев Бестужевых я догадывался, что в мое отсутствие произошло нечто из ряда вон выходящее. То ли ангел спустился с неба, то ли бронзовый уродец-монумент заговорил, то ли господину Бучко вдруг доверили исполнить партию дисканта в рекламе ореховых батончиков.

– Эх, Кеша, немножко ты не успел! – в конце концов не выдержал Эрик. – Не хотели тебя расстраивать, но ты пропустил такое шоу!

– Намного интересней, чем даже парад-алле с пони, тиграми и слонами, – поддержал брата Эдик. – Первый раз в жизни видим, как задерживают настоящего иностранного шпиона! Кеш, ты только представь: прямо тут, не доходя ворот, охрана его и повязала.

– Японца? – Я сразу вспомнил ту пару туристов с планшетами.

– Может, он и японец, но… – Эрик с сомнением прищурился.

– …но больше похож на таджика, – уточнил Эдик. – Ты, наверное, видел его, такой с загипсованной рукой. У него там в гипсе было место для небольшой птички с красненьким затылком…

Красноголовый королек, сообразил я. Самый мелкий из носителей. Его можно засунуть куда угодно, хоть в сигаретную пачку. Запись выйдет не слишком качественной: до студийной недотянет, но как черновая сгодится. Ну и ну! Королек – птичка не из дешевых, она простому гастарбайтеру не по карману. Кто-то из конкурентов «Мосфоно», видимо, очень хотел получить отчет, что тут творится. Мир шоу-бизнеса коварен. Свежих идей мало, нахлебников много.

– А здешние секьюрити, – смекнул я, – оказались на высоте…

– Вот-вот, на высоте, – тотчас же согласился со мной Эрик. – Настоящие профи. Орлы. Если уж кого возьмут на заметку, такой досмотр ему учинят – тюремный шмон по сравнению с ним детская щекотка. Внимательные – жуть. Макового зернышка не вынесешь.

Убедившись, что мы отошли уже довольно далеко от «Мосфоно» и из будки охраны нас не видно, оба брата остановились и принялись извлекать из-за пазух попугаев. Действовали они методично и без суеты. Доставали по одному, подбрасывали в воздух, вынимали следующего… Второго, третьего… пятого… десятого…

Вскоре я уже перестал считать и только смотрел, как стремительно исчезают в небе розовые жако, желтохохлые какаду, зеленокрылые ара… Быть может, некоторые из них сумеют вернуться к себе в Африку или в Австралию, но большая часть этой живой радуги останется в Москве – что, если вдуматься, тоже неплохо. Даже без записей такие носители стоят дорого, а теперь каким-нибудь простым москвичам повезет заполучить этих красавцев даром.

– Мы стащили тех, которые выглядели подороже, – объяснил мне Эрик, когда последний попугай скрылся за деревьями. – Из вредности. Уж больно нам не приглянулся этот твой Бучко.

– Когда ты ушел, он нам деньги предлагал, – сообщил Эдик. – Вот ведь гад, а? Хотел, чтобы мы тебя кинули и работали на него.

– Но мы, конечно, отказались, – с гордостью добавил Эрик, – и все его гнусные деньги полетели обратно в его гнусную морду…

– Точнее, ему показалось, что все… – ухмыльнулся Эдик, – кое-что нечаянно не долетело. – Он вытащил из кармана приличных размеров комок тысячерублевок. – Робингуды мы или кто? Наши старички из Дома ветеранов цирка уже соскучились по деликатесам. Ты, кстати, не знаешь, почем сейчас черная икра и французский коньяк?

Глава седьмая. Кеша на допросе

Школу я вычислил легко. Если взять карту Москвы, совместить острие воображаемого циркуля с пунктом приема вторичных носителей на углу Моховой и Воздвиженки и мысленно провести окружность радиусом в пять кварталов, то в круг попадут всего три учебных заведения. Интернат имени графини Уваровой отметаем сразу – он только для девочек. Лицей номер 1231 с углубленным изучением иврита и хинди тоже вычеркиваем – там нет второй смены. Остается средняя школа номер 1223. Улица Знаменка, дом 12, корпус 2.

Представьте себе здание типовой постройки: три бледно-розовых трехэтажных параллелепипеда, которые соединены между собой в виде лежачей буквы «П». Заранее известно, что в левой ножке буквы-великана – спортзал и медпункт, в правой – столовая и туалеты, а там, где у буквы «П» перекладина, засели, как сытые пауки, директор с завучем. По-моему, вся школьная архитектура у нас придумана еще в середине ХХ века. Она надежна на двести процентов, но и предсказуема до мелочей: не заблудишься, не потеряешься, не уклонишься в сторону – коридоры выведут тебя куда надо. От Калининграда до Владивостока повсюду одно и то же. В подвале – бойлерная, на крыше – ветряк, на этажах – по две конические урны, на стенах – наглядная агитация. Скучища.

Как я и ожидал, уже на подходе к заведению номер 1223 замаячила клумба с пыльными георгинами. За клумбой – кто бы сомневался? – начиналась широкая лестница (ровно семь ступенек, можете не пересчитывать), которая завершалась дверями под прямоугольным козырьком. Но я, конечно, не попер напролом, а зашел с тыла.

Осмотрительность – сестра мудрости. Законы о голубиной почте по-прежнему запрещали использовать охранных страж-птиц вроде сапсанов или беркутов, но некоторые директора втихую подкармливали из школьного бюджета зорких черных ласточек, готовых прицельно испачкать одежду всякому, кто войдет в главную дверь без спроса или сбежит до звонка на перемену. Система была старой, но верной. Так что лучше не рисковать.

Узкая дверь полуподвального запасного входа оказалась там, где она бывает всегда, – недалеко от основания левой ножки буквы «П». В низеньком предбаннике два крепких недоросля с красными повязками дежурных, отвернувшись от двери, сосредоточенно играли в слова на аспидной доске. Тот из недорослей, что повыше, габаритами смахивал на шкаф, а второй – на увесистую тумбочку. Либо они только начали новую партию, либо мне попались редкостные тупицы. Из слова «кораблестроение» эти двое сумели пока извлечь лишь «робу», «бак», «брак» и «бар».

– Эй, молодежь! – окликнул я игроков. – Ау!

Еще на полпути к школе, возле станции «Боровицкая», я купил на лотке «Все по пять рублей» бейсболку с эмблемой неизвестной компании и прихватил у овощного киоска картонную коробку из-под бананов. Так что сейчас дежурным предстояло увидеть не инспектора Ломова, а безымянного дядьку-курьера. По крайней мере, этот бастион я уж точно сегодня застигну врасплох.

– Чего? – Молодой шкаф с неохотой оторвался от аспидной доски, на которой в муках рождалось пятое слово – «блин».

– На-ка, пацан, держи. – Я сделал вид, будто протягиваю ему коробку. – Иди отнеси директору. И давай побыстрее.

Есть простое правило, не мной придуманное: чтобы гарантированно попасть куда-нибудь, надо не стремиться туда попасть.

– Вам надо, вы и несите. – Шкаф проворно спрятал руки за спиной. – Дежурным покидать пост не разрешается.

– И вообще, у вас там, может, бомба, – добавил второй, похожий на тумбочку. В его голосе мне послышались мечтательные нотки.

Понимаю, дружок, понимаю. Эти желания мне тоже знакомы. Накануне контрольных по химии и мы с одноклассниками не раз воображали, как на нашу школу случайно падает брандскугель с пролетающего боевого дирижабля. Или, еще лучше, сваливается метеорит. Пусть даже небольшой, хотя бы размером с футбольный мяч. Пять минут паники – зато потом долгие-предолгие каникулы.

– Шиш тебе, а не бомба. – Я взгромоздил пустую картонку на плечо. – Ладно, лодыри, сам доставлю. Где кабинет директора?

– Вон там! – Дежурные поспешили указать мне дорогу. Обоим уже не терпелось вернуться к игре. Часа не пройдет, как эти великие знатоки додумаются до слов «кора» и «строение».

Курьер протопал по серому кафелю, обогнул лестницу, свернул за угол – и перестал существовать: урна поглотила бейсболку вместе с кусками картона. Расправив лацканы пиджака, я причесался перед стеклом, за которым дремал свернутый гидрант, а затем неторопливо двинулся вдоль по коридору первого этажа.

Говорят, что прошлое живет в музеях, но, по-моему, его намного проще консервировать в жестяных банках школ. Неважно, какую из них ты заканчивал, – всякая покажется тебе двойником твоей собственной. За ушедшие восемь лет внутри консервной жестянки ничего не изменилось. Все тот же тусклый свет, тот же блеклый линолеум, те же шершавые косяки, вечный источник заноз, и белый больничный потолок. А под потолком, само собой, – пожарный биодатчик: такая же, как и в нашей школе, клетка с канарейкой и филином, разделенными сетчатой перегородкой. У нас считалось особым шиком, слиняв с урока, обкурить табачным дымом бедную канарейку. Ее верещание выдергивало филина из спячки, а громкое, на всю школу, уханье было сигналом к срочной эвакуации. Такие штучки любил проделывать Борька Сонин из параллельного «Б» – чемпион района по бегу среди юниоров. Обычно он успевал удрать с места преступления, но однажды ему не повезло: обозленные физрук, трудовик и обэжэшник устроили засаду, перекрыв лестницы. Борька героически спрыгнул из окна второго этажа и сломал ногу. С поличным его не взяли, но спортивной карьере настал конец…

Я шагал мимо дверей, из-за которых доносилось еще не позабытое:

– …тогда княгиня Ольга впервые использовала воробьев, чтобы сжечь город Искос… Искрос… Икорос… Регина Федоровна, извините, я это слово даже выговорить не могу!..

– …пустыни делятся на каменистые, глинистые, солончаковые и песчаные. Каменистые характеризуются как…

– …интеллигенция в лице профессора Преображенского не любила пролетариата, а пролетариат в лице Шарикова и Швондера не любил профессора и поэтому все время промахивался мимо его унитаза…

– …конструкция паровика Черепановых была такой удачной, что их продолжали выпускать, даже когда страны ЕЭС перешли на…

– …еще раз повторяю вам, дубины: квадрат гипотенузы равен сумме квадратов… чего? Мелентьев, встань, к тебе обращаюсь…

– …по мнению академика Рыбакова, первая клинопись появилась на Руси не позднее третьего века до нашей эры…

Между дверями классов на одинаковом расстоянии друг от друга висели до боли знакомые литографии в бедных деревянных рамочках: вдохновенный Пушкин с гусиным пером, задумчивый Менделеев на фоне своей таблицы, Дарвин в окружении почтительных горилл, Тьюринг с арифмометром под мышкой, граф Цеппелин у стапелей одноименного аппарата, румяный святой Николай рядом с новогодней елкой.

К традиционному учебному иконостасу здесь, впрочем, добавили еще один портрет, который отличался от остальных солидной золоченой рамой и объявлением прямо под ней. Вытянутый овал лица, пристальный взгляд, небрежно повязанный галстук с алмазной булавкой… Гордитесь, учителя, благоговейте, ученики: по этим коридорам когда-то бегал, как простой сопливый Гошка, сам Георгий Аристотелевич Костанжогло – выпускник 1987 года. И вот теперь, уже послезавтра, медно-никелевый олигарх намерен нанести визит в свою бывшую родную школу. Наверное, даже денег немного даст. Какое великодушие! Я бы своей школе помогать не стал, и пускай спасибо скажут, что не навредил. Умиленная ностальгия обычно является к человеку в компании со старческим склерозом, а у Кеши Ломова память в порядке. Школьные годы еще не кажутся мне чудесными. Наиболее светлые воспоминания детства у меня связаны с двусторонней пневмонией – когда в середине учебного года я не ходил на занятия шесть недель подряд…

– Добрый вечер! – Я постучался в дверь с надписью «Директор. Алевтина Олеговна Липская» и вошел без приглашения.

Здешняя Алевтина Олеговна прической, возрастом, лицом и, главное, выражением лица напоминала нашу незабвенную Аврору Кондратьевну. При виде гостя директриса школы номер 1223 быстренько задвинула верхний ящик стола, за которым сидела.

Спорю на что угодно, там спрятана вовсе не подшивка «Учительской газеты», а какая-нибудь еда. Наша безразмерная Аврора хранила в своем ящике пирожные и картофельные чипсы, но у этой, я вижу, габариты поскромнее. Значит, там шоколад или конфеты.

– Добрый… – и приветливо, и настороженно (педагоги так умеют) отозвалась директриса. – А вы, простите, э-э-э…

– Ломов, сотрудник Федеральной инспекции по адаптации птиц, – представился я, издали демонстрируя ей «корочки» ФИАП.

Грозное название нашей конторы уже хорошо знакомо нарушителям авторских прав, но еще мало что говорит обычным потребителям, не связанным с пиратским бизнесом. Так что когда нет времени на долгую лекцию о своем ведомстве и Мире-Без-Контрафакта, я просто-напросто выдумываю себе место службы исходя из обстоятельств грядущей беседы.

ФИАП – аббревиатура удобная: я уже успел побывать сотрудником Финансового института администрации президента, Фонда изучения аномальных проявлений, Федерации исследователей атипичной пневмонии и даже Факультета истории алкогольной продукции. Тут главное самому не забыть, за какую команду ты сегодня играешь.

– У нас в школе с птицами все в порядке, – отрапортовала Алевтина Олеговна, как только я сел напротив ее стола и не задал еще ни одного вопроса, – корм для них мы закупаем строго централизованно, в воду добавляем витамины, справки о прививках против гриппа могу предоставить, а если вы насчет того случая на уроке музвоспитания, то мы его обсудили на педсовете и сделали выводы, не отрицая, что попугай в целях экономии был куплен в ненадлежащем месте и перед уроком не проверен, поэтому на завхоза уже наложено взыскание, и впредь мы с заведующей учебной частью обязуемся лично прослушивать весь репертуар, и уж больше никакой Шнуров с его отвратительной… отвратительной…

– Никто вас не винит. – Я сумел наконец вклиниться в нескончаемый рассказ о событиях, про которые и понятия не имел. – Завхоз получил по заслугам. Однако я пришел не из-за этого.

У меня еще не сложилось четкого плана беседы. Одно было ясно заранее: первым упоминать о Кеше мне нельзя. Зачем ему портить жизнь? Я уйду, а ему-то здесь учиться и учиться. Если бы к нашей Авроре ввалился в кабинет некто официальный с вопросами про ученика Ломова, меня бы потом до последнего звонка держали под подозрением и дергали по любому поводу. Нет уж, такого я не допущу. Пусть директриса назовет Кешу сама, без моей подсказки. Но вот как ее подвести к этой мысли? О-о, кажется, есть идея!

– Уважаемая Алевтина Олеговна, – начал я, – вы, конечно же, знаете, что двадцать столичных школ будут выдвинуты на соискание грантов ФИАП и правительства Москвы, и три победителя получат по сто учебных носителей с новейшими записями для уроков…

Хотя эти гранты я придумал не далее как пять секунд назад, директриса с важным видом закивала: да, да, конечно, она знает.

– Таким образом, – продолжал я импровизировать, – для начала необходимо отобрать из общего списка этих двадцать претендентов. Условие одно. Поскольку штатное расписание школ-победителей расширено не будет, обслуживать грант придется непосредственно учащимся. Прежде чем сформировать двадцатку, нам важно знать: найдутся ли у вас ученики, которые могут взять на себя…

– Найдутся! – Алевтина Олеговна даже не дала мне договорить. – Среди выпускников будущего года у нас четверо отличников по биологии, из них двое стали победителями городских олимпиад…

Про себя я прикинул, что никто из тех четверых не может быть Кешей. Во-первых, по возрасту, а во-вторых, не может – и все. Иная психология. Когда подрабатываешь отловом птиц, на ловлю пятерок сил уже не остается. Либо то, либо другое. Какие там городские олимпиады, о чем вы, тетенька? Серьезному тринадцатилетнему мужчине эти детские глупости ни к чему.

– Выпускники не годятся. – Я покачал головой. – Они закончат школу, и кто будет приглядывать за носителями? Ваш ненадежный завхоз? Тут требуются пяти- или шестиклассники с практическими навыками. Я не против теории, но без живого опыта никакой учебник не поможет. Вот я и хочу знать: у вас есть хоть один такой кандидат? Если да, я с ним побеседую. Если нет, то пойду.

По лицу директрисы пробежала тень, и я понял, что кандидат, подходящий под мое описание, у нее есть. Но предъявлять его мне она очень не хочет. Считает его, наверное, не гордостью школы, а совсем наоборот – головной болью, шилом в заднице и божьим наказанием. По закону учительской логики таких опасных деток никому из посторонних показывать нельзя категорически… Что ж, придется форсировать события. Времени у меня мало. Скоро конец урокам, а на свободе его фиг отыщешь. Не бегать же по всем коридорам с воплями: «Иннокентий! Иннокентий!»

– Понимаю, вы в затруднении. – Я встал с места и церемонно поклонился. – Сожалею, что отнял у вас время. Всего доброго. В следующий раз вам обязательно повезет с грантом… Кстати, не подскажете, интернат имени графини Уваровой далеко отсюда?

«Зависть – медленно действующий яд, а ревность – взрывчатка», – часто говорит шеф. При долговременной осаде зависть эффективней, но когда нужен быстрый результат, ревность предпочтительней. По ярким отблескам в зрачках Алевтины Олеговны я догадался, что у нее под черепом только что проснулся беззвучный мини-вулкан.

– Есть! – выпалила она. – У нас есть именно такой мальчик!

– Послушный? Не хулиган? Не подведет?

– Что вы! Замечательный мальчик! – с воодушевлением отозвалась директриса. И для наглядности изобразила жестами что-то легкое, воздушное, невесомое. Типа облака или порции взбитых сливок.

Узнаю эту честную интонацию и эти жесты. На базаре они – верный признак того, что тебя пытаются нагло надуть. Значит, директриса и впрямь терпеть не может парня. Определенно – мой кадр.

– Его фамилия? – Я строго наставил на Алевтину Олеговну указательный палец, как пистолет. – Имя? Возраст? Класс?

– Савочкин, Иннокентий, тринадцать лет, шестой «В».

А вот и тезка! Имя, возраст, психологический профиль, круг интересов – все совпадает. Девяносто девять из ста, что Кеша – тот самый. Для очистки совести нужен только последний тест.

– Приведите этого Савочкина сюда, – распорядился я. – Надеюсь, вы не против, если мы с ним побеседуем прямо здесь?

Алевтина Олеговна согласилась в полной уверенности, что она-то во время беседы обязательно будет третьей. Как бы не так! У меня были другие планы. Едва мальчик, подталкиваемый сзади директрисой, очутился в ее кабинете, я вежливо, но непреклонно выдавил хозяйку обратно за дверь. При этом я цитировал ей фиаповскую инструкцию 38/56 о соблюдении конфиденциальности. И цитату, и всю инструкцию я, разумеется, придумал на ходу, а ее дробный номер позаимствовал у дома, где теперь живет Эвелина.

Тезка оказался точь-в-точь таким, каким его описали: кудрявым и маленьким. Держался он надменно, руки прятал в карманах, но когда я протянул ему свою, он все-таки снизошел до рукопожатия. Я увидел его исцарапанные пальцы – и последние сомнения отпали. Он! Никакие перчатки не спасут птицелова от когтей и клювов. Если зарабатываешь на флоре и фауне, будь готов пострадать. Даже аптечная мята, когда ее собираешь, без боя тебе не сдастся.

– Привет, – поздоровался я. – Садись поудобней. Ты, значит, Иннокентий Савочкин. А моя фамилия Ломов, и я твой тезка. Будем знакомы.

– Угу. – Мальчик присел на краешек кресла и поджал ноги. – Алевтина Олеговна говорит, вы из птичьей инспекции…

Сейчас мне придется огорчить Кешу, а потом немного разозлить.

– На самом деле, Иннокентий, я из другого ведомства, но об этом Алевтина Олеговна еще не знает. – Я улыбнулся тезке, как сообщнику. – А может, мы ей и не скажем. Все зависит от нашего с тобой разговора…

– Если вы из полиции, – презрительно сказал Кеша, – и опять насчет моего волонтерства у Наждачного, то я уже объяснялся в этой вашей комиссии… ну по несовершеннолетним. Мама мне разрешила, у директрисы есть ее расписка, а сама Алевтина мне не указ…

Головастый парень, мысленно восхитился я. Знает свои права. Не то что я, олух, в его возрасте. Когда Кеше Ломову было тринадцать, он интересовался не митингами, а книжками про Средиземье и комиксами про Штирлица. Ну и «Декамерон» почитывал, естественно.

– Ничего против Наждачного не имею, – заверил я Кешу, – и против его волонтеров тоже. Это совсем не моя головная боль. Давай-ка лучше обсудим твой бизнес. Ты, значит, в свободное от школы время пернатых ловишь? И где, интересно, в Москве самый лучший улов?

– Я ничего не нарушил, – с вызовом произнес мальчик, глядя на меня исподлобья. – Есть постановление городской думы от 7 мая 1995 года, я в школьной библиотеке нашел. Там написано: «Сбор и сдача вторичных носителей в Москве разрешены всем жителям города и области, начиная с тринадцати лет». Вот! А мне уже тринадцать и четыре месяца, могу вам хоть метрику из дома принести.

Умница, подумал я. И держится очень достойно. Придется мне слегка пофантазировать.

– Сбор разрешен, а вот кража – нет. – Я сурово нахмурился. – Три дня назад кое-кто похитил редкого отечественного носителя. Особые приметы украденной птицы – серое перышко в левом крыле и прожорливость. Владелец уже написал заявление и…

– Вы всё врете! – выкрикнул мальчик. – Никакой он не редкий, обычный старый ворон, у меня его за полцены еле-еле приняли! И хозяин его не мог ничего писать! Старик умер, я сам ви…

Тут Кеша понял, что сболтнул лишнего, и на полпути прикусил язык. Да поздно: слово – не попугай, в клетку не запихнешь.

Рубеж перейден, подумал я, теперь подсластим пилюлю – в целях лучшего взаимопонимания. Кажется, пора найти заначку Алевтины Олеговны. Я выдвинул верхний ящик стола и – ага! – обнаружил коробку конфет. На ее крышке лысый толстяк, похожий на огра, и подувядшая блондинка в подвенечном платье держали золоченый щит с надписью «J & V. Шоколадная любовь». Моя Лина назвала бы и подпись, и картинку безвкусицей. Но конфеты были ничего.

Выложив коробку на стол, я раскрыл ее перед Кешей и скомандовал:

– Бери, угощайся. И давай-ка поподробнее про хозяина птицы. Мне нужен не ты, а он. Начни с адреса этого старика…

К желтому пятиэтажному дому в Романовом переулке я подошел, когда на улице было еще светло. В лучах заходящего солнца величественный особняк выглядел особенно запущенным. Похоже, лучшие его годы пришлись на эпоху, когда переулок назывался улицей Грановского, а в доме, среди прочих, квартировали сливки тогдашнего общества – человек пять генералов и три маршала: Жуков, Конев и…ский (кусок коллективной мемориальной таблички на фасаде был отколот, так что третью фамилию я не сумел прочесть целиком). В те далекие времена решетки на окнах цокольного этажа еще не проржавели, лепнина на фронтонах не отваливалась кусками, эркеры не зияли выбоинами, медальоны не растрескались, сандрики не покосились, а облицовка бельэтажа по виду не напоминала стиральную доску, угодившую под артобстрел. Да и свалка мусора в центре двора когда-то была не свалкой, а нормальным фонтаном – быть может, даже и работавшим.

Именно здесь, у бывшего фонтана, Кеша обнаружил тот самый шкаф.

«Я днем, если перед школой успеваю, нарочно прохожу мимо мусорных баков. И в нашем дворе, и в других, которые поближе, – деловито объяснял тезка. После третьей конфеты мне удалось-таки его разговорить. – Внутрь не лезу, нет, я же не бомж какой. Там и рядом с ними много чего полезного бывает… Нет, я не про носителей говорю, они-то в центре города сильно пуганые, людей шугаются, чуть что – сразу врассыпную. Я про вещи говорю. У нас в Москве возле помоек люди такие клевые штуки оставляют – я просто не понимаю, чем они думают. Взрослые, они вообще глупые иногда, хуже первоклашек. Берут и сами выкидывают почти новые клетки. Сломается пара прутьев – и все, на свалку, покупают другую, а чтобы старую починить, смекалки не хватает. Нет, тот шкаф, про который говорю, был уже хлам, вид не товарный…»

Судя по всему, мародеры, унесшие мебель из квартиры покойника, впотьмах не вписались в поворот и со всей дури разворотили бок шкафа об угол портика. Антикварная мебель превратилась в старые дрова – которые были брошены здесь же, на свалке мусора.

«Но хорошее дерево тоже вещь стоящая, я бы и сам пару дощечек оттуда взял себе в запас, – продолжал Кеша. – Подхожу ближе и слышу: тук-тук-тук! Там, знаете, такой потайной ящичек был, с дырками для воздуха, и он в нем сидел. Очень упорный, очень! Он за ночь, как дятел, такую щель продолбил, что прямо оттуда мог насекомых хватать. Вылезти целиком – нет, не получалось, а клюв уже пролезал. Я сразу понял, шкаф из квартиры того деда, которого за день до того схоронили. Там, говорят, когда “скорая” приехала, а ключей не было, дверь пришлось снимать. И поставили ее обратно так-сяк, саморезы недокручены, петли болтаются. Замок амбарный сбоку навесили, а смысл? Показуха. Я тогда смекнул: кто-то ночью заявится и что-нибудь сопрет из старья…»

Мальчик угадал, но нет худа без добра. От мародерства тоже иногда бывает польза. Если бы шкаф не сперли и не вынесли на улицу, птица из тайника сдохла бы через день-другой. А если бы Кеша не прошел мимо обломков шкафа, антик бы никогда не попал сперва к Бучко, затем к рыжему менеджеру и наконец ко мне. Одна случайность цепляется за другую, за третью – и вот я здесь.

Ясно уже, что ворон не краденый. Мне осталось проверить, не сохранилось ли каких документов на птицу. Не обязательно с печатями: я согласен на неофициальные, любые. В конце концов, носители не собаки, родословных для аукционов не требуется. Возраст удостоверен, сертификат подлинности носителя выпишет Сережа Горчаков. Но даже хиленький бэкграунд может повлиять на весомость лота. Раз уж старик прятал птицу, значит, догадывался о ее ценности. А вдруг в квартире остались какие-нибудь записи, заметки и прочие бумажки с упоминаниями о вороне? Все то, что не нужно мебельным мародерам и вообще никому. Кроме меня.

«Он смешной, я бы его себе забрал, но у нас с мамой твердый уговор, – рассказывал мне юный Кеша. – Никаких птиц дома. Нет, она не против моего бизнеса, это вам не Алевтина, мама понимает – деньги человеку необходимы. Но у нее нереально жуткая аллергия на помет. Я поэтому школьную форму сам стираю, с шампунем, не хочу ей проблем. Чуть что – у нее глаза на мокром месте и сопли текут. А отец, как дурак, музыку домой таскал, то попугаев с хард-роком, то кенаров с кантри. От них он особенно тащился, а кенары знаете как гадят! Мелкие, а такие засранцы! Мама плачет, он на нее орет, что это она все назло ему и что сына, то есть меня, против него настраивает… Ну и ушел он от нас, короче, когда я всех птиц его собрал и в скупку отнес… То есть кенаров в скупку, а попугаев – к Наждачному в штаб, бесплатно, для перезаписи. Андрею Антоновичу всегда ведь хорошие носители нужны…»

Задумавшись, я перестал следить за окном на первом этаже и чуть не пропустил момент, когда консьержка, оставив пост, пошлепала в сортир. Дверь за ней громко стукнула, задвижка щелкнула. Теперь я могу незаметно войти в подъезд – пожалуйста, путь свободен. Не охрана, а недоразумение. Думаю, позапрошлой ночью эту бабку просто заперли снаружи, когда она уединилась по великой нужде. А может, она проспала на своем дежурстве все самое интересное.

Номера квартиры юный Кеша не запомнил, но я обошелся и так. На площадке третьего этажа только одна из дверей была опечатана. И только эту дверь оберегал теперь от грядущих посягательств навесной замок – самый большой из тех, которые мне когда-либо встречались. Однако он царствовал, но не правил: скобы, на которых замок висел, и вправду оказались чистой фикцией. Я мог даже не беспокоить хлипкие дверные петли. Легкий пинок, виноватое звяканье, скрип обиженного дерева – и я внутри.

На меня сразу навалилась душная темнота. Она пахла пылью и была вязкой, словно переваренный кисель. Ага, все ясно. Если на улице вечер, а в квартире полночь, значит, шторы совсем не пропускают света. Плохо, что идти придется наобум и в любую секунду я могу врезаться с грохотом в какой-нибудь предмет обстановки. Зато потом, когда я включу свет, с улицы никто ничего не увидит.

Я сделал неуверенный слепой шажок вперед и ощупал руками воздух: черт, да где же тут выключатель? Куда он подевался? Во всех квартирах, будь они новые или старые, его ставят на одно и то же место – в прихожей, слева от входной двери, сантиметрах в сорока. А-а, вот, кажется, и он… Едва рука нащупала на стене выпуклость, затылок соприкоснулся с чем-то твердым.

О-о-о-о-ох! От внезапного удара я кувыркнулся ничком в кисельную тьму и ухнул в нее, как в беззвучный бездонный колодец.

Глава восьмая. Барабан был плох

– …Больно тебе?

Звуки вернулись ко мне вместе с ярким электрическим светом. Душная темнота рассеялась – это был плюс. Я не валялся на полу, а сидел, и не на табуретке, а в кресле с высокой деревянной спинкой и удобными подлокотниками. Еще два несомненных плюса.

Дальше, к сожалению, пошли минусы: у меня болел затылок, ныло правое колено и правое плечо, а еще я не мог пошевелить руками и ногами – похоже, к креслу меня привязали надежно. Надо мной склонилась черная матерчатая маска вместо лица. Еще три фигуры – тоже без лиц и в камуфляже – подпирали ближайшую стену.

Место, где раньше стоял шкаф с клеткой-тайником, я без труда опознал по желтому выгоревшему прямоугольнику на обоях и куче старых книг, брошенных на полу. Вероятно, кроме того шкафа, из комнаты вынесли что-то вроде комода и пяток стульев. Взглянуть на потолок я не мог, хотя резкие тени от лампочки подсказывали мне, что не так давно комнату могла украшать еще и люстра.

На мою беду, те четверо явно интересовались не краденой мебелью и даже не бывшей люстрой. Они интересовались мной.

– Больно? – повторила маска. – Учти, это только аванс. Ну, в смысле, по-русски, задаток. Готовься, скоро еще наваляем.

– Почему? – кротко удивился я.

Нехорошо, конечно, влезать в квартиру мертвеца, но эти четверо тоже не были похожи на близких родственников усопшего. Думаю, прав находиться здесь у них было столько же, сколько и у меня.

– Па ка-ча-ну! – огрызнулась маска злым фальцетом. – Вопросы здесь задаю я, а всякие там фрики, в смысле лохи, должны мне отвечать. Понял? А ну говори, ты кто такой? Зачем сюда явился? Чего ищешь?

Жизнь напоминает ледяную горку. Ты только что был наверху, а через мгновение катишься вниз на пятой точке. Еще час назад допрашивал ты, а сейчас – какая ирония! – взяли в оборот тебя самого. Но вместо конфет ты уже получаешь конкретно по голове.

Однако деваться некуда: раз настаивают, надо ответить.

– Фамилия моя – Бучко, – послушно доложил я. – Зовут Илья Владимирович. Продаю страховые полисы. Зашел узнать, не пожелает ли хозяин квартиры застраховаться от стихийного бедствия или несчастного случая. Хочу предложить очень выгодные условия…

– Че ты несешь, даун тупой, какие условия? Он уже дуба дал!

– Правда? Очень, очень сожалею. – Я соорудил на лице гримасу фальшивой скорби. – Значит, я опоздал, приношу соболезнования. Что ж, тогда мне придется уйти. Вы меня только развяжите, а провожать не надо, не трудитесь, выход я и сам как-нибудь найду.

Там, где сложносочиненное вранье дает сбой, простенькая уловка, наоборот, может неплохо сработать. Но сейчас был не тот случай. Вместо того чтобы развязать, меня обыскали.

И почему я не вышел из дома в старом пиджаке? Зачем надел новый? Моему карману сейчас бы очень пригодилась прореха, через которую удостоверение ФИАП обычно проваливается глубоко за подкладку. Но в новом пиджаке никакой прорехи, увы, нет. Видно, Фортуна, честно нянчившая меня весь день, решила немного передохнуть.

Чужие пальцы легко обнаружили и быстро извлекли из моего кармана документ. Ох, чувствую, сейчас грянет буря!

– «Федеральная инспекция по авторским правам. Ломов Иннокентий Викторович»… Так ты не Бучко! И не страховщик! – Меня тут же наградили ударом по уху. По счастью, тип в маске драться не умел, и оттого получилось не очень больно. – Ты муму гнал! А ну колись без балды, какого хрена ты здесь? Не скажешь – будем тебя гасить форева! В смысле, по-русски, пока ты копыта не отбросишь!

Страшной угрозе я не очень поверил. Судя по голосу, маска вряд ли старше меня, а пожалуй и помоложе. Думаю, парню от двадцати до двадцати двух максимум. В таком возрасте понтов всегда больше, чем реальных полномочий, – это уж я по себе знаю. Будь ты из органов, будь ты из мафии, один черт: до лицензии на убийство надо дорасти. Пока твой потолок – лицензия на десяток ссадин и пару выбитых зубов. Что тоже, конечно, неприятно.

– Ладно-ладно, – сказал я, – не надо гасить, зачем такие крайности? Вы меня раскрыли, признаюсь: я не полисами торгую, я из ФИАП. И для авторского права, чтоб вы знали, без разницы – живой человек или мертвый. Мы работаем со всеми. Если, допустим, кто-то из вас сегодня напишет песню, а завтра, например, сиганет под поезд, мы будем защищать ваши имущественные права до 2061 года. Видите, как удобно! Вы давно в гробу, а денежки идут…

– А он тоже, что ли, песни сочинял? – злобно-недоверчиво спросила у меня маска. – Ну этот, здешний хозяин в смысле?

Жаль, что я ничего не знаю о владельце ворона. С другой стороны, и эти четверо, похоже, о нем мало что знают. Выходит, наши шансы примерно равны. Теперь главное врать убедительней, с деталями.

– Еще как сочинял! – горячо откликнулся я. – А как же иначе? Он только этим и занимался. Хиты минувших лет – все его.

– Какие хиты? – не отставала от меня маска.

– «Валенки», например.

– А еще какие?

– «Позови меня с собой», «Чунга-чанга», «Варьете».

– Еще?

– «Подмосковные вечера», «Жил-был я», «Поручик Голицын».

– Еще?

Ну сколько можно, изверг? Я уже наврал на хороший ретроальбом.

– «Есаул-есаул», – второпях брякнул я. Это была грубая ошибка.

Бац! Мне с размаху влепили по правой скуле. А затем, для равновесия, добавили и по левой. Бац! Эх! Парень, похоже, входит во вкус. Но если ты не умеешь драться, твоему кулаку почти так же больно, как и моему лицу.

– Попался, сучонок! – завизжала маска, тряся ушибленной об меня рукой. – Он опять пургу метет, вы въехали? Свистит нам, баки заливает! «Есаула» живой Газманов сочинил, мы-то знаем! А он, бля, думает, все вокруг него такие лузеры… ну, то есть в смысле, говоря по-русски… по-русски…

В воздухе повисла нехорошая пауза. Мой мучитель встряхнул головой, словно конь, отгоняющий приставучего слепня. Казалось, он пытается свериться с каким-то образцом внутри себя, но память дает сбои и нужный образец как назло все время выскальзывает.

Когда мне было лет восемь, я любил комикс «Ваня Запоминалкин». Там молния ударяет в третьеклассника, и на него, как на птиц, начинает действовать обычная шрайб-команда. Теперь Ваня сам себе носитель: он запоминает все подряд, в любых количествах, но пользы от этого ему никакой. Информация лезет из головы в неподходящее время, как тесто из квашни. А вот когда ему что-то нужно позарез, он не в силах вспомнить даже детский стишок.

– …лузеры, или, по-нашему, по-русски…

– …козлы, – робко подсказал атаману один из камуфляжников.

– О, точно! Козлы! – Маска встрепенулась. – Клево, зачет! Именно что козлы, я и хотел сказать. То есть мы не козлы, а совсем наоборот. Это вот эта падла думает, что мы такие козлы, что не знаем даже Газманова, а мы знаем…

Наверное, маска могла бы еще долго топтаться на козлиной теме, но монолог внезапно был прерван легким музыкальным звоном.

Каждому времени – своя музыка. В XVIII столетии саунды для ходиков писали, под заказ вип-клиентов, великие Моцарт с Бахом. Век спустя – Бородин с Чайковским. Еще позже – Уэббер с Морриконе. А сегодня у большинства пользователей в карманные часы вделана штамповка из театральных сериалов или эстрадная попса. На одного Баха – штук сто Киркоровых и тысяча «Бригад».

Однако рингтон, который я сейчас слышал, не входил в разношенную топ-двадцатку. Хотя мотивчик был мне знаком, я не мог с налету его опознать. Что-то экзотическое, но не эксклюзивное. Скорее маршевое, чем вальсовое. Кажется, довольно старое, но не слишком древнее. Короче, уже не Моцарт, но еще не Пахмутова.

Звон в побитом ухе мешал мне сосредоточиться и угадать мелодию. Я смотрел, как мой мучитель гордо извлекает из кармана золотой брегет величиной с кормовую свеклу и приподнимает его на ладони, дожидаясь окончания рингтона. А затем подкручивает репетир, чтобы часы прозвонили ту же самую партию еще раз – на бис…

– Да-а-а, – важно протянул атаман, когда мелодия опять иссякла и золотые часы вернулись обратно в карман. – Вещь! Нечеловеческая, бля, музыка. Ну все, я в Госбанк за кэшем, так что дальше вы сами… Горн, мухой сюда! – Маска поманила пальцем того самого камуфляжника, который подсказал про козлов. – Ты принимаешь командование. Этого терпилу разрешаю отметелить по полной. Узнай, чего ему надо, но будь бдителен, не поведись на ботву. Расколешь его до завтра – с почетом вручим третью звездочку, а нет – с позором заберем и вторую, перед строем. Понял? Тогда салют! – Рука его взметнулась высоко над головой.

– Салют! – Горн повторил тот же загадочный жест рукой.

Хм! «Командование», «звездочка», «перед строем»? Эти четверо что же, из военных? Э нет, едва ли. У армейских и манеры другие, и словесный мусор особый. Да и честь военные отдают иначе. Пустое рукомашество у наших не принято: ритуал требует, чтобы на голове была пилотка, фуражка или папаха, а не маска. Скорей, эти похожи на великовозрастных оболтусов, которые заигрались в войнушку.

Хотя игры играми, но последний удар был неприятным. Бедное мое ухо!

Тем временем парень-в-маске ушел с моего горизонта, а маска-дублер заступила на свободное место. Внешне эта вторая не отличалась от первой: та же плотная черная материя, прорези для глаз, дырочка для рта. Но, может, хоть с этим удастся наладить контакт? Я дождался пронзительного скрипа закрываемой двери и сказал:

– Красивое имя – Горн. Ты, случайно, не американ?

Бац! Ох! Лаконично. Я пощупал зуб кончиком языка. Вроде бы не шатается. Пока. А вот синяк на лице мне обеспечен уже сейчас. Похоже, беседа с Горном как-то сразу не заладилась. Лучше бы я поговорил с ним о погоде. Однако теперь уж поздно менять тему.

– Извини, брат, – проникновенно сказал я маске. – Ты только не горячись, это была проверка. Я тебя испытывал. Теперь-то я уверен, ты не американ, ты свой реальный пацан, патриот. И я не американ, я тоже нормальный. Видишь, как много у нас общего. Может, развяжешь мне руки? Ну или хотя бы правую? И я тебе…

О-о-о-о, мое ухо! Вот гад! По больному месту! Он ведь из меня отбивную делает – и все ради какой-то там призовой звездочки. А я даже не знаю, ради какой именно. Обидно! Хотя в любом темном переулке на окраине Москвы человека могут уделать вообще даром – за пару сигарет… О-о-о, он опять за свое!

– Стой-стой-стой, – заторопился я, – больше не трогай меня, сдаюсь, ты победил! Хочешь знать, что я тут делаю? Ладно, передай вашему главному: я на самом деле из Управления по налогам и сборам, взыскиваю долги. Хозяин этой квартиры задолжал стране две тысячи пятьсот два рубля и двадцать четыре копе…

О, теперь и нос! Мой нос! До чего же трудно иметь дело с невеждами! Горн не поверил, что настоящий налоговик припрется за двумя тысячами. Точность мелких деталей не помогла мне, а подвела. Думаю, болван в маске не имел дел с настоящими мастерами доения из УНС: те-то как раз способны прийти и за двадцатью четырьмя копейками… Ладно, Горн, если ты не веришь в мелочи, будет тебе такой масштабище – закачаешься!

– Хорошо, я скажу! Скажу! – Мне даже не пришлось стараться, чтобы мои вопли звучали убедительно. – Открою тебе правду, но помни: за эту правду уже погибло четыреста сорок пять человек в двадцати странах мира. Хозяин этой квартиры был последним на Земле потомком Чингисхана. Слышал ты что-нибудь про сокровища Чингисхана? Тридцать кило белого золота, двадцать пять кило необработанных алмазов, сто семнадцать кило слоновой кос…

Ай! Ой! Ай! Скотина недоверчивая! Снова ухо! Как можно работать с людьми без проблесков воображения? Ну кому я распинаюсь о кладе Чингисхана? Этот неуч даже не знает, кто такой Чингисхан! Наверняка он не только книжек – он и комиксов о нем не читал!

В ухе стреляло, в боку кололо, затылок ныл, лицо саднило, нос вот-вот распухнет. Тяжкая доля – служить мальчиком для битья. Как же мне улизнуть от этой кодлы? Может, напугать их? Но чем? Концом света? Новыми санкциями Евросоюза? Крысами-людоедами? Другой кодлой? Думай, Кеша, думай быстрей! Чего они боятся, кроме гнева атамана? Мистики? Микробов? Мин? Ага! Мин, кажется, все боятся.

За пять следующих секунд я мысленно сложил убедительную байку о припрятанном в этом доме – еще со времен Наполеона – мощном пороховом фугасе. Однако новый виток вранья не понадобился.

Потому что в квартире возник нежданный гость.

Я сидел спиной ко входу и визитера не видел, но отчетливо слышал все, несмотря на шум в ухе. Сперва – знакомое звяканье петель. Затем – протяжный скрип открываемой двери, неторопливые шаги, покашливание. И наконец – тихий голос, почти шепот:

– Эй, вы чего тут делаете? А? Вы зачем человека связали?

Горн даже не обозлился, только отмахнулся:

– Котелок, убери этого придурка – но без шума!

Повинуясь команде, один из двух камуфляжников неторопливо, с эдакой игривой ленцой отлип от стены, картинно расправил плечи и пружинистым шагом двинулся мимо меня навстречу голосу.

Почти сразу же за моей спиной началась возня, сопровождаемая странным бульканьем: словно позади меня вдруг разверзлось море или озеро, в котором кто-то принялся тонуть – быстро и неудержимо. Через пару мгновений к бульканью добавились еще и шорох, похожий на шелест энергично сминаемых газет, и звонкие деревянные удары. С таким звуком шары в боулинге выбивают кегли.

– Барабан, чего ждешь, он же хиляк, мочи его! – заорал Горн, глядя мне за спину. – Давай же, пошел, пошел! Вырубай его!

Второй из оставшихся камуфляжников рыча рванулся мимо моего кресла вслед за Котелком – уже безо всякого позерства, всерьез, с явным намерением раздавить, расплющить, размазать по стенке… и с точно таким же, как и в первый раз, результатом: сначала глухое бульканье, потом громкий шорох и звуки боулинга.

Я ждал, что очередь теперь дойдет до Горна, и был вознагражден.

– Ты чего это? А-а-а! – Горн уставился куда-то вверх и весь как-то съежился. – Зачем это? Не надо! Я не хочу! НЕ ТРО…

Кто-то до поры невидимый перегнулся через спинку кресла над моей головой. Две длинные руки в матово блестящих черных рукавах безжалостно поймали за ворот орущего и давящегося криком Горна и легко, как надувную игрушку, подбросили его в воздух. На миг в комнате стало темнее: пролетевшее надо мной тело заслонило лампочку под потолком. Потом я услышал звук грузного шмяканья об пол и придушенный писк – как если бы из воздушного шарика разом выпустили весь воздух. Дальше – тишина.

Краем глаза я уловил отблеск лезвия, а затем веревки, которые удерживали меня в кресле, разом ослабли. Я поерзал, сумел развернуться и наконец-то рассмотрел бравого бойца целиком.

Это был очень высокий и очень костлявый старик с узким лицом и тонким носом, напоминающим ястребиный клюв. Длинные седые волосы собраны в пучок и перетянуты аптечной резинкой. Одет он был в черный долгополый кожаный плащ, глухо застегнутый у ворота и свободный книзу. Плюс синие джинсы и крепкие охотничьи башмаки.

Как же он в одиночку управился с этой троицей? Невероятно! На первый взгляд ему лет восемьдесят. А может, и все сто.

– Ты шевелиться можешь? – спросил у меня старик.

– Вполне могу, – ответил я, освобождаясь от пут и прислушиваясь к своим ощущениям. Болело во многих местах и по-разному, но, кажется, все мои раны совместимы с жизнью. Даже ухо. – Спасибо вам огромное. Но скажите, как вам удалось…

– Не болтай, а шевелись, – строго прервал меня старик. – Времени мало. Проверь карманы у этих трех, нет ли документов. По повадкам это не эфэсбэ и не гэрэу, но и на простых гопников тоже не похожи. Затем ты свяжешь всех троих, и учти: самый крупный очухается уже минут через двадцать. Если не найдешь бечевку, поищи на кухне клейкую ленту. Она тоже сгодится. Когда свяжешь, оттащи их в угол, чтоб не мешались. А я займусь своими делами. Ну все, ступай… Или нет, погоди: сначала приложи себе к носу что-нибудь холодное – тогда, глядишь, блямбы и не будет…

Холодильник на кухне, к счастью, оказался хоть и старым, но не антикварным, поэтому мародеров не заинтересовал. Открыв дверцу, я наковырял в морозилке немного снега, прижал к носу, подержал секунду-другую и поглядел в мутное зеркало над мойкой. В зеркале отразилось лицо человека, который только что пережил дорожную аварию средней тяжести. Кое-что посерьезнее обычного падения с велосипеда, однако ж все-таки не наезд парового катка.

«Держись, Кеша, – сказал я сам себе. – Ты, считай, отделался легким испугом. Тебя не сожрали, а только надкусили».

Веревок я не нашел, но моток скотча действительно обнаружился в нижнем ящике кухонного стола, рядом с древней мясорубкой и ершиком для чистки раковины. Вернувшись в комнату, я первым делом стянул маски с парней, лежащих в отключке, проверил их пульс, а затем и карманы. Все они были живы, дышали ровно, серьезных повреждений я не заметил. Пара кровоподтеков, пара глубоких царапин, один сломанный нос (у Горна) – и это все.

Морды их оказались самыми обычными – без особых примет, лет около двадцати. Прически тоже не баловали разнообразием: тут не было ни скиновских лысин с татуировками, ни панковских ирокезов, ни армейского ежика. Простая гражданская короткая стрижка без выкрутасов, рублей за двести. Я и сам так стригусь.

Никаких документов, удостоверяющих личности, у троицы не имелось – только мелкие купюры, жвачка, сигареты и мятные леденцы. Правда, у Горна в кармане нашелся круглый пластиковый жетон с золотыми буквами «БГ» на аверсе и серебряными «ВГ» на реверсе.

Это уже что-то новенькое, усмехнулся я про себя, раньше я такой мульки не встречал. Растут и крепнут, однако, ряды любителей Бориса Гребенщикова. У нас в ФИАП тоже есть горячий поклонник Бориса Борисовича – Валера Карасев. Надо будет при случае отдать ему этот сувенирчик и намекнуть, что другой такой же фанат их Великого Гуру совсем недавно чуть не вышиб мне мозги…

Пока я обматывал камуфляжников по рукам и ногам и пыхтя оттаскивал их по одному в дальний угол комнаты, старик в черном плаще занимался странным делом. Сначала он пальцами обстукал стены, как врач пациента, затем с помощью рулетки обмерил одну из стен, затем противоположную, после вернулся к первой, пробормотал: «Ну-ну!» – и взрезал стену ножом.

То есть, конечно, не саму стену. Лезвие угодило в невидимый зазор за обоями и прочертило на стене ровный квадрат. Старику оставалось лишь очистить этот квадрат от шкурки обоев – и перед нами возникла дверца сейфа с цифровым замком. Я был слегка разочарован: и сейф, и замок оказались абсолютной рухлядью полувековой как минимум давности. Даже мне, с моим скромным опытом взломщика, хватило бы часа, чтобы подобрать комбинацию.

Старик, впрочем, не стал тратить время. Он вытащил из-за пазухи ломик, поддел угол дверцы и с громким хрустом ее выломал.

Я вытянул шею. Ни-че-го! Кроме слоя пыли, конечно.

– Зеро, – вслух сказал старик. – Хитрая скотина. Перепрятал.

– Может, вас эти опередили? – осторожно предположил я, кивнув на три лежащих тела. – Здесь ведь был и четвертый, который у них главный. Он ушел раньше. Мог и забрать то, что вы ищете.

– Исключено, – отрезал старик. – Деточка, прояви хоть немного наблюдательности. Видишь пыль? Ей не меньше года. И клею на обоях примерно столько же. Значит, он перепрятал сам. И ведь не спросишь у него теперь куда. Кстати, а у тебя они не спрашивали про какие-нибудь бумаги? Чего они, собственно, от тебя хотели?

– Понятия не имею, – честно признался я. – Думаю, они сами толком не знали. Ну, может, кроме атамана, который свалил.

– Тогда и мы валим, – распорядился старик, – больше нам тут делать нечего. И лучше бы нам поторопиться. Я немножко нашумел, соседям это вряд ли понравится. Может, кто-то уже отбил телеграмму в полицию. Мы порядочные граждане, полиции не боимся, но и глупые вопросы нам не нужны. Поэтому рисковать не будем, поговорим в другом месте… Ты, случаем, не в центре живешь?

– Более-менее. В пределах кольца. А что?

– А то, – наставительно произнес старик, – что долг платежом красен. Я только что спас твою жизнь, ты не забыл? Пора и тебе сделать для меня что-то хорошее. Как минимум – дать мне информацию про этих субчиков: за что били, чего хотели, о чем трепались, в подробностях… И еще ты мог бы проявить немного гостеприимства. Я, знаешь ли, обитаю за городом, добираться далеко и долго, а у тебя дома уж наверное есть раскладушка и теплый плед. А еще мне нужна ванна, чистое полотенце, чашка кофе и поесть – что-нибудь такое, где холестерина поменьше… ну там капуста, творог… Сразу не отвечай, пять минут подумай. Идем.

Все то время, пока мы спускались вниз по лестнице и пробирались мимо сладко дремлющей консьержки, я мысленно проводил инвентаризацию своего домашнего имущества. И уже на улице, возле подъезда, объявил новому знакомому:

– Рад буду пригласить вас в гости. Ванна, полотенце, кофе и диван у меня есть. Пледа нет, зато имеется спальник, он довольно теплый. А пирожки с капустой и колечки с творогом мы запросто купим у нас в подземном переходе, они работают допоздна… И все подробности, я вам, само собой, по пути расскажу…

– Значит, твои родители совсем не будут против, если у вас переночует незнакомый человек? – с некоторым сомнением осведомился старик.

– Я живу один, – ответил я. – Родители умерли, еще когда я был студентом, а моя подруга сегодня на меня сердится и завтра будет сердиться, поэтому, скорее всего, не придет. Но на всякий случай предупреждаю: ее зовут Эвелина.

– А тебя самого, на всякий случай, как зовут? И кстати, чем ты в жизни вообще занимаешься? – Старик бросил на меня быстрый внимательный взгляд. – Только не ври: я этого не люблю.

Краткое «не люблю» в устах старика прозвучало весомей, чем все полученные мной затрещины. Но я и не собирался больше никого обманывать: свои кладовые вранья я на сегодня уже опустошил.

– Работаю в ФИАП, – сообщил я своему новому знакомому. – Занимаюсь авторским правом, вернее его нарушениями. Зовут меня Иннокентий Ломов. Если будете называть меня просто Кешей, я не обижусь… А к вам, если не секрет, мне как обращаться?

Несколько секунд старик шел молча, а затем задумчиво произнес:

– Видишь ли, Иннокентий, я уже в таком возрасте, что имена теряют смысл. Позовешь меня «эй вы!» – и я откликнусь. Такое устроит?

– Не очень, – признался я. – Как-то слишком фамильярно. Я бы предпочел по имени и отчеству.

– Ты довольно вежлив, – одобрил старик. – Большая редкость по нынешним временам. Вымирающий вид, можно сказать. Вежливых у нас в России не любят и вечно бьют. Хотя и тебя сегодня, как я посмотрю… Ну хорошо, пускай. Откровенность за откровенность, нарушим правила ради такого особого случая. Хорошие манеры нуждаются в награде. Ладно. Ладно. Зови меня Вилли Максович.

– Ух ты, какое совпадение! – Я даже остановился посреди тротуара. – Вас зовут как великого разведчика Фишера!

– Я и есть Фишер… – вздохнул старик. – И я даже был, как ты говоришь, разведчиком. Правда, отнюдь не великим и очень-очень давно… Целую вечность тому назад…

При всей моей вежливости я не сумел промолчать.

– Этого, извините, просто не может быть, – очень аккуратно, чтобы не обидеть пожилого человека, заметил я. – Вэ Эм Фишер пал смертью храбрых при выполнении особого задания Ставки…

– Ну да, – скрипуче хихикнул старик. – И был посмертно награжден золотой звездой Героя Советского Союза. Ты еще расскажи мне, деточка, что я Гитлера убил…

Глава девятая. Урок истории

– Никогда не слышал про Карлоса Штауффенберга, – признался я.

Старик Фишер не торопясь доел последнее колечко с творогом, утер салфеткой белые творожные «усы» и сварливо произнес:

– Ну и чем ты гордишься? Собственным невежеством? Имей в виду, Иннокентий: если человек плохо знает прошлое, ему и в будущем ни хрена не светит. У тебя по истории, наверное, тройка была?

– У меня как раз пятерка была, – обиделся я, – и об истории разведки я, между прочим, читал больше всех в классе. А комиксы про советских разведчиков и контрразведчиков я вообще с детсада собирал, с пяти лет! До сих пор храню. В моей коллекции есть не только «Фишер», но и все выпуски «СМЕРШа», а еще два выпуска «Зигерта» и самый полный «Велюров». Жаль, что их почему-то давно не переиздают… У меня и «Штирлиц» есть, первое издание, его сейчас в Москве даже у букинистов не осталось…

– Штирлиц, говоришь? – переспросил старик.

– Ага, – подтвердил я. – Штандартенфюрер СС, он же полковник нашего Разведуправления Матвей Мартынович Исаев. Вы с ним, случайно, не были знакомы? Он еще служил в СД, у Вальтера Ше…

– Чушь собачья! – непререкаемым тоном объявил Вилли Максович. – Не было никакого Штирлица и тем более Исаева. Это все сказочки для идиотов. Был самый натуральный прусский барон Гуго фон Штиглиц, и не в СД, а в Абвере, и работал он не за идею, а за деньги, и не на нас, а на англичан… Вернее сказать, барон был уверен, что работает за деньги и на англичан, хе-хе-хе… – Старик неприятно хохотнул. – А когда в сорок третьем ублюдок рванул через границу в Швейцарию, он обнаружил в своей именной банковской ячейке вместо пачек фунтов стерлингов орден Ленина, именные часы от товарища Берии и «парабеллум» с одним патроном…

Фишер протянул руку к тарелке, где лежали два оставшихся пирожка с капустой, и безошибочно выбрал тот, который побольше.

– Что, деточка, не похоже на твои комиксы? – с каким-то мрачным весельем в голосе спросил он. – Заруби на носу главную заповедь дедушки Вилли: если правда слишком нравится, значит, она ложь процентов на девяносто. Ты думал, разведка – фруктовый кефир с мушкетерами и гвардейцами кардинала? Романтика плаща и кинжала? Черта лысого! Разведка, Иннокентий, – это бескрайнее море говна. Выигрывает тот, кто первым ныряет туда с головой. Противно? Если тебе еще нравится наше ремесло – привыкай. Ты, к примеру, что-нибудь знаешь про операцию «Мертвый сезон»? Про то, как наш Савва Лодейников добывал у Манфреда Хасса информацию об Эр-Ха-12? Хлопаешь глазами – значит, не знаешь. А это классика. Поздняя осень, ночь, гроза, самая вершина Юнгфрау. Времени у разведчика час, прикрытия никакого, гестапо на хвосте… но через пятьдесят минут группенфюрер Хасс раскалывается. Желаешь подробностей? Прости, деточка, не могу: на полный желудок меня самого вывернет, а тебя и подавно. Кости, кровь, кишки… А что поделать, когда из всех инструментов у Саввы – один топор?..

Запихнув в рот весь пирожок целиком, старик стал мерно жевать. Его челюсти издавали при этом легкое металлическое клацанье – как если бы мой гость был сказочным Щелкунчиком. Вместо половины зубов во рту Фишера тускло поблескивали серо-стальные коронки.

– Или вот тебе еще одна поучительная история, – сказал старик, когда металл его коронок перемолол еду. – Дело было в Киеве в конце сорок первого. Всего за одну ночь – ты оцени! – в центре города, на Крещатике, рухнули здания, куда после оккупации въехали комендатура и гестапо. Дома эти трижды проверялись их саперами на предмет мин – и ничего. Потому что там была не взрывчатка, а кое-что совсем другое. Что? Ну-ка, любитель баек про Штирлица, разрешаю угадать с трех раз.

– Сдаюсь, – не стал гадать я. – И что там было, если не мина?

– Быстро сдаешься. – Фишер нахмурился. – Ты и в сражении вот так же лапки кверху? Позор, Иннокентий, позор!.. Ладно. Про боевых инсектов ты слышал? Хотя кого я спрашиваю! В средней школе об этом молчат, в комиксах тоже не рисуют. Ну хорошо, объясняю на пальцах: еще до войны, в тридцать восьмом году, в секретном институте ВАСХНИЛ вывели путем скрещивания самую мерзкую разновидность шашеля, по-латыни «анобиум пунктатум». Сам он почти безобиден, но его личинки – сущие дьяволы. Могут за неделю толстую балку превратить в труху. У диверсантов этот фокус называется «подсадить жучка». В многоэтажных домах стены каменные, но все балки перекрытия, не забудь, деревянные.

– А откуда мы узнали, в каких домах у них будут комендатура и гестапо? – спросил я. – Наш агент навел? Это был Зигерт, да?

– А ниоткуда мы не узнали, – криво усмехнулся Фишер. – Обрисую тебе ситуацию: армия отступает в спешке, фронт рвется, штаб понятия не имеет, какие здания выберут гитлеровские квартирьеры. Телеграф уже не работает, почтовые голуби частично разлетелись, частично съедены, а все вестовые и сигнальщики под ружьем на передовой – прорыв затыкают. Никаких разведданных, никакой связи, а приказ есть, его надо исполнять, хоть ты тресни. Поэтому шашелем заразили каждое крупное здание на Крещатике. И в результате… Ты, кстати, вон тот пирожок доедать собираешься?

Вздрогнув, я мотнул головой. Старик быстро прикончил последний пирожок, скучавший на тарелке в одиночестве, и похвалил:

– Неплохая начинка. Уж капусты и перца не пожалели, молодцы. Правда, немного пригорели, но зато цена божеская – четырнадцать рублей за штуку. Дураки мы, надо было брать с запасом, чтобы и на утро хватило пожрать… Так вот, Иннокентий, дорасскажу про Киев. До сих пор у нас не пишут, сколько в тот день гражданских погибло, за компанию. Для военного времени придуманы выражения «сопутствующие потери» или «соизмеримый ущерб». Почему потери называются сопутствующими? Ну? Потому что погибли и… кто?

– Оккупанты, – сказал я.

– Браво, Иннокентий, ты схватываешь на лету. – Старик Фишер выстроил на столе перед собой башенку из полудюжины спичечных коробков, а затем одним щелчком выбил нижний. Части башенки с треском разлетелись по всему столу. – Главные цели были поражены. Хотя, в общей сложности, рухнуло две трети Крещатика, в том числе жилые дома. Счастье, что той операцией не я занимался, не взял греха на душу… Ну как, деточка, тебе все еще нравится наша муж-ж-ж-ж-жественная профессия?

Я молчал. Все, что рассказывал Вилли Максович, было очень страшно и очень убедительно. А главное – ужасно неправильно.

– Ты вот еще вспомнил про Зигерта и Велюрова, – тем временем продолжал старик. Злое веселье из его голоса пропало, перебродив в тяжелую мрачную угрюмость. – Эти оба – не Штирлиц, они-то были на самом деле. Они были, а подвигов не было. Пашу Зигерта, царство ему небесное, схватили сразу же после заброски: его связник по дурости угодил в фельджандармерию, где просидел без еды и питья дней пять. И Павлика он сдал практически даром – за стакан воды и конфету… Потом его удавили, конечно…

Фишер достал из своей чашки лимонную дольку, высосал ее досуха, а косточку выплюнул на салфетку.

– А Леньку Велюрова к полевой работе и близко нельзя было подпускать, – добавил он, – и все, кому надо, это знали. Но те, которые знали, ничего не решали. Один только Лацис, пока был жив, держал его на архивных бумажках, а когда Отто Яновича поставили к стенке как турецкого шпиона, насчет Леньки наверху перерешили: такую арийскую фактуру ну как не использовать? Природный блондин, глаза голубые, выговор саксонский. Легенду придумали ему – блеск, документы сделали идеальные, на имя Гейнца Мюллера, – ювелирная работа. С такой мордой и таким аусвайсом наш человек втерся бы куда угодно, хоть в «Дер Штюрмер», хоть в берлинское гестапо, хоть в саму рейхсканцелярию, но… Любимая велюровская фраза знаешь какая была? «А кто тут пьет? Докажи!» Во как! Это мы должны были доказывать, а не он – оправдываться. Попробуй-ка уличи сезонного алкаша с хорошей выучкой. Дело почти нереальное. Потому что пока он в завязке – следов никаких. Ни тремора, ни кругов под глазами. Морда розовая, речь плавная, анекдотов, сука, знал без счета, на двух языках. Зато уж когда развязывал, сам бывал страшней гестапо. Генерала Черняховского – его же именно наш Ленечка положил. Грохнул из снайперской. Вообразил с пьяных глаз, что он уже за линией фронта, и это – фон Бок… Слушай, а у нас еды не осталось? Вредная привычка, извини: когда войну вспоминаю, непрерывно хочется жрать.

– Есть два пирожка с ливером плюс еще немного проса, – сказал я. – Но лучше это оставить на завтрак ворону и обоим скворцам.

– Птичью пайку не трогаем, – согласился Фишер, – у нас все-таки совесть есть, мы ведь не СМЕРШ… Кстати, пока я не забыл, прими совет: комиксы про СМЕРШ порви, сожги и утопи в сортире. Не держи дома эту дрянь. Думаешь, они с врагом воевали? На-кось, выкуси: они со своими воевали. У них разнарядка была – уничтожать по столько-то шпионов в неделю. Они не разбирались, кто, чего, зачем перешел линию фронта – им головы были нужны. Окруженец? К стенке! Перебежчик? К стенке! Рожа не понравилась? К стенке! Авдеенко, лучший из «кротов» в штабе Гальдера, год убил, чтобы подготовить к переброске четверых курьеров – и что же? Всех их на полпути СМЕРШ достал. Овалов, Мугуев, Насибов, Брянцев – какие парни были! Золото. Кто про них когда-нибудь книжки напишет? Кто в учебнике помянет? Даже пепла не осталось. Десятки наших ребят с бесценными сведениями, добытыми кровью, полегли вот так же, зазря… Ржевскую бойню, харьковский котел – это ведь мы из-за смершевцев просрали, потому что информация вовремя не дошла. Даже я тогда про этих волчар все понимал – хоть и идейный еще был, и зеленый совсем, ненамного старше тебя…

Я невольно посмотрел на портрет, висящий на стене, справа от карты Москвы. Поймав мой взгляд, Фишер хмыкнул:

– Его тоже можешь выкинуть в сортир. Нафиг тебе сдался этот фальшак? Это ведь не я, это какой-то артист. Домодедов, что ли? Домобабин? Нет, даже вспоминать не хочу. И пускай он радуется, что не хочу. В пятидесятые меня во всяких книжках Рыбников изображал, потом Киндинов, а после еще человек пять, но я нарочно перестал интересоваться фамилиями, чтоб, когда тоска накатит, не подкараулить по одному и бошки их талантливые не поотрывать… А ведь хотелось иногда, ох как хотелось. Вот, допустим, открываю книгу, вроде умную, солидную, академики и доктора наук писали – и уже через пять минут рука тянется за «стечкиным». Вместо фактов – брехня, вместо парней геройских – красавчики-манекены в гимнастерках, а настоящих разведчиков как будто корова языком слизнула… Ты, к примеру, слышал что-нибудь когда-нибудь про Маневича, Хромова, Збыха, Валленрода, Беркеши, Конона Моло́дого? Слышал? Поднатужься, напряги память.

Из всех перечисленных имен уж одно, по крайней мере, мне было знакомо с самого детства. Есть чем обрадовать старика.

– Не только слышал, но и читал, – доложил я. – Про молодого Конана у меня собран весь комплект, еще с шестого класса. Чтобы десятый выпуск купить, «Конан и сумерки богов», я даже целый месяц не ел мороженого, экономил… Только вы ошиблись, там не про Отечественную войну, а про легендарную древность, когда славяне поклонялись еще не Велесу и Перуну, а Крону и Митре…

– Тьфу ты, бестолочь! – Фишер в сердцах пристукнул кулаком по столу. Лимонная косточка пулей просвистела в сантиметре у моего виска. Кажется, я сморозил очередную глупость. – Значит, у тебя по истории пятерка была? Ну-ка быстро говори, как зовут твоего учителя? Или нет, бога ради, ничего не говори, а то мне и адрес захочется попросить, и одной Марьиванной на свете будет меньше… Конон – это не Конан, дубина ты, он живой был, не нарисованный. И Карлос Штауффенберг был настоящий, и Анджей Збых, и Толик Мицкевич… Дошло? А? Смотреть на меня! Отвечать честно!

– Ага, Вилли Максович, дошло… ну почти, – честно ответил я, глядя на старика. – Мне только одно неясно: если Гитлера, как вы говорите, убил этот самый Карлос, почему про него тоже не выпустили хотя бы комикс? Чего им, жалко было? Почему везде написано, что Гитлера взорвали вы в августе сорок четвертого, а сами погибли?.. То есть вы не подумайте, что я вам все еще не доверяю, я вам доверяю, и пенсионная книжка ваша, я же вижу, она натуральная… Но все же странно… Я хорошо помню, много раз читал: тело героя опознали по татуировке на левой руке… вот, глядите! – Я наклонился к комоду и вытащил из нижнего ящика самый последний выпуск «Фишера». – Черная орхидея, ваш персональный знак. Это они все тоже придумали?

Вилли Максович рассмотрел картинку, брезгливо взял «Фишера» за уголок двумя пальцами и отправил комикс под стол.

– И нарисовано-то по-идиотски, – посетовал он, – какая халтура! Лепестки должны быть наружу, а не внутрь… На, смотри сам! – Фишер засучил рукав и показал мне локтевой сгиб.

Не надо быть спецом, чтобы понять: этот рисунок в виде цветка – не новодел и не двухнедельная времянка, которую можно заказать в любом тату-салоне. Наколка была старая и наверняка настоящая.

– Убедился, деточка? – Вилли Максович спрятал татуировку. – Очередная проверка завершена? Больше не считаешь меня выжившим из ума самозванцем? Ничего, ничего, не красней, я не в обиде. Когда видишь в книжках чужие морды вместо своей, сам иногда начинаешь в себе сомневаться. На то у них и расчет был. Маленькое вранье трудно скрыть, а огромное – пара пустяков.

– Выходит, вместе с Гитлером в бункере подорвался этот самый Штауфф… ну Карлос, про которого мы говорили? – осторожно спросил я. – А как же вам удалось уцелеть после того взрыва?

Старик потер ладонью лоб и проговорил устало:

– Иннокентий, друг мой, ну почему ты такой дурак? Я ведь тебе уже три – видишь три пальца? – три раза это объяснял. Я там не был. Я Гитлера не взрывал. Я. Не. Взрывал. Существовали две автономные группы – моя и дублирующая. Извне и изнутри. Одна от московского Центра, другая от «Берлинского квартета». Мы друг с другом вообще не встречались. Было задание у нас, было задание у них. Цель одна, места закладки фугаса – разные. Понял наконец? Стоп! Не перебивать меня! Просто молча кивни, если понял.

Я послушно кивнул.

– Рад за тебя, Иннокентий, ты не безнадежен. Объясняю еще раз, совсем простыми словами: нашу группу за час до заброски остановили. Сняли с доски, как шахматные пешки. Отобрали оружие, снаряжение, избили до полусмерти и прямо из тренировочного лагеря перекинули в обычный, с вышками. Мы очень долго понять не могли, что случилось, это я уж потом, гораздо позже, вычислил: усатый в последний момент передумал убивать Гитлера. Решил, что живой фюрер будет ему полезнее мертвого. Поэтому нашу операцию отменили, а команде Штауффенберга послали сигнал отбоя. Только все не рассчитаешь, даже если ты великий вождь и учитель…

Вилли Максович взял со стола спичечный коробок, подбросил и поймал. Подбросил его еще раз – и теперь ловить не стал.

– Думаю, Карлос бы выполнил приказ Ставки и скомандовал бы отбой, – сказал старик, проследив за упавшим коробком. – Дисциплина в его группе, я слышал, была железная. Но истории было угодно, чтобы он этого приказа не получил. Стечение обстоятельств, рок, судьба, фатум… Называй это, как хочешь, но в тот день связь с группой Штауффенберга у Центра разладилась. Из-за магнитной бури голубь с депешей сбился с пути, а связник отклонился на пару градусов и утонул в болоте…

Фишер замолчал и начал рыться у себя в карманах. Нашел какую-то замусоленную ириску, разгрыз ее и продолжил:

– Ну а потом, когда Карлоса заодно с фюрером разметало на молекулы, в Кремле из двух зол выбрали меньшее. Одно дело – дважды аристократ, вестфальский дворянин и кастильский гранд, с общей родословной длиной в километр… проще говоря, классово чуждый элемент. Другое дело – наш правильный паренек, хоть и немец: из рабочей семьи, спортсмен, юнгштурмовец, а потом и комсомолец, кандидат в члены вэкапэбэ. Для мертвого героя набор подходящий… Они ведь меня даже не чпокнули: понадеялись, что я сам дойду на лесоповале. Но вот тут усатой мрази удача обломилась. Он давно сгнил, а я, как видишь, все еще живой.

«Усатая мразь» – это он снова про Сталина, с мысленным вздохом отметил я. Опять! Сколько можно? Как будто Фишера на нем намертво заклинило. Не то чтобы я, как некоторые придурки из нашей конторы, состою в фан-клубе покойного генсека, но я за объективность. Глупо вешать всех собак на одного. Возьмем хотя бы нынешнюю власть, Пронина с Михеевым: парочка работает вдвоем, плечом к плечу, в две смены – и все равно у нас постоянно случается какая-нибудь лажа. А ведь при Сталине и страна была побольше, и коммуникации похуже. Один человек, с усами или без, физически не мог за всем уследить, а тем более в одиночку всем нагадить. Понятно, генсек не был ангелом, но и превращать его в Доктора Зло из комиксов про Гарри Пауэрса тоже, по-моему, перебор. Каждый по-своему может принести пользу Родине. При Сталине мы все-таки выиграли войну, одолели разруху, а если повезет, он заодно поможет мне добыть кучу денег… Хотя о последнем Фишеру знать не обязательно. А то еще старик, чего доброго, в порыве гнева свернет шею ни в чем не повинной птице.

– Зря вы так уж про Сталина, – сказал я, собирая в кучку все, что со школы помнил о мертвом генсеке. – То есть был культ личности, да, мы проходили ХХ съезд. Культ – это плохо, я не спорю, но в то же время в стране имелись и большие успехи. ДнепроГЭС, железные дороги, телеграф, пневмопочта, морфлот… А наш «Коминтерн» – разве не советский экипаж первым долетел до полюса? Вы же не будете отрицать, что Сталин принял Россию с лучиной, а оставил ее с электрической лампочкой…

Фишер стоически вытерпел мою примирительную речь и постучал костяшками пальцев сперва себе по лбу, затем по столу.

– Сталин принял Россию с гусиным пером, а оставил с шариковой ручкой! – желчно передразнил он меня. – Сталин принял Россию с ночным горшком, а оставил с ватерклозетом… Слушать тошно! Один дурак придумал, а ты, как носитель, повторяешь. Ста-а-а-алин! При чем тут вообще Сталин? Он что – Томас Альва Эдисон? Он лампочку изобрел? Да при усатом, наоборот, изничтожали самых талантливых. Я на зоне тысячу раз таких встречал. Если б ты знал, Иннокентий, сколько сгинуло светлых голов! Кабы их не давили и не гнобили, не вычеркивали из жизни, мы бы не только до полюса – мы бы сейчас уже до Луны долетели, как у Жюль Верна. Мы бы к центру Земли проникли. Мы бы такие цеппелины строили – побольше, чем небоскребы. Мы бы цветные картинки с натуры научились записывать – ну хоть при помощи электричества…

Старик вновь пошарил по карманам, ничего не нашел, кроме одной семечки. Вылущил ядро, растер его своими коронками.

– Только никаким вождям на свете умники ни к чему, – с горечью сказал он. – Они им опасны. Я про это много думал, пока сидел в лагере. Вот, предположим, ты – Адольф Гитлер. Зачем тебе картинки с натуры, если имперское министерство пропаганды каждый понедельник выпускает из питомников очередную партию попугаев с записью речи доктора Геббельса, а тот объясняет немцам, как им повезло жить в Третьем рейхе? Или вот представь: ты – Иосиф Сталин. Нужны тебе картинки прямо с натуры? Тоже нет. Литография в газете всегда врет, потому что художник либо бездарь, либо в доле, либо под конвоем, а электричество-то врать не сумеет. Это не человек, а стихия. И все бы сразу увидели, в какой жопе мы живем и каковы вожди на самом деле: плюгавые, жирные, тонкошеие, рябые, уродливые, с бегающими глазками… Наверняка мы бы очень скоро зажили в другом мире – светлом, правдивом, свободном… В прекрасной сказочной России будущего, где даже умирать не страшно.

Вилли Максович встал из-за стола, и мне показалось, что он вот-вот заденет головой потолок. Все-таки наши малогабаритки проектировались с расчетом на людей пониже. Глядя на гостя снизу вверх, я внезапно ощутил себя очень маленьким – не только из-за возраста или роста. В одной комнате со мной находилась сама История. Та, о которой я никогда прежде не догадывался…

– Ну ладно, к черту Жюль Верна с его фантастикой, – произнесла История самым будничным тоном. – Ты как хочешь, а я в сортир и спать. Иначе я совсем разозлюсь, выслушивая твои юные глупости. А в мои годы волноваться вредно. У меня давление и повышенная кислотность… Да и пожрать тут все равно уже не осталось…

По требованию Фишера я сыграл с ним в орлянку, определяя, кто где будет спать. Мне достались кушетка и одеяло, Вилли Максовичу – длинный гостевой диван и спальник, которые я ему и так обещал заранее. Тем не менее старик был доволен, что выиграл честно.

Я завел будильник и понадеялся продрыхнуть до восьми. Но когда очнулся от сна, рассветное небо за окном было еще бледным. Стрелки показывали половину шестого. Пару секунд я тупо глядел на циферблат, соображая, почему будильник сработал с таким опережением. А затем до меня дошло: проснулся я не от звона.

Глава десятая. Пароходик Вилли

Разбудило меня, оказывается, громкое металлическое клацанье. Это мой гость, сидя у стола, сердито скрежетал зубными коронками. На столе перед собой он разложил по порядку все выпуски «Фишера», с самого первого по двадцатый, и теперь сосредоточенно делал какие-то пометки огрызком карандаша на бумажном клочке.

– Доброе утро, – сонно пробормотал я. – А чего вы там пишете?

– Так, кое-что фиксирую на память, – нехорошим голосом ответил Фишер. – Никогда раньше не интересовался комиксами, а зря. Надо вспомнить всех поименно, кто их делал, – издателей, редакторов, текстовиков, художников. А там уж попозже я решу, кому из них первым отрывать голову… Иннокентий, скажи мне, ты правда всё это в детстве читал? И ты верил, что я выкрал Скорцени и спас конференцию в Тегеране? И при этом каждые пять минут трепался о любви к Родине? Ну не гады? Не-ет, они за все расплатятся…

От этих слов я проснулся окончательно и живо, в деталях, представил себе, как высокий мститель в черном плаще бурей врывается в офис «Русского Марвела», сея вокруг смерть и разрушения. И – очень-очень осторожно – предложил старику:

– Может, не стоит сразу отрывать головы? Есть, в конце концов, более цивилизованные способы мщения. Пусть они лучше расплатятся деньгами. Вы же пострадавшая сторона, отсудите у них без проблем кучу бабок. Хотите – я сам помогу с иском, у нашей инспекции большая практика… Ох, ешкин кот! Мое служебное удостоверение!

– А что с ним? – насторожился Фишер. – Ты его где-то потерял?

– Хуже. – Я покачал головой. – Его вчера унес этот, главный, ну начальник у Горна и остальных, которые были в масках. Теперь придется оформлять документы заново, а это такой геморрой…

– Погоди-погоди! – Вилли Максович одним движением отшвырнул комиксы, схватил меня за руку и рывком поднял с дивана. – Ты хочешь сказать, что они знают, как тебя зовут и где ты служишь? И ты мне только сейчас об этом говоришь? Так беззаботно?

– А чего дергаться? – удивился я. – Пусть даже знают, и что с того? Они же не явятся запросто ко мне на службу. А если наберутся наглости и явятся, их оттуда выпрут в три секунды. Мы – не склад утильсырья, мы – федеральное ведомство. Никто в здравом уме не станет давать мой адрес черт знает кому.

– Иннокентий, ты бестолочь! – припечатал старик. – Я ведь тебе вчера ясно сказал: они, скорее всего, не простые гопники. Что, по-твоему, это значит? Да то, что у них какая-то высокая крыша – даже повыше, чем полицейская. Если б ты знал, сколько в нашей стране бумаги – картотек, каталогов, списков, папок! Твой адрес есть и там и сям, и добыть его, при известной сноровке, – плевое дело. Штанов не успеешь надеть, как за тобой придут…

– И что мне, по-вашему, теперь делать?

Кажется, старик добился своего: я слегка занервничал. К Фишеру же, наоборот, вернулся вчерашний боевой настрой. Он по-молодецки расправил плечи, встряхнулся и даже как будто разом скинул десяток лет. Словно близкая опасность повернула в нем ключик и подкрутила стальную пружинку. Точь-в-точь как у заводного пароходика из моего детства. Всякий раз, когда я запускал его в ванне, он целеустремленно мчался от стенки к стенке прямым и верным курсом. И даже когда переворачивался, двигался все равно.

– Что тебе делать? Слушать меня! – Вилли Максович глянул на свой хронометр, потом на мой будильник. – Та-ак, сколько у нас еще времени? Мы оставили тех троих в десять тридцать вечера. На то, чтобы они полностью очухались, распутались и вернулись к себе, дадим часа четыре. Еще часа два накинем на неразбериху и раздолбайство – без них у нас ничего не обходится. Их главный будет на них орать, искать крайних, а это тоже займет время. Пока они там рассчитаются на первый-второй, пока соберут сведения, пока приедут сюда… В общем, у тебя есть в запасе часа два, а потом надо отсюда валить и залегать на дно… Эй, я к тебе обращаюсь! Иннокентий, ты меня слышишь?

Фишер хлопнул в ладоши прямо перед моим носом. Я отшатнулся.

– Слава те господи! А то я уж боялся, что ты от переживаний впал в ступор. Ты кататонией не страдаешь, нет? И в семье не страдал никто? Вот и чудненько. Стать бессловесным бревном – это хуже смерти. Когда меня при Брежневе гноили в дурке, у нас в палате лежал один такой, бывший дирижер оркестра. Так вот он страдал непереносимостью Лакримозы. Услышит случайно хоть несколько тактов Реквиема Моцарта или, на худой конец, Верди – и всё, цепенеет в любой позе, пока ему кто-нибудь, по доброте душевной, не насвистит в ухо «Ландыши». И вот однажды во время посещений… Хотя ладно, об этом расскажу тебе попозже. А пока, Иннокентий, не стой столбом, давай шевелись, крутись. И заодно думай о том, где тебе отсидеться. Помни: на дачу нельзя, к родным и к близким друзьям тоже, к даме сердца тем более… На работе о ней не знают, нет? Уже плюс, но лучше не рисковать. У тебя есть запасные убежища? Ты хоть раз в жизни по-настоящему скрывался?

Я неуверенно пожал плечами: последний раз я скрывался от нашего физрука, который хотел выковать из меня защитника чести школы. А я был уверен, что нельзя защитить то, чего нет.

– Ты как представляешь себе переход на нелегальное положение? Стоп! Замри! Комиксы не в счет! Ну, теперь отвечай!

– Вообще никак не представляю, – сознался я.

Мои познания на эту тему и впрямь ограничивались комиксами. Но они сейчас вряд ли бы мне помогли. У того же Штирлица в каждом городе была конспиративная квартира и свои люди на голубятне.

– Младенец! – фыркнул старик. – Он не представляет! Ему двадцать пять, и он не позаботился об отходе. Иннокентий, ты намекаешь, что из твоей квартиры нет прямого выхода на чердак? У тебя же последний этаж – это ведь такой стратегический плюс… Что, и веревочной лестницы в шкафу у тебя нет? И парашюта на антресолях? И паспорта на чужое имя? Правда нет? Жуть! Что за поколение? Более беспечной молодежи мне в жизни не встречалось!

Я покаянно вздохнул, и это подействовало: Фишер смягчился.

– Ладно, не дрейфь, – утешил он меня. – У меня бывало и похуже. Помню, в лесу под Смоленском, когда я лежал со сломанной ногой и гранатой без запала… Короче, тебе подфартило: дедушка Вилли плохого не посоветует… Та-ак, прикинем диспозицию… Это еще что? У тебя все окна в квартире выходят во двор? И нет ни одного, которое на улицу?

– Все – во двор, – доложил я. – Улицу можно видеть только из окна, которое в подъезде, где у нас лестни…

Старик, не дослушав, выскочил за дверь. С лестничной площадки до меня донеслось: «Дурацкая планировка! Кто так строит?» Двадцать секунд спустя Фишер вернулся обратно и торжественно возвестил:

– Тебе опять везет, поздравляю. Наружки возле дома я не вижу, а раз я не вижу, стало быть, ее и нет. Значит, тебя еще не вычислили, но это, сам понимаешь, вопрос времени… Ну что ты застыл, как зимняя муха? Ты уже давно должен собирать вещи… Эй, куда тебя понесло? Зачем тебе такая идиотская сумка? Выкинь ее, она тебе свяжет руки. Рюкзак в этом доме есть?

Я притащил из кладовки два рюкзака – свой и отцовский. Мой был сразу забракован («невместительный! пижонский! вообще не рюкзак, а говно!»), а старый папин, с которым мой покойный родитель когда-то ходил в турпоходы, Фишеру внезапно приглянулся.

– Настоящий армейский сидор, – сдержанно похвалил он, – брезент и кожа, сейчас таких не выпускают. Выглядит неказисто, зато вес держит и лямки не оторвутся. Складывай только самое необходимое: деньги, документы, смену белья, продукты… Вижу, ты уже нацелился со мной спорить? Что тебе не так?

– Насчет продуктов… – Я замялся. – Мы с вами их вчера…

– Ты хочешь сказать, что неприкосновенный запас вчера тоже закончился? И нет резерва на самый крайний случай? Эх! Деточка, для человека твоей комплекции ты на удивление много лопаешь… Молчать! Не смотреть на меня так! И не сметь пререкаться! Что дозволено ветерану, не дозволено молодняку, закон природы… Да, чуть не забыл: о живой природе. С ней надо расстаться. Когда человек в бегах, он заботится только о себе. Улавливаешь мысль?

Я еще не понимал, куда он клонит.

– Пора избавиться от домашних птиц, – объяснил старик. – Скворцов, раз они знают карту, отошли своей девушке – она ведь добрая и отзывчивая? Она не станет морить их голодом тебе назло? А твой вещдок, этого ворона, выпусти на свободу. Не откладывай на потом… Ну чего ты насупился? Служба, понимаю, но сейчас тебе не до авторских прав на «ой-мама-Шикотан-Шикотан»… Давай тащи сюда носителя. Покорми его пирожком на дорожку, скажи «До свидания!» – и пусть летит на все четыре стороны…

Моя надежда уберечь от Фишера тайну ворона испарилась.

– Нельзя его отпускать, – пробормотал я, – это не из-за моей службы. Он, Вилли Максович, стоит сумасшедших денег…

– Не пори чушь! – отмахнулся старик. – Никакая птица такого калибра не может стоить сумасшедших денег. Если, конечно, она не проглотила голубой карбункул. Или… А ну постой! Смотреть на меня, не моргая! Ты вчера говорил, что на этом носителе записан твой контрафактный болгарин… Ты что, мне вчера соврал? Ты – мне – врал?!.

Не успел я опомниться, как уже стукнулся затылком о потолок: это Фишер, обеими руками ухватив меня за ворот, резко приподнял над головой и плотно вжал в стенку. Я затрепыхался, но не сдвинулся ни на сантиметр – словно меня придавило деревом.

– Не совсем… – задушенно пробулькал я из-под потолка. – Там взаправду он… новый альбом Киркорова… то есть он сверху…

– Сверху, говоришь? И что под ним? А? Чего я не знаю?

– Там еще… старая запись… Но пообещайте… что не убьете…

– Кого не убью? Тебя, деточка? А есть за что?

– Не меня… Птицу…

– Птицу? – В глазах Фишера мелькнула искра удивления. Он ослабил хватку, позволив мне сползти на пол, а затем поднял меня на ноги. – Иннокентий, ты в своем уме? Какого рожна мне гробить старого ворона? Что в нем такого ужасного?.. Ла-а-адно, не трону я его, слово дедушки Вилли. А теперь выкладывай все начистоту!..

Отдуваться одному за чужую фонограмму мне не хотелось. Я принес клетку с носителем и поставил ее на письменный стол.

– Пусть он вам сам и выкладывает, – буркнул я. После чего потеребил расческой прутья и сказал: – Дрю-жьба!

Никакой реакции. Ворон выслушал меня со скучающим и равнодушным видом, как будто он внезапно онемел или потерял память.

– Бастует, – догадался Фишер. – Не одобряю, но понимаю. Без порции баланды кайлом не машут. Тащи его пайку, будем кормить.

Оба пирожка, оставленные ему с вечера, носитель раздербанил за считаные секунды. Подобрал крошки, прочистил клюв и обронил:

– Др-рюжьба мэжьду…

И вновь замолчал, выжидательно глядя на нас с Фишером. Похоже, он установил новые расценки: один пирожок – одно слово.

– Начало многообещающее, – заметил старик. – А что дальше? Продолжение последует? Или это уже вся твоя уникальная запись?

– Там еще много, – с отчаянием сказал я. В эту минуту мне уже самому захотелось свернуть шею наглому пернатому шантажисту. – Там разговоров часа на полтора, и на русском языке, и на немецком… Но этот гад опять вымогает добавку. Только у нас…

– Только у нас ничего уже не осталось, – подхватил вслед за мной Вилли Максович. – Кое-кто вчера вечером вздумал сэкономить и не закупил еды побольше. Значит, теперь вырисовываются две возможности: или мы будем его зверски пытать, пока он не запоет, или ты сейчас же расскажешь сам. И раз уж я обещал не трогать птицу – да и времени, честно говоря, на это не остается, – первую возможность мы исключаем… Ну, вперед, деточка. Я тут посижу, а ты все изложишь вкратце. Даю тебе пятнадцать минут…

Мне хватило десяти.

При первом упоминании о Сталине Фишер, как я и боялся, сурово сдвинул брови и заиграл желваками, но затем выражение свирепости стерлось. Моя сбивчивая и обрывочная история произвела на старика ошеломительное воздействие. По его лицу пробежала целая гамма быстро сменяющихся чувств – от сомнения и настороженного любопытства до какого-то буйного дикарского веселья. Под конец моего рассказа Вилли Максович вскочил с места, схватил клетку обеими руками и заключил ее в объятия. Испуганный ворон, вообразивший, что сейчас-то ему наконец вломят за шантаж, торопливо упрятал голову под крыло, сжался в бесформенную черную кляксу и притворился трупом. Однако Фишер не собирался никого наказывать. Наоборот, он нежно огладил прутья клетки.

– Иннокентий, ты балбес! – счастливым голосом объявил старик. – И не просто балбес, а балбес феноменальный. В силу своего дремучего невежества ты даже не понял, что к тебе попало…

Осторожно, словно в руках у него оказалась хрустальная ваза или взведенная мина, Фишер водрузил клетку с вороном обратно на стол и в радостном возбуждении забегал по комнате, бормоча:

– Поразительно! Поразительно! Теперь ясно, почему ничего не было в сейфе! Сукин сын не стал бы прятать и птицу, и бумаги в одной квартире… Звуковая дорожка переговоров плюс оригинал протокола – это же полный карт-бланш… Найдем бумаги – им не отвертеться…

Есть люди, которые согласны меньше знать, чтобы крепче спать. От некоторых тайн я бы и сам предпочел держаться как можно дальше, но дремучим болваном тоже быть не хотелось. Поэтому я подождал, пока Фишер, набегавшись, остановится, и осторожно спросил:

– Вилли Максович, а этот ваш сукин сын… он, извините, кто?

– Так ты ничего о нем не знаешь? – удивился старик.

– Только его фамилию, – сказал я, изо всех сил припоминая скудные детали рассказа юного тезки. – Вроде какой-то Хряпин. То есть нет, скорее, Корявин или Крябин… Да, точно, Крябин.

– Не Крябин, а Скрябин! Первая литера «С». – Большим и указательным пальцами Вилли Максович изобразил искомую букву. – Тебе эта фамилия хотя бы о чем-то говорит? А, грамотей?

В голове моей ослепительной молнией мелькнула догадка. Ну как я мог забыть курс музыкальной грамоты! Для ФИАП он обязателен.

– Неужели великий Скрябин? Александр Иванович? Композитор? – выдохнул я.

Меня охватил запоздалый стыд – и за то, что я едва не позабыл азы, и за то, что приписал создателю «Поэмы экстаза» авторство песни «Валенки». Но… Стоп, Кеша, стоп! Рановато ты каешься. Скрябин, кажется, родился глубоко в позапрошлом веке. Если бы он протянул до наших дней, ему сегодня должно было бы быть лет полтораста. Творцы музыкальных шедевров так долго не живут. Даже для простых горцев-аксакалов это, пожалуй, запредельно.

– Бестолочь, – подтвердил мои сомнения Фишер. – Это не тот. Он Скрябин, но не композитор. Не Александр Иванович, а совсем наоборот – Вячеслав Михайлович… Ну ладно, даю подсказку. В прошлом веке он был известен не по фамилии. Его кликуха была Мо-ло-тов. Теперь ты понял наконец, кто это?.. Ну-ка быстро скажи первое, что приходит в голову, когда ты слышишь «Молотов»!

Я зажмурился, напряг память и выпалил то, что всплыло первым:

– Коктейль «Молотов»!

– Неплохо. Теперь дело за малым: сообрази, кем он был.

– Бармен? – наугад произнес я. И, увидев выражение лица Фишера, тотчас же поправился: – Ресторатор? Повар? Сомелье?

– Не-е-е-е-ет, – хищно протянул Вилли Максович, – хочешь ты или нет, но твою историчку я когда-нибудь обязательно отыщу и ухлопаю. Как чехи – Гейдриха. Это будет такая показательная казнь в назидание всем школьным Марьиваннам… Молотов, деточка, был при Сталине наркомом иностранных дел. Он и подписывал тот самый пакт с Риббентропом и к нему секретный протокол, про который сейчас как бы все забыли… Ох, Иннокентий, умоляю, не зли меня. Если ты заявишь, что не знаешь про наркоминдела и хотя бы про пакт, за себя я не ручаюсь.

Я опасливо промолчал: из всех сталинских наркомов я помнил только двух – Берию и Микояна. Первый руководил разведкой, а второй, по-моему, занимался фастфудами и выпуском колбасы.

– Жаль, времени уже нет ни на какой ликбез. – Вилли Максович с досадой взглянул на часы. – Позже я тебе все объясню, а пока запомни одно: ворон стоит гораздо больше, чем ты думаешь, но ценность его не измерить деньгами – ни рублями, ни фунтами. Он перевесит все учебники истории, потому что он живой свидетель – может, единственный во всем мире… Усвоил? А теперь наша задача – срочная эвакуация. Всю полноту командования, раз такое дело, принимаю на себя. Пока я ищу транспорт для отхода, ты собери рюкзак и жди – либо меня, либо сигнала от меня. Телеграфный аппарат работает? Включен? Отлично. Будь начеку. Береги себя и береги носителя, как себя. Дверь не открывай, на провокации не поддавайся. В экстренном случае можешь применять оружие и стрелять на поражение.

С этими словами Фишер взмахнул полами плаща, хлопнул дверью и исчез – до того стремительно, что я не успел ему доложить: ни огнестрельного оружия, ни холодного, ни даже детской рогатки у меня дома нет. Наша Федеральная инспекция лишь на бумаге считается силовым ведомством. Раз в год нам под расписку выдают «макаровы» и возят на полигон в Южном Бутове – стрелять по фанерным мишеням. За все время службы я попал в «яблочко» два раза, оба раза случайно. И это еще приличный результат. Саня Белкин, например, только чудом не прострелил собственную ногу…

Пора было, однако, заняться эвакуацией. Из двух часов, обещанных мне Фишером, осталось полтора. Но их, я надеялся, мне хватит.

Скворцы не отняли много времени и не доставили проблем. Карл и Фридрих – парни привычные. Большими умниками их не назовешь, но уж с рефлексами у них все четко. Свою отправку они приняли за очередной отпуск – благо уже неоднократно гостили у Лины дома, пока я уныло месил командировочную грязь в дальнем Подмосковье. Оба моих крылатых домочадца, по очереди склевав с карты Москвы путеводные просяные зернышки, покружили по комнате, прощально чирикнули и упорхнули в окно. Я знал, что самый перспективный дизайнер женской обуви на юго-западе столицы отнесется к моим питомцам по-доброму.

Теперь следовало заняться вещами. Я снял карту со стены, сложил ее в несколько раз и отправил в рюкзак на самое дно. Сверху тонкой стопочкой легли белье, рубашки, свитер, мыло, полотенце, три пары носков и остаток зарплаты в конверте – ровно две тысячи рублей. Все, вместе взятое, заняло меньше трети полезного объема. Стоя над раскрытым рюкзаком, я задумался: что дальше?

Дело было не в движимом имуществе, а во мне. Еще вчера утром я без труда набил бы мешок под завязку – книгами, журналами, комиксами, а сверху непременно засунул бы портрет великого разведчика Фишера, для лучшей сохранности обернув реликвию в наволочку. Но теперь, с появлением настоящего Фишера, бесценные раритеты стали бесполезным мусором. Понятная жизнь инспектора ФИАП, очевидная до вчерашнего дня, вмиг истаяла, и началась какая-то другая, неведомая и непредсказуемая. Верх внезапно стал низом, белое – черным, а твердь – болотной жижей, нагло чавкающей под ногами. Я ощущал себя игроком в шашки, которому дали в руки биту и вытолкнули на бейсбольное поле в разгар игры. Хотя не обольщайся, Кеша, какая уж там бита! Ты безоружен. У тебя вообще ничего нет, кроме этого старого облезлого ворона.

– Ну спасибочки, удружил, – обратился я к носителю. – И черт же меня дернул связаться с эдаким сокровищем!

Ворон, опасаясь мести, по-прежнему притворялся слепоглухонемой горкой перьев. Сейчас его трепет был кстати. Я воспользовался моментом, чтобы пересадить носителя из просторной клетки кенара обратно в каморку улетевшего скворца. Пускай она теснее, но для похода удобнее: теперь ее можно запросто впихнуть в рюкзак. Надо только не стягивать горловину мешка слишком сильно, иначе птица останется без свежего воздуха. Так, порядок. Отдыхай, пернатый.

– Удобно тебе там? – спросил я рюкзак. – Если неудобно, ты каркни, не стесняйся, я поправлю. Мой командир приказал тебя беречь. Еды пока не жди, но воду и воздух гарантирую. Слышишь?

Из рюкзака не донеслось ни звука, зато в прихожей вдруг коротко стрекотнул телеграфный аппарат. Когда я подбежал, на ленте уже отпечаталась свежая депеша: «ТЕБЯ ПАСУТ ТЧК СМОТРИ ОКНО ТЧК».

Я чуть-чуть отодвинул оконную занавеску, осторожно глянул вниз, но не заметил ничего подозрительного. Двор как двор, умеренно грязный. Бабушкин театральный бинокль приблизил ко мне клумбы, лавочки, песочницу и деревянный детский мухомор. А дальше – серый асфальт, белый бордюр и темно-зеленые мусорные баки… Вот девушка Марина торопится в институт, вот амбал Витюша вышел покурить, а мальчик Олег выгуливает пса. Никаких посторонних…

«БЕСТОЛОЧЬ ВСКЛ ОКНО ПОДЪЕЗДА ВСКЛ СМОТРИ УЛИЦУ ВСКЛ» – снова отстучал телеграфный аппарат. Как разведчик-профи, Вилли Максович предвидел мою идиотскую реакцию на его первую депешу.

С бабушкиным биноклем в руках я на цыпочках выскользнул на лестничную площадку, спустился на один пролет и прилип к окну, выходящему на улицу. И похолодел: дом был окружен строго по периметру. Два десятка высоких молодцев, по виду не старше двадцати, образовали на тротуаре длинную живую цепочку.

Стояли они неподвижно, в позе степных сусликов, игнорируя прохожих и упираясь взглядами только в мой дом. Вдоль цепочки шаркающей стариковской походкой прохаживались взад-вперед трое вчерашних знакомцев – Горн, Барабан и Котелок. Правда, теперь они уже не носили камуфляжа, а их физиономии были симметрично обклеены пластырем и обмотаны бинтами, как у кандидатов в инвалиды. Их бойцовский пыл, подозреваю, сильно поуменьшился, однако зрение оставалось при них, и мою внешность они наверняка помнили. Выйти незамеченным я точно не смогу.

Попался! Даже если бы у меня были парашют или отдельный выход на чердак, они бы меня не спасли. Я заперт в своем доме-клетке, и судьба не озаботилась выделить мне крылья для полета – даже маленькие. И что прикажете делать, а, товарищ командир?

Как будто почувствовав мою панику, телеграфный аппарат (а точнее, Вилли Максович) отстучал: «ЖДИ СИГНАЛА ТЧК СКОРО ТЧК». И смолк.

Жду, тоскливо подумал я, что мне остается? Надеюсь, у Фишера есть наготове какой-нибудь разумный план отхода. Вчера он без труда справился с тремя противниками, однако теперь их почти в десять раз больше. Конечно, Фишер-из-комиксов влегкую сладил бы и с таким числом врагов, забросав их, например, гранатами. Но мы не в ночном рейде по тылам фашистов, а в центре утренней Москвы, и здесь такой дерзкий номер, боюсь, не прокатит. Кроме того, я что-то не заметил у старика гранат – ни боевых, ни дымовых.

За следующий час я, наверное, раз пятнадцать спускался к окну подъезда и столько же раз возвращался обратно к телеграфному аппарату. Ни там, ни там новостей не было: аппарат в прихожей молчал, а цепь сусликов вокруг дома оставалась без движения. И никто, кроме меня, на тех молодцев не реагировал – словно это были не люди, а кусты. Шли по своим делам прохожие, дворник мел тротуар и вытряхивал урны, прошуршала и скрылась велотележка мороженщика, а главный умственный инвалид нашего микрорайона Юрий Вадимович, свихнувшийся на почве оздоровительного бега, наворачивал по проезжей части уже пятый или шестой круг.

Кого я здесь не увидел, так это официальных стражей порядка. Обычно доблестные полицаи всегда тут как тут: они, по-моему, замечают даже скопление трех синяков в скверике у винной точки. Но только не сейчас – словно какая-то певчая птичка насвистела им строгую команду «не вмешиваться». Сколько я ни вглядывался, на горизонте не мелькнуло ни городового, ни постового, ни даже краешка форменной фуражки. Пожелай я добровольно вручить себя патрульным, некому было бы принять мою капитуляцию.

Через час и восемь минут я увидел, как возле пикета молодчиков, метрах в трех, притормозил длинный серый «Юрий Долгорукий» с тонированными стеклами. Мой плохонький бинокль не позволил как следует разглядеть номер: из трех букв я опознал одну, начальную «А», из четырех цифр – две последние, семерку и двойку. Никто из «Юрия Долгорукого» не вылез, но скоро в боковом окне машины возникла узкая щель. Людскую цепочку всколыхнуло порывом ветра. Горн тотчас же очутился возле машины, приник к окну и несколько раз взмахнул рукой куда-то в сторону моего дома. Слов я, разумеется, отсюда не слышал, но смысл зловещей пантомимы мне открылся довольно скоро. Не прошло и минуты, как шесть человек из оцепления – в том числе Барабан и Котелок – построились в колонну и быстрым шагом проследовали в сторону наших ворот. Черт меня побери, если они направляются не ко мне!

Я метнулся обратно в квартиру, заперся на оба замка, щеколду и цепочку, а для верности втащил в прихожую комод и загородил им проход. Дверь моя крепкая, дубовая, но если ее целенаправленно выбивать, рано или поздно она сдастся. Не она, так косяк. И что потом? Сдаваться и мне? Прыгать с балкона? Топиться в унитазе? Все три варианта мне одинаково не нравились.

Ну где же Фишер с его эвакуацией? Куда подевался?

На лестнице стало шумно. В дверь застучали, еще вполсилы, почти деликатно: вдруг я спросонья впущу незваных гостей?

Ага, прямо щас, не глядя. Уходите, нет меня дома! Я далеко, в тайге, на Северном полюсе, на теплом море.

– Открывайте, пожар! Пожар! – Бум! Бум! Бум!

Идея неглупая: если меня нельзя быстро взломать, то можно поджечь и ждать. Когда припечет, я выскочу сам им в руки.

Ожил телеграфный аппарат. Фишер? Слава богу, ну наконец-то! Я схватил ленту, торопливо развернул, но вместо депеши от Вилли Максовича увидел там другое: «СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВСКЛ ТОЛЬКО ОДИН ДЕНЬ ВСКЛ ВЫ ПОКУПАЕТЕ ГАЗОВУЮ ПЛИТУ ОТ ФИРМЫ СЕЗАМ И ПОЛУЧАЕТЕ БЕСПЛАТНО НАБОР КАСТРЮЛЬ КЕРАМИЧЕСКИМ ПОКРЫТИЕМ…»

Меня захлестнул гнев. Спамеры проклятые, поубивал бы! Чтоб вы провалились со своими дармовыми кастрюлями! Если сегодня выживу, никогда не куплю плиту от фирмы «Сезам»! А если сдохну, не куплю тем более! В любом случае вы, гады, потеряли клиента. Вот вам!

Не помня себя от злости, я ухватился за телеграфный провод и выдернул его из розетки… И тут только до меня дошли новые звуки – не от двери, а со стороны балкона. Что-то требовательно билось о перила, как будто большая птица хотела влететь ко мне. Но только это была не птица: перил моего балкона касались деревянные перекладины трапа. Мамочка родная, откуда здесь трап?

Я выскочил на балкон и задрал голову: над моим домом лениво зависла огромная серебристая сигара с надписью «CHELSEA» на брюхе и на боку.

– Лезь, идиот! – раздался с небес знакомый голос. – Ворона не забыл? Ну, живее, живее, живее, деточка, что ты как вареный!

Никогда раньше я не взбирался по такому трапу, да еще и на ветру, но тут мои руки и ноги как-то справились без участия головы. Вилли Максович, бодрый и деловитый, все в том же плаще, уже ждал меня наверху, в открытом проеме прямоугольного люка пилотской кабины. Удостоверившись, что мы оба – я и ворон – прибыли на место и обратно нам не вывалиться, Фишер задраил люк и резко потянул на себя два каких-то полукруглых рычага.

Дирижабль с неожиданным проворством взлетел над крышей и двинулся прочь от моего дома, ежесекундно прибавляя скорость. Теперь-то я наконец смог осознать происходящее.

– Вилли Максович, Вилли Максович, – затеребил я Фишера, – это что же, тот самый дирижабль «Челси»? Знаменитый, из кроссвордов?

– Тот, тот, успокойся. Можно подумать, такие названия раздают направо-налево…

– Значит, нам теперь помогает сам Роман Абрамович?

– Ну в каком-то смысле, да, – рассеянно ответил старик, глядя на мигающие огоньки панели управления. – Некоторым образом… я бы сказал, косвенно… То есть он нам помогает, конечно, просто пока об этом еще не знает.

Через пару мгновений до меня дошел смысл фразы: мы только что угнали личный прогулочный дирижабль Абрамовича!

Глава одиннадцатая. Небесное тело

С высоты Москва напоминала карту Москвы – только не плоскую и неподвижную, какая лежала сейчас в моем рюкзаке, а живую и выпуклую, похожую на шкурку видавшего виды ежика: местами она весело топорщилась небоскребами, а кое-где зияла унылыми проплешинами городских площадей. В предыдущий раз я поднимался в воздух два десятилетия назад, когда мне было только пять. Мои папа с мамой отчаялись достать в разгар сезона билеты на поезд «Москва – Сочи» и раскошелились на рейсовый цеппелин. Тогда я, правда, в окошко так и не выглянул. У нас были дешевые места в середине салона – ничего путного оттуда не увидишь…

– Трудно, наверное, управлять таким аппаратом, – с уважением сказал я Фишеру, отлипнув наконец от иллюминатора.

– Да фигня! – ухмыльнулся в ответ старик и постучал костяшками пальцев по приборной панели. – Ты бы тоже смог. Это все равно что на роликах кататься – раз освоил, то не разучишься никогда.

– И долго надо учиться?

– Кому как. В наше время базовый курс вождения был шестнадцать часов. Я их отпахал еще на «Леопольде Касторском», он же Эль-Зет 13. Умопомрачительная, доложу тебе, была бандура. Не воздушное судно, а огромный летающий сарай. И знаешь что самое смешное? За семьдесят лет конструкция принципиально не изменилась.

– Шутите? – Я с сомнением посмотрел на россыпь переключателей и целое созвездие мигающих огоньков.

– Зуб даю, чистая правда! – поклялся Вилли Максович. – Наворотов стало больше, но все это для цены и красоты. А так везде практически одно и то же: сверху газовый баллон, снизу гондола и пропеллер, двигатель работает на керосине, как примус. Есть зажигание и есть ключ зажигания. Вставил, повернул, мотор завелся. Вот, смотри, переключатель скоростей и спидометр. Хочешь быстрее – тумблер вправо, хочешь медленнее – влево. Видишь эти двойные рукоятки? Это рули высоты. Тянешь их на себя – поднимаемся, толкаешь от себя – опускаемся… Ну и все! Этих знаний тебе вполне хватит на полтора часа нашего полета.

– А почему так мало? – удивился я. – У нас керосин кончается?

– Керосина – хоть до Магадана, но перехватят нас раньше, – жизнерадостно сообщил мне Фишер. – Как только они очухаются, будет погоня. Пока у нас кое-какая фора: над городом не разрешено делать больше тридцати узлов, а мы сейчас выжимаем максимум. В общем, девяносто минут мы в безопасности. Ну то есть теоретически, если не случится какой-нибудь катастрофы. Вчера здесь, по-моему, была бурная вечеринка. О-о-о-очень бурная, я бы сказал. После таких вечеринок нельзя гарантировать ничего, в том числе и сохранность шпангоутов… Да шучу я, Иннокентий, шучу. – Вилли Максович подмигнул мне. – Они стальные. Даже во время аварии «Гутенберга», в тридцать седьмом, каркас почти не пострадал… в отличие от экипажа и всех пассажиров…

Не могу сказать, что слова старика меня сильно успокоили.

– На вид машина надежная. – Я оглядел рубку. Все вокруг, от пятнистого ковра на полу до матовых шаров-светильников под потолком, выглядело очень внушительно. Или, по крайней мере, очень дорого. – Вы ведь не случайно выбрали «Челси», да?

– Не дрейфь, Иннокентий, ситуация под контролем, – заверил меня Фишер. – Есть четыре причины, по которым я взял именно это судно. Во-первых, владелец с утра свалил в Лондон – значит, корабля он сразу не хватится. Во-вторых, сбивать нас не рискнут: даже в ПВО нет таких больных на голову, чтобы связываться с собственностью Абрамовича. Им же, если что, век не расплатиться за самую маленькую дырку. В-третьих, украсть «Челси» было проще простого. Зря они нагнали много охраны. Когда на узком пятачке ее столько, она сама себе мешает. Шесть амбалов – это подарок, вот с тремя такими же я бы наверняка быстро не управился. Ну и в-четвертых… Та-ак, прямо по курсу грозовое облако. Ничего страшного, мы обогнем слева, не задев даже по касательной…

– И что же «в-четвертых»? – не отставал я от старика.

– А в-четвертых…

Нас резко качнуло вбок, и я с трудом удержался на ногах.

– А в-четвертых, любопытный мой друг…

Дирижабль качнуло еще пару раз, но уже слабее.

– А в-четвертых, выбрать мне было не из чего… – с досадой пробормотал Фишер, налегая на рули высоты. – В ближайшем эллинге оказалось всего одно судно, это самое… Ну вот, поздравляю, ты меня отвлек. По твоей милости мы чуть не въехали в край грозового фронта. Теперь минут десять придется ползти на малой… В общем, если у тебя нет вопросов умных, пожалуйста, не доставай меня глупыми. Лучше ступай-ка поищи нам пожрать. В том холодильнике, который здесь рядом, шаром покати, даже колбасных обрезков не осталось. Может, хоть в пассажирском зале есть еще что-нибудь съедобное? Надеюсь, за вчерашний вечер тут не все подмели… И носителя с собой прихвати – он-то харч себе отыщет. У них, у пернатых, инстинкты на все случаи жизни…

Развязав рюкзак, я вытащил оттуда клетку. Не знаю, как там у нашего ворона со всеми прочими инстинктами, но слова «пожрать», «съедобное» и «харч» его, похоже, сильно взбодрили. От былого уныния не осталось и следа. Наш носитель вновь держался молодцом и с видом заправского взломщика деловито ковырялся клювом в защелке клетки. Это был откровенный намек: если мы сейчас же не выпустим его попастись, он освободит себя сам.

– Наглец, – одобрительно заметил Фишер, бросив короткий взгляд на ворона. – В нашей команде сигнальщик был, Ваня Критский по прозвищу Бык, у него нюх на еду был феноменальный. Я его всегда в авангард ставил. Он даже ленд-лизовскую американскую тушенку, которая и запаха-то никакого не имеет, чуял, представь, за тремя слоями бетона. Вот и этот носитель, думаю… Слушай, Иннокентий, а чего мы его все «носитель» да «носитель»? Он теперь член нашей команды, ему необходимо имя. Есть у тебя свежие идеи?

С идеями, тем более свежими, у меня сейчас было негусто.

– Может быть, Филя? – предложил я наобум. – Ну сокращенно от Филиппа. Раз уж у него внутри киркоровская фонограмма, дадим ему и киркоровское имя. По-моему, это будет логично.

– Отчего бы тогда не назвать его Ося – сокращенно от Иосифа? – ядовитейшим тоном поинтересовался Вилли Максович. – Это, согласись, тоже будет логично… Нет уж, деточка, давай идти другим путем. Будем танцевать не от содержимого, а от формы. Ты не помнишь случайно, как будет по-латински «ворон обыкновенный»?

– Корвус коракс, – без запинки отчеканил я. – Обижаете.

Всю латынь, связанную с носителями, каждый служащий ФИАП был обязан выучить, как таблицу умножения. В официальных бумагах, которые мы готовили для судов, названия птиц всегда приводятся и по-русски, и по международной классификации. Я знал, что в прошлом веке, когда музыкальная индустрия только-только зарождалась, процесс записи на родных носителях у нас поначалу называли коракопированием, а воронов-носителей с фонограммами – коракопиями. Но в народе умные красивые слова отчего-то не прижились и тихо канули в историю шоу-бизнеса.

– Отлично! С этой минуты у него есть не только имя, но даже и фамилия, – объявил Фишер. – Теперь можешь выпускать. Если он попробует смыться, найдем его через адресный стол.

Открыв клетку, я дал свободу нареченному К. Кораксу. Носитель осмотрелся по сторонам, вспрыгнул на панель управления и клюнул по-хозяйски одну из лампочек: не для того, чтобы разбить, а из принципа. Лампочка клюву не поддалась, и ворон, взмыв к потолку, вылетел в полуоткрытую дверь, ведущую в коридор, – изучать новые территории и искать пропитание. Я вышел вслед за птицей.

Первое же помещение, куда мы с вороном попали из полутемного коридора, оказалось плавательным бассейном. В центре зала, обитого зелеными – цвета малахита – пластиковыми панелями, сверкала и переливалась круглая прозрачная линза. Сперва мне почудилось, будто дна у бассейна нет вообще и вода каким-то невероятным образом парит в воздухе. Вскоре, однако, я догадался, что дно сделано из прочного оргстекла и пловцы, не выходя из воды, могут насладиться видом сверху. Ощущение, наверное, незабываемое, позавидовал я. Ты ныряешь над Москвой и плывешь среди облаков, а под тобой проносятся стаи птиц…

От искушения попользоваться краденым бассейном меня, однако, быстро избавили запах и, главное, вид воды. Сменить ее после вчерашнего, похоже, не успели. В просветах между облаками весело проплывали смятые бумажные стаканчики, одноразовые тарелки, пробки, испачканные салфетки, увядшие цветы, куриные кости, ореховая скорлупа и прочая послебанкетная дрянь.

Ну и свинтусы! Я поспешил отступить подальше от края летучей помойки, зато носителю было чем поживиться. Словно альбатрос над морем, ворон несколько раз пронесся над бассейном, на лету выхватывая из воды то огрызок яблока, то половинку апельсина, то почти ненадкусанный бутерброд с красной икрой. Впрочем, здешние запасы объедков, годных к употреблению, истощились довольно быстро. На четвертом заходе Корвус подхватил только сморщенную банановую кожуру, а пятый уже не принес ему ничего, кроме разочарования. Оскорбленно каркнув, носитель сделал над бассейном прощальный круг позора и вылетел в коридор.

Я последовал за вороном. Лишь теперь мне стало ясно, отчего в коридоре царит полумрак: из полудюжины шаров-светильников уцелело всего два. Прочие же вывели из строя разнообразными и затейливыми способами. Один шар, к примеру, был поражен сильным ударом вилки, другой напрочь выпал из своего электрогнезда и горестно удавился на одном проводе, а от ближайшего ко мне шара какой-то садист-затейник аккуратно отбил верхнюю половину и на место лампы приладил зазубренное бутылочное горлышко. Хорошо же вчера погуляли, про себя вздохнул я, с размахом, изобретательно. Надеюсь, до стальных шпангоутов они все-таки не добрались.

Пока я изучал светильники и прикидывал убытки Абрамовича, ворон деловито обследовал коридор вдоль, затем поперек, а под конец еще и по диагонали. Вернувшись, он взгромоздился мне на плечо и дружелюбно потыкал клювом в ухо. Похоже, это было предложением разделить обязанности: я как командир начну открывать все двери подряд, а он уж, так и быть, готов поработать моей воздушной разведкой, летучей штурмовой группой и интендантской ротой.

– Ладно, гражданин Коракс, – сказал я, – предложение принято. Но чур не сбегать с передовой, как только набьешь едой желудок.

В ответ носитель издал громкий кашляющий звук, похожий на хриплый пиратский смех. Что на языке воронов, должно быть, означало: издеваешься, начальник? Где ты видишь настоящую еду?

Первая из приоткрытых мною дверей вела не в комнату, а в шкаф, до краев наполненный разнокалиберным тряпьем – зимним и летним, современным и древним. На меня тотчас же надвинулись сплоченные ряды каких-то песцовых шуб и горностаевых мантий вперемешку со связками крокодиловых смокингов и штабелями леопардовых пляжных бикини. Не будь этот секонд-хэнд от-кутюр плотно утрамбован в своих гнездах, миллиардерский гардероб мог бы вывалиться наружу, придавить меня к стене и раскатать в лепешку. А так я отделался пятисекундным приступом клаустрофобии. Моему спутнику повезло куда меньше. Как истинный разведчик, ворон сумел закопаться в узенькую щель между Версаче и Лагерфельдом, но вскоре откопался обратно – взъерошенный, злой, весь пропахший нафталином и, главное, без единой съедобной крошки в клюве.

Мы двинулись дальше по коридору. За соседней дверью обнаружилось книгохранилище. В этой комнате было намного просторнее, чем в платяном шкафу, но еще скучнее, чем среди одежды.

Подбор литературы меня озадачил. Я-то ожидал увидеть на полках у знаменитого богатея золотые россыпи невероятных книжных изысков – вроде «марвеловского» нумерованного эксклюзива «Леди-танк» с автографами Стэна ли и Джеймса О’Барра или хотя бы тома первого издания «Алисы» с гравюрами Тэниэла. Однако все то, что до краев заполняло высокие дубовые стеллажи, вовсе не было рассчитано на библиофилов или даже простых любителей чтения. В летучей резиденции владельца «Челси» почему-то нашлось место только для годовых подшивок глянцевых журнальчиков и собрания узкоспециальной литературы по углеводородам – отчего комната, куда мы с вороном угодили, была похожа на странноватый гибрид научной библиотеки какого-нибудь нефтегазового НИИ и дамской парикмахерской. Интересно было бы поглядеть на домашние книгохранилища наших вождей, подумал я. У президента Пронина стеллажи, должно быть, уставлены золотыми переплетами подарочных изданий мемуаров всяких исторических личностей, по рангу не ниже Наполеона и Тамерлана. Премьер Михеев, подозреваю, хранит у себя каталоги новинок – обуви и техники. У Рыбина, советника президента по безопасности от Запада, наверное, на полках стоят сотни различных изданий «Домостроя». Единственный, кого я еще более-менее могу представить в окружении нормальных книг – классики, современных романов, триллеров и так далее, – это другой президентский советник, Сверчков. Да и у него, чувствую, не нашлось бы дома продвинутых комиксов: ни отечественных, ни переводных…

Тем временем мой пернатый компаньон не меньше, чем я, был разочарован скудостью ассортимента библиотеки хозяина дирижабля. После тщательного осмотра помещения ворон вернулся ко мне с единственным трофеем: высохшим селедочным хвостом, который был кем-то использован вместо закладки в журнале «Космополитен».

– Не переживай раньше времени, – утешил я ворона. – Наши шансы растут. Когда что-то ищешь, все необходимое обычно находится в самой последней коробке и на самой верхней полке.

К. Коракс чувствительно клюнул меня в шею. Думаю, он намекал, чтобы я не болтал, а действовал: в самом конце коридора оставалась последняя, еще не открытая мною дверь. Я распахнул ее, сделал шажок вперед и попал именно туда, куда стремился с самого начала экскурсии, – в банкетный зал.

Наконец-то! Передо мной открылась дивная картина, радующая глаз. Вот черно-красно-серебряная барная стойка от стены до стены. Рядом – блистающий никелем встроенный холодильник. Тут же неподалеку – шеренга стоячих и висячих шкафчиков, расписанных под палех, под Кустодиева, под Дейнеку и под Энди Ворхола. А в центре зала – дюжина столов, покрытых широченными гобеленами вместо скатертей, и три десятка кресел вполне музейного вида.

Особый уголок был отведен эстраде: ведь без живой музыки самый крутой банкетище не более чем групповая пьянка, а с лабухами – уже культурное мероприятие. К крышке клавесина прилип ломтик карбоната, в пюпитре альта застряла полуобгрызенная куриная ножка. Сдается мне, вчера тут наяривали не Моцарта и не Гайдна.

Носитель возбужденно каркнул, обретя подлинный рай, и прямо с моего плеча воспарил над столами. Здесь-то ему будет настоящее раздолье! Старик Фишер украл дирижабль в тот малый промежуток времени, когда шумная вечеринка закончилась, а влажная уборка не началась. Ни веник-совок, ни губка-щетка-тряпка пока не стерли следов вчерашнего разгула. Повсюду еще громоздились тарелки с остатками горячих блюд, подносики с недоеденными холодными закусками, бокалы с недопитыми коктейлями и вазочки, в которых среди фантиков попадались обломки шоколадных конфет. Нашему ворону по случаю достался роскошный трофей – целая Вселенная в момент, когда она замерла на полпути между бардаком и порядком.

– Лови удачу, друг пернатый, – посоветовал я ему. – Все, до чего сейчас дотянешься клювом, будет твоим по праву победителя.

Ворон заметался по залу, не зная, чем ему заняться первым делом: то ли поскорей проложить штольню в горе мясного рулета, то ли погрузиться с головой, как в омут, в любой из десятков здешних салатов – с отпечатками лиц и без. Я же тем временем обследовал расписные шкафчики над баром, затем холодильник и убедился в скудности моего урожая. Почти все запасы успели оприходовать до меня. Мне достались только пачка иранского печенья, банка болгарского варенья, тюбик французской горчицы и перемороженные крабовые палочки (made in Anchorage, Alaska, USA) – до того твердые, что ими можно было запросто стучать на барабане.

Этими крохами особо не позавтракаешь, даже червячка не заморишь, опечалился я. Тем более если учесть неслабый аппетит Вилли Максовича. Будь мы птицами, проблем бы у нас не было, но люди, в отличие от воронов, все же не питаются объедками. Придется мне взять корзинку и хорошенько пошарить под столами – насобирать хотя бы фруктов. Они-то обычно всегда остаются внизу, их надо только не лениться искать. Как показывает скромный опыт Кеши Ломова, к концу любого банкета народ тяжел и малоподвижен, наклоняться ему западло. Что с воза упало, то и будет мое.

Я отодвинул в сторону ближайшую ко мне скатерть-гобелен с пасторальным пейзажем, присел на корточки и вытащил из-под стола нетронутую гроздь бананов. Это уже кое-что. Вдохновившись быстрым везением, я продолжил раскопки под соседней самобранкой – с рыцарями и средневековым замком. И опять удача: три яблока плюс нетронутая упаковка томатного сока. Новая находка легла ко мне в корзинку, а я, все так же на корточках, переместился к следующему гобелену – натюрморту с горшком и парой подсолнухов.

И обнаружил под натюрмортом лежащее тело.

Ой мамочки! Поспешно отпрянув, я чуть не треснулся затылком о столешницу. На покойнике были огненно-рыжий патлатый парик, красный накладной нос, кургузый канареечный пиджачок, зеленые штаны в черную полоску и длинные веселые башмаки с фиолетовыми помпонами. О том, что клоун умер, а не просто прилег отдохнуть, я догадался по его неестественной позе. В таком скрюченном виде живой человек не продержался бы и десяти секунд…

– …Ну чего ты разнюнился? Заладил, понимаешь, одно и то же: «мертвец, мертвец»! Ты кто, мужик или беременная гимназистка?

Новость о найденном мною трупе Фишер встретил с обидным равнодушием. По-моему, его намного больше огорчила моя хиленькая продовольственная корзинка. Не выпуская штурвала, старик одной свободной рукой ухитрился одновременно вскрыть банку варенья и освободить от целлофановой обертки одну из смерзшихся крабовых палок. Ее он обмакнул в самую гущу варенья, вынул, задумчиво похрустел тем, что у него получилось, и сообщил мне:

– А ничего, интересный вкус. Смахивает на мороженое… Деточка, умоляю, не надо так таращить глаза, это даже в твоем нежном возрасте вредно для зрения. Лучше вот возьми и скушай печенье.

– Но, Вилли Максович… – Я все еще не мог прийти в себя.

– А-а-а-атставить нытье! – железным голосом окоротил меня Фишер. – Помни, на войне как на войне. Поле боя не детская площадка. Мне, если ты еще не забыл, с утра пришлось кое-кого спасать, и быстро. У меня не было времени обыскивать дирижабль и проверять, остались на борту чьи-нибудь трупы или нет…

Мое лицо, наверное, выглядело таким разнесчастным, что старый разведчик добавил после паузы, уже более мягким тоном:

– Иннокентий, я тут ни при чем, слово чести. Пока ты не прискакал с дикими воплями, я знать не знал про твоего мертвого клоуна. Да и охранников эллинга я, кстати, отоварил вполсилы, без членовредительства. Им даже больничный не понадобится: два-три пустяковых вывиха, два-три зуба, а в остальном – неглубокие царапины, синяки и шишки… Эй, парень, ну почему ты такой бледный? Недолюбливаешь мертвецов, что ли?

Я удрученно кивнул. Сама мысль о полете в компании с покойником пробирала до дрожи. Мертвых я и впрямь побаиваюсь, а тут еще как назло братья Бестужевы нагрузили меня по уши своей цирковой мистикой. Скоропостижная смерть клоуна – как и кончина бегемота – в цирке считается очень плохой приметой. «Клоуны и при жизни бывают мстительны, – объяснял мне Эрик, – но уж когда коверный откинется раньше срока, будь готов к неприятностям. А если, боже упаси, беда случится на гастролях или в пути, это вообще полный армагеддон: туши свет, запасайся памперсами и молись».

Чтобы старик не высмеял меня, я не стал пересказывать ему все эти мрачные байки Цветного бульвара, а только жалобно завздыхал.

– Успокойся, я тебе помогу. – Левой рукой Фишер дотянулся до меня и похлопал по плечу. – Ты, конечно, зря психуешь из-за жмурика, но хорошо-хорошо, не трусь, избавимся от тела еще в полете… Крематория на борту случайно нет? Точно? Ты проверил? Что, и в кухне тоже? Ладно, не дергайся, я просто рассуждаю вслух. Есть и другие варианты. Пододвинь мне вон ту карту города, и вот эту линейку туда же подтолкни, поближе к центру…

Заполучив план Москвы, Вилли Максович, бросил на него быстрый взгляд и локтем прижал линейку куда-то к Дмитровскому шоссе.

– Где бы нам его скинуть по-тихому? – забормотал он себе под нос. – Где бы найти местечко поукромней?.. Та-ак… Химкинский лес нам не по пути, Битцевский парк – далековато, Москва-реку в хорошем тихом месте мы перелетели, возвращаться нет смысла… О! Давай-ка я попробую взять градусов на пять севернее и зависнуть над Останкинской Ямой. Глазомер у тебя хороший?

На глазомер я не жалуюсь, но старый разведчик упустил из виду одну важную деталь: с некоторых пор самая глубокая расщелина столицы уже не пустует. При нынешнем мэре в эту прорву закачали уйму средств из муниципального бюджета, набурили пещер под офисы, обустроили, обставили, проложили коммуникации, обогрели, снабдили лифтами и превратили бывшую Яму в деловой небоскреб навыворот. А как же иначе? Теперь в Москве даже дырки обязаны приносить доход. Представляю, как на тех, кто решил оторваться в модном останкинском кабаке «Седьмой круг ада» (350 метров ниже уровня моря), сваливается мертвый клоун. Это будет катастрофа.

Я молча замотал головой, и по моим жестам и мимике Фишер догадался, что его красивая идея меня не слишком увлекла.

– Какой ты все же капризный, Иннокентий, – попенял он мне. – Терпеть на борту жмурика ты не хочешь, выбрасывать его за борт тоже не хочешь. Ты, наверное, в детстве так же мучил родителей: ах, манную кашу я не буду, дайте марципанов! А мы, дети голодных лет, рады были грызть макуху, то есть жмых, и о манной каше могли лишь мечтать… Хотя она, между нами говоря, действительно гадость. Я сам ее не переношу. Вообще не понимаю, как нормальные люди едят ее и не давятся? Там же комочки! Еда ведь не просто калории…

После этих слов старик покосился на мою полупустую корзинку, ненадолго задумался о чем-то и внезапно объявил мне:

– Все! Пора тебе, деточка, принимать вахту. Бери штурвал и смени меня минут на двадцать. Ничего особенного делать не надо, главное – следи за стрелкой альтиметра. Не сечешь? Показываю. Смотри, чтобы во-о-он та узкая фиговина не очень отходила от той длинной хреновины, а если отойдет, подкрути вот эту круглую штукенцию… Теперь ясно? Умничка. Значит, ты пока порули, а я прогуляюсь в банкетный зал, найду нормальный продпаек. При таких ничтожных запасах, что ты нам добыл, мы через десять минут с голоду околеем… Заодно взгляну на твоего клоуна-покойника. Может, соображу на месте, как с ним обойтись половчее…

Управлять дирижаблем и впрямь оказалось легко. Во всяком случае, за те четверть часа, пока Фишер отсутствовал, узкая фиговина не отклонялась от длинной хреновины – а потому я не превратил «Челси» в воздушный «Титаник» и был горд своими успехами. Мы шли прежним курсом. Москва в иллюминаторе расстилалась подо мной, творожные сгустки облаков то обступали нас, то рассеивались, и я даже сумел отвлечься от навязчивых мыслей о мертвеце. Впрочем, ненадолго: вскоре Вилли Максович напомнил мне о моей находке.

Старик появился в рубке, нагруженный туго набитым мешком, но если бы только мешком! На левом плече Фишера гордо восседал наш К. Коракс, а через правое – представьте мой ужас – было переброшено тело клоуна. Мысленно я застонал. Морг, который я пытался выкорчевать из памяти, сам без приглашения заявился в гости. Спасибо еще ворон, проявляя тактичность, на труп не заглядывался, клюва не точил. Хотя, скорее всего, носитель был просто слишком сыт для того, чтобы интересоваться покойниками…

Фишер сгрузил тело на пол в углу пилотской кабины и турнул меня с пилотского кресла. Забрав себе руль, он укоризненно прогудел:

– Стыдись, Иннокентий! Ты сообщил непроверенные сведения. А знаешь, как это в разведке называется? Дезинформация. Деза! И пожалуйста, не криви мордочку. Я не придираюсь, факты налицо. Прежде всего, он не клоун. Разве тебе трудно было залезть к нему в карман и найти документы? Я залез и нашел. Вот паспорт с московской пропиской, вот служебное удостоверение. Видишь, его зовут не Бим, не Бом, не Олег Попов, а Аким Степанович Каретников, и он не из цирка, а из газеты «Новый Коммерсант». Ты же следишь за прессой, сам говорил. Не знаешь такого журналиста?

Вздрогнув, я подумал о роковых превратностях судьбы. Еще вчера я читал в «НК» бодрую и едкую статью о Рыбине, и вот уже автор статьи лежит в метре от меня – тихий, мертвый, с чужим красным носом.

– Знаю, – мрачно ответил я. То, что клоун оказался ненастоящим, ничуть меня не успокоило. Для кого-то смерть репортера тоже, наверное, плохая примета. Может, еще и похуже, чем смерть клоуна. – Пишет про политику и про разное… В смысле писал… Не пойму, чем он здесь занимался, в этом цирковом прикиде?

– А что еще он может делать на подобном объекте? – в свою очередь удивился Вилли Максович. – Только одно, без вариантов, – собирать информацию. Журналисты – те же разведчики, просто работают они не на Центр, а на карман, и выучка у них несерьезная. Ни тебе стрелковой подготовки, ни основ рукопашного боя, ни актерских курсов. Потому они так легко прокалываются…

– Думаете, его тут разоблачили и… того? – сообразил я.

– Ничего такого я не думаю. – Фишер покачал головой. – Ты, деточка, чересчур торопишься и делаешь поспешные выводы. А поскольку ты впечатлительный, тебе вечно мерещатся страшилки… Смотри и учись! Маленькое чудо. – Вилли Максович взял линейку, прицелился и точным броском угодил клоуну прямо в накладной нос.

Не успел я ахнуть от такого неуважения к покойнику, как красный клоунский нос внезапно задвигался. Вместе с фальшивым клоуном.

– М-м-м-м… – замычал покойник, приоткрыв один глаз. – Ну чего вы… опять?.. Видите же… я отдыхаю…

– Заткнись, четвертая власть, – беззлобно произнес Фишер, а мне сказал с укором: – Хреновый, Иннокентий, из тебя следопыт. Пьяного с мертвым перепутал. Еще одна деза, покрупнее первой. А если бы я выкинул его, не проверив?.. Ладно, не страдай, я бы все равно сперва пощупал пульс. Да и в конце концов лопухнулся ты не сильно: тут люди и поопытнее тебя могли облажаться. В этой фазе внешние приметы похожи, если не особо принюхиваться…

Несколько секунд я переживал невероятное, ни с чем не сравнимое облегчение. Я был счастлив, что так ошибся – пускай и выставив себя придурком. В душе моей радостно пели птицы – даже те, которых Создатель не наградил ни голосом, ни слухом. Но едва первая эйфория улетучилась, как газ из открытой шипучки, а я снова стал чуть-чуть соображать, до меня дошло, что нетрезвый Каретников, пожалуй, страннее, чем мертвый. Из всех его газетных текстов, мною читанных, ну никак не выходило, будто их автор – алкоголик.

– Зачем же он так набрался? – с недоумением спросил я.

– Издержки профессии, – объяснил Фишер. – Хочешь общаться – жертвуй здоровьем. Такое бывает у Дедов Морозов и, само собой, у разведчиков. Помнишь, я рассказывал тебе про Леньку Велюрова? Он же не с бухты-барахты стал запойным, а пристрастился к этому делу перед финской, когда служил в штабе Маннергейма. Ленька по легенде изображал чистокровного чухонца. Изображал, изображал и доизображался. Слишком хорошо вжился в образ. Северные народы слабы на спиртное, это как-то с внутренней химией связано…

– Свя… за… чего? – Каретников вновь открыл один глаз, но уже другой, окинул мутным взором пилотскую рубку, нас с Фишером, задержал взгляд на вороне и пробурчал: – И вы тоже… туда же?.. ловить?.. Гы… Ну даете… Он и вас… подписал на это дело?..

– На какое еще дело? Кто подписал? – в пьяном лепете мне почудился какой-то важный смысл, но я пока не мог его уловить.

– Известно кто… ик… ик… – забулькал несостоявшийся труп. – Он самый, один такой… у нас… Главный наш дрррр…

– Дрррр-овосек? – Я попытался договорить слово за него.

– Неее… не овосек! – заупрямился Каретников. – Ты чего, он натурал… Жинник! Дрррр… уж… жинник. Старший, значит, пи… пионер… вожатый… Из Пионерской, значит, дру… шины… жины… дружины. Пэ-Дэ… Ну феня же… ой нет, зачем нам феня?.. Нет! Фе-дя… Утро…

– Утро? – переспросил я. – То есть время суток?

– Да не утро, а утро… – простонал фальшивый клоун. – Ты дослушай… утро… хин! Вот! Утро… хин! Фамилие у Феди такое… Оно всех на уши поставило… включая бомонд… Найдите, грит, какого-то ва-а-ажного во-о-орона, прям свербит у него… А чего ва-а-жного в нем, не выдает, сопляк… Но награда при… кольная… да… Тик-так… тик… ик…

– Награда? – Передо мной замаячила слабая тень догадки.

– Ик… так… смешная… Тик… Брегет его… Этот, с ридким ренг… То есть редким ринг… тоном… Федя им всех задолбал. «Взве-е-е-ейтесь орла-а-а-ами, сти-и-и-льные но-о-о-о-очи…» Древний хитяра, да-а. Теперь, есссно, шиш его в часах найдешь, уникум… уник… кум… хрррр… – Каретников коротко всхрапнул и, видимо, исчерпав последние силы, опять отрубился.

А меня словно обожгло воспоминаниями. Ох я тупица! Ну как меня угораздило забыть такое? Когда я был маленький и мы ездили на природу, эту песенку напевала мама, а отец ворчал, что слова «всегда будь готов» дурацкие. Именно ту мелодию я слышал вчера при обстоятельствах, какие вспоминать лишний раз неохота. Кому же понравится, когда привязывают к креслу и лупят по лицу?

– Извини, Иннокентий, – деликатно осведомился старик Фишер. – Я отстал от жизни. Ты не просветишь меня, что такое Пионерская дружина и кто такие пионервожатые? Насколько я понял, сегодня эти слова означают не совсем то, что было в годы моего отрочества.

– Совсем не то, Вилли Максович, – ответил я.

Глава двенадцатая. Уходим по-английски

Молодость – опасная болезнь мозга, которая настигает всех людей без исключения. Некоторым, вроде меня, удается сравнительно быстро выздороветь, зато у других пчелиный рой внутри черепа так и жужжит годами. Мне кажется, в Москве процент юных остолопов выше, чем в среднем по стране. То ли климат у нас плохой, то ли вода, то ли нашему городу элементарно не везет. Сколько себя помню, количество прибабахнутого молодняка в столице никогда не уменьшалось. Из года в год одно сборище сменяло другое, и каждое новое с удовольствием било морды остаткам предыдущего.

Сперва, как водится, бесились окраины. Еще совсем недавно карту Москвы и области можно было каждый месяц красить в тревожные цвета, военными стрелочками отмечая направления главных ударов. Волны захлестывали город с четырех сторон. На центровых наезжали татуированные братеевцы, их теснили вечно бухие бескудники, тех лупили расхристанные тропари и сами же затем рассеивались под напором чертанцев – немигающих пасмурных качков в грязных красных майках с косо намалеванными на них сатанинскими рожами.

Позже, когда метро подорожало, а пневмопочта подешевела, географический принцип кучкования молодых обормотов плавно сошел на нет. Теперь их объединяла одновывихнутость мозгов. Самыми безобидными, несмотря на яркую боевую раскраску, оказались панки. Они, как скунсы, старались отпугнуть врагов своим запахом и крайне редко вооружались битами или тем более арматурой – а потому в конечном счете уступили место под солнцем более агрессивным скинам. Те, впрочем, недолго сверкали лысинами. Вскоре объявились плечистые немногословные тоты в кожаных распашонках и перво-наперво отпинали скинов. Однако и на кожаных молчунов нашлась управа: через некоторое время ими самими занялись шумные анархи – бородатые и патлатые, как бомжи…

– …А теперь уже этих анархов разогнала Пионерская дружина, – догадался Фишер. – Но уже через год-другой могут появиться какие-нибудь антипионеры, чтобы разогнать дружину к чертовой матери. Так? А потом придут антиантипионеры? И антиантианти?

– Типа того, – кивнул я. – Круговорот говна в природе. И нас с вами случайно затянуло в чужую войнушку.

– Случайно? Затянуло? – Старик покачал головой. – Ну уж нет! Не обольщайся, Иннокентий. В такие игры принимают только тех, кто сам хочет играть. Лично я не напрашивался, да и ты тоже. Посмотри-ка на себя в зеркало, а потом на меня: из нас с тобой такие же анархисты, как из вареной луковицы пуля. Дело вовсе не в очередной драчке стриженых с бритыми, пойми. Тут другое. Ты разве не слышал, о чем говорил нам этот алкаш в клоунском наряде? Они ищут нашего ворона. А мы гарнир к основному блюду.

Я невольно взглянул на Корвуса. Не подозревая, что речь зашла о нем, носитель отвернулся от нас, наклонил голову и лениво глазел в боковой иллюминатор на проплывающие мимо рваные клочья облаков. Ему было не до тайн и не до войн. Он переваривал обед.

– Ты раньше с пионерами никогда не общался? – спросил Фишер. – Ни по по службе, ни как-нибудь еще?

Ага, «по службе», очень смешно! Молодежь и авторское право – два непересекающихся множества. У нас в ФИАП давно уже поняли: глупо связываться с теми, у кого уже есть сила и еще нет мозгов. Содрать с таких копеечку за чужой контент почти нереально, да и небезопасно. К примеру, у сатанинского смайлика, который чертанцы шлепали себе на майки, тоже наверняка имелся автор, но качать права никто почему-то не рискнул. И правильно. С таким же успехом разработчики пиратского бренда «Веселый Роджер» могли бы сунуться за ежемесячными отчислениями к капитану Флинту.

– Вживую с ними не сталкивался, – доложил я Вилли Максовичу. – Потому и не сообразил вчера, что хмыри в масках – из той самой Пионерской дружины. Не додумался, что буквы «БГ» и «ВГ» на жетоне, который мы нашли у Горна, – это их слоганы «Будь готов!» и «Всегда готов!». Я про них только в газетах читал. В «Листке» выходила, кажется, статья, потом в «Новом Коммерсанте» и где-то еще…

– Газеты не самый надежный источник информации, – нравоучительно заметил Фишер. – Знал бы ты, сколько дезы в войну через них прокачивали! Помню, к газете «Красная Звезда» был для этого специально прикомандирован Шурик Казанцев, майор инженерных войск. Врун был феноменальный. Мог в одиночку поставить на уши сотню человек в геббельсовском министерстве пропаганды. Наша страна, естественно, отметила его таланты…

– Дали ему орден?

– Срок! Я его потом в Воркуте встречал, в пересыльном лагере: мотал червонец за разглашение госсекретов. Оказалось, на его туфту про электрическую пушку купились не только в Берлине, но и в Москве… Словом, доверять прессе я бы не стал. – Старик покосился на клоуна, тихо лежащего в отключке. – Ну хорошо, допускаю, в мирное время они врут поменьше, чем в военное. К тому же других источников у нас все равно пока нет. Жаль, мы с тобой не успели вчера допросить пленных… Ладно, докладывай, чего ты там вычитал про пионеров? Противника надо хоть немного изучить. Что нам известно? Руководство? Идеология? Численность? Дислокация?

– Официально они вроде были приписаны к Минмолодежи, – припомнил я, – но тех упразднили еще два года назад, а эти живехоньки, и кто у них куратор – не знает никто. Может, и нет у них никакого куратора. Бочке, которая катится вниз с горы, двигатель не нужен… В идеологию никто, по-моему, толком не въехал, а лозунги патриотические, как у всех: догнать и перегнать все, что движется, мы за капитализм, но против богатеев, наши арифмометры – самые железные в мире, наши часы – самые быстрые, наши жены – пушки заряжены, и тэ пэ… А еще там много о еде: надо, мол, жевать отечественное, а привозное выплевывать. То есть вроде можно и импортное жевать, но только если страна-производитель нас любит… Значит, шпроты уже нельзя, хинкали нельзя, картошка фри тоже запрещена…

– Дурачки, – вздохнул Фишер. – Жратва-то здесь при чем? Мы в их возрасте были практичнее. Трофейное – наоборот, самое вкусное… Нет, с такими идеями большой армии не соберешь.

– В газетах писали, что у Пионерской дружины есть филиалы во всей стране, – возразил я. – И каждый год с июня по сентябрь у них слет в Ольгинском районе, на турбазе Осколково. Тогда их скапливается по нескольку тысяч. Но и сейчас там у них на базе человек двести…

– Всего двести? – переспросил Фишер. – Для такого дирижабля, как наш, это вообще не проблема. Главное – иметь на борту хороший боезапас.

У меня заныли вчерашние синяки. Двести человек – это все-таки очень большая толпа. Чтобы привязать меня к креслу и побить мое лицо, хватило четверых пионеров. Вилли Максовичу как бойцу нет равных. Но сумеет ли он один сладить с такой сворой?

– Ты, деточка, не бойся. – Свободной от штурвала рукой Фишер пододвинул мне карту. – Ну-ка найди мне это Осколково и продиктуй координаты. Наезжать на них по суше я бы в одиночку не взялся, зато мы можем пролететь над ними и вдарить с воздуха, как Федосенко и Усыкин… ну когда в октябре 41-го они прорвались к Берлину на аэростате «Борис Иофан». Такой бенц врагу устроили!

– Откуда же у нас на борту бомбы? – изумился я. Мне-то казалось, будто «Челси» – судно прогулочное, а не боевое.

Вилли Максович пренебрежительно отмахнулся:

– Бомбы? Какая чушь! Учи историю, деточка. Знаешь, как в Средние века обороняли крепости? Швыряли вниз все, что под руку подвернется, даже объедки и дохлых кошек. Главное – сбросить. Догадайся зачем. У тебя одна попытка, напряги извилины.

– Наверное, для психологического эффекта, – смекнул я.

– Ответ правильный, молодец! Рожденный ползать всегда боится, что сверху на него свалится какая-нибудь дрянь. Этот страх у людей в крови. На «Иофане», аэростате Главполитупра, сроду не водилось никакой взрывчатки. Единственный тамошний балласт – триста кэгэ «Блокнотов агитатора», таких мелких журнальчиков размером с ладонь, с Лениным на обложке. Первый и последний раз их употребили на что-то путное. Можешь себе представить? Весь огромный отрезок Унтер-ден-Линден от Фридрихштрассе до самого Шлоссбрюкке удалось загадить маленькими красными ильичами…

– Но ведь макулатуры у нас тоже нет, – осторожно напомнил я.

– Подумаешь! Зато есть много другого мусора, да и гальюны наверняка еще не опорожняли. К тому же в здешнем рундуке имеются свечки, штук сорок. А если смешать дерьмо со спиртом, целлюлозой и свечным воском и потом открыть кингстоны… – Тут Фишер увидел что-то в иллюминаторе и сам себе скомандовал: – Отставить. С бомбежкой сегодня не получится, отбой. Смотри сюда!

Я послушно взглянул в указанном направлении – и не заметил ничего подозрительного. Впрочем, нет: далеко-далеко впереди нас маячило черное зернышко. Крохотное, маковое, почти соринка.

– Видишь? – Вилли Максович ткнул пальцем в направлении соринки. – Они выдвигаются навстречу. Узлов пятнадцать делают в час, не больше. Судя по их скорости, судно маломощное, вроде аэробаржи. Радуйся, Иннокентий, что это не воздушный линкор… Хотя откуда у пионеров линкоры? Их-то всего в России восемь, а в Москве сейчас – только два: «Жаворонок» и «Стремительный».

– Значит, мы успеем изменить курс и оторваться?

– От одной такой посудины – легко, но… Погляди на Корвуса.

Носитель больше не следил за облаками. Теперь у него нашлось занятие поинтересней. Притиснувшись к боковому иллюминатору, ворон энергично пытался склевать с поверхности стекла что-то невидимое. Ох, черт! Вторая соринка в небе.

– Тоже тащатся на малой, – прикинул Фишер. – Еще одна воздушная галоша. Но две галоши с разных сторон – это перехват. Будь уверен: на хвосте у нас скоро будет и третья. – Старик взглянул на корабельный хронометр. – Минут через сорок, самое большее, нас попытаются окружить, а это очень паршиво.

– И что мы тогда будем делать? – Я изо всех сил постарался, чтобы мой голос не дрогнул. В мозгу у меня с неприятным консервным скрежетом провернулось корсарское слово «абордаж».

– Можем взять из кухни ножи, из гардероба – брабантские манжеты и сразиться врукопашную, – предложил мне Вилли Максович. – Ты готов стать павшим героем? Созрел? Чувствую, что нет. Успокойся, и я пока не жажду. Поэтому назначаю экстренную посадку. Отыщи на карте букву «п», но не простую, а прописную. Нам с тобой мало куда-то причалить – надо еще и вовремя оттуда удрать. Нужна высотка, где больше одного терминала. Видишь что-то подобное?.. Балда, не туда смотришь, бери левее! Наши полчаса – это на карте семь сантиметров максимум. А мы примерно там, где моя карандашная отметка… Ну? Есть поблизости башни?

Сколько я ни всматривался в квадратики, кружочки и ломаные линии на карте, ни одного места, мало-мальски пригодного для срочной посадки, не было. Заглавные «П» кое-где попадались, а толку?

– Ничего подходящего, – выдохнул я. – Вот невезуха! Из башен – только высотка МИДа на Смоленской. Но мы же с вами не будем…

– Глупости! МИД для нас – отличный вариант, – нетерпеливо перебил меня Фишер. – Пять стыковочных терминалов плюс какое-никакое, но почтение к международному праву. Думаешь, где-нибудь еще в Москве знают, что такое экстерриториальность? То-то и оно. Дураками будем, если не воспользуемся. Держись за поручень: сейчас я совершу маневр, и судно тряханет.

Ловким жестом хамелеона, поймавшего насекомое, Вилли Максович мгновенно притянул к себе карту, сверился с ней – после чего вдавил рули высоты. На краткий миг пол ушел у меня из-под ног, а мое сердце ухнуло куда-то в район желудка. Дирижабль резко просел, вздрогнул всем корпусом, затем плавно выровнялся.

– Цел? – Фишер оглянулся на меня. – Порядок! Теперь слушай, что делать. Ты возращаешься в коридор. Переходишь в зал, где бассейн. Там в среднем шкафчике я видел сигнальные флажки. Все их не приноси. Попробуй найти красную букву «Х» на белом фоне, а в идеале – белый квадрат с синим кантом и красным квадратиком в центре. И там же возьми красный, с треугольным вырезом. Это как зубчик Кремлевской стены. Дошло? Говори только: «Да!»

– Да! – послушно откликнулся я. – А что они означают?

Вилли Максович фыркнул:

– Неужели этому не учат в школе? Позор вашим педагогам! Ладно, объясню потом, а пока просто найди и притащи то, что я велел. Марш-марш, вперед! Перемирие закончено, мы уже опять на войне…

Связка флажков на длинных древках, похожих на колья, нашлась именно там, где указал Вилли Максович. Я перебрал, наверное, не меньше десятка, пока наконец не попались два нужных – один с белым квадратом, другой с красным зубчиком. Надеюсь, в этом виде связи Фишер дока, подумал я. Мне-то самому дальше азбуки Морзе продвинуться не удалось. О цветовых сигналах я знаю минимум: белое полотно – капитуляция, черный квадрат – большие деньги, красный фонарь – продажная любовь, а красный круг на белом фоне – «Верните, гады, Курильские острова!»

– Принес? Те самые? Хорошо. – Старик мельком взглянул на флажки и опять уставился в иллюминатор, где первая соринка уже превратилась в жирную муху. – Теперь отправляйся в банкетный зал. Слева от барной стойки найдешь дверь. Ручки на ней нет – просто толкни ее, и она откроется внутрь. Это здешняя аптечка. Принеси сюда вату, йод, бинтов побольше и носилки.

– Ожидается кровопролитие?

– Будешь со мной препираться – устрою, – грозно пообещал мне старик. – Сейчас мое дело – командовать, а твое – исполнять. Повторяю: вата, бинт, йод, носилки. Да! Возьми белые халаты, они там на вешалке. Себе выбери по росту, мне – самый длинный из тех, что есть. Увидишь там марлевые маски и шапочки – тоже бери. И прихвати еще каких-нибудь больничных штучек, на твой вкус. Ты, когда был маленький, играл в доктора? Нет? А в школьной самодеятельности участвовал? Тоже нет? Ну хоть рожи корчил перед зеркалом? Уже кое-что. Ладно, иди же, иди…

Дверь в аптечку открылась с полпинка. Я выгреб все, что мне было заказано, а сверх того прихватил стетоскоп, тонометр, шприцы, скальпель и костыль. Не удержавшись, я добавил к набору еще оригинальную клизму – в виде мини-глобуса – и нагруженный, как вьючный верблюд, едва дотащил ношу до рубки. Тут меня внезапно удостоили сдержанной похвалы. За быстроту, усердие и инициативу. Даже клизма, вопреки ожиданиям, была встречена благосклонно.

– Как клизма она нам, может, и не нужна, но в качестве глобуса – пусть будет, – рассудил Фишер. – Сгодится на случай форс-мажора. Вдруг мы карту потеряем? Тогда хотя бы полушария не перепутаем. Ты, Иннокентий, мотай себе на ус: у каждого предмета есть второе назначение, бесполезное в быту, зато пригодное в бою. Скальпель – тот же метательный нож, шприцы – почти что дротики, стетоскоп сгодится как удавка, тонометр – как праща, костыль – как дубина, полезная в рукопашной схватке…

При слове «рукопашный» я невольно глянул в иллюминатор. Первая из мух над горизонтом опасно доросла уже до габаритов сливы.

– А маски и шапочки как что?

– Как маски и шапочки. Наденем их, чтобы скрыть лица. Раз уж наши приметы пионерам известны, без камуфляжа не обойтись. Жаль, нельзя замаскировать ворона под орла или павлина. Придется его вместе с клеткой спрятать обратно к тебе в рюкзак.

Думаю, Корвус предпочел бы реальную свободу – хоть в костюме пингвина. Однако трепыхаться он не стал и втиснулся в клетку без лишних уговоров. Тем более что второе зернышко на горизонте тоже увеличилось в объеме и перестало выглядеть съедобным. А позади нас уже маячила в небе третья черная соринка. Даже не верилось, что у Пионерской дружины – свой воздушный флот. Наверное, они все-таки его арендовали.

– Вилли Максович, а вдруг это не пионеры? – спохватился я. – Может быть, это полиция? Мы ведь все-таки «Челси» угнали…

– Может, и полиция, – с какой-то подозрительной легкостью согласился старик. – Почему бы и нет? Чудеса порой случаются. Маньяк Чикатило, говорят, у себя в камере читал про белого Бима, и когда собачка умерла, так рыдал, так рыдал… – Придерживая рули левой рукой, правой Фишер манипулировал с верхним рядом кнопок на пульте. Время от времени дирижабль мелко подрагивал, как встревоженная птица. – Но сейчас забудь о чудесах. Это не полиция. Те бы использовали свои аэростаты, а не гражданские галоши, взятые напрокат. К тому же наши городовые редко проявляют прыть. Чтобы они побросали все свои дела, их надо сильно рас-ка-чать… Та-ак, хватайся за кресло, я убираю еще три градуса. – На секунду или две мои сердце и желудок опять поменялись местами. – Порядок? Сделай глубокий вдох… Так на чем я остановился?

– Их… надо… раскачать… – Пол под ногами вновь обрел твердость, но я все еще не выпускал из рук спинку кресла.

– Именно! Раскачать, завести, увлечь материально. А хозяин «Челси» где у нас? На пути в Лондон. Значит, премиальных пока не предвидится, и какой же интерес от погони? И потом, ты вспомни: много ли полицаев ты видел сегодня утром из своего окна? Я, например, сверху не заметил ни одного. Если городовые не вмешались тогда, с какой стати они вмешаются сейчас? Думаешь, в них проснулось наконец чувство долга?.. Дыши, дыши, пройдет…

Я сделал еще несколько вдохов и выдохов и решил думать не о перехватчиках, а о чем-нибудь постороннем. Зачем вгонять себя в панику? Порой неведение – столь же могучая сила, как и знание. Если бы динозавры знали заранее, что им крышка, это бы отравило им последние тысячи лет существования на Земле. А так они организованно, без суеты, вымерли и даже не заметили.

Пока упаковывал рюкзак, пока облачался в белое и медицинское, я отгонял мысли о погоне, старательно размышляя о предметах двойного назначения. Лыжная палка в бою – копье, кастрюля – каска, том энциклопедии – бронежилет, старые башмаки незаменимы для обустройства полосы препятствий… я-то, по крайней мере, о свои постоянно спотыкаюсь… Что еще? Вилка и штопор – холодное оружие, радиатор батареи – теплое, кипящий чайник – горячее…

Еще минут пять я рассматривал свои ботинки, чтобы случайно не глянуть на противника. Но в конце концов все же поднял голову. И сразу увидел в иллюминаторах то, чего видеть не хотелось.

Серые баллоны дирижаблей-перехватчиков, которых Фишер называл галошами, подбирались к нам с трех сторон. Хотя они плыли еще далеко, их наружность уже была отчетливо различима. Чем-то они и впрямь смахивали на перевернутые галоши – довольно замызганные и заплатанные, но оттого не менее угрожающие. Судя по размерам, в каждую гондолу вмещалось человек десять, а если утрамбовать – то и все пятнадцать. Пятнадцать помножить на три – это уже сорок пять. А нас с Фишером двое. Пьяница и ворон не в счет.

– Трусишь? – Проницательный старик обернулся ко мне и подмигнул. – Ничего, Иннокентий, все фигня, прорвемся! Разрешаю пошарить в пакете, который я приволок с кухни: там прямо сверху должны быть тянучки «Воздушные». Специально для аэронавтов, очень успокаивают вестибулярный аппарат. Только смотри не слопай все сразу, оставь мне. Трех конфет тебе за глаза хватит. А еще лучше – возьми пока одну. От переедания на большой высоте может затошнить, уж поверь моему богатому опыту. Как-нибудь при случае напомни – и я тебе расскажу, как я блевал над Вологдой!

После таких ободряющих слов даже лучшая в мире конфета стала бы поперек горла. Тем не менее я сумел растянуть дурацкую тянучку минут на десять. Лишь когда она растворилась совсем, оставив после себя привкус школьного ластика, я уговорил себя снова взглянуть в иллюминатор. Галоши угрожающе придвинулись еще ближе, но было и кое-что хорошее: внизу среди разрывов облаков уже смутно проступили контуры посадочной башни. Правда, до сих пор не пойму, отчего Фишер назвал МИД отличным вариантом.

– Вы уверены, что нам так уж поможет ваше международное право? – осторожно спросил я у Вилли Максовича.

– Ну конечно, прежде всего нам помогут наши быстрые ноги, расчет и везение, – не поворачиваясь, откликнулся Фишер. – Но и «юс гентиум» будет нелишним. Ты обратил внимание на флаг, под которым мы идем? Нет? Зря. Это, к твоему сведению, «Юнион-Джек», а наш порт приписки – Лондон, я перепроверил по судовому журналу. Официально мы территория Великобритании, по протоколу посторонние не могут попасть на борт, если мы не захотим…

– А внизу не знают, что судно украдено? – удивился я.

– Определенно знают, – хмыкнул Фишер. – Прогресс, мать его ети. Чертова пневмопочта всюду понаставила будок, я уж про телеграф не говорю. Но это ничего принципиально не меняет. Если какой-нибудь русский турист в Лондоне захватит супермаркет, тот не становится сразу территорией России. Верно? К тому же никто пока не знает, сколько людей на борту и нет ли заложников. Бьюсь об заклад, охранники эллинга преувеличили число нападавших раз в десять. Не могли же они сознаться, будто их, здоровенных баобабов, в одиночку урыл столетний дед? Хотя вчерашние пионерчики им бы поверили на слово… Ну все, Иннокентий, разговоры отставить, соберись. Видишь, нам сигналят снизу? Мы уже в диспетчерской зоне. Через полторы минуты я приоткрою люк, а ты по моей команде высунешь флажок, который с белым квадратом. А тот, который с зубчиком, держи наготове… И пристегни себя страховочным тросом – он вон там, слева, – а то еще вывалишься наружу…

– Разве на «Челси» нет устройства, которое бы само махало флажками? – Высоты я не боялся, но этот страховочный трос мне казался каким-то слишком тонким. Собачий поводок, а не трос.

– А как же! Вон та металлическая штуковина, похожая на дырявую катапульту, – оно и есть. Но мы им пользоваться не будем, все должно быть экстремально… Эх, гляди, гляди, Иннокентий, как подфартило! – Фишер радостно ткнул пальцем в направлении башни. – Из пяти терминалов четыре свободны, только поляки висят на третьем. Могу поспорить, нам сейчас же дадут первый…

– Это хуже или лучше, чем второй или пятый? – Я тоже посмотрел на быстро вырастающую башню МИДа. Четыре из пяти ее терминалов были пусты, и лишь у западного дрейфовала на привязи раздувшаяся красно-белая сигара с огромной надписью «Henryk Sienkiewicz».

– Лучше или хуже – нам плевать! – объявил Фишер. – Какой бы терминал ни назначили для «Челси», мы зацепимся за другой, и пусть за нами побегают. Кстати, все в рамках международного права. Тот флажок, который у тебя с квадратиком, означает: «На борту эпидемия». А тот, что с зубчиком: «Судно неуправляемо, аварийная посадка»… Ох, не завидую я здешним диспетчерам!

Глава тринадцатая. Побег с препятствиями

Первым по надувному трапу скатился я, вторым – мой рюкзак.

– Поймал его? – прокричал сверху Вилли Максович. – Ворон цел? Теперь лови мумию! На счет «раз» я отпускаю, на счет «три» ты внизу подхватываешь! Ты готов? Раз! Два! Три! Береги голову!

Ап! – белый кокон вылетел из открытого люка, кувыркнулся по трапу и мягко приземлился в мои объятия. Мумией Фишер обозвал журналиста-клоуна – из-за двух слоев бинтов и марли, которыми мы сами же его и обмотали. Для лучшей сохранности и маскировки.

– Му-у-э, – замычал кокон, но, кажется, все еще не проснулся.

Вслед за мумией по надувной резиновой дорожке лихо съехал Вилли Максович в компании с брезентовыми носилками и двумя мешками: в один была уложена еда, в другой – полезные мелочи, украденные с «Челси». На белые мешочные бока мы заранее наляпали стикеры с красными крестами, превратив торбы в кислородные подушки.

– Грузи его, живей! – скомандовал Фишер. – Жратву ему под голову, барахло под ноги, рюкзак – на живот, а сверху – во-он ту длинную попонку. И пластырем перехвати, чтоб не съехало.

– А носилки выдержат?

– Давай клади, они и бегемота выдержат! Длина два двадцать, ширина ноль-пять, грузоподъемность – до трехсот кэгэ! Мы на таких гранитные блоки таскали… Тпррру! Куда? Бестолочь, не ногами вперед, а головой, это тебе не жмурик… Так, хорошо, хорошо, молодец, теперь в эту дверь, только не задень косяк… Налево и до поворота – нам все еще по прямой… Быстрее, быстрее… Сто-о-оп! Кладем на пол, ак-ку-рат-нень-ко. Можешь заняться креслами. Они на колесиках, просто толкай их ко мне…

Приемный зал пятого терминала, с которым «Челси» состыковался в последний момент, был необитаем. Тяжелые зеркала в золоченых овалах отражали лишь нетронутый мрамор стен. Идеально вычищенные темно-вишневые ковровые дорожки были еще никем не истоптаны. Полдюжины массивных люстр, похожих на перевернутые свадебные торты, сияли с потолка лишь для нас с Вилли Максовичем.

– Прикатил? Только два? Мало, мало! А что там в углу? Фикус? Ну и чего ты застрял? Хватай и тащи его вместе с кадкою!

Наглая уловка Фишера удалась: орава встречающих рванула по инерции к терминалу номер один, подарив нам пять минут форы. Из них половину мы потратили на то, чтобы вызвать сюда три лифта из четырех и заблокировать их громоздкими кожаными креслами и фикусом. К четвертой двери мне было велено прицепить скотчем картонную табличку с кривоватой надписью от руки «Не работает».

– Думаете, это поможет? – засомневался я. – Кабина же ходит!

– И что с того? – нетерпеливо отмахнулся старик. – Раз написано «не работает» – значит, не работает. Когда в России верили делам? Словам у нас верят, Иннокентий, словам… Та-ак, подергай скотч. Не отвалится? Ну все, поднимаем носилки на счет «два». При-го-то-ви-лись… Р-р-раз! Два! Взяли! Понеслись!

И мы понеслись – Фишер впереди, я сзади.

Высотка МИДа, помпезная и несуетливая снаружи, внутри отчетливо смахивала на невротичный лабиринт из черно-белых комиксов Эшера, где герой мог легко пробежаться по отвесной стене или по потолку, но безнадежно застревал в обычном лестничном пролете.

Хотя никто не стрелял нам вслед и даже не ловил в прицел, мы были вынуждены мчаться рваными зигзагами, постоянно меняя траекторию под острыми углами. На ходу я думал о том, что архитектор наверняка страдал манией преследования – может быть, в клинической форме. Здоровым людям эти выверты противопоказаны. Если бы Вилли Максович то и дело не командовал: «Пригнись!», «Левее!», «Правее!», «Порог!», «Ступенька!» – я бы давно уже расшиб себе голову, вывихнул ногу или уронил носилки.

Прежде я был уверен, что башня МИДа с утра до вечера должна оставаться многолюдным местом вроде станции метро в час пик. Однако пока мы ухитрялись выбирать какие-то забытые окольные тропы, где не ступала нога человека. Лишь один раз наш путь пересекла сутулая офисная крыса, толкающая впереди себя кулер на тележке. «Пшел с дороги!» – зашипел старик, и крыса вместе с тележкой шарахнулась от нас обратно в спасительную темень.

Разогнаться до приличной скорости нам, однако, мешала теснота. Пространство вокруг нас было, как колбаса, нарезано на тонкие ломтики: коридоры, коридорчики, лесенки, пандусы, высокие арки, зашторенные анфилады, внезапные подъемы, резкие спуски – и все это на первой же сотне метров нашего пробега.

Выбирая маршрут, Вилли Максович ни разу не задумался, куда бежать и где сворачивать, – словно бы у него перед глазами висел подробнейший план здания. В очередной раз, когда Фишер увлек меня в неприметный коридор, который выглядел тупиковым, но оказался сквозным, я не удержался и выдохнул – в три приема:

– Вилли Максович… откуда вы тут… все знаете?

– А кем я, по-твоему, работал последние тридцать лет? – не оборачиваясь ко мне, буркнул старик. Судя по голосу, он даже не запыхался. – В Москве электромонтер по вызову – самая полезная профессия… для бывшего шпиона. Бери на заметку, деточка, пригодится. Ты всем нужен позарез, тебя ждут, пропускают куда угодно, но через минуту забывают твое лицо. А ты, наоборот, ничего не забываешь… Сбавь скорость! Сто-оп! Два шага назад! Направо! Шевелись, шевелись, ты пока еще не инвалид… Здесь!

Мы уперлись в двустворчатую дверь, на которой тускло блестела табличка с надписью. Из-за спины Вилли Максовича мне был виден только край – две буквы «МУ». Я даже еще не спросил, где мы и что это за МУ, а Вилли Максович уже резко пнул дверь ногой.

Думаю, он точно знал, куда бить и как бить, чтобы поднять как можно меньше шума. Обе створки с негромким траурным скрипом разошлись, уступая нам дорогу, и меня – вслед за носилками – засосало в горловину узкой, как штольня, портретной галереи.

Хотя мы почти не снизили скорости, а лампы под потолком горели слабовато, я все-таки успел заметить, что у людей, глядящих с портретов, есть общая черта. Во что бы ни были одеты эти госмужи – медвежьи шкуры, собольи шубы, вицмундиры, сюртуки и фраки – в их лица впечаталось одно и то же выражение мрачной решимости. Словно бы их застали в преддверии неприятного, но неизбежного события: то ли объявления войны, то ли похода к зубному врачу.

– Та-ак, ничего не изменилось… все они тут… – слышал я впереди бормотание Фишера. – Дьяк Висковатый… ага… боярин Ордин-Нащокин… ближний боярин Головин… граф Панин… граф Нессельроде… князь Лобанов-Ростовский… Милюков… Троцкий… Чичерин… Сто-о-оп! Вот и наш матерый человечище, любуйся! У тебя есть девяносто секунд на осмотр экспоната.

Старик затормозил у портрета малопримечательного дядьки в старомодном двубортном пиджаке и галстуке в мелкий горошек. К одному из широких лацканов пиджака был прикручен орден.

– Это кто? – сразу не догадался я.

– Кто-кто… Жан Кокто! – Вилли Максович развернулся ко мне и недовольно фыркнул. – Что за бессмысленный вопрос? Иннокентий, я разочарован. Если у тебя пробел в знаниях, ты должен включить свою смекалку. Конечно же, это Молотов Вэ Эм – бывший нарком иностранных дел СССР, подельник Риббентропа и хозяин ворона…

Луковицу головы бывшего наркома украшала огромная залысина. Более всего он смахивал на унылого школьного завхоза: я бы не удивился, если бы у него за ухом обнаружился карандаш, а в наружном кармане рулетка. Давным-давно, еще в младших классах я развлекался тем, что к самым скучным портретам из учебников пририсовывал очки-тарелки и запорожские усы. Однако бывший владелец Корвуса, словно бы предчувствуя будущее надругательство, заранее обзавелся круглыми очками и усами. Так что будь у меня фломастер, я смог бы только зачернить Молотову окуляры, превратив его в фальшивого слепца Базилио из сказки про Буратино.

– Кстати, единственному его внуку нарочно дали имя в честь этого морального урода, – добавил Фишер, кивая на портрет. – Думали, продолжит семейное дело, пойдет во власть. А внук, представь, не в деда пошел, не-ет. Я когда изучал тему, сразу обратил внимание. Вообрази: парень положил с прибором на всю политику и стал художником… то есть он был художником. Эх, бедолага… как же ему в жизни-то не повезло…

– Рано умер? – посочувствовал я.

– Не совсем… – Старик покачал головой. – Жив. Но разве это жизнь? Врагу не пожелаешь, поверь. Вячеслав Индрикович Скрябин – так его зовут – пятый уже год парится в психбольнице. К этому, впрочем, давно шло. Я еще лет семь назад, на его выставке кукол в ЦДХ, просек: с парнем неладно. Ты бы видел тех фей и принцесс. Такие у всех траурные рожицы – самому жить не захочется. В наше время его хворь называли меланхолией, нынче она зовется депрессией. Хрен редьки, по-моему, не слаще… – Фишер бросил взгляд на часы и прервал сам себя: – Ну все, наши полторы минуты истекли, можно выдвигаться дальше.

– А полторы минуты назад было еще нельзя?

– Крайне нежелательно, – подтвердил Вилли Максович. – Зазор у нас маленький. Полторы минуты назад было рано, через четыре минуты будет поздно, а сейчас самое то. Я ведь тебя не зря сюда затащил. Эта картинная галерейка находится, чтоб ты знал, между двумя лестницами. Как только мы отсекли лифты, погоня разделилась пополам. Первая волна от нас отстает, вторая близко, но – впереди… Тсс! Слышишь топот? Они только что проскакали вниз по лестнице. Приготовься: мы с тобой еще тридцать секунд на старте – а затем пристраиваемся в хвост к этому табуну.

– Получается, что не они за нами побегут, а мы за ними?

Честное слово, я почти не удивился. К невероятному быстро привыкаешь. Еще недавно я был уверен, что главным сюрпризом в моей жизни останется трехрублевый выигрыш в уличную лотерею «Спринт»: мне, дошкольнику, отец доверил выбрать билетик, и я угадал. А теперь в моем рюкзаке птица с голосом Сталина, мой напарник – столетний разведчик из комиксов, и мы только что удрали с дирижабля, который сами же угнали у миллиардера…

– Ты прав, деточка, – весело согласился старик. – Все шиворот-навыворот. Мы дышим в затылок авангарду погони за нами. Пусть они думают, что наши шаги – эхо их шагов. Правда, эта радость продлится пять-шесть пролетов, не больше. Ну или десять, если они совсем уж кретины. Потом даже самый дурной пионер догадается, что звери и ловцы поменялись местами… Все, пора, ходу, ходу! Поднажмем, Иннокентий, нам нельзя отставать…

Легко сказать – «поднажмем». В обычной жизни быстрый бег вниз по лестнице почти удовольствие: ты паришь над ступеньками, едва касаясь перил. И совсем другое дело, когда обе твои руки скованы тяжкой ношей, готовой в любую секунду вырваться, а подошвы опасно скользят по гладкой мраморной облицовке.

Ненавижу парадный мрамор! Медведю на льду и то было бы проще. Дважды я чуть не потерял носилки, дважды чуть не навернулся с высоты, и где-то на полпути между двадцатым и девятнадцатым этажами меня реально занесло на повороте. Мой правый бок впечатался в разноцветную смальту: собор Василия Блаженного на фоне закатного неба. О-о-о, до чего же твердый там закат! Хорошо еще конница впереди нас так громко била копытами, что звуки удара, мои охи и чертыханья Фишера растворились в шуме погони.

Нам удалось продержаться незамеченными не пять, не десять, а все двенадцать лестничных пролетов. Но любой удаче приходит конец.

Настал миг – и дрожь под ногами вдруг затихла, топот сменился ропотом, и вот уже невидимый табун, звеня подковами, бросился обратно вверх, нам навстречу. Как раз в эту минуту мы достигли площадки у двери на шестнадцатый этаж. Места здесь было в обрез, не развернуться, зато с красотой все в порядке: слева от нас – гобелен с пшеничным полем, справа – панно с дубовой рощей, прямо над дверью – барельеф с тремя богатырями анфас.

– Стоп! Носилки опустить! – быстрым шепотом скомандовал Вилли Максович. – Кру-гом! Носилки под-нять! Иннокентий, слушай приказ: ты сейчас ведущий, а я ведомый. Ясно тебе? Тогда вперед! Да нет же, не туда, о господи, наоборот! Вперед – это бывшее «назад»! Видишь богатырей? Курс на Добрыню, пошел, пошел…

Носилки ткнулись мне в поясницу, и я постиг нашу новую тактику движения: раньше на трудных участках меня энергично волокли, теперь будут энергично подталкивать. Старик не миндальничал, обучая новобранца на бегу. За каждую оплошность или заминку я без предупреждения получал тычок пониже спины и довольно быстро усвоил, как можно открыть дверь пинком, почти не снижая темпа.

В режиме «пинок – пробег – пинок» мы преодолели несколько светлых залов, которые соединялись друг с другом длинными полутемными переходами. Я так и не понял, для чего эта пустынная роскошь предназначалась. Для официальных приемов? Для тайных аудиенций? Для хранения дипимущества? Мы проносились вдоль ярких стеклянных витрин, набитых хрусталем, напольных китайских ваз в человеческий рост, опаловых колонн, уходящих к потолку, рыцарей на подставках черного дерева, старинных кресел с бархатной обивкой и золочеными ножками, ультрамодерновых кресел, состоящих из одних гнутых металлических трубок, и еще непонятно какой эпохи кресел, спрятанных за бесформенными белыми чехлами.

Порой нам встречались и препятствия. Один раз мы с трудом сумели протиснуться между двух одинаковых памятников с надписью «Ганди» на постаменте (оба Ганди задумчиво извлекали из бронзовой пятки занозу). Другой раз нам пришлось форсировать огромный круглый стол, который, к счастью, состоял из двух полукруглых. А еще через несколько секунд я услышал: «На пол, деточка! Живо! Отползаем!» – и мы вместе с носилками плюхнулись на паркет.

Едва мы укрылись за пыльной кромкой багровых портьер, как мимо нас с железным бряцаньем пробежали человек сорок кирасир в высоких меховых шапках и блестящих доспехах поверх длиннополых кафтанов. Кроме сабель и копий, отряд был экипирован вполне современными карабинами. «Что за маскарад?» – шепотом спросил я, когда ряженые скрылись из виду. «Охрана здешняя, – тихонько рассмеялся Фишер. – Ее, наверное, сняли с какой-то церемонии. Эти их латы – одна видимость, плевком прошибешь. Лучше бы на них были нормальные бронежилеты. Повезло им, дуракам, что мы с тобой ненастоящие террористы…»

Через галерею, щедро украшенную мозаикой цвета триколора, мы сразу угодили на служебную лестницу – еще более узкую и крутую, чем предыдущая, но без пафосного мрамора, дорогих гобеленов и тревожного топота за спиной. Здешний бег был почти комфортным, так что мы заметно снизили скорость. Шесть лестничных пролетов подряд никто не наступал на пятки, не подстерегал впереди, не выскакивал наперерез. Мои подошвы не скользили, мумия вела себя скромно, воспитательные тычки от Вилли Максовича прекратились. Я восстановил дыхание, даже слегка расслабился – а напрасно.

Коридор, куда мы вырулили после нашего марафонского спуска, должен был, по прикидкам Фишера, оставаться безлюдным еще минут восемь или даже десять. Но в расчеты, похоже, вкралась ошибка. Ни безлюдным, ни тем более тихим это место уже не было.

Наоборот! Дальний конец коридора оказался обитаем. Оттуда на нас шумною толпою надвигались граждане в строгих черных пиджаках, из-под которых, впрочем, были видны яркие рубахи с отложными воротничками. На головах у всех красовались темно-зеленые конфедератки… Хотя нет, не у всех: один был без головного убора, в обычной рубашке под пиджаком и при галстуке. И он-то как раз с видом радушного хозяина увлекал процессию вперед, точнехонько нам навстречу. «Подонжай за мнон, до пана, – донеслось до меня. – Тераз пшейдземы до ядальни, абы есьць».

– Вот дерьмо! – шепотом выругался Вилли Максович. – Поляки! Как их сюда занесло? С третьего терминала есть же другой путь…

Я машинально попятился, но получил от Фишера тычок носилками.

– Куда?! Назад тем более нельзя! Те уже близко, слышишь?

И я услышал: тяжкие удары подошв о паркет, стон потревоженных витрин, неразборчивое, но грозное гуденье голосов. Все эти звуки, умноженные эхом, катились за нами по пятам, сливаясь в гул горного обвала. Стадо неслось, не разбирая дороги. Высоко над нашими головами что-то брякнулось с металлическим грохотом. Через миг бряканье удвоилось. Бедный Ганди! Бедный Ганди!

– Вперед! – зашипел старик мне в затылок. – Вперед, ну!

– А поляки?

– Не твоя забота! Беги и ори! Пошел, пошел, пошел!

Носилки больно ткнули меня в поясницу. Подчиняясь, я сделал один робкий шажок вперед, потом другой шажок, побольше, затем еще, еще, а там уж меня захлестнула и понесла великая инерция бега – чувство, что не ноги принадлежат тебе, а ты им, и если вдруг твоя голова взорвется, ноги не прекратят движения…

Следующий отрезок моего личного времени – то ли минута, то ли все десять – странным образом потерялся, начисто выпал из реальности, словно бы его нарисовали карандашом на листе бумаги и тщательно, секунда за секундой, стерли резинкой. Казалось бы, я только что мчался прямо на толпу ошалевших конфедераток – и вот я уже еду в каком-то тряском фургоне, где сильно воняет гарью и лекарствами. По левую руку от меня – иконостас, по правую – носилки с мумией и нашими пожитками, а впереди меня Вилли Максович крутит баранку и поет: «И снится нам не рокот танкодро-о-о-ома-а… А снится нам шпана, шпана у до-о-ома-а…»

– Мы где? – тупо спросил я.

– Уже проехали Зубовский, – откликнулся Фишер. – Не бойся, Иннокентий, «хвоста» нет, оторвались. У пионерчиков, надеюсь, и без нас проблемы. Хоть на полчаса, но их задержат. Международный конфликт – дело нешуточное… «Зеле-е-е-еная, зеле-е-е-е-еная шпана…»

– Международный?

– Ну да, Польша же суверенное государство, член ООН и все такое. Кому же понравится нападение на официальную делегацию? Да еще вместо обеда! Я, конечно, не оглядывался и глаз на затылке у меня нет, но уж звуки драчки ни с чем не спутаю, особенно если стенка на стенку… А сейчас, наверное, и эти, шуты гороховые в кирасах, к ним присоединились. Даже жаль, что такое веселье нам приходится пропускать. Помню, зимой сорок второго, когда мы под Путивлем отбили у гансов целый обоз французского коньяка, Сидор Артемыч дал приказ уничтожить, но забыл уточнить как…

– Вилли Максович, погодите, пожалуйста. – Я потер лоб, пытаясь вернуть на место хотя бы крупицу воспоминаний.

Ну же, ну! Нет. Никак. Конфедератки, отложные воротнички, орлы в петлицах, удивленные брови, разинутые рты – и сразу же, почти без паузы: фургон, поющий Фишер, один и тот же позолоченный лик доброй бабушки на всех иконках, красный крест, надпись славянской вязью «Больница святой великомученицы Матроны Московской». Наверное, мы едем в «скорой помощи». И довольно старой, раз двигатель паровой, а не бензиновый. Ладно, допустим, «скорую» мы тоже угнали, но что же случилось до того?

– Память отшибло? – догадался Вилли Максович. На миг он отвлекся от дороги, обернулся ко мне и подмигнул. – Ничего, с первогодками это бывает сплошь и рядом. Типа контузии, от нервов… А вообще ты молодец, хвалю, инстинкты у тебя правильные. И вопил ты очень убедительно, и эпидемию вовремя приплел. Никогда бы не подумал, что такие крупные люди могут быть такими шустрыми. За полсекунды организовали нам проход… Только, деточка, учти на будущее: сибирская язва по-латыни все-таки «антракс», а не «коракс»…

При слове «коракс» в рюкзаке что-то щелкнуло и шумно завозилось. Ворон намекал, что ему уже пора выбираться на волю.

– Рано, птичка, терпи, – сказал Фишер. – Пока не приедем на место, лучше, чтобы тебя не видели… А ты, Иннокентий, глянь в окно: мы сейчас проехали дом номер восемь или восемнадцать? Со здешней нумерацией черт ногу сломит. Они бы, изверги, еще мельче написали. Если восемнадцать, придется разворачиваться.

– Все в порядке, – успокоил я старика. – Это был точно дом восемь, табличку я разглядел… А куда мы, кстати, едем?

– В гости к одному интересному человеку, – объяснил Вилли Максович. – Он нас, правда, не приглашал. Но ведь нам же надо где-нибудь отсидеться – пожрать, отдохнуть, почистить перышки.

– А этот интересный человек не будет против?

– Наверняка не будет. По меньшей мере еще часов двенадцать, – и старик кивнул на бессловесную мумию журналиста.

Глава четырнадцатая. Неправильный внук

К дому Каретникова наша «скорая» подкатила три минуты спустя.

– Жизнь, конечно, полна дерьма, но мы попали в просвет удачи, – обнадежил меня Фишер. – Радуйся, деточка, нам чертовски везет.

Полоса везения выглядела так: внимательных ребятишек на качелях не было, любознательных старушек на лавочке не было, да и вообще рядом с подъездом не было ни лавочки, ни качелей. Имелся там, правда, сизый замусоренный газон, но в эти минуты ни одна живая соседская душа не выгуливала на нем собачек. Дверь подъезда номер три, по счастью, была открыта. Нужный этаж оказался всего лишь вторым. Носилки вписались в оба поворота. На лестнице никто нам не попался. Первые же два ключа из связки, найденной в кармане журналиста, подошли к обоим замкам на двери с числом 44. И только в самой квартире Каретникова возникла проблемка: куда пристроить мумию?

Письменный стол, три стула, два кресла, раскладной диван и частично пол в обеих комнатах – все тут было завалено и заставлено книгами, журналами, папками, цветными литографиями, посудой, исписанной бумагой и разнокалиберной домашней техникой. После долгой толкотни мы сгрузили тело журналиста на пожелтевшие пачки газет, а под голову подсунули толстый том «Анналов» Тацита, для мягкости обернув его двумя нашими белыми халатами.

Похоже, Вилли Максович не ошибся насчет Каретникова: он и впрямь был интересным человеком. Впервые я угодил в квартиру, полную таких крайностей. Рутинными магазинными изделиями здесь даже не пахло. Вперемешку с музейным старьем повсюду валялись модерновые гаджеты: от таких, пожалуй, недоверчиво отстранился бы наш консервативный президент Пронин, зато их наверняка оценил бы премьер Михеев – большой любитель современных примочек и прибамбасов, уже выпущенных на Западе, но еще не завезенных в Россию. Пока Фишер отлучался, чтобы отогнать нашу «скорую» подальше от подъезда, я рассматривал коллекцию раритетов и новинок, испытывая попеременно чувство умиления и острой зависти.

Здешняя рухлядь была потрясающей. Даже наш Корвус, которого я вытащил из клетки проветриться, слегка ошалел от обилия окружающих его предметов, втиснулся в норку между китайской вазой и боксерскими перчатками с чьим-то автографом и опасливо заозирался по сторонам. Будь я распорядителем всего этого хлама, половина его сразу бы отправилась на помойку, половину оставшейся половины я бы снес к антикварам и заломил несусветную цену, а прочее не выпустил бы из рук ни за какие деньги. Помнится, я оставался после уроков в школьной библиотеке, листал там древние подшивки «Техники – молодежи», рассматривал картинки и воображал, как на самом деле выглядела бытовая механика советского человека. И вот она воочию! Я увидел подлинный паровой пылесос «Кирби» середины ХХ века, с шелковым мешочком для запасной порции каменного угля, тяжелый трехколесный самокат (пращур нынешнего скейтборда) и заводной утюг-самоход, оснащенный рулем-парусом. А еще я обнаружил в дальнем углу старинный арифмометр – уже абсолютно музейный, чуть ли не ровесник Тьюринга. Эта машинка в позеленевшем от времени бронзовом корпусе знала всего четыре действия. Чтобы вычислить, сколько будет дважды два, мне пришлось проворачивать скрипучий рычаг не меньше минуты.

Среди новинок, замеченных в квартире Каретникова, было полдюжины не менее восхитительных. Про некоторые из них я читал в газетах, но не подозревал, что так скоро смогу увидеть их и даже потрогать. Я примерился к датскому репортерскому планшету с вмонтированной в корпус камерой-обскурой: владея этим чудом техники, человек без малейшего художественного дара мог быстро и точно зарисовать увиденную картину. А электрическая пишущая машинка? Песня! Мечта поэта! Мои пальцы пробежались по клавиатуре: черт, да эта новенькая «эрика» запросто могла брать четыре копии! Не то что мой механический «ремингтон», который еле-еле, с натугой прожевывал два экземпляра.

А мехмузыка? Вот где прогресс! Без усилий я оторвал от пола компактный – по размеру всего как два чемодана – айпод с логотипом в виде надкусанного яблока. Изделие знаменитой компании «Эппл» мало чем напоминало привычные бытовые устройства, заряженные всего на одну мелодию. Наши стационарные органчики неподъемными тумбами стояли во всех дворцах бракосочетаний (с маршем Мендельсона) и во всех похоронных конторах (с маршем Шопена). Моему однокласснику Вовке Крученых богатенькие родичи за пару лет до выпуска подарили тогдашнюю новинку – здоровенный шкаф-айподище, размером под потолок. Двух мелодий, быстряка и медляка, для домашних вечеринок хватало, и каждую субботу к Вовке ломился народ. Плевать, что у обеих мелодий был металлический привкус и мизерный хронометраж, зато живые пернатые носители требовали отдыха и корма, а двухзарядный танцевальный шкаф мог работать без устали от заката до рассвета – надо было только вращать барабан. До тех пор, пока чья-то могучая инженерная голова не додумалась наконец до электропривода, мы каждый раз бросали жребий, кому крутить ручку. Мне, как и всем, тоже порой выпадала унылая роль дежурного по шарманке. К моменту окончания школы я выучил наизусть обе мелодии. Я знал, на какой секунде вальса заедает старый валик и в какую точку шкафа надо пнуть ногой, чтобы скрипучая музыка дошла до последнего такта…

– А это еще что? – вернувшийся Фишер застал меня в благоговении над айподом. – Гроб для кошки? Хотя нет, крупноват. Походный сейф? Не вижу колесиков.

Не отходя от переносной шарманки, я рассказал Вилли Максовичу обо всех ее преимуществах: целых шесть валиков плюс электропривод! Кроме одного Шопена и одного Мендельсона тут имелись в наличии вальс, танго, ламбада и Jingle Bells. Общее время звучания – час двадцать. С такой машинкой ты желанный гость где угодно – хоть на свадьбе, хоть на похоронах, хоть на новогодней тусовке. Разве не круто?

– Да, ничего, – согласился старик. – Видал я такую штуку у одного богатого клиента. Правда, там корпус металлический, оттого и не узнал. Шесть валиков, говоришь? У того было только четыре, на полчаса, зато все четыре – классика, не ширпотреб. И работала машина, кстати, и на батареях тоже. Что при моей профессии довольно удобно. Чинишь проводку и одновременно слушаешь Генделя – пометом не воняет, комфорт. Или во время обеда, тоже неплохо. Одной рукой накладываешь салат, другой макаешь в соль, допустим, куриную ножку, а в уши льются величественные звуки Лунной сонаты Людвига Вана… Кстати, о куриных ножках и прочей классике: ты продолжай осматриваться на местности, а я схожу разведаю тут кухню. Погляжу, нет ли чего полезного в холодильнике у нашего клоуна. Он продрыхнет еще не меньше половины суток, а нам с тобой надо питаться трижды в день.

– У нас же еще целый мешок еды! – удивился я.

– Друг мой Иннокентий, мешок – это стратегический резерв, – нравоучительно поднял палец Фишер. – Когда есть возможность, не надо его трогать. Мало ли что в жизни случится? Однажды я попал в кондей на пять суток, а там из всей еды – крыса и полботинка горохового концентрата. Причем забивать крысу было нельзя: жрать друзей – это уж совсем западло…

Пока разведчик на кухне гремел железом и вполголоса бранил Каретникова за неумение делать запасы, я наткнулся еще на одну чумовую новинку, о которой уже кое-что знал. Классная штука – когда умеешь с ней управляться! Жаль, инструкции нет, но не беда. С третьей попытки я все-таки разобрался с ремешками крепления. И к тому времени, когда Фишер вернулся из кухни, держа в руке туго набитую авоську, мне уже удалось приладить на левом плече компактное устройство, напоминающее металлического паука.

– Деточка, ты поосторожней с техническим прогрессом, – предостерег меня Вилли Максович, подозрительно разглядывая гаджет. – В сорок втором похожий паучок попался одному нашему курсанту. Тоже, замечу, любознательный был юноша: вместо того чтобы позвать старшего, то есть меня, он лично полез проверять. Ему-то что, а нам потом морока: полдня собирали части юного героя по всему лесу… Ты вот уверен, что это не мина-ловушка?

– Это букридер, то есть читалка, – для метро, – объяснил я старику. – Голландская фирма «Филлипс» выпустила последнюю модель. Про нее на днях писали в «Листке». Я бы такую тоже купил – и для себя, и для Лины. Вешаешь на плечо, берешь книгу… – я стянул с полки первый попавшийся толстый том, – …вставляешь ее в рамку, а дальше там уже всё на автоматике: букридер будет сам переворачивать тебе страницы, пока ты держишься за поручень. Если в вагоне темновато – есть подсветка, если шрифт мелкий – выскакивает лупа, глядите… Едешь себе по кольцу и читаешь с любого места… Вот, например, страница пять… «ФИО: Акулинина Ольга Андреевна. Статус: индивидуальный предприниматель. ОГРН номер 48675. Отрасль: гостиничный бизнес. Адрес: улица Кожевническая…» Тьфу ты, здесь справочник какой-то! Простите, неудачная книга попалась – одни фамилии с номерами…

Фишер хмыкнул:

– Не извиняйся, Иннокентий, номера – вещь нужная, а в нашей стране вообще необходимая. У меня десять лет был номер, по нему и пайку выдавали… – Старик помог мне снять букридер, извлек том из рамки и показал титульный лист. – Оцени, какая полезная книга. Список всех ИП Москвы – по фамилиям и времени выдачи лицензии. Сразу видно, кто и с какой поры ведет дела. Тебе что, ни один из выпусков не попадался? Их обновляют каждые полгода… Гляди-ка, этот свеженький, три дня как из печати. Ну-ка, ну-ка посмотрим… Ага… Ага… Сто-о-о-оп! Быть не может, тут наверняка ошибка. Он же в дурке, и, я так понимаю, надолго…

– Кто он? – не понял я. – Ваш друг? Ваш знакомый?

– Сейчас-сейчас, погоди, не мельтеши, – отмахнулся Вилли Максович. – Показывай, где, на какой полке взял этот выпуск. Может, там есть хоть один предыдущий?

Нашелся даже не один, а целых шесть глянцевых томов – за последние три года. Фишер схватил их в охапку, быстрым движением локтя смахнул со стола часть бумажного хлама и на свободном месте торопливо разложил все выпуски по порядку. Скрючившись над книгами, он начал сосредоточенно их листать, бормоча себе под нос. В этот момент старик был похож на огромный черный восклицательный знак, который временно превратился в вопросительный.

– Точно, выпустили, – сказал он наконец, распрямившись. – Сдается мне, буквально на днях… Помнишь, я сегодня рассказывал про художника-прикладника Вячу Скрябина? Ну родного внука того гада, в чьей квартире мы впервые встретились? В прошлом и в позапрошлом списках парня не было, но сейчас, как видишь, опять появился. Номер патента другой, а фамилия та же и профиль тот же – изготовление и реставрация игрушек на дому…

– Может, это не он? – предположил я. – Вдруг какой-нибудь однофамилец? Скрябин, конечно, далеко не Иванов, но бывают же всякие случайности…

– Э нет, – помотал головой старик. – Отчество Индрикович – одно на миллион. В толк не возьму, какого рожна сталинский нарком выбрал сыну имя из Голубиной книги, но спасибо и на этом: отчество внука уже ни с каким другим не перепутаешь, первейшая отметина.

– Получается, он выздоровел?

– Хрена! – Фишер сжал кулак и погрозил кому-то невидимому. Так энергично, что ворон, высунувший было клюв, опять юркнул за вазу. – Уж кого-кого, а господ докторов я изучить успел. Это раньше психиатрия была карательной, теперь она стала избирательной. Госпитализируют не всех подряд, как в наше время, а сколько поместится…

– А остальных куда? – удивился я.

Старик сделал жест рукой, словно отгонял муху.

– Распихивают, куда получится, – устало сказал он. – А если койко-мест перестает хватать даже для тяжелых, то депрессушников, которые постабильней, переводят условно-досрочно в условно-здоровые. Раньше говорили: «Время – лучший лекарь». В нынешней России самый эффективный доктор – бюджет. Буквально творит чудеса. Как только деньги кончаются, больным говорят: вас вылечили, поздравляем, с вещами на выход. Думаю, с молотовским внуком такой же фокус. И как я не предвидел? Старый стал Вилли, соображалка заржавела.

– То, что его выпустили, – хорошо или плохо? Для нас, я имею в виду.

– Не будь циником, Иннокентий, – нахмурился Фишер. – Хотя вопрос, конечно, правильный. Для нас это скорее хорошо, для него определенно плохо. Антидепрессанты – вещь дорогая, а без таблеток такие, как он, долго не протянут. Слишком тонкие, чувствительные натуры. Но раз уж его все равно выписали, воспользуемся моментом, потолкуем о дедовом наследстве. Скрябин-третий – отличная ниточка, грех не дернуть. И, боюсь, не мы одни такие умные… В общем, раз такое дело, привал отменяется, засиживаться некогда. Даю тебе еще пять минут – проверить рюкзак и оправиться. А я пока переложу четыре котлеты, хлеб и кое-что по мелочи в свой мешок. Потом скажем спасибо этому дому, и двинулись. Корвус, не прячься, я тебя вижу. Марш обратно в клетку – мы выступаем…

К дому номер 20 по Малой Дмитровке, семиэтажному бело-желтому особняку с большими окнами, от метро можно было дойти двумя короткими и одним длинным путем. Я думал, что мы для быстроты воспользуемся коротким, однако Фишер по-шпионски выбрал наиболее замысловатый. Покружив по переулкам и не обнаружив слежки, он вывел меня на Садовое кольцо со стороны проезда Воздухоплавателей и памятника Ивану Крякутному.

Скульптура опять стояла в лесах. Два мрачных пролетария – первый с ломом, второй с кайлом – отковыривали бронзовый воздушный шар от ладоней изобретателя первого в мире аэростата.

– Мы что, снова облажались? – спросил меня Вилли Максович, кивая на памятник. – Битва за национальные приоритеты проиграна окончательно?

– Угу, – подтвердил я без энтузиазма. Мне было жаль бронзового Ваню, которому опять придется обнимать пустоту. – Наша ФИАП вовсю старалась помочь, сам Лев Львович по просьбе мэрии дважды выступал в суде, пытался смягчить истцов – но куда там! Всемирную конвенцию по авторскому праву на кривой козе не объедешь. Сначала французы доказали, что на памятнике – прототип монгольфьера, а после переделки объявились наследники графа Цеппелина со своими чертежами – и всё по новой.

– Но скульптор, автор памятника, наверное, оплатил свой ляп из собственного кармана?

– А что скульптор? Встал в позу и не сдвинешь. Я, говорит, вам не историк, а народный художник России. Мне, говорит, дали почтовую марку 1956 года, я с нее и сделал рабочий эскиз. Откуда, говорит, мне знать, за какой шар держится ваш Крякутной из восемнадцатого века, если, может, никакого Крякутного вообще на свете не было. Ну в департаменте культуры мэрии подумали-подумали и решили не будить лиха. Мэр Масянин, широкая натура, подмахнул оба счета.

– Натура у начальников всегда широка, – легко согласился Фишер. – Деньги-то не свои – казенные…

За разговором мы не заметили, как отмахали лишние полсотни метров и пропустили нужный подъезд. Пришлось вернуться назад и поцеловаться с кодовым замком на массивной двери.

– Ваши действия, товарищ курсант? – спросил Вилли Максович. В нем, кажется, проснулся педагог – и очень не вовремя, по-моему. Лучше бы он оставался батяней-комбатом.

– Ну-у… – протянул я, лихорадочно вспоминая свой инспекторский опыт и комиксы про Холмса. – Можно исследовать поверхность замка… и найти там наиболее стертые кнопки.

– В теории неплохо, – кивнул старик. – Вот тебе лупа, исследуй.

Мне показалось или я уже видел эту лупу – в букридере у Каретникова?

Я самым внимательным образом изучил каждую металлическую кнопку, но все блестели одинаково. Попробовал на ощупь – тоже никакой разницы. Простучал – звук везде один.

– Вывод? – нетерпеливо спросил Фишер. – Давай, деточка, шевели извилинами. Время идет.

– Ну-у… – Я напряг интуицию. Разгадка должна быть элементарной. Иначе Вилли Максович не стал бы тянуть и сам открыл замок. – Вывод – замок недавно меняли… хотя нет, нам это ничего не дает… А! Вот! Замок не используется! – Я потянул за ручку, и дверь открылась.

– Стыд и позор, – пробурчал старик. Он первым вошел в подъезд, быстро огляделся и лишь потом поманил меня. – Даже я со своим астигматизмом заметил щель, миллиметра полтора, а ты думал пятьдесят секунд. За это время снайпер бы снял нас обоих шутя и играя. Запомни, Иннокентий, самое простое решение обычно самое правильное. Так говорил мне один знакомый англичанин, торговец бритвами. Кстати, мой тезка. Ты о нем вряд ли слышал, хотя бритвы у него были великолепные, острые, теперешним не чета… Стой, куда тебя понесло? Никакого лифта, и думать забудь! Это же не «шиндлер», где купе из железных пластин. Тут кабина прозрачная, мы в ней легкая мишень для всякого, кто на лестнице. Только пешком! За мной, за мной, не спи! Я ведь тебе рассказывал про нашу базу в Карпатах? Нет? Тысяча семьсот метров над уровнем моря. И ближайшее гуцульское село, где мы брали харчи и воду, – на тысячу метров выше. А здесь всего-то шестой этаж, легкая разминка…

С первого взгляда всякий бы догадался, что в квартире 64 на шестом этаже живет творческий человек. Одна половина двери была зеленой, другая – ярко-малиновой. На том месте, где у обычных людей висит звонок, зияла глубокая дыра, из которой торчал огромный ржавый гвоздь. Рядом вилась кривоватая надпись без знаков препинания: «звонка нет на стук не открою убирайтесь к черту». Для особо непонятливых здесь же на двери имелись три пиктограммы: кнопка, перечеркнутая размашистым красным крестом, перечеркнутая кувалда и серо-синий зубастый чертик такого мерзкого и гнусного вида, что мне стало не по себе.

Фишер послюнил палец, прикоснулся к хвосту чертика, понюхал и озабоченно сказал:

– Свежая. Плохо дело. Видишь? Он без лекарств. Беспокойство, нервозность и раздражительность. Одного незнакомца он еще вытерпит, а на двух гостей его не хватит… Значит, когда он откроет дверь, отодвинься в сторону, чтобы он тебя не увидел. И даже не думай зайти со мной. Твоя задача – караулить вещи и вести наружное наблюдение. Будешь держать периметр. Лифт, лестницу и вон то окошечко – оно выходит во двор… Всё, замри!

Вилли Максович протянул руку и поскреб дверь – ровно в том месте, где зеленый цвет переходил в малиновый. Затем приложил к двери ухо, прислушался и поскреб сильнее. С той стороны двери раздался глухой голос:

– Ничего не надо, проваливайте…

– Тенотен, сорок таблеток по три миллиграмма, – быстро проговорил Фишер. – Бесплатно. За пять минут нашей беседы. Вот, можете взглянуть. – Старик вытащил из кармана маленькую желтую упаковку и помахал ею на уровне замочной скважины.

Оттуда донеслось:

– Вижу. Но если вы из клиники или пришли выразить соболезнование насчет деда…

– Я не из клиники, – перебил его Фишер, – а для соболезнований нет повода. Ваш дед был старой сволочью, и ему давно уже следовало сдохнуть. Но это вы без меня знаете…

Замок щелкнул, дверь приоткрылась. Худая рука взяла у Фишера пачку таблеток.

– Заходите, – сказал глухой голос после паузы. – И помните: пять минут!

Терпеливо дождавшись, пока его пропустят, Вилли Максович вошел в квартиру. Дверь за собой он не захлопнул, а мягко прикрыл без щелчка. Как я понял, на случай быстрого отхода.

Я остался на лестничной площадке совсем один – если не считать клетку с дремлющим Корвусом в рюкзаке. Сперва я осмотрел периметр (никого), потом прислушался к лифту (не едет) и, наконец, спустился на один пролет вниз, чтобы взглянуть в окно (никакого движения во дворе). Опять вернулся к двери, снова проверил периметр – с тем же результатом. Шестой этаж этого семиэтажного дома на Малой Дмитровке был не самым людным местом в Москве. Я в третий раз совершил обход и заскучал. Минутная стрелка передвинулась только на два деления. Ничего не происходило. Я вспомнил про котлеты, добытые Фишером, пошарил в его мешке и съел одну, истратив на нее еще полторы минуты. По-прежнему ничего. Безлюдье на лестнице, тишина в шахте лифта, никаких заметных событий в окош… А это еще что?!

Во дворе кое-что изменилось. Внутри скучной картинки двора, вид сверху, образовалась новая деталь. Я вздрогнул, почувствовав приступ дежавю. Сегодня с утра вот так же – только еще в своем подъезде – я выглядывал из окна. Теперь утреннее видение повторилось: во дворе опять стоял серый «Юрий Долгорукий» с тонированными стеклами. Откуда он взялся? Почему я не слышал, как он подъехал? Бинокля у меня не было, разглядеть номер с высоты шестого этажа я не сумел. «Долгорукий» – популярная в Москве модель, серый колер – самый модный в этом году, успокаивал себя я, стараясь отогнать тревожные мысли. Скорее всего, совпадение. Однако в желудке поселилась ледышка, которая неприятно ныла.

Где же Фишер? Пять минут прошло, а он не выходит. Куда подевался? Минутная стрелка перепрыгнула еще на одно деление, старика не было. Я вернулся к двери квартиры, затем опять сбегал вниз, к окну во двор: «Долгорукий» не исчез, никто из машины не вышел. Еще минута. Вниз – вверх. Никаких изменений. Вниз – вверх! Без перемен. Ну всё, подумал я, дольше ждать нельзя, рискну. Дернув дверную ручку, я просунул голову в квартиру…

Ох, ни-че-го себе!

В меня как будто ударила молния, и я сразу же забыл про таинственный автомобиль и вообще про все на свете. Я попал в музей ужасов. Однажды тринадцатилетний Кеша Ломов, прибавив себе три года, сдуру купил билет на выставку «Пытки и казни» и потом еще неделю дергался при виде обычных хлеборезки и мясорубки. Но в этой комнате было куда страшнее, чем даже на пыточной выставке: про восковые трупы я хотя бы точно знал, что они сделаны специально для публики, а вот насчет здешних экспонатов не был так уверен.

По стенам висели многоцветными гроздьями куклы зверюшек, изувеченные самыми разными способами. Выглядело это не фабричным браком, а намеренной казнью. Деревянные зайчата, резиновые волчата, пластиковые цыплята, матерчатые козлята и поросята из папье-маше словно бы побывали в подвалах гестапо, под гусеницами бульдозера, в гуще перестрелки или в эпицентре взрыва. Кажется, там вообще не было ни одной целой игрушки – только безглазые, безухие, скальпированные, обезглавленные, выпотрошенные, сплющенные в лепешку, обожженные, продырявленные насквозь или просто разодранные пополам.

Эти гроздья мертвых игрушек были как один сплошной немой вопрос «ЗА ЧТО?», отчаяние и безнадега, возведенные в степень и посыпанные пеплом. Даже человек с устойчивой психикой в такой компании мог бы свихнуться, а уж человек, недавно отпущенный из психушки…

– Впечатляет? – спросили откуда-то сбоку.

Я завертел головой и не сразу заметил хозяина квартиры. Лет на десять постарше меня, с серым замученным лицом, ни чуточки не похожим на парадный портрет деда, Вячеслав Индрикович Скрябин стоял у окна в линялой полосатой пижаме, которая больше напоминала больничную или тюремную робу. В руках внук нервно тискал разноцветную плюшевую уточку с какой-то биркой на шее. Туловище уточки было желтым, вытянутая голова – грязно-зеленой, а пасть – зубастой, словно у птеродактиля из комиксов про юрский период.

– Детишки… шалят, – хрипло сказал внук. – Любопытные. Хотят узнать, чего там внутри. А потом мамаша или бабка ко мне ломятся: срочно спасите игрушку. Склейте ее, сшейте, заштопайте… Ведь ребенок так ее любит, так любит. Ночей не спит, страдает… садюга… Спрашивается, какого лешего я берусь за эту работу? Кому и что хочу доказать, если эти твари уродовали нас годами? Стругали под себя, обламывали, корчили, давили – десятилетиями?..

Я догадался, что Скрябин-третий говорит уже не о детях с их увечными гусятами-поросятами и обращается уже не ко мне, а к единственному пустому пятну на стене – ровному рыжему прямоугольнику, где раньше, наверное, висела какая-то картина или большая литография.

– Спасибо, Вячеслав, мы пойдем, увидимся позже, – услышал я невероятно вежливый голос Фишера. Обзор заслонила его спина, которая стала вытеснять меня на лестничную площадку.

Едва мы вышли, старик мигом утратил всю деликатность и превратился в сердитый вихрь: меня вместе с рюкзаком за несколько секунд протащило вниз по лестнице, выдернуло из подъезда и повлекло по Малой Дмитровке. И все это время, пока тайфун «Фишер» нес меня, не давая опомниться и вставить словечко, я успел наслушаться историй о печальных судьбах раздолбаев, не научившихся в военное время исполнять приказы старших по званию.

– Велено же было: не вы-со-вы-вать-ся, – оводом зудел над ухом старик. – Ну чего ты приперся туда? Заруби на носу: с депрессушниками надо обращаться нежно и бережно, как со ржавыми боевыми гранатами. У таких чека на честном слове, тронь невпопад – и все пойдет вразнос. Хорошо, что я нашел в аптечке нашего клоуна неплохие таблетки и уговорил Вячу принять сразу три. А значит, минут через сорок пройдет острая фаза, и с ним можно будет более-менее нормально беседовать. Но тебя, Иннокентий, я с собой уже не возьму. Ты на сегодня вышел из доверия, поскольку не выполнил приказа. А приказ в военное время…

Фишер приготовился зайти на новый круг и сделал короткую паузу, переводя дыхание. Это был единственный шанс втиснуть фразу.

– Вилли Максович, подождите, дайте сказать, – взмолился я. – По-моему, это важно…

Едва я начал говорить про тонированного «Долгорукого» во дворе, как Фишер рявкнул: «Что ж ты молчал целый квартал, бестолочь?!» Он мгновенно выпустил мою руку, развернулся и, не обращая на меня внимания, рванул обратно к дому. Я за ним. По голосу старика я догадался, что он совсем не верит в случайные совпадения. С трудом поспевая за стариком, я мысленно повторял на ходу «я бестолочь, бестолочь, бестолочь», и внутри меня плескался черный ужас, что сейчас из-за моей бестолковости и нерасторопности что-нибудь обязательно случится, а мы не успеем, и я больше никогда не увижу внука наркома живым…

Но я ошибся.

До подъезда нам оставалось несколько метров, когда где-то высоко и чуть позади раздался веселый стеклянный звон. Задрав голову, я увидел, как где-то наверху из оконной рамы брызнули во все стороны капли переливающихся осколков. В их искристом ореоле мелькнула знакомая пижама и взмахнула, точно крыльями, полосатыми рукавами. А спустя две или три нескончаемо долгие секунды реставратор игрушек Вячеслав Индрикович Скрябин закончил свой полет внизу – так близко, что осколочный дождь не задел меня лишь случайно.

И еще в одном мне повезло: уши на миг заложило ватой, и тяжелого звука удара я, к счастью, почти не услышал. Просто почувствовал, как дрогнул под ногами асфальт.

Шесть этажей – шансов уцелеть ноль. И все-таки в лежащем теле еще осталось немного жизни, совсем чуть-чуть. Ее хватило на то, чтобы внук наркома узнал нас и шепнул Вилли Максовичу:

– Это вы его точно… спасибо… старой сволочью… я бы тоже… но все никак не…

Лицо у него разгладилось, перестало быть серым. Ушла боль, стерлись настороженность и выражение муки. Он поманил меня пальцем, ухватил мою ладонь и всунул в нее игрушку, свою спутницу, – ту самую зубастую уточку. Потом еле заметно улыбнулся. Уже не мне и не Фишеру, а высоким кронам деревьев и прозрачному московскому небу…

– Все, он умер, ему ничем не поможешь. – Вилли Максович сжал мне плечо и оттащил от неподвижного тела на асфальте. – Потом поплачешь, если захочешь, разрешаю, это нормально для твоего возраста, но сейчас бежим. Теперь их больше наверняка, всех я не оприходую, повяжут… Ну чего ты вещи раскидал по улице? Собирай уже быстрее!

Откуда-то сверху раздалась мелодия рингтона. Теперь мне уже сразу вспомнились и слова: «Взвей-тесь костра-ми! Си-и-ние но-очи! Мы пи-о-нее-ры…»

– Вон они оба! Куда? А ну стоять! – послышался крик.

Из черной дыры окна на улицу высунулись полдюжины галдящих рож. Главную я не узнал, зато ее злобный фальцет трудно было перепутать: вчера им разговаривал человек в маске, старший пионервожатый Утрохин. Горн, Барабан и Котелок почти наверняка ошивались поблизости.

– Они всей толпой к нему вломились… вот же тупые кретины! – выругался Фишер.

Треть своей сознательной жизни я по-настоящему сильно ненавидел лишь одно на свете существо: Руслана Кобзикова, водителя трехтонного паровика, который зимним вечером сбил на Ленинградке моих родителей. Но Кобзиков хотя бы сам ужаснулся и, сразу протрезвев, даже попытался их спасти. Эти, которые в окне, были еще отвратительней. Они только что сгубили человека – и моментально забыли о нем. Ведь на горизонте появилась новая добыча.

– Все вниз! – проорал Утрохин. – Птица у них! Я знал! Я знал! Видите? Вон там, в клетке!

– Ну ты, Иннокентий, и раззява… – безнадежно вздохнул Фишер, подхватывая клетку с вороном, которая так некстати выкатилась из моего упавшего рюкзака.

И почему я не затянул горловину покрепче? Корвуса пожалел? Вот и дожалелся. Если раньше пионеры только подозревали, что ворон у нас, то теперь они были в этом твердо уверены.

Глава пятнадцатая. Услуга за услугу

– Вы мягкий знак пропустили, вот здесь, в моем отчестве. – Въедливый Фишер ткнул пальцем в строчку «Карпов Борис Василевич».

– Ой, извините, сейчас исправлю, – смутилась девушка за стойкой. На бедже с логотипом мини-отеля «Плюс» было написано «Татьяна Акулинина». Судя по фамилии, это была дочь хозяйки.

Чтобы Татьяна вдруг не подумала, будто я такой же придира, как и старик, я на всякий случай отошел подальше от стойки. И пока фальшивый Б. В. Карпов с деловым видом расписывался в гостевой книге, платил за номер, пересчитывал сдачу и слушал инструкцию по пользованию бойлером, я снова рассматривал зубастую игрушку – прощальный подарок внука наркома.

То, что уточка с сюрпризом, мне стало ясно еще в метро, когда мы, попетляв узкими дворами, – «Долгорукому» не протиснуться, – оторвались от погони и спустились под землю. Мне казалось, я знаю все способы перейти с сиреневой ветки на зеленую, но Вилли Максович потащил меня напрямую, через служебные помещения, где воздух был спертым, редкие лампы тлели вполнакала и в предвкушении ночного выпаса сладко дремали стада электрополотеров.

Три минуты в подземном лабиринте – и мы очутились на «Новокузнецкой». Там-то, ожидая прибытия поезда, я впервые пригляделся к круглой медяшке на шее уточки и сообразил, что это – индивидуальный жетон «Би-Лайма». Такие выдают за небольшую плату клиентам, когда у эсэмэсок ценный аттачмент. Услуга редкая, ее не рекламируют, и мало кто в курсе. Сеня Хомский, замзавотделом охраны торговых марок ФИАП, хвалился, что использует безотказный трюк: в день зарплаты отправляет капсулу с заначкой по фиктивному адресу, а через недельку по-тихому забирает из офиса «Би-Лайма» невостребованное вложение. Все это время жена с тещей могут до посинения проверять его тайнички – и нигде копейки неучтенной не найдут.

Жетон был явно старого образца, не совсем такой, как показывал Сеня. Вернее, аверсы у них совпадали – фирменный вензель сверху и порядковый номер внизу, – но на реверсе двуглавый орел выглядел еще не степенно-державным, как сейчас, а имел простецкий, почти домашний вид. Раньше и в школе, и в вузе нам твердили, что империя – это давно прошедшее время, но около года назад начальники резко передумали. Сделали экспресс-апгрейд гербового орла, Газманов дописал пару куплетов к михалковскому гимну, театрам дали установку на историю: в ЦДТ перезапустили еще советский хит «Четыре танкиста и собака», а в Большом открыли сезон оперой «Вещий Олег». Рассказывали, что на премьере «Олега», когда главный герой под музыку Римского-Корсакова прибивал бутафорский щит к фанерным вратам Царьграда, турецкая делегация во главе с послом организованно покинула зал и вернулась только к последнему акту, где, согласно либретто, вещего князя должна была ужалить змея. Но Минкульт сделал ловкий финт: за секунду до покушения на сцену вбегали не обозначенные в программке волхвы. С речитативом «Не примешь ты смерть от коня своего!» они побивали посохами гробовую змею, а как бы заново рожденному князю с поклонами подносили золото, ладан и смирну.

Вот так бы и в жизни, подумал я, взять и переписать финал либретто, заменить неизбежную смерть чудесным воскрешением – и чтобы потом все люди вокруг радовались, пели и плясали. Но нет, дудки. Хороших чудес у нас не дождешься – только плохие и ужасные, на выбор…

– Ты чего затих? Размышляешь, найдут ли нас здесь? – Вилли Максович по-своему истолковал мою задумчивость. Мы уже стояли у дверей с цифрой 8, и старик возился с замком. – Скажу по секрету – найдут. Однако… Готово, можно заносить вещи…

Номер 8 был обычным: стол, пара стульев и две узкие кровати, которые при необходимости можно было превратить в одну широкую. В правом углу комнаты – холодильник и встроенный шкаф, в левом углу – дверь в ванную и туалет. На потолке – круглая люстра, а на стене, рядом с единственным окном, прикрытым бирюзовыми шторами, – телеграфный аппарат «LG».

Фишер помог мне сгрузить вещи у стены, освободил из рюкзака клетку с сердитым вороном и поставил на стол. Потом переложил еду в холодильник, пощелкал всеми выключателями в комнате, пощупал простыни и полотенца, проверил напор в кранах, прислушался к звуку спускаемой воды в унитазе, а провод телеграфного аппарата выдернул из розетки.

– Не вздумай, – предупредил он. – Если вдруг захочешь послать телеграмму своей девушке, то не отсюда. Только из городских точек и подальше от отеля. На первом этаже трубу «Би-Лайма» видел? О ней тоже забудь – никаких эсэмэсок отсюда, пневмопочту могут запросто отследить… Для информации у тебя здесь только пресса. Внизу на стойке есть свежие газеты. Радуйся – для постояльцев бесплатно… Так про что я раньше говорил?

– Про то, что нас найдут, – напомнил я.

– Вот именно, – кивнул Вилли Максович. – Но не быстро. Само собой, даже эти пионерские остолопы скоро догадаются про гостиницу. Или им подскажут – что вернее. Они возьмут справочник «Вся Москва» и будут перебирать по алфавиту: либо с начала, либо с конца. А мы – «Плюс», на букву «П», в середине. Поэтому дня два у нас есть. К тому же они ищут Ломова, а тебя в здешней гостевой книге нет. Меня они вряд ли вычислили, но для верности я сменил паспорт, как ты, наверное, заметил. Привыкай, деточка. Жизнь непредсказуема, даже в родном городе человеку полезно иметь пару-тройку закладок – на крайний случай. Вот, оцени сам.

Закладка на Павелецком вокзале, куда мы завернули по пути в гостиницу, была простым обшарпанным чемоданом в камере хранения. Однако содержимое, которое Вилли Максович вывалил на кровать, оказалось хоть куда: теплые носки, темные очки, складной сачок для бабочек, веер разноцветных паспортов, несколько склянок затейливого вида и без этикеток, банка мясных консервов, две синие плитки шоколада «Вдохновение», а также мачете в кожаном чехле и увесистый «ТТ» с десятком обойм. Прямо как у Фишера из комиксов, машинально подумал я и тотчас же вспомнил, что мой напарник и есть Фишер, только настоящий.

Я потянулся было к склянкам и «ТТ», но старик легонько шлепнул меня по руке:

– Пистолет и особенно химию не трожь. Там не все опасно для жизни, есть и просто стимуляторы, и маркеры, но мне сейчас некогда объяснять, где что и в каких пропорциях надо употреблять. Поэтому вообще ничего тут не касайся – целее будешь. Ну ладно, дольки две или три шоколада можешь съесть, потом купим еще пару плиток про запас…

Из бокового отделения чемодана он извлек надорванный конверт. Купюр внутри было много, но всё мелкие – голубые полтинники да бежевые сотки. Фишер пересчитал наличность и крякнул:

– …Или не купим. Экономить будем. Давненько я сюда ничего не докладывал, поиздержался…

– Могу сходить на службу, заберу в кассе аванс, – предложил я. – Его уже пора начислить.

Вилли Максович погрозил мне пальцем:

– Не глупи. Пионерская дружина – типичные штурмовики, я таких повидал. А штурмовики не бывают сами по себе, они всегда при ком-то, в который раз тебе говорю. И крыша у них обычно такая сильная, что прогибаются все ведомства. Мальчики Рема – пока их в тридцать четвертом не перерезали – в любой штатсминистериум ногами двери открывали. Ваша ФИАП уже наверняка завалена телеграммами насчет Ломова. Сунешься на службу – сцапают, оглянуться не успеешь. Свои же, Иннокентий, тебя и заметут, поверь моему опыту.

Я не стал возражать вслух, хотя знал, что Фишер тут перегибает. Старый опыт срабатывает не всегда. Кто бы и какие бы депеши ни прислал в ФИАП про Кешу Ломова, братья Бестужевы, например, меня точно никому не сдадут. Невский, Белкин и Карасев – тоже. Прикроют, как я их сколько раз прикрывал перед шефом. Можно заколдовать или чем-то облучить героя комиксов, но в нормальной жизни быстрое превращение хорошего человека в негодяя – это чепуха…

– Есть и хорошие новости, – подбодрил меня Вилли Максович. – Формально полицаи за них пока не играют, и ориентировки на нас вряд ли разосланы. Но расслабляться не советую. Помни, деточка: конспирация и еще раз конспирация! Наша тактика на сегодня – собирать сведения и делать выводы, в боестолкновения с противником без необходимости не вступать, маскироваться на местности… Слушай, а давай перекрасим носителя? Пионеры гоняются за брюнетом, а мы его сделаем блондином. У меня тут как раз имеется перекись водорода…

Корвус, словно почувствовав неладное, настороженно завозился в своей клетке.

– Шучу, птица, не дергайся раньше времени, – усмехнулся Фишер. – Ворон-альбинос – это даже в мирное время слишком экзотично. А уж для нашей нелегальной жизни, полной опасностей, приключений и прочего говна… – Старик испытующе глянул на меня. – Или, может, бросим это дело? Отступить еще не поздно. Ну Сталин, ну секретный протокол… Это ведь уже древняя история. Стоит ли ради нее рисковать? Может, отдадим птицу пионерам – пусть подавятся? От нас отстанут, я снова буду электромонтером, ты продолжишь карьеру. А ворон не пропадет… Если его толкнут на аукционе коллекционеру побогаче, Корвус даже выиграет.

На миг я прикрыл глаза – и невероятные впечатления двух последних дней пронеслись передо мной вереницей ярких цветных литографий: допрос, знакомство с Фишером, осада квартиры, трап у балкона, полет над Москвой на краденом дирижабле, погоня, паноптикум игрушек-инвалидов, мертвое лицо внука наркома и довольные рожи, торчащие из оконного проема…

– Отдавать Корвуса им нельзя, – сказал я. – Да вы и сами не хотите, только меня проверяете – дурак я или уже не очень? Я уже не дурак, Вилли Максович. За древней историей так не гоняются. Кто бы ни нанял Утрохина с его бандой, ворон им точно нужен не для продажи.

Фишер одобрительно похлопал меня по плечу:

– Растешь на глазах, деточка. Придет время, и мне будет неудобно называть тебя деточкой. – Старик прошелся по номеру, выглянул в окно, поправил занавеску и вновь повернулся лицом ко мне. Корвус из клетки опасливо за ним наблюдал. – Ты все понимаешь правильно. Тому, кто послал пионерчиков, носитель нужен примерно для того, для чего и нам с тобой. Но мы с тобой надеемся собрать головоломку и всем рассказать, а кто-то другой, подозреваю, хочет… чего?

– Чтобы этот ворон замолчал, – не задумываясь, ответил я.

Я и впрямь чувствовал себя поумневшим. Не все тайны мира раскрылись передо мной, но кое у каких загадок обнаружились простые ответы. Личный опыт очень помогает процессу познания. Вчера я вообще не догадывался, кто такой Молотов Вэ Эм, а сегодня могу быть экспертом по его наследию. По крайней мере, по его движимой части – точнее, летающей.

– Верно! Верно! – Вилли Максович потер руки. – Бывший нарком недаром прятал птицу – это была страховка, я уверен. Случайно ли из всей сталинской кодлы он протянул дольше всех? Я на днях чинил проводку в Росархиве, после наводнения, и там выплыли несколько занятных бумажек. Они-то, собственно, и навели меня на мысль… Ладно, подробности потом. – Фишер перешел на деловитый тон. – У нас с тобой две неплохие зацепки – жетон, который ты нашел, и Пионерская дружина, точнее ее тайный босс. И раз ты теперь не дурак, то сам уже догадался: жетон, как и птица, тоже мог принадлежать бывшему наркому. Тебе интересно, что он еще хранил? Мне – очень. Учти, в последние годы он вряд ли далеко отходил от дома. Круг сужается. Не помнишь, какой офис пневмопочты ближе всего к Романову переулку?

– Вроде бы я видел вывеску на Воздвиженке.

– Тогда собирайся, нечего тянуть. Лишнего с собой не тащи – вдруг опять придется бегать. Бери деньги, еду и оружие… А, да, я все забываю, что ты у нас безоружный. Тогда только деньги, сколько есть, и пожрать. Ты котлету попробовал, как, ничего? Остальные три возьмем с собой и схаваем в метро, чтобы времени не терять. В наших условиях обеденный перерыв – роскошь. Я один раз даже на учебный прыжок захватил гречку с тушенкой, целую каску. Вермахтовскую, заметь, вместительную, штальхельм «эм-сорок два». Пока первую тысячу вниз летел, успел половину навернуть. Но потом надо было за кольцо дергать, отвлекся, упустил инициативу, а каска – бряк! На купол инструктора, Тихоныча нашего. А он знаешь какой зверь был? Тигр бенгальский. Потом все трое суток на «губе» каша эта недоеденная мне снилась…

Вилли Максович открыл дверь стенного шкафа и побросал туда наши вещи.

– Проветрился немного? – спросил он у ворона. – Не обижайся, твою клетку тоже спрячем в шкаф, и веди себя, пожалуйста, тихо. Я, правда, сказал, чтобы в номере не убирались, но горничные – народ любопытный, могут заглянуть. Желательно, чтобы на виду ничего не лежало, не сидело и не каркало… Иннокентий, котлеты уже упаковал? Дай ему одну: пускай и носитель почувствует себя человеком. Первая заповедь разведчика – будь в ответе за тех, кого приручил. Ты не поверишь, за каких чудищ нам иногда приходилось отдуваться…

Двухэтажный особняк на Воздвиженке был оформлен в фирменном стиле «Би-Лайма»: всего два цвета, третьего не дано. Сам фасад песочный, пилястры черные; стекла на окнах темные, густо-тонированные, а вдоль всего дома – узенький газончик с лимонными нарциссами. Для полноты картины не хватало разве что витража, на котором бы кислотно-желтая подлодка выныривала из самых глубин Черного моря. У дверей Фишер огляделся по сторонам и сказал:

– Дело простое, начинай без меня. Я пока прогуляюсь вокруг. Хочу проверить одну идею.

Дело, однако, с самого начала оказалось непростым. Когда я зашел, в тускло освещенном офисе находился лишь один человек – внушительного вида щекастый детинушка со значком «Артем Грибов, менеджер» на черно-желтом батнике. Сидя за столом в полукруге книжных полок, Артем Грибов доедал пиццу и лениво листал затрепанный комикс – по виду, один из первых выпусков «Никиты», с паутинкой оптического прицела на обложке. Рядом немолодой кенар в клетке чирикал на трети громкости какую-то полузабытую попсу типа «Ревунова-Караулова».

– Куда, куда? – замахал рукой детинушка. – Закрыто, технический перерыв!

Не успел я огорчиться, как под потолком что-то громко заухало и засвистело. Выяснилось, что в офисе есть еще одно живое существо: седой сыч, которого механическая штанга выпихнула из будки старинных ходиков на край жердочки.

– Зар-раза, – пробурчал менеджер, глянув на циферблат. – Вечно они спешат… Ни сна, ни отдыха. Так, давайте, чего у вас там? Возврат?

Он сунул в рот остаток пиццы и, продолжая жевать, взял у меня из рук жетон. Покрутился вместе с креслом вокруг своей оси, ловким обезьяньим жестом выхватил с полки нужный том, раскрыл на середине, сам себе кивнул, щелкнул жетоном об стол и сказал:

– Просрочен!

– То есть? – не понял я. – Что значит «просрочен»?

– Это значит, – с видимым удовольствием объяснил Грибов, – что время хранения вложения фактически закончилось. Формально там остается сорок восемь часов, но, согласно инструкции по работе с клиентами, общий срок возврата вложения по предъявлении жетона – пять календарных дней, а к концу этого времени ваш срок уже автоматически истечет. Это дает нам законное право заранее не оказывать услугу, а вложение отправить в мусор… Если, конечно, у вас не найдутся особые причины. Особые!

В слове «особые» даже самый глупый клиент уловил бы намек. Эх, где мое удостоверение инспектора ФИАП! С ним я всегда побеждал вымогателей. Этого, например, я бы запросто подловил на кенаре-носителе – он тут нелицензионный, по перышкам видно, – и обнулил бы идею взятки угрозой составления официального протокола об использовании контрафакта. Теперь, однако, выхода нет – придется заплатить наглецу.

– Есть у меня причины, целых две. – Я торопливо вытащил из кармана две последние тысячные бумажки и выложил на стол перед Грибовым.

– Сударь, вы охренели! – Менеджер бросил взгляд на мое подношение и состроил возмущенную мину. – За кого вы меня приняли? Чтобы я, лучший работник месяца, лауреат городского конкурса «Безопасная связь», нарушал должностную инструкцию?! – Детинушка пристукнул кулаком по столу. Клетка подпрыгнула, и контрафактный кенар, вообразив, что хозяин хочет добавить громкости, завопил: «Люди! Вечно! Что-то! Говорят! Но я не такой! Я не тако-о-о-ой!»

Щелчком по клетке менеджер утихомирил носителя и уже безо всякого надрыва прибавил:

– Невостребованных вложений у нас целая гора, замучаешься ее разбирать… Короче, двух причин мне мало. Меньше чем за пять я жопу от кресла не оторву.

Я пошарил по карманам – в надежде, что где-то случайно завалялась денежка. И, конечно, без толку. Даже если Фишер взял свой конверт с собой, едва ли мы сейчас наберем всю сумму.

– Может, пока хватит двух? – предложил я. – Завтра я представлю вам остальные три.

Детинушка сморщился, как будто я угостил его чем-то невкусным или протухшим.

– Никаких авансов! – строго сказал он. – Пока я согласен на пять, но ближе к закрытию понадобится семь. Если протянете до завтра, предъявляйте не меньше десяти. И я бы на вашем месте поспешил: вложение будет сактировано через двое суток. А захочу – так и раньше…

– Мне почему-то кажется, что вы поможете этому юноше, – раздался позади знакомый голос, и меня аккуратно отодвинули в сторону. – И услуга ваша будет беспричинной. Иначе…

Вилли Максович! Уже в который раз я поразился его умению возникать бесшумно, как ниндзя.

– Иначе что? – ухмыльнулся Грибов.

– Иначе у вас испортится настроение, – обманчиво-спокойным тоном ответил Фишер.

– Уже боюсь. – Грибов привстал из-за стола, картинно играя мускулами. Как и многие молодые амбалы, он недооценивал тех, кто выглядит старше и слабее. – Шел бы ты отсюда, дед, и в чужие дела не лез. А то ведь споткнуться можешь ненароком…

– Не урони его, – попросил меня Вилли Максович.

«Кого его?» – хотел спросить я, но не успел. Потому что в краткий миг между моей мыслью и еще не произнесенными словами Фишер подпрыгнул – и начался аттракцион.

В прошлый раз, когда старик в одиночку победил пионерский отряд, я был привязан к креслу и слышал только звуки. Однако и теперь, когда я смотрел во все глаза, увидеть удалось немного. Фишер как будто размазался в пространстве: одновременно он был и в воздухе, и на столе, и с пустыми руками, и с птичьей клеткой в руках. В одну и ту же секунду он беззвучно отламывал у клетки дно, бросал мне обмершего от ужаса кенара и нахлобучивал сверху пустую клетку на голову детинушки. «Кр-р-рак!» – звук, с которым было выломано дно, донесся до меня только сейчас, с невероятным запозданием. В школьном учебнике физики я, разумеется, читал про сверхзвуковую скорость, но не подозревал, что в нашей обычной жизни она достижима.

Длинная секунда закончилась, картинка вновь обрела четкость. Я увидел, что голова менеджера упакована в птичью клетку, а Фишер стоит рядом с ним и держит «ТТ» на уровне его лба.

– Не дед я тебе, гнида черно-желтая, – почти ласково пропел Вилли Максович. – Будешь делать то, что я говорю. Скажи что-нибудь, если понял. – Для верности старик провел стволом пистолета по прутьям клетки, словно хотел активизировать носителя.

– Я не такой, я не такой… – тихо и жалобно откликнулся кенар, сидящий у меня на ладони.

– Ы-ы… – в унисон замычал детинушка. Птичья клетка была тесновата для его щек.

– Рад, что мы договорились, Артем Грибов, – продолжил Фишер все с той же притворной ласковостью. – Сроку тебе даю – до утра послезавтра. Не найдешь вложения – пожалеешь. Попробуешь скрыться – далеко не убежишь. Пожалуешься кому или просто расскажешь – будет плохо и тебе, и им. А если захочешь посмотреть, что во вложении, – я тебя самого сактирую…

Вилли Максович взял у меня из рук бедолагу кенара, который был не рад обретенной свободе, и посадил на стол. Забрав две мои тысячи, старик достал из кармана и придвинул к носителю три купюры помельче – одну бежевую и две голубые.

– Стольник – на новую клетку, полтинник – покормить птицу, а еще полста – чтобы ты вдруг не подумал, что мы с молодым человеком жадины. Мы за справедливость. Твоя услуга входит в стоимость жетона. Усек? Тогда до встречи. Шлем снимешь не раньше, чем мы покинем здание.

Я выскочил вслед за Фишером и, когда мы отошли подальше от «Би-Лайма», спросил:

– Все, что сейчас было, – это часть нашего большого плана?

Старик внимательно на меня посмотрел – как будто проверял, издеваюсь я или всерьез.

– Скорее, импровизация, – сказал он. – Но с клеткой, по-моему, эффектно получилось. Считаешь, я переборщил? Подверг опасности жизнь кенара? Тебе не понравилось?

– Еще как понравилось. Но вы же сами говорили – в боестолкновения с противником без необходимости не вступаем.

– Разве это бой? – пожал плечами Вилли Максович. – И разве этот судак-переросток – настоящий противник? Никто не пострадал, мы даже сэкономили приличную сумму…

Пройдя еще несколько шагов, старик приостановился и добавил:

– Хотя без прыжков и прочей акробатики можно было обойтись. Но я подумал, что если просто показать ему ствол, моя мысль до него дойдет хуже. Что он, пистолетов не видал?

В ответ я промолчал, и еще через десяток шагов Фишер признался с легким раздражением:

– Да-да-да, ты прав, тактика партизан не слишком подходит для нелегалов. Я немного увлекся, каюсь. Можно было бы ему заплатить без эксцессов. Уж пятерку на круг мы бы с тобой наскребли – вскрыли бы еще одну мою закладку в Митине, в конце концов… Но я терпеть не могу таких хамов… И потом – мне к вечеру нужна разминка, а при качественных прыжках укрепляются и подвздошная мышца, и квадрицепсы, и пресс, и плечевой пояс… Ты, конечно, скажешь, что проще купить скакалку? Да, проще. Но столетний дед со скакалкой выглядит смешно, а это роняет авторитет командира, а падение авторитета командира в условиях наступательной операции… Кстати, Иннокентий, ты знаешь, куда мы с тобой направляемся?

Я завертел головой, прислушиваясь и принюхиваясь: оказывается, мы уже шли по заметно сузившейся полоске тротуара Воздвиженки в направлении метро «Арбатская». Когда мэра только выбирали, он клятвенно обещал, что пешеходов будет любить сильнее, чем водителей. Однако в этом районе, похоже, симпатии Масянина к многоколесным механизмам перевесили его любовь к прямоходящим. Машины двигались мимо нас сплошным потоком. Шустрые бензиновые легковушки старались обогнать тяжелые грузовые паровики и отчаянно сигналили. Нас окутывал типичный запах делового центра Москвы: густая сладковатая смесь ароматов цветочных клумб, нагретого асфальта, выхлопных газов и отработанного пара.

– Думаю, мы заметаем следы, чтобы потом вернуться в гостиницу, – предположил я. – Все равно ведь уже скоро вечер…

– Еще не вечер! – объявил Вилли Максович. Похоже, старик еще чувствовал неловкость за ребячество в офисе «Би-Лайма» и был рад поскорее сменить тему. – Мы наступаем, строго по плану. Помнишь, ты вчера по дороге домой рассказывал о своей первой встрече… если можно так выразиться… с этим Утрохиным? Меня уже тогда удивили его слова, что за кэшем он идет в Госбанк. Да, раньше, в мое время, так говорили, но сейчас человек твоего возраста употребил бы слово «Сбербанк» – который, вопреки всеобщим заблуждениям, не вполне государственный. Есть еще такая контора, как Центробанк: он стопроцентно гос, однако наличкой с частниками не делится. Я подумал, кое-что вспомнил, и меня осенило… Вот послушай. – Не останавливаясь, Фишер сорвал со стены ближайшего дома какое-то рекламное объявление, плотно прикрыл им нижнюю половину лица и проговорил: – «Я в Госбанк за кэшем»… Правильно? Так он сказал?

– Точь-в-точь, – подтвердил я. – И в чем фокус?

– В том, что ты, Иннокентий, немножечко глухарь, – весело откликнулся старик. На ходу он смял в комок ненужную рекламку и, прицелившись, точно кинул в урну. – Ты услышал не ту букву. Я, как видишь, нарочно прикрывал рот бумажкой, а пионервожатый Федя был в маске. Поэтому оба раза тебе послышалось «Госбанк», хотя и он, и я сказали другое слово!

– Какое? – Я по-прежнему ничего не понимал.

– А вот какое! Смотри, мы сейчас свернем направо, на Никитский бульвар. – Фишер взял меня за рукав и подтолкнул вперед. – Иди первым, я следом за тобой. Уже видишь дом номер пять? Такой солидный белый особняк с декоративными решетками? Нет, сюда нам не надо, мы обычные прохожие. Ты вполголоса читаешь вывеску и идешь мимо. Давай!

– «КОСБАНК», – с удивлением прочел я. Это была даже не вывеска, а маленькая латунная табличка на двери. Отойдешь на метр – не заметишь. – Надо же! Я про такой и не слыхал.

– А тебе и не надо, – хмыкнул мне в спину Вилли Максович. – Подобные шарашкины конторы в Москве не для обычных людей. Всякому крупному бизнесмену нужен собственный банк: для обналички, ухода в офшоры и других жульничеств. Вот и Гога завел себе карманный банчок…

– Гога? – переспросил я, оглядываясь на ходу. – Вы так говорите, словно я его должен знать.

Фишер улыбнулся и привычно подмигнул:

– И ты его знаешь, и все его знают. Правда, не так давно, как я… Это единственный сын и самое большое разочарование в жизни моего покойного друга Аристотеля Костанжогло.

Глава шестнадцатая. Сачок для олигарха

Моей Лине приходится ездить в метро даже чаще, чем мне. Однажды она сказала, что московская подземка в час пик – это такой пункт обмена: за скромную плату тебе меняют комфорт на скорость. И ведь точно! Тебя толкают, давят, мнут, наступают тебе на ноги, не выпускают, когда ты хочешь пройти, и стараются выпихнуть туда, куда тебе не надо. Но если тебе удалось все это пережить, ты оказываешься в нужной точке столицы в нужное время – помятый и довольный.

Уже через час мы с Фишером стояли в уютной подворотне, а напротив нас, через дорогу, расположился трехэтажный дом цвета тысячерублевой купюры. Над третьим этажом возвышались две острые башенки с узкими оконцами – как рожки у чертика. Дом был окружен узорчатой металлической оградой – метра два в высоту, никак не меньше. У ворот прогуливался туда-сюда бритоголовый секьюрити – мощный загривок, серая униформа, черный ремень, черная кобура на нем.

– Ты, Иннокентий, молодец, – вполголоса похвалил меня Фишер. Он взглянул на свои часы и что-то черкнул в блокнотике. – Я-то сперва опасался, что Гога, как обычно, умотал в Лондон или Нью-Йорк, но ты очень вовремя сказал про его портрет в газете и про будущее выступление в его родной школе. Та экономическая конференция когда, ты говоришь, у нас проходила?

– Вчера. – Я хорошо запомнил, как Корвус, в ту пору еще безымянный носитель, уронил на страницу газеты «НК» украденную у меня колбасу.

– Именно! А визит в школу завтра. Значит, сегодня он, скорее всего, тут. Жить за городом Гога не любит, поэтому осталось выяснить, в каком из трех своих московских домов он остановился. Детская забава – проще игры в наперсток. Десять лет назад, когда мы виделись в последний раз, этот особняк на улице Доватора ему нравился больше других, но, возможно, то был минутный каприз… Угу, смена караула. – Старик сверился с блокнотиком. – Шансы растут…

Я увидел, как из ворот вышел второй секьюрити и остановился рядом с первым. Они были почти близнецами: такие же униформа, ремень, кобура. И даже загривками они были похожи.

– Шансы на что? – уточнил я. – На то, что Костанжогло сейчас в этом доме?

– Наоборот! На то, что под этим наперстком шарика нет… Ага, я так и думал, пошли… – Вилли Максович развернулся и направился вглубь двора. – Деточка, за мной! Здесь нам больше ловить нечего. Если проход не заколотили, тут можно пройти напрямую и выиграть минут десять…

Я поспешил за Фишером, удивленный быстрым отступлением с только что занятой позиции. Мне-то казалось, что мы здесь надолго: будем наблюдать за окнами, следить за воротами, подмечать, кто войдет сюда и кто выйдет, и только через пару часов, тщательно изучив все мелочи, найдем правильный ответ. В комиксах так все и было. Пока мы шагали по проходному двору, огибая какие-то облезлые деревянные сарайчики, я старался помалкивать. Но едва мы вышли на незнакомую улицу с редкими хилыми тополями, я все-таки не удержался и рассказал Вилли Максовичу о своих мыслях. Старик, вопреки моим опасениям, не высмеял меня.

– Уникальный случай, когда глупые комиксы не соврали, – проворчал он. – Наблюдение – самая нудная часть нашего ремесла. Но сегодня нам везет, ситуация нетипичная, потому что объект и все его повадки мне заранее знакомы. Если бы Гога был внутри, охрана сменялась бы чаще и выглядела не такой приметной. Эти же двое не дежурят, а, скорее, занимают место, создают видимость. Ну вроде танка-обманки: с аэроплана или с цеппелина он как настоящий, а пальцем ткнешь – надувной. У второго охранника и оружия-то нет – заметил, какая легкая кобура? Совсем не оттягивает пояса… Ну а как только оба закурили, все стало яснее ясного. Гоги тут быть не может, он не выносит табачного дыма в радиусе полусотни метров от себя. Кстати, это одна из тех его привычек, которые я понимаю и одобряю. Я, знаешь, и сам бросил, еще лет семьдесят назад, в лагере, а Аристотель, его отец, вообще никогда в жизни не курил. Но зато многие другие привычки Гоги мне всегда казались… причудливыми, что ли…

– Причудливыми? – не понял я. И почему-то сразу вообразил олигарха Костанжогло на сцене, с приклеенной бородой, с цилиндром фокусника в руке. И как он оттуда достает кролика.

– Сейчас поймешь, – кратко пообещал мне Фишер. – Поверни голову направо, только медленно. Здание наискосок, через дорогу. Не разглядывай долго, это выглядит подозрительно. Оценил?

Дом, который я увидел на другой стороне, был раскрашен в цвет пятитысячной банкноты. Но в остальном дубль номер два абсолютно ничем не отличался от первого, тысячерублевого. Совпадали, кажется, все детали: высокая узорчатая ограда с воротами посередине, одинаковые ряды окон, три этажа и две башенки над ними – пара веселых рожек чертика.

Вечернее майское солнце уже пряталось за шпиль далекой высотки МИДа, но на улице было еще светло. Не останавливаясь, мы дошли до ближайшей подворотни, и только оттуда Вилли Максович позволил мне без спешки рассмотреть второй из особняков Костанжогло.

– Разницу засек? – спросил Фишер, выждав паузу. – Соберись, Иннокентий. Напряги дедукцию, представь себя разведчиком. Что, кроме иной раскраски дома, сразу бросается в глаза?

Я честно собрал в кучку все свои скромные навыки наружного наблюдения и сказал:

– У ворот никакой охраны. И раз он ценит свою безопасность, здесь его, наверное, тоже нет.

– Неверно! – строго сказал Вилли Максович. – Охраны полно. Вон тот дворник в оранжевом жилете совсем не дворник: сколько он ни метет, мусора в лотке совсем не прибавляется. И вон у того очкастого студента, который присел на парапет у забора, мороженое не тает – это муляж. А еще видишь там, подальше, на углу, пожилую даму в шляпке, с собакой на поводке? Ничего странного в этой картинке не замечаешь?

Наверное, я переусердствовал, напрягая зрение, потому что старик засмеялся:

– Деточка, ты глаза-то не пучь, а прояви смекалку. Ну? Что в этой сцене неправильно?

Вот оно что! И как же я раньше не сообразил?

– Переодетый мужчина! – воскликнул я. – То-то я смотрю, походка у нее… точнее, у него…

Фишер одобрительно похлопал меня по плечу.

– Во-от! Можешь, когда хочешь! Половину ребуса разгадал верно. Дама ненастоящая, ты совершенно прав. Но и собака тоже ненастоящая – чучело на колесиках. Присмотрись, лапами не перебирает, а катится на них. Поскольку это такса и лапки коротенькие, трюк почти не заметен… Вижу, ты уже хочешь спросить, почему переодетый тип не взял с собой живую собаку? Потому что, друг Иннокентий, ему нужен футляр, а внутри что? Гра-на-то-мет. Судя по длине, «Муха-18». Это на случай, если кто-то на грузовике попытается протаранить ворота…

– Протаранить? – удивился я, измерив на глазок ширину улицы. – Да тут грузовику не то что не разогнаться – толком не развернуться! Он ненормальный?

– Паранойя, конечно, – согласился Вилли Максович, – но в этом весь Гога. Вся его система безопасности – дорогостоящая туфта. Если бы кто-то вдруг захотел его кокнуть, послал бы орнитоптер на резинмоторе и сбросил сверху фугас. А лучше три орнитоптера, для каждого из трех домов, чтоб наверняка. Тем более что все – в одном районе и внутри, как и снаружи, одинаковы: спальня на третьем, кабинет на втором, кухня на первом, гараж в подвале… Ты ведь понял, что Костанжогло тут? Да, за теми окнами, мы пришли по адресу. Теперь я нанесу ему первый, так сказать, официальный, визит – через главный вход… На что я намекаю?

– На то, что будет и второй визит, неофициальный, – проявил я сообразительность.

– Разумеется. Собственно, ради него все и затевалось. К тому времени уже немного стемнеет – будет легче работать… Нет, не смотри на меня с таким восторгом, дедушка Вилли через стену не полезет, есть другие варианты, попроще. Всю свою жизнь Гога считал, что я его сильнее, а он меня хитрее. До сих пор я старался его не разочаровывать. Но надо же когда-то начинать…

Фишер запустил руку во внутренний карман плаща, достал складной сачок и вручил его мне.

– Скоро он понадобится, но пока подержи его у себя. На входе будет личный досмотр. Мой «ТТ» их не удивит, но сачок наведет охрану на разные мысли. Не будем их тревожить.

– Ловля бабочек тоже входит в наш план? – Превращение таксы в гранатомет стало последней каплей, и теперь я окончательно решил больше ничему не удивляться.

– Нет, сачок для другого, – отмахнулся Фишер. – Позже сам увидишь. Пока твоя задача – не привлекая внимания, обойти дом с тыла и ждать меня поближе к секретной калитке… Хотя что я говорю? Без меня ты ее не увидишь, она же секретная. Просто держись поближе к афишной тумбе – там я тебя и найду. Постараюсь вернуться минут через сорок. На случай, если от скуки станет невмоготу, вот карандаш и карманный сборник кроссвордов, тут осталось несколько штук неразгаданных. Займись, пока еще светло. Кроссворды простые – лучшее средство скоротать время и при этом не почувствовать себя идиотом. Ну-ка, проверим… Легкий гужевой транспорт в Эфиопии, шесть букв по горизонтали. Какое первое слово приходит в голову?

– Страус, – не задумываясь, сказал я.

– В точку! – одобрительно кивнул Вилли Максович. – Справишься… Когда я дойду до ворот и позвоню в звонок, вся охрана сосредоточится на мне. Тогда выходи, не спеша, перемещайся в заданный квадрат и занимай позицию. Отгадывай кроссворды, разглядывай афиши, считай проезжающие машины – главное, не расслабляйся. Если кто-то из охраны пойдет с круговым обходом и начнет прикапываться, делай честное лицо… Впрочем, оно у тебя и так на редкость честное. Говори, что совершаешь вечерний моцион, или занимаешься оздоровительной ходьбой, или обронил тут пять рублей… В общем, ври по обстановке и, главное, не лезь на рожон и не давай себя поймать. Без тебя сегодня мне не справиться. Все, я пошел, а ты приготовься…

При виде Фишера тайная охрана вся разом подобралась. Дворник бросил лоток и взял метлу наперевес, студент затолкал мороженое в карман брюк и сунул руку за пазуху, а дама подхватила с асфальта лжесобаку, переместила ее под мышку и как бы случайно направила на незваного гостя. Все-таки уникальная конструкция, мысленно позавидовал я. Жаль, что у Вилли Максовича в чемодане нет похожей таксы. Интересно, в каком месте у этого гранатомета спуск?

Последнюю мысль я додумывал на ходу, выныривая из подворотни. В закатном свете Кеша Ломов отбрасывал гигантскую тень в полквартала – очень черную и очень подозрительную. Однако Фишер, как всегда, оказался прав: никто из тайных секьюрити возле ограды не удостоил меня вниманием. Когда один человек быстро приближается к охраняемой точке, а второй от нее неторопливо удаляется, да еще по противоположной стороне улицы, подозрительным выглядит лишь первый. Главное для меня – и дальше оставаться случайным прохожим и не обращать внимания на происходящее. Видите: я замечтался. Мне нет дела до звона колокольчика, лязга замка, дребезжания створок и громких возгласов. Ни-ка-ко-го дела.

Только пройдя сотню метров и сворачивая за угол, я не удержался и бросил короткий взгляд назад. Вилли Максович в эту минуту входил в ворота, окруженный толпой бравых горничных и молодцеватых лакеев. Шествие замыкал низенький и толстый мажордом. На руках он бережно нес худого рыжего кота. Хотя, может статься, это был замаскированный десантный автомат…

Тумба, рядом с которой мне было велено коротать время, оказалась большой и бестолковой. Я нашел на ней всего две целые афиши – причем обе старые. С одной из них похожий на первобытного человека Шнур зазывал еще на свой мартовский сольник в Малом театре – с многообещающим названием «Без факов». (Мы с Линой ходили, и название оказалось честным: за весь двухчасовой концерт Шнурище не выдал ни одного фака – патриотично матерился по-русски и дважды, под заказ, на монгольском и на урду.) Вторая афиша извещала москвичей о позавчерашней премьере «Ивана Сусанина» в Камерном. Лысый Мефодий Златогоров, изображенный на фоне Кремля, радостно скалился, еще не зная, что опера о костромском террористе вскоре будет запрещена, а самого режиссера упекут на тюремные нары.

Все прочие места на тумбе были заклеены обрывками оранжево-синих листовок «Команды Наждачного». Волонтеры их клеили, городовые сдирали, волонтеры клеили сверху, городовые опять сдирали, и каждая сторона останавливаться не собиралась. Волонтеры, однако, были упорнее, а городские стражи порядка работали с ленцой, поэтому некоторые части листовок оставались недодорванными. Обходя вокруг тумбы и выковыривая более-менее сохранившиеся свежие обрывки из разных слоев, я минут за двадцать почти собрал текст нового расследования Наждачного, об игорном притоне на крейсере «Иван Тургенев». Буковки были махонькие, темнело быстро, одинокий уличный фонарь светил экономно, и я все никак не мог найти последнего, самого любопытного фрагментика – про гордого гардемарина, отказавшегося исполнять обязанности крупье и выгнанного из Морского корпуса за месяц до выпуска…

– Чего творишь, а? – внезапно спросили меня сзади. И ощутимо ткнули в спину.

Я обернулся. Ч-ч-черт! Фишер-то не зря предупреждал о круговом обходе. Под шляпкой в тусклом свете фонаря сурово блеснули глаза дамы с собачкой – вернее, не дамы и не с собачкой.

Счастье еще, что подкравшийся охранник застал меня не за кроссвордами, а за обдиранием тумбы. В сумерках мои раскопки нижних слоев палимпсеста хоть немного, но смахивали на мелкий вандализм. Уж кто-кто, а человек, занятый порчей городского имущества, не вызовет подозрений у секьюрити: так, мирная деталь вечернего пейзажа – вроде ворона на мусорной куче. Думаю, мэр Масянин даже тайно покровительствует тем, кто тайком выковыривает плитку или разрисовывает фасады: нужно же как-то объяснять москвичам, отчего ГБУ «Домовой» ремонтирует только что отстроенное. Эх, жаль, я не додумался заранее прикинуться, скажем, творцом вечерних граффити. С аэрозольным баллончиком в руках Иннокентий «Бэнкси» Ломов выглядел бы намного убедительнее. С ним и отбиться можно в крайнем случае…

– Говорю, чего тут творишь? – не отставал от меня бдительный человек с футляром.

Прямой наводкой из своей таксы он по мне, конечно, не жахнет, прикинул я. И дистанция небольшая, и навар с меня маленький, и выгляжу я мирно. Никого не трогаю, ковыряю тумбу. Но ведь он, гад, в покое меня не оставит. И как быть? Отбиваться нечем, бежать нельзя. Выход один – срочно перехватывать инициативу. Знакомый мне с детства нарисованный разведчик Фишер так бы наверняка и сделал. Да и натуральный, думаю, тоже. Граффитистом мне уже не быть, но еще можно прикинуться любителем фауны – общительным и в меру поддатым.

– Ой! – жизнерадостно воскликнул я, протягивая руки к охраннику. – Ой, кто это у нас? Ка-ка-я собачка! Женщина, это у вас какая такса – гладкошерстная или кроличья? Девочка или пацан? Брали от посредника или от заводчика? Можно погладить?

Переодетый тип отреагировал на всплеск моего идиотского дружелюбия единственно верным способом: резко сдал назад, ногой отодвигая от меня подальше свой футляр-на-колесиках.

– Не трожь, дурак, укусит, – сдавленно произнес он, – будешь потом на прививки ходить…

– Не укусит, женщина, не бойтесь, я же вижу, она у вас смирная, даже не лает! – с энтузиазмом сказал я, делая еще один шаг к охраннику. – А если и укусит, не беда, у меня иммунитет против чумки, вот и справка есть… Сейчас покажу, сейчас… – Я деятельно зашарил по карманам.

Пользуясь моментом, поддельная женщина подхватила в охапку свою поддельную таксу и торопливо метнулась в сумрак, прочь от афишной тумбы и от уличного фонаря.

– Хулиганье! – донесся уже издалека визгливый голос. – Не молодежь, а уголовники! С собакой на улицу не выйти! Зальют шары и к людям пристают! Вот я патрульных позову…

Даже убегая, охранник оставался в образе. Не какая-нибудь дешевка – настоящий профи.

– Отлично сыграно, деточка, у тебя талант… – Из темноты выступила фигура и оказалась, конечно, Фишером. – Не бойся, никого он не позовет. Им положено беречь нанимателя, а не за порядком следить. К тому же у частников с городовыми отношения, мягко говоря, прохладные. Секьюрити получают раз в пять больше, чем муниципалы, а те, соответственно, не в восторге. Во времена моей молодости это называлось классовой ненавистью. Довольно гадкая штука была, дорогой Иннокентий. Как-нибудь напомни, расскажу – ты обрыдаешься. А пока давай сюда сачок, наблюдай и будь начеку. Если я прав и Гога скушал наживку, все может начаться с минуты на минуту. Опаздывать никак нельзя. Я пошел, а ты готовься, скоро подам сигнал…

«Какую наживку? Куда пошел? За чем наблюдать? К чему готовиться?» – все эти вопросы я задал Вилли Максовичу уже мысленно, потому что он, схватив сачок, тут же пропал из виду.

Через секунду-другую на фоне ограды дома появился темный силуэт и произвел какие-то загадочные манипуляции с решеткой. Я расслышал тихий звук, похожий на скрип деревенского колодезного ворота, а затем силуэт старика вдруг обнаружился по ту сторону забора и сразу провалился под землю. Около минуты вообще ничего не происходило. Потом откуда-то с высоты раздался приглушенный щелчок, и в свете луны я отчетливо увидел Фишера уже на самом верху, между двух башенок – ровно посередине. Вилли Максович сидел на скате крыши в позе задумчивого грифа, томно обмахиваясь сачком. Казалось, он чего-то ждал.

И дождался. Внутри левой башенки вспыхнуло и погасло узкое оконце. Фишер тотчас же метнулся влево и почти целиком слился с башенкой. Теперь на фоне лунного диска был заметен только его сачок, который крутился туда-сюда, как перископ. Оконце воровато приоткрылось, в темную щель просунулась маленькая рука, быстро кинула что-то белое и спряталась обратно. Белое, однако, не упало вниз, а рванулось в небо, но не сумело набрать высоту, потому что его – хоп! – перехватил на лету стремительный сачок. Все произошло мгновенно и беззвучно: голубь (а это был именно почтарь) не успел даже возмущенно курлыкнуть перед тем, как исчезнуть за башенкой. Секунд около двадцати голубь провел в плену, а потом рука – теперь уже Фишера – снова подбросила страдальца в воздух. Миг спустя освобожденный почтарь скрылся в ночи.

Я на цыпочках перебежал дорогу, поближе к ограде, и тут только заметил, что кусок фигурной решетки уехал куда-то вниз, освободив прямоугольный проход. Меньше чем через минуту со стороны дома меня позвали шепотом. Я влез в проход, вступил на газон и сперва потерялся в окружающей темени, не зная, куда идти. Но потом одна невидимая рука потянула меня за брючину, а другая не дала упасть, когда газон под ногами внезапно кончился и я шагнул в яму…

Яма, впрочем, оказалась входом в подземный гараж. Из плотного сумрака я угодил в серый полумрак. Гараж был освещен минимально – ровно настолько, чтобы не дать человеку заблудиться среди десятка машин. Меня, словно ежика в тумане из детской книжки-раскраски, обступили смутные контуры то ли брендовых «бугатти», то ли коллекционных «феррари», то ли навороченных «ламборджини» – короче говоря, уже и не средств пошлого передвижения по дорогам, а почти произведений чистого искусства, зачем-то снабженных колесами. Будь у меня время, я бы задержался у каждого из технологических шедевров ван гогов и роденов двадцать первого века, но Фишер целеустремленно потащил меня за руку в дальний угол, к конкретному автомобилю. Но увидеть его я сумел не целиком – только распахнутую пасть багажника.

– Залезай! – шепотом скомандовал Вилли Максович. – У «кадиллака» этой модели емкость сундука почти четыреста литров, но мне сюда все равно не втиснуться, а тебе будет в самый раз.

Ничего не понимая, я послушно забрался внутрь. И действительно, уместился без труда.

– Не жмет в плечах? – Фишер тихонько засмеялся. – Вижу, макинтош впору. Ладно, у нас всего минуты три, поэтому подробности потом. Сразу о главном. Помнишь сказку про Мальчика-с-пальчика, который кидал камни, чтобы запомнить дорогу? Сейчас ты – этот пацан, а вот твои камешки. – Вилли Максович передал мне металлический тюбик с надписью «Валидол». – На этикетку не обращай внимания, тут восемь маркеров, тебе хватит. Краска люминесцентная, я увижу в темноте. Будешь выбрасывать капсулы по ходу движения. Интервалы разные. Первые три кидаешь через каждые пять минут, четвертую и пятую – через каждые десять. Потом ждешь двадцать минут и бросаешь шестую и седьмую одновременно. А восьмую – когда остановитесь. Гога припаркуется и выйдет, а ты не вылезай, жди меня. Запомнил? Повтори интервалы.

Я повторил.

– Все правильно. Прежде чем захлопнуть багажник, рассказываю, как открыть его изнутри. В обычной машине это проблема. Но только не в «кадиллаке ситиэс купе», где ты находишься. Здесь есть специальная рукоятка, и она прямо у тебя над головой. Нащупал? Ну-ка попробуй.

Крышка над моей головой защелкнулась. Я потянул за ручку-выручалочку – и пространство надо мной вновь разомкнулось, беззвучно и легко. Если хозяина машины похитят и бросят в его же багажник, он выберется. Американский сервис. Главное – читать инструкцию к своему авто.

– Разобрался? Видишь, ничего сложного… – Вилли Максович вознамерился снова закрыть крышку, но в последний момент ее попридержал. – Да, чуть не забыл. Верни-ка обратно мои кроссворды – там еще много бумаги. Чувствую, одного блокнота сейчас мне не хватит.

– Будете составлять новый план? – спросил я, возвращая старику затрепанную книжицу.

– Буду отчищать старый плащ, – вздохнул Фишер. – Голубь, скотина, весь его сзади обосрал.

Глава семнадцатая. В засаде

Раньше я никогда не ездил в «кадиллаке». За последующие час и двадцать минут, проведенные мной в пути внутри этой машины, мне открылись три истины. Я понял своими боками, что даже в автомобилях экстра-класса определения «удобство» и «комфорт» не распространяются на багажник. Я на себе испытал, что чувствует незакрепленный груз, когда за рулем один из тех любителей, которые вспоминают о тормозах в последний момент и выжимают их так резко, что авто встает на дыбы. И еще мне стало ясно: даже идеальные подвески не всесильны, если треть всего дорожного полотна не пережила зиму, а еще примерно четверть не вписалась в весну…

Мальчику-с-пальчику из сказки повезло куда больше, чем мне. Он хотя бы не зависел от стрелки хронометра и ширины автобана. Он мог щедро швырять свою щебенку направо-налево, без оглядки на циферблат, не опасаясь уронить капсулу на капот машины со встречки или в полуоткрытый канализационный люк. А еще я боялся, что от дорожных вибраций механизм моих часов забастует и все интервалы перепутаются… В общем, когда «кадиллак» наконец остановился, дверца хлопнула и я услышал, как удаляются шаги, первым моим чувством было глубокое, ни с чем не сравнимое облегчение. Продолжалось счастье минуты полторы, а затем я вспомнил: надо выкинуть последний маркер! Уже взялся за рукоятку, но тут прямо надо мной послышались голоса – один уверенный густой, другой нерешительный и пожиже.

– Сообщили, тут он, на парковке, – лениво цедил густой. – Прячется, а зря. Все равно поймаем.

– А когда поймаем, – суетился который пожиже, – что делать, Эдуардыч? Скрутить, пакет на голову и доставить живым? А прибить на месте нельзя? А если прибить, ничего за это не будет?

– Не ссы, Валера! – отвечал Эдуардыч веско, как гвозди вколачивал. – Прибьем – начальник только спасибо скажет. Ему что главное? Чтоб не болтал. Вот мы с тобой и обеспечим.

– Выходит, можно стрелять на поражение? – не отставал тот, которого назвали Валерой. – Я раньше не стрелял на поражение. Что, если промахнусь? Ты же меня прикроешь?

– Ну ты и колхоз, – с сытым смешком отзывался Эдуардыч. – Тебе не ствол нужно носить, а мотыгу. Раскинь мозгами, на хрена нам стрелять? Мы чего, безрукие? Нас двое, он один. Мы большие, он мелочишка. Словим его и так… Тсс! Слушай давай! Нигде не копошится?

Я постарался не шевелиться, даже задержал дыхание. И зачем часы так громко тикают?

– Затаи-и-и-ился, не дурак… – Кто-то оперся сверху на багажник, качнув машину. Наверное, Эдуардыч. – Все равно долго так не просидит, высунется. Организм – он своего требует.

Едва я услышал про организм, то сразу ощутил, сколько выпил сегодня воды, и мысленно изругал себя за чистоплюйство: отчего же я не отлил в темноте, под прикрытием тумбы? Одной проблемой сейчас было бы меньше. Нет, пожалуйста, я готов потерпеть, если они намерены ждать. Но вдруг они сейчас же начнут вскрывать багажники? Даже если тут на парковке сотня машин, сперва возьмутся за ту, которая рядом с ними, и тогда мне конец. Эх, будь на моем месте Фишер, он бы легко отбился. И почему целых четыре сотни литров багажника «кадиллака» для него мало? И кстати, какой умник вообще придумал измерять багажник в литрах, словно он стеклянная банка, а я в ней консервированный компот?..

Мои скорбные размышления прервал истошный крик Валеры:

– Эдуардыч, я нашел его! Нашел!

– Где? Не ори как резаный, спугнешь. Пальцем покажи.

– Вон же он, справа, на дереве!

Ух! Сердце вернулось на прежнее место. Я-то в багажнике! Значит, это не про меня. И почему я, собственно, переполошился? Что еще за самомнение, гражданин Ломов? С чего вы решили, будто мир вращается вокруг вас? Игра в догонялки – забава всеобщая, испокон веку. Хорьки бегают за курами, волки за овцами, дедки за бабками… Интересно, кого ищут те двое? А вдруг самого Костанжогло? Может, не зря он так боится покушений на свою персону? Хотя, думаю, вряд ли медно-никелевый олигарх-миллиардер станет прятаться на дереве…

Еле дождавшись, пока крики отодвинутся подальше от машины, я приоткрыл крышку, выкинул последний маркер и через щель осторожно осмотрелся. Место парковки «кадиллака» было неплохо освещено – тремя фонарями и неоновой вывеской «Ресторан СОЙКА» на ближайшем фасаде. А еще в поле моего зрения оказались телеграфный столб, балконы соседнего дома и темно-зеленая крона платана на правом краю парковки. В глубине этой кроны мелькнуло вдруг что-то необычное по цвету – голубое внизу и ярко-красное вверху.

Хо-хо, да это же экземпляр австралийского шлемоносного какаду! Редкость для наших краев. Даже на вторичном птичьем рынке такие носители уходят влет: у шлемоносцев отменный слух, и поиск по ключевому слову они отрабатывают почти без багов. В другом полушарии на них еще могут изредка писать ширпотреб, но у нас вид считается элитным и используется для малотиражной лицензионной классики – такую нынешние пираты крадут редко. Странно, что возмутителем спокойствия стала именно эта птица. Кому и почему она дорогу перелетела?

Двое полицейских в форме уже стояли возле платана, задрав головы. Обоих я видел только со спины. Коренастый и рукастый был, похоже, Эдуардычем, а тощий и жердеобразный – Валерой.

– Цып-цып-цып, – позвал Валера. – Ути-ути. Спускайся к нам, красавец. Гули-гули-гули.

– Какое цып, какое гули, какое ути? – Эдуардыч щелкнул напарника по башке. – Сбрендил, что ли? Это ж не утка, не кура и не голубь, а попугай. Их так просто не позовешь – надо подманить.

– А как их подманивают? Может, надо поздороваться, как с человеком? Сказать «привет»?

– Молчи, мудель, ты его включишь! – Эдуардыч отвесил Валере пинка, да поздно.

– Привет! С вами Андрей Наждачный, – раздался с дерева насмешливый баритон. В теплом вечернем воздухе громкий звук разносился далеко по окрестностям. – Хочу рассказать вам, как наши волонтеры несколько дней назад…

В воздухе что-то просвистело – судя по высокой шнуровке, полицейский ботинок. Мимо! Попугай с достоинством перелетел на другую ветку и продолжил с того же места:

– …отыскали игорный притон для випов на крейсере «Иван…

Шлеп! Еще один ботинок. И снова мимо!

– …Тургенев». Те, кто уже прочел нашу листовку и в курсе дела, наверное, переживают за пресс-секретаря президента Игоря Глиняного, который…

– Чего встал, задрот? – Эдуардыч снова пнул Валеру, теперь уже пяткой в синем форменном носке. – Мои берцы кончились, быстрей свои кидай!

– …обменял на фишки наручные часы «Патек Филип» и проиграл. Не волнуйтесь: это не последние его часы. В коллекции пресс-секретаря более двадцати пар общей стоимостью…

– Эдуардыч, никак! У меня оба узла не развязываются! Может, все-таки стрельнуть в него?

– Я те стрельну, чувырло! Тут дома кругом! Давай дерево тряси, пока я свои шкары ищу!

– Эдуардыч, он же так улетит!

– Кому говорю, тряси! Теперь пусть лучше валит отсюда на хрен, через двести метров уже не наш район и не наша отчетность! Пусть там ловят его уже из семьдесят восьмого…

Следующие пять минут, пока Валера изо всех сил пытался раскачать платан, а Эдуардыч, матерясь, ползал с фонариком у его подножия в поисках своей обуви, австралийский какаду сверху наблюдал за стараниями стражей порядка и неторопливо продолжал рассказ. Он уже почти добрался до гордого гардемарина, но тут Валера, осатанев, перестал трясти дерево и принялся лупить по стволу полицейской дубинкой. Платан закряхтел. Какаду поперхнулся и решил-таки выбрать себе убежище поспокойнее. Он взмахнул крыльями, отделился от кроны платана и пропал из виду. «Привет!» – донеслось с неба, а затем растаял и звук…

Только теперь я услышал, как по бамперу машины кто-то деликатно постукивает. Фишер, ну конечно же он! Я громко кашлянул, и Вилли Максович распахнул крышку багажника.

– Можешь вылезать, деточка, эти два дурня сейчас все равно ничего не заметят. – Старик кивнул в сторону Эдуардыча с Валерой. Протянув руку, он помог мне выбраться из багажника и поманил за собой. – Надеюсь, своими воплями они не спугнули нашего Гогу.

Я тотчас выбросил из головы мятежного какаду и обормотов-полицаев, потому что вспомнил, о скольких важных вещах собирался спросить у Вилли Максовича, еще лежа в багажнике. Мне хотелось знать не только про самого Гогу и о чем с ним говорил Фишер, но и про дом Гоги, его охрану, ловлю почтаря, подземный гараж, мою поездку в «кадиллаке» и почему мы вообще оказались перед входом в ресторан «Сойка», о котором я, кстати, прежде ничего не слышал.

– Догадываюсь, у тебя бездна вопросов, но… – Вилли Максович открыл ресторанную дверь и пропустил меня вперед. – Потерпи еще пару минут. Сядем за столик, и я все-все расскажу…

Заведение с птичьим названием было декорировано внутри под джунгли. На стенах извивались нарисованные папоротники, гуавы и лианы, из углов топорщилась разнообразная комнатная зелень в стиле бонсай, а по залу порхали официантки, похожие на охристых колибри: красно-желтое жабо на шее, белые жакеты и оранжевые юбки. Хотя на первом этаже было достаточно свободных столов, мы поднялись на второй, где Фишер выбрал, по-моему, самое неудобное из всех возможных мест – в закутке у лестницы, за пальмой и разросшимся вширь карликовым баньяном. Пока я отлучался в туалет, устроенный здесь в виде грота с мини-водопадом, Фишер успел сделать заказ и получить аванс в виде бутылки минералки. Когда я вернулся, старик сдвинул папки с меню на край стола, налил себе полстакана и сказал:

– Давай по порядку. Теперь у нас с тобой полно времени – никак не меньше получаса. Итак. – Вилли Максович сделал несколько глотков. – Вижу, ты хочешь узнать, о чем мне рассказал Гога во время моего официального визита. Отвечаю: ни о чем. И пока не должен был… Стоп! Не перебивать! Я приходил к нему не слушать, а говорить, точнее навешивать ему на уши страшненькую лапшу. По привычке он думает, что ко мне стекаются разные секретные сведения, а мне это на руку. Вдобавок повезло, что мы не виделись столько лет. Ведь если дядюшка Вилли объявился, несмотря на давнюю обиду, значит, случилось что-то действительно важное. Пользуясь моментом, я и втер ему, что пионерчики случайно зацепили интересы неких серьезных людей, а те намерены разобраться с их хозяином, то есть с Гогой…

– Погодите, но он разве их хозяин?

– Нет, разумеется. Трусость, как писал классик, один из самых страшных пороков, а Гога – трус патологический. Поэтому он только дает бабки пионерчикам, но фигурками управляет другой. – Фишер составил в ряд стакан с остатком минералки, солонку и салфетницу, а потом сделал ими рокировку, как на шахматной доске. – Босс, который зачем-то ищет нашего ворона.

– Значит, вы хотели, чтобы Костанжогло в конечном счете рассказал вам про босса?

– Вариант симпатичный… и маловероятный, – усмехнулся старик. – Какой резон ему добровольно открывать, у кого он ходит на поводке? Гога трусишка, но никак не болван. Он знает, что из уважения к Аристотелю я пальцем не трону его сына – несмотря на все его мелкие подлости. Угрожать ему, как какому-нибудь Артему Грибову, в данном случае бесполезно. Другое дело – наврать Гоге об угрозах со стороны… А-а, вот уже и наш заказ. Пора нам срочно пожрать. Мои тарелки овальные, твои – круглые. Налетай, это вкусно и не очень дорого…

Фишеру достался шашлык необычной формы, фруктовый салат и какие-то блинчики, а мне голубцы с мясом, ядовито-зеленая запеканка и жюльен из шампиньонов. Вилли Максович лихо взял на абордаж одновременно шашлык и салат, а я вдруг сообразил, что тоже проголодался, и набросился на голубцы – сильно перченые, но чертовски вкусные. Разговор наш прервался сам собой, но вскоре старик составил горкой опустевшие тарелки, разгрыз зубочистку и сказал:

– Продолжим. Я подумал: Гога не захочет говорить мне о боссе – и не надо. Пусть приведет меня к нему – сам того не желая. Для этого он должен был крепко понервничать, чтобы в нем победила вторая разновидность страха. Да-да, Иннокентий, внутри настоящих трусов их обычно две – ну как, например, по одним и тем же медным проводам может гулять постоянный ток, а может переменный. Первая разновидность страха заставляет труса поглубже забиваться в нору, тихо поскуливать и надеяться, что все само собой рассосется… – Фишер нарочно сделал паузу.

– А вторая? – Я не обманул ожиданий Вилли Максовича.

– А вторая, наоборот, выталкивает его из норы, заставляя суетиться. Я напугал господина Костанжогло и объявил, что не собираюсь его спасать, после чего вышел через главный вход: Гога обязан был заметить из окна, как я ухожу. Потом мне оставалось влезть в дом еще раз, через секретную калитку – он-то был уверен, что я про нее не знаю, хе-хе. Прочее ты видел. Я сидел на крыше и думал, правильно ли рассчитал. И когда он отправил боссу голубеграмму с просьбой о внеочередной встрече, я понял: страх номер два в Гоге сильнее… Ну, дальше-то я могу не продолжать? Мрак незнания рассеялся? Тебе все ясно? Ты ведь вроде поумнел.

– Поумнел, – согласился я, – но не так сильно, как вы думаете. Многое так и непонятно. Если он такой трус, то почему, например, рискнул приехать сюда один, без охраны, даже без шофера?

– Соображаешь, – одобрительно кивнул Фишер. Он разделил остатки минералки между двумя нашими стаканами. – Хвалю. Ты прав: и водитель из него аховый, и без сопровождения он обычно никуда не вылезает. Но я его чуть подтолкнул в нужную сторону: намекнул между делом, что среди его окружения, возможно, завелась «крыса». А босс, который должен здесь объявиться, – он, как я понимаю, слишком важный человек, чтобы его засветить.

– И кто же должен объявиться?

– В том и интерес. Скоро, надеюсь, выясним. В этом заведении отдельных кабинетов немного, а кабинетов для некурящих клиентов уровня господина Костанжогло – всего один. И он в десяти метрах от нас. Пройти в него можно только мимо нашего столика. Другого пути нет: пожарная лестница рядом с его окнами не проходит, цеппелину тоже не подлететь – второй этаж. Так что адресата записки мы с тобой увидим, а он нас нет. Спасибо вот этим зеленым насаждениям…

Теперь-то я понял: наше неудобное место на самом деле было идеальным для засады! Еще одной шарадой стало меньше, но вопросительные знаки по-прежнему клубились у меня в голове.

– А почему вы были уверены, что он отправит голубя? – спросил я. – Гораздо быстрее же телеграфом или эсэмэс послать. По автомобилям-то не скажешь, что Костанжогло большой консерватор. Я у него в гараже видел только современные модели – и ни одного паровика.

– Гога? Консерватор? – заулыбался Вилли Максович. – Скажешь тоже! Да еще десять лет назад он мне показывал кухонный комбайн, каких, наверное, даже в Кремле не было. Все новые виды связи у него имеются. Но! Есть особые случаи. Почему государство до сих пор сохраняет за собой голубиную монополию? Забыли отменить? Ага, забыли они… На самом верху ценят все простое и надежное, а с развитием шпионской техники в особенности. Английский замок я тебе булавкой открою, но с дверным засовом так легко не сладить. То же и со связью. Думаешь, в шестьдесят первом, например, Хрущев и Де Голль эсэмэски слали друг другу? Херня! Хорошо натасканного голубя куда сложнее перехватить, чем любую телеграмму или пневмопочту.

– Но вы же сегодня сумели его перехватить, – напомнил я Фишеру. – Обычным сачком.

– Я, Иннокентий, много чего умею, – ответил старик уже без улыбки. – И рад бы разучиться, но все это давно превратилось в рефлекс. Поймать птичку и прочесть послание, не снимая его с лапки, – детский сад. Нас готовили к таким делам, что я потом в лагере года три еще нормально спать не мог, боялся во сне проговориться. Тогда бы мне половину барака пришлось кончать… Давай-ка, деточка, закроем эту грустную тему. Тебя ведь наверняка интересует, что было в Гогиной записке, да? Тут нам очень повезло – текст оказался простым, без шифра. Три сокращенных слова: «пион», «пож», «рест». Второе подчеркнуто – трижды. Ну, догоняешь?

Мысленно я прокрутил в голове все три слова-обрубка, переставляя их и так и эдак.

– «Пион», наверное, от «пионеров», «рест» – «ресторан». И что это вам дало? Почти никакой информации. А это «пож» я тем более не понял. Это «пожар», намек на срочность? Потому что если это сокращение от «пожалуйста», то выходит ерунда. Из трех слов одно – знак вежливости.

– Ты, Иннокентий, грамматику уловил, а выводов не сделал, – с укоризной сказал Фишер. – Для начала отвлекись от формы. Представь, что ты вызываешь дьявола – сущность, которая тебе не подчиняется, но иногда может, так и быть, до тебя снизойти. Тот, кого мы с тобой условно называем боссом, для Гоги примерно такое же создание. Приказать ему нельзя, можно просить. Поэтому «пож» – не «пожар», но именно «пожалуйста». А тройное подчеркивание знаешь что означает? Дьявол уже два раза прокидывал адепта. Был зван и не являлся. Поэтому Гога теперь не предлагает встречу, а нижайше просит о ней. Он надеется, что тема разговора – то есть пионерчики – тот манок, которым можно привлечь босса… Ну? Оценил, как все элементарно?

Вилли Максович посмотрел на меня ободряюще и с надеждой – как учитель математики на любимого ученика у доски: мол, не подведи, дружок, не дай в себе разочароваться, кивни, что уяснил. Однако я по-прежнему не догадывался, как старик сумел решить задачу.

– Нет, – сказал я упрямо. – Только еще больше запутался. Почему Костанжогло поехал сразу, не дождавшись ответа? И как вы узнали, где планируется встреча, если в записке нет даже намека на название ресторана? Да мало ли их в Москве, этих ресторанов? Вы ведь не следили за его машиной, но как-то узнали направление. Поэтому дали мне всего восемь маркеров, а не сотню.

– Логично рассуждаешь, деточка, – похвалил меня Фишер. – И при этом не боишься показаться дубиной. Неплохое качество для курсанта. Ну хорошо, время еще есть, разжую тебе все детали. Гога не стал ждать ответа потому, что боссы такого уровня крутизны не вступают в переписку. По той же причине не было указания на точное время. Вызвавшему надлежит прибыть на место, известное обоим, и запастись терпением. Вот он сидит и терпит. Ну а с местом рандеву – самая простая дедукция. Я ведь не зря тебе говорил – привычки у Гоги причудливые. А ты меня не услышал… Как считаешь, из чего были сделаны мой шашлык и начинка твоих голубцов?

– Из мяса, конечно, из чего же еще? – удивился я.

– Да, но не простого, а соевого! Если бы ты проявил любопытство и полистал здешнее меню, то нашел бы экзотику типа чечевичной запеканки, мантов с грибами или баклажанов, томленных в кокосовом молоке. Но ни мяса, ни рыбы, ни птицы – вместо них аналоги из сои, отсюда и название заведения. Ведь Гога – истовый вегетарианец и не просто вегетарианец, а веган.

– Откуда же мне было про это знать? – буркнул я. Дедукция Фишера попахивала легким жульничеством. – Он же ваш давний знакомый, а не мой.

– Мог бы, между прочим, и знать, – противным менторским тоном произнес Вилли Максович. – Это, собственно, никакая не тайна, таблоиды сто раз об этом писали… Ну не дуйся, деточка, я прав. Итак, ресторан должен быть: а – чисто веганским, бэ – не меньше пяти звезд. А таких в Москве сегодня всего три – «Артишок», «Флоризель» и этот, «Сойка». Находятся они в разных районах столицы, поэтому мне требовалось просто понять направление. Я не мог взять такси и сесть ему на хвост: видишь ли, однажды я расслабился и имел глупость объяснить Гоге азы слежки. Надо признать, он хорошо их усвоил. А вот до такой наглости, как мальчик-с-пальчик в его собственном багажнике, он вряд ли бы додумался. По правде говоря, тратить восемь маркеров было необязательно, хватило бы и двух. Но я знал, как выматывает езда в грузовом отсеке, и хотел отвлечь тебя от колдобин… Ты же не будешь за это на меня злиться?

Я вспомнил, как трясся над маркерами, и уже намерился ответить, что буду. Но тут к столику подлетела официантка. На подносе у нее мерцала банка со светлячками, под ней лежал сиреневый листок. Фишер вгляделся в итоговые цифры и извлек из кармана конверт с заначкой. Пересчитав сторублевки, он вздохнул, добавил еще одну и пододвинул к официантке всю бумажную горку со словами: «Мы не уходим. Будем допивать воду». Пока Вилли Максович мусолил купюры и развлекался игрой в скупердяя, моя обида на старика улетучилась сама собой. Но любопытство осталось. Один вопросительный знак по-прежнему щекотал меня изнутри, как предвестие кашля или чиха. Поэтому, как только мы остались вдвоем, я сказал:

– Но как вы догадались посадить меня в правильный багажник? Там в гараже больше десятка машин, и он мог выбрать любую другую…

– Не любую, – ухмыльнулся Фишер. – Из дюжины машин девять не выезжали из гаража как минимум полгода – видно по слою пыли. Так что оставались три. Повезло, конечно, что Гога сразу пошел к нужному автомобилю. Но если бы он и выбрал что-то другое, из трех завелся бы только твой «кадиллак», уж я постарался… Ты это слышал или у меня в ушах звенит?

Где-то вдалеке мелодично ударил гонг. Второй раз. Третий. В ресторане заметно потемнело, а светлячковые сполохи задвигались по залу быстрее.

– Ого, – Вилли Максович с озабоченным видом посмотрел на часы. – Это звучит медный таз, которым накрылся мой сценарий. Через десять минут ресторан закончит работу, а дьявол, как видишь, опять не соизволил явиться. Гога в пролете, мы еще больше. Дело дрянь, Иннокентий.

– Мы отступаем? Все впустую? – У меня неприятно заныло под ложечкой. За эти полтора дня я уже привык, что Фишер-настоящий хотя бы в одном копия Фишера-придуманного: крупных промахов у него никогда не бывает. Словно в музыкальной шкатулке, в его планах крючочек всегда найдет свою петельку. И вдруг, вообразите, великий разведчик оказался не всемогущ…

– Отступать? Ну уж не дождетесь! – решительно ответил старик и показал потолку кукиш. – Никакой ретирады, деточка, наша тактика – только вперед! Включаем за-ра-нее продуманный запасной сценарий! – Вилли Максович так смачно выговорил слово «заранее», что я заподозрил, будто «план Б» рождается на моих глазах. – Сейчас Гога что? Деморализован. Есть шанс взять его тепленьким. Держись позади меня. Смотри в пол или в потолок – главное, не глянь ему в глаза. Хоть ты неплохой притвора, блеф Гога чует селезенкой. Говорят, что стартовый капитал он сделал на перепродаже китайской тушенки, но враки: это был королевский покер… – Фишер вскочил из-за стола, на ходу раскладывая свой сачок. – За мной бегом марш!

За несколько секунд мы преодолели десяток метров от места нашей засады до здешнего убежища Костанжогло. Проход к его дверям загораживала стайка официанток: думаю, все они толпились у кабинета в ожидании щедрых чаевых. «Кыш, пернатые! – Фишер угрожающе взмахнул сачком. – Очистить этаж! Дезинсекция! Обнаружен майский жук!»

Охристые колибри с тревожным попискиваньем разлетелись в разные стороны, освободив нам дорогу. Вилли Максович энергичным пинком распахнул дверь, и мы вломились в помещение – старик и его сачок в авангарде, а я доблестно прикрываю тылы.

Сразу за дверью кабинета нас встретили приглушенный птичий клекот, мерное жужжание насекомых и умиротворяющий шелест листвы – это два тукана-близнеца на жердочке под потолком старательно воспроизводили типичные звуки тропического леса. Оформление кабинета здешние дизайнеры наверняка подсмотрели в комиксе «Джуманджи»: ковер в виде зеленой подушки мха мягко пружинил под ногами, стол был с трех сторон оплетен бурыми узловатыми корнями, из стен выступали побеги баобабов. На этом фоне я не сразу заметил медно-никелевого олигарха, а когда заметил – невольно ему посочувствовал.

До сих пор Костанжогло встречался мне только на литографиях и максимум по пояс, сейчас же представился случай увидеть его целиком. Первое, что бросалось в глаза, – толстые подошвы и огромные каблуки. По сравнению с Фишером Гога выглядел коротышкой. Но главная беда Георгия Аристотелевича была даже не в небольшом росточке, который резко не соответствовал длинному горделивому отчеству. Весь он был какой-то нескладный, непропорциональный, как будто его сплющили по вертикали: короткие ножки снизу, небольшие ручки по бокам, широкие плечи и крупная голова сверху. Лицо Костанжогло было сейчас растерянным и злым.

– Значит, опять не пришел? В третий раз? – без предисловий спросил Вилли Максович, рукояткой сачка оттесняя олигарха обратно к столу, где громоздились тарелки с нетронутыми деликатесами из сои. – Подставил и слил в унитаз? Перевел на тебя стрелки? Я так и знал!

Металл в голосе старика был самым натуральным – даже гранд-мастер покера не распознал бы липы. Чтобы не встретиться взглядом с Костанжогло и случайно не выдать Фишера, я задрал голову и стал разглядывать туканов. Судя по окрасу, оба самцы. Для музыкалки этот вид почти не используется – огромные клювы слишком резонируют на низких частотах. Зато природные шумы туканы имитируют отлично. Я прищурился, пытаясь представить себя в девственном лесу. Но мои буколические фантазии на лету разбивались о тяжелые словесные глыбы Фишера.

– Если бы твой замечательный папа не был моим близким другом… Если бы твоя героическая бабушка не была лучшей связисткой в нашем партизанском отряде… – Одной рукой Вилли Максович держал олигарха за шкирку, словно кутенка, а другой методично стучал по столу рукояткой сачка. Тарелки и бокалы нервно позвякивали в такт. – Думаешь, захотел бы я помочь разгрести твое говно? Думаешь, я бы вообще разговаривал с тобой? Я ведь объяснял тебе еще десять лет назад, когда ты размыл контрольный пакет и нагрел своих друзей – самых первых акционеров: совесть, Гога, это нравственная категория, позволяющая отличать дурное от доброго. Нравственная! А ты чем занимался эти годы? А ты с кем связался? Эх!

Последнее «Эх!» старик сказал так громко, что туканы – птицы сообразительные – дружно смекнули: их рабочий день на сегодня закончен. В джунглях внезапно наступила тишина.

– Короче, расклад такой. – Фишер выпустил шкирку Костанжогло и демонстративно отряхнул руку. – Или ты мне рассказываешь, кто тебя подписал отстегивать Утрохину и остальным пионерчикам. Или я отсюда уйду, а ты останешься крайним. Один! Я слушаю!

Гога угрюмо промолчал, опустив взгляд на зеленый мох ковра.

– Ну? Говори, кто тебя поматросил и бросил? Я все равно узнаю, не сомневайся, но если не от тебя, мы потеряем сутки. А за сутки всякое может случиться…

Вилли Максович с силой подкинул вверх тяжелый хрустальный бокал и поймал его сачком в нескольких сантиметрах над макушкой Гоги. Тот втянул голову в широкие плечи, но по-прежнему не издал ни звука.

– А-а, – Фишер нехорошо улыбнулся, – ты еще веришь в свою охрану? Надеешься, что тебя спасет придурок с гранатометом, которого даже мой юный помощник, – старик кивнул в мою сторону, – вычислил на раз? Лучше задай себе вопрос: как мы тебя здесь нашли? Ты думаешь, что тебя не отыщут другие? А у них, сам понимаешь, будут уже не сачки для бабочек… Кто он?

Костанжогло глянул на него исподлобья и жалобно протянул:

– Дя-а-а-адя Вилли…

– Спрашиваю в последний раз! Как – его – зовут?

– Вла… – выдавил Костанжогло. И словно подавился именем на полпути.

– Кто-кто-кто? Не слышу!

– Владик, падла…

– Какой еще Владик? Конкретнее! Владиков у нас много!

Медно-никелевый олигарх страдальчески сморщил лицо:

– Вы всё шутите, дядя Вилли. Сами же знаете, Владик такой у нас один. Советник президента по нацбезопасности. Владлен, с-с-с-сука, Сергеевич Сверчков…

Глава восемнадцатая. Клин клином

Ночью ко мне пришло озарение. Я не стал дожидаться утра, вскочил с кровати и растолкал Фишера. Старик, толком не проснувшись, бросился плашмя на пол, выхватил из-под подушки «ТТ» и нацелил его сперва на дверь, потом на окно. Убедившись, что наш номер никто не берет штурмом, Вилли Максович сел на кровать. Отложил пистолет, протер глаза и с упреком сказал:

– Что ж ты мне, деточка, весь сон перебил? Такой интересный был сюжет! Как будто вызывает меня к себе в кабинет на Лубянке товарищ Бокий и объявляет: «Через три часа забрасываем вашу группу на Азорские острова». Мне бы промолчать, а я ему шарашу прямо в лицо: «Какая заброска? Какие сегодня, на хрен, острова? Да и вас, Глеб Ильич, давным-давно, еще в тридцать седьмом, шлепнули…» А Бокий снимает пенсне и спрашивает удивленно: «Виля, ты чего? По-твоему, какой сейчас год?» И вдруг понимаю, что это все – не теперь, а тогда, и рядом со мной в его кабинете – весь наш молодняк, все живые: Юра Мигунько, Генка Эккерт, Ванечка Цацулин, Мишаня Крамер и Ленька Велюров, еще не сволочь… Тут ты и прервал мне сон…

– Вас забрасывали на Азорские острова? – восхитился я. Такого даже в комиксах не было!

– Куда там! – вздохнул Вилли Максович. – Южнее Алеутских – ни разу… Но ты ведь, надеюсь, разбудил меня среди ночи не только для того, чтобы задать этот очень своевременный вопрос?

– Не только, – подтвердил я. – Вчера, пока мы ехали обратно в гостиницу, я много думал…

– Если ты про Гогу, я тоже о нем много думал, – желчным тоном перебил меня Фишер. – И нет, мы не будем брать его в команду, даже в качестве дойной коровы, и не возьмем его денег, какие бы златые горы он нам вчера ни сулил. Я, конечно, не против военных трофеев, но сбор трофеев и сделка с подлецом – разные вещи. Берешь у Гоги хоть копейку – становишься ему обязан…

Я попытался вставить слово, но без толку: когда старик заводится и придумывает реплики за тебя, собеседник ему уже не нужен.

– Так что не спорь, Иннокентий, – упрямо говорил он, – мой ответ – нет. Он сдал нам большую шишку, то есть Сверчкова, – отлично, спасибо, свободен. А о том, как распорядиться этим знанием, я подумаю завтра. Все, спим! – Фишер лег и решительно натянул одеяло на голову.

Его жест означал конец разговора, но я сдаваться не хотел.

– Вот про это я и хотел поговорить, – сказал я одеялу. – Раз уж Сверчков – такая шишка, с которой нам одним не сладить, нужен временный союзник такого же калибра. Правда ведь?

Старик молчал.

– Кто поможет в борьбе против президентского советника? – продолжал я гнуть свое. – Ясно же, другой советник по той же нацбезопасности, Рыбин. Как говорится, клин клином вышибают. Они лютые конкуренты, я читал. Один с удовольствием подгадит второму, а мы в выигрыше.

Фишер высунул нос и пробурчал:

– Рыбин, говоришь? Нет, плохая идея, – и снова укрылся с головой.

– Почему плохая?

– Фамилия его мне не нравится, – глухо донеслось из-под одеяла. – Чтобы Фишер просил помощи у Рыбина? Тут есть какая-то звенящая – не побоюсь этого слова – пошлость…

– Ну Вилли Максович, я же серьезно!

Старик отогнул край одеяла и добавил сварливым тоном:

– А если серьезно… Имей в виду, к кремлевским не подкатишь на импровизации. Про Гогу я знал все, и то пришлось повозиться, а про этого я вообще без понятия. Ты ведь не собираешься к нему официально записываться на прием, да? Значит, надо разведать, где этот сомище водится, под какой корягой отдыхает, где обычно проплывает и каким сачком его ловить для разговора без свидетелей. Мы неделю угробим, пока найдем брешь в его охране, и я уж молчу, в какую сумму нам обойдутся реквизит и услуги информатора, которого еще, кстати, нужно найти…

– В том-то и фокус, Вилли Максович! – Я щелкнул пальцами. – Крэкс-фэкс-пэкс, есть один человек! Он уже все разведал до нас. И будет рад помочь нам найти Рыбина безвозмездно…

Кряхтя, Фишер отбросил одеяло. Сел и сунул ноги в тапочки. Оценивающе глянул на меня.

– Заснуть мне, по твоей милости, сегодня уже не удастся, – проворчал он. – Ох, Иннокентий… Ладно, излагай свою гениальную идею. Как, по-твоему, мы отыщем этого филантропа?

– Нам даже искать не придется, – обрадовал я старика. – Мы с вами знаем адрес. Подъезд третий, этаж второй, квартира сорок четыре. Метро откроется через полчаса, и сразу можно будет к нему ехать. Кстати, в вашем чудо-чемоданчике есть что-нибудь от похмелья?..

Полтора часа спустя Фишер уже давил пальцем кнопку звонка с номером 44 на двери и не отпускал ее до тех пор, пока нам наконец не открыли.

– Вы еще кто? – мрачно спросил хозяин квартиры. – Чего трезвоните в такую рань?

Он уже смыл почти весь грим, размотал с себя бинты и остался в трусах и майке. Волосы у него были всклокоченными, лицо – опухшим, выражение на нем – страдальческим. Без клоунского носа и ярких белил узнать журналиста Акима Каретникова было почти невозможно.

– Мы добрые ангелы, – ответил ему Вилли Максович и протянул таблетку. – Прожуйте, не запивая водой, и полегчает. Это не энтеросорбент, побочных последствий не будет… А еще мы хотим вернуть ваше имущество. – Старик вытащил из кармана связку ключей, взвесил на ладони и с поклоном вручил хозяину квартиры. – Я мог бы, между прочим, и сам открыть вашу дверь, но не стал. Мы ведь еще и очень тактичные ангелы… Войти-то нам позволите?

Каретников машинально сжевал таблетку и посторонился, пропуская нас в прихожую.

– Спасибо, а то я их обыскался, – сказал он, с растерянным видом глядя на ключи. – Весь дом перевернул, приготовил уже второй комплект. Думал, с этими всё, пропали. Где я их обронил?

– Там, где мы их нашли, – туманно ответил Фишер. – Угораздило вас вчера так набраться… Известный журналист, при исполнении, а сдались алкоголю, как зеленый новичок… Стыдно.

– Редкий для меня случай, клянусь! – журналист виновато прижал руку к груди. – С костюмом клоуна промашка вышла. Надел его для маскировки, а оказалось, что куча людей из бомонда жаждут выпить с клоуном. Гонялись за мной по всему залу, проходу не давали. Банкиры, генералы, народные артисты… В конце концов пришлось прятаться от них под столом, ну и отключился. Не ожидал, что у Абрамовича такой сервис – доставка нетрезвых гостей по домам… И главное, дирижабль-то потом украли! Слышали, да? Мне вчера на домашнюю трубу десяток эсэмэсок пришли из редакции. А я уже спал дома, самое интересное пропустил…

– Вообще-то ничего не пропустили, – хмыкнул Фишер. – Но, не в обиду вам будь сказано, как очевидец вы тогда стоили немного… Хоть что-нибудь помните из вчерашнего?

– Начало праздника на «Челси» еще более-менее целиком, а все, что потом, кусками, – Каретников конфузливо потупился. – Фрагментами. Какие-то переходы, лестницы, коридоры…

– …носилки, санитары, погоня… – в тон ему продолжил Вилли Максович.

– Матка боска! Так это вы двое украли «Челси»! – Каретников хлопнул себя по лбу. Унылая гримаса исчезла с его лица, глаза засверкали. – Офигеть! Вот это материал! Интервью мне дадите? Само собой, на условиях полной анонимности… Если, конечно, вас уже не ангажировал кто-то другой или вы сами не практикуете гонзо-журналистику…

– Что вы! Что вы! – церемонно расшаркался Вилли Максович. – Мы с моим молодым коллегой Иннокентием далеки и от журналистики, и от гонзо, и я вообще не знаю, что это такое… Мы следопыты-энтузиасты, работаем на себя, ради светлого будущего. Интервью, может, и дадим, но позже. А пока у нас к вам разговор по поводу одной вашей недавней статьи, а вернее сказать, по поводу ее персонажа… Только, наверное, не очень удобно беседовать в прихожей…

– Ой, конечно, тысяча извинений! – спохватился Каретников. – Не сердитесь, я еще притормаживаю после вчерашнего. – Он поскорее провел нас в комнату, расшвырял по углам барахло, освобождая два стула возле стола, усадил нас и нетерпеливо затанцевал перед нами, как пес в предвкушении выгула. – Чай будете? Есть хотите? Торта со взбитыми сливками у меня нет, но, кажется, в холодильнике остались яйца, сыр, лук, ветчина, еще какая-то колбаса…

– Очень правильная идея, – одобрил Вилли Максович, – уважаю ваш подход. И чтобы не терять темпа, сделаем так: я начну рассказывать о нашем деле, а Иннокентий, дока в кулинарии, тем временем заварит чай и сделает глазунью. Сейчас мы согласуем меню… – Фишер взял меня за рукав, вывел из комнаты и шепнул: – Чайные пакетики в коробке на подоконнике, луковица, одна, в кухонном шкафу, четыре яйца в холодильнике, боковое отделение, остатки колбасы там же на верхней полке, а сыр и ветчину не трудись искать… И не смотри на меня, пожалуйста, волком, я ведь не предвидел, что мы вернемся сюда так скоро. Не приносить же еду обратно… Давай-давай, курсант, поторопись, и это не просьба, а приказ старшего по званию…

Что ж, приказ есть приказ. Я отправился его исполнять – с одной стороны, уязвленный, что старик присвоил мою идею и меня же сослал на кухню, а с другой стороны, польщенный, что меня как-никак назвали кулинарным докой. Не очень-то я люблю готовить, но когда живешь один и лишний раз лень выходить в магазин, волей-неволей научишься мастерить полноценный завтрак из минимума продуктов. Чтобы сейчас еды хватило на всех троих, я наскреб по сусекам горсточку муки, из молочного пакета вытряс оставшиеся капли молока и вместо глазуньи сделал омлет. В него я добавил, кроме колбасы и луковых колец, половину помидора, нашинкованный болгарский перец и полдюжины ломтиков какого-то экзотического овоща, с запахом чеснока и огурца одновременно. В итоге у меня на сковородке – самой большой, которую я обнаружил, – получилось нечто пышное, пиццеобразное, вкусно пахнущее и, главное, объемное.

Занимаясь стряпней, я пытался прислушиваться к разговору Фишера с Каретниковым, но вскоре бросил это занятие по причине его бессмысленности: все равно половина звуков из комнаты терялась в коридорчике, загнутом буквой «Г», а оставшуюся половину успешно заглушало скворчание масла в сковороде. Только в конце моего вынужденного наряда по кухне, когда омлет был готов и пришла пора рисовать на нем ножом эмблему «мерседеса», деля круг на три части, я отчетливо расслышал смех и слова: «…ну вылитый был труп. Вы-ли-тый!» Из этого я понял, что всю нужную информацию о Рыбине старик уже благополучно выудил и теперь развлекал Каретникова историей о приключениях его тела на дирижабле.

Так и оказалось. Пока мы в комнате завтракали, Вилли Максович превратил эпопею с пристыковкой «Челси» к башне МИДа и последующей беготней с носилками в одну большую байку – приятное дополнение к моему омлету. При этом Фишер почти не отклонялся от истины, однако свое участие старательно преуменьшал. Как-то ему ловко удалось сделать главным героем наших похождений веселого и находчивого меня, а самому остаться всего лишь комическим персонажем на подхвате у славного Иннокентия. Сперва я удивлялся такому перевертышу, но быстро смекнул, что скромную роль оруженосца старик выбрал себе неспроста. Под конец его рассказа я вполне примирился с фантастическим образом молодого чудо-богатыря и даже начал гордо расправлять плечи и надувать щеки.

Антипохмельная таблетка Фишера, его рассказ и мой омлет подействовали: журналисту заметно полегчало. Более того – в его памяти всплыли еще несколько картинок. Он вспомнил, например, мидовский гобелен с Добрыней, китайские вазы, двойного Ганди, наше перемещение ползком и группу вооруженных кирасир. Последних он, правда, счел сперва алкогольным бредом, но мы с Вилли Максовичем дружно убедили его, что потешные войска действительно пробегали мимо.

– Так, может, и поляки там были на самом деле? – осторожно спросил Каретников. И когда мы заверили его, что паны в конфедератках тоже не привиделись, облегченно вздохнул: – Спасибо, успокоили. Я-то был уверен, что эта толпа уж точно мой глюк, на профессиональной почве.

– А что, у вас проблемы с Польшей? – заинтересовался Фишер.

– Наоборот! – помотал головой Каретников. – Ни малейших, это и удивительно. Русских там традиционно не слишком любят и с репортерами из России раньше не церемонились. Но с тех пор, как их президент Дудоня объявил о визите в Москву, Польша для наших просто сказка наяву. Я сам там был в командировке неделю назад, лично убедился. Чиновники обхаживают собкоров российских газет, как кавалергарды барышень. Ребята, которые вместе со мной вернулись из Варшавы, уже рвутся обратно: у них там теперь доступ в любые кабинеты, льготы на брифингах, бесплатный буфет с зубровкой в правительственном пресс-центре, лучшие места на парковках, культурная программа класса люкс и чуть ли не почетный эскорт…

– Короче говоря, не страна, а рай земной, – усмехнулся Фишер.

Хозяин квартиры задумчиво почесал переносицу:

– Для нас – возможно, но для аборигенов… Хм, я бы так не сказал. Последнее время там вообще странная чехарда, как будто все с ума посходили. Не видели во вчерашнем номере заявление польского ПЕН-клуба? – Не вставая с места, Каретников протянул руку к пачке газет у стола, взял верхнюю и прочел: «Пресловутая политика стыда уступает место политике бесстыдства, все больше смахивающей на сознательную провокацию. Провокационный характер этой политики выражается в санкционировании обнаглевших от своей безнаказанности патриотов в масках, которые все чаще выходят на массовые манифестации с крайне расистскими лозунгами и слишком хорошо знакомой всем неофашистской символикой». И так далее. Польские пеновцы – люди сдержанные, и если уж они заявляют такое, значит, действительно припекло…

– Знакомая история, – нахмурился Фишер – У них, я гляжу, пионерчики покруче, чем в России.

Каретников с досадой щелкнул ногтем по газетному листу:

– Удивляюсь я нашему главному. Польские новости – это вообще гвоздь, если не для первой полосы, то для второй наверняка. Но мы текст набрали не двенадцатым кеглем, а десяточкой и всунули на последнюю полосу, рядом с рекламой. Я привез интервью с их оппозиционером Михником – так оно до сих пор не вышло. Не может это быть случайностью! Пронин подружился с Дудоней, а о друзьях, как о покойниках, плохо писать – ни-ни-ни. Только один сладенький позитив. Наша свобода слова уже давно похожа на ощипанного павлина: ни красоты, ни полета, одно название, что птица. Сверху наедут на учредителя, учредитель нагнет главреда, главред придавит секретариат, и вот вам результат. Завтра с утра схожу в редакцию, потребую у начальника подробностей: за мое участие в полете на дирижабле он мне кое-чем обязан.

– Но про наше с Иннокентием участие пока ни слова, – напомнил Фишер. – Как договорились.

– Могила! – Каретников провел пальцем по горлу. – Только в день икс. Но и вы не забудьте: у меня на ваш бывший и будущий контент теперь эксклюзив… Только, ради всего святого, когда будете общаться с Рыбиным, таких импортных слов не употребляйте. Иностранными лейблами на одежде тоже не сверкайте, а патриотизма замесите погуще, он это любит. Уловили мысль?

Вместо ответа Вилли Максович поманил нас в прихожую, где оставил на вешалке свой кожаный плащ, приподнял его за лацкан и гордо объявил:

– В шестьдесят седьмом куплен, и все сносу нет. Фабрика «Большевичка», город Москва. За такой патриотизм Рыбин нас не просто полюбит, а к сердцу прижмет, как родных…

Через несколько минут, когда мы, простившись с журналистом, вышли из его квартиры в подъезд, я уважительно пощупал рукав раритетного плаща и спросил у Фишера:

– Неужели вы его правда купили больше пятидесяти лет назад?

– Тихо! – шепотом сказал Вилли Максович и лишь после того, как мы оказались на улице, добавил: – Нет, я наврал, он у меня гораздо раньше. И это хоть и «Бо…», но никакая не «Большевичка»… На-ка, подержи, – он сунул мне в руки невесть откуда взявшийся тяжелый сверток, перевязанный шпагатом, загнул полу плаща и показал мне маленькую полустертую этикетку: пять черных букв «BOSCH» на сером фоне и рядом силуэт барса в прыжке. – И я его, сам понимаешь, не покупал. В сорок втором мы с напарником, еще помоложе тебя, под Псковом загнали в болото «хорьх» генерала Витца. Генерал с шофером успели дать деру, а мы поделили найденные трофеи: мой напарник забрал портфель с документами, а я этот плащ. Видишь, до сих пор его ношу. Но откуда он у меня взялся, пусть для посторонних останется секретом…

– Таким же секретом, как и детали вчерашнего полета на «Челси»? – хитро спросил я. – Вы ведь за завтраком нарочно делали рекламу мне, а себя задвигали на задний план, да?

– Браво, Иннокентий, ты раскусил мой трюк! – Фишер забрал у меня обратно таинственный пакет и пристроил его под мышкой. – Аким отличный парень, он нам реально помог – и с информацией, и вот с этим реквизитом. Я уверен, он не нарушит обещание и не сдаст нас по доброй воле, но мало ли что? Вдруг его подвергнут допросу с пентоталом? Пусть рассказывает только то, в чем сам не сомневается. И пусть лучше они думают, что я просто юморной дедулька. Про тебя пионерчики уже и так знают, а мне желательно оставаться для них сюрпризом как можно дольше. Поверь старому партизану, молчание – самая твердая в мире валюта. И ты при Рыбине случайно не сболтни лишнего. Ненадежный народец эти кремлевские. Когда ты им нужен, они мягко стелют, а когда не нужен, продадут за ломаный пфенниг. Помню, был у них такой товарищ Семичастный. Пока на трибуну не взойдет – брат родной. Как взойдет – волчина позорный… Хотя ладно, дорасскажу потом. Нам сюда, в метро. Едем до «Киевской»…

К Рыбину на дачу, в элитный поселок Бужарово Истринского района, мы добирались по сложной траектории. На Киевском вокзале Фишер вскрыл еще одну свою нычку, взял конверт с деньгами и какой-то мешок. Потом мы заехали в лавку «Все для праздников» на Красной Пресне, где старику продали – после долгих переговоров и с оглядкой – коричневый баллон без маркировки. Напоследок в магазине «Мир веревок» на улице Трофимова он купил большую бухту каната. После этого у Фишера остались всего три пятисотки: две из них он вернул обратно в конверт, а одну отдал мне, сказав: «На всякий случай – если разделимся».

Из магазина мы вышли на проспект Андропова, но двинулись не к автобусной остановке, а в противоположную сторону. Вилли Максович навьючил на меня, как на ишака, весь наш немалый груз и налегке встал у обочины, всматриваясь в несущийся поток машин.

Минут через двадцать, когда у меня уже затекли плечи, пальцы и шея, Фишер радостно воскликнул: «А вот и наше персональное авто! Готовься!» – и замахал руками. Остановился окутанный паром монстр с большой кабиной, за которой вместо кузова громоздилась увесистая металлическая конструкция, похожая на косо лежащую огромную солонку. Вилли Максович легко вскочил на подножку, через окно кабины пошептался с водителем, открыл дверь и сделал мне знак: дескать, залезай. Кряхтя, я с вещами взобрался на сиденье, старик запрыгнул следом за мной и сказал: «Полный вперед!» Пока мы ехали до Бужарова, огромная солонка у меня за спиной тяжко громыхала на каждом ухабе, а водитель, перекрикивая грохот, всю дорогу обсуждал с Вилли Максовичем преимущество старых добрых паровых двигателей перед нынешними бензиновыми. От шума, тряски, громких голосов и пара, то и дело залетавшего в кабину, я слегка обалдел. Путь показался мне вечностью; когда же наконец водитель высадил нас у кромки леса и покатил дальше, выяснилось, что мы уложились всего в час пятнадцать.

– Аким был прав, – с удовлетворением сказал Фишер, отряхивая плащ. – Это лучший вид здешнего транспорта. Такси чересчур дороги, рейсовые автобусы привязаны к расписанию, фуры – вечная добыча для гайцов. А что им взять с бетономешалки? Ведро цемента максимум.

Старик вытащил из кармана сложенный вчетверо тетрадный листок, развернул и показал мне.

– Заштрихованный квадратик – участок леса, где мы с тобой находимся, – объявил он. – Черная сплошная линия внутри квадратика – пятиметровый забор вокруг дачного поселка. Пунктир рядом со сплошной – колючая проволока поверх забора. Вот этот крестик – сторожевая будка КПП и въездные ворота. Нас через них не пропустят, поэтому мы туда и не пойдем. А пойдем мы в чащу, откуда человеку неподготовленному на территорию проникнуть трудно. Но нас-то предупредили заранее, мы подготовились, и поэтому нам будет легко… За мной, курсант!

Углубившись в лес, мы вскоре действительно наткнулись на высоченную стену из красного кирпича. Преодолеть ее без пожарной лестницы нечего было и пытаться, а каким-то образом загнать в чащу пожарную машину – тем более. Но Фишер, похоже, все спланировал. Он сложил ладони у рта рупором и жалобно протявкал: «Хау! Хау! Хау!». Затем развязал мешок, запустил в него руку, к чему-то прислушался и тихо произнес: «Замри, Иннокентий. Молчи и жди сигнала!». Вскоре за оградой раздались новые звуки – словно бы кто-то наверху равномерно встряхивал мокрые простыни. Две крылатые тени зависли над стеной. По силуэтам я узнал длиннохвостых неясытей, они же Strix uralensis, – довольно опасных сторожевых птиц.

Из базового курса орнитологии я помнил, что совы имеют способности к звукоподражанию, но в современном шоу-бизнесе не применяются: использовать этих хищных птиц в качестве носителей все равно что разводить медведей ради медвежатины. У неясытей по традиции служба иная: прежде всего охрана военных баз, полигонов и прочих запретных зон. Раньше я не знал, что в этом списке есть и дачные поселки, а теперь знаю. У меня зачесался кончик носа, но я боялся шевельнуться. Хотя дневное зрение у сов неважное, они могут реагировать даже на медленно движущиеся предметы и атакуют чужаков на слух. Однако они равнодушны к неподвижным и бесшумным объектам – будь то забор, пень, камень, окаменевший Кеша Ломов или соседняя статуя в виде Фишера с детской рогаткой и двумя воланчиками наизготовку…

Щелк! Щелк! Статуя Фишера ожила. Рогатка запулила в небо воланчики, один за другим, и оба безошибочно нашли свои цели. Как всегда, великий профи Вилли Максович напал на врага так стремительно, что я не успел разглядеть сам процесс – успел только почувствовать результат. Сверху на меня посыпались перья. «Полшага вправо и руки подставь, живее!» – скомандовал старик. Промедли я хоть мгновение, одна из двух неясытей свалилась бы мне прямо на голову. А так я вовремя сумел поймать в объятия тяжелую тушку совы: глаза были закрыты, но сердце билось.

– Они ведь не погибнут, да? – шепотом спросил я у старого разведчика.

– Не волнуйся, я их просто оглушил, – успокоил меня Фишер. Он аккуратно уложил свою неясыть под стеной и помог мне сделать то же самое. – Через час они очухаются и будут почти как новенькие. Мы чтим заветы святого Гринписа и с пернатыми не воюем… Кстати, ты снова можешь говорить в полный голос. Нам с тобой тут нечего бояться. И причина в том…

Вилли Максович взял в руки загадочный сверток – сегодняшний подарок Акима Каретникова – и начал неторопливо разворачивать.

– И причина в том, – говорил он, снимая оберточную бумагу слой за слоем, – что всякая охрана предназначена для защиты от злоумышленников. Но мы-то, Иннокентий, доброумышленники, верно? Значит, нас не остановить… – Старик ухмыльнулся и пропел: – Нам нет прегра-а-ад ни в море, ни на су-у-уше, нам не страшны-ы-ы ни льды, ни а-аблак-а-а… Вот привязалась песня – почти семьдесят лет отбиться не могу от дурацкого Марша энтузиастов… Гляди сюда, деточка!

В руках у него оказалось нечто похожее на сдувшийся мяч для игры в регби – только раз в пять больше обычного и с двумя металлическими «ушами» справа и слева. На белом сморщенном боку мяча была какая-то надпись, но латинские буквы пока терялись в резиновых складках.

– Тащи баллон, – приказал Фишер. – И держи хорошенько, чтобы не упал.

С помощью трубки он подсоединил баллон к мячу-гиганту, открыл вентиль и пообещал:

– Через несколько минут ты узришь это чудо в масштабе один к двадцати. Модель выпустили итальянцы к круглой дате. Кто-то подарил одну штуку Акиму, а он нам передарил. Только газ, сам понимаешь, здесь другой. В двадцать первом веке нет ненормальных связываться с горючим водородом. Если бы синьор Нобиле использовал гелий, как мы с тобой сейчас, конструкция его дирижабля была гораздо проще. Меры пожарной безопасности – лишние килограммы, а бывают ситуации, когда всё решают считаные граммы… Деточка, у тебя возле правой ноги валяется наш канат… Подтолкни его ногой ко мне, я никак не достаю… Ага!

Супермяч уже вырос до полутора метров в длину, и надпись «Italia» прочитывалась на нем отчетливо. Вилли Максович, больше не придерживая резиновый бок, распутал канат, продел его несколько раз сквозь дырки в металлических «ушах», закрепил и начал вязать на канате петли. Он действовал быстро, но не суетливо и даже успевал продолжать свой рассказ.

– Ровно девяносто лет назад, – говорил он, – когда я учился в четвертом классе, итальянскому генералу Умберто Нобиле было за сорок. Он уговорил Муссолини выделить из казны деньги на воздушное покорение Северного полюса. Дуче, правда, пожадничал, много не дал, генералу пришлось добавлять из своих, искать спонсоров, экономить – короче, заниматься чем угодно, только не детальным планированием. А когда есть пробелы в плане… Чувствуешь, нас тянет вверх? Минуты через две взлетим над стеной. Обвяжи себя канатом для страховки… Вот так, посильнее… На счет «три» хватайся обеими руками за ближайшую петлю, держи и без команды не отпускай… Ра-аз!.. Обычному дирижаблю помешают деревья, а модель протиснется… Два-а-а!.. Не дрейфь, Кеша, это будет быстрее, чем на «Челси». Хотя и без удобств. Когда взлетим, можешь закрыть глаза и вообразить себя Крякутным, который памятник… Ну, по-е-ха-ли! Три!..

Я схватился за петлю и послушно зажмурился. Ноги мои оторвались от земли. Меня подхватило и потянуло – не рывком, а плавно, как будто я поднимался из-под толщи воды на поверхность. Лицу стало тепло, в ушах зашумело, но ненадолго: уже несколько секунд спустя над моей головой раздалось шипение, и мягкая сила, уносящая меня в небо, ослабла. Я начал опускаться – медленно, как осенний лист. «Подгибай ноги! – вскоре раздалось над ухом. – Мы садимся!» Тотчас же мои ноги вновь соприкоснулись с твердью, и я открыл глаза.

Вокруг все было как раньше: тот же лес, тот же Фишер и та же красная кирпичная стена. Только теперь она оказалась уже не впереди, а позади нас. Пока я отвязывался, модель дирижабля, разочарованно шипя, с каждой секундой теряла форму и объем. Старик ей помогал – сперва давил ладонями и локтями, затем лег на нее сверху, как на матрац. Когда «Italia» окончательно утратила дирижаблевскую стать и снова сделалась похожа на большой сдувшийся регби-мяч, Фишер обмотал ее канатом, запихнул в мешок, а мешок упрятал в кусты. Разогнулся, прокашлялся, потер поясницу, попрыгал на месте, взглянул на часы, сверился с компасом, убедился, что при посадке я ничего не сломал себе и не вывихнул, и бодро произнес:

– Отлично, деточка! Успеваем. Еще сто метров к северу – и будет спортивная дорожка. Там мы подкараулим клиента. Нам известно, где и когда он занимается бегом, – за всё спасибо Акиму…

Я тоже мысленно похвалил Акима, а заодно и себя – за ночную идею и за то, что сумел-таки уломать старика. Едва мы нашли дорожку и залегли в ближайших кустах, я тихонько спросил:

– Выходит, Каретников уже бывал здесь до нас?

– Нет, – ответил старик таким же конспиративным шепотом, – за забор он не попал. Перелететь сюда с помощью «Италии» не догадался или, может, не рискнул. У него другой талант: он умеет находить информаторов. Незаменимое качество для шпиона. Люди из обслуги слили столько сведений, что, когда он их свел вместе, получилась общая картина. Как это называется – сложить пазлы?.. Стоп, молчи, уже бежит… Когда скажу «пора!», выйдешь навстречу, поздороваешься и представишься. Главное, улыбайся и держи руки на виду, чтобы он не запсиховал… Пора!

Я выбрался на дорожку и заранее начал улыбаться. А как только из-за деревьев показался бегун в темно-синем спортивном костюме и белых кроссовках, я сделал шаг ему навстречу и выпалил:

– Здрасьте, я Иннокентий Ломов! Из Федеральной инспекции! По авторским правам! Можно мне с вами поговорить? – Дальше я пока не придумал.

Бегун резко остановился. Это был высокий упитанный блондин лет сорока пяти, похожий на свои портреты – даже, пожалуй, симпатичнее: глаза покрупнее, чем на литографии в «Новом Коммерсанте», морда, в сущности, не таким уж кирпичом, а нос прямо аристократический.

– Привет, Иннокентий Ломов из Федеральной инспекции! – ответил блондин, с интересом разглядывая меня. – А я Ростислав Рыбин. Но ты, скорее всего, и так знаешь, кто я.

Я кивнул.

– И говорить со мной, я думаю, ты собрался не про авторские права. И тема у тебя такая важная, что ты осмелился прервать пробежку советника президента Российской Федерации.

Я снова кивнул – теперь два раза подряд.

– Тогда перестань уже кивать, словно китайский болванчик, и переходи к делу.

Из чащи выбежали два охранника в таких же темно-синих спортивных костюмах и белых кроссовках. О том, что это именно охранники, а не просто местные жители, я догадался по синхронности, с какой оба ускорили свой бег, заметив рядом с Рыбиным постороннее существо.

Однако вмешаться в нашу встречу им было не суждено: позади них внезапно возникла высокая фигура в кожаном плаще, черной молнии подобная. Вилли Максович пропел: «Мур-мур-мур, котятки!» – и когда оба стали оборачиваться на голос, почти ласково приобнял их за шеи и столкнул лбами. Такой громкий и сухой треск я слышал только однажды в боулинге – когда шар, пущенный опытной рукой, достиг ряда кеглей и сбил их все разом. Охранники и упали бы, как те кегли, если бы Фишер не подхватил их и не уложил бережно на дорожку.

Все это время Рыбин не двигался, внимательно наблюдая за событиями. А когда охранники были крепко связаны шнурками, выдернутыми из их же кроссовок, спросил у Вилли Максовича:

– Надеюсь, это не покушение?

– Конечно, нет, – вежливо подтвердил Фишер. – Вам совершенно не о чем волноваться. Если бы это было покушение, вы были бы уже покойником. Поэтому это просто взаимовыгодная беседа.

– Раз так, что мешает мне сейчас закричать, позвать на помощь? – с улыбкой спросил Рыбин.

– Любопытство, – ответил Вилли Максович. – Ну и понимание, что эти, с позволения сказать, телохранители вас не услышат, а других поблизости нет… Иннокентий, изложи человеку суть дела. Господину Рыбину надо еще завершить пробежку, а потом у него сауна и обед…

К этому моменту я уже придумал, что начну со своей первой встречи с Пионерской дружиной, а начав говорить, знал, что продолжу душераздирающим рассказом об осаде моей квартиры и закончу смертью внука наркома. Так я и сделал. При этом я начисто обошел тему Коракса, не упомянул названия дирижабля и факт его угона, а также ни разу не назвал фамилию олигарха Костанжогло. Получалось, что меня безо всяких причин стали прессовать пионеры, ведомые Сверчковым, а к Рыбину я обращаюсь в надежде, что он сможет на Сверчкова повлиять…

Советник президента по нацбезопасности выслушал, не перебивая, мою сильно урезанную версию событий. Сперва на его лице сохранялась рассеянно-ироническая гримаса, затем Рыбин посерьезнел, а когда я смолк, он вздохнул и сказал с отеческой укоризной:

– Ты что-то недоговариваешь, Иннокентий Ломов. Мне все равно неясно, чем ты так насолил зверькам и чего они хотят от тебя, кроме как набить лицо и ограничить твою свободу. Но…

Он глянул на меня испытующе. Я на него в ответ – с давно отрепетированным максимально искренним видом. Срабатывало всегда, сработает и сейчас.

– …но, как ни странно, в главном я тебе верю, – проговорил он. – Ты не похож на лгуна – а у меня, знаешь, на таких глаз наметан. Некоторые детали ты бы придумать не смог. Скажем, про машину. Несмотря на показную любовь к ци-ви-ли-зо-ван-ной Европе… – два этих слова Рыбин произнес с легким отвращением, – Владик действительно предпочитает ездить не на каком-нибудь там «БМВ», а на отечественном «Долгоруком». И у нас давно ходят разговоры, что Сверчков завел личную гвардию. Тот, конечно, отрицает, но я слишком хорошо его знаю – он не любит игр по правилам… Одного я не пойму: ко мне-то ты зачем пришел с жалобой?

– А куда мне еще идти с жалобой на него? – дерзко спросил я у Рыбина. – В полицию?

Вилли Максович одобрительно хмыкнул. Оценил мою дерзость и советник президента.

– В полицию, ясен перец, обращаться глупо, – ответил он, – но, с другой стороны, а что могу сделать я? Меня он не послушает точно. Приказать ему оставить тебя в покое я не в силах – наши должности в штатном расписании равны. Наябедничать на Владика президенту? Уж поверь: и я на него, и он на меня стучали столько раз, что если бы начальник хотел уволить его или меня, он давно бы это сделал… Есть ли другие варианты? – Советник по нацбезопасности с сомнением пожал плечами. – Наверное, только один. Попробуй встретиться с ним напрямую. Как на Руси говорят, худой мир лучше доброй ссоры. Владик – редиска с гнильцой, но уж не идиот. Возможно, у вас двоих найдутся какие-нибудь убедительные… – Рыбин сделал паузу и посмотрел на Фишера, – или… э-э-э… например, очень убедительные доводы. Вы потолкуете с ним, и он отзовет зверьков. Почему бы вам, в конце концов, просто не прийти к нему в гости?

Вилли Максович снова хмыкнул. Я оказался прав: Рыбин был не прочь поговорить о Сверчкове. И он, и мы хотели, в сущности, одного и того же. Чтобы получить нужный ответ, требовалось лишь соблюдать чуточку приличий: правильный вопрос задавать в тактичной форме.

– Мы бы пришли, – согласился я, – и мы бы, честное слово, мирно потолковали. Но как назло пионеры забыли оставить мне визитку с адресом своего покровителя. А Горсправка, боюсь, нам не поможет. Может, хоть вы подскажете – по-дружески – где нам его искать? Это ведь не тайна?

– В России всё секрет и ничего не тайна, – рассмеялся Рыбин. – Так говорила одна умная, но очень нехорошая иностранная мадам. И, к сожалению, в этом была права. Меня-то вы нашли и без помощи Горсправки. А ведь я довольно серьезно отношусь к своей безопасности. Если честно, я до сих пор теряюсь в догадках: как вы перелезли через стену и как наши сторожевые совы вас пропустили, даже не поцарапав. Ну я им, дармоедам, еще устрою разбор полетов…

Мысленно я посочувствовал совам, вообразив, как советник президента по нацбезопасности гоняется за ними по лесу и кричит вслед всякие обидные для птичьего достоинства слова.

– А почему, вы думаете, я забочусь о безопасности? – продолжал тем временем Рыбин. – Потому что у меня мания преследования? Нет! Потому что я реалист. Я понимаю: русский народ чиновников не любит. Слушаться слушаются, этого не отнять, и голосуют «за», но при этом у каждого второго либо фига в кармане, либо кирпич за пазухой. А Владик, либерал хренов, уверен, будто страна его обожает и расцеловать готова… Как вы думаете, сколько боевых сов сторожит поселок Улитино в Одинцовском районе, где он живет? Ноль. А сколько охранников приставлено к его дому номер один? Ни одного! И я, и другие, и сам глава администрации президента ему твердят, что не надо играть в демократию. Мы не Европа, у нас особый путь: кто-нибудь незваный явится однажды к вам домой, и хорошо еще, если он просто начистит рыло, а ведь может и тюкнуть чем-нибудь тяжелым по башке. А Владик в ответ так высокомерно: у нас огражде-е-ение, закрытая зо-о-она, пропускная систе-е-ема – и все, хватит…

– Пропускная система – это такая же, как здесь? – сонным голосом уточнил Фишер.

– Она всюду одинакова, – отмахнулся Рыбин, – во всех поселках от нашей администрации. И в Бужарове, и в Серебряном Плесе, и в Николином Бору, и в Улитине… Видите, вот такие единые разовые спецпропуска для посетителей… – Советник вытащил из заднего кармана спортивных брюк бумажник, а из бумажника извлек ворох желтеньких картонок. – Каждому из нас дают на месяц сотню штук, под роспись. Но везде, кроме Улитина, они без гостевых карт действуют только на выход, а в Улитине с ними можно и выйти, и войти… Ой, блин! – Бумажник вылетел из пальцев Рыбина, желтенькие картонки разлетелись по дорожке.

Мы втроем бросились подбирать пропуска и управились минуты за три. Рыбин сдул с них пыль, запихнул, не считая, обратно в бумажник, а бумажник обратно в карман и посетовал:

– Извините, я такой растяпа! Спасибо. Только имейте в виду – вы вряд ли найдете Сверчкова в Улитине в ближайший месяц. С завтрашнего дня он в очередном отпуске. Вчера мы были вместе на совещании у главы администрации, и я услышал… сами понимаете, совершенно случайно… как Владик кому-то хвастался, что, мол, послезавтра, с раннего утра, отбывает в какой-то тур. В экзотическое сафари где-то в Африке… Так что вам придется месяц подождать. Или поторопиться, чтобы застать его сегодня. Я бы на вашем месте потерпел до возвращения. Сегодня у него будет мало времени для разговоров. А так у вас появляется дополнительный шанс: вдруг во время отпуска с ним что-нибудь произойдет? Например, туземцы дадут ему камнем по башке или на сафари его съест лев. И ваши проблемы исчезнут сами собой…

– Львы охотников не любят, – подтвердил Фишер. – Может, и не съедят, но зададут трепку…

– Но мы, конечно, Владику этого не желаем, – с улыбкой добавил Рыбин. – Пусть будет жив-здоров. И на этой оптимистической ноте мы, как говорится… Нет, пожалуй, мы еще не закончили. Раз уж я, выйдя на пробежку, повстречал специалиста по авторским правам, растолкуй-ка мне, Иннокентий Ломов, кое-что из твоей области…

– Что именно? – За последние трое суток мне впервые задавали вопрос по специальности.

– Вот смотри. Предположим, один человек наследует авторские права своего предка на изобретение или авторскую идею, а другой человек, не родственник, совсем посторонний, пытается присвоить эти права – якобы ради пользы общества. Говорит, что он, мол, лучше, чем наследник, сумеет теми правами распорядиться. Кем этот второй будет считаться по закону?

– Чтобы ответить, не надо работать в ФИАП, – сказал я. – Понятие «польза общества» в законе об авторском праве не прописано. И тот человек называется преступником, вором…

Рыбин покивал – как мне показалось – с явным удовлетворением.

– Воровством интеллектуальной собственности, – продолжал я, – считается всякая попытка незаконно использовать чужой копирайт… – При слове «копирайт» Рыбин поморщился, как от приступа мигрени. Я тут же вспомнил наставления Каретникова и поспешил исправиться: – …то есть, я хотел сказать, авторский знак, буква «С» в кружочке. Он незыблем, как скала. Даже когда не указан в тексте непосредственно, а просто подразумевается по факту.

Недовольная гримаса исчезла с лица президентского советника.

– Я и не сомневался, что этот человек вор, – сказал он. – Но все же приятно было услышать мнение знатока. Благодарю. Вижу, ты специалист, далеко пойдешь.

– Скажите это моей девушке, – вздохнул я. – Она почему-то так не считает.

– Твоя девушка тоже разбирается в авторском праве? – полюбопытствовал Рыбин.

– Нет, Эвелина – самый перспективный дизайнер женской обуви на всем юго-западе Москвы, – объяснил я, – но она разбирается во мне. Так она, по крайней мере, всегда мне говорит.

– Тоже недурно… – одобрил Рыбин. Он взглянул на часы. – Однако же режим есть режим. Твой товарищ прав. Обед и сауну из расписания не выкинешь, да и работнички мои стали приходить в себя, и их еще ждет неприятная беседа. Поэтому попрощаемся, Иннокентий Ломов. Увидишь Владика – привет не передавай. И, думаю, ты не обидишься, если я не стану провожать. Раз уж ты и твой спутник проникли в поселок незаконно, я не хочу знать, как вы будете выбираться…

Я махнул рукой президентскому советнику и устремился вслед за Фишером, который уже сошел с дорожки и углубился в чащу. Вскоре нас опять со всех сторон обступал лес. О цивилизации напоминала лишь далекая красная полоска стены, еле различимая в просветах между деревьев.

– Не знаю, хороши ли советы, которые дает президенту этот Рыбин, но актер он неплохой, – ворчливо заметил старик, сверяя с компасом наш маршрут. – Сперва он испугался, но молодец, вида не подал. А уж сцена с упавшими пропусками получилась так естественно, я чуть не прослезился… Оставалось подыграть – что мы с тобой и сделали. Ты сколько штук заныкал?

– Два.

– Уже кое-что. Я – пять. С ними мы без проблем и выйдем отсюда, и войдем в Улитино, и снова выйдем. Поэтому не будем возвращаться за «Италией». Глядишь, какому-нибудь здешнему грибнику повезет найти этот сувенир… Не отставай, деточка! – Старик поманил меня за собой. – Пока у нас все штатно, за сообразительность тебя хвалю. Но не обольщайся: Рыбин помог с адресом и с пропусками не потому, что сильно полюбил нас, а потому что у него – ты не ошибся – свой шкурный интерес. Помни, ни одному из кремлевских полностью верить нельзя. Вот пройдем КПП, отловим попутку, и я тебе дорасскажу про товарища Семичастного.

Обратно до Москвы мы тоже ехали на бетономешалке, но в этот раз путь показался мне не таким трудным. То ли емкость позади кабины теперь была полна и спасала от тряски, то ли я уже приспособился к этому виду транспорта. А может, меня увлекла история о Семичастном – комсомольском начальнике, который начал травлю автора романа «Доктор Живаго» и выступил с гневной речью: «Я Пастернака не читал, но скажу…» Пастернак вскоре умер, а его обвинитель получил повышение – занял пост председателя КГБ СССР. «И вот однажды, уже после лагеря и после реабилитации, оказываюсь я в кабинете у товарища Семичастного, – рассказывал Фишер, – и что замечаю у него, гада, в книжном шкафу на видном месте? Самое первое, итальянское, издание “Доктора Живаго” с автографом автора! Причем зачитанное буквально до дыр…»

Бетономешалка высадила нас почти у Павелецкого. До гостиницы даже на метро ехать не пришлось – мы дотопали пешком и оказались у себя в номере еще в начале пятого.

– Самое время поспать пару часиков, – объявил старик. Он повесил плащ на вешалку, присел на кровать и начал расшнуровывать ботинки. – Вечером нас ждет поездка в Улитино. Район мне знакомый, не заблудимся. Навестим Сверчкова перед его сафари… Ты, кстати, обратил внимание, как Рыбин на меня поглядывал? Он небось размечтался, что мы его конкуренту не просто испортим настроение перед отпуском, но еще и морду набьем…

– А мы планируем набить?

– Вот еще! – фыркнул Фишер. – Мы же с тобой разведчики, а не гопники. Застанем его врасплох и загоним в угол неумолимой логикой и здравым смыслом… Ну все, я в люльку, раньше восемнадцати ноль-ноль меня не трогать. И тебе, кстати, советую поспать. А уж если не спится, сходи на первый этаж за газетами и почитай. Только не высовывай носа из гостиницы. Помни о пионерчиках. Надо меньше светиться в городе – нам обоим, а тебе особенно…

В гостинице на газетной стойке оказались только «Вести недели»: «Листок» и «Новый Коммерсант», как видно, разобрали другие постояльцы. Ладно, подумал я, на халяву сойдут и «Вести». Когда я вернулся в номер, Вилли Максович уже мирно похрапывал. Я тоже лег, поворочался, стал считать овец, но сна не было ни в одном глазу. Тогда я открыл газету и взялся за чтение.

Так. Так. Ничего особенного у нас не произошло. По крайней мере ничего, выходящего за рамки нашей жизни. Пресс-секретарь президента России Игорь Глиняный объявил, что рубль сегодня крепок как никогда. Минобороны сообщило, что наши военные учения, которые скоро начнутся в районе Льгова и Рыльска, – не внезапные, как утверждает Киев, а запланированные аж в позапрошлом году. На Пушкинской площади еще одним пейзажем прикрыли еще один блог Наждачного. Новый альбом Киркорова взлетел на первое место в рейтинге продаж. Однако сам певец выразил недовольство, сообщив, что сборы могли быть и больше, кабы не пираты…

Уже собираясь отложить газету, я заметил информацию в уголке последней полосы.

О-хо-хо! А маразм-то крепчает. Вечером, когда верстался номер, Минина и Пожарского сняли с постамента у Покровского собора и увезли. По официальной версии – на реставрацию. Однако источник в мэрии не исключил, что скульптуру Ивана Мартоса не просто подновят, а творчески переосмыслят в духе российско-польской дружбы. Князя Пожарского оставят, а вот гражданина Минина как более ветхого и более спорного заменят – то ли на Яна Потоцкого, то ли на Генрика Семирадского, то ли на самого Анджея Сапковского.

Глава девятнадцатая. Терпи, агент

Должно быть, я все-таки задремал, потому что проснулся от скрипа. Открыл глаза и увидел такую картину: дверцы шкафа распахнуты, а внутри на полке сидит Корвус Коракс и методично клюет зубастую матерчатую уточку, которая нам досталась от внука наркома. Своим черным делом ворон занимается не украдкой, а демонстративно, искоса посматривая на меня. Взгляд его означает: знаю, уточка несъедобна, но что делать, если злые люди не хотят меня кормить?

Пришлось подняться с койки и отобрать у ворона игрушку. К счастью, она не очень пострадала – Корвус лишь немного поклевал по шву, словно догадываясь, что там будет легко ее зашить.

– Это наглый демарш? – спросил я шепотом, боясь разбудить Фишера.

Ворон утвердительно каркнул, довольно громко. Вилли Максович заворочался на кровати и пробормотал во сне: «Шайзе!». Тут же приоткрыл один глаз и тревожно спросил у меня:

– Я сейчас что-нибудь сказал, кроме «шайзе»?

– Нет-нет, – успокоил я старика. – Одно это слово. По-немецки «дерьмо», да?

– Догадлив, деточка… – Глаз Фишера закрылся, и разведчик снова погрузился в сон.

Корвус между тем перелетел с полки шкафа на стол, со стола ко мне на плечо и клювом показал на холодильник: давай, мол, поторопись. Открыв, я обнаружил, что продовольственные трофеи с «Челси» уже немного пованивают, но для носителя годятся. Под строгим взглядом ворона я наломал в стеклянную гостиничную тарелку крабовых палочек, туда же бросил половинку яблока и треть банана. В гостиничный стакан положил ложку варенья и залил водой из-под крана. Корвус подождал, не будет ли ему чего еще, и, не дождавшись, стал питаться.

Ну хорошо, сказал себе я, для носителя пища есть, а для нас с Фишером? Кусочек колбасы и пара ломтиков сыра из запасов Акима съедобны, но их не хватит даже для легкого перекуса. И, главное, что потом? Наши финансовые перспективы выглядели туманно. В кармане у меня лежала одинокая лиловая пятисотка – и других не предвиделось. Почти все тайные заначки Вилли Максовича на вокзалах мы, похоже, исчерпали, а мою идею заглянуть в ФИАП и получить причитающийся мне аванс старик отверг еще вчера. И все-таки…

Я воровато посмотрел на Фишера. Может, я смог бы сгонять на службу, пока он спит? За полтора часа управлюсь, он и не заметит. То есть нет, конечно, потом заметит и даже будет ругаться, как только он умеет. Но когда я явлюсь с деньгами и продуктами, его ворчание будет формальным: ведь победителей не судят. Аппетит у Вилли Максовича не хуже, чем у Корвуса, и большой кулек с горячими пирожками наверняка растопит лед в сердце старого разведчика.

К тому же, подумал я, прямого запрета идти на службу не было, а была только рекомендация. Могу я ею не воспользоваться – ну, скажем, по забывчивости? Это же не приказ, верно? Тем более что я как раз хотел отправить эсэмэску Лине – узнать состояние наших отношений. Помнится, Фишер сам в целях безопасности запретил пользоваться гостиничной пневмопочтой. А значит, мой выход на улицу неизбежен. И если уж я все равно выйду и пройду пару кварталов до будки «Би-Лайма», почему бы потом не сесть в метро и не проехать пару остановок?

Так, уговаривая себя, я тихо вышел из номера и скоро уже заходил в черно-желтую будку на Зацепском Валу. «Простое или с аттачментом? Ответ будете оплачивать?» – Сиделец принял у меня пятисотрублевую купюру. Я сказал: «Простое. Буду» – и получил вместе со сдачей этикетку и бланк. Шариковой ручкой, привязанной к стойке, я вывел на этикетке адрес и индекс Лины, а на бланке написал текст. После чего свернул бумагу вдвое и отдал сидельцу. Тот отработанным жестом скатал бланк в рулончик, сунул в контейнер, этикетку шлепнул сверху и отправил серебристую капсулу в путь – на главный сортировочный пункт.

Чмок! Я читал, что среди первых трех причин, из-за которых люди отказываются заводить дома пневмопочту, второе место занимает характерный звук, с каким труба глотает и выплевывает эсэмэски. Хотя меня, например, чмоканье пневматики не злит. Если бы мой микрорайон не оказался в зоне дефектного покрытия, я бы, как Лина, подключился к сети. А так во время ссор мне приходится выяснять ее настроение по телеграфу. Или – как сейчас – с помощью уличной будки. В моей эсэмэске было всего пять слов, включая предлог: «Дорогая, мы еще в ссоре?»

Чмок! И двух минут не прошло, а капсула уже вернулась. Дурной знак. Сиделец отщелкнул крышку мини-контейнера и показал мне содержимое. Пусто. Ответ красноречивый – я пока не восстановлен в правах, и до завтра нет смысла повторять попытку. Похоже, Лина в этот раз как-то особенно сурова. Вроде бы и времени прошло уже достаточно, и провинился я не сильнее обычного – то есть вообще никак. Вдруг скворушки Карл с Фридрихом, отправленные к ней в гости, накосячили, а отдуваться мне? Или, может, у Лины неприятности по службе? В такие дни на меня ложится ответственность за все несовершенства мира, включая моду и погоду…

Будь у меня больше времени, я мог бы и подольше размышлять о сложностях отношений с Линой. Но будка «Би-Лайма» была рядом со входом в метро, а поездка до «Октябрьской» заняла всего пятнадцать минут. Еще десять я потратил, чтобы дойти от метро до работы, а затем мои раздумья о личной жизни выветрились из головы. Вернее, их вытеснили совсем другие мысли…

Нет, сам по себе мой расчет был безупречен. ФИАП расположилась в светло-зеленом трехэтажном здании на пересечении улиц Житной и Мытной. В этом бывшем купеческом особняке Трофима Морозова имелось три входа. Один главный – с массивной деревянной дверью, турникетом, бюро пропусков и уходящей ввысь красной ковровой дорожкой. Другой – прозаический, служебный, с вытертым линолеумом на полу и дежурным охранником Витей, знающим всех штатных работников в лицо. Третий – пожарный, который, собственно, был не входом, а выходом. Но поскольку через него курящие сотрудники проскальзывали с сигаретами во двор, в течение рабочего дня железная дверь обычно не запиралась. Через нее-то я и вошел. И отправился не в кассу, которая все равно была уже закрыта, а спустился вниз, в котельную.

По графику, сегодня дежурили Эрик и Эдик Бестужевы. Зарплату им выдавали недавно, и деньги у братьев наверняка еще водились. Я рассчитывал стрельнуть у них хотя бы половину суммы, которая мне была положена в качестве аванса, и оставить доверенность для кассира. А назавтра братья возместили бы свои потери. Ничего сложного, дело на пять минут.

Вот только в котельной Бестужевых не было. Вместо них у полуоткрытой печной заслонки сидел на трехногом венском стуле их сменщик Толян-эрудит – двухметровый амбал с толстой затрепанной книгой в руках. Заметив меня, Толян отбросил в угол свой фолиант и вскочил.

– О, Ломов, ты-то мне и нужен! – возбужденно воскликнул он, хватая меня за руку и заглядывая в глаза. – Знаешь, какой курс у монгольского тугрика? Прикинь, за один рубль дают 41 и одну десятую тугрика. Значит, 200 тысяч рублей – 8 миллионов 220 тысяч тугриков, целая гора денег!

Толян-эрудит считался у нас парнем глуповатым, но безвредным. Фамилия его была Водянкин. Он носил, не снимая, зеленый засаленный жилет с сотней мелких кармашков и гордо называл себя Вассерманом – в честь популярного циркового человека-счетчика, который перемножал в уме трехзначные цифры, мог без подготовки назвать столицу любого государства, перечислить все королевские династии и так далее. Со столицами и династиями у Толяна получалось не очень, но с цифрами он дружил и вынашивал идею как-нибудь на этих цифрах разбогатеть.

– Ладно, гора так гора. – Я попытался выдернуть руку. Без толку. – Хотя нафига тебе эти тугрики? И вообще какого черта ты здесь делаешь? Разве сегодня не дежурство Бестужевых?

– Я с ними поменялся, на полную неделю, – с довольной улыбкой идиота объявил Водянкин и потянул меня к выходу из котельной. – Как чувствовал! А тугрики, Ломов, – это вещь! Если, допустим, закупить в Монголии одеял из верблюжьей шерсти по 39 тысяч тугриков за штуку и потом реализовать в России хотя бы по три тысячи рублей, это выходит такой профит…

– Какие одеяла? Свихнулся? – Мы уже поднимались по лестнице, и я, как ни старался, не мог освободиться от цепкого захвата. Толян целеустремленно волок меня вверх, словно здоровый паучина полудохлую мушку. – На какие шиши ты их будешь покупать? Чтобы человек мог заняться бизнесом, ему нужен стартовый капитал… Да отпусти же, псих, куда ты меня тащишь?

Как назло все пролеты главной лестницы были пусты: кроме нас с Водянкиным, никого.

– Да-да-да-да… – пыхтел паучина, преодолевая ступень за ступенью. Мы уже почти добрались до третьего этажа. – Нужен, еще как нужен… Ты, Ломов, умный… и правильно говоришь… Но у меня теперь… стартовый капитал есть. Мой стартовый капитал… это… ты! – Водянкин, втолкнув меня в приемную шефа, бесцеремонно протащил мимо секретарши к двери кабинета и мною же ее открыл. – Вот, Лев Львович!.. Разыскиваемый… Ломов… уфф… доставлен!

Директор ФИАП сидел за столом в кожаном кресле между двумя портретами. Слева от его головы матово блестела плешь президента Пронина, справа серебрился парадный парик князя-кесаря Ромодановского, прапрапрадеда хозяина кабинета. Шеф недовольно взглянул на меня.

– Отпусти его руку, – велел он Водянкину. – И позови сюда Иохвидсона. А потом свободен.

Толян-эрудит избавил меня от своего железного захвата, попятился и послушно исчез за дверью. Но уже через секунду вновь ее приоткрыл и, просунув голову обратно, спросил:

– Я насчет вознаграждения за поимку… ну это… то есть… когда уже можно получить?

– Позже, Водянкин, позже, – вяло отмахнулся Лев Львович. – Мы же не на пиратской шхуне, а в госучреждении. Проведем через бухгалтерию договором дарения, заплатишь налог с физлица, НДС, сделаешь отчисления в пенсионный фонд и в фонд медстрахования… Что останется, то твое… Ясно? Теперь закрой дверь с той стороны и ступай наконец за Давидом Марковичем.

Когда шеф убедился, что голова Толяна исчезла, а дверь кабинета плотно закрыта, он пододвинул свое кресло поближе к столу и спросил у меня скорбным голосом:

– Ну и зачем ты, спрашивается, сюда приперся? Неужто не знал, что тебя будут искать?

– Догадывался, – чистосердечно признал я. – Но слегка поиздержался. Надеялся на аванс.

– Иннокентий, ты олух царя небесного, – без гнева, даже с некоторым сочувствием обругал меня Лев Львович. – Поиздержался! Лучше бы ты ларек ограбил, тупица! Господи, я так надеялся, что у тебя хватит мозгов затаиться. Как только пришла первая телеграмма, я сразу же подделал твою подпись и оформил задним числом отпуск без содержания, а им потом сказал, что, скорее всего, тебя не будет на службе еще недели три… И тут ты являешься собственной персоной, и ведь не просто являешься, а даешь себя поймать. Осел. Баклан. Телепень.

– Кому это «им»? – переспросил я, хотя заранее знал ответ.

– Им, – повторил Лев Львович и поджал губы, что означало высшую степень начальственного неудовольствия. – Очень неприятным на вид молодым людям с очень высоким покровителем там, – он показал глазами на потолок. – Настолько высоким, что даже я, генерал-майор, руководитель федерального ведомства, не мог с порога послать этих наглых мудаков на хер…

Он выдвинул верхний ящик стола и достал оттуда небольшой красный цилиндрик – пучок плотно скрученных купюр, туго перетянутых аптечной резинкой.

– Знаешь, о каком вознаграждении толкует дурачок Водянкин? – спросил шеф. – Вот об этом. Гости заранее принесли. За тебя дают 200 тысяч. Приличная сумма для таких, как Водянкин, но вообще-то она оскорбительно мала. Мои лучшие работники не должны стоить так дешево…

Самое забавное, подумал я, глядя на красный цилиндрик, что деньги наверняка из партии кэша, которую Федя Утрохин забрал из банка Костанжогло в тот самый день, когда я познакомился с Фишером. Олигарх уже успел заложить босса и покаяться, а его бабло еще работает против нас.

– Короче говоря, извини, Иннокентий, – Лев Львович поднялся из-за стола, – но у меня нет иного выхода. Мне придется отправить телеграмму о твоем задержании, а пока за тобой едут, я вынужден просить нашего завскладом конфиската… – В дверь кабинета постучали. – …а вот, кстати, и он… да-да, Давид Маркович, входите. Видите, кто здесь у нас? Узнаете нарушителя?

– Ох, беда какая! Ох беда! – запричитал Дезик. – Такое натворить! Такое!.. А кстати, Лев Львович, вам не сказали подробнее, чего наш сорванец натворил? Я только слышал, будто он присвоил какой-то редкий экземпляр носителя, и это почему-то кошмарное преступление…

– Я знаю ровно столько же, сколько и вы, сколько и все сотрудники ФИАП, – с раздражением ответил шеф. Он вышел из-за стола, развернул меня лицом к двери, хлопнул по спине и легким тычком отправил прямо в объятья Иохвидсона. – Однако это не наша забота. Мы с вами сделаем то, что у нас просят. Пожалуйста, Давид Маркович, заприте его в мешке у себя на складе.

Умом я понимал, что вляпался всерьез. И одновременно никак не мог в это поверить. Это была моя контора. Это были люди, которых я давно знал. Казалось, вокруг меня разыгрывается любительский спектакль, участники которого фальшиво произносят чужие дурацкие реплики.

– И не упустите его, он очень шустрый… – услышал я сзади голос актера, играющего шефа.

Актер, играющий Дезика, ухватил меня за локоть и ответил бодрым жестяным голосом:

– Будьте уверены, старый Иохвидсон сегодня в прекрасной форме и крепок как никогда.

Еще миг-другой – и меня бы накрыл с головой липкий кошмар, но тут спектакль кончился. Занавес упал. Софиты погасли. И уже по пути из приемной шефа в коридор, где бдительно околачивался Водянкин, завскладом конфиската перестал, наконец, быть актером любительской труппы. Он превратился обратно в нормального живого Дезика, который шепнул мне на ухо:

– Кеша, ничего не бойся. Сейчас у меня вдруг будет сердечный приступ. Я отвлеку этого шлимазла, а ты – бегом по главной лестнице и через служебный выход… И, умоляю, будь хорошим мальчиком и больше не попадайся. Даешь мне слово чести?

– Даю, – прошептал я в ответ и рванул по коридору.

До меня донеслись заполошные крики Толяна: «Уходит же, черт! Уходит!» и душераздирающие вопли Иохвидсона: «Сердце! Умираю! Помогите!». Краем глаза я еще успел заметить, как Дезик прицельно падает на эрудита, обвивая его руками и начисто лишая маневренности.

Мгновением позже я оказался на лестнице, которая больше не была пуста. На площадке между третьим и вторым этажами, возле кофейного автомата, кучковалась знакомая четверка: Белкин, Новожилов, Невский и Карасев. Случайно они там появились? Их вовремя позвали? Понятия не имею. При моем приближении все четверо щелкнули каблуками, вместе выкрикнули «Банзай!», а затем мгновенно расступились, освобождая мне проход. Думаю, за моей спиной они вновь сомкнули ряды, потому что когда я был на уровне первого этажа и несся к служебному выходу, то отчетливо расслышал, как наверху возмущенно кудахчет Водянкин: «Пустите меня, козлы!» И я даже на пару секунд притормозил, чтобы насладиться дружным хором моих дружков-кроссвордистов: «Пять по горизонтали! Первая “м”! Вторая “у”! Последняя “к”! У-га-ды-вай!..»

Я свернул налево, к служебному входу и сбавил скорость. Бегун в помещении подозрителен, достаточно делового шага. Я просто очень спешу, граждане, у меня важное поручение.

До двери на волю – еще метров десять. Пять. Три. Охранник Витя, увидев меня, деликатно закрылся газетой. Золотой парень. А ведь мы с ним почти не знакомы – так, здороваемся по утрам… Осталось всего полметра – и я на улице. Дверь. Ручка двери. Свобода! Сво…

Меня резко схватили в охапку и потащили за угол дома. Отбиваясь, я засучил ногами и руками и секунды две или три пребывал в тихом ужасе, что все пропало и я в плену, а потом увидел рукав знакомого кожаного плаща, перестал брыкаться и с облегчением пискнул: «Отпустите же, я сам! Сам!» Через ворота, выходящие на Житную, мы с Фишером вбежали во двор. Годами я ходил мимо этих ворот, не подозревая, что там дальше есть незаметный сквозной проход.

– Ожидается погоня? – коротко спросил старик.

– Не думаю, хотя… Возможно, один человек. – Я решил, что Толян, одержимый мечтой о призовых тугриках, непредсказуем. Крыша у человека одна, но сносит ее у всех по-разному.

– Крупный или мелкий? Умный или дурак?

– Крупный и дурак. Но, по-моему, считает себя хитрым.

– Тогда помогай. В темпе!

Вилли Максович раскидал во дворе какие-то ящики и нашел люк городской канализации – позеленевший, вросший в землю. Вдвоем мы сдвинули крышку подальше, после чего старик критически оглядел мой пиджак и пробурчал: «Сойдет». Он решительно оторвал с мясом пуговицу от обшлага, бросил ее у открытого люка, а затем мы помчались по двору дальше.

– Умника не обмануть, потому что сквозной проход для бегства очевиднее, – на ходу объяснил мне Фишер. – Но дурак не ищет легких путей и от других ждет того же. Он увидит пуговицу, возомнит себя сыщиком, сунется в люк и застрянет надолго. И даже если протиснется вниз и проползет по коллектору, то будет двигаться в противоположную сторону… А нам сюда!

Мы очутились в Казанском переулке, обогнули французское посольство, прошли еще шагов триста, свернули направо и уперлись в киоск «Роспечати». Из-за стеклянного окошечка виднелся мятый тетрадный листок со словами: «Закрыто. Киоскер В. Н. Кругликов отдыхает».

– Он по правде отдыхает? – подозрительно спросил я, наблюдая, как Фишер возится с замком.

– Ты хочешь знать, не отдыхает ли киоскер на больничной койке и не я ли его туда отправил? – Вилли Максович погрозил пальцем и открыл дверь, пропуская меня внутрь. – По-твоему, я кто? Громила? Нет, деточка, я его не трогал. Я просто чуть-чуть знаком с ним и его расписанием. Вадим Никитич кое в чем похож на меня: он тоже любит все планировать. С сегодняшнего утра у Кругликова плановый запой, подменят его послезавтра, а в промежутке киоск… что? Правильно, пустует. Убежище что надо. Ни нас, ни нашего барахла снаружи не видно. Сейчас я запру дверь изнутри и поговорим – к примеру, о твоей самоволке.

– То есть как барахла? – удивился я. Лишь сейчас я заметил в углу полутемного киоска мой рюкзак, из которого выглядывал краешек клетки Корвуса, и чемодан Фишера. – А гостиница?

– Мы выписались, – объяснил Вилли Максович. Он уступил мне табурет киоскера, а сам оседлал пачку газет. – Благодари носителя. Этот мелкий засранец разорался и разбудил меня вскоре после того, как ты слинял. И, надо сказать, вовремя: в коридоре я разговорился с прекрасной Татьяной, дочерью хозяйки. Оказывается, еще днем забегал один из пионерчиков и все вынюхивал про постояльцев. Татьяна его отшила, но я понял, что дело плохо и пора валить.

– Значит, мы теперь бродяжничаем? – огорчился я и заерзал на скрипучем табурете. Какая-то неровность, вроде сучка или шляпки крупного гвоздя, упиралась мне в зад, мешая сидеть.

В детстве я любил комикс про Бременских музыкантов, но когда вырос, скучный городской комфорт стал мне нравиться гораздо больше, чем полевая романтика странствующих лабухов – без душа, газовой плиты и холодильника, с котелками на кострах и ночевками в стогах.

– Терпи, агент, резидентом станешь, – ухмыльнулся Фишер. – Лучший в мире шпион, Томас Эдвард Лоуренс, он же Лоуренс Аравийский, добился выдающихся успехов, путешествуя с бедуинами по пустыне. А в пустыне, деточка, жара и змеи и никакой сантехники… Не тушуйся, все наладится. Сегодня нам все равно ехать к Сверчкову в Улитино. Одинцовский район мне как родной, есть куда бросить кости усталому путнику… Но ты, деточка, я смотрю, старательно направляешь беседу в другое русло. Не выйдет. Давай кайся. Когда ты улизнул, я мигом просек, куда тебя сдуру понесло. Что, дедушка Вилли был прав? Тебя повязали, а ты сбежал? Твоим сослуживцам очень посчастливилось. Я уже собрался брать ФИАП штурмом и выручать тебя силой… Короче, как командир я объявляю тебе строгое дисциплинарное взыскание.

– Вы были правы… но не совсем, – ответил я. И поведал о своих приключениях, не упуская ничего: от засады в котельной и до финального пробега мимо тактичного охранника Вити.

Старик внимательно выслушал мою коротенькую историю и нехотя пробурчал:

– Мир полон сюрпризов. Даже среди госслужащих приличные люди еще встречаются. Из всего вашего коллектива реальной сволочью оказался один чокнутый истопник. Недурно, совсем недурно. Хотя, конечно, твой патрон… как его там, Ромодановский?.. тоже повел себя как трус и капитулянт. Если бы не ваш Давид Маркович, еще неизвестно, как бы все обернулось.

– Иохвидсон – обалденный, без вопросов, – подтвердил я. – Но мне теперь кажется, что и шеф придуривался с ним заодно. Они вместе работают в ФИАП лет, наверное, пятнадцать и уж наверняка научились понимать друг друга с полуслова. Думаю, шеф заранее знал, что Дезик поможет мне сбежать, а Дезик знал, что шеф знает. Спектакль они разыграли для отмазки.

– И почему же ты так решил? – с иронией спросил Фишер.

– А вот почему! – К этому моменту я уже понял, что мешало нормально сидеть на табурете. Интересно, когда Лев Львович успел проделать этот фокус? Когда подтолкнул меня к Дезику?

Я привстал, вытащил из заднего кармана джинсов и вручил Фишеру рулончик плотно скрученных купюр, перетянутых аптечной резинкой.

– Двести призовых тысяч, которые пионеры дали за меня. Шеф намекнул, правда, что стою я дороже. Но нам сейчас пригодятся и эти двести. Все-таки я сходил на службу не зря.

Вилли Максович, надо признать, был справедливым командиром.

– Хм. – Он пожевал губами. – Действительно. Стало быть, и твой начальник – человек. Беру слова о нем обратно. Наш инструктор, Тихоныч, тоже был такой. В мелочах зверь зверем, но когда Мишаня Крамер, еще зеленый, приземлился на сосну и сильно поломался, Тихоныч пер его на себе семь километров по лесу – это с его-то грыжей… Короче, строгое дисциплинарное взыскание я отменяю. Хватит с тебя замечания за нарушение субординации. И одновременно выражаю благодарность за взятие ценного трофея. Я-то уже прикидывал, кого брать на абордаж, чтобы выехать за МКАД, но раз мы при деньгах, задача упрощается. Посиди-ка тут, в киоске, а я организую попутный транспорт до Улитина. С такими бабками мы поедем как короли…

Пока Фишер отсутствовал, я со скуки разглядывал в киоске картинки. Торговля прессой у Кругликова шла, как видно, не слишком бойко, и повсюду лежали кипы нераспроданных газет и журналов за последнюю неделю. Я редко обращаю внимание на глянец, но тут деваться было некуда. На обложках таблоидов преобладали портреты. Лидировал, понятно, президент Пронин: анфас, в профиль, в водолазном скафандре, в летном шлеме, на фоне аэропланов, цеппелинов, восходов и закатов. Я знал, что в Кремле работает большая команда художников-«пронистов», которая сопровождает президента повсюду. Потом их литографии официально утверждаются и рассылаются по СМИ, и за каждую картинку авторам через наше агентство капают проценты.

Второе место по количеству обложек обычно занимал – с большим отрывом от Пронина – премьер Михеев со всякими техническими прибамбасами в руках. Однако теперь его здорово потеснил наш новый друг – президент Польши Дудоня. Наверное, к его администрации тоже была приписана группа профессиональных «дудонистов», но, скорее всего, куда меньшая по численности, чем у нас. Поэтому на всех литографиях польский лидер выглядел одинаково: сверху – конфедератка, снизу – пиджак полувоенного покроя, а между ними – волевое лицо-циферблат с жесткими стрелками усов, которые всегда показывали без двадцати четыре.

Прочие персонажи встречались куда реже. Сверчков, например, мне не попался ни разу. Рыбин – всего однажды, на обложке «Воскресного вечера», в окружении матрешек и балалаек. Мэр Масянин для художника журнала «Точка зрения» гордо позировал в строительной каске на фоне парового бульдозера. На первой полосе «Военного ревю» министр обороны Олгой Жавдетович Хорхой высовывался из люка танка «Амрита» и отважно вглядывался в даль. Еженедельники «Время покажет» и «Место встречи» развлекали читателя идейно выдержанными политическими карикатурами: украинский президент Олесь Кривенко изображался тут в виде нищего, который побирается на ступеньках американского Конгресса, а английская премьерша Блинда Мейс – в виде сказочной Алисы, задумчиво кусающей шляпку мухомора цвета британского флага. Из соотечественников карикатуры удостоился только Андрей Наждачный на обложке «Жизненовостей». Голову оппозиционера художник приставил к телу разноцветного попугая лори, а сбоку подрисовал облачко с надписью заглавными буквами без знаков препинания: «ЛОЖЬ КЛЕВЕТА БЛЕФ ЧЕРНУХА». Я вспомнил, как полицаи Эдуардыч и Валера вчера безуспешно ловили австралийского какаду, и мысленно хихикнул…

– Иннокентий! С вещами на выход! – Дверь киоска приоткрылась, и снаружи просунулась рука Фишера. – Давай сюда чемодан, сам бери свой рюкзак и передислоцируйся в направлении норд-норд-вест. Проще говоря, держи курс на белую «газель». Вон, выгляни наружу. Видишь ее?

И я увидел. На брезентовом борту припаркованной неподалеку грузовой «газели» крупными буквами было выведено «Мягкая мебель. Доставка от производителя» и нарисован диван.

– Фабрика обслуживает ближнее Подмосковье, – объяснил мне Фишер. – Склад у них в двух кварталах отсюда. Я нашел фургон, который идет в Одинцово, и за небольшую мзду попросил для нас сделать небольшой крюк. Пустяки, дело житейское. Дуй к машине, а я запру киоск.

Я добрался до фургона, влез в кузов и обнаружил внутри такой же, как на картинке, огромный кожаный диван, обернутый в полиэтилен. Поверх него был наброшен клетчатый плед.

– Устроился? На вот сухой паек, похрусти. – В кузов заглянул Вилли Максович и протянул мне большой пакет чипсов. На голове Фишера теперь красовалась бейсболка с логотипом мебельной фабрики. – Я в кабину, там и посплю. Тебе тоже советую, дорога длинная. Попрошу водителя, чтобы он разбудил тебя за сотню метров до въезда в Улитино, где мы и встретимся. Сам я сойду раньше: надо кое-что проверить, а заодно укрыть вещи в надежном месте. Не попремся же мы в логово Сверчкова с вороном… Подай-ка мне сидор. – Старик взял мой рюкзак и перекинул через плечо. В клетке сердито завозился Корвус. Ему не нравилось путешествовать взаперти.

Машина тронулась. Спать мне поначалу не очень-то хотелось, однако диван, плед и легкая дорожная тряска сделали свое дело. Пока я хрустел, я бодрствовал, но едва покончил с чипсами, меня почти сразу же сморило. Таким образом весь долгий путь до Улитина уложился в два приключенческих сна, плавно переходящих один в другой. В первом мы с Фишером – оба в пробковых шлемах – прорубались сквозь первобытные джунгли, а во втором всё те же мы, но уже одетые бедуинами, вдвоем ехали по пустыне на верблюдах в поисках какого-то чудо-дерева с купюрами вместо листьев. И когда цель была близка, с неба раздался стук и я проснулся.

Фургон не двигался, а стучал водитель: пора, мол, выходить. Зевая, я выбрался и, когда «газель» умчалась, отошел к обочине, чтобы осмотреться по сторонам. В книжках я пропускаю описания природы, потому что они почти везде одинаковые. Если это поле, то ветер задумчиво шевелит тяжелые налитые колосья. Если река, то в воде, прозрачной до самого дна, весело проносится рыбья мелочь. Ну а если вокруг лес, то среди деревьев тоненько звенит комарье, а на клейких листочках блестят капли росы. Примерно так здесь и было. Окружающий лес с его листочками ничем не отличался от любого другого – хотя бы и в Бужарове. Реку я не видел, но, судя по плеску воды, текла она совсем рядом. Чего вблизи точно не было, так это полей с пшеницей: в окрестностях дачного поселка колосья, литые или нет, нафиг никому не нужны…

– Вот и я, деточка. Заждался?

Вилли Максович сменил черный плащ на синий джинсовый костюм. В руках старик держал большую корзину цветов – слишком ярких, чтобы быть настоящими.

– Корзину нести тебе, – сказал он. – Запомни, через КПП проходим в таком порядке: я налегке и следом ты с цветами. Они пластмассовые, но я их спрыснул духами, смотри не чихни.

– Зачем нам цветы? – Я принял корзину. Издали она пахла терпимо, но вблизи почти воняла. Примерно таким же был запах липовой «Шанели», которую я чуть не подарил Лине.

– Возлагать, конечно, – ответил Фишер. – Такая наша легенда. Пропуска у нас есть, но на входе спросят, куда и зачем мы направляемся, а мы не собираемся признаваться. Наша цель – пройти в поселок. Через час охрана сменится, и никто не станет проверять, почему мы возлагаем так долго. Ты, главное, помалкивай и делай серьезное лицо. Объяснением займусь я… Пошли!

Даже если бы Вилли Максович и не просил меня молчать, я бы все равно ненадолго онемел от неожиданности, когда на вопрос охранника: «Откуда? К кому?», старик степенно ответил: «Из областной библиотеки. К могиле братьев Гримм». Звучало это как обмен паролями, поскольку охранник, услышав необычный ответ, больше ни о чем не спрашивал и сразу же нас пропустил.

Я вытерпел пять минут, но когда ворота остались позади, дернул Фишера за рукав джинсовки:

– Вы имели в виду тех самых братьев? Сказочников, Якоба и Вильгельма? А я думал, они похоронены у себя на родине, в Германии.

– Иннокентий, все немного сложнее. – Старик взял у меня корзину и понес ее сам. – Лет двадцать назад, когда здесь еще не было элитного поселка, а была просто деревня Улитино с вкраплением нескольких дач, одна из них принадлежала депутату… я забыл фамилию, но она и не важна. Тем более он потом все равно утонул в Жуковке вместе с «мерседесом». Не смотри, что река с виду небольшая, глубина у нее восемь метров, а это почти трехэтажный дом…

– И при чем тут братья Гримм? – Я семенил за Фишером, не позволяя ему сойти с темы.

– Депутат однажды съездил в Европу, хотел прикупить для храма в Одинцове каких-нибудь святых костей – у нас тогда только-только пошла мода на мощи. Святых по доступной цене не нашел, зато приобрел на аукционе в Шенеберге сундучок – по местной легенде в нем и были настоящие останки знаменитых братьев. А на тамошнем кладбище Святого Матфея будто бы похоронены другие Гриммы, однофамильцы. Уж не знаю, сказали депутату правду или надули, но теперь у сказочников технически две могилы – одновременно в Шенеберге и в Улитине, куда он привез сундучок. И здесь могилу для братьев обустроили намного солиднее. Сейчас свернем на главную аллею, сам увидишь… Гляди! Скульптор Клыков делал памятник.

Огромные улитинские Якоб и Вильгельм почти ничем не отличались от Кирилла и Мефодия на Славянской площади в Москве – только вместо креста братья обнимали за талию девушку с толстой косой. Из-за огромной длины этой косы, издали похожей на сонную змею, я догадался, что скульптор Клыков, наверное, имел в виду Рапунцель – героиню одной из сказок…

– Помню день, когда памятник устанавливали. Вот тут, левее брата Якоба, – Фишер показал рукой, – трибуну сколотили, с гирляндами. А тут, правее брата Вильгельма, играл духовой оркестр. Еще был фейерверк, выступали Кио с Никулиным, а от мировой общественности была дивная тетушка, почти мне ровесница, – то ли из Норвегии, то ли из Финляндии, она еще писала смешные книги про карликовых бегемотов… Сейчас-то из Европы к нам уже почти не ездят. – Вилли Максович ностальгически вздохнул. – Наверное, кроме меня, очевидцев здесь не осталось. Деревенские перемерли или разъехались. Никто меня не узнает, и хорошо. А ведь в прошлом веке, когда я служил монтером на выезде, электричество в Одинцовском районе было моей заботой… Ты заметил лампочки подсветки над головами братьев? Сколько лет прошло, а на вид целехоньки. Эту иллюминацию, Иннокентий, монтировал лично я. Не знаю, включают ли ее теперь по будням. Как пойдем обратно, уже стемнеет. Вот и увидим, светятся или нет…

Тут Фишер посмотрел на часы и сразу нахмурился:

– Однако! Прав поэт, никогда не возвращайся в прежние места. Из-за воспоминаний я недопустимо размяк, ты меня не остановил, и мы выбились из графика. А в Москве рабочий день уже закончился. Скоро сюда понаедут из города, будет полно свидетелей. Поэтому поспешим. Сто метров по дороге, потом налево и направо. Дом номер один – в начале аллеи…

Не знаю, сколько всего резиденций у Владлена Сверчкова, но эта, в Улитине, выглядела аскетично: всего два этажа плюс мансарда. Вокруг дома, за полуметровым деревянным штакетником, зеленел палисадник. Казалось, здесь обитает не крупная федеральная акула, а муниципальная плотва, вроде начальника райотдела полиции или даже инспектора по налогам.

– Что-то скромненько, – удивился я. – Дома, которые в центре, смотрятся гораздо круче.

Мы разглядывали здание, скрываясь за толстыми стволами окрестных дубов. Фишер не хотел, чтобы у хозяина был шанс увидеть нас раньше времени через окно.

– Те, что в центре, это новострои, – снисходительно объяснил Вилли Максович. – Не ведись на туфту, деточка. Форса много, а фундаменты хлипкие и стены в один кирпич. А номер первый – из прошлой жизни, тогда строили надежней. Раньше тут жил, по-моему, племянник валютчика Рокотова, а после него теща замначальника Октябрьской железной дороги – я ей новую проводку в подвале делал. Этот Сверчков очень неглуп, раз не стал здесь ничего переделывать. Да и место козырное, самое лучшее в поселке. С трех сторон шумит дубрава, с четвертой – река. Можно из окна нырять в Жуковку. Правда, пока не советую, вода сегодня холодна для купания, уж поверь мне на слово… Однако мы с тобой опять точим лясы, а пора бы уже за работу.

Фишер сложил ладони биноклем и еще раз внимательно оглядел коттедж.

– Слабое место – левый фланг, – сообщил он. – Куст шиповника разросся и почти полностью закрывает второе от угла окно первого этажа. А напротив второго окна этажом выше – ветви дуба, и там сплошная листва. По всей вертикали образуется мертвая зона, наша задача – в нее вписаться. Я иду первым, ты строго за мной и не вздумай заниматься самодеятельностью.

Две минуты спустя Фишер уже стоял, спиной прижавшись к двери, а я подавал ему на вытянутых руках всю ту же цветочную корзину. Только теперь она была обвязана черной муаровой лентой и превратилась в подобие траурного венка. «Внезапный визит служащего похоронного бюро деморализует любого, – заранее объяснил мне старик. – Я звоню, говорю про венок, Сверчков пугается, и мы берем его врасплох. Срабатывает на 99 процентов».

Победил, однако, тот самый единственный процент. На звонок в доме не отреагировали вообще. И сколько бы потом мы ни трезвонили, ни стучали в дверь, ни барабанили в стекла, уже не таясь, никто не открыл. Едва ли Сверчков прятался от нас. За окнами было темно. Не мелькали тени, не колыхнулась ни одна занавеска. Из-за дверей не донеслось ни шорохов, ни скрипа половиц. Дом номер один был попросту безлюден. Пуст, как ореховая скорлупа.

Увертливый советник президента отбыл на сафари раньше срока, подумал я. Мы опоздали с визитом. И что теперь будет? Я вопросительно взглянул на Фишера. Фишер был безмятежен.

– Спокойно, Иннокентий, – сказал он. – Ты же знаешь: резервный план у нас есть всегда.

Глава двадцатая. Поиски наугад

Из наружного кармана Вилли Максович достал две пары тонких резиновых перчаток. Надел свою пару, убедился, что и я надел свою, а потом спросил:

– В чем главное преимущество шпиона? – И, не дожидаясь моего ответа, объяснил: – В том, что он не капризен. Он использует те возможности, которые ему предоставлены. Хозяин на месте? Отлично, с ним можно поболтать. Хозяин свалил? Тоже неплохо – устроим шмон. У Сверчкова в резиденции наверняка найдется что-нибудь полезное для нас, надо лишь поискать и не наследить. А если некому пригласить нас в дом, пригласим себя сами. Добрые намерения плюс качественная отмычка – надежный залог всякого гостеприимства…

Отмычка, впрочем, не пригодилась. Когда мы по очереди исследовали двустворчатые окна, одно из них оказалось закрыто не до упора: сбоку обнаружился большой зазор.

– Вот они, кремлевские мечтатели, – усмехнулся Фищер. – Сгорают на ерунде. Это же импортные окна, нежные в обращении. За ними следить надо, а не клювом щелкать.

Лезвием складного ножа Вилли Максович стал осторожно расширять найденную щель.

– Я тебе про товарища Шепилова не рассказывал? – спросил меня он. – Тоже пострадал от своей рассеянности. Шел в комнату, попал в другую. А там заседала антипартийная группа. Ну и выгнали бедолагу из ЦК. А не ошибся бы дверью, был бы в шоколаде … Вуаля! Путь свободен.

Старик подцепил раму пальцами и потянул на себя. Створка раскрылась, как раковина. Фишер отодвинул штору, забросил в комнату цветочную корзинку, а следом запрыгнул сам. Из окна он протянул руку и, когда я за нее ухватился, выдернул меня с улицы, словно репку. Только дедке Вилли не понадобилась помощь ни жучки, ни курочки Рябы, ни даже златовласки Рапунцель.

Я залетел в комнату, оказавшуюся гостиной, и приземлился между длинным роялем, одетым в серый чехол, и высоким креслом, смахивающим на трон из комиксов про войну Стерхов и Клонистеров. Фишер закрыл окно, задернул штору, окинул взглядом гостиную, всю забитую красивыми вещами, поцокал языком, глядя на картины и статуэтки, и сказал с неудовольствием:

– Эстет!

– Что-что? – не понял я.

– Эстет, говорю, наш Сверчков. Ну то есть любитель всякого антиквариата и прочей хурды-мурды. Здесь такой хламовник, что нам с тобой и недели не хватит все пересмотреть. Поэтому действуем по сокращенной программе. Ты берешь комнаты на первом этаже, я – на втором. Ванная и санузел – твои, мансарда, подвал и гараж – мои. Кухню и кладовки потом осмотрим вместе. Прежде всего обращай внимание на пыль, как я тебя учил. Там, где она не потревожена, тебе тоже делать нечего, а места, где она вытерта или есть свежие следы, изучай.

Вилли Максович извлек из заднего кармана джинсов два свернутых клеенчатых пакета, непрозрачных и на вид довольно прочных, а из наружного кармана куртки – два фонарика, похожих на толстые укороченные карандаши. Один пакет и один фонарик предназначались мне.

– Вот и сгодились, – сказал Фишер. – Не зря я их припас. Батареек хватит надолго, но пока не стемнеет, не включай. На аллее мы крайние, то есть случайно мимо дома никто не пройдет. Занавески тоже в плюс. Но все-таки нам лучше побыть невидимками. Старайся не шуметь, ничего не разбей и не увлекайся раритетами – они уж точно к пионерчикам нас не приведут. Вообрази себя эстетом и ищи то, что необычно, перпендикулярно этому, что не вписывается в ряд, а выпадает из него. Проверь подоконники – на них что-нибудь по забывчивости оставляют. Проверь корзины для мусора, особенно в кабинете. Проверь телеграфный аппарат и трубу пневмопочты – там могут быть свежие депеши. Увидишь календари или ежедневники – хватай, там могут быть записи. То, что найдешь, складывай в пакет, после разберемся. Действуй!

Вилли Максович вышел из гостиной, а я в ней остался и честно излазил все углы – без результатов. Перешел в соседнюю комнату, каминную, но и там не обнаружил ничего перпендикулярного. Взяв кочергу, я тщательно пошуровал в куче золы – не найдутся ли следы обгоревших бумаг? Однако раскопал я лишь красный кирпич с отбитым краем. На фоне благородно-старой ампирной мебели и коллекционной бронзы, развешанной по углам, моя находка выглядела неуместной, но я вспомнил, что специально нагретые камни в стародавние времена использовались для утепления ложа. Сейчас, конечно, применяются электрогрелки, куда более удобные, но раз уж тут повсюду ретро, каминный кирпич из ряда не выпадает…

В следующей комнате обнаружились стеллажи с книгами. Двое суток назад я, разочарованный библиотекой Абрамовича на дирижабле «Челси», попытался представить, каким должно быть книгохранилище в доме Сверчкова. Хотя с тех пор мое отношение к нему сильно ухудшилось, комната-читальня в доме президентского советника выглядела примерно такой, какой я ее себе навоображал. Отдельный стеллаж до самого потолка занимала русская классика, еще один – переводная литература, а рядом – детективы и фантастика. Корешки были целыми, без царапин и вмятин. Я приставил стремянку к полкам, с трудом вылущил несколько книг из разных мест и вскоре понял, что девственно-нечитанными здесь были не только собрания сочинений Пушкина или Чехова, но и тома из «Черной серии» или «Библиотеки остросюжетной мистики». Комиксов не было вообще, как я и предполагал, но если бы они и были, то вряд ли бы хозяин их листал.

Не думаю, что художественную литературу Сверчков держит у себя дома только для красоты или для солидности. Он наверняка из тех, для кого культура, приобретенная себе в коллекцию, – просто стратегический запас вроде банок тушенки в погребе или прессованных брикетов с кашей на антресолях. Мол, вряд ли он пригодится, но ради успокоения пусть будет под рукой. Вдруг захочется почитать – и пожалуйста. Я знавал людей, которые тратили большие деньги, покупая на лицензионных носителях Баха или Бетховена, а через десяток лет сдавали в скупку постаревших птиц за гроши и заказывали новых. Слушать музыку им было недосуг…

Без особой надежды я переставил стремянку к противоположной стене и вдруг наткнулся на три полки с книгами, которые были читаны хозяином дома – и читаны многократно. Вековые залежи пыли на полках отсутствовали. Корешки были заметно потерты, суперы обветшали, золото тиснений потускнело. Это был не худлит. Если не считать «Государства» Платона и «Государя» Макиавелли в серии «Academia», все прочие издания тут, кажется, были по новейшей истории и посвящены Второй мировой войне. Может, книги подскажут, из-за чего Сверчков нацелил пионеров на Корвуса? Забрать с собой все тома я бы не сумел, поэтому выбрал один, самый толстый и потрепанный. Автором значился некий William Shirer. Его книга «The Rise and Fall of the Third Reich» была на английском, но внутри я увидел несколько закладок и рядом с каждой – какие-то пометки и подчеркивания карандашом.

Находка меня приободрила, и в кабинет, расположенный по соседству, я вступил в победном настроении. Я был уверен, что здесь-то, в сердце дома, отыщется нечто полезное для дела. Но кабинет меня разочаровал: он оказался самым бесперспективным помещением на первом этаже. Большой сейф, вмурованный в стену, был приоткрыт и пуст. В лотке приемника пневмопочты ничего не лежало. С бобины телеграфного аппарата свисала лента с тремя сообщениями – и все три были таким же спамом, какой присылали и на мой адрес.

Я осмотрел стены – ничего необычного. Три раскрашенные литографии в рамках: два пейзажа и поясной портрет брюнета с усиками и в тонких очках, то есть хозяина дома. Затем я проверил подоконники – кроме цветов ничего. Обследовал всю поверхность стола – ни перекидных календарей, ни ежедневников, ни блокнотов с адресами, ни даже пресс-папье с отпечатками свежих чернил. Выдвинул по очереди все ящики – и ни в одном не нашел ничего мало-мальски любопытного, даже припрятанных шоколадных батончиков. Аспидная доска на стене была вытерта. В каретке пишущей машинки ни одного листка не залежалось. Особые надежды я возлагал на две мусорные корзины – и напрасно. В большой, стоящей в углу на видном месте, не было вообще ничего. Из маленькой, под креслом, я извлек два конфетных фантика.

За окнами начало темнеть. Включив фонарик, я направил луч на ковер, расстеленный в кабинете. Чем пушистее ковровое покрытие, тем больше мелких улик оно скрывает. Особенно когда урна рядом, а людям свойственно промахиваться. Так и есть! Мне сразу удалось собрать горсть бумажных клочков. Чтобы ничего не упустить, я лег на пол и, подсвечивая себе фонариком, стал разгребать мягкий ворс. В этой позе меня и застал появившийся Фишер.

– Иннокентий, ты выбрал неудачное место, чтобы учиться ползать по-пластунски, – сказал он. – К твоему сведению, это не только спорт, но и искусство, где вдохновение не менее важно, чем тренировки. Никогда не забуду, как мы впервые переползали через Альпы. Ты не бывал на альпийских лугах? Райское местечко, если не считать коровьих лепешек: их нам встретилось намного больше, чем противопехотных мин, хотя и мин там было предостаточно… Когда будет время, я изложу тебе в подробностях, а пока вставай. Нашел хоть что-нибудь? Выкладывай.

Фишер протянул руку и помог мне встать. Он что-то подкрутил в моем фонарике, превратив одну тонкую и яркую струйку света в дюжину коротких и тусклых. Со своим он проделал ту же манипуляцию. Тени нехотя попрятались по углам, а чернота вокруг нас стала серой. Теперь мы видели лица друг друга, не напрягая глаз. Я рассказал старику про каждую из осмотренных комнат и отдал найденные бумажные клочки вместе с томом «The Rise and Fall of the Third Reich». Обрывки Вилли Максович пересыпал в конверт, а при виде книги Ширера улыбнулся:

– «Взлет и падение Третьего рейха». Как же, как же! Тезка. Мы с ним разминулись. В год, когда шведы прислали его в Германию, корреспондентом, мы с родителями уже переехали в Москву.

– Он что, был шведом?

– Американцем с немецкими корнями, но шведский паспорт помог ему задержаться в Берлине до самого конца войны. Потом этот Ширер стал историком. Он, по-моему, слегка подвирает в мемуарной части книги, чтобы набить себе цену как очевидцу, зато документы приводит убойные. У него был свой источник в рейхсканцелярии, и как только британские «москито» и «веллингтоны» начали всерьез утюжить Берлин, крыса стала под шумок таскать моему тезке архивные копии, в том числе по 39-му году. В СССР, понятно, Ширера запретили намертво, а в свободной России как-то позабыли разрешить… Словом, ты правильно сделал, что захватил эту книгу. Давно пора кое-что освежить в памяти, особенно с учетом Корвуса. – Вилли Максович засунул том в мешок. – А каковы впечатления о доме в целом? Что говорит твоя интуиция?

– Пока молчит, – признался я. – Не видит здесь ничего перпендикулярного. Вот только… – Я задумался, пытаясь словесно выразить то, что меня смущало, пока я переходил из комнаты в комнату. – Не смейтесь, я сам знаю, звучит глупо, но… В этом доме слишком много порядка.

– Та-а-ак, – протянул Вилли Максович. – Интересная мысль. А тебе, значит, хотелось, чтобы у советника президента царил дома творческий бардак? Деточка, он не художник, он чиновник.

– Да нет, я про другое, – сказал я, досадуя на свое косноязычие. Обычно я не думаю над формулировками и все получается само собой. Сейчас же как нарочно куда-то подевались все точные и ясные слова. Пришлось пользоваться кривыми. – Он ведь, этот Сверчков, торопился уехать в отпуск, и времени на сборы у него было немного… Когда, например, опаздываешь на вокзал и срочно собираешь чемодан, вещи из шкафов разлетаются во все стороны, и ты уже не успеваешь разложить обратно по местам те, которые не пригодятся. И на рабочем столе прибраться уж точно некогда. Тут же, смотрите сами, ни хаоса, ни мусора, все в ажуре…

– Может быть, сразу после его отъезда явилась домработница и просто-напросто прибралась в комнатах? – усмехнулся Фишер. – А, деточка? Такая мысль тебе в голову не приходила?

– Приходила, конечно, – кивнул я. – Но у кремлевского чиновника и домработница должна быть на уровне. Она бы не только разложила вещи по шкафам, но и сделала влажную уборку, полила бы цветы на окнах, что ли. А тут ничего такого нет, только подметено… Или вот столешница – пустая. Кто же доверит домработнице разбирать документы, отделять ценное от ненужного?

– Молодец, Иннокентий, – похвалил меня Фишер. – Излагаешь ты по-дилетантски, но мыслишь ясно. Когда наверху я осмотрел спальню, бильярдную и кладовку, я почувствовал примерно то же, что и ты. А потом поднялся в мансарду и вот что нашел на голубятне… – Старик запустил руку в карман и достал скрученный листок бумаги. В полумраке он выглядел как маленький клочок. – Голубеграмма от Гоги. Та самая, которую я перехватывал на его крыше вчера, – «пож» с тремя подчеркиваниями. Ясно теперь, почему Сверчков не пришел на встречу в ресторан «Сойка»: депешу никто даже не снял с почтаря. Тебе это не кажется немного странным?

– Кажется, – согласился я. – Но этому можно найти объяснение. Скажем, он уехал отсюда еще до вчерашнего вечера, и голубь от Костанжогло не застал хозяина дома. Чем не версия?

– Мысль интересная, однако… – Вилли Максович качнул головой. – Нет, не подходит. Ты пока не знаешь одного важного нюанса. Вспомни, почему нам вчера удалось быстро додавить Гогу? Потому что он занервничал еще до нас. Его вчерашняя голубеграмма была уже третьей по счету, которая осталась без внимания босса. Я это только предположил – и не ошибся: сейчас наверху я обнаружил еще двух почтарей Костанжогло с его предыдущими посланиями. Тоже, между прочим, нераспакованными. И их, Иннокентий, он присылал боссу гораздо раньше.

– Значит, Сверчков и вправду решил кинуть Гогу и перестал обращать внимание на его письма. Перешел с ним в режим «игнор», как у нас теперь говорят.

– Еще одна неплохая версия, – хмыкнул старик, – ты сегодня фонтанируешь. Однако и в ней имеется изъян. Получается, что одновременно с Гогой Сверчков решил кинуть еще человек пятнадцать: столько чужих почтарей, не от Костанжогло, я насчитал наверху. И все они с непрочитанными депешами. Что-то у нас не складывается, деточка. Насчет домработницы ты, кстати, прав: нога ее давно уже не ступала на голубятню. А когда ступила моя, едва не увязла в помете. Клетки не чищены уже недели три, воды в автопоилке осталось на донышке, зерна в кормушках с гулькин нос. Чем таким важным занят хозяин, если он забыл о почтарях? Решает судьбы мира? Мне пришлось самому доливать воду птицам и досыпать корм. Ведь без питья и жратвы всякому живому существу неуютно – будь то голубь или человек… О! Хорошо, что вспомнил. – Фишер поднес к глазам циферблат наручных часов. – Мы же еще не осмотрели холодильник! А ведь он для тех, кто проводит шмон, – первейшее подспорье. И знаешь почему?

Ответ был очевиден. Даже обидно, что Вилли Максович экзаменует меня на такой ерунде.

– По этикеткам на скоропортящихся продуктах определяем время, когда они куплены, – четко отрапортовал я. – В детективных комиксах герои всегда обращают внимание на срок хранения. Чем он меньше, тем точнее можно вычислить, когда хозяин был дома в последний раз.

– Ох уж эти комиксы, – вздохнул Фишер. – Им бы только усложнять… Деточка, по этикеткам на скоропортящихся продуктах мы определяем, можно их съесть или уже нет. И если можно, едим. Потому что я, например, очень не люблю работать без ужина. Ступай-ка к холодильнику и проверь, не осталось ли там чего пожрать. Сверчкову, конечно, далеко до размаха Абрамовича, зато у эстета могли залежаться в уголке деликатесы типа фуа-гра, устриц или трюфелей…

Зря Вилли Максович сказал о еде. По дороге в Улитино я приглушил голод чипсами, но теперь он напомнил о себе. Подсвечивая фонариком, я вышел из кабинета и двинулся по коридору, примерно представляя себе, где кухня. Ага, вот, нашел! Холодильник Сверчкова здесь был не просто большим, а огромным: широким, почти как платяной шкаф, и высотой под потолок. По сравнению с ним мой собственный, оставшийся еще от бабушки, выглядел школьным пеналом.

Я приложил ладонь к серебристому боку и ощутил легкую вибрацию. Некоторые снобы перед отъездом в отпуск размораживают и выключают свои холодильники. К счастью, этот работает…

– Ну, деточка! Есть что-нибудь съедобное? – донесся из прихожей нетерпеливый голос Фишера.

Потянув за тугую ручку, я открыл морозильную камеру и уже через секунду захлопнул. Одной этой секунды при свете лампы оказалось достаточно, чтобы чувство голода напрочь покинуло меня, а на освободившееся место вползла тягучая, сосущая, сильная до рези в желудке тошнота.

– Вилли… Максович…

Старик почувствовал по моему голосу что-то неладное, поэтому уже через несколько секунд оказался рядом, отодвинул меня в сторону и сам заглянул в морозилку.

– Эк его оприходовали… – пробурчал он. – Капитально… Иннокентий, ты что-то говорил про кирпич, который нашел в камине. Не мог бы ты вернуться в каминную и проверить…

Но я уже не слушал: ноги сами несли меня по коридору в противоположном направлении. Над унитазом я мигом распрощался со съеденными чипсами, а потом еще долго-предолго полоскал рот и плескал в глаза холодной водой, безнадежно пытаясь смыть из своей памяти только что увиденную картину: человека, целиком утрамбованного в морозильную камеру. Человек был брюнетом. На его затылке зияла большая прореха, до краев заполненная ярко-красным льдом.

Когда пальцы мои стало сводить судорогой от холодной воды, я закрыл кран и старательно вытер носовым платком лицо. Очень хотелось снять перчатки и вымыть руки по-настоящему, но я знал, что нельзя. Медленными шажками я пришел обратно, на свет открытого холодильника.

Спасибо Вилли Максовичу – он пощадил мои чувства. Вытащив тело из морозилки, старик разогнул его и уложил разбитым затылком вниз. Теперь я мог видеть не красную ледяную прореху, а лицо, похожее на черно-белый рисунок в газете «Новый Коммерсант» или цветную литографию на стене кабинета. Бледный лоб. Черные брови. Очки в тонкой оправе. Усики. Треугольный подбородок. Дальше были домашний халат тигровой расцветки и шлепанцы с помпонами.

– Оклемался немного? – спросил Фишер. Он сидел на полу рядом с трупом. – Проблевался? Рассуждать способен? Хорошо. Тогда садись поближе и займемся делом. Для начала обрати внимание вот на эту деталь. – Старик показал мне на левое запястье покойника.

Часы на руке мертвеца явно были недешевой моделью – даже, наверное, подороже тех, которые пресс-секретарь Глиняный заложил в плавучем казино. У этих был золоченый корпус, и показывали они, кроме часов, минут и секунд, еще месяц и число. Теперь хронометр нуждался в ремонте: стекло покрылось белой паутинкой мелких трещин, стрелки замерли… А-а, понятно.

– Скорее всего, они разбились, когда он упал на пол, – сказал я. – В комнатах повсюду ковры, а значит, его убили не в кабинете, а в коридоре или…

– …или на кухне, или в ванной, или еще в десятках мест, потому что часы могли удариться об стену, – перебил меня Вилли Максович. – Уж не говоря о том, что их могли защемить дверцей морозильника, когда тело запихивали внутрь. Не отвлекайся на пустяки, деточка. Забудь ты наконец про детективные комиксы. Смотри на циферблат. Время важнее, чем место.

Из-за трещин на стекле я не мог разглядеть положение стрелок, но боковые окошечки с месяцем и датой видел отчетливо. Часы остановились в конце апреля. Сейчас была середина мая. Значит, президентского советника пристроили в морозилку больше двух недель назад… Двух недель?!

– Ми-ну-точ-ку! – спохватился я. – Извините, это какая-то ерунда, несуразица. Сверчков только вчера был на совещании в Кремле.

– Ну, значит, труп выбрался из морозильника, сходил на совещание в Кремль, а потом вернулся и залез обратно, – хладнокровно предположил Фишер. – А до этого мертвец заинтересовался нашим Корвусом и отдавал приказы пионерчикам. Что скажешь? Хорошая версия для тех, кто верит в зомби. Но я, деточка, не верю ни в каких зомби и тебе категорически не советую.

И поскольку я продолжал тупо таращиться на циферблат, старик ощутимо ткнул меня в бок.

– Соберись, Иннокентий, – строго сказал он. – Сложи два и два. Вспомни, от кого мы узнали про совещание в Кремле, про отъезд на сафари, про этот дом и про то, что «Юрий Долгорукий» – машина именно Сверчкова. Вспомни, наконец, кто трепался про кирпич за пазухой…

В моей голове взорвалась маленькая петарда. Как наяву, я услышал знакомый голос: «…хорошо еще, если он просто начистит рыло, а ведь может и тюкнуть чем-нибудь тяжелым по башке…».

– Рыбин! – воскликнул я.

– Рыбин, – кивнул Фишер. – Вся деза – от него. Промахнулись мы, деточка, недооценили подлеца. Кремлевские обычно тормознутые, а этот пострел везде поспел. Смотри, какой ловкач: грохнул конкурента, прибрал к рукам его штурмовичков и даже тертого Гогу обул как пацана. Тот все еще думает, что башляет одному советнику президента, а на деле – уже другому. И нас он, как видишь, красиво подвел под монастырь…

– Погодите, Вилли Максович, – растерялся я. – Пусть ловкач, но не пророк же. Он ведь не мог предвидеть, что мы к нему нагрянем с вопросами про Сверчкова.

– Не мог, – согласился Фишер, – здесь ему крупно повезло. Уж не знаю, на кого он потом планировал повесить труп – может, на простых грабителей, а может, придумал бы под это дело каких-нибудь политических экстремистов. Но тут очень удачно подвернулись мы. Сами к нему явились. Два недоумка, старый и малый. Представляю, как он про себя радовался, загоняя нас в ловушку. Двойной выигрыш: отвести подозрения от себя и переложить их на нас. Кто в доме Сверчкова? Мы. Хозяин мертв? Мертвее не бывает. Значит, кто его убил? Мы и убили-с…

– Так чего же нам тут рассиживать? – Я вскочил с места. – Скорее бежим отсюда! Надо уносить ноги, Вилли Максович, пока нас не засекли на месте преступления!

– Боюсь, уже засекли, – хмыкнул старик. – Ничего не слышишь? Совсем ничего? Уже минут семь или восемь они шуршат вокруг дома, и их там целая толпа. Думаю, вот-вот начнется.

– Начнется что? – не понял я.

В ту же секунду темень за окнами, разом вспыхнув десятками ярких огней, вся превратилась в свет. Жестяной голос, усиленный рупором, произнес откуда-то снаружи:

– Это полиция. Дом окружен. Немедленно отпустите заложника и выходите следом с поднятыми руками!

– На пол, деточка! – Вилли Максович захлопнул дверцу холодильника и дернул меня за руку.

Почему-то я в первый момент больше удивился, чем по-настоящему испугался.

– Они там сдурели? – шепотом спросил я, вновь очутившись на полу рядом с Фишером. – Как можно взять в заложники труп?

– Вопрос философский, – усмехнулся старик. – Это мы с тобой точно знаем, что он труп, а те, которые снаружи, вполне допускают, что он живой. Ну типа кота Шредингера. Не слышал? Нам про него рассказывал профессор Румер, Юлий Борисович. Физик, доктор наук, светлая голова. Ему впаяли десятку как пособнику врагов народа плюс пять по рогам. Представьте, говорил он, что обычного кота сажают в камеру с парой голодных блатных, и у каждого заточка…

– Отпустите заложника и выходите с поднятыми руками! – опять вмешался голос снаружи.

– Вот заладил одно и то же, – фыркнул Фишер. – Ни ума, ни фантазии, одна инструкция в голове. Посиди-ка тут, а я проверю качество оцепления. Как-никак с одной стороны дома река… – Старик поднялся с пола и бесшумно выскользнул из кухни. Очень скоро он вернулся и с удовлетворением признал: – В целом неплохо справились. Обложили нас и по суше, и по воде. Там человек сто, в общей сложности, держат периметр. По фарватеру Жуковки расставили моторки через каждые три метра, светят фонарями. Даже опытным пловцам не проскочить.

Тем временем огней на улице стало еще больше. Лучи пробивались к нам сквозь неплотные занавески и, как живые, жадно шарили по комнатам в поисках добычи. Казалось, они простреливают светом весь дом насквозь, не оставляя шансов никому. Шкафчик для кухонной утвари уже сдался на милость победителя и позволил ярким бликам отплясывать на всех его полированных ручках, стаканах, графинах и металлическом боку чайника. Спасительного мрака, в котором мы смогли бы отсидеться, затаившись, теперь не было даже по углам.

– Совсем не экономят электричество, – посетовал Фишер. – Что за расточительство? Я смотрю, они свои прожектора подключили к местной хиленькой подстанции. Зуб даю, проводку тут не меняли с середины 90-х… Эй, ты чего так нахохлился? Из-за жмурика? Тебя еще тошнит?

– Есть немного, – пробормотал я и для убедительности сделал глубокий вдох и выдох.

На самом деле мне было не тошно, а страшно. Ситуация выглядела пугающе-безнадежной: полиция окружила нас в чужом доме с мертвым хозяином внутри, причем орудие убийства я сам, как идиот, вытащил из камина. Что делать дальше, непонятно. Я бы уж совсем запаниковал, если бы не Фишер. На лице старика не было ни страха, ни сомнений. Щеки его порозовели, морщины как будто даже разгладились, веселого азартного блеска в глазах прибавилось.

– Не тушуйся, деточка, – подбодрил он меня. – Бывал я и не в таких передрягах. Однажды, когда шел через линию фронта, пришлось выбирать между стаей голодных волков и старым минным полем. Сразу скажу, что выбрал волков. Со всяким, кто дышит, как-то можно договориться…

– Со всяким? – переспросил я. – Значит, и с полицией тоже? – Внутри меня затеплилась надежда.

– В обычных условиях – легче легкого, – ответил Фишер. – На том стояла и будет стоять земля русская. Ну кто такие наши полицаи? Люди как люди, только в униформе. Любят деньги, и чем больше сумма, тем проще найти общий язык. Но… С этими, сдается мне, уже договорились.

– Неужели со всеми? Вы же говорили, их сотня человек.

– Зачем? Только с тем, кто реально командует. А для тех, кто в оцеплении, – Вилли Максович показал на окно, – есть приказ, и точка. Будь реалистом, Иннокентий. Даже если мы сейчас с тобой спятим и сдадимся, едва ли нас выпустят живыми. Думаю, чпокнут при задержании или при попытке к бегству. И никаких вопросов. Лучший террорист – мертвый террорист. Для Рыбина это был бы отличный вариант. А затем его пионерчики без помех поищут Корвуса. Не найдут – тоже неплохо. Значит, он в тайнике, где вскоре и помрет от бескормицы…

– Отпустите заложника и выходите с поднятыми руками! – вновь повторил голос с улицы.

– Ну все, надоел! – решительно сказал Фишер. – Это не человек, а какой-то носитель. Твердит одно и то же десять минут подряд. Хоть бы гарантии для приличия предложил или призвал нас к переговорам. Боюсь, я ошибся: слова про заложника – это у них просто фигура речи. Им определенно намекнули, что коту Шредингера капут. Значит, скоро будут штурмовать.

– Скоро? – Мое сердце привычно понеслось вниз, навстречу желудку. Мне почудилось, что заоконные огни уже начали придвигаться к нам, медленно сужая круг.

– Порядок, минуты четыре у нас есть, – утешил меня старик. – И еще столько же как минимум мы добавим… Главное – не суетиться. Та-ак, дай мне вспомнить. Мы ведь с тобой сейчас на кухне, верно? Значит, где-то здесь он определенно должен быть. Не видишь? Ну-ка проведи ладонью по стене правее холодильника. Чувствуешь выступ? Увидел?

Только теперь я разглядел прямоугольник чуть выступающего из стены электрощитка. Дернув за кольцо, Фишер открыл металлическую дверцу, бегло осмотрел здешнее электрохозяйство, присвистнул и щелкнул ногтем по запыленным клеммам. Затем он понюхал пучки проводов и жестом иллюзиониста выхватил из бездонного кармана отвертку с пластмассовой рукояткой.

– Мальчик засунул два пальца в розетку, – с выражением продекламировал Вилли Максович, нацелив отвертку куда-то в гущу переплетенных проводов. – Все, что осталось, собрали в газетку… Фольклор. Будь добр, деточка, отвернись от щитка. Гляди в окно, так безопасней.

Едва я послушно повернулся, за спиной раздалось веселое «Три-два-раз!» – а дальше почти одновременно случились три события. Раздался громкий треск, как будто сзади меня с силой разодрали кусок полотна, в кухне кисло запахло горелым, а яркий день за окном снова стал ночью. Всю иллюминацию разом, в один миг, поглотила тьма, и никакие огоньки ручных фонариков уже не могли с ней совладать. Взрыв злых матюков слышен был даже отсюда.

– Так я и знал, – довольно сказал Фишер. – Халтура! Все полетело. После меня тут работали одни фуфлыжники. Эти поганцы сэкономили на проводке, и первое же серьезное замыкание вырубило нафиг всю сеть… А теперь, деточка, поспешим. Освещение они вряд ли наладят быстро, но сами скоро очухаются и придут. И лучше, чтобы нас тут не было. Не отставай!

Подсвечивая себе фонариком, Фишер выскочил из кухни и устремился вперед по коридору, а я вслед за ним, стараясь не отстать. Собственный фонарик в суматохе я выронил, так что свет Вилли Максовича стал моим единственным ориентиром. Сумрак превратил дом Сверчкова в лабиринт с неожиданными поворотами и загадочными дверями, которых я прежде не замечал. Я, например, был твердо уверен, что коридор кончается входом в кладовку, но рядом с ним теперь появилась вдруг еще дверь, которую Вилли Максович – бум! – открыл ударом ноги.

Сразу за дверью начиналась винтообразная лестница, уходящая в гулкую черноту с легким запахом земляной сырости. Я чуть замешкался, боясь потерять равновесие. «Не падай, хватайся за перила! – донесся снизу предостерегающий голос Фишера. – Держись за мной! Ориентир – мой голос и свет. Быстрее!» Цепляясь за перила, я стал съезжать по лестнице. Бледный круг света маячил уже под ногами, и я чувствовал себя Алисой, преследующей кролика.

Спустившись, я сразу потерял из виду фонарик Фишера и тотчас же сильно ударился коленом обо что-то твердое, шершавое и деревянно-скрипучее.

– Ой!

– Ничего себе не сломал? – озабоченно спросил из темноты Вилли Максович. Невидимые руки ощупали мое колено. – Фигня, простой ушиб, идем дальше. И не хромай, так быстрее пройдет.

Помещение, куда мы попали, оказалось подвалом, а сооружение, с которым я столкнулся – одним из нескончаемых стеллажей, уходящих под потолок. Фишер с фонариком вел меня между ними, вполголоса объясняя, до чего же мне подфартило, что я угодил сюда не в прежние времена, а сегодня, и нога моя врезалась в теперешний стеллаж, уже пустой. «Ты бы видел эти штабеля трехлитровых банок с соленьями, которые тут хранила теща замначальника железной дороги! Ну та самая, которой я здесь чинил электричество. Такая упадет сверху тебе на голову – и, считай, отбегался… я банку трехлитровую, как ты понимаешь, имею в виду…»

То ли теснота, помноженная на сумрак и эхо, увеличивала расстояние, то ли помещение действительно было таким длинным, но мы всё шли и шли, а подвалу не было конца. Поэтому когда Фишер наконец дал команду «Стоп!», я машинально сделал еще полтора шага. И уперся коленом уже во что-то металлическое. Бледный луч фонарика высветил новую лестницу – на сей раз не крученую, а прямую, с толстыми перекладинами вместо ступеней. Вилли Максович оттеснил меня и поскоблил отверткой несколько нижних перекладин.

– Ржавые, – буркнул он, – куда это годится? Река совсем близко, от нее влажность, понимать же надо. Теща замначальника по крайней мере постным маслом протирала металл у себя в подвале, а этот эстет – сущий пофигист, пустил хозяйство на самотек. За такое состояние пожарного выхода хозяину дома следовало бы настучать по башке… хотя ему и так уже того… Ладно, толщина скобы здесь с двойным запасом, авось пронесет. Я лезу первым, ты за мной. Вверх не смотри, а то можешь потерять равновесие. Если я начну падать, не вздумай меня ловить.

К счастью, лестница не подвела и выдержала нас обоих. Когда над моей головой раздался тихий скрежет металла, я все же поднял глаза и рассмотрел вверху черную тень в кружке звездного неба. Мгновение спустя тень пропала из виду, и шепот Фишера поторопил меня:

– Деточка, не возись, лезь быстрее. Они пока нас не засекли, но это вопрос времени.

Я выбрался наружу и, пригибаясь, последовал за Вилли Максовичем. Мы прошли по берегу метров десять или около того, и чем дальше мы шли, тем теснее нас обступала влажная ночь. Дом Сверчкова остался позади. Возле него кружились в совсем не мирном хороводе искорки полицейских фонариков. Прямо у наших ног растеклась густым дегтем ночная река. А впереди – казалось бы, рукой подать – протянулась двойная цепь заградительных огней: одна, неподвижная, на лодках и вторая, чуть подрагивающая, на поверхности воды.

– Они там еще группируются. – Фишер негромко засмеялся и показал пальцем на дом. – Внутрь не спешат, значит, готовятся перехватить нас на выходе. Думают, мы теперь будем прорываться фронтально, там, где у них кончилось электричество. А мы уйдем с этой стороны, где света предостаточно. И пусть он горит – будет вместо компаса, чтоб наш транспорт не заблудился.

– Взлетим опять, как в Бужарове? – смекнул я. – У вас тут где-то стратостат или монгольфьер?

– Лететь нельзя, – с сожалением ответил старик. – Луна, небо ясное, любой шар – отличная мишень. К тому же Рыбин теперь знает эту уловку и готов к ней. Наверняка полицаям дана особая команда следить за воздухом. Поднимемся над рекой – собьют. Так что нам не вверх, а вглубь… Тсс, Иннокентий, ничего не спрашивай, а просто делай, как я. Объясню потом.

Глава двадцать первая. Объяли меня воды

У самой реки возвышалась огромная неопрятная куча то ли хвороста, то ли речного плавняка. Когда мы расшвыряли залежи, под ними оказалась диковинная металлическая конструкция, тускло мерцающая в лунном свете. Она смахивала на здоровенную тупоносую торпеду с узким гребным винтом в хвостовой части. Сверху у нее была круглая дверца, похожая на крышку заварочного чайника. Вдвоем с Фишером мы притопили торпеду – но не полностью, а так, чтобы сама дверца оставалась над водой. Старик обеими руками крутанул колесо на крышке, и та со скрипом приподнялась и откинулась вбок. За ней обнаружился люк.

– Добро пожаловать во чрево кита. – Вилли Максович подтолкнул меня к люку. – Никогда раньше не катался на подлодке? Ничего, все в жизни бывает в первый раз. Полезай внутрь и будь осторожнее – там темно и много железа. Не ударься опять коленом. Это приказ.

Приказ я выполнил частично: ударился в темноте уже не коленом, а сперва плечом, затем головой – к счастью, оба раза несильно. Передвигаться внутри тесной подлодки пришлось в три погибели и вслепую. Сиденье, впрочем, я нащупал и втиснулся в него, но еще минуту-другую разбирался, куда девать ноги, пока не сообразил, что неудобные выступы на уровне лодыжек – это педали, как на водном велосипеде. За то время, пока я осваивался, Фишер тоже успел залезть, изнутри задраить люк и примоститься – вернее, скрючиться – на соседнем сиденье.

– Мои метр девяносто трудно вписать в здешние габариты, даже когда я один, – пожаловался он. – А сейчас нас двое. Поэтому ответственным за ходовую часть назначаю тебя. Имей в виду, дно у Жуковки крутое, почти у берега начинается глубина. Минус для купальщиков, плюс для ныряльщиков: погружаемся мы сразу. Я займусь балластной цистерной и рулями, а ты крутишь педали. И соблюдай равновесие между скоростью и шумом. Будем долго ползти – воздуха не хватит. Поспешим – нас засекут те, что наверху… Давай же, приноравливайся, время не ждет.

Приноровиться оказалось легко. Когда мы с Линой ездили на пляж, я часто брал напрокат катамаран и знал, как с ним управляться. Важно выбрать правильный ритм и распределить силы, а потом перестаешь задумываться, в каком порядке шевелить ногами, и крутишь педали, словно на обычном велике, получая удовольствие от проплывающих мимо окрестных красот. Здесь, правда, смотреть было не на что. Я собрался спросить у Фишера, как он увидит, куда рулить, но тут старик протянул руку и чем-то щелкнул над нашими головами.

С легким дребезжанием отодвинулась невидимая заслонка. Оказалось, что иллюминатор был прямо надо мной, рядом с люком. Теперь, задрав голову, я мог наблюдать за погружением. Мы опустились неглубоко, метра на полтора, а звезды уже пропали из виду, да и луна мерцала еле-еле. Сквозь стекло иллюминатора и речную зыбь мир надводный казался нереальным, а мир подводный обретал плоть. У реки появились цвета и оттенки. Совсем близко, едва не задев плавниками, над нами параллельным курсом проплыла стайка каких-то нелюбопытных рыб.

– Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя… – возгласил Вилли Максович. – Только внутри подлодки понимаешь, до чего точна Книга пророка Ионы. Ты скажешь, что воды Жуковки недотягивают до бездны, и будешь прав, но насчет травы – в точку. Если она намотается на винт, не сносить нам головы. Повезло, что сейчас май, к июлю водоросли зацветут, и «Эм-Эм» Ивана Бубнова будет бесполезна… Потише, деточка, греби без фанатизма. Самый малый ход, скоро войдем в зону оцепления.

– Что значит «Эм-Эм»? – спросил я. – И кто такой Бубнов? И откуда у вас подлодка? И…

– Потом, потом, – строго прервал меня Фишер. – Идем на максимальной глубине в режиме молчания. Пока над нами огни фонарей, рот на замок и поменьше плеска. Нишкни!

Следующие полчаса мы не двигались, а тащились со скоростью старушки, обремененной хозяйственными сумками. Огни зоны оцепления растянулись почти на километр, до самого поворота реки. И все это время я крутил педали так осторожно, что, казалось, уйти от полиции – задача второстепенная, а куда важнее для нас – не взбаламутить придонный ил и не распугать, боже упаси, никакую речную живность, включая микроскопическую. Только когда фонари пропали из виду, а воздух внутри подлодки потяжелел и стал жарким, Фишер скомандовал:

– Самый полный! Мы оторвались, но еще полкилометра надо выжать на максимуме. Потом я продую цистерну. Дыши пока экономно, мелкими глотками, в воздухе уже полно цэ-о-два.

Последняя сотня метров далась мне с трудом: голова кружилась, звенело в ушах, перед глазами летали черные мошки. И когда мы наконец всплыли и распахнули люк, я еще долго упивался свежим ночным воздухом и плеском реки. Глядя в иллюминатор на луну и на звезды, которые к нам вернулись, я не очень вслушивался в слова Вилли Максовича и пропустил самое начало истории про нашу подлодку. Мне уже неловко было переспрашивать, какие дела привели Фишера в середине шестидесятых в Ленинград – на склад металлолома Балтийского завода. Именно там в груде старого железа он опознал «Эм-Эм», то есть «Малую Миногу» Ивана Бубнова – экспериментальную модель двухместного плавсредства для передвижения под водой.

– …лодку с педальным приводом Иван Георгиевич построил как прототип «Большой Миноги», уже с двигателем внутреннего сгорания, – рассказывал Фишер. – Внутреннего, деточка, оцени! Это во времена, когда бензиновые двигатели считались игрушками, а военная техника была исключительно на пару. При Николае Втором идею объявили завиральной, при Керенском – несвоевременной, и вдруг – трах-бах! – в Питере большевики захватывают Зимний. Младший брат Ивана Георгиевича, Андрей, становится шишкой в Красной армии. Проект «Большой Миноги» берут в работу, прототип отправляют как реликвию на вечное хранение в военно-морской музей, но через двадцать лет вечность заканчивается и модель списывают из фондов.

– Разве такое возможно? – удивился я. Даже на секунду перестал крутить педали.

– У нас и не такое возможно, – хмыкнул Вилли Максович. – Ты давай крути, Иннокентий, не отвлекайся. Слышал про тридцать восьмой год? Он был не лучше тридцать седьмого. Из двух братьев Бубновых младшего шлепнули, а старшего укатали на пятнадцать лет. Чувствую, ты догадался, где я познакомился с конструктором «Эм-Эм». Отличный, к слову, был дед, волевой, справедливый. В любой технике разбирался с закрытыми глазами, весь барак у него многому научился. Иван Георгиевич был уверен, что прототип давно переплавили, и когда через много лет я наткнулся на эти железки, то сразу решил… ну… так сказать… – Старик замешкался.

– …восстановить лодку? – закончил я фразу.

– Это я решил уже потом, – признался Фишер. – А сперва я просто их стащил. Из принципа. В память о Бубнове. После уж присмотрелся и вижу: каркас цел, гребной винт с редуктором в рабочем состоянии, а прочее можно доделать. Иван Георгиевич столько рассказывал про эту модель, что я запомнил ее устройство. Почитал кое-какие книжки, набрал на свалках деталей и наладил ее за полгода. Испытал на погружение-всплытие, прокатился по реке разок и спрятал. До сегодняшнего дня… Ох! Погоди-ка, у меня в этой позе скрепки спина, поясница и жопа совсем онемели. Пусти, я хоть ненадолго разогнусь, заодно и сориентируюсь на местности.

Я подвинулся, старик кое-как пролез мимо меня и наполовину высунулся из открытого люка. Надо признать, сквозь иллюминатор он выглядел величественно, как носовая фигура на древнем галеоне. Хотя, конечно, Фишер был круче любого деревянного божка или мифического героя. Его черный силуэт эффектно возвышался на фоне звезд в серебристом лунном ореоле. Ни одной кариатиде в страшном сне бы не приснились те выражения, какие Вилли Максович адресовал своим частям тела, пытавшимся подвести хозяина в самый неподходящий момент…

– Так на чем я остановился? – бодро спросил Фишер, втискиваясь обратно на сиденье. Он больше не кряхтел, и, похоже, к нему вернулась его обычная гибкость. – А-а, вспомнил: на том, что я испытал подлодку, но у меня не было случая проверить ее в настоящем деле. И, как видишь, повод подвернулся. Наше счастье, что Одинцовский район мне, прямо скажем, не чужой. От тайника, где я хранил подлодку Бубнова, и до Улитина буквально рукой подать.

– Значит, вы предвидели, что мы попадем в ловушку и придется уплывать под водой?

– Не льсти мне, Иннокентий, ничего конкретного я не предвидел, – вздохнул Фишер. – Этот план эвакуации был запасным. Я пригнал сюда «Эм-Эм» для страховки, на случай форс-мажора. Ну и потому еще, что жизнь меня научила: кремлевским полностью верить нельзя. В чем-нибудь да непременно обманут. Я, правда, не думал, что Рыбин обманет нас в главном…

Наверное, даже в полумраке Фишер разглядел виноватое выражение на моем лице и сказал:

– Деточка, не казни себя. Жизнь длинная. Сегодня нас провели, в следующий раз будем умнее. Этому негодяю тоже не все удалось – мы ведь сбежали. Утешайся тем, что Сверчкову повезло еще меньше, чем нам. Да и президенту можешь посочувствовать: у него государственных дел невпроворот, а тут еще надо заполнять вакансию, искать нового советника вместо выбывшего…

– Все-таки удивительно, – сказал я. – У меня в ФИАП должность небольшая. Но если бы меня не было на службе целых две недели и я бы не отвечал на сообщения, ко мне бы уже сто раз пришли с работы – узнать, что случилось. Почему же никто из Кремля не хватился Сверчкова?

Вилли Максович пожал плечами – насколько смог это сделать в тесноте.

– Думаю, в администрации президента не надо приходить каждый день и отсиживать с девяти до пяти, – предположил он. – Обычно советники у нас – вольные птицы, и им не обязательно появляться на службе чаще чем раз в месяц. Для них есть какие-то нормативы – допустим, выдавать не меньше трех советов президенту в неделю. Ну и сиди себе на даче, советуй в письменном виде. А хочешь – поезжай к морю и советуй оттуда. К твоим услугам и голуби, и пневмопочта, и курьеры. Или, может, им, как студентам, разрешается сдать норму досрочно. Отправил в Кремль сразу двадцать четыре ценных совета – и гуляешь два месяца… Я уж не говорю о том, что Рыбин мог еще в апреле элементарно подбросить такую же сказочку про сафари. Начальство Сверчкова считало, что он в Африке, а он уже давно был там, где гораздо холоднее… Кстати, Иннокентий, тебе не кажется, что к ночи заметно похолодало? Мои суставы легко переносят жару, но холод им не полезен… Хотя это неважно, мы все равно уже на месте. Самый малый ход, стоп. Выгляни-ка наружу. Замечаешь какой-нибудь ориентир на час десять?

Я высунулся из люка, вообразил циферблат часов и старательно всмотрелся в ночной берег. Единственным моим фонарем была луна в небе, и светила она без вдохновения, на троечку.

– Ничего не вижу, – доложил я, но потом поправился: – Ничего, кроме здоровенного пня.

– Глазастый, – похвалил снизу Вилли Максович. – То, что надо. Пень и есть наш ориентир. Он ненастоящий. Спускайся обратно и греби еще секунд двадцать, а я буду выруливать к берегу.

Вблизи пень был тоже неотличим от подлинного, но когда я, выбравшись из лодки, коснулся его поверхности, он оказался слишком гладким, отполированным, как будто пластмассовым.

– Полиуретан, ручная работа, – подтвердил мою догадку Фишер. Пока я изучал пень, старик вынес из лодки несколько пакетов и теперь перекладывал всё в большой мешок. – Я стырил этот шедевр неизвестного скульптора из хранилища музейной рухляди в Мытищах. Там была панорама «Наш край в эпоху позднего неолита», потом ее разобрали, и пень пылился без дела. Вот я и подумал: пусть он послужит добру, мне ведь нужна маскировка для рычага… Да ты его не ощупывай, там нет кнопки. Он сам по себе кнопка. Заберись на него и попрыгай.

Я послушался, и после первого же прыжка пень плавно ушел в грунт, а часть берега, наоборот, приподнялась вверх. Образовалась горизонтальная расщелина, метра два на два, словно в земле распахнулась исполинская челюсть. Внутри виднелся и язык великана – полукруглый металлический желоб. Вилли Максович забрался внутрь расщелины и вернулся с тросом. Его он подцепил к кольцу на носу подлодки, подергал несколько раз и скомандовал мне:

– Подтолкни немного сзади, а я подтяну ее электроприводом. На счет «три».

По траве махина подлодки двигалась нехотя, со скрипом, но как только въехала на желоб, дело пошло веселее, и уже через несколько минут вся «Малая Минога» пропала из виду.

– Прихвати с собой мешок и милости прошу ко мне в гости, – послышался из расщелины голос Фишера. – Забыл сказать: здесь не только тайник для подлодки, но и мой дом, моя пещера…

Быстро выяснилось, что в последнем слове нет никакого поэтического преувеличения: расщелина вела в самую натуральную пещеру. Как только Фишер, поколдовав с рычагами, захлопнул челюсть, внутри автоматически включились несколько ламп. Я увидел, что камень повсюду – справа от меня, и слева, и под ногами, а над моей головой навис тяжелый свод со сталактитами, как на картинке в «Таинственном острове» Жюля Верна.

– Ух ты! – восхитился я. – Класс! И все сталактиты настоящие?

– Три из четырех, – с гордостью ответил старик. – Можешь потрогать. Только вон тот, самый красивый, пришлось делать самому, чтобы спрятать пульт. Не долбить же ради этого камень.

Вилли Максович потянул на себя крайнюю каменную сосульку. Она легко подалась, перестав свисать строго вертикально, – и сразу же внизу под нами что-то почти бесшумно завибрировало. Спустя примерно минуту четыре крупных валуна в центре пещеры неторопливо разъехались по сторонам. Открылась ровная квадратная дыра, из которой высунулся высокий металлический ящик с дверью. В ней было прорезано небольшое окошко овальной формы.

– Лифт подан, Иннокентий, – торжественно произнес Фишер, открывая дверь и приглашая за собой. – Исторический спор между пневматикой и гидравликой решен в пользу гидравлики… Ладно, не буду тебя обманывать: устройство Отиса я выбрал потому, что оно проще и жрет меньше электричества. Пневматический механизм красивее и работает быстрее, но более-менее годный бэушный вакуум-компрессор фиг найдешь на свалке, а новый мне не по карману.

Фишер нажал кнопку. Кабина начала неторопливо опускаться. В дверном окошечке медленно поплыли вверх ровные – как на рисунке в школьном учебнике – срезы горных пород.

– Прописан я в Одинцове, в хрущевке, а живу здесь, – объяснял мне тем временем Вилли Максович. – В древности у пещерных людей не было удобств, но сегодня быть пещерным человеком неплохо, если организовать убежище с умом. Вода у меня из скважины, электричество от движка, отопление от котла. В Одинцове одна комната, а тут свободного места сколько пожелаешь, благо лопата под рукой. И в смысле личной безопасности надежнее всего. Когда ты на поверхности, тебя взять легко, а здесь ты закопался, замаскировался – и попробуй-ка найди. Можно год продержаться на консервах и гидропонике. А если за тобой придут, есть четыре способа отсюда удрать: по воде, под водой, по воздуху и по подземному тоннелю…

Кабина остановилась. Кажется, опустились мы на пять-шесть метров в глубину. Сквозь окошечко в двери лифта теперь пробивался неяркий электрический свет.

– Приехали, деточка. – Вилли Максович открыл дверь и подтолкнул меня. – Чувствуй себя как дома. Мое логово в твоем распоряжении на любой срок.

Я не рассчитывал, что попаду в пещеру Али-Бабы, но втайне надеялся увидеть что-то вроде апартаментов капитана Немо: белый шелк гардин, красный бархат ковровых дорожек и тусклая позолота рам картин, развешанных по стенам. Однако обстановка оказалась аскетичной, без излишеств. Мы вступили в длинный и скупо освещенный коридор, похожий на те, что бывают в коммуналках. Картины, правда, висели и тут – литографии в простых деревянных рамках.

Ближайший к нам рисунок изображал одноглазого военного в немецкой форме, которую я помнил по комиксам. На другом были двое гражданских в кургузых пиджаках. Дальше в этом ряду я увидел красавчика-брюнета с моноклем вместе с симпатичной женщиной в фигурной шляпке, совсем юного парня в лохмотьях и еще многих других неизвестных для меня людей.

– Смотри и запоминай, – сказал Фишер. – Про них в ваших учебниках не пишут. Одноглазый – тот самый полковник Штауффенберг, взорвавший Гитлера. Рядом с ним – чехи Гурвинек и Ганзелка: они казнили Гейдриха, рейхспротектора Богемии и Моравии. Когда нелюдь проезжал по старой Праге, они столкнули на его «мерседес» статую святой Анежки. Виртуозы! Машина всмятку, статуя не пострадала… Мужчина с моноклем – Конни Валленрод, рядом с ним Даша Будберг. Они заманили Гесса в Англию. Мальчик – это Богомолов Ванечка. Ему тут тринадцать, погиб в пятнадцать. Ходил за линию фронта тридцать два раза, ценнейшие сведения добывал! Когда его все-таки поймали и отправили в Освенцим, пытался застрелить гауптштурмфюрера Менгеле из его же «вальтера». Но изверг в белом халате умел только мучить людей, а к личному оружию относился наплевательски, не чистил и не смазывал. И патрон заклинило… Потом как-нибудь я расскажу тебе про каждого героя. Таких людей надо знать. А пока пройдем на кухню…

Кухня Фишера напоминала одновременно запасник музея и слесарную мастерскую. В первый момент мне показалось, будто кастрюли, посуда, инструменты и бронзовые бюсты хаотично раскиданы по полкам. Но увидев, как виртуозно Вилли Максович со всем управляется, я понял: вещи здесь разложены по особой системе, максимально удобной хозяину. Единственным случайным предметом была только клетка с нашим Корвусом. Сервируя стол, Фишер то и дело на нее натыкался, переставлял с места на место, два раза чуть не уронил на пол. В конце концов сунул клетку мне в руки и велел нам не отвлекать его от строгого кухонного ритуала.

Дело сразу пошло быстрее. Через минуту верстак был застелен матерчатой скатертью, и на ней выстроились тарелки, чашки, свертки и жестянки. Ворона выпустили из клетки и накормили смесью меда, орехов, яблочных долек и сушеных зерен кукурузы. А нам с Фишером достались консервированный горошек и тушенка из банок со штампом «Росрезерв. Реализовано». После того как мы попили чаю с крекерами, поверхность верстака была очищена от посуды. Старик достал принесенный мной мешок и стал выкладывать мелкие пакеты: с голубеграммами, книгой Ширера и бумажными обрывками из кабинета Сверчкова. В пакете побольше оказалась свернутая корзинка с искусственными цветами – ее Фишер тоже ухитрился забрать с собой.

– Это не из скупости, пойми, деточка, – объяснил он, запихивая корзинку в стенную нишу рядом с электрическим тостером и рыцарским шлемом. – И не потому, что вещь мне очень дорога. Но нельзя же оставлять улику! Теоретически там могли сохраниться наши отпечатки. Рыбин-то свои наверняка подтер, прежде чем уйти с места преступления. А мы что, дурее его? Отпечатки – самое весомое доказательство. Знаешь, как после войны отыскали Амона Гета, коменданта концлагеря Плашов? По пальчикам. Он изменил внешность так здорово, что даже Ицхак Штерн его не узнал. Однако вывести все свои папиллярные узоры сукин сын не успел. Ну и попался…

Для ночлега старик выделил мне узкий топчан в комнате с книжными шкафами, а перед сном провел по всем помещениям, кроме оружейки. В нее он отказался пускать меня дальше порога, объявив, что без строжайшего экзамена по технике безопасности эта комната будет для меня закрыта: внутри, мол, много опасного старья, а у него, Фишера, нет нужного медицинского оборудования, и если при взрыве гранаты или мины мне оторвет ненароком руку, ногу или голову, он, Фишер, при всем желании не сумеет вовремя пришить нужную часть тела обратно.

После этих угрожающих слов я во сне, конечно же, совершал тайные вылазки на запретный склад – к штабелям ящиков с гранатами и минами. Каждый раз я без труда проникал в оружейку и так же благополучно выходил. Но затем мне приходилось возвращаться обратно, потому что я там все время что-нибудь забывал: то пиджак, то ботинки, то брюки. Во сне я страшился не взрыва боеприпасов, а того, что старик найдет мои вещи и догадается о нарушении запрета…

Намучившись со своим упрямым гардеробом, я проснулся довольно рано, но когда пришел на кухню, Вилли Максович был уже там. Он встал раньше меня или, может быть, не ложился вовсе. Сидя за верстаком, он прямо из банки ел тушенку, запивал ее чаем и задумчиво перелистывал том Ширера. Вчерашние обрывки бумаги с ковра в кабинете Сверчкова теперь были собраны вместе и наклеены на лист плотного картона. Полностью восстановить разорванный лист бумаги не сумел бы ни один фокусник – слишком мало осталось пазлов, – но два небольших фрагмента, пригодных для чтения, старику все-таки удалось сложить.

– Привет, Иннокентий! – Фишер налил мне чаю и вскрыл для меня еще одну банку тушенки. – Садись, бери из коробки крекеры… Ты умница, что собрал эти клочки. Кое-что проясняется. Наш покойник, скажу я тебе, играл в оч-чень странные игры… На-ка, посмотри сам.

Фрагменты начинались с полуслова и на полуслове же обрывались. Первый был совсем коротким: «…ина, это уродливое детище Беловежского дого…». Второй оказался в два раза длиннее: «…чение интересов Республики Польша и Российской Федерации будет примерно проходить по линии городов Одесса – Николаев – Кир…»

– И что это значит? – спросил я. Оба отрывка выглядели сущими ребусами.

– Ширер подсказал мне одну версию, довольно неприятную. – Вилли Максович нахмурился и захлопнул книгу. – Излагать ее пока я не буду. Сперва узнаем, какое вложение припрятал товарищ Молотов… Ты ведь не забыл, что скоро мы встретимся с одним вежливым молодым человеком из салона связи? Только бы он не взбрыкнул. С одной стороны, я вроде убедил его. С другой стороны, он все же дубина стоеросовая… Не взять ли что-то посерьезнее «ТТ»? У меня есть «томпсон», переделанный под калибр 7,62. Надежная машинка… Думаешь, прихватить?

Я представил себе, как Фишер в развевающемся черном плаще палит навскидку из любимого автомата американских гангстеров, и с большим энтузиазмом закивал.

– Экий ты милитарист, деточка, – хмыкнул старик. – Начитался комиксов… Нет, пожалуй, не возьму. В мирное время автомат – большой соблазн. Подталкивает к простым решениям. И наоборот: чем легче ты вооружен, тем больше стимулов решать проблемы бескровно. Мы вот с тобой знакомы уже два с половиной дня – срок немалый. Многих за это время я убил? То-то же! Короче, допивай чай и собирай рюкзак, а я осмотрю окрестности… Кстати, клетку с носителем мы берем с собой: сидеть безвылазно под землей вредно для птичьего здоровья…

Собирая рюкзак, я раздумывал над словами про «осмотр окрестностей», а когда вернулся на кухню, застал Фишера за необычным занятием. С потолка спустилась вниз толстая вертикальная труба. По бокам у нее имелись две рукоятки, похожие на мотоциклетный руль, а Вилли Максович, пересев с обычного стула на вертящуюся табуретку, припал к окулярам.

– Это перископ? – почтительно спросил я. Такое устройство я видел только на картинках.

– Он самый, – подтвердил старик, не отрываясь от трубы. – Купил по объявлению в газете, за смешные деньги. Маркировку продавец затер, но я-то сразу понял, что эти орлы раздербанили одну из списанных подлодок «К-21». Ну и ладно, пусть еще послужит. Я удлинил тубус, усилил электропривод, и в целом вышло неплохо… А теперь не отвлекай меня секунд сто двадцать.

Еще две минуты Вилли Максович молча и сосредоточенно вертел руль то вправо, то влево и сам крутился на табуретке вместе с ним. Наконец он оторвался от окуляров и сказал:

– Вроде бы вокруг чисто, можем выходить. Садись сюда, полюбуйся природой.

Я занял место Фишера и вместе с табуреткой сделал полный круг. Сперва я увидел реку, затем густые лесные заросли, а дальше мне открылась большая плоская равнина, покрытая редкой травой, и узкая пыльная дорога, тянущаяся по равнине почти от самого горизонта.

– Посмотри на дорогу, – услышал я голос Вилли Максовича. – Видишь на дальнем плане синюю букашку? Нет? Поворачивай левее, еще левее. Вот! Нашел? Мимо нас скоро проедут молдаване из строительной бригады Волобуева. Если поторопимся, успеем перехватить «газель» на повороте. Я их знаю. Эти добрые люди будут рады подвезти нас хоть до центра Москвы…

Так и произошло – четверть часа спустя. Фишер даже не стал специально «голосовать». Шофер синей «газели» с белой надписью «МОСОБЛСТРОЙ» сам остановил машину, едва заметил нас двоих на обочине. Из кабины нам приглашающе замахала рука, а из окон салона – несколько рук. Еще минут пять салон и кабина оживленно препирались о том, с кем поедет Фишер: и там, и там желали, чтобы только с ними. Хотя Волобуев и его молдавская бригада, судя по тону, не слишком ладили между собой, к Вилли Максовичу все относились подчеркнуто трепетно. В итоге нас таки усадили в салон, где было просторнее. По дороге старик уважительно добавлял к именам строителей румынское «домнул» – то есть «господин», – а они его называли мастером.

За полтора часа пути мы узнали практически все одинцовские новости. Главным событием вчерашнего дня, естественно, оказалась попытка вооруженных бандюганов ограбить жилой дом в Улитине. Налетчиков, как утверждалось, было ровно десять. Половина погибла в перестрелке с полицией, остальные попробовали уйти от погони вплавь. Дальше версии расходились. Домнулу Мирче, например, было доподлинно известно, что всех пятерых легко выловили из воды и арестовали. Домнул Лучиан, напротив, слышал, что беглецы отстреливались от полиции до последнего патрона и, уже раненые, утонули в Жуковке. А бригадир Волобуев, просунув голову в салон, непререкаемым тоном объявил подчиненным, что нечего тут пугать людей, повторять бабьи сплетни и заниматься дезинформацией: никакого налета вчера не было и полиции не было тоже, а просто местная пожарная команда производила ночные учения…

По просьбе Фишера нас высадили в квартале от киоска Кругликова. После того как мы простились со строителями и «газель» поехала дальше, я первым делом спросил у старика:

– Почему они звали вас мастером?

– А, ерунда, – небрежно отмахнулся Вилли Максович. – Работы на полчаса и риск почти нулевой, но они теперь почему-то думают, что я их спас… Это пустяки, забудь. Есть вещи поинтереснее – скажем, народные версии вчерашних событий. Тебе какая больше нравится?

– Никакая, – пробурчал я.

– А мне про то, что налетчики сражались и утонули, – признался Фишер. – Романтично. Прямо легенда о крейсере «Варяг». Но ты ведь слышал, что сказал Иван Ильич Волобуев? Ничего не было. Точка. Зуб даю, такой будет официальная версия. Раз никого не поймали и отчитаться нечем, поднимать шум не станут. Перевезут покойника из домашней морозилки в холодильник морга – и ни гугу. Зачем баламутить народ слухами об убийстве кремлевского чиновника? Зачем напоминать лишний раз о том, что государственные чиновники тоже смертны? Тем более на фоне предстоящего визита в Россию нашего нового друга – польского президента Дудони…

– Значит, полицейские не будут нас искать? – обрадовался я.

– Отчего же? Будут, – разбил мои надежды Фишер. – Одно другому не мешает. Просто мы у них еще не подозреваемые в чем-нибудь, а свидетели чего-нибудь. Ориентировки на нас, думаю, уже готовы, но портретов наших на стендах «Их разыскивают» пока не ожидается… Не куксись, деточка, это еще хороший вариант. Иначе нам с тобой пришлось бы менять внешность. Мне это сделать – пара пустяков. Распущу свою седую гриву, надену очки – и готово, геометрия головы изменится. А вот тебя бы, наверное, пришлось брить наголо… Ну, теперь полегчало? Идем!

Мы спрятали рюкзак с Корвусом в киоске Кругликова и отправились в офис «Би-Лайма» на Воздвиженке. Не доходя квартала до черно-желтого здания, Вилли Максович велел мне ждать и в одиночку отправился, как он сказал, делать рекогносцировку. Вскоре вернулся со словами:

– Снаружи никаких признаков засады. Но дебилы непредсказуемы, и нас, возможно, ожидают внутри. Поэтому первым вхожу я, а ты держись у меня за спиной и готовься дать деру в случае чего. В помещении ты мне только помешаешь, я справлюсь один. Если вдруг у этого Грибова свербит в одном месте и он хочет нарваться на неприятности, он их получит…

Однако «этот Грибов» нарываться не стал: должно быть, он хорошо запомнил птичью клетку у себя на голове и ствол «ТТ» у самого носа. Поэтому в офисе не было никого, кроме детинушки Артема. При виде нас с Фишером он суетливо вскочил, взмахнул руками и воскликнул: «Сейчас, сейчас!». Бросившись к сейфу, он достал оттуда опечатанную металлическую капсулу.

Печать была старой и нетронутой – все по правилам. Артем Грибов даже не стал требовать, чтобы я вытащил вложение, а капсулу вернул. Замахал руками: дескать, нет-нет, что вы, не надо, оставьте себе! Грибова сегодня как подменили: любезен, почтителен, услужлив, ни тени наглости – воистину лучший работник месяца, лауреат конкурса «Безопасная связь». Я подумал, что таким его сделал страх перед Вилли Максовичем. Оказалось – нет, не только.

Получив мою подпись-закорючку в журнале выдач, Грибов робко обратился к Фишеру:

– Извините, пожалуйста, за мое недостойное поведение в прошлый раз. Вы еще мягко со мной обошлись – за что отдельное спасибо… Уже когда вы ушли, я узнал вас. Можно автограф?

– Автограф? Зачем тебе мой автограф? – брюзгливо спросил старик. – Что еще за глупости?

– Ну вы же знаменитый советский разведчик, из комиксов. У моего папы коллекция есть, я вашу серию еще с детства обожаю… Распишитесь нам на память, пожалуйста…

Детинушка проворно вытащил из ящика стола затрепанный комикс и вместе с шариковой ручкой протянул Вилли Максовичу. Приглядевшись к обложке, я с ужасом понял, что в руке у Грибова не «Фишер», а другая серия. О нет, только не это! Теперь старик его точно прибьет.

– Вы ведь Велюров, да? Леонид Велюров?

В зале повисла предгрозовая тишина. Фишер превратился в статую. Он молча глядел на протянутый ему комикс, а я, мысленно сжавшись, ждал обреченно, когда вокруг засверкают молнии, а тишина взорвется грозовыми раскатами. Главное, я понятия не имел, как эту катастрофу предотвратить. Пытаться удержать Вилли Максовича – все равно что пытаться обуздать тайфун. Хорошо, что старик не послушался меня и не взял с собою «томпсон». Но и безо всякого автомата, голыми руками, он разнесет здесь все по кирпичику, а напоследок жестом громовержца обвалит на детинушку стены и обрушит потолок…

И вдруг случилось чудо: буря утихла, не начавшись. Грозовые тучи рассеялись сами собой. Громовержец взял ручку и комикс, накорябал на обложке «Вел» с длинным росчерком, а затем, не говоря ни слова, вышел из черно-желтого офиса. Когда же мы оказались на улице, я вдруг увидел, что Фишер вовсе не взбешен и не пылает праведным гневом. Он ухмылялся.

– Вот бы Ленька разозлился, если бы узнал, что меня приняли за него! – сказал старик. – Эх, жаль, нельзя его сейчас воскресить и полюбоваться рожей… Однако хрен с ним, с алкашом, пойдем-ка посмотрим, какую заначку припрятал бывший сталинский наркоминдел…

В сотне метров от «Би-Лайма» удачно отыскался небольшой сквер с детской площадкой. Ежедневный выгул детей, к счастью, еще не начался, лавочки были свободны, и мы выбрали самую лучшую – в тени, подальше от горок и качелей. Вилли Максович, раздавив пальцами печать, открыл капсулу. Внутри лежала литография, завернутая в ветхую газету.

Старая карта Европы выцвела, но различить цвета не составляло труда. Вся Европа состояла из пятен – нескольких мелких и двух больших, примыкавших друг к другу. Светло-коричневое пятно, которое слева, называлось «Германия». На розовом пятне справа виднелась надпись «СССР». Между ними, насколько я помню школьную географию, должна была быть Польша. Но она отсутствовала. Кружочек с надписью «Варшава» виднелся на германской территории. Кружочек «Львов» – уже на нашей.

– Посмотри, Иннокентий, на мелкий шрифт внизу. – Фишер ткнул пальцем. – Тут значится официальная дата выхода этой карты, 30 октября 1939 года. Тогда, вероятно, она и была обнародована. Однако перед нами – сигнальный экземпляр. Видишь чернильный штамп, заполненный от руки? Здесь дата другая – 29 августа 1939 года. Подпись разбираешь? Сталин!

– И что? – тупо спросил я.

– А то, безграмотный ты деточка, что Вторая мировая война началась 1 сентября, а кое-какие новые границы здесь изменены заранее, авансом. Территория части Польши отмечена как наша. Другая ее часть, как видишь, уже приписана к Германии. Догадываешься, почему Молотов припрятал этот сигнальный экземпляр со сталинским росчерком?

Я помотал головой.

– Стыдись, Иннокентий. Вопрос – не на знание истории, а на смекалку. Карта вместе с нашим Кораксом – явное доказательство сговора двух фюреров, как совместно раздербанить Европу. Об этом у нас стараются вообще не говорить. Даже люди с учеными степенями виляют, как угри. Документы, дескать, не сохранились, записей переговоров не осталось… Если бы мы еще добыли оригинал – именно оригинал! – секретного протокола к договору о дружбе, с личными подписями Молотова и Риббентропа, ни одна сволочь уже не могла бы отрицать этого факта. Честно говоря, про карту я даже не знал. Я надеялся, что в хранилище пневмопочты он прячет именно прото… Погоди, куда ты понесся? Что-то потерял? У тебя живот прихватило?

– Скоро вернусь! – крикнул я на бегу. – Только сообщение девушке отправлю…

Память моя так устроена, что иногда ей надо дать хорошего пинка. Я ведь чуть не забыл, что собирался сегодня отправить еще одну примирительную эсэмэску Лине. Слово «пневмопочта», вовремя произнесенное Фишером, стало таким пинком. К счастью, еще в прошлый раз я заметил в полуквартале от офиса «Би-Лайма» обычную полосатую будку.

– Простое сообщение! – выдохнул я, заскакивая в будку. – Без вложения!

Сиделец отложил книжку – детектив, судя по яркому рисунку на переплете, – принял деньги и выдал бланк с этикеткой. Текст я уже придумал, пока бежал, поэтому мне оставалось только его записать. И совсем скоро труба с громким чмоканьем проглотила мое новое послание Лине, длиннее прежнего: «Сдаюсь. Не сердись. Пожалуйста, напиши. Не хочу больше ссориться».

– Будете ждать ответа? – спросил сиделец. Ему не терпелось вернуться к своему детективу.

– Обязательно! – твердо сказал я.

В прошлый раз контейнер возвратился обратно быстро – пустым. Но сегодня ждать пришлось намного дольше, и это внушало надежду. Только через семь с половиной минут (я засек время!) фирменное чмоканье повторилось, и труба изрыгнула в лоток металлический цилиндрик.

– Есть ответ и к нему аттачмент, – объявил сиделец. – Тут коробка – тара негабаритная. По новым правилам вам придется доплатить за нее еще двадцать рублей. Забираете?

– Да, да! – Я сунул ему мелочь, схватил свернутую записку с аттачментом и выскочил на улицу.

Первое, что меня поразило, – бумага, грубый тетрадный листок в клетку. Второе, что бросилось в глаза, – почерк. Он был незнакомым и корявым. Третье, что я сразу заметил, – отсутствие всяких знаков препинания. Как в телеграмме, только без ТЧК и ЗПТ.

Содержание письма я осмыслил позже, когда перечитал текст в третий или четвертый раз и открыл узкую картонную коробку. Меня как будто швырнули в темную воду. Берег далеко – не доплыть. Дна под ногами нет – не оттолкнуться. Я бесконечно падаю в бесконечную глубину. Синие водоросли оплетают шею, забивают рот – не выпутаться, не двинуться, не вздохнуть…

Оказывается, у Рыбина тоже был запасной план.

Глава двадцать вторая. Девушка на танке

– Кончай верещать! – потребовал Фишер. – Лучше прочти мне еще разок. Медленно!

Текст я уже выучил наизусть и мог механически произнести его, не заглядывая в бумажку:

– «Привезешь ворона в Оск-во завтра до полуночи а то с девчонкой будет то же что с ним. У».

На черном оперении моего скворца Карла засохла бурая капля крови. Уложенный в узкую и длинную коробку, он и сам вдруг сделался очень длинным, каким никогда не был при жизни.

– Та-ак, – протянул старик. – А теперь рот на замок и дай мне подумать хотя бы минуту.

– Они схватили Лину! Они убили Карла! – Сейчас я не мог молчать. – Как они про нее узнали? Я ведь вообще никому… даже на работе, даже Бестужевым, подробно не рассказывал… я же…

Вилли Максович взял меня за плечи и сильно встряхнул – так взбалтывают бутылку кефира.

– Заткнись, деточка, – сурово сказал он. – Воплями делу не поможешь. Ты сам и проговорился – Рыбину. Кто тебя за язык тянул? Ну-ка вспомни свои слова: «Эвелина – перспективный дизайнер женской обуви на юго-западе Москвы». Всё. Умному человеку других подробностей не требуется. Профессия, локализация и редкое имя. Даже дилетант ее вычислит, а у Рыбина возможности – о-го-го. Я же тебя предупреждал: будь осторожен с кремлевскими… Та-ак…

Некоторое время Фишер, полуприкрыв глаза, молча и сосредоточенно барабанил пальцами по деревянной спинке скамейки. Потом наконец произнес:

– Из нас двоих пока лучше соображаю я, поэтому и формулировать буду я. Тебе разрешается только меня слушать и отвечать на мои вопросы – предельно кратко. Понял?

– Вилли Максович, они же…

– Понял или нет?

– Понял.

– Уже прогресс. Я догадываюсь, какие мысли вертятся в твоей голове и сколько глупостей ты хочешь сделать, причем одновременно. – Старик стал по очереди загибать пальцы: мизинец, безымянный, средний. – Глупость номер один – сорваться с места, поехать туда, откуда пришло сообщение, и всех поубивать. Глупость номер два – бежать в полицию. Глупость номер три – схватить Корвуса и ехать с ним… куда они там требуют мчаться? Оск-во – это что?

– Сокращение от Осколково, – ответил я. – Это турбаза в Ольгинском районе. Еще когда мы на «Челси» летели, я вам про нее рассказывал. Там у пионеров штаб и бывают ежегодные слеты…

– А, да, теперь припоминаю, – кивнул Фишер. – Главная база наших негодяев, эдакая пиратская Тортуга. Мы еще собирались бомбить их дерьмом с дирижабля… Короче, Иннокентий, выкинь, пожалуйста, все три глупости из головы. Раз… – Настал черед разгибать пальцы. – Домой к твоей Лине нам ехать абсолютно незачем. Автор записки, этот самый У – то есть Федя Утрохин, – давно увез ее из дома в свое Осколково, а вот засаду, скорее всего, оставил… Два. Ты по-прежнему веришь, что кто-то из полицаев захочет связываться с пионерчиками? Вижу, что нет. Кроме того, не забывай, что полицаи нас самих ищут. В участок мы можем войти, но оттуда уже не выйдем… Ну и три. Ехать и менять? Никто тебе не гарантирует, что обмен вообще состоится и ты вернешься живым. Я могу поехать с тобой, но… Есть разница между риском и дуростью. Второй раз захватить приличную посудину типа «Челси» нам не позволят. Можно атаковать турбазу с земли, но у меня одного – тебя как серьезную боевую единицу, извини, я не учитываю, – шансы победить нулевые. Значит, нам остается… что? Теперь можешь отвечать.

– …сидеть сложа руки, – злобно сказал я. Фишер был прав, и меня это больше всего бесило.

– …снова искать союзников, – невозмутимо продолжил Вилли Максович. – И конечно, уже не из кремлевских… Перестань бычиться, Иннокентий. Зажми эмоции в кулак. Горячее сердце – это прекрасно, но мне нужна твоя холодная голова. Напрягись и подумай: кто поможет нам против пионерчиков? Допустимы любые идеи, самые безумные. Помнится, ты называл каких-то готов… анархов… хоть что-то боеспособное от прежних молодежных групп в Москве осталось?

– Сомневаюсь, – буркнул я. – Из тех, давнишних, уже никого не найти. Однако…

Похоже, я начал потихоньку приходить в себя. Хотя злости во мне меньше не стало, она уже не окутывала мозги черной непроницаемой пеленою. И сразу же в дальнем уголке сознания что-то неуловимо забрезжило. Еще не идея – скорее, ее проблеск, осторожное предчувствие.

– Ну? Придумал? – Теперь уже Вилли Максович теребил меня.

Но я не спешил. Я знал, что хорошую идею, как большую рыбу, нельзя раньше времени вытаскивать, иначе она может сорваться. Надо быть терпеливым, подсекать аккуратно.

– Кажется, придумал, – сказал я наконец. – Есть у меня знакомый мальчик, мой тезка…

Со второго раза школа № 1223 показалась мне еще более унылой на вид и похожей на казарму. Здание, конечно, планово ремонтировали и красили в розовый цвет – но в рамках отпущенного бюджета. Наверное, только первоклашки, которым еще все было в новинку, приходили сюда с радостью, а тех, кто постарше и посерьезнее, эти стены уже избавили от иллюзий. Будь у меня маленький бизнес за пределами своего класса, я бы старался приходить в школу как можно позже и не досиживать до последнего урока – особенно если это география или астрономия. Какой из двух входов выберет смельчак, желающий удрать, – главный или запасной? Конечно, главный: он уже под охраной ласточек и, значит, меньше шансов нарваться на человека-завуча.

Я убедил Фишера довериться моему опыту и оказался прав. Вскоре после звонка на урок парадная дверь школы № 1223 приотворилась. Из нее высунулась знакомая кудрявая голова. Убедившись, что возле школы безлюдно, ученик 6 «В» Иннокентий Савочкин вышел и с независимым видом стал спускаться по лестнице. Тотчас же к нему на плечо спикировала дежурная ласточка. Отработанным жестом тезка хлопнул по наружному карману форменной куртки, из которого вылетел спичечный коробок. Савочкин подхватил его на лету и щелчком открыл. Крупный жук обрел свободу – но лишь на мгновение: ласточка схватила добычу и с ней в клюве взлетела ввысь.

– Какой находчивый! – шепотом похвалил Вилли Максович. – Эти птицы не принимают подачек и не едят с руки.

– Да, он разбирается, – подтвердил я. – Ласточка должна хотя бы формально сама поймать жука, и Кеша помогает ей сохранить самоуважение.

Тем временем шестиклассник обогнул клумбу и деловито направился к выходу из школьного двора – мимо двух почти сросшихся кленов, за которыми прятались мы с Фишером. Когда Кеша оказался рядом, я выглянул из-за деревьев и сказал вполголоса:

– Эй, тезка! Привет. Есть разговор.

Увидев меня, Савочкин повел себя очень странно. Он стал отчаянно гримасничать и махать руками, как будто отгонял от себя тучу мошкары. А когда убедился, что я не понимаю его знаков, то ускорил шаг и, не останавливаясь возле кленов, коротким энергичным жестом поманил за собой. Минуту спустя маленький Кеша перебежал через дорогу, потом быстрым шагом двинулся к ближайшей пятиэтажке. Там он ловко вскрыл гвоздем наружную дверь ближайшего подъезда и вновь показал жестом, чтобы мы следовали за ним. И только когда мы все оказались в подъезде, а дверь за нами закрылась, мальчишка набросился на меня:

– Вы чего тут ходите? С ума сошли? Вас же разыскивают!

– Быстро они, однако, сработали, – с неудовольствием сказал Фишер, но тут же выяснилось, что ищут меня не из-за вчерашнего.

Сдала меня директриса Липская и притом давно – еще два дня назад. Алевтина Олеговна решила поподробнее разузнать про птичьи гранты, кто сколько получит, стала расспрашивать коллег из других школ и смекнула, что я самозванец. Как назло у ее великовозрастного сынули нашлись дружки среди пионеров. Едва прозвучало мое имя, в школу нагрянули четверо: «Три тормоза с дурацкими кличками и битыми фейсами и их главный, крезанутый визгун с золотыми часами» (по описанию я опознал Горна, Барабана, Котелка и Утрохина). Вчетвером пионеры целых два часа наседали на Кешу: требовали сказать, о чем таком я с ним беседовал.

– Они тебя не тронули? – встревожился я.

– Не-а, – успокоил меня Кеша. – Только орали, особенно с часами. А я что? Вижу – они полные неадекваты, ну и прикинулся удодом. Хлопал зенками, долдонил одно и то же: он, то есть вы, выяснял у меня, чем кормят птиц семейства врановых, и я рассказал про рацион питания. А больше знать ничего не знаю, отстаньте, дяденьки. Что взять с малявки? Поорали и отстали…

После этих слов Савочкин оглядел Фишера и деловито добавил:

– Про человека, похожего на вас, они тоже спрашивали. Хотели узнать, не видел ли я вас обоих вместе. По-моему, вы их чем-то особо достали. Это не вы, случайно, троим накостыляли?

– Стыдись, мальчик! – Фишер укоризненно погрозил Кеше пальцем. – Как ты вообще мог о таком подумать? Неужели человек в моем возрасте станет махать кулаками случайно? Разумеется, нет. Я набил морды тем троим намеренно и жалею, что мне не попался четвертый… Кстати, эти хмыри между собой меня как-нибудь называли? По фамилии? По имени?

– Не знают они ни имени, ни фамилии, – засмеялся Кеша. – Вы для них Черный Плащ без опознавательных знаков, как в комиксах для малышни. Высокий, седой, непобедимый, с боевыми искусствами. Ужас, летящий на крыльях ночи и раздающий волшебные пендели.

Фишер нахмурился.

– Никакой я не ужас, я старый лопух. – Он с досадой дернул себя за рукав плаща. – Стоит только пару дней не менять гардероб, и готово: твоя одежда превращается в особую примету, а затем и в твое прозвище. Тогда уж вообще неважно, как тебя по-настоящему зовут…

Тут я наконец спохватился, что до сих пор не представил обоих друг другу.

– Познакомься, – обратился я к мальчику. – Это Вилли Максович Фишер, мой… – На этом месте я запнулся и посмотрел на старика, не зная, как продолжить фразу. «Мой знакомый» – слишком бледно, «мой друг» – чересчур ответственно, а «мой учитель» – уж больно высокопарно.

К счастью, Кеша пришел мне на помощь и сам нашел подходящее слово.

– Я уж догадался, – сказал он Фишеру, – вы его сэнсэй. Будем знакомы. Меня тоже зовут Иннокентий, но чтобы вам не путаться, можете говорить Кеша. А меня не возьмете в ученики?

– Да ты вроде и так уже все умеешь, – хмыкнул старик. – Я только что видел, как ты обошелся со сторожевой ласточкой. У тебя прямо профессиональный подход, браво, хвалю.

– С птицами просто, с людьми сложнее, – очень по-взрослому вздохнул шестиклассник. – Мне бы сейчас очень пригодились ваши боевые искусства. Много вокруг всяких уродов. Одним не нравится, что я умный, другим – что зарабатывать умею, третьим – что перед нашей Алевтиной не прогибаюсь. А самой директрисе – что я в волонтерах у Наждачного.

Фишер незаметно кивнул мне, но я и так понял: пора. Пришло время для главного разговора.

– Кеша, есть важное дело, – начал я. – Помнишь того ворона, из дома в Романовом переулке?..

Нам повезло с подъездом. За все полчаса, пока я рассказывал нашу историю, никто из жильцов не вошел, не вышел и мне не помешал. Еще по дороге к школе, когда мы с Фишером обговаривали будущую беседу, я предложил ничего не утаивать – ни от самого Кеши, ни от наших возможных союзников. Я побаивался, что после случая с Рыбиным старик встанет на дыбы и начнет напирать на секретность, однако он, к моему удивлению, сразу же согласился.

«Иногда в нашей профессии человека используют втемную, – объяснил Вилли Максович. – Например, мы вчера кое-чего не сказали хорошему парню Акиму из “Нового Коммерсанта”, для его же блага. Но если планируется совместная боевая операция, взаимное доверие всех участников обязательно. Умолчишь о чем-то, даже незначительном, и в самый ответственный момент из-за одной карты рухнет весь карточный домик. Так что расскажи ему в подробностях. Про фонограмму Корвуса, про дирижабль Абрамовича, про кремлевских – всё-всё… Если даже твой Кеша захочет узнать ориентиры пещеры в Одинцово, разрешаю сказать и про пень. Будь у нас времени побольше, я бы нашел еще какой-нибудь вариант. Но девочку надо выручать как можно скорее, и нет времени на поиски других помощников. Наждачный с его волонтерами – сейчас наш единственный шанс, а без этого школьника их быстро не найти и не убедить…»

Тезка слушал меня внимательно, по ходу вворачивая вопросы. По ним я вскоре понял, какие моменты ему интересны, а какие – не особенно. Далекая история едва ли была его коньком, и рассказ о фонограмме с давнишними секретными переговорами его, по-моему, не слишком впечатлил. Зато когда я стал описывать наше подводное бегство от полиции на «Малой Миноге», глаза шестиклассника засверкали. «Подлодка – кру-у-у-у-уто, – протянул он. – Просто чума. Может, сдадите нам в аренду? Наждачному бы она пригодилась». Когда же я дошел наконец до похищения Лины и убийства безвинного скворца Карла, Кеша насупился и сжал кулаки.

– Эти пионеры хуже хорьков, – сказал он сурово. – Я проведу вас к Андрею Антоновичу. Если надо, поедем прямо сейчас. Наждак – мы его так между собой зовем, чтоб короче, – всегда за справедливость. Он не бросает людей в беде. И вас не бросит.

– А тебя свои не взгреют за то, что ты привел нас без предупреждения? – на всякий случай спросил я тезку. – Мы ведь не волонтеры, мы вроде как посторонние.

– Не волнуйтесь, – очень серьезно ответил Кеша. – У нас не проходной двор, но и не тайная организация, как говорит Андрей Антонович. А еще он говорит, что если мы уйдем в подполье, власть будет только рада. Поэтому нам разрешено приводить не только волонтеров, но и просто хороших людей, кому нужна помощь. Все ведь сначала посторонние, а потом многие становятся своими. Колю Доскина знаете? Еще познакомитесь, он сейчас зам Наждака по хозчасти. Коля раньше был моим соседом по дому. Когда его несправедливо уволили из МГУ, я его и привел…

Пока мальчик произносил свою прекрасную речь, у меня на языке вертелся еще один важный вопрос. Я сильно колебался, задавать его или нет, но потом все-таки решился.

– Кеша, – осторожно спросил я, – извини, а ты не боишься, что мы окажемся… как бы это сказать… ну… не очень хорошими людьми? Вдруг мы с Вилли Максовичем нарочно втерлись к тебе в доверие? Однажды ведь я тебе уже врал. Ты помнишь?

– Еще как помню, – заулыбался тезка. – Но это ничего. Один раз человек меня может обдурить, а два раза – уже на сто процентов нет. Потому что я наблюдательный. Каждый человек врет по-своему, по-особенному. Я это сразу запоминаю, и больше ему меня не провести.

– Выходит, я тоже вру по-особенному? – удивился я.

– Точняк, – подтвердил Кеша. – Да вы, наверное, и сами про это знаете. Врете вы гладко, как по писаному, убедительно и почти не моргаете. А сейчас вы здорово запинались и глазами хлопали, а рассказ ваш в некоторых местах – ну совсем безбашенный. Значит, все правда.

– Ай да Кеша! – Фишер показал мальчику большой палец. – Логика железная. Напомни мне лет через пять: если я к тому времени не рассыплюсь от старости, то возьму тебя в ученики.

Кеша расцвел.

– Уж я напомню, не сомневайтесь, – пообещал он. – Но теперь надо ехать. Путь неблизкий, а половину электричек поотменяли. Да еще по дороге вам надо будет затариться каким-нибудь хавчиком, а мне обязательно скинуть маме эсэмэску, что я сегодня ночевать не приду…

До Ярославского мы добрались в два приема – пешком и на метро с одной пересадкой и с одной остановкой на «Чистых прудах», где Кеша нырнул в черно-желтую будку пневмопочты, а я и Фишер в супермаркете затарились свертками, пластиковыми бутылками и жестянками. На ближайшую электричку до Фрязина мы определенно опаздывали. Но Фортуна нам подмигнула и задержала отправление на пять минут, так что мы успели вбежать в последний вагон. Был он почти пуст: только у дверей, под клеткой с волнистым попугайчиком, объявляющим станции, играли в карты мужик в дождевике и болотных сапогах и две такие же болотно-дождевые тетки, постарше и помоложе, в одинаковых бейсболках цвета крокодила. У них была одна на всех огромная хозяйственная сумка, которая пахла пирожками и звякала чем-то стеклянным.

На запах пирожков отреагировал и Корвус: он заворочался в рюкзаке, а когда я достал клетку, запросился наружу, готовый перелететь поближе к картежникам и питаться всем, что подадут. Как видно, годы, проведенные в тайнике у бывшего наркома, не отучили носителя от древней привычки побираться. Пришлось сразу же распаковывать купленные продукты – есть самим и потчевать Корвуса. Кеша, главный спец по пернатым, вскрыл банку сардин и вызвался заняться кормежкой ворона. Поначалу тот глядел на старого знакомого настороженно: сардины ел, но как бы нехотя, словно делал кормильцу великое одолжение. «Ты меня освободил, ты же меня и продал», – читалось в каждом движении его клюва. Но когда банка опустела и ворон смекнул, что добавки может и не быть, он сделался покладистым и перестал изображать обиду.

К этому времени в нашем вагоне появились новые пассажиры: два высоких бородача примерно моего возраста, две девушки с челками, и с ними две гитары на четверых. Расположившись неподалеку от нас, они выложили на газету две вареные курицы и полбуханки хлеба. После чего расчехлили инструменты, тихонько забренчали и замурлыкали песни. Я таких прежде не слышал, зато у Корвуса они, похоже, хранились на одной из промежуточных дорожек, между Сталиным и Киркоровым. Поэтому наш ворон, быстро зацепившись за ключевые слова, стал громко и чисто подпевать. Сначала спел про град Китеж и прибавочную стоимость, потом про зэка Васильева и цыганскую венгерку, затем про комиссаршу Марусю и циркового канатоходца, а под конец, когда соседи по вагону потянулись к нему – кто с пирожком, кто с куриной ножкой, – Корвус выдал ритмичное зажигательное соло, уже на английском. Сюжет я понимал через пень-колоду. Кажется, речь шла про богатый отель на Парк-авеню, Рокфеллера и чьи-то брюки в полоску. «Ого, – шепнул мне на ухо Фишер, – а птичка-то даже постарше, чем мы думали».

Из-за этого импровизированного концерта мы едва не проехали свою станцию: волнистый попугайчик под потолком вагона то ли заслушался Корвуса, то ли обзавидовался ему и вовремя не объявил остановку. Только благодаря бдительному Кеше, который подпрыгнул и встряхнул клетку, попугайчик опомнился и все-таки исполнил свой профессиональный долг…

Станция называлась Дачные Липки. Прямо у здания вокзала расположилась конечная остановка автобуса, однако Кеша сказал: «Она нам не нужна, тут недалеко», – и повел нас пешком по хорошо заасфальтированной главной улице. Перед самым лесом она резко свернула налево, а мы двинулись прямо, уже по проселочной, петляющей между соснами. Минут через двадцать дорога вывела нас на опушку. Кеша жестом велел остановиться и ждать, а сам сделал несколько шагов в сторону сильно разросшихся кустов орешника, огляделся по сторонам и свистнул.

Из-за кустов раздались рычание и хруст – как будто огромные челюсти стали ритмично перемалывать что-то очень твердое и неподатливое вроде металлических прутьев. Остро запахло бензиновой гарью. Земля под нашими ногами вздрогнула, кусты затряслись, и на поляну неторопливо выкатился большой, очень неуклюжий на вид и сильно траченный ржавчиной…

Ух ты! Танками меня не удивишь, но таких древних я не встречал никогда – ни на парадах, ни в музее, ни на картинках. Даже Вилли Максович был, по-моему, ошеломлен увиденным.

– Ну-у-у вы даете, братцы! – выдохнул он. – Это же настоящий колесно-гусеничный БТ-2! Их серию еще в тридцать третьем окончательно сняли с производства. Откуда вы его умыкнули?

– Не умыкнули, а откопали, – с достоинством ответил Кеша. – Волонтеры его нашли, когда ставили лагерь и осушили болото. Ребята его починили, теперь он и транспорт, и охрана. Если гусеницы снять, скорость у него больше семидесяти километров в час. Мы ему даже имя отдельное дали – Олгой-Хорхой, в честь министра обороны России. Правда ведь похожи?

Я всмотрелся. Действительно, некоторое сходство с Олгоем Жавдетовичем присутствовало. Две фары по бокам, бронированное треугольное рыльце и решетка радиатора превращали переднюю часть танка в карикатурное человеческое лицо. А цилиндрическая башня-нашлепка с коротким и узким пушечным дулом смахивала на маршальскую фуражку с высокой тульей.

Башня, противно скрипя, повернулась так, что ствол орудия оказался направлен почти на нас. Крышка верхнего люка откинулась. Оттуда высунулся человек в огромном танковом шлеме, защитных очках-лисичках и коричневой кожаной куртке. Грозный танкист стянул с головы шлем, сдвинул на лоб очки и превратился в симпатичную блондинку лет двадцати двух.

– Не бойтесь, пушка не стреляет, – сказала она. – Снарядов этого калибра уже нет, а если бы и были, она все равно не стреляет. Затвор заклинило намертво, ствол внутри – такая ржавчина, что больно смотреть. Короче, не боевая мощь, а только видимость. Как и сам наш министр обороны. Вроде и не воевал нигде, и бизнесом никаким не занимался, но деловар хоть куда: записал на жену отель на Багамах, на тещу – оливковую рощу в Греции, а на племянника – трехэтажный особняк в Париже с видом на Булонский лес. Всего у него в собственности…

Кеша тактично кашлянул, прерывая девушку.

– Знакомьтесь, – сказал он нам. – Это Леля Горностай – юрист и экономист. Незаменимый человек в команде Наждачного. Мой консультант по алгебре и геометрии. Валькову нашему всегда некогда, а она, хоть и не кандидат наук, мне любую задачу или теорему из учебника может объяснить быстрее и понятнее, чем школьная математичка.

– А еще я механик-водитель этого зверя, – гордо добавила Леля Горностай, похлопав по броне.

Я тоже хотел представиться, но тезка меня опередил. Он проговорил кратко и увесисто:

– Это Ломов и Фишер. Они со мной. К Андрею Антоновичу. За справедливостью.

– А-а, ходоки… – понимающе кивнула юрист-танкист. – Тогда забирайтесь внутрь и поехали. Или кто-нибудь хочет ехать снаружи, на броне? Сзади есть скобы для пехоты, они прочные. Можно держаться, не упадете. Но предупреждаю: там трясет сильнее, чем внутри. И пыльно.

– Если никто не против, снаружи еду я, – поспешно сказал Вилли Максович. Ему, как видно, не хотелось опять протискиваться в узкий люк и сворачиваться канцелярской скрепкой. – Вспомню молодость. Я на броне в последний раз катался лет восемьдесят назад, под Наро-Фоминском. Полуторка наша сдохла, а паек для ста человек курсантов, как говорится, на себе не попрешь…

Едва мы тронулись, я позавидовал Фишеру: внутри танка было очень мало места. Крохотная лампочка помогала разве что не столкнуться друг с другом. Удивительно, но в этой тесноте и темноте тезка еще ухитрялся делать домашнее задание по математике, разложив на каком-то чурбаке учебник и тетрадь и подсвечивая фонариком. После каждой задачи он отдавал тетрадку механику-водителю Леле Горностай, а та, не замедляя скорости танка, успевала проверять решения: кивала, если правильное, и качала головой, если находила ошибку. Грохот от мотора при этом стоял такой, что даже выданный мне танковый шлем почти не защищал уши.

Первым пытки шумом не выдержал Корвус. Он так затрепыхался у себя в клетке, что я поскорее открыл люк и передал рюкзак Фишеру. Минут через десять и я, сняв шлем, последовал за рюкзаком и устроился на танковой броне рядом с Вилли Максовичем. Мы неторопливо тряслись по пыльной грунтовке. Фишер прижимал к колену остатки сборника кроссвордов, что-то записывая карандашом на полях, – наверное, очередной план. А я старательно глазел по сторонам, чтобы поменьше думать о Лине и про то, каково ей сейчас в плену у пионеров. Но пейзаж вокруг нас был однообразным, и отгонять мучительные мысли не удавалось. Выручил меня Кеша. Доделав математику, он тоже вылез на броню. Выражение моей физиономии тезке, должно быть, совсем не понравилось. Он решительно сказал:

– Давайте я вас буду отвлекать. Когда отец ушел, мама первые дни смотрела так же, как вы теперь, и я ее отвлекал задачками из нашего учебника. У вас в шестом классе они тоже были дебильные?

– Не помню уже, – признался я. – Кажется, у нас они были про яблоки, про бассейн и про железную дорогу… А почему ваши – дебильные?

– Ну ясно же почему, – рассудительно, как взрослый малышу, объяснил мне Кеша. – Их как будто придумывают совсем тупые челы. Вот последняя, к примеру, которую мы сейчас с Лелей решали. Для празднования Дня города мэрия закупает у фирмы «Платиновый Ара» три тысячи попугаев-носителей, из них розелл – триста штук по тысяче пятьсот за болванку, эклектусов – семьсот штук по тысяче триста и плоскохвостых – две тысячи штук по девятьсот. Требуется сосчитать, сколько денег в общей сложности получат фирмачи в результате этой сделки, если мэрии удалось договориться с «Платиновым Ара» о пятнадцатипроцентной скидке…

– И что здесь такого? – не понял я. – Вроде бы все верно. За эклектусов, конечно, мэрия тут слегка переплачивает, но остальные оптовые цены, мне кажется, похожи на настоящие…

– Я не про это, – с досадой отмахнулся мальчишка. – Как я могу подсчитать общую сумму, когда в условиях задачи нет многих цифр? Не сказано, сколько фирмачи забашляли мэрии, чтобы выиграть тендер, и сколько потом откатили той же мэрии, чтобы скидка не выросла вдвое? А какой процент они отстегнули погранцам и таможне? Тоже не говорится ни слова.

Вот уж не думал, что когда-нибудь стану заступаться за школьный учебник по математике!

– Зря ты, Кеша, придираешься, – примирительно сказал я. – Тебя просто учат арифметическим действиям, а сюжет здесь – не главное. Если хочешь, назови условие задачи словом «сказка».

– У Наждака для такого есть другое слово: коррупция, – непререкаемым тоном возразил мне тезка. – Разве не видите, что эта сделка просто распил бюджета? Вот объясните, зачем им на праздник столько новых носителей, если с прошлого Дня города в вольерах мэрии еще осталось полно бэушных, товарного вида, уже с готовой фонограммой? Я бы понял, если бы за год гимн Москвы поменялся, но он тот же самый! Говорю вам – здесь коррупция на сто процентов. И к тому же… – Не выпуская из рук скобы, Кеша привстал и завертел головой. – И к тому же…

– Что?

– И к тому же, я смотрю, мы почти прибыли. Сейчас проедем мимо холма, повернем направо, а там уже до нашего лагеря всего метров восемьсот. Я вас отвлек, хотя бы немного?

– Более чем, – искренне ответил я. – Спасибо, тезка. Мой сэнсэй Вилли Максович сказал бы, что ты вызвал огонь на себя. Сразу захотелось прочесть тебе нотацию или просто щелкнуть по носу за твой самонадеянный тон. Неужели ты и маму отвлекал такими же революционными речами?

– Нет, что вы! – рассмеялся Кеша. – Я ведь не чеканутый, чтобы маму зазря пугать. У нас в учебнике хватает глупых задачек безо всякой политики. Мама и так после каждого митинга места себе не находит, все время боится, что меня упекут в спецуху… Ага, поворачиваем, крепче держитесь. Вон там – живая изгородь и ворота. Символические, потому что всегда открыты.

Открытые ворота я уже увидел, однако надпись на брезентовом билборде, висевшем над распахнутыми створками, прочесть не мог, сколько ни прищуривался. Только когда мы приблизились еще метров на сто, я наконец разглядел слова – «НКО РЕКОНСТРУКТОР».

– Почему вдруг «Реконструктор»? – удивился я. – Что за название? Для конспирации?

– Для прикола, – весело ответил Кеша. – Ну нет, шучу, не только. Это вообще-то Марка идея, Валькова, который математик. Он замначштаба. Марк говорит, что власть плюет на свои же законы, а мы, оппозиция, обязаны их выполнять. И с бумажками должно быть чики-пуки, чтобы колибри клюва не подточил. Наждак с командой территорию арендуют официально, с весны до конца осени, каждый раз в новом районе, а значит, надо регистрировать юрлицо. В позапрошлый раз, когда меня еще с ними не было, они записались цветоводами-любителями, и даже вырастили к сентябрю супергладиолус. Правда, во время штурма полицаи его затоптали…

До этого момента Вилли Максович не прислушивался к нашему разговору. Однако слово «штурм» произвело на него примерно такое же магическое действие, как на нашего Иохвидсона слово «погром». Старик тотчас же запихнул в карман свои листочки и повернулся к Кеше.

– За что они штурмовали лагерь? – спросил он. – Вы имели неосторожность дать им повод?

– Не нужен им повод! – фыркнул тезка. – Сказал же, на законы им чихать. Как только они просекают, что мы это мы, гасят НКО и разоряют лагерь. Хотя в разных районах по-разному. Иногда начальство ленится, и лагерь не трогают до октября. А в Долгопрудненском районе, где мы осели год назад, нагрянули в начале августа. Мы тогда числились любителями фантастики и организаторами комик-кона. Вы бы видели наше косплей-шоу по комиксам! Мне сшили костюм Снупи, Леля Горностай была Ларой Крофт, а Саид Ильясов, наш главный орнитолог, нарядился Бёрдмэном и ходил подпрыгивая, как будто хотел взлететь. Круче него был только Наждак в костюме Железного Человека. Доспехи сделал потрясные, ну жесть. За них ему впаяли тридцать суток, потому что «водолазы», то есть омоновцы, стали разгонять нас именно в вечер косплея. Один сдуру решил, что доспехи картонные, и ушиб об Андрея Антоновича свой кулак…

Ворота лагеря были уже совсем близко. Я заметил, что на столбе слева от створок висит выцветшая буденовка, а на столбе, который справа, – металлический рогатый шлем.

– В этом сезоне удобно вышло, – заметил Кеша. – Раз уж мы закосили под реконструкторов, то в смысле одежды никто нам вообще мозги не парит – можно ходить в чем хочешь, хоть в шкурах, хоть в кимоно, хоть в гусарском наряде. И насчет танка и прочей техники никто нас пока не достает: все, наверное, думают, что нам можно. Коля Доскин называет это словом «парадокс». Потому что, говорит, взаправдашние реконструкторы изо всех сил придуриваются, как будто хотят в прошлое. А наша команда, наоборот, хочет быстрее вытянуть страну в будущее.

Глава двадцать третья. Наждак и его команда

Танк остановился перед воротами. Вилли Максович, подхватив рюкзак, ловко спрыгнул на землю и помог слезть с брони сперва Кеше, потом мне. Леля Горностай высунулась из люка, помахала нам рукой на прощание, а затем БТ-2 снова взревел мотором, развернулся и уже на полной скорости попылил обратно: встречать волонтеров, которые пойдут от станции пешком.

За воротами нас дожидался парень моего возраста, одетый как плантатор из африканской серии комиксов про Тинтина: светлая рубашка, светлые шорты и белый пробковый шлем; только еще дубинки на поясе не хватало. Лицо у «плантатора» было округлым и улыбчивым. Кеше как своему он кивнул, а нам чинно поклонился, поздоровался с каждым за руку и произнес:

– Доскин. Николай. Администратор этого, в некотором роде, цыганского табора. Не желаете ли совершить по нему познавательную экскурсию? Наш Иннокентий все знает, он мог бы показать здешние достопримечательности. Вы, я так понимаю, его друзья?

– Да, да, друзья, – нетерпеливо подтвердил Кеша, – мой тезка Ломов, его сэнсэй Фишер… Коль, ну кончай разводить церемонии. Наждак здесь? Нам к нему срочно, вопрос жизни и смерти!

– Срочно не получится, уж прости, – развел руками Доскин. – Наш Возмутитель Спокойствия здесь, но пока недоступен – идет запись аудиоролика. Я тебе все-таки советую показать гостям наше хозяйство, а через полчаса вместе встретимся в штабной палатке и обсудим. Идет?

– Ладно, идет! – Кеша махнул рукой и повел нас вдоль ряда полотняных шатров с крупными надписями «Костюмерная-1», «Костюмерная-2» и так далее. По дороге тезка объяснил, что в городской, хорошо оборудованной студии, типа как в павильонах «Мосфоно», сделать паузу вообще не проблема. Однако в походных условиях попугаи больше нервничают, злятся, и Саиду Ильясову намного труднее их настраивать на работу. Ролик приходится писать сразу начисто, одним куском от начала и до конца, и, значит, останавливать процесс нельзя. Придется немного подождать. Но Коля прав: теперь у нас есть время, чтобы осмотреть весь лагерь.

Перво-наперво Кеша поведал нам, что у Наждачного, кроме здешнего штаба, есть и другой – в самой Москве, на улице Ульяновской. Правда, он совсем скучный, только для журналистов и для полицаев: первые приходят туда ради новостей, вторые – для обысков и винтилова. Поэтому там дежурят только те, кому больше восемнадцати и кто уже успел хотя бы один раз посидеть в спецухе и знает правила. Раньше через квартал от Ульяновской, у станции метро, штабные держали еще маленький политтеатр, где в зальчике на сто мест еженедельно обыгрывали и озвучивали новые расследования – про взяточников-депутатов, хапуг-губернаторов, беспредельщиков-полицаев, мэра Масянина с его откатами, ну и, само собой, про Михеева и Пронина. Публика ломилась, все билеты раскупались за месяц вперед, и по деньгам политтеатр выходил в плюс. Но год назад, буквально за ночь, непонятные бульдозеры с заклеенными номерами разнесли здание по кирпичику. Мусор вывезли на свалку, на освободившемся месте смонтировали фонтан и обложили его зеленью рулонных газонов. А назавтра глава районной управы делал круглые глаза и бил себя в грудь, уверяя журналистов, что никакого политтеатра он отродясь не припомнит, зато фонтан тут был всегда, чуть ли не со времен Ивана Грозного, и даже Пушкин вроде бы начинал писать о нем поэму, жаль, не дописал. Следом за главой района пошли выступать какие-то люди, похожие на бомжей. Их представляли местными старожилами. Все они, не отрываясь от бумажек, делились воспоминаниями о том, как в детстве пускали кораблики именно в этом фонтане, а в юности и купались в нем на День аэродесантника…

– Сволочи из управы, перед тем как ломать здание, могли бы хоть проверить, есть там кто живой, – морщась, рассказывал Кеша. – Наше счастье, людей там не было, но птицы-то были: четыре попугая, длиннокрылые конголезцы, для шумового оформления, и гриф по кличке Секретный. Он накануне повредил крыло, и я, дурачок двенадцатилетний, оставил его там на ночь. Все они погибли, конечно. Масянинские бульдозеры – жуткие монстры… Ну и Наждак сказал, что больше жертв мы не допустим. Отныне – никаких постоянных политтеатров, только передвижные флешмобы. Вы сейчас увидите их тренировку на скорость. Оцените!

Ряд костюмерных шатров закончился, и мы вышли к готовой сцене. Вернее, к почти готовой. Человек десять ребят-волонтеров, в легких туниках римских рабов, с невероятной быстротой достраивали подиум. Всем тут заправляла высокая девушка в розовом кринолине и шляпке с перьями. В одной руке у нее был красный флажок, в другой – секундомер.

– Это Маша Макеева, – сообщил тезка. – Она отвечает за флеш-новости. Ни разу их не видели? Понимаю. Ресурсов пока не хватает делать выпуски во всех районах города, да и к некоторым, внутри Садового, даже близко не подступишься. Только начнешь, «водолазы» тут как тут. Но принцип, думаю, вы просекаете: привезти на легковушке разборную конструкцию, собрать на скорость, сыграть сценку из трех блоков, минут на десять, разобрать всё и свалить на другой конец города… В хороший день, если не повяжут, можно отыграть до пятнадцати выпусков.

Рядом с недостроенной сценой еще одна группа волонтеров на отдельной площадке что-то репетировала. Эти были одеты куда разнообразней – кто в стандартном офисном облачении, кто в военной форме, а еще двое, парень с девушкой в купальных костюмах, кажется, изображали пассажиров яхты: он – со штурвалом в одной руке и высоким бокалом в другой, она – со спиннингом и большой бутафорской рыбиной. Короткостриженый парень в средневековом кафтане, спортивных штанах и шлепанцах был здесь, наверное, худруком. По крайней мере, он отдавал распоряжения, указывая, где кому стоять, откуда выходить и куда смотреть.

– Тот, что командует, – Егор Чирков, студент циркового института, помощник Артура Смолякова, актера из труппы в Камергерском, он тоже с нами… – Приставив ладонь ко лбу, Кеша удивленно заозирался по сторонам. – Странно… Самого Артура почему-то не вижу. А ведь должен был руководить репетицией. Может, в пробку попал или у них внеочередные гастроли?.. Короче, смысл в том, чтобы каждый из трех сюжетов представить в лицах. Не только озвучить, но и показать. Вы бы видели, как Влад Колесов изображает президента Пронина! Ну просто копия, только с бородкой. И Витя Зилов, когда щеки надувает и берет в руки какую-нибудь техническую шняжку, – Михеев один в один. А роль мэра Масянина лучше всего получается у самого Наждака, но Андрей Антонович редко работает в первом составе. Он обычно на подмене, да и то, когда не на выезде в регионы и не отбывает административку…

Мы обогнули группу флеш-новостей и сразу же за сценой-времянкой увидели дельтаплан, лежащий на высоких козлах. Его окружала толпа в синих летных комбинезонах. Волонтеры были сплошь низкорослыми и щуплыми, у каждого на груди висело по биноклю и планшету. Все они почтительно слушали своего гуру – немолодого крепкого дядьку в морской форме, в эспаньолке и с огромной курительной трубкой. Трубка не дымила, а исполняла роль указки.

– Буров, – уважительно понизив голос, сказал Кеша. – Геннадий Николаевич. Один из основателей Отдела расследований. Бывший капитан дальнего плаванья, а теперь планерист, фанат инди-полетов. Три года назад, когда меня тут еще не было, он пришел к Наждаку – предложил помощь в борьбе против чиновного жулья и привез свой люксовый дельтаплан. Название для него он сам придумал – «Холивар», то есть Священная война. Буров трижды летал над поместьем Михеева в Плесе, пока полностью не зарисовал его – для первого большого расследования о теневом бизнесе премьер-министра… Вы ведь, конечно, не из тех наивняков, кто думает, что огромную недвижимость Михеев купил за премьерскую зарплату?

– Не из тех, не из тех, – успокоил я юного тезку. Всего каких-нибудь дня три назад я еще верил, что наш властный тандем не так уж плох. Однако с тех пор много чего произошло. – Скажи, а почему все эти волонтеры такие маленькие? Ваш Буров таких нарочно подобрал?

– А то как же! – ответил Кеша. – Рисовать с натуры и одновременно ловить потоки очень трудно. Геннадий Николаевич так умеет, остальные нет. Поэтому обычно летают парами. Подъемная сила дельтаплана ограничена, но если планеристы мелкие, «Холивар» выдержит двоих. Сейчас кандидаты берут уроки быстрых зарисовок, потом на тренажере будут учиться планировать. А на выпускном всех разобьют по парам – один рисовальщик и один пилот. Самые способные вон те, с левого края, Тимошин с Березниченко. Я тоже просился к Бурову, но до шестнадцати ему никого брать нельзя… Дурацкое правило, – с унынием добавил тезка.

– Отличное правило, – сурово возразил ему Фишер. – Чтобы удержаться на трапеции, нужна мускульная сила. Если свалишься сверху кому-нибудь на голову, пользы уж точно не будет…

Обойдя планеристов, мы миновали павильон с надписью «ИДЕТ ЗАПИСЬ! НЕ ШУМЕТЬ! ШТРАФ – ДЕЖУРСТВО ПО КУХНЕ!», затем прошли поочередно мимо групп плакатистов, пикетчиков, уличных микроблогеров и расклейщиков листовок. Чуть подальше на площадке, огороженной двойным канатом, толпились сборщики донейтов. Их здесь учили азам техники безопасности при работе с орланами – переносчиками урн для народных пожертвований. Орланы выглядели очень внушительно, но Кеша, хихикнув, объяснил нам, что это страшилка для дилетантов. Дрессировщик орланов Тагир Каюмов признавался ему, что из ста случаев, когда эти птицы заклевывают человека насмерть, девяносто придуманы инкассаторами с целью отпугнуть любителей легкой поживы. Тезка напомнил, что даже простые лори в брачный период или в плохом настроении могут быть куда опаснее. В подтверждение своих слов Кеша указал на сарай с надписью аршинными буквами: «ОСТОРОЖНО! ЗЛЫЕ ПОПУГАИ!».

Метрах в двадцати от сарая мы увидели газон, вокруг которого стояли с полсотни шезлонгов. На них полулежала еще одна группа волонтеров. Их обучала медитации очкастая девушка в синем сари, стоя в центре газона. «…и запомните, – донеслось до нас, – если во время митинга или шествия вы попали в руки полиции, не пытайтесь отбиться или как-нибудь сопротивляться. Вам за это дадут сроки, а им квартиры. Никакой ответной агрессии. Ваши мышцы полностью расслаблены. Представьте себе вареные макароны и будьте ими. Пока вас волокут, мысленно занимайтесь аутотренингом. Повторяйте за мной: мои руки тяжелеют… мои ноги тяжелеют… моя жопа тяжелеет… и пусть эти волки позорные надорвутся, запихивая меня в автозак…»

– Натуральный йог, Элла Мурашова, – объявил тезка. – Отрицает государство, поэтому работает без сертификата. С тех пор как Наждак уговорил ее стать консультантом, наших уже не сажают по двести тринадцатой, часть два. Раньше после каждой демонстрации хотя бы штук десять «водолазов» могли напроситься по шлему и потом справлять новоселье. Но теперь им пшик…

Едва газон с шезлонгами остался позади, мы почти уперлись в два сарая, расположенных друг напротив друга. Один, повыше и покороче, обозначался крупной белой литерой «М». На том, который был ниже и заметно длиннее, нарисовали огромную «П».

– Та-ак, – задумчиво произнес Вилли Максович, рассматривая буквы. – Это не сортир. Размер обеих построек слишком велик, вторая буква сомнительна, да и вообще сортир я уже засек при входе. Та-ак. Ну и что это у нас за ребус?

– Скажете тоже – ребус, – улыбнулся Кеша. – Просто два ангара для дирижаблей. У Наждака их пока два: «П» – «Пронька», «М» – «Михей», оба формально не наши, а взяты в аренду на 99 лет, поэтому по суду их нельзя конфисковать. «Пронька» – совсем допотопный динозавр, без автоматики. «Михей» – цеппелин поновее, с разными девайсами, но тоже, конечно, старье.

– Дирижабли? – оживился Фишер. – Это уже кое-что! Вооружение на них имеется, хотя бы оборонительное? Пулеметы, мортиры… катапульты, в конце концов? Вам же надо защищаться.

– Вот и Митя Верховцев, наш главный аэронавт, предлагал Наждаку поставить катапульты, – вздохнул тезка. – Но Андрей Антонович ни в какую: оружие, говорит, здесь должно быть нелетальным. В результате ограничились маврикийскими дронтами. Собрали донейты и закупили пять штук. Три для «Проньки», два для «Михея». Полетные качества дронтов – на тройку с минусом. Лучше курицы, хуже фазана. Зато бомбическая мощь, я вам скажу, у них адская, Митя проверял. Когда дронт планирует с высоты, у него стресс, а когда у него стресс, он гадит феноменально: разлет фекалий и общая площадь поражения – метров двадцать как минимум. Может, и больше, но Верховцев второй раз испытывать не стал, побоялся уделать весь лагерь… Если хотите, я вам дронтов потом покажу, они тут недалеко, в вольерах.

– Спасибо, не надо, – поспешно открестился Вилли Максович. – Птицы-говнометы не моя стихия, вчера моему плащу и так досталось от голубя. А вот сами дирижабли я бы осмотрел.

– Запросто, – кивнул Кеша, – но не сейчас. Ангары заперты – значит, Митя уже ушел в штаб.

– А нам туда не пора? Мы не опоздаем на встречу с Наждачным? – Едва только я вспоминал о времени, ко мне возвращались и мысли о Лине. Я почти физически чувствовал, как секундная стрелка неумолимо описывает круг за кругом. Пять секунд протикало, еще десять, тридцать, вот уже целая минута убежала, а я бестолково топчусь на месте и не сделал пока ничего полезного.

– Все в порядке, – успокоил меня Кеша. – Штаб отсюда метрах в двадцати, успеем…

По литографиям и карикатурам я более-менее представлял себе, как выглядит Андрей Наждачный и, торопливо войдя в палатку, понял, что он еще не появился. Обстановка в штабе, как и во всем лагере, была спартанской: под потолком висела лампа в простом абажуре, под лампой – круглый деревянный стол без скатерти и десяток табуреток. Народа в этот час собралось немного. Мы поздоровались, присутствующие вразнобой ответили, и поскольку привел нас Кеша, никто не стал любопытствовать, кто мы и зачем здесь. Пришли – значит, надо. Мы сели на свободные табуретки, и тезка начал шепотом объяснять, кто тут кто.

Из всех штабных мы с Фишером знали только Доскина, прочих видели впервые. Выяснилось, что рыжая девушка в форме сестры милосердия – Кася Явор, пресс-секретарь Наждачного, а щекастый мужчина в старинной шахтерской робе и каске – адвокат Алексей Жадов. Двоих Кеша уже упоминал во время своей экскурсии: бородатого дядьку в одеянии мушкетера и кроссовках – замначальника штаба и кандидата физматнаук Марка Валькова, – и носатого брюнета в римской тоге, шефа местного воздушного флота Митю Верховцева. Несколько особняком держался пожилой джентльмен в двубортном ретрокостюме, галстуке-бабочке и пенсне. С бесстрастным видом он листал какой-то журнал. Тезка шепнул, что это консультант команды Наждака по всем наукам, а еще главный спец по отлову особой категории ворюг: диссертационных. Едва Кеша назвал его имя, Витольд Раткевич, я тотчас же вспомнил легендарного диссероборца Витольда, о котором нам в ФИАП рассказывал всезнающий Саня Белкин. Еще до того, как я поступил на работу в Инспекцию, Витольд служил там совместителем в отделе плагиата. Пока он ловил за руку мелких чинодралов, нашему Ромодановскому удавалось так-сяк его прикрывать. Но когда в списках плагиаторов начали возникать депутаты, губернаторы и прочие шишки, Лев Львович получил сильнейший втык и категорический приказ – уволить смутьяна немедленно. Вскоре, по словам Белкина, Витольда поперли и из Академии наук, с основного места службы. Саня считал, что Раткевич давно перебрался в Англию или в Штаты, а он, представьте себе, тут, в штабе…

– Всем привет! – Полог резко распахнулся, и в ярком солнечном прямоугольнике возник черный силуэт. – С вами Андрей Наждачный. Я вижу, Кеша привел к нам гостей, очень рад… жаль, что вижу я в данный момент пока лишь одним глазом… Прошу не пугаться!

С этими словами Наждачный вступил в штабную палатку. Он был одет в камзол, спортивные брюки и тапочки. Литографии в целом не обманывали: лет сорока, высокий рост, широкие плечи, крепкие челюсти, тонкие губы. Но самым главным и самым заметным отличием от всех парадных и непарадных портретов Андрея Антоновича Наждачного оказалась черная повязка на его левом глазу. Из-за нее лицо приобретало вид и героический, и комический одновременно.

– Андрюшенька, что с тобой? – ахнула пресс-секретарь Кася Явор.

– Что случилось, командир? – вскочил со своей табуретки Вальков.

– Спо-кой-стви-е! – Взмахом руки Наждачный усадил обратно всех, кто уже поднялся с мест. – Это не происки врагов, а производственная травма. Поэтому я слегка задержался. Как вы знаете, я люблю жестикулировать, когда выступаю. Обычно я осторожен во время записи и держу дистанцию, а тут сплоховал. Под конец записи наклонился над первым рядом. А попугаи – Кеша не даст мне соврать – публика беспокойная. Вот ближайший ко мне амазон и клюнул в глаз. К счастью, немного промахнулся. Спешу сообщить, что глаз мой цел и наш эскулап господин Зись обещал, что все заживет. Но вокруг глаза такой жуткий синяк, что если вы его увидите, то разбежитесь, и я останусь без соратников. Потому-то на мне такая классная черная повязка. Про нее у меня для вас будет еще отдельная тема, но попозже. Сперва, как обычно, считаем наши ежедневные потери. Жадов, огласи последние приговоры по административке.

С места поднялся адвокат Жадов. Сняв каску, он пригладил волосы, вытащил из-за отворота своей шахтерской робы записную книжечку с золотым обрезом, раскрыл ее на середине и начал:

– Номер один. Марат Зыбин, Саратов, пятнадцать суток административного ареста.

– За что именно? – уточнил Наждачный. – Давай-ка, Алексей, чтобы времени не тратить, сразу уточняй, что кому инкриминируется и кто судья. Нам всем полезно будет послушать.

– Зыбина упекли за неправильную парковку. Автомобиля у него нет, но есть велосипед. Его колесом он вылез за границу парковочного места на пять сантиметров. Судья Теплухина объявила, что он тем самым мешал пешеходам. Марат опасался, что ему еще сколько-то припаяют за нарушение границы, но обошлось… Теперь номер два – Борис Залесский. Наш координатор на Красной Пресне. Курение в неположенном месте. Пятнадцать суток…

– Секундочку! – удивленно прервал его Наждачный. – Мы знаем Боба. Он же вообще не курит!

– Вот и я так объяснил судье Гридневой во время слушанья дела, – кивнул Жадов. – И вы не поверите: эта благородная женщина сказала, что произошла ошибка и сейчас она исправит…

– Ну и?..

– Те же пятнадцать суток. Только теперь за не-курение в положенном месте… Далее у нас номер три – Кристина Прокофьева, наш координатор в Кемерове. Вчера приехала в Москву на учебу. На Павелецком вокзале на нее спикировал сыч громкого оповещения. Она от него отмахнулась сумочкой, сломала ему один коготь… Сначала считалась потерпевшей, потом свидетелем, а когда прокурорские вычислили, что Кристина из наших, она сразу стала обвиняемой. В итоге – пятнадцать суток за порчу государственного имущества, судья Божок…

Жадов перелистнул страницу и добавил:

– И наконец. Номер четыре. Вчера днем свинтили всем известного Артура Смолякова, будущего народного артиста России и начальника нашего драмкружка. Вчера же были суд и приговор: тридцать суток от судьи Морковниковой. Говорят, что Артурчику еще повезло, могли припаять терроризм. Ему припомнили, как в декабре прошлого года он был Дедом Морозом на детских утренниках и разучивал с детьми слоган «Раз-два-три, елочка, гори!». В приговоре сказано, что он многократно склонял несовершеннолетних к уничтожению зеленых насаждений…

Все штабные зааплодировали, а Вальков еще и отбил ритм по столу эфесом бутафорской шпаги.

– Бинго! – Наждачный тоже хлопнул в ладоши. Потом поднял руку, призывая штабных к тишине. – Думаю, никто не станет спорить, что в сегодняшнем чемпионате по подлости и маразму победила судья Морковникова. Ей и достается наш приз «Глухая Фемида», вручение которого отложено вплоть до победы сил добра над омерзительными чучундриками. Есть у кого возражения? Нет возражений. Алексей, весь твой юротдел, как обычно, занимается апелляциями и Страсбургом. Лелю в этот раз не дергайте – она всю неделю на танке… Да! Выясни заодно, нельзя ли втихаря купить у РЖД того сыча, который атаковал Кристину на Павелецком? Чует мое сердце, они вернут его обратно на Павелецкий и снова поставят на оповещение. Хорошо, что в этот раз наша Кристина не растерялась, но в следующий раз ему может подвернуться ребенок… Кеша, что скажешь?

– Скорее всего, сыч старый и больной, – подумав, ответил тезка. – Поэтому сердитый. Выкупим этого пенсионера и пусть поживет у нас в лагере, свободные вольеры есть. Подкормим, подлечим, а там пусть сам решает: оставаться с нами или переселяться в лес…

– Так и сделаем. – Андрей Антонович махнул рукой Жадову, а тот пометил у себя в блокноте. – Кася, ты популярна в нашей бухгалтерии, потормоши их, пусть выделят деньги на покупку сыча. Поручите это волонтерам постарше и лучше тем, кто сочувствует Гринпису… А теперь, братцы, я к вам за советом. Пока доктор Зись занимался моим синяком, думал я вот о чем. Мне надоела кличка Возмутитель Спокойствия, которую мне дал наш премьер Михеев. Не хочу больше быть Ходжой Насреддином. Хочу взять новый никнейм, применительно к текущему моменту. Внимание, вопрос: кто из исторических лиц ходил с черной повязкой на глазу? Я уже одного кандидата наметил, адмирала Нельсона. Когда последний раз сидел в спецприемнике, прочел его биографию. Но раз уж мы демократы, готов прислушаться и к вашим советам.

– Кутузов! – откликнулся Жадов. – Бери, Андрюха, не прогадаешь. А штаб перенесем в Фили.

– Нет, чересчур просто, – покачал головой Наждачный. – Кутузов – первое, что всем приходит в голову, а мы не первоклашки. Хотелось бы чего-то пооригинальнее.

– А как тебе Леонард Эйлер? – спросил бородатый Вальков. – Математический гений! Или можно взять бывшего министра обороны Израиля Моше Даяна, он тоже повязку носил.

– Уже интересней, Марик. Но… оба сложноваты для нашего колхоза. Кроме тебя и Раткевича, здесь об этих двоих, скорее всего, никто не слышал.

– Тогда пират Джон Сильвер, – предложила рыжая Кася. – Самое то, золотая середина.

– Касечка, он одноногий, а не одноглазый. И, по-моему, писатель Стивенсон его вообще выдумал… Ну что, иссякли? Больше идей нет? Может, наши гости что-нибудь присоветуют?

Вилли Максович словно ждал этого вопроса.

– Штауффенберг, – произнес он, вставая с места. – Полковник Карлос Штауффенберг.

– Хм… фамилия очень знакомая, но сразу не припомню, – смутился Наждачный. Он жалобно глянул на Витольда, который, как видно, играл здесь роль ходячей энциклопедии.

– Участник покушения на германского фюрера, – подсказал Раткевич.

– А, точно! – обрадовался Наждачный. – Мы же в школе проходили, в девятом классе! Это чертов попугай контузил меня своим клювом… Как я мог забыть? Бомба у полковника не сработала, и Гитлера потом убил наш разведчик Фишер. Он тоже, кажется, погиб при взрыве…

– Нет, все было немного иначе, – терпеливо поправил старик. – Покушение Карлоса, первое и единственное, оказалось удачным. А Фишер – это я. Но сейчас это не главное. А главное то, что Пионерская дружина сегодня похитила человека, девушку, и нам очень нужна ваша помощь.

После этих слов что-то неуловимо изменилось вокруг нас, как будто по палатке пронесся порыв ветра. Все разом переглянулись между собой, подобрались и посерьезнели – даже улыбчивый Коля Доскин нахмурился. Сам Наждачный, тоже помрачнев, сказал:

– Тема важная, будем разбираться. Очень сожалею, что не выслушал наших гостей раньше и заставил их ждать. Приношу извинения. Планерка в обычном формате завершена, переходим к форс-мажору. Кеша, давай вводную. Доложи ситуацию вкратце, а твои друзья потом продолжат и объяснят в деталях. Члены штаба свободны. Но кто хочет, может задержаться и послушать вместе со мной. Если, конечно, гости не возражают против расширенного состава.

Мы с Фишером не возражали, и в палатке остались все. Дождавшись тишины, Кеша вскочил на свою табуретку, чтобы его лучше было видно, и произнес речь.

– Андрей Антонович, чего тут разбираться? – спросил он. – Действовать надо! Пионеры взяли в заложники подругу моего тезки, отвезли к себе в Осколково, грозятся убить. Требуют в обмен на нее одного отечественного носителя. Но отдавать нельзя ни за что – угробят! Эти хорьки на все способны… Коль, помнишь, ты мне еще когда говорил, что они у вас на заметке?

– Точно, – подтвердил Доскин. – Те еще гады. Начиная с прошлой осени трижды задирали наших пикетчиков и два раза пытались сорвать у нас митинги. В марте Буров даже пролетал над Осколково – зарисовывал с «Холивара» их турбазу. Вряд ли с тех пор она сильно изменилась.

– Кажется, раньше Пионерская дружина не занималась киднеппингом, – задумчиво проговорил Наждачный. – Но я не удивлен. Мелкие пакостники часто дорастают до больших гнусностей. Только вот не пойму: нафига пионерам какой-то там носитель, да еще отечественный?

– Он не какой-то там! – горячо запротестовал Кеша. – Андрей Антонович, он уникальный, я с ним лично знаком! Этот носитель – огромная ценность для истории. В нем такая фонограмма про начало мировой войны, что из-за нее, может, придется переписывать учебники.

«Ого!» – мысленно порадовался я. Оказывается, я был несправедлив к тезке: мой рассказ он все-таки слушал внимательно и запомнил не только про «Малую Миногу». Слова Кеши о ценной фонограмме не пропали даром, а более всего они взбудоражили Витольда Раткевича.

– Про начало войны? – в волнении переспросил он. – Ты говоришь про тридцать девятый год? Господин Фишер, а нельзя ли нам всем прослушать запись?

Я заметил, что с той минуты, как Вилли Максович назвал себя, легендарный искоренитель научного плагиата утратил свою невозмутимость и смотрит на старика с благоговением – так, наверное, искусствовед взирал бы на внезапно обретенный шедевр Леонардо да Винчи.

– Послушать можно, – согласился Фишер. – Даже нужно. Иннокентий, доставай Корвуса.

Я нагнулся за рюкзаком – и обмер. Сердце убежало к подбородку, закупорило горло, и стало нечем дышать. Кто-то ворвался внутрь моего черепа и стал равномерно стучать по всем его закоулкам большим горячим молотком… Нет, рюкзак оказался на месте – под столом, где мы его оставили. Но горловину рюкзака уже не стягивал шнурок, дверца клетки была выломана, а…

– Ворон пропал!!!

Кто это закричал таким противным визгливым голосом? Неужели это я закричал? Следующие три минуты мне запомнились невероятным шумом и опрокинутыми лицами окружающих – они были вровень со мной, но как будто я смотрел на них снизу вверх. У всех лиц были распахнуты рты, и все говорили одновременно, поэтому я не понимал ни единого слова. Наконец Фишер схватил шахтерскую каску адвоката Жадова и беззвучно застучал по деревянной столешнице.

И с последним ударом настала тишина.

– Стоп, – сказал Вилли Максович в этой тишине. И повторил: – Сто-о-о-оп! Андрей Антонович, не надо поднимать тревогу. Господин Вальков, не надо устраивать общий сбор волонтеров. Кася, побыстрее найдите стакан и налейте воды. Нет, не мне, а Витольду. Иннокентий, деточка, дыши глубже и не паникуй. Последнее касается всех. Внимание! Это не похищение. Смотрите сюда. – Старик приподнял клетку и указал на криво выломанную дверцу. – Разве это работа инструмента злоумышленника? Это птичий клюв. Кеша, мальчик, ты у нас дока в носителях, кивни, что я прав. Ага, спасибо, разобрались. Корвусу просто надоели наши бла-бла-бла. Негодяй решил немного проветриться. Далеко не улетит. Максимум до пищеблока…

Негодяй, однако, обнаружился еще ближе. Обойдя палатку, мы застукали ворона с противоположной стороны от входа, на траве. Утащив из рюкзака уточку внука наркома, Корвус не думал никуда улетать. Он с наслаждением занимался любимым делом – вандализмом. На сей раз игрушка была уже не просто надорвана, а разодрана в клочья и реставрации не подлежала.

– А это еще что? – Тезка поднял с травы пожелтевшие бумажные листки и подал их Фишеру. – Глядите, тут какие-то старые документы. Наверное, они были внутри этой игрушки…

В первое мгновение я по-настоящему испугался, глядя на Вилли Максовича. Мне показалось, что старику стало плохо и он умрет прямо у нас на глазах. Но спустя секунду-другую до меня дошло, что все ровно наоборот: Фишеру было хорошо. Да что там хорошо – старый разведчик был счастлив. Это выражение свирепого веселья на его лице я уже видел один раз, несколько дней назад: когда он узнал о сталинской фонограмме внутри носителя. Теперь все повторилось.

– Ах ты сволочь пернатая! – сказал он Корвусу. – Ах ты хренов мерзавец, паскуда, каналья, вражина… паршивец… тварь… подонок…

Раньше я не предполагал, что такие бранные слова можно произносить с такой нежностью.

– Это оно?.. То самое, о чем я подумал? – Раткевич вытянул руку и очень осторожно пощупал пальцем ветхий бумажный листок. Я вдруг понял, почему консультант по всем наукам не подходит слишком близко и не хочет брать в руки бумагу: он боится забрызгать ее слезами.

– Именно то, – кивнул Фишер. – В своей игрушке внук Молотова спрятал не одно, а сразу два послания. И если бы не вредительство этой птицы, мы бы еще до-о-о-олго не нашли второго…

Кася сбегала в палатку и принесла еще стакан с водой и салфетку. Разволновавшийся Витольд стал сбивчиво рассказывать про какое-то местечко под Смоленском, про сгинувшего где-то в тех краях в далеком сороковом подхорунжего Богуслава Раткевича, и про каменномордых историков и работников архивов, которые годами твердили ему, что никакого секретного протокола к договору с Германией не найдено, а раз не найдено, значит, его и не было.

– Но я знал, я знал! – повторял Витольд, и глаза у него уже опять были на мокром месте. – Я всегда знал, что он будет найден – настоящий оригинал пакта Молотова – Риббентропа…

Корвус поймал ключевое слово и, оторвавшись от матерчатых останков уточки, произнес с гортанным грузинским акцентом:

– …господин Р-риббентр-роп, я хочу випить за здор-ровье вашего вожьдя, котор-рого так сильно любит гер-рманская нация…

– Это что, Сталин? Он что же, пьет за здоровье Гитлера? – изумился адвокат Жадов.

Еще совсем недавно и я, Иннокентий Ломов, точно так же таращил бы глаза. Однако теперь меня уже трудно было удивить. Дар речи ко мне вернулся, и я сказал, обращаясь к Наждачному:

– Вот из-за этой сталинской записи за ним и охотятся. Кое-кому не хочется вспоминать…

– А вот здесь, Иннокентий, ты неточен! – решительно перебил меня Фишер. Миг счастья прошел, и на лице его вновь проступила тревога. – Дело не только в воспоминаниях о прошлом. С вороном связано еще кое-что, помимо истории. Боюсь, всех нас скоро ждет большая беда.

Наждачный хотел потереть лоб и наткнулся ладонью на свежую повязку.

– Проклятый попугай, – пожаловался он. – Хотя при чем тут попугай? Я просто загнался. Нельзя так долго работать без выходных и отпуска – начинаешь тупеть и плохо соображать… Кажется, я снова потерял нить. Вы не могли бы рассказать обо всем по порядку, с самого начала?

Глава двадцать четвертая. Трафальгар

«Эр ист кайн толлер райтер! Им копф хат ер нур вайбер! Унд загт, дас кэмпфен махт им кайнен шпас! Дас ист вар!» Из зарослей на холме, где мы прятались с ночи, неплохо просматривалась вся южная сторона турбазы Осколково, а уж пение, доносящееся с крыши караулки, здесь было слышно так отчетливо, что за последние три часа мы успели возненавидеть всех: и квартет исполнителей – трех бурохвостых жако и удода, – и старинную поп-группу «Чингисхан», и самих охранников, которые закольцевали на бесконечный повтор одну-единственную песню.

«Ху-ха, ху-ха, ху-ха, казачок… Ху-ха, ху-ха, ху-ха, казачок…» – каждые две минуты надрывался удод, исполнитель припева. Возле караулки столпились крайне довольные собой стражи турбазы, наряженные в снежно-белые папахи, ярко-оранжевые черкески с газырями и пронзительно-зеленые галифе с лампасами. Некоторые из охранников не просто слушали. Они вместе с удодом самозабвенно «хухакали» в припеве, приплясывали, притоптывали сапогами и сами при этом были похожи на стаю разрезвившихся экзотических птиц – то ли хохлатых голубей, то ли Гульдовых амадинов. Может, у охраны это считалось утренней гимнастикой?

– Ну и цвета! – с раздражением сказал Вальков, оторвавшись от своего бинокля. – Дизайнеров эдакого косплея я бы отправил в кухонный наряд бессрочно. Не одежда, а настоящая глазунья с морепродуктами. И функциональность костюмов почти нулевая, как математик говорю. Пешие не гомотетичны конным. На земле размахнешься нагайкой – своего зацепишь, быстро побежишь – в полах запутаешься… Нам это, понятно, только на руку.

– Сталкивались мы с такими, – буркнул Фишер. – В сорок четвертом фон Паннвиц строил казачий корпус, а на кадрах у него сидел атаман Шкуро, группенфюрер СС, даже среди той поганой публики редкостная, говорят, гнида. Записывались к нему в основном ради формы и жратвы, хотя идейные тоже были, молились на Адольфа… Не знаю, как насчет математики, но бегали они неплохо – что те, что другие. Сам видел. Некоторых, правда, все равно догнали и вздернули – после войны, когда я уже в Норильлаге свою десятку мотал, по пятьдесят восьмой.

– Среди нынешних казачков идейных не бывает, – усмехнулся Наждачный и поправил на голове новенькую адмиральскую треуголку. В канун битвы он решил, что его черная повязка все же будет лучше сочетаться с Нельсоном. – Если бы пионеры для охраны базы взяли эмвэдэшников вместо трехрублевых халявщиков, нам пришлось бы помучиться. А в казачьих ЧОО обычно алкаш на алкаше. Они смелые, только когда их «водолазы» со всех сторон прикрывают… Справимся. – Андрей Антонович взглянул на циферблат часов. – Минут через пятнадцать можно начинать.

– Лучше через двадцать, – посоветовал Фишер. – Пускай команда «Проньки» хотя бы лишние пять минут попрактикуется с сетью. Следовало дать им больше времени для тренировок…

Вилли Максович, как обычно, был прав. Подготовку к сегодняшнему сражению мы вчера и впрямь начали довольно поздно – по очень уважительной причине.

Сперва мне пришлось вновь рассказывать о Корвусе и о тех обстоятельствах, которые в итоге привели нас в штабную палатку. Излагать ту же историю по второму разу оказалось намного проще. Фишер помогал мне репликами, Кеша – мимикой, а все штабные – вопросами по ходу моего рассказа. На некоторые я отвечал сразу, а некоторые Наждачный отсекал нетерпеливым жестом, успокаивая своих: дескать, это мелочи, про них потом, давайте дальше!

Из всех моих здешних слушателей Андрей Антонович был лучшим. Несмотря на усталость и травму, он быстро схватывал суть и, чуть что, не стеснялся признаваться в собственном невежестве и просить объяснений. Про «секретный протокол» вместо меня растолковывал Фишер, а помогал ему Витольд. На этой теме старый разведчик и научный консультант как-то очень быстро спелись, особенно когда выяснили, что из штабных больше никто вообще не был в курсе тех давних событий – как, кстати, и я сам три дня назад. Но только теперь старик уже не стал ругаться на школьных Марьиванн. Благодаря Раткевичу – знатоку вузовской науки – он понял, что затюканные исторички в школах не могли дать больше, чем знали сами.

«Тема эта сегодня не запрещается, – говорил Витольд, – но и не поощряется. Ее тихо убирают из основных программ, перекидывают в факультатив, ужимают в диссертациях, прячут в мелкий шрифт и замыливают до уровня фейка». – «И все потому, – подхватывал Фишер, – что лубочный Сталин – победитель и освободитель Европы пропаганде полезен, а реальный Сталин, который сговорился с Гитлером поделить Польшу, а потом всю Европу, только мешает, и лучше, чтобы ничего такого в светлом прошлом не было. Но оно было, не вырубишь топором! Вот!» И Вилли Максович зачитывал штабу отрывки из уже не секретного протокола и тормошил Корвуса в поисках нужных цитат из его фонограммы. В довершение ко всему он убрал со стола клетку с вороном, а на свободное место положил карту, которую мы нашли в загашнике Молотова.

Тут нас ждал сюрприз. «Что-то знакомое! – сказал Наждачный, рассмотрев нашу находку. – Марик, тебе это ничего не напоминает?» Вальков откликнулся: «Очень напоминает» – и, покопавшись в бумагах, извлек другую карту. Тоже многоцветную, но, судя по ярким краскам, свежую. Территория, которую охватили нынешние картографы, немного сдвинулась на восток, и границы государств были другими. Кто-то исполнил на бис сталинский географический трюк, только по-новому. Если на молотовской карте исчезла Польша, то на этой отсутствовала Украина. Западная ее часть оказалась закрашенной в цвет Польши, а восточная – в цвет России.

Я был ошарашен, но Фишер – ничуть. «Откуда это у вас?» – быстро спросил он, разглядывая рисунок. «Один из наших волонтеров работает стажером в типографии управделами президента, – объяснил Вальков. – Это, конечно, режимный объект, но и парень не дурак, пронес ее в… короче, нашел для этой задачки решение. Мы до сегодняшнего дня думали, что это глупая шутка или пропагандистский трюк». Вилли Максович вздохнул: «Эх… Может, не шутка. Об этом я и хотел рассказать». Он вытащил из кармана конверт, достал оттуда лист с аппликацией, которой занимался ночью, и прочел уже знакомый мне обрубок предложения: «…чение интересов Республики Польша и Российской Федерации будет примерно проходить по линии городов Одесса – Николаев – Кир…» И добавил: «Дальше нам пазлов не хватило, но и этого достаточно. Видите на карте новую польско-российскую границу? Одесса – Николаев – Кировоград – Черкассы – Киев – Чернигов. То же самое. Все клочки – с ковра возле мусорной корзины известного вам Владлена Сверчкова, советника президента. Выводы делайте сами».

Фишер положил на стол новую карту рядом со старой и обратился ко мне: «Иннокентий, сравни и скажи. Как бы это называлось у вас в Инспекции по авторским правам?» Несмотря на мой внутренний раздрай, формулировка выпрыгнула сама: «Сходство до степени смешения». – «А попроще? – переспросил Наждачный. – Чтобы все поняли». Я промедлил, мысленно переводя с профессионального на русский. Выручил меня Витольд: «По сути, это план Сталина и Гитлера, но в иных географических координатах. Я согласен с господином Фишером: будущее завязано на прошлом. И сейчас они особенно не хотят, чтобы об этом прошлом им напоминали. Потому-то Рыбин из администрации президента велел пионерам во что бы то ни стало добыть ворона – единственного свидетеля того самого сговора. Слишком все похоже. Не воспоминание это, а предчувствие. Украину могут разделить так же, как Польшу в тридцать девятом…»

На несколько секунд в палатке все замолчали, переваривая новость. И сразу же стало слышно, как в углу щелкает клювом Корвус: носителя сталинской фонограммы Кеша кормил орешками.

Первым высказался главный аэронавт Митя Верховцев. «Да нет, братцы, это чепуха! – с сомнением проговорил он. – Не может у них быть такого плана. Они, конечно, сволочи первостатейные, но что-то у них должно быть в головах. Есть ведь международное право! Не полные же они дебилы!» Жадов придушенно хихикнул: «Ты идеалист, Митенька. Тебе с высоты все кажется таким красивым. А вот я, например, в судах бываю каждый день, знаю эту публику. Даже если Кремль объявит, что Мадагаскар тоже наша территория, сонные коалы из Верхсуда подмахнут не глядя, а Деницын в Констсуде молоточком пристукнет – мол, все по закону. Вспомните, про полуостров тоже раньше говорили: не осмелятся… Ага, не осмелились они, как же!» Наждачный насупился. «Никто не знает, что у них в головах, – сказал он. – Не думаю, что с тридцать девятого года люди сильно поумнели». – «Но прямых доказательств у нас нет, одни догадки!» – не сдавался Верховцев. «Когда, Митька, они появятся, поздно будет, – сердито ответил Вальков. – Политика не математика, здесь дважды два – столько, сколько им надо. Вежливые человечки снова передвинут границу, и нам опять накидают тухляка, теперь уже про добровольный выбор одесситов и киевлян в пользу Москвы. А те, которые с другой стороны, отхапают оставшееся и будут приветствовать выбор тернопольцев и львовян в пользу Варшавы. Глазом не успеешь моргнуть, как ложь отвердеет до аксиомы. Поди потом докажи, что Пронин с Дудоней в кулуарах что-то подписали… Нет, лет через восемьдесят где-нибудь в тайнике у министра Фролова, может, и найдется оригинал, но это уже будет да-а-а-авняя история».

Жадов сказал: «Я не историк, я простой юрист. Прямые улики на процессе вообще большая редкость. Лучше давайте подумаем про косвенные. Кроме этих карт, есть что-нибудь еще? Оглянитесь по сторонам – что вы видите? Я вот замечаю, как наши вожди резко развернулись лицом к Польше. Раньше цедили через губу, а теперь прямо вась-вась. К визиту их президента так готовятся, словно Мессию ждут». – «Насчет Мессии ты хватил через край, – возразила Кася. – Но, думаю, так католики ждут папу римского. По супермаркетам даже видно. Недавно еще польские яблоки были под запретом, а теперь их везде навалом». – «И режиссеру этому, Златогорову, шьют теперь дело из-за Ивана Сусанина», – добавил Вальков. «И с памятником Минину – Пожарскому творится какая-то фигня», – вовремя вспомнил я газетную новость. «А еще улицу Богдана Хмельницкого, параллельную нашей, на днях переименовали в улицу Марины Мнишек, – сказал Доскин. – И мне говорила сестра, она в одиннадцатом, что из программы по литературе пропало даже упоминание о Шевченко, зато добавили Пшибышевского и Кржижановского». Верховцев замотал головой: «Неубедительно, Коль… Вот если бы запретили “Тараса Бульбу” Гоголя, другое дело». «У меня, между прочим, жена преподает в школе, – сказал Наждачный. – “Тараса Бульбу” пока не запретили, но велено изучать ее по-другому. Помню, когда я был школьником, Тарас считался положительным, а Андрий отрицательным, но теперь наоборот». – «Тенденция, однако, – хмыкнул Фишер. – В тридцать девятом в СССР тоже программу в школе меняли. Уже в сентябре убрали еврея Гейне и прибавили два часа нордическому Шиллеру. А еще раньше, накануне войны, в Москве переименовали улицу Шопена в улицу Вагнера».

«Можно мне тоже сказать? – подал голос тезка. Он взял с пола клетку с Корвусом и перенес обратно на стол. – У нас в шестом классе по истории проходят Средние века, всяких там французских и английских королей. Мы пока еще не дошли до Риббентропа». – «Завер-ряю р-рейхсминистр-ра Р-риббентр-ропа…» – вклинился в разговор ворон со своей фонограммой. «Да погоди ты, птица! – Кеша торопливо просунул руку в клетку и заткнул Корвуса новой горстью орешков. – Я, короче, в истории прошлого века не секу. Но про сегодняшнюю мне рассказывает Леля, когда она не на танке. Она мне постоянно говорит, что сейчас на самом верху много воруют». – «Наверху, Кеша, всегда много воруют», – усмехнулся Наждачный. «Но не так, Наж… то есть Андрей Антонович, как раньше! В последние месяцы оборзели – совсем ничего и никого не боятся. Вот Леля и говорит: воруют так, как будто впереди война, которая им все спишет…»

Повисла пауза. Тревожное слово «война» грозовой тучей сгустилось над нашими головами. Только что она была далеко, за исторической завесой, и вдруг очутилась совсем рядом – рукой подать. Молчание, готовое затянуться, прервал научный консультант. «Я чуть-чуть знаю польского президента Дудоню, – сказал Витольд. – Он похож на нашего Пронина. У него, как сейчас говорят, тоже чердак сносит и немерено понтов, и хочется великих дел для поднятия рейтинга. Оба желали бы отметить президентский срок каким-нибудь громким деянием. Едва ли идею распила Украины придумал сам Дудоня. Но от заманчивого предложения большого брата он, конечно, не отказался». – «И поэтому оба чувака вот-вот заключат друг друга в объятья, – продолжил Наждачный. – Встретятся два одиночества, блин…» Фишер взял со стола новую карту и поднес к глазам, чтобы изучить мелкий шрифт. «Датирована 31 августа, – озабоченно произнес он. – Сейчас май. Значит, все должно случиться в ближайшие три месяца. Я даже в общих чертах представляю, как будет: на границе начнутся военные маневры, потом объявят о провокациях с той стороны… И так далее». – «Плагиат, – вздохнул Витольд. – Плод ленивого ума. Зачем придумывать, когда можно взять и просто подправить уже готовый план “Вайс”?»

Вальков поднялся с места. В своем мушкетерском наряде он был похож на слегка похудевшего Портоса. «Андрюха, надо действовать! – решительно сказал он Наждачному. – Все остальные проекты побоку, сосредоточимся на главном. У нас есть ворон, протокол и карты: обнародуем, пока не поздно. Главное – проорать пораньше и погромче, чтобы услышали. Мы поднакопили четыреста свободных носителей, озвучим нашу версию в летучем блоге и завтра же выпустим. Одновременно запускаем мобильные флеш-труппы – по шести районам Москвы. Пока их не свинтят, успеем дать хотя бы три-четыре представления». – «Завтра? – переспросила Кася. – Марк, ты забыл про заложницу? Пока Лина у пионеров, ничего обнародовать нельзя». – «Это уж без вариантов, – согласно кивнул Наждачный. – Пункт первый – выручить девушку». – «Украдем ее!» – вскинулся Доскин. «Что значит “украдем”? – Наждачный погрозил пальцем. – Не наш метод, Николай, мы не жулики и не воры. Это они ее украли. А мы, наоборот, ее вернем!..»

Дальше начались приготовления к завтрашней операции, которую Наждачный-Нельсон, сверившись с книжкой про адмирала, сразу назвал «Трафальгар». После чего сильно понизил себя в должности с полководца до помощника полководца и передал руководство предстоящим блицкригом Фишеру – как человеку с богатым боевым опытом. Вилли Максович отнекиваться не стал и взялся за работу. Выяснилось, что вчерне план операции он придумал еще полчаса назад и уже кое-что набросал. Теперь штабной триумвират – Наждачный, Вальков и Доскин – должен был втиснуть этот гордый замысел в рамки реальных хозяйственных возможностей «НКО Реконструктор». Озаботив своих помощников стратегией, старик занялся тактикой.

Прежде всего Вилли Максович объявил, что младший курсант Иннокентий Савочкин в десанте не участвует, так как назначен главным хранителем особо ценного носителя. (Кеша надулся и возгордился одновременно, подчинился приказу и засел за ремонт дверцы клетки, чтобы теперь уж Корвус не смог улизнуть.) Приказом номер два волонтерский молодняк до восемнадцати был переведен в резерв и мобилизован следить за безопасностью лагеря на время десанта. Оставшихся Фишер разделил на две группы: тех, кто пониже ростом, передал в подчинение Мите Верховцеву, поставив задачу готовить к полету «Проньку» с «Михеем»: проверять рули, оснастку и перекрашивать в бело-синий цвет, чтобы было похоже на почтовые дирижабли. Тех волонтеров, кто повыше ростом, старик собрал в штабной палатке и устроил собеседование. Несколько человек признались, что никогда не летали и боятся высоты, получили устную благодарность за честность, после чего тоже были переброшены в группу покраски дирижаблей. Прочим же Вилли Максович объявил, что грядущая кампания не станет легкой прогулкой, но у десантников будет несколько преимуществ: пионерчики, назначив обмен, нападения не опасаются. Они думают, что нас всего двое, и знают, что в полицию мы не обратимся. «Чего они не ожидают? – спросил Фишер и сам же ответил: – Что мы явимся не одни и что сможем их перепугать. А посему нас будет много и мы будем стр-р-рашные». Произнеся эти загадочные слова, Вилли Максович попросил Жадова и Касю отвести толпу волонтеров к костюмерным шатрам, а сам задержался еще на пару минут, чтобы определить задание мне, Витольду и пришедшему сюда Бурову.

«Иннокентий, твои боевые навыки, прямо скажем, не впечатляют, и я бы с удовольствием оставил тебя в тылу, – без экивоков признался Фишер. – Но раз уж ты единственный из нас, кто знает Лину в лицо, ты включен в состав поисково-спасательного отряда. Командиром будет, понятно, уважаемый капитан Буров, ты – его правой рукой, а досточтимый Витольд пока прикомандирован к вам как консультант. Позже мы определим, в какой момент вам выступать, а сейчас ваша цель – изучить схему турбазы и прикинуть, где пионеры могут держать заложницу. Мы соединим ваш план с нашим и будем им следовать завтра. Ясно? За дело!»

«Сколько ему лет? – осторожно поинтересовался у меня Буров, когда Фишер вышел из палатки. – Я сам дважды дед, но в его присутствии чувствую себя салагой». – «Больше ста точно, – ответил я, – а сколько именно, не знаю и боюсь узнать. Всякий, кто дожил до его возраста, еле ходит, а он бегает. Дерется, как в комиксах. Память у него лучше, чем у меня. Иногда он жалуется на давление и близорукость, но, по-моему, кокетничает». – «А он не собирается писать мемуары? – с надеждой спросил Витольд. – Им бы цены не было! Или, может, он согласился бы прийти на несколько докторских защит по Второй мировой войне и дать пинка этим горе-историкам? Столько вранья! Всё источниковедение превратили в помойку – без лопаты не разгребешь…»

Тем временем капитан Буров уже раскладывал на столе свои зарисовки, сделанные над турбазой. Сверху Осколково имело вид правильного пятиугольника, а дорожки на территории были проложены так, что образовывали пентаграмму. «Не знаете, что за домик? – Витольд ткнул пальцем в маленький пятиугольник прямо в центре большого. – Если вызывать дьявола, самое удобное место». – «Похоже, у них там пункт связи, – объяснил Буров, – но едва ли с дьяволом: тому ведь не нужны ни провода телеграфа, ни голубиная почта. Один из голубей, пролетая, со мной чуть не столкнулся. Буквально в сантиметре прошмыгнул». – «Может, Лину там и прячут? Ближе к телеграфу?» Я нашел среди зарисовок ту, где здание было нарисовано крупнее, и стал его рассматривать. «Не исключено, – признал Буров, – проверим на месте».

Внимательно рассматривая схему, я не нашел ничего похожего на ангары; не заметил я и отдельно стоящих воздушных галош. Похоже, Фишер был прав: пионеры гнались за «Челси» на арендованных дирижаблях, а на территории турбазы их не было. Это означало, что воздушного боя над Осколково можно не опасаться – большой плюс. Чем дольше я разглядывал рисунки Бурова, тем больше меня восхищала сноровка, с которой они делались. Штрих был уверенный, помарок не видно. Конечно, у Бурова имелся удобный планшет, но я с трудом представлял себе, что все это нарисовал человек, одновременно управляющий в небе дельтапланом.

«А здесь что? – Витольд показал на большой квадрат, расположенный между двумя нижними лучами пентаграммы. – Стадион?» – «Столовая, – ответил капитан. – Едят они посменно, самый массовый наплыв – утром и вечером. Во сколько вечером, не знаю, а утром – с девяти до полдесятого. Когда я пролетал там второй раз, они туда шли, а когда запустил “Холивар” в третий раз, через полчаса, они расходились по корпусам. Там неудобно держать заложницу, слишком людно. Я бы советовал обратить внимание на другие два домика. Один тут, у правого верхнего луча пентаграммы. Его я пометил флажком. На крыше и вправду флаг, красный, с рисунком. Первый раз, когда я летел, не рассмотрел, что на рисунке, но со второго раза понял: горн и барабан. Похож на штабной. Второй домик ничем не примечателен, кроме одного: оттуда меня обстреляли. Из карабина «сайга», смех один. Ни одной дробины до меня не долетело, но пытались же! Хорошо, что у «сайги» максимальная дальность полета пятьдесят метров, а я летел на стапятидесяти. Словом, предлагаю завтра после высадки взяться за штабной, связной и тот третий. Есть еще возможности, но более вероятны эти три…»

– …Деточка, не спи! – Вилли Максович прервал мои воспоминания о вчерашнем, тронув за плечо. – Мы с десантом взлетаем на «Михее», а через шесть минут и ваша группа на «Проньке». А пока гляди в бинокль, будет красиво. Орнитолог Ильясов постарался… Три. Два. Раз.

И – полетели попугаи! Их было всего штук пятнадцать, но разброс цветовой гаммы радовал глаз: от светло-зеленых венесуэльских амазонов до красно-желто-лазурных травяных. «Привет! Это Наждачный!.. Привет! Это Наждачный!.. Привет! Это Наждачный!» – вопили носители, перебивая друг друга. Из-за громких удодовских «казачков» ор наших засланцев не проникал внутрь лагеря, но охранные казаки, конечно, услышали и увидели и возбудились необычайно.

Идею пернатой атаки Фишеру подсказал Вальков. За последние годы всю городскую стражу – от муниципальных полицаев до частной охраны – так часто науськивали на оппозицию во всех видах, что никто из пестрого охранного войска даже не стал задумываться, откуда в Ольгинском районе оказалась стая столичных крылатых агитаторов. Сработал инстинкт: хватать и держать! Минуты не прошло, как сперва один хранитель ворот, потом второй, а следом за ним и вся толпа папах, черкесок, нагаек и лампасов ломанулись в поле – ловить летучий аудиоблог.

В пылу погони никто не обратил внимания на проплывающую над ними бело-синюю почтовую колымагу, а зря. Потому что в ту секунду, когда охранники сгрудились особенно плотно, дно дирижабля раскрылось. Оттуда прицельно упала огромная сеть. Шустрые попугаи успели выпорхнуть из-под нее, а казаки – нет, и сеть накрыла их всех разом. Через полминуты они бы, наверное, выпутались, однако этих минут у них не было: с холма уже сбегали вниз волонтеры, а впереди них ехал БТ-2, громко тарахтящий и особенно грозный в клубах пыли. Накануне Леля заново покрасила ствол танковой пушки – и поди проверь, трухляв он внутри или нет…

Продолжения этой сцены я, к сожалению, не увидел, потому что уже бежал к трапу «Проньки», из которого мне махал рукой капитан Буров. Когда же мы взлетели и я глянул вниз, то толпы, обмотанной сетью, в поле зрения не было – волонтеры отконвоировали казаков в тыл, а танк въехал в ворота и остановился там, перекрывая пионерам пути к бегству.

Сверху турбаза выглядела почти так же, как и на черно-белой схеме Бурова, но имелись и отличия. Белый цвет в реальности почти отсутствовал. Дорожки, изображающие пентаграмму, были темно-красными, трава на газонах – предсказуемо зеленой, зато крыши домиков оказались все сплошь разноцветными и смахивали на коньячные этикетки: по крайней мере, почти на каждой красовались звездочки – разное количество. Всезнающий Раткевич еще вчера мне рассказал, что семь лет назад, когда молодежное министерство взяло под крышу Пионерскую дружину, отрядам предписано было соревноваться друг с другом, кто сколько хороших поступков совершит, и отмечать победы звездочками. При этом пионерам быстро объяснили, что для Родины особенно хорошо, когда ее врагам плохо, а врагами Родины оказывались не только патлатые анархи, но и все, кого назначат свыше. Сегодня это чересчур любопытные журналюги, завтра – писатели-фрондеры, послезавтра – галеристы, выставляющие не тех художников, и так далее. По зову Родины пионерчики врывались на выставки, плескали мочой в газетчиков, писали гадости на стенах театров и пикетировали посольства неправильных стран. Позже Минмолодежи накрылось медным тазом, его шефы, получив неслабые премиальные, уехали к теплым морям, а пионерам осталась болтовня о Родине, турбаза в Ольгинском районе, звездочки на крышах и привычка к пакостям – не ради соревнований, а под конкретный заказ. И никакой разницы, кто сейчас смотрящий, Сверчков или Рыбин. «Даже если их куратором стала бы мать Тереза, а спонсором – великий гуманист Альберт Швейцер, вряд ли пионеров можно перевоспитать, – говорил Витольд. – Разогнать к чертям Осколково – лучший выход».

Самого Раткевича не было сейчас на борту рядом с нами: несмотря на обиды и протесты научного консультанта, Фишер в итоге запретил ему участвовать в десанте и оставил в лагере – как слишком ценного специалиста. Жаль, что Витольд сейчас не видит, как сбывается его пожелание, думал я, наблюдая с «Проньки» за экспресс-посадкой «Михея». Сине-белая гондола дирижабля еще не коснулась травы газона, а уже из двери кабины и из балластных люков стали выпрыгивать на землю фигуры – длинные и черные, как будто Вилли Максович сумел себя растиражировать. Десятка два таких фигур окружили столовую, где как раз насыщалась очередная смена, и полосатыми жезлами принялись загонять обратно всех, кто пытался выбежать. Еще несколько десятков черных десантников, подчиняясь не слышимым мною командам, разбились на три группы, чтобы побыстрей взять под контроль жилые корпуса.

Сверху я, конечно, не видел лиц, но знал, что каждую из групп возглавляет либо Наждачный, либо Вальков, либо сам Фишер. Отделить «наших» от «ненаших» даже издали было легко – по цвету: наступательно-черный преобладал и теснил все остальные цвета. При этом серьезных драк на территории турбазы я пока не заметил – сработал эффект неожиданности и не только он. Вчера уже за полночь Вилли Максович объяснил мне наконец свой замысел.

«Кого наверняка боятся Утрохин и его пионерчики? – Фишер загибал и сразу разгибал пальцы. – Добрых самаритян? Нет! Иннокентия Ломова? Нет! Андрея Наждачного с его волонтерами? К сожалению, тоже нет. Может быть, нашу полицию? Тысячу раз нет – она их не трогает. Если они кого реально боятся, то только меня: Черного Плаща, который однажды им уже навалял. Раз так, устроим массовый Десант Черных Плащей. Среди волонтеров, понятно, нет моих двойников, но так и пионерчики, в большинстве, меня не видели, а только про меня слышали. Мы прочесали костюмерные шатры, выбрали оттуда все, что более-менее подходит по цвету и фактуре, и нарядили волонтеров, которые повыше ростом. Если бы под рукой была моя оружейка, я раздал бы десантникам хоть полицейские дубинки – у меня припрятано два ящика. Но для реального боя в лагере ничего нет, пацифисты хреновы. Представь, в костюмерной у них нашлись только жезлы ГАИ. Как оружие – одна видимость, зато уж на всех хватит…»

По команде Бурова пилот «Проньки» совершил мягкую посадку на газоне рядом с домиком, отмеченным флагом с горном-барабаном. Чувствуя мое нетерпение, капитан, Коля Доскин и полдюжины черных плащей, приданных нам для поддержки, расступились, чтобы выпустить меня первым. Спасибо, спасибо! Я спрыгнул на траву, взмахнул полосатой палкой и бросился к открытым дверям. Оттуда выскочил долговязый мордатый пионер с повязкой «звеньевой», дико глянул на черные плащи, получил от меня пинка и заметался, не зная, в какую сторону удирать. Но я не обращал на него внимания – я влетел в домик. Людей не было, пустые комнаты переходили одна в другую. Первая была заставлена длинными серыми картонными коробками с этикетками, изображающими барабанные палочки. На бегу я поддел ближайшую коробку носком ботинка и чуть не вывихнул ногу: внутри лежали тяжелые бейсбольные биты.

В следующей комнате узкую дорожку проложили между штабелями других коробок – уже с этикетками-горнами. Я, действуя осторожнее, подтолкнул одну плечом, но она оказалась на удивление легкой, и весь ряд справа от меня стал разваливаться и опадать, а коробки – раскрываться. Никаких горнов внутри не было, зато по полу рассыпались сотни красных ромбиков-стикеров. В глаза бросились крупные надписи: «Предатели», «Извращенцы», «Враги России», «Шакалы Госдепа» и еще какие-то – на бегу некогда было разглядывать. Наверное, этими стикерами пионеры оклеивали стены и двери тех, на кого науськивали их дружину. Некоторые наклейки выглядели свежеотпечатанными, другие изрядно выцвели, но выбрасывать этот мусор пионеры явно не торопились: вдруг еще на что-нибудь сгодятся?

Третья комнатка оказалась последней. Окно было распахнуто настежь, на ветру трепетала полуоборванная марлевая занавеска. У окна – две кушетки, табуретка, стол. Ни Лины, ни пионеров – вообще ни одной живой души, кроме белого какаду в клетке на столе. Рядом с клеткой – старый «ундервуд». Я заметил, что из каретки криво торчал лист бумаги и машинально прочел единственную строку: «МЫ ГОРЯЧО ПОДДЕРЖИВАЕМ». Три слова заглавными буквами – и больше ничего. По стенам висели большие, метр на метр, цветные плакаты, отпечатанные типографским способом. Несколько президентов Прониных в разных видах, два одинаковых Дудони, оборонный министр Хорхой – грудь в орденах, голова в фуражке, пальцы в перстнях, – а рядом отдельный, уже самодельный, плакат с изображением непропорционально крупного сапога, попирающего злобную змею, гибрид гадюки с удавом: половина этой рептилии была кое-как раскрашена в цвет неба, вторая – в цвет песка.

Я пнул табуретку, заглянул под одну кушетку, под другую – пусто. Только слой пыли, несколько пустых бутылок, забытая бейсболка и сдувшийся футбольный мяч.

– Ломов, идем отсюда, времени мало. – Участливый Коля Доскин тронул меня за плечо. – Мы тут все осмотрели – пусто. Ни тайных комнат, ни подвала, ни чердака. Надо двигаться дальше.

– Нет, постойте! – Я вдруг сообразил, что если здесь пионеры переговаривались, какая-нибудь важная информация могла случайно застрять в мозгу какаду. – Надо еще носителя проверить. – Подойдя к клетке, я гаишным жезлом провел по прутьям клетки и сказал: – Эве-ли-на.

Какаду молчал, неприязненно разглядывая меня.

– Лина. – Я сократил имя.

– Линия, – нехотя буркнул попугай, словно делал одолжение, и, подумав, уточнил: – Фронта. Линия фронта проходит в сердце каждого… Пф! Пфф!

– Ли-на! – настойчиво повторил я.

– Линь, – снизошел какаду. – Линь-ка… Линяем отсюда… Линейка торжественная…

Я попробовал зайти с другого ключевого слова.

– Утрохин. Утро-хин.

– Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля, – злобно произнес какаду. – Просыпается с рассветом. Кхе-кхе! – И больше ничего от него нельзя было добиться.

Следующий домик, который мы вчера отметили на схеме как Место, Откуда Стреляли В Бурова, был метрах в ста от этого. Маршрут прокладывал капитан, а я на бегу вертел головой вправо-влево – не увижу ли что-нибудь важное? Однако как назло по пути мы ничего и никого не заметили: если волонтеры и дрались с дружинниками, то в другой части Осколкова. Типичный турбазный теремок с жирной цифрой 5 на двери тоже не стал местом схватки: нас встретили выцветшие обои на стенах, пыльные лампы под потолком и офисная мебель, частично поломанная. Из трех комнат две оказались заставлены мешками. В одних лежали футболки с буквой «П», в других – серые фигурные макароны в виде звездочек. Третья комната тоже не принесла особых сюрпризов: ну еще несколько стульев бросового вида, стол и три платяных шкафа в стиле «дачная рухлядь». Я был зол и раздосадован. Я жаждал битвы, а враг улепетнул, оставив лишь следы присутствия: надкусанный бутерброд на столе, недопитый чай в фаянсовой кружке и ружье на стене. «То самое», – удовлетворенно сказал Буров и на всякий случай переломил «сайгу» через колено. Мы осмотрели комнату и, не найдя даже попугаев, уже собрались уйти прочь, как вдруг наш чуткий капитан поднял указательный палец и сказал:

– Не шевелитесь. Не дышите. Слу-шай-те!

Сначала мы не уловили никаких посторонних звуков, кроме приглушенного шума ветра на улице. Но потом из среднего шкафа явственно донеслось очень тихое, но целеустремленное царапанье. Распахнули шкаф, а он оказался липовым. Вернее, настоящей была передняя стенка, за ней пряталась укромная дверца, куда-то ведущая. Я поспешно рванул на себя ручку, запрыгнул в тесную темноту, нащупывая на стене выключатель… Лина?! Ты здесь?

Тусклая лампочка высветила комнатку-пенал без окон. Раскладушка у стены была аккуратно застелена – никакой пионер так не сумеет. Рядом – низенький трехногий столик, а на столике…

– Фридрих! Дорогой! Ты жив?

Скворец, маленький и одинокий, перестал царапать клювом прутья клетки и посмотрел на меня с упреком. «Почему так поздно? – прочел я в его глазах-бусинках. – Как мы теперь без Карла?»

– Фридрих, где Лина? Она тут была? Ли-на! – Я потеребил ногтем прутья.

Скворец молча склонил голову набок, и я увидел, куда показывает его клюв: на одном из прутьев висел знакомый брелок для ключей – маленький серебристый совенок, мой подарок.

Лина была здесь, ну конечно! Ее увели совсем недавно, и она оставила знак – для меня! Буров, человек опытный, проследил за моим взглядом, увидел брелок и все понял без объяснений.

– Николай, держи схему, – он сунул Доскину вид турбазы сверху. – В мелкие стычки старайтесь не вступать, бегите к связному пункту. По плану туда должна прибыть группа Валькова. А я возьму с «Проньки» нашего «Холивара» и облечу турбазу и вокруг: может, чего увижу…

Сейчас я бы с удовольствием вступил и в мелкие, и в крупные стычки, но пионеры, словно догадываясь об этом, по дороге ни разу не попались. Так что через две минуты мы оказались в связном – мрачном пятиугольном сарае в центре Осколково. Здесь была всего одна комната, зато большая и очень захламленная. Надеясь подраться, я поискал глазами пионеров, но они и отсюда предусмотрительно свалили. Сам сарай смахивал на берлогу Фишера – только видимого хаоса было намного больше, а что-то интересное попадалось куда реже и по углам.

Оглядевшись по сторонам, я заметил в одном из пяти углов верстак с тисками и слесарными инструментами, в другом – стол с телеграфным аппаратом, в третьем – шкаф, набитый банками с консервами. В четвертом углу висел уже порядком выцветший портрет Пронина верхом на лошади, а из пятого вверх уходила узенькая лестница: видимо, это был путь на голубятню. Всю середину комнаты оккупировали длинные ящики. Вальков, превративший волонтеров в трофейную команду, деловито руководил погрузкой в мешки каких-то карточек.

– Вот повезло! – похвастался мне замначштаба. – Тут у них вся пионерская картотека, клички вместе с именами и адресами. Три самых важных ящика прятали на голубятне – думали, дураки, там искать не будут. Теперь, если они затеют еще какую гадость, разыщем любого, и никакие маски и камуфляж не помогут… А вы еще не нашли девушку? – Ответ он прочел у меня на лице и торопливо добавил: – Погоди, Ломов, не паникуй, скоро появится наш адмирал – он там с волонтерами уже столовую прочесывает… Надеюсь, Андрюха ее найдет.

Но раньше, чем Наждачный, в связном сарае возник Фишер. Вид у него был разочарованный.

– И это – противник? – пожаловался он в пространство. – Тьфу! Я думал размяться, вспомнить былое. А здесь вместо гитлерюгенда какой-то сопливый юнгфольк. Нас шестьдесят, а их двести. У них биты, у нас – пенопластовая фигня. Казалось бы, контратакуйте… Нет, разбежались как тараканы. Привыкли на всех наезжать, а когда на них наехали – сразу в кусты… – Тут Вилли Максович заметил меня и Фридриха в клетке и коротко спросил: – Девушку нашли?

Я помотал головой. Мне хотелось немедленно схватить трофейную биту и куда-то мчаться, кого-то лупить… ну хоть что-нибудь предпринимать! Фишер, догадавшись о моем порыве, удержал меня за руку. Потянул за собой, усадил на табуретку у верстака, сам сел рядом.

– Спокойно, деточка, – сказал он, – не пори горячку раньше времени. Я видел капитана Бурова, он уже второй круг делает. Он востроглазый. Все, что не черное, отследит сверху…

Дверь снова распахнулась, и появился Наждачный – в треуголке и черном плаще.

– Привет, это Нельсон, – объявил он с порога. – Горацио Нельсон. Хорошая новость – Трафальгарская битва выиграна, противник сдался. Наши тут поблизости развели костер – сжигают их биты, маски, всякие наклейки и плакаты, ну просто офигенно какие гнусные, я даже сам не ожидал… Давно пора было их проучить… Кася – она у нас врач по образованию – уже развернула медпункт в столовой. Пока ей хватает пластыря и зеленки: разбитые носы, ссадины, царапины, да и у гадов ничего серьезного… Плохая новость: девушку мы пока не нашли…

Я вскочил с места, опять порываясь бежать, и старик меня снова удержал за руку, приказав:

– Сиди пока. Сперва дождемся Бурова и поймем, куда нам двигаться. Разведка – прежде всего.

– …Но есть и еще одна хорошая новость, – торопливо добавил Наждачный. – Мы взяли в плен их штабных. Они-то наверняка знают про Лину… Ребята, запускайте их сюда!

Адмирал посторонился, и в сарай втолкнули помятую троицу пионеров в камуфляжных куртках и без масок. Старые знакомые: Горн, Барабан и Котелок! Вид у них был растерянный и наглый одновременно.

– Нас не запугаете! – первым делом заорал Горн. Еще с нашей первой встречи, когда он лупил меня, связанного, я запомнил этот голос. – Мы пионерскую клятву давали. Мы ничего вам не скажем, можете даже применять пытки! Мы… – Он узнал Фишера и поперхнулся.

– Пытки? – задумчиво повторил Вилли Максович, как бы пробуя слово на вкус. – Заметьте, не я это предложил… Ну-ка, Иннокентий, освободи табуретку для молодого негодяя, который кричал про клятву. Парни, придвиньте его, а то далеко тянуться. Крепче держите, чтобы не сбежал. Сейчас он нам выложит, где Лина. – И старик начал перебирать лежащие на верстаке инструменты. Брал в руки то гвоздодер, то ножовку, то клещи, осматривал, клал на место.

– Не имеете права! – заныл Горн, косясь на инструменты. – Я сдался добровольно! Не знаю ничего ни про какую Лину! Требую соблюдения этой… Женской… Женевской конвенции!

– Женевская конвенция – для военнопленных, а вы гражданские бандиты и мародеры, – отмахнулся Вилли Максович. – Или, может, вы по конвенции вламывались к Вячеславу Скрябину? И по какой конвенции вы девушку похищали? А? – Он взял молоток, взвесил его в руке, а затем вдруг ударил им по верстаку так резко, что остальные инструменты подпрыгнули и вернулись на места с жалобным звяком. – Где заложница?! Говори! Считаю до трех, потом…

– В тайнике, – быстро сказал Горн. – Домик номер пять, шкаф ненастоящий, а за ним комната, она там заперта, честное пионерское, мы ей ничего не сделали…

– Врет! – прервал его я. – Мы только что там проверили – пусто. Они ее куда-то перепрятали!

– Та-ак, – хищно протянул Фишер и поднял молоток. – Вешаешь лапшу. Тянешь время. Минуту назад у тебя был один выбор – сказать правду или соврать. Теперь у тебя другой выбор – правая или левая рука? С какой мне начать?

– Там она была! В тайнике! Чем хотите поклянусь! – Горн, похоже, перетрусил всерьез. – Еще час назад! Я не знаю, куда она подевалась! Может, начальник знает?

– Ну и где сейчас ваш начальник?

– Не зна-аю! – отчаянно выдохнул Горн, стараясь как можно дальше отодвинуться от молотка. – Можете других спросить – никто не знает! Барабан, Котелок, скажите ему! Когда сегодня только-только поднялся шухер, он первым выглянул в окно, сказал, что пахнет жареным и теперь каждый сам за себя…

– Чем, говоришь, пахнет? – удивленно переспросил Вилли Максович и вдруг принюхался.

И все мы в связном сарае одновременно переглянулись, внезапно почувствовав запашок – вовсе не жареного, а совсем другой. Тянулся он из-за приоткрытой двери на улицу, а когда дверь распахнулась настежь, усилился и стал ЗАПАХОМ. Тогда-то мы увидели источник зловония.

Это был человек – очень вонючий и вдобавок мокрый насквозь: сверху донизу – начиная с копны спутанных волос до кроссовок. В первые секунды я его даже не узнал, а может, не узнал бы и после, но внутри человека внезапно заиграла музыка. И я понял, что рингтон мне знаком! «Взвей-тесь костра-ми, си-и-иние но-о-очи!» Мокрый скунс был Федей Утрохиным.

На миг главный пионерский дружинник задержался на пороге, а затем, взмахнув руками, от двери перелетел вглубь комнаты – словно получил крепкого пинка. Все поспешно отступили от дурнопахнущего Феди, образовав круг. А часы тем временем продолжали играть бодрую мелодию пионерского гимна, и мне чудилось, что она даже как-то усиливает смрад.

Вслед за Утрохиным в связной сарай вошел капитан Буров. Лицо у него было смущенное.

– Вот, – сказал он, – беглеца привел. По описанию вроде похож на их главаря. Сукин сын прополз мимо танка и через ворота пытался уйти в лес. Пришлось его перехватывать… Прошу у всех прощения за запах. Маленько не рассчитал.

– Ну просто роза благоуханная, – усмехнулся Фишер. Он приблизился к Утрохину, брезгливо, двумя пальцами залез во внутренний карман мокрой куртки, вытянул за цепочку золотой брегет и нажал на репетир. Мелодия смолкла. – Это он что же, в штаны от страха наложил?

Котелок и Барабан захихикали, а чуть позже к ним присоединился и Горн, сообразивший, что теперь, с появлением главного, допрашивать с пристрастием, наверное, будут уже не его.

– Биологическое оружие запрещено Женевской конвенцией. – Утрохин затравленно оглянулся по сторонам, ища поддержки. Но даже его штабные тихо злорадствовали. – Я на вас жалобу…

– Еще один грамотей, – хмыкнул Вилли Максович, положил часы на верстак и спросил у Бурова: – Капитан, зачем вы его так уделали? И почему он, кстати, мокрый?

– Вынужденная мера, – виновато объяснил Буров. – Он так быстро драпал, что скоро мог добежать до кромки леса, а дальше я бессилен. Пришлось бомбить. Я прихватил с «Проньки» самого маленького, самого спокойного дронта, с минимальной площадью поражения. Кто же знал, что этот герой так сильно заверещит? Из-за него дронт сам перепугался – ну и сработал по максимуму… Все, что мог, я потом из шланга с него смыл, но вряд ли запах скоро выветрится.

Старик досадливо крякнул:

– Потому-то я и не люблю птиц-говнометов. Летающее нелетальное оружие – это все-таки глупость. То ли дело старая надежная осколочно-фугасная авиабомба ОФАБ-50!.. Ладно, Федя, тебе выпал шанс, не просри его. Первый раз спрашиваю по-доброму: где девушка?

– Не знаю ничего, – буркнул Утрохин. Вокруг него уже растеклась большая лужа.

– По-доброму не хочешь? Ага. – Вилли Максович взял Федины часы и сунул в тиски. – Начнем с твоего любимого брегета. – Фишер чуть повернул рукоятку тисков, и корпус часов недовольно заскрипел. Утрохин вздрогнул и нервно облизал губы. – Спрашиваю второй раз. Где Лина?

– Домик номер пять… там тайник за шкафом… Эй, зачем вы?! Отпустите их! Я же правду сказал!

Тиски сжали брегет сильнее, и недовольный скрип корпуса превратился в жалобный скрежет.

– Там ее нет, – строго сказал Фишер. – Где она? Твои мне говорят: начальник знает… Ну!

Не отводя взгляда от часов, зажатых в тиски, Утрохин торопливо закивал:

– Правильно-правильно говорят, не врут, только начальник все и знает! Не я!

– А ты кто – не начальник, что ли? – удивился Вилли Максович.

Утрохин замотал головой – так истово, что во все стороны полетели брызги.

– Я главный, но по дружине и по турбазе, – быстро проговорил он, – а начальники у нас меняются. Раньше был Владлен Сергеевич, а теперь – Ростислав Васильевич… Но я не знаю, где он сейчас. Он в окно посмотрел, ваших увидел и с двумя своими сразу куда-то смылся…

Если бы в сарае взорвалась осколочно-фугасная бомба, я, наверное, был бы не так поражен. Мы-то с Фишером были уверены, что Горн говорил про Утрохина. А на самом деле… О-о, черт!

– Рыбин здесь, в Осколкове!

Реакция Вилли Максовича оказалась быстрее моей. Я еще только вскакивал с места, а Фишер уже, отшвырнув с дороги бесполезного вонючку Утрохина, мчался к выходу.

И почти в дверях столкнулся с бледным Митей Верховцевым. Одной рукой наш аэронавт опирался на косяк, а другой держался за голову. Темная кровь, которая просачивалась у него сквозь пальцы, уже забрызгала новенький светло-коричневый летный комбинезон.

– «Михея» украли… – Верховцев обвел нас мутным взглядом. – И мне по башке дали, на полчаса вырубили, только очнулся… Я делал профилактику двигателя… издали смотрю, вроде в черном, свои, значит. А они в темно-синем, костюмы спортивные, я поздно заметил, извините меня… Трое сильно взрослых, не пионеры, и четвертого с собой волокли, в темное завернули… И на «Проньке» не догнать, они ему рули погнули… Но это ерунда, можно выправить, работы на час, я выправлю… только немного полежу, вот здесь… – Аэронавт выпустил дверной косяк и сразу стал заваливаться вперед. Он упал бы, если бы его не придержал Фишер. Вместе с подбежавшим Наждачным они уложили раненого на стол, отодвинув телеграфный аппарат.

– Марк, беги за Касей! – крикнул адмирал Валькову. – Пусть несет бинты, все медикаменты, какие есть… Сейчас-сейчас, Митька, – он взял Верховцева за руку, – Кася поможет, она знает, а если что серьезное – вызовем доктора Зися, он тебя залатает, ему не впервой…

Следующий час прошел в хлопотах вокруг раненого аэронавта и поврежденного дирижабля. Из штабного домика в связной доставили раскладушку и уложили Верховцева, а Кася натащила столько лекарств, что хватило бы и слону. Рана, по счастью, оказалась неопасной, да и «Проньку» беглецы не успели повредить сильно: для экспресс-ремонта хватило хозяйственных навыков Коли Доскина. Буров взялся ему помогать, но каждые четверть часа забегал в связной – проведать Верховцева. Я ни в чем не упрекал капитана, но он все равно чувствовал вину перед Митей и передо мной из-за своей роковой оплошности: не уловил сверху разницы между черным и темно-синим цветами и упустил Рыбина с телохранителями и Линой.

Виноват был не Буров, а я. Это я проболтался Рыбину о ней и уже здесь, в Осколкове, не сумел ее найти. Сейчас я был бесполезен: ни медицинских, ни технических познаний, ни бойцовских качеств – только дурацкое авторское право в голове. Желая меня хоть чем-нибудь занять, Вилли Максович сперва поручил мне охрану пленных. Но, наверное, заметил что-то нехорошее в моем лице, поэтому через несколько секунд перерешил. Под благовидным предлогом он отнял у меня трофейную биту, а связанных пионеров переместил подальше – в угол, к портрету Пронина.

Меня же усадили за телеграфный аппарат – проверять поступающие депеши. Старик объявил, что в ближайшее время Рыбин наверняка выйдет на связь и переговоры об обмене начнутся снова. Фишер поступил умно: за этот час я отвлекся от пионеров и окончательно возненавидел спамеров – наверное, еще больше, чем Утрохина с его штабными. При каждом повороте бобины сердце мое принималось отчаянно колотиться. Я хватался за ленту, видел вместо сообщения рекламу, захлебывался ненавистью, а потом печатающее устройство опять звонко стрекотало, и все начиналось заново: надежда – облом – злость, вновь надежда и вновь облом…

Мои муки были прерваны шумом на голубятне. Фишер взлетел по лестнице и вернулся с почтарем, к лапке которого была примотана бумажка. Сняв голубеграмму, старик прочел вслух:

– «Девчонка против ворона. Последнее предложение. Не позже полуночи».

– Где она? Где он ее держит? – Я чуть не опрокинул ненужный телеграфный аппарат.

– Тут не сказано, но уж точно не в Бужарове, – досадливо пробормотал Вилли Максович, разглядывая птицу. – Ага! Видишь позолоченное колечко на другой лапке у почтаря? Это знак главной голубиной экспедиции Кремля, в Сенатском дворце. Где-то там он девочку и прячет. Знает, гнида, что штурмовать кремлевские стены даже мне не по силам… Та-ак, бери листок. Буквы делай помельче и пиши… Дай секунду подумать… Пиши: «Согласен. О времени и месте договоримся отдельно в 15.00… нет, стоп, можем не успеть… в 16.00. Место выбираем мы».

– А какое место мы выбираем? – Я с надеждой посмотрел на Вилли Максовича.

– Вот ты и выберешь, пока мы летим в город, – решительно объявил Фишер. – Я придумал только половину плана, а вторая – твоя. Пойдем посмотрим, не готов ли дирижабль к полету…

Через три часа «Пронька» завис прямо над особняком цвета пятитысячной купюры. Наш сине-белый камуфляж опять сработал. Вероятно, почтовые дирижабли бывали здесь уже не раз, поэтому никто из секретных охранников внизу не заподозрил подвоха, и даже дама с собачкой не нацелила на нас таксу-гранатомет. Подрулив поближе к левой башенке, старый разведчик взял рупор, приоткрыл дверь гондолы и загнусавил официальным голосом:

– Примите корреспонденцию для Костанжогло Гэ А. Строго конфиденциально. Без посредников.

Уже через несколько секунд Гога высунулся из окна башенки, но вместо почтового клерка увидел Вилли Максовича.

– Готовься, – без предисловий объявил Фишер. – Сегодня вечером понадобится твоя помощь.

– Финансовая? – с надеждой спросил Костанжогло.

– И не мечтай, – холодно ответил ему старик. – Сказано же: я у тебя и ломаной копейки не возьму. Ты мне поможешь по-другому.

Глава двадцать пятая. Полосатый рейх

– Ну и место! Голубенькие обои в цветочек! Иннокентий Ломов, я был о тебе лучшего мнения.

Войдя в комнату, Рыбин и огляделся, и принюхался одновременно. Советник президента был в белом костюме необычного покроя – на фоне черного мешка он выглядел особенно эффектно.

– Это что, парфюмерная лавка? – насмешливо спросил он. – Ты меня уморить собрался этим жестоким амбре? Или ты решил такими ароматами встретить свою ненаглядную Эвелину?

Из-под черного мешка послышалось знакомое «ап-чхи!».

– Вот и я о том говорю, – обрадовался Рыбин. – Девушка со мной абсолютно согласна.

– Заткнись, урод мерзотный! – глухо раздалось из-под мешка. – Развяжите мне руки и снимите уже с меня наконец эту идиотскую тряпку! Кеша, скажи ты этому умственно отсталому!

Я воспрянул духом. После трех дней нашей ссоры и двух дней плена Лина все-таки вернулась от сурового «Иннокентия» обратно к «Кеше». Это не значило, что она на меня больше не злится, вовсе нет. Но появились люди, на которых она злится гораздо больше, чем на меня. Кажется, вон той длинной косой царапины на подбородке Рыбина позавчера еще не было.

– Как ты понял, свою часть сделки я выполнил, – сказал Рыбин. – Доставил твою бандитку Эвелину в сохранности и буду рад от нее поскорей избавиться. Теперь ты предъявляй товар.

Я вытащил из-за шкафа клетку и поставил ее на стол.

– Внешне вроде похож. – Рыбин с задумчивым видом осмотрел ворона. – Серое перышко на черном – это трудно сымитировать. Но можно. Пусть скажет что-нибудь из записи той встречи, по моему выбору. Сделай так, чтобы птица реагировала на мои слова.

Ногтем я провел по прутьям клетки. Тздыннь! Ворон неприязненно глянул на меня.

– Риб-бен-троп, – по слогам произнес советник президента. – Гер-ма-ни-я.

Корвус гордо промолчал. Никому не понравится, когда его меняют, как валюту или носки. На случай его своеволия у меня заранее был заготовлен тонкий кружок колбасы.

– Не упрямься, это важно, – сказал я ворону, просовывая колбасу между прутьев. – Найди для этого плохого дяди то, что он просит. Ну пожалуйста! Риб-бен-троп. Гер-ма-ни-я.

Носитель сердито съел колбасный кружок, откашлялся и нехотя произнес голосом Сталина:

– …завэр-рить господына Р-риб-бен-трропа, что я никогда нэ допущу ослаблэния Гэр-рмании…

Советник президента одобрительно кивнул:

– Да, теперь я слышу, что ты меня не обманываешь. Это хорошо. На счет «три» я отпихну девчонку от себя к тебе, а ты ко мне по столу запустишь клетку. Не бойся, не надую… Парень, я же просто не удержу и птицу, и твою скандалистку – рук не хватит… Раз, два… Три!

Вжжжик! – клетка поехала по столу навстречу Рыбину, а Рыбин толкнул в мою сторону Лину. Я поймал ее и первым делом взялся распутывать узлы на веревке. Они оказались такими крепкими, что пришлось помогать зубами. Счастье, что меня в этот момент не видел Вилли Максович: он бы наверняка назвал меня бестолочью. Нет, я, конечно, не терял из виду противника, но нельзя одновременно грызть узел и держать ситуацию под контролем – а узел был важнее.

Если бы Рыбин захотел, он бы сумел застать меня врасплох. Однако он и не пытался. Обняв клетку одной рукой, другой он нежно оглаживал ее прутья. Я слышал, как он говорил ворону:

– Ты очевидец величайших событий. Ты последний свидетель. С этой минуты я твой новый хозяин, птица. Но, к нашему общему сожалению, очень ненадолго…

Тем временем узлы наконец были развязаны. От мешка Лина освободилась сама. Ее волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь были стянуты в хвостик резинкой. В глазах сверкали яростные молнии, готовые испепелить любого. Мне везло: моим громоотводом пока был Рыбин.

– Ты знаешь, Кеш, мне на политику всегда было плевать, – сказала она, уничтожая взглядом своего похитителя. – Я думала, на шейпинг ходить круто, а на митинг – отстой. Была не права. Завтра же записываюсь в оппозицию – самую непримиримую, какая у нас бывает. Поганой метлой надо гнать президента, у которого такие советники, как этот белобрысый козлина. Слушай, у тебя нет с собой пулемета или хотя бы пистолета? Я бы его лично пристрелила.

Я был удивлен и даже слегка напуган таким воинственным настроем моей девушки. Два дня в плену ее сильно изменили. Даже Наждачный для нее, наверное, уже недостаточно радикален.

– Линочка, по договоренности я должен быть один и без оружия, – объяснил я. – И этот Рыбин тоже. После обмена расходимся в разные стороны и никто никого не преследует.

Подруга моя насупилась, но – неслыханное дело! – промолчала. Зато откликнулся Рыбин.

– А ведь действительно, – сказал он. – Условие-то нарушено! Вас теперь двое против одного. Так нечестно. Поэтому и я в одностороннем порядке пересматриваю формат сделки… Тук-тук! – Не выпуская клетки, Рыбин переместился поближе к двери. – А чьи это шаги на лестнице?

Никаких шагов на лестнице я не услышал, однако сразу после слов «тук-тук!» дверь в комнату чуть приоткрылась. В щели возникла рука, которая что-то подала Рыбину. Да не «что-то», а оружие! Теперь в одной руке у советника президента была клетка с Корвусом, а в другой пистолет. Фишер бы наверняка издали определил марку оружия и сколько патронов в магазине, но для меня это был просто большой пистолет. И ствол его был направлен на Лину. Похоже, Рыбин думал, что из нас двоих в ближнем бою она опаснее, чем я. Правильно, кстати, думал.

– Вынужден огорчить вас двоих, – ухмыльнулся Рыбин. – Вам придется задержаться. Никто никуда не расходится, и никакие договоренности больше не действительны. Садитесь-садитесь поудобнее… Сесть, кому говорю! Мне спокойнее, когда вы в сидячем положении. Вдруг вы захотите подвигов и вздумаете прыгнуть на меня в самом интересном месте нашей беседы?

Мы сели по одну сторону стола, а Рыбин с Корвусом оказались по другую, возле стены.

– Иннокентий Ломов, я поражен. – Советник президента покачал головой. – Этот самый твой Фишер не научил тебя ничему полезному. Ты как будто умный парень и в то же время такой пентюх, что я диву даюсь. «Без оружия и охраны, один на один»? Ты что, в комиксе живешь? Ты всерьез воображал, что я не найду способа нарушить условия нашего обмена? Эвелина, хочешь совет? Не выходи за него замуж – он погубит твои лучшие годы…

– Ско-ти-на, – медленно, четко выделяя слоги, произнесла Лина. – Чтоб. Ты. Сдох.

– Но-но! – строго сказал Рыбин. – Не нервируй меня. Сейчас ты цела и невредима просто потому, что в ином случае Иннокентий Ломов не захочет со мной поболтать. А тебя, Иннокентий Ломов, следовало убить уже за твою пронырливость: о давнем прошлом ты узнал слишком много, а о близком будущем – слишком рано. Ты сейчас жив потому, что из всего окружающего меня отребья один способен меня понять. Как ты чудесно сказал там, в Бужарове, про авторский знак! Указан он или нет, он незыблем как скала. И что мое, то мое – трогать не смей. А Владик вздумал отхапать чужое и на самом верху выдавать за свое. Да еще посмел шантажировать меня! Я покарал не конкурента, а вороватую крысу, которая влезла ко мне в погреб, чтобы утащить нашу фамильную ценность…

– Фамильную? Ценность? – переспросила Лина. – Кеш, ты вообще понимаешь, о чем он базарит? Какая фамильная ценность у Рыбина – скумбрия? Селедка?

Советник президента не обиделся, а, наоборот, развеселился.

– Смешно, – сказал он. – Но мимо кассы. Родовая фамилия – не обязательно та, что в паспорте. Посмотрите на меня внимательно. Фас. Профиль. Цвет глаз. Я нарочно надел сегодня такой же белый костюмчик, как у деда в великий день, когда он подписывал тот исторический документ. Мама мне всегда говорила, что я очень похож на своего дедушку.

– И что? – злобно спросила Лина. – Мне мама тоже говорила, что я похожа на своего дедушку.

– Тут проблема в том, какой дедушка. – Рыбин возвел глаза к потолку. – Я ведь внук… О, ты погляди на своего парня, Эвелина, как он морщит лоб! Он мучительно соображает…

– Что за лабуда? – возмутился я. – Какой еще внук? Мне точно известно, что у Молотова был всего один внук, Вячеслав Индрикович Скрябин, и он погиб.

– Ну и правильно, что погиб, – равнодушно обронил Рыбин, – туда ему и дорога, одним наследником меньше. Спасибо пионерам, хоть что-то полезное довели до конца… Ты что, еще не догадался? Дурашка, под секретным протоколом была не одна подпись, а две… Какая, однако, историческая несправедливость! Из двух подписавших этот документ дед этого хренова игрушечника прожил больше ста лет, а мой был повешен в Нюрнберге…

Я вытаращил глаза: вот это поворот! Одно дело – знать, что твой противник мерзавец, а другое – что он мерзавец с родословной, уходящей в эпоху динозавров. Почему-то мне и в голову не приходила очевидная мысль, что у Риббентропа, как у обычного человека, тоже могут быть дети и внуки и у них сквозь кожу не будет просвечивать свастика. Я-то думал, что у подножия той отравленной яблони никаких яблок уже давным-давно не осталось. Большая ошибка.

– Что это значит? – продолжала недоумевать Лина. – Иннокентий, ты в курсе, о чем речь?

То, что «Кешу» снова сменил «Иннокентий», в будущем не сулило мне ничего хорошего.

– Они вместе с Польшей хотят поделить Украину, как Сталин с Гитлером – Польшу в 1939 году, – торопливо объяснил я Лине. – Тогда к договору о дружбе с немцами был еще секретный протокол. Со стороны СССР его подписал нарком иностранных дел Вячеслав Молотов, а со стороны Германии – рейхсминистр Иоахим фон Риббентроп. Так вот он говорит, будто он внук этого второго… Но я не понимаю – как? Почему в России? Почему Рыбин?

– Как говорила моя бедная мамочка, эс вар айне трауриге гешихьте, это была печальная история, – театрально вздохнул советник президента. – Мама решила, что в Германии мы будем слишком на виду, а Америку она не любила. В СССР никому не придет в голову нас искать. Дед на суде в Нюрнберге кое о чем не стал рассказывать, и Сталин это оценил. Так что энкавэдэшники нас не тронули и разрешили поселиться в Саратовской области – село Александровка Хоперского района, жуткая дыра. Первой улетела частица «фон», потом фамилию пришлось ополовинить, а после Риббен тихо превратился в Рыбина… Дедушка мечтал, что его будущего внука когда-нибудь назовут Отто – в честь Бисмарка, собирателя германских земель. Но мамочка перестраховалась и дала мне другое имя. Забавно, что мы с малахольным внуком Молотова оба – Славы, он был Вячеслав, а я – Ростислав, от «роста» и «славы», дедушка-то мой был высоким… Прибедняться не буду: для парня из Хоперского района я сделал такую карьеру, какая тебе, городской мальчик, и не снилась. Мой нынешний пост в Кремле далеко не предел. И все бы хорошо, кабы не Владик, эдакая тварюга…

Я заметил, что Корвус слушает своего нового владельца с большим интересом – буквально впитывает каждое его слово.

– Сверчков узнал о вашем бэкграунде? – поинтересовался я у потомка динозавров.

– Брось ты эти английские слова, терпеть их не могу! – Рыбин сердито погрозил мне пистолетом. – Говори нормально, по-русски – подноготная, подоплека хотя бы… Ну да, ты прав. Все документы о нашей предыдущей фамилии потерялись, но Владик раскопал какие-то заплесневевшие бумажки и стал мне угрожать. Он же косил под демократа, завел себе кучу дружков среди газетчиков. Всем намекал, что типа Пронин – старый валенок, а он, Владлен, – новая поступь и будущее России. Ему ничего не стоило слить матерьяльчик в СМИ.

– И внук Риббентропа боялся, что все узнают, кто он такой?

– Внук Риббентропа ничего не боялся, – высокомерно возразил мне Рыбин. – Хотя огласка была бы несвоевременной, особенно в канун великих событий, о которых ты сказал. Кто-нибудь, глядишь, вспомнил бы о протоколе, Пронина стали бы сравнивать с покойным фюрером, то-се… К сожалению, у Третьего рейха в России пока неважная репутация, по некоторым причинам. Пронин любит Германию, но ему пришлось бы меня задвинуть, а Владика, наоборот, возвысить. И самое лучшее из дедова наследства досталось бы этому вору, который отжал наш план, перелопатил и выдал за свой… Врать не буду, Владик мне даже кое в чем облегчил работу – прошел с Прониным первый этап, и теперь мне проще. Наш президент, как пустой котел. Что туда положишь, то и будет там вариться. Сейчас он уже думает, что идею раздела Украины родил сам, ну и пусть пока думает. Для нас это не самоцель, а только первая ступень…

– Будут и другие? – спросил я. Пока он болтает, все в безопасности, и прежде всего Корвус.

– Натюрлих, – важно кивнул Рыбин. – Естественно. Камень за камнем мы будем отсюда, с семи холмов, возводить величественное здание Четвертого рейха. К сожалению, повторить опыт фюрера на родине фюрера сегодня уже не под силу. Нация нибелунгов, нация Ницше и Вагнера, Юнгера и Ратцеля, Гитлера и Геббельса сегодня сдулась. Немцы утратили пассионарность. Они непоправимо отравлены американской пропагандой, так называемой демократией, английским языком, который отбирает слова национальных языков и навязывает вместо них другие, чуждые нашему уху. С теперешними немцами райх нуммер фир не построишь. А вот с вашими – легко.

– Неужели вы собрались строить это здание в России? В стране, победившей нацизм? – Я слушал Рыбина и поражался, как гладок его бред. Похоже, свою речь он давно отрепетировал. Но без наставленного пистолета ни один нормальный человек не стал бы слушать эту хрень.

– Конечно, в России, где же еще! – убежденно воскликнул Рыбин. – Вы прямо созданы для Четвертого рейха, вы, русские, для него благодатный материал. У вас так здорово чередуется черное и белое, как полосы на зебре: героизм и рабство, ученость и тупость, отзывчивость и лютое хамство. Вы не сухая застывшая глина, а все время влажная – лепи чего хочешь. А насчет победителей… Эх, Иннокентий Ломов, глупенький! Выигранная война всего-то означает, что ваша броня оказалась крепче, а танки – быстрее. Вы победили вермахт и СС, а идеи фюрера победили вас… Хотя, надо признать, фюрер не был безупречным мыслителем.

– Неужели? – спросил я, но Рыбин как бы не заметил издевки. А может, и впрямь не заметил.

– Не был, не был, увы, – вздохнул внук рейхсминистра. – Как бы кощунственно в моих устах это ни звучало. Фюрер был ослеплен расовой теорией и плохо смыслил в геополитике – чем дальше, тем хуже. Идея превосходства арийцев озлобила весь остальной мир и, главное, не давала реальных дивидендов. В отличие от рабочих лагерей лагеря уничтожения были убыточными. Ну а в геополитике главный просчет фюрера случился там, где мог быть триумф. Пакт имени Молотова и моего деда не должен был быть времянкой, на два жалких года. Это должна была быть постройка из стали и бетона, на века, на перспективу. Не воевать со Сталиным, а поделить с ним земной шар. У нас был национал-социализм, у вас был просто социализм – разница невелика. Ось «Берлин – Москва» стала бы крепче всех остальных осей, вместе взятых…

– Ваша новая ось «Москва – Варшава», думаете, будет крепкой?

– Какая уж там ось? – отмахнулся Рыбин. – Ни стали, ни бетона, одни сопли. И пакт наш покамест хиленький, и в качестве союзника России Дудоня слабак, но… на первое время сойдет. Это как с помощниками: для всяких мелких грязных дел годятся пионеры, а потом их можно и в расход. Кстати, спасибо, что разорили Осколково – избавили меня от работы… Тут ведь важен первый шаг. Главное – начать. Как только мы с поляками расхерачим Украину, это ублюдочное детище Беловежского договора, как сказал бы коллега моего покойного деда, мы порвем одно звено, и все остальные посыпятся. Мы своим примером окончательно убедим мир, что послевоенные границы не догма, – и треснет по швам вся привычная Европа.

– Вся? – переспросил я.

– Без исключения, – заверил меня Риббентроп-внук. – У всех давно накопились претензии друг к другу, и они прорвутся обязательно. Греки сцепятся с македонцами, венгры с румынами, макаронники с французами, сербы с албанцами, литовцы с поляками, в Бельгии валлонцы с фламандцами затеют грызню, а шотландцы напрочь отделятся от Англии. Мы вскроем ящик Пандоры, подождем общего раздрая, а там, с божьей помощью, начнем тихонько подгребать к себе самые слабые земли. Ну а если кое у кого не окажется общих границ – тем хуже для соседей. Но белорусы сами к нам прибегут. Была Европа ничейной – однажды станет нашей…

– Европу не трожь, придурок! – не выдержала Лина. Она дважды ездила во Францию и один раз в Италию и мне потом все уши прожужжала про тамошний замечательный сервис. Говорила, что даже в самых дешевых гостиничных номерах есть пневмопочта, и эсэмэски доставляют в два раза быстрее, чем в Москве. – Никакая Европа к таким козлам, как вы, добровольно не придет, а завоевать ее – кишка тонка у тебя и твоего плешивого Пронина…

– Молчать, пигалица! – оборвал ее Рыбин, раздосадованный, что кто-то грубо вмешался в его прочувственную речь. – Вздумала еще болтать о величайшей в мире геополитике. Ты вообще тут была только для обмена. Твое дело бабье: кирхе, кюхе, киндер… ну ладно, еще кляйдунг. Суди не выше модельных туфелек, которые ты тачаешь на своем юго-западе…

Все прежние разглагольствования этого типа не задевали меня за живое, но тут я рассердился: мало того что внучок нациста держал девушку в черном мешке, так он еще смеет ее поучать!

– Вся ваша величайшая геополитика, вся ваша несокрушимая крепость из стали, бетона и соплей начинается с удара кирпича, которым вы сзади огрели кремлевского коллегу, когда пришли к нему в гости, – сказал я. – Видел я этот кирпич. Оружие, достойное нибелунга.

– А-а-а-а, – протянул Рыбин. – Вот ты, значит, как заговорил, Иннокентий Ломов. А знаешь, Эвелина, чего он так расхрабрился? Он думает, что вот-вот к вам на подмогу прискачет кавалерия – меня скрутит, а вас спасет… Так вот, никто не появится. Некому появляться. В эти самые минуты три машины, которые ссудил вам Костанжогло, уже догорают в кювете, а в них твой драгоценный Фишер, это трепло Наждачный и кто-то еще… А кто остался жив, надолго сядет за укрывательство преступников, хотя сами преступники до этого, хе-хе, не доживут. Мыслимое ли дело – оставлять в живых тех, кто раньше времени может разболтать о будущем?

Внук рейхсминистра бросил взгляд на часы и ухмыльнулся.

– Да-да, больше появляться некому, – самодовольно повторил он. – Я опять вас переиграл, и теперь уже навсегда. Как ты думаешь, почему я так легко согласился на ваши время и место? Потому что ваш дружок Костанжогло, трясясь от страха, сразу же прибежал ко мне и вас заложил. Все рассказал: и про твоего древнего Фишера, и про все ваши планы… И чтоб ты знал, в птичках я тоже кое-что смыслю. И поэтому не боюсь, что, прежде чем отдать мне ворона, вы могли скопировать и где-то спрятать фонограмму. Без оригинала вторичная запись уже никакой не аргумент, да и качество перезаписи с отечественного носителя, сам понимаешь, будет бросовым, это вам не попугай. В том-то и уникальность птицы, которую ты мне принес. В том-то и простота ситуации: есть ворон – есть свидетель, а сдохнет – и нет свидетеля…

Рыбин приобнял клетку, нацелил на Корвуса ствол пистолета и громко сказал: «Кх!». Ворон вздрогнул и отшатнулся, а советник президента рассмеялся.

– Ты все же глупенький, Иннокентий Ломов, – сказал он. – Несмотря на все твои познания в авторском праве. Все уловки с «лабудой» я знаю. Ты думаешь, я не понял, что эта птичка сейчас пишет все, что я говорю? Ты веришь, что останется запись нашего разговора – и будут в одном флаконе и переговоры с моим дедушкой, и компромат на внука? Да пожалуйста, пусть пишет. Что тебе повторить? – обратился он к носителю. – Признание? Специально повторю громко: «Я убил Сверчкова за то, что он меня обокрал, и ничуть не жалею»… Что еще ты хочешь услышать, птичка? Что мой великий дед – рейхсминистр Иоахим фон Риббентроп? Что через считаные месяцы начнется великий передел Европы, а потом мы построим Четвертый рейх? Все записал? Насладитесь моментом: у вас есть компромат на Ростислава Рыбина. Но только на минуту. А через минуту я сверну ему шею – прости, но никаких сюрпризов перед нашей будущей военной кампанией быть не должно…

– Оставь в покое птицу, живодер! – воскликнула Лина.

– А вот и не оставлю… Сидеть и не рыпаться! – он нацелил ствол на Лину, потом перевел на меня и снова на Лину. – Сверну ему шею и выкину на помойку, и его там сожрет какой-нибудь голодный кот. Слышишь? Кот! – Рыбин провел рукояткой пистолета по прутьям клетки.

– Кот… – внезапно повторил Корвус. И глубоким, сильным, чуть глуховатым голосом продолжил без паузы: – …фром сам анхэппи маста, хум анмерсифул дизаста…

– Это что такое? – поморщился Рыбин. – Твоя последняя речь? И по-английски, мне назло?

– …фоллоуд фэст энд фоллоуд фэста, тил хис сонс уан бёдэн боо…

Оказывается, у носителя была еще одна дорожка, совсем древняя! Это были стихи, и, кажется, я догадываюсь чьи. Феноменально! Эта птица не перестает меня удивлять.

– Ненавижу хренов английский! – Рыбин попытался просунуть ствол пистолета между прутьями, но безуспешно. Клетка была крепкой, самой лучшей, тезка постарался. – Сейчас ты у меня замолчишь, отродье! – Он попытался одной рукой открыть дверцу, но почему-то у него не получилось. Ладно, признаюсь: мы нарочно сделали так, чтобы дверцу заклинило. Убить птицу в запертой клетке, если у тебя под рукой нет, например, бочки с водой, довольно сложно.

– … тил зэ дёрджис ов хис хоуп, – не умолкал голос внутри Корвуса, – зэт меланколи бёдэн боо, ов нэва – нэвамоо…

– Закрой хавальник, зараза! Кому говорю? – проорал Рыбин и совершил роковую оплошность: просунул между прутьями мизинец.

И ворон, не будь дурак, своего не упустил: немедленно и прицельно клюнул.

– Ай! – Рыбин выпустил клетку из рук. – Пернатая шваль!

От удара об пол дверца наконец распахнулась, и Коракс обрел свободу. Он принялся летать по комнате, выщелкивая из клюва английские слова. «Нэвамоо! Нэвамоо!» – слышалось из всех углов. От этого Рыбин, кажется, совсем обезумел. Забыв про нас с Линой, он совершил еще один дурацкий поступок: принялся палить по летающему ворону из своего пистолета.

Бац! Бац! Бац! По комнате распространился кислый запах порохового дыма. Бац! Бац! Даже хорошему стрелку было бы трудно попасть в птицу, которая носится туда-сюда по комнате, а уж внук нацистского дедушки определенно не был хорошим стрелком. Мы с Линой бросились на пол, чтобы нас случайно не задело. «Уже пять пуль выпустил, я считаю, – деловито шепнула мне Лина. – Как только дойдет до восьми, я брошусь ему под ноги. Он упадет, а ты бей его клеткой по башке. Слышал, как она грохнулась? В ней килограммов пять веса!»

Но, к счастью, наш совместный подвиг не понадобился. Потому что еще раньше, чем мы досчитали до восьмого выстрела, из двери выскользнул бесшумный, как всегда, Фишер – не в своем обычном плаще, а в неприметном сером костюме. Вилли Максович схватил Рыбина за запястье. Пистолет грохнулся на пол, и старик отшвырнул его носком ботинка в угол.

– Шайзекерл, – мягко, почти ласково сказал он советнику президента. – Швахкопф! – А нам любезно перевел: – Это «говнюк» и «тупица» на языке его покойного дедушки. Раз ему не нравится английский, пусть окунется в атмосферу нашего родного немецкого… Кстати об атмосфере. Деточка, что тут у тебя за невыносимый аромат? Я даже пока стоял на лестнице, глубоко его прочувствовал. Это он, что ли, какой-то дрянью так надушился?

– Дрянь – целиком моя заслуга, – скромно признал я. – Это маскировка. Я вылил целый флакон поддельной «Шанели», чтобы заглушить птичий запах. И вообще зря вы так долго стояли на лестнице. Пока вы там выжидали, нас, между прочим, грозились убить, особенно Корвуса.

– Прости, я заслушался, – хмыкнул Вилли Максович. – Когда еще услышишь такие откровения потомка нацистского бонзы? Его бы в музей Второй мировой войны – живым экспонатом.

Обезоруженный потомок бонзы подал наконец голос.

– Почему ты жив, старик? – угрюмо спросил он у Фишера. – Почему ты не сгорел в машине?

– Никто не сгорел в машине, – успокоил его Вилли Максович. – Ваша засада, наверное, до сих пор их ждет, а мы на них никуда и не ездили. Я предвидел, что Костанжогло нас сдаст, и открыл ему ненастоящий план. А в настоящем был другой главный элемент – не ворон, а воронка.

– Бред сивой кобылы! – раздраженно скривился Рыбин. – Какая еще, на хрен, воронка?

– Обычная, из школьного учебника физики, – объяснил Фишер. – Эффект акустической воронки – это когда ты делаешь в жесткой стене маленькую дырку. И все, кто за стеной, тебя отлично слышат. А в нашем случае еще и записывают. Иннокентий, пора, выпускай их на волю.

Недавно с помощью этого трюка обдурили инспектора ФИАП Кешу Ломова. Грех было не воспользоваться столь удобным гаджетом. Уже не таясь, я вытянул из ящика стола провод пульта и нажал на кнопку. За стеной послышался шум крыльев. Через минуту-другую он стал стихать, и тогда я открыл дверь в соседнюю комнату, где стояли ряды клеток – теперь уже пустые. Последние носители, расталкивая друг друга, покидали помещение через распахнутые окна и улетали в ночь. Корвус, почуявший свежий воздух, тоже сделал вид, будто присоединяется к общей птичьей компании и вот-вот выберет свободу от нас. Но на самом деле никуда улетать не стал, а уселся на один из подоконников и стал чистить перышки, отдыхая после сегодняшнего стресса.

– Про «лабуду» вы верно догадались, – сообщил я Рыбину. – Но не один только наш ворон, а еще четыре сотни отборных попугаев записали речь про ваш план войны и про убийство Сверчкова. И сейчас они разлетятся по Москве – всех не отловите, всех не задавите…

– Всех не задавим, – жалким тусклым голосом подтвердил Рыбин и тут же, без паузы, крикнул: – Но одного-то можно! Нужно! – Как-то вывернувшись из руки Фишера, он с громким охотничьим воплем кинулся прямо к подоконнику, где мирно сидел Корвус.

Если бы ворон испуганно кинулся назад в комнату, он, наверное, был бы пойман и растерзан. Но инстинкты у нашего Корвуса оставались хорошими: он, не раздумывая, метнулся вперед, в ночь. Летучесть его никто бы не назвал идеальной. Но внук рейхсминистра не умел летать вовсе. Пытаясь ухватить птицу, он проехался животом по подоконнику, высунулся в окно, взмахнул руками, потерял равновесие – и исчез…

Глухой удар. Треск деревянной тары, наваленной внизу под окном.

– Третий этаж не пятый, – спокойно сказал Вилли Максович. – И там внизу пустые ящики. Если удачно упасть, можно отделаться ушибами и переломами. Впрочем, интереса ради давайте спустимся и посмотрим. И главное, наш Корвус там где-то недалеко, не потеряйте его.

Мы втроем спустились по лестнице, аккуратно обходя двух лежащих без движения охранников Рыбина, вышли из здания и прошли сквозь чугунные воротца во внутренний дворик. Сверху на нас светила луна, а сбоку – фонарь. В их двойном свете мы первым делом увидели Корвуса, который с мрачным видом бродил вокруг обломков деревянных ящиков. Ворон был невредим – чего нельзя было сказать о советнике президента. Рыбин лежал на земле в крайне неудобной позе. Его шея была неестественно вывернута, как будто он хотел увидеть что-то позади себя. Я сразу сообразил, что упал он исключительно неудачно – несмотря на третий этаж.

– Так ему и надо, – безжалостно произнесла Лина. – Я бы такого гада сама столкнула. Кеша, ты не забыл? Мы теперь в оппозиции к режиму.

Вилли Максович поднял носителя с земли, отряхнул и посадил его ко мне на плечо.

– Ишь чего выдумал – строить Четвертый рейх! – сказал Фишер, глядя на Рыбина. – Ну уж нет, хватит! Третий с нашей помощью накрылся, а четвертому не бывать. Верно, Корвус?

– Нэвамоо! – уверенно подтвердил ворон и покрепче уцепился когтями за мой воротник.

Эпилог

Всего полгода прошло, а я его не сразу признал. И лишь когда мы с ним уже поравнялись, я вспомнил эту рыжую голову с большой центральной залысиной. Ссутулившись, человек плелся по улице, опустив голову – словно что-то высматривал на асфальте у себя под ногами.

– Привет, дядь Жень, – поздоровался я. – Как дела?

Менеджер оптово-розничной торговой точки «Сиди и слушай» Евгений Петрович Шишкарев ответил машинально, не поднимая глаз:

– Дела у прокурора, а у нас так, делишки…

Потом все-таки оторвал взгляд от асфальта, увидел меня и добавил беззлобно:

– А, это ты, прохвост! Слышал, тебя еще в сентябре турнули из Инспекции.

– Обижаете, дядь Жень, – весело отозвался я. – Меня, наоборот, уговаривали остаться. Сам ушел. Зачем мне ФИАП? Есть в этой жизни занятия поинтереснее.

– И то правда, – завздыхал Шишкарев. – На хрена тебе работать на дядю, с такими-то деньжищами? Кто бы мог подумать, что этот драный носитель, которого я, старый дурачина, выбросил, а ты прибрал, окажется антиком, мировой знаменитостью?

«Дважды знаменитостью», – мысленно уточнил я. Хоть и не сразу, но мне удалось выяснить, откуда вообще взялся наш Корвус. Оказалось, что в 1936 году первый американский посол в СССР Уильям Буллит, уходя со службы, подарил этого носителя тогдашнему советскому наркому иностранных дел Максиму Литвинову, а тот, не будучи большим любителем птиц, передал его на баланс своего наркомата, в отдел текущих фонограмм. Оттуда его и забрал новый нарком Молотов, когда пришла пора делать запись встречи с посланцем фюрера. Но каким путем, через сколько рук ворон попал к Буллиту от его первого владельца – знаменитого американского писателя, – никто так и не доискался. Думаю, Буллит не знал об этой дорожке, иначе бы, конечно, не выпустил сокровище из рук. И тем более не знал о биографии носителя Молотов. Для него, как известно, Корвус представлял ценность совсем по другой причине…

Слова дяди Жени про «деньжищи» были некоторым преувеличением. Ну да, Библиотека Конгресса США и Общество Эдгара По, в чьей коллективной собственности теперь находится наш антик, подкинули мне кое-что существенное. Часть денег я отдал маме Кеши Савочкина, чтобы устроить тезку в нормальную частную школу с орнитологическим уклоном (и подальше от директрисы Липской), часть перевел команде Наждачного на новые проекты, часть уговорил взять Вилли Максовича, чтобы оплатить путешествие, а на оставшиеся деньги снял офис на «Мосфоно» и решил заняться тем, что больше всего нравится, – издавать правдивые комиксы.

Лина сразу же одобрила мой уход со службы. «Все правильно, – сказала она, – тебе давно уже пора было завязать работать на наше гадское государство». Я решил, что прежде всего выпущу «Фишера» – настоящего, без вранья. Даже тех сюжетов, которые я записал, пока мы с Линой отсиживались в бункере у старика, хватит на годовую серию, а там уж Вилли Максович вернется из-за океана, и мы придумаем еще что-нибудь. Я, кстати, и не подозревал, что у него в США есть родственники: взрослые сын и внучка. Сын – шахматный гроссмейстер, а внучка – актриса, играет принцесс в детских пьесах на Бродвее. Он их не видел с тех пор, как они переехали в Америку, но теперь наконец, когда цель достигнута и секретные протоколы найдены, можно было навестить родных. В конце концов, расстояние от Москвы до Нью-Йорка дирижабль «Андрей Рублев» пролетает всего за тридцать шесть часов.

А еще Вилли Максович обещал заехать из Нью-Йорка в Вашингтон – проведать Корвуса, узнать, не сильно ли его мучают историки и фанаты Эдгара По. Впрочем, главной целью его экспедиции стала все-таки не Северная Америка, а Южная. «Я уверен, – говорил он мне, – что свидетельство о смерти гауптштурмфюрера Йозефа Менгеле в 1979 году в Бразилии подложное. И если я, почти его ровесник, жив, то что мешало и этому негодяю уцелеть? Вдруг его поиски эликсира долголетия, ради которых он загубил тысячи жизней, к чему-нибудь да привели?» В одном полубульварном журнале старик наткнулся на заметку о странном человеке-амфибии, якобы живущем в джунглях Амазонки, рассмотрел рисунки, сделанные со слов аборигенов, и загорелся съездить и проверить. «У меня к извергу есть и личные счеты, – объяснял он нам с Линой. – Хочу с ним отдельно поквитаться за друга моего Ванечку Богомолова. Пока не все отомщены, для меня та, прежняя, война еще не закончена». «Ясное дело! – соглашалась с Фишером Лина (она, представьте, научилась не спорить по любому поводу!). – Повезло нам, что новая война так и не началась…»

Было это, конечно, не просто везением. Чтобы шар, наполненный будущей войной в Европе, не взорвался, а тихо сдулся, еще многим пришлось постараться. Аким Каретников получил обещанный эксклюзив и попытался напечатать статью у себя в «Новом Коммерсанте», а когда не получилось, отдал ее в самую большую польскую оппозиционную газету. Там она вышла и прогремела на всю Европу. Довольный Аким раздобыл для нас экземпляр: статья его была на первой странице, с литографиями обеих карт, с ударными цитатами из фонограммы Корвуса и откровений внука рейхсминистра. В Польше куда лучше, чем у нас, помнили о пакте и о протоколе, и слишком явное сходство с Гитлером произвело переворот в умах. Все случилось очень быстро. Люди вышли на улицы, маршалы Сейма поспешили сами возглавить колонны демонстрантов, Сенат присоединился к протестам… В общем, к тому моменту, когда президент Войцех Дудоня должен был ехать в Москву, он уже перестал быть президентом и давал показания Государственному трибуналу…

В те дни мы сидели в убежище Вилли Максовича, не торопясь возвращаться в московские квартиры, а маленький юркий Кеша каждый день приносил нам свежие новости. Сперва ничего как будто не происходило: четыре сотни птиц с фонограммой признаний Рыбина-Риббентропа, казалось бы, растворились на просторах столицы. Но вскоре выяснилось, что попугаи летали и кричали не зря. Уже через день пресс-секретарь Глиняный решительно опроверг все слухи, объявил покойного президентского советника Рыбина лучшим гражданином и патриотом, а все так называемые записи – фейком. Днем позже объявили, что Рыбин был уволен со своего поста еще месяц назад и наблюдался у психиатров, а еще через день фамилия «Рыбин» вообще исчезла из пресс-релизов. Военные учения в районе Льгова и Рыльска были отменены по техническим причинам, а министр обороны О. Хорхой от комментариев отказался.

Еще через день Минюст ликвидировал Пионерскую дружину. Главные пионеры, включая Утрохина, получили маленькие, но реальные сроки. Фамилия «Сверчков» канула в Лету одновременно с фамилией «Рыбин» – словно обоих вообще в природе не существовало. Режиссера Златогорова выпустили из тюрьмы и даже как будто сдавленно извинились за допущенную ошибку. Минина и Пожарского привезли обратно на постамент у Покровского собора – безо всяких внешних изменений. Визит «водолазов» в передвижной лагерь Наждачного впервые обошелся без разгрома и задержаний: стражи законности забрали с собой только танк, да и тот через два дня – к великой радости Лели Горностай – вернули. В одну из ночей фонтан и газон неподалеку от столичного штаба Наждачного так же таинственно исчезли, как и появились; на их месте возник примерно такой же, как раньше, павильон политтеатра, и тот же самый, что и прежде, глава районной управы снова клялся и божился, что никакого фонтана на этом месте не было отродясь, а бомжи с бумажками оказались все, как на подбор, театралами. А еще через неделю после начала этого марафона президент Пронин на пять минут показался перед журналистами. Сквозь зубы он обличил таинственных «фальсификаторов», которые сеют рознь между братскими народами, объявил о нерушимости европейских границ и отбыл с визитом на Афон, где, по слухам, может задержаться очень и очень надолго…

– Эй! – пробурчал менеджер Евгений Петрович Шишкарев, и я вернулся из мая в ноябрь. – Надо было бы, говорю, в суд на тебя подать, за то, что вломился к нам в здание и без спроса использовал наши клетки и реле. Но не люблю я связываться с судейскими – ты же теперь миллионщик, тебя ведь, поди, отмажут, а дядя Женя сам будет виноват.

– Дядь Жень, не наглейте, – с упреком сказал я, – вы же получили по максимуму компенсацию за весь причиненный ущерб, за отверстие в стене и каждую пулевую дырочку в потолке.

– Ну да, получил, – не стал спорить Шишкарев. – Бабки неплохие. Вот я и подумал: может, ты хочешь вложиться в наш бизнес? Ты ж теперь не на госслужбе, имеешь право. А то Бучко вышел из дела и напрочь свихнулся на почтовых голубях, а какой от них прок?

– Не-а, дядь Жень, – ответил я, – не катит. Вашему бизнесу скоро хана. Читали, что месяц назад открыли американцы? Корпорация «Эппл» совершила прорыв, Стиву Джобсу светит Нобелевка.

– Ты про новую музыкальную шкатулку, что ли? – пренебрежительно спросил Шишкарев.

– Никакая это не музыкальная шкатулка, – возразил я. – Это новое слово в технике. На восковые валики можно записывать настоящее человеческое пение, а потом проигрывать сколько угодно.

– Баловство! – отмахнулся дядя Женя. – Да и дорогущая, наверное, игрушка. Ничего, на мой век и птичек хватит. Им зерен насыпал, воды налил – они и поют по полной программе…

Я не стал с ним больше спорить, чтобы не расстраивать. В отличие от дяди Жени я уже видел в деле этот американский гаджет – у Акима Каретникова, который, как обычно, одним из первых сумел заполучить техническую новинку. Бандура размером с тумбочку выглядела нелепо, но ведь пела! И валиков с песнями можно было прикупить хоть сотню. А там, глядишь, прогресс помчится полным ходом и кто-нибудь сумеет уменьшить бандуру до чемодана. Или – чем черт не шутит – до размера школьного ранца. Тогда фонограф (смешное слово!) может всегда находиться с тобой – как тот барашек, который таскался повсюду за девочкой Мэри. «Мэри хэд э литл лэм, итс флис уос уайт эс сноу, энд эвриуэ зэт Мэри уэн, зэ лэм уос щёр ту гоу». Дядя Женя удивленно посмотрел на меня, и я сообразил, что напеваю вслух привязавшуюся песенку.

Мне нравился барашек, нравилась эта Мэри и нравилось будущее. Я чувствовал, что всех нас еще ждет много удивительного и чудесного. Мир изменится так быстро, что я сам успею увидеть эти изменения. И, конечно, поучаствовать в них.

Content

Лев Гурский
Корвус Коракс

От автора

Глава первая. Зайка в перьях

Глава вторая. Палимпсест

Глава третья. Продать прадедушку

Глава четвертая. Добрый мальчик

Глава пятая. Я шагаю по «Мосфоно»

Глава шестая. Голуби войны

Глава седьмая. Кеша на допросе

Глава восьмая. Барабан был плох

Глава девятая. Урок истории

Глава десятая. Пароходик Вилли

Глава одиннадцатая. Небесное тело

Глава двенадцатая. Уходим по-английски

Глава тринадцатая. Побег с препятствиями

Глава четырнадцатая. Неправильный внук

Глава пятнадцатая. Услуга за услугу

Глава шестнадцатая. Сачок для олигарха

Глава семнадцатая. В засаде

Глава восемнадцатая. Клин клином

Глава девятнадцатая. Терпи, агент

Глава двадцатая. Поиски наугад

Глава двадцать первая. Объяли меня воды

Глава двадцать вторая. Девушка на танке

Глава двадцать третья. Наждак и его команда

Глава двадцать четвертая. Трафальгар

Глава двадцать пятая. Полосатый рейх

Эпилог