Вадим Сергеевич Картушов

Стазис

Ангел мой в Соль-Илецке под слоем соли,

спит на руках у Лизы, не зная боли,

вены его лазурны, чиста рубаха,

губы его скульптурны под слоем праха,

губы его пурпурны, белесы брови,

фреской многофигурной, огнем и кровью

время его окружает, обходит с флангов

Навна, принцесса света, бессмертный ангел,

спит на руках у Лизы, уже не помня,

как мы ее зарыли в сырые комья,

как мы за ней ходили четыре года,

как мы о ней забыли – в момент ухода.

Дмитрий Мельников

© Картушов В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Часть I

Эсхатон не туда

1

Синклер

Синклер шел по железнодорожным путям. Под ногами хрустел гравий. Синклер легко перепрыгивал через две шпалы. Иногда он замирал и прислушивался к лесу по обе стороны от железной дороги, сначала к левой стороне, потом к правой. Настороженно, но уверенно, как опытный сторожевой пес.

«Они до сих пор не любят железную дорогу», – подумал он.

Синклер поправил вещмешок. От прыжков тот сбивался и начинал больно стучать по боку. У вещмешка не было одной лямки. Синклер носил его вольным манером, как студент – сумку с книгами, закидывая то на левое плечо, то на правое. Вещмешок тяжелый, в нем консервы, патроны, миска, кружка, некоторое количество полезных безделушек и книги.

Оказываясь в новом городе, Синклер первым делом искал библиотеку. В основном это были городские библиотеки – крупные или небольшие, государственные или районные. Чаще всего заброшенные. Изредка удавалось наткнуться на искомое в Кочевьях. Некоторые кочевники собирали с собой библиотечку и возили повсюду. Кочевые библиотеки Синклер не любил. Чаще всего там была беллетристика сомнительного качества. В заброшенных городских библиотеках он мог просидеть несколько суток, выбирая чтение в дорогу.

Мелкий дождик застал врасплох. Синклер нахохлился и натянул самодельный капюшон из куска холщового мешка. Раньше это был довольно глупый капюшон, так как мешковина великолепно промокала под дождем. Но потом он обшил его кусочками брезента. Стало вполне сносно. Сверху не мокнет, снизу мягко. Правда, исколол себе все пальцы. Но мужчина обязан уметь шить, иначе будет выглядеть хуже отморозков с самого дна скверны.

– Утюгами, – сказал он и перепрыгнул с одного рельса на другой. – Матюгами. И смазными сапогами.

У Синклера были странные хобби. Например, он любил песни из разных старых фильмов.

– Все швыряли. И орали, – задумчиво добавил он. – И раздался вдруг. Печальный. Хруст серебряный. Прощальный. Умирающий хрустальный хруст. Хруст. Хруст. Хруст.

Он смачно пнул хрустящий железнодорожный гравий. Камешки взбрызнули волной и скатились по насыпи.

Впереди показался синий знак с белыми буквами «р. Скалба». От реки повеяло гнилостным запахом. Подул промозглый ветерок. Крупные редкие капли стали заливать лицо. Синклер поежился.

На автомобильном мосту через реку он увидел герб Хлеборобов. Герб был намалеван на картонке маркерами разноцветных веселых оттенков. Человечек на нем приветливо махал одной рукой, а другую упер в пояс.

Помимо веселого человечка, на гербе присутствовали четыре висельника. Машущий Хлебороб словно предлагал полюбоваться на них и разделить его радость. На заднем плане можно было различить схематично нарисованное пшеничное поле, солнце и странного вида коробки – видимо, комбайны. Внизу картинки шел девиз, стилизованный под славянскую вязь: «ХЛЕБОРОБЫ. МЫ ДАРИМ ТЕПЛО».

– Тот, кто. С хрустальной душой. Тот наказан. Расплатой большой, – проговорил Синклер.

Герб был приклеен к деревянному колу. Кол, что характерно для Хлеборобов, воткнули в голову висельника. Труп, еще совсем свежий, слегка покачивался от ветра на поржавевших фермах моста.

Часов шесть. Значит, недавно был патруль, поменяли вывеску. Или постовые держат запас?

Висельник задумчиво болтался на канате. На лице было написано легкое удивление, словно в кафе ему принесли не тот заказ. У него даже рот слегка приоткрыт, будто он уже готов был обратить внимание официанта на этот конфуз.

– Интересно. Чем пробили макушку. Прежде чем воткнуть? – задумчиво спросил Синклер. – Ледорубом? Пожалуй.

– Гвоздодером? – предположил голос из-за спины.

– Я знал. Вы там, – парировал Синклер. – Ваши засады. Становятся все прозаичнее.

– Это не засада, – обиделся обладатель голоса. – Это пост, мужик. Ты вступил на землю Хлеборобов.

– Я обратил внимание, – сказал Синклер, продолжая глядеть на висельника.

– Чего ты уставился на него? Это вор и негодяй, украл комбайн, набрал туда всякого добра со склада, еще украл двух баб и пытался на нем пробить периметр. Чтобы, значит, мы ломанулись заделывать, а на него бы забили. Он несет заслуженное наказание. Думаешь, мы жестокие придурки?

– Да что ты, – сказал Синклер. – Я думаю. Там четыре пиньяты. На вашем гербе. Никакой жестокости.

– Четыре чего?

– Такие штуки. Висят. Чтобы дети. Конфеты выбивали. Палками.

– Я тебе сейчас голову прострелю, – сказал постовой Хлеборобов.

– Можно повернуться?

– Нет, я не одет, – язвительно сказал постовой. – Съел, да? Сатирик, юморист. Пиньяты! Мы тоже умеем шутки шутить, понял, да, упырь сраный?

– Не надо так. Со мной говорить, – сказал Синклер без эмоций.

Постовой осекся, не успев развеселиться. Что-то в тоне Синклера дало ему понять, что говорить так действительно не стоит. От странных коренастых путников можно ждать любого дерьма. Например, что они окажутся профессиональными убийцами или родственниками князя.

– Ты можешь повернуться, – сказал он. – Подними руки. Назови свое имя и клан.

– Меня зовут Синклер. Клана нет, – сказал Синклер и повернулся.

Пост не внушал доверия. Главный, тот, что завел разговор, – рыжий, кудрявый и с семитской наружностью. Кожаный жилет, на груди нашивка с гербом Хлеборобов. Джинсы и высокие брезентовые бахилы. Под мостом прятаться в воде удобно. Несмотря на осеннюю промозглую погоду, руки голые, только на предплечьях длинные перчатки с раструбами. На плечах – татуировки.

«Щеголь, – подумал Синклер. – Решил бицепсами покрасоваться. Культурист. Сильный, но драться не умеет. Нож на поясе, а не на бедре. Сам правша, и нож с правой стороны. Автомат держит, как курсистка. Глазки бегают. Может пальнуть сгоряча. Лицо слабовольное. Плохи дела у Хлеборобов, если стали на посты отряжать любителей».

Двое остальных, в таких же клановых жилетах с нашивками, интереса не представляли. Стояли позади, руки на кобурах. Один более уверенный. Другой, помоложе, заметно нервничал.

– Вы братья? – спросил Синклер.

– Все люди братья, – торжественно ответил рыжий. – Ты не слишком дерзкий, дедушка? Через земли Хлеборобов без клана? Думаешь, мы тебя тут не пристрелим за красивые глаза? Мы пристрелим.

– Мой дедушка. Твоему дедушке. В рот не поместится, – сказал Синклер. – Решаем так. Я иду дальше.

– Дедушку моего не трогай, – сказал рыжий, видимо не совсем разобрав смысл сообщения.

Он набычился, готовый защищать семейную честь, но глаза нервно забегали. Человек без оружия дерзит человеку, который направил на него ствол, – и это на землях самого беспощадного клана вплоть до Урала. Здесь явно было что-то не так. Видно, что боец хотел еще многое сказать, но неожиданно агрессивный ответ его смутил. Он сдержался.

– Куда идешь? – спросил рыжий постовой. – Мы должны досмотреть твои вещи. И еще, это, ты должен заплатить налог. Взамен получишь транзитный номер на три дня. С ним сможешь пройти. Без него тебя на наших землях кончат. Надо успеть продлить, если не успел, тебя кончат. В города отдельный номер надо, зелененький, стоит дороже. Если в город с транзитом зайдешь, тебя кончат. Есть тебе, чем платить?

– Куда иду. Тебе неважно. Вещи не смотреть. Заплачу консервами.

– Сайра? – спросил постовой. – Это банок шесть надо.

– Горбуша, три банки. Армейская тушенка.

– Это дело! – оживился рыжий.

– Все. Давай городской номер.

– За городской добавить надо, – почтительно сказал рыжий.

Наличие армейской тушенки вызвало у постового неподдельное уважение.

– Галеты. Четыре штуки.

– Маловато, отец.

– Торговаться не надо.

На простоватом круглом лице старшего отразилась мучительная борьба. Синклер не сводил с него взгляда. С одной стороны, путник продолжал дерзить. С другой стороны, дерзить в ответ почему-то не хотелось. С третьей стороны, двое других постовых уже начали смотреть с недоумением – что это ты, мол, с ним церемонишься.

«У Горбача и Сереги нет такого чутья – на тех, кого злить не стоит», – подумал рыжий постовой. Что-то подсказывало ему – будь на месте старшего Горбач или Серега, все трое уже потихоньку сплавлялись бы по Скалбе со свинцом в различных частях тела.

– Нравишься ты мне, отец! Вот другого кого не пустил бы, а ты прям на душу лег! – воодушевленно сказал старший поста. – И говоришь по делу! Сказал – отрубил. Давай, мужик, ступай куда надо, мы возраст уважаем!

«Решил свести все на анекдотики и уважение к старшим, чтобы авторитет среди команды не потерять. И деликатно сделал вид, что забыл про шмон. Молодец. Может, и не догадается. Может, и выживет», – подумал Синклер.

Расплатившись, Синклер затянул свой вещмешок, выразительно посмотрел на троих постовых. Рыжий улыбнулся, двое других смотрели как бараны. Коротко кивнув, он развернулся и пошел дальше по мосту. Висельник болтался по-прежнему безучастно.

Дождь полил сильнее. Синклер плотнее укутался и ускорил шаг.

– Но просто жаль. Об эту шваль. Разбить хрусталь. Хрусталь, – проговорил он.

Коренастая фигура медленно теряла очертания в облаке водяной взвеси и хмуром подмосковном тумане.

Рыжий любовно смотрел на большую банку настоящей армейской тушенки. Капельки весело и звонко стучали по блестящей поверхности. Двое других тянули руки – хотели потрогать. Рыжий дал одному подзатыльник, другого пнул в голень. Первый с удивлением отшатнулся, второй запрыгал на одной ноге, подвывая и матерясь.

– Руки прочь от дамы, сучата, – сказал он. – Чего глазами сверкаете, олухи сраные? У вас сколько нашивок?

– Одна, – пробормотал один.

– Одна, – сказал другой.

– У меня две нашивки и лычка. Я – старший поста. И я решил, что вам грязными копытами нельзя трогать мою девочку.

Рыжий вздохнул с удовлетворением. Авторитет был восстановлен. Горбач и Серега приуныли и опустили плечи.

Постовые спустились обратно под мост. Жили они там, как сказочные тролли – в грязи и унынии. Сколоченная из грубых досок сторожка, прикрытая брезентом, вот и весь уют. Между стеной и сторожкой стояли велосипеды.

Развели костер, надумали греть консервы.

Серега задумчиво поковырял пальцем крышу сторожки.

– Помнишь капюшон этого хмыря страшного? – сказал он.

– А что с ним?

– Сам из мешка, а обшит брезентом. И вообще он весь закутанный, как бабка на привозе в морозный день. А посмотрит из-под капюшона – жуть берет.

– И говорит строго, по-военному, – добавил Горбач. – Полковник, наверное.

– Строго. Обрывисто. И укутан, – сказал рыжий, и мелкие капельки холодного пота выступили на его спине. Мелкие детали, что насторожили его во время допроса, сложились в картину.

Рыжий все-таки не зря был назначен старшим поста. Хлеборобовский мастер обороны отмечал рыжего, ценил, видел в нем какое-то чутье, интуитивный талант. Рыжий не растерялся, не сделал вид, будто ничего не было.

– Жопы на штырь, погнали быстро! Оружие под руку! Догоняем хмурого!

– Да что случилось-то, батюшки, – перепугался Горбач, роняя консервный нож.

– Это, сука, эмиссар! Как увидите – стреляйте!

– Уверен? – внимательно спросил Серега. – Мало ли где он пролез, да откуда?

– Мы ему номер городской выдали, мудозвоны! – заорал рыжий. – Это мертвое чмо сейчас до города дойдет, перережет там патрулей еще пару по дороге, пока не запалят. Убьют его, гля – а в вещах номер. Чей пост выдал? Наш. Быстро по велам, надо его догнать и завалить!

Катиться на велосипедах по размокшей и хлюпающей земле – удовольствие ниже среднего. Фонарь хаотично метался, но повсюду были только водяная взвесь, туман и брызги грязи.

– Дождь, сука, следов не видать! – в отчаянии говорил рыжий. – И ни хера вообще не видать! В грязь закопается, как рак-отшельник, ищи потом!

– Далеко не мог уйти! – задыхаясь, пробормотал Горбач.

Он осмотрительно держался позади компаньонов.

Горбач был совсем молодой – лет двадцать. Он никогда раньше не видел живого эмиссара и очень боялся. Это вообще была его первая вахта на границе земель клана.

Метров через триста Серега заприметил впереди сгорбленную фигурку, сидящую около дерева. Примерно в районе головы силуэта тлел красный огонек.

– Курит он, что ли? – удивился рыжий. – Сидит, устал, гнида. Откуда только сигареты взял?

Рыжему мучительно захотелось курить. До фигуры было еще далеко, и сидящий у дерева не заметил всадников. Погрузился в какие-то свои мысли.

– А какая процедура? – спросил Горбач нервно. – Зачитать ему кодекс перебежчика, или это…

– Дебил? – ответил Серега. – Это эмиссар. Валить его сразу.

– А вдруг он это самое… – робко запротестовал Горбач.

– Валить, – сказал рыжий и скинул автомат с плеча.

Промокший холодный воздух прорезала автоматная очередь. Мокрые осенние сумерки разметало вспышками. Сидящая фигура повалилась на бок. Сигарета выпала изо рта и погасла, не успев долететь до земли.

– Дай я ему добавлю, – попросил Серега.

Он вскинул «макаров» и несколько раз прицельно выстрелил.

– Кучно, – похвалил рыжий. – Готовый, кажется. Пойдем зазырим. Горбач, чего встал?

Горбач, так и не достав оружия, ошеломленно смотрел на упавшую фигуру. И все? И весь эмиссар? Сидел, курил, бабах, готов? А если он все-таки не эмиссар? Горбачу было жалко мужика в капюшоне, тревожно и боязливо.

Постовые осторожно приблизились к фигуре. Впереди – Серега и рыжий. Горбач шагал позади. Он до сих пор не мог прийти в себя.

Внезапно мертвый силуэт резко подскочил одним неуловимым движением. Рыжий завизжал и обстрелял его. Серега тоже оторопел, но не визжал – вскинул пистолет и разрядил в грудь фигуре всю обойму. Та плясала в полуметре над землей, словно издеваясь над стрелками. Выстрелы выбивали из нее ошметки мяса и одежды.

Горбач стоял, оторопев. Он раньше напарников заметил сквозь завесу воды и тумана, что от шеи пляшущего в воздухе эмиссара идет веревка и уходит в крону дерева.

– Рыжий! Это кукла! – заорал он.

За визгом и пальбой они его так и не услышали. Будто в замедленной съемке, Горбач рванулся вперед, но не успел. Сначала Серега выронил пистолет из рук и рухнул лицом в мокрую грязь. Потом рыжий всхлипнул и повалился на землю. В тот же момент кукла висельника рухнула бесформенной грудой.

– Тихо, пацан, – сказал Синклер, выходя из-за дерева на другой стороне дороги.

В одной его руке была веревка, которую он ловко, но аккуратно сматывал, пробрасывал вокруг локтя. Горбач невольно залюбовался. В другой руке Синклера был пистолет. Выглядел он покойно и даже миролюбиво.

Синклер отцепил от шеи куклы край веревки и бережно сложил ее в вещмешок. На Горбача даже не обращал внимания. Потом не менее бережно обыскал трупы рыжего и Сереги. Дружески потрепал по плечу развороченную выстрелами куклу.

Горбач понял, что сидит на земле, обхватив колени руками и тихонько подвывая. Сейчас эмиссар доберется до него. Горбачу хотелось скорее запрыгнуть на велосипед, гнать во весь дух до первого встречного патруля, бродячей собаки, чего угодно, чтобы обнять это и зарыдать, лишь бы не быть рядом с мертвым куском ничто, который деловито обыскивает его погибших товарищей. Хотел встать, но ноги оказались ватными.

Тем временем Синклер закончил с делами и подошел к Горбачу.

– Я бы не стал, – с трудом выговорил он и крепко взял постового за плечо.

– Бля, бля, – сказал сквозь слезы Горбач. – Бля.

Сердце билось, как отбойный молоток. Казалось, он даже сквозь кожу жилета и перчатки эмиссара чувствует равнодушный холод Стазиса.

– Они первые стреляли. Ты видел, – сказал Синклер.

– Не в тебя!

– Думали – в меня. Не бойся. Я не трону. Я не эмиссар.

– Ты зачем, ты зачем? – спросил Горбач, не в силах сформулировать вопрос полностью.

– Вы бы меня. Разве нет?

– Завалили бы, – согласился Горбач. Им вдруг овладело странное безразличие.

– Темные времена наступили, – сказал Синклер. – Ты вставай. Извини. Бери велосипед. Кати в столицу. Пусть формируют. Новый пост.

Горбач смотрел, как странный мужчина в пальто и капюшоне уходит. И напевает – без эмоций, негромко. Он отошел достаточно далеко, но слова все еще отчетливо доносились до Горбача:

– Он – трус. Так над ним. Смеялась шваль. Но просто жаль. Об эту шваль. Разбить хрусталь. Хрусталь.

Один. Шел дурак по трясине

Даже не знаю, как мне вести этот дневник. Как сделать лучше? Надо ли оформлять его в виде писем тебе? Или просто писать, что я чувствую? Сделать ли мой дневник сборником очерков, зарисовок? Возможно, мне надо датировать записи, но я не помню никаких дат.

Прочитаешь ли ты его? Услышишь то, что я хочу сказать? Поймешь меня? Пропустишь мимо глаз? Я не знаю. Пусть будет по-всякому. Я буду вспоминать и рассказывать. Буду фиксировать, что видел, как Дзига Вертов, и буду фантазировать. Иногда мои послания будут невнятными. Иногда я буду писать сам себе – чтобы руки помнили. Чтобы не забыть. Прости. Не обо всем можно сказать прямо.

Иногда я буду просто рассказывать в воздух. Но я всегда помню, что ты меня слушаешь. Ты же слушаешь меня?

Мы жили в обычной девятиэтажной панельке на окраине большого города, который напоминал муравейник. Большой, глупый город. Все постоянно на мандраже, чего-то боятся, суетятся. Большой, глупый город, в нем маленькие, глупые люди. Кольцевой город, словно столица Друккарга. Я очень любил его.

Перед нашим домом был небольшой палисадник. Там рос тополь, кусты, какие-то маленькие цветочки. Бабушка с третьего этажа поливала их прямо с балкона. Выносила ведро и лила сверху. Иногда там стояли люди, но бабушку нельзя было остановить. Зима, лето, люди, не люди, голова болит, давление – цветы должны быть политы. Очень хорошая бабушка. Я ей завидовал.

У крыльца рос тополь. Я рассказывал о нем сказки – сначала старшему, потом младшей. Для каждого выдумывал разные сказки. Старшему рассказывал, что этот тополь содержит в себе дух могучего принца-воина, который защищает наш дом и весь район. Младшей говорил, что в тополе заточена принцесса, которая вечно ждет своего спасителя.

Я и себе придумал какую-то сказку про этот тополь. Не помню какую.

2

Дометиан

«Если мир сошел с ума и погрузился во тьму, что должен делать истинный брат во Христе?

Я всегда думал, что знаю ответ на этот вопрос. Истинный брат во Христе будет утешать страждущих. Истинный брат во Христе будет кормить голодных. Истинный брат во Христе встанет с оружием против дьявольских тварей. Истинный брат во Христе будет сострадать. И если понадобится, ляжет костьми, чтобы защитить божий народ человеческий.

Смешно сейчас вспомнить.

Когда-то давно одним молодым рясофорным монахом овладела гордыня. С ним случилось нечто, и молодой монах перестал верить в Бога. Он ушел из монастыря. Сначала он нарушил обет послушания. Потом обет девства.

Это старинные обеты. Обет послушания значит, что ты отказываешься от своего мнения, от своей личной воли и отныне во всем слушаешь духовного отца, своего покровителя.

Обет девства значит безбрачие. Не только в брак не вступать, но и в половую связь с женским родом.

Я пишу это, потому что не уверен, что в этом насквозь прогнившем и сломанном мире кто-то еще помнит, что такое обеты.

Так или иначе, он нарушил оба этих обета одновременно. Он совратил жену своего духовника. А когда тот вернулся домой, к супруге, разбил ему лицо и спустил с лестницы. После этого он нарушил обет нестяжания – вынес из дома духовного отца телевизор и несколько бабушкиных украшений. Прямо на глазах плачущего, недоумевающего, размазывающего кровавые сопли духовника.

За неполный месяц молодой рясофорный монах нарушил даже те обеты, которых не принимал, и совершил трижды по семь смертных грехов. Он был абсолютно свободен от Бога и от себя. Он был счастлив.

На следующий день после этого пришел туман. Дьявол наводнил земли и воды своими слугами и опустил проклятие на землю.

И я понял, что произошло.

Я один в этом виноват.

Господь увидел, и вознегодовал, и в негодовании пренебрег сынов Своих и дочерей Своих, и сказал: сокрою лицо Мое от них и увижу, какой будет конец их, ибо они род развращенный, дети, в которых нет верности.

Тогда я ушел в горы и принял там великую скиму, обратил себя в великий образ ангельский, надеясь искупить вину перед Господом, чтобы снова Он обратил на нас лицо Свое. Я знал, что мне нет прощения.

Я выучился лечить и калечить. Выучился спать на камнях и питаться дождевой водой. Мои вериги весят полтора пуда. Много лет я просидел в тихой алтайской пещере, творя тяжелый обряд аскезы и неустанную молитву Христову, выдумывая себе обет тяжелый настолько, насколько вообразить можно, и настолько же благостный.

Сами думы об обете были не менее тягостны, потому что выбор придуман дьяволом. В итоге я понял, какой обет подойдет мне лучше любого другого. Я сделал свой выбор. Отныне я решил навсегда замолчать. Больше ни одной моей мысли не будет озвучено вслух. Единственное исключение, которое я придумал для себя, – это говорить цитатами из Священных Писаний, Евангелий и Посланий. Для этого мне пришлось много лет заучивать благостные строки наизусть, и не было обета благостнее. Навсегда замолчать, стать голосом и рукой Бога – я понял, что это именно тот обет, то невыносимое счастье, что я искал.

Вчера мне был знак. У входа в свою пещеру я обнаружил листок, на нем буквы печатные: «Не оставайся в этом убежище, но ступай, иди в землю Иудину». Потом листок растворился в руках, и я понял, что заснул на траве склона, а записка приснилась мне. Но я помнил каждую засечку шрифта и не мог ошибиться.

А ночью во сне видел я Ангела Божия, и смутилось сердце мое от страха пред славою твоею, ибо дивен ты, господин, и лице твое исполнено благодати.

Я готов нести слово Господне в этот чудовищный мир».

Дометиан закончил писать и с раздражением отбросил в сторону дешевую шариковую ручку. Надо бы найти нормальную, со стальным пером да с запасом чернил. Чтобы их внутрь заливать. А эта пластиковая ерунда пишет отвратительно и ломается постоянно.

Кроме того, написанное чернилами выглядит более солидно и уверенно. Не зря же обучился каллиграфии. Дометиан бережно убрал толстую общую тетрадь в специальный непромокаемый мешочек и спрятал в карман, пришитый изнутри рясы, над подрясником.

За окном заброшенного бревенчатого домика лил дождь. Дометиан аккуратно расправил аналав, достал куколь и облачился. Последними он взял тяжелые вериги. Теперь Дометиан носил их довольно легко и даже подумывал утяжелить, чтобы сохранить смысл.

В начале своей скимы Дометиан нашел рядом с затвором наполовину вросший в землю трактор «Беларусь». Над торпедой висел образок, а под сиденьем лежал карманный молитвослов. Дометиан понял, что это знак. «Беларусь» стала символом преодоления. Дометиан никогда раньше не работал с металлом, но в этом горном затворе, в тихом охотничьем домике была неплохая техническая библиотека.

Из деталей трактора он выточил вериги – тяжелые кресты на цепях. Цепь крепилась к пластинам грудной брони. Поверх нее Дометиан пропускал шнуры аналава.

За годы пребывания в затворе скимник научился орудовать веригами как оружием. Раскрученным на цепи крестом он мог надвое перешибить дерево в руку толщиной. На людях Дометиан оружие еще не пробовал. Только на дьявольских отродьях, валунах и деревьях.

Мантию Дометиан тоже модернизировал – слегка укоротил рукава, сделал меньше просвет крыльев, укрепил ее изнутри металлическими полосами, а в сами рукава спрятал по стилету, на специальные кожаные ремешки. Немного тренировки, и стилет при легком, благословляющем взмахе рукой ложился точно в ладонь. Еще немного тренировки, и трехгранник летел вперед дротиком. Дометиан научился метать его на пять метров, один за другим и точно в цель.

Изредка к нему забредали дикие эмиссары и куклы. Дометиан проповедовал им – ровно до той секунды, пока голова отродья не оказывалась в радиусе раскрученного креста. Большая проблема была в том, как поступить с трупами отродий. Предать ли нормальному погребению? Сослужить ли службу? Допустим, с чистыми куклами более или менее понятно. Это настоящие Посланцы Иного. Слуги его. В них нет ничего человеческого, кроме облика, и к роду человеческому их причислять нельзя. Известно, что слуги дьявола могут менять свой облик так, как угодно князю мира сего, чтобы проповедовать в нашем светлом божьем мире интересы дьявола.

Дрались такие куда изощреннее, двигались быстрее, и не дай бог тебе заглянуть в их глаза во время атаки. Дометиан видел, как крепкие мужики после долгого зрительного контакта с Посланцем лишались ума.

Отличить труп чистого эмиссара было несложно. У них не было пупка. Таких Дометиан сбрасывал со скалы как можно скорее, чтобы не поганить взор их видом.

А вот что делать с эмиссарами, которые прежде были людьми?

Среди них попадались всякие. Старики с изможденными лицами. Полуголые девушки. Маленькие дети. Дометиан хоронил их по-человечески, но каждый раз терзался, верно ли поступает.

«Ныне я покидаю великую скиму. Выхожу в большой мир и бросаю вызов князю мира сего».

– Воскликните Господу, вся земля. Служите Господу с веселием, идите пред лице Его с восклицанием. Познайте, что Господь есть Бог, что Он сотворил нас, и мы – Его, Его народ и овцы паствы Его. Входите во врата Его со славословием, во дворы Его – с хвалою. Славьте Его, благословляйте имя Его, ибо благ Господь. Милость Его вовек, и истина Его и род, – сказал скимник.

Он в последний раз посмотрел на затвор не без доли ностальгии. Горы вокруг тонули в туманной дымке, сквозь которую пробивалось робкое рассветное солнце Алтая. Деревья усыпали склоны зеленым ковром. Он вздохнул.

Дометиан собрался и был готов выступить. По дороге надо будет сделать крюк и заглянуть в Горно-Алтайск, пополнить запасы. Кроме того, в Горно-Алтайске можно было встретить людей, поддержка которых Дометиану интересна. И двигаться дальше.

У Дометиана не возникало вопросов по поводу записки во сне и указанной в ней земли Иудиной. Он не сомневался, что правильно считал послание. Земля Иудина – это, конечно, Москва.

3

Синклер

Клан Хлеборобов базировался в северо-восточном Подмосковье.

Сам князь сидел в Красноармейске, в бывшей картинной галерее. Он слыл ценителем искусства. Говорили, он даже скупает картины у других кланов и в прежней жизни имел степень по искусствоведению, преподавал студентам теорию изобразительного и декоративно-прикладного искусства, получал двенадцать тысяч рублей, был холост, печален и не имел никаких перспектив, сам рисовал унылые пейзажи и пытался торговать ими на Измайловском вернисаже. Почти наверняка это было неправдой и пропагандой вражеских кланов. Синклер сам не знал, хотя считал жестокого и авторитарного князя если не другом, то не врагом.

«Надо будет как-то аккуратно это уточнить, интересно же», – подумал Синклер.

Если предположить, что такое прошлое князя Хлеборобов действительно имело место, в условиях постмира он совершил неплохой карьерный взлет.

Теперь князь имел в подчинении богатую и выгодно расположенную область. Несколько тысяч бойцов и несколько десятков тысяч обывателей под началом. Он контролировал торговые пути с юга и севера, удерживал дипломатическую независимость, заключал ситуативные союзы с мощными нижегородскими и казанскими кланами. Князь даже построил собственную речную верфь, хотя толку в ней мало.

Неспокойно было только с волгоградскими Распутниками, но от прямой агрессии против Хлеборобов их удерживала близость Москвы.

– Ни толку. Ни проку. Не в лад. Невпопад. Совершенно, – сказал Синклер.

На подступах к городу он уперся в фортификации. Столбы, соединенные металлическими листами, обшитые вагонкой и мусором, сливались в грязно-серую стену. По периметру торчали вышки с гербами Хлеборобов, веселым человечком на фоне висельников. На каждой из них установлено по автоматической трещотке. Вышки плевались искрами и отсвечивали языками пламени – помимо трещоток, там были костры в мангалах и бочках. На некоторых вышках маячили усталые и злые дозорные. Звук трещоток сливался в единый мельтешащий гул. Бродячих эмиссаров это, может, отпугнет. Но вот против организованной волны трещотки бесполезны. Будут раздражать, но не остановят.

– Из миража. Из ничего. Из сумасбродства моего, – проговорил он.

Трещотки не умолкали. Синклер поморщился и потер уши. Ритмичный треск бил по голове. Хотелось развернуться и уйти отсюда. Синклер надеялся, что парням на вышках хотя бы выдают беруши. Хотя ему все равно приходится тяжелее, чем им.

Он преодолел неприязнь и зашагал к воротам города. Вдоль ворот тянулась надпись с девизом: «МЫ ДАРИМ ТЕПЛО». Над воротами, прикрывшись зубцами из деревянных чурок, щитов ДСП и ржавых арматурин, сидели автоматчики Хлеборобов.

– Покажи номер! – заорали из-за ворот.

Сквозь самодельные крепостные зубцы торчало сразу несколько автоматных стволов. Помимо этого – Синклер знал – подходящего взяли на прицел минимум два снайпера, еще метров за сто до ворот.

– Нелепо. Смешно. Безрассудно, безумно. Волшебно, – сказал Синклер тихо.

Он порылся в мешке, достал и поднял над головой жестяную табличку с зелеными цифрами. Встречающие немного подумали. Видимо, сверяли номер в своих гроссбухах.

– Арестовать это дерьмо! – радостно заорал невидимый привратник.

– Да как так? – расстроился Синклер.

– Прекратите арестовывать это дерьмо. Я его знаю, – прозвучал за воротами знакомый властный голос.

«Хоть так», – подумал Синклер.

Коршун, начальник княжеской охраны, вышел навстречу. Это был высокий человек с тонкими чертами лица. Сходства с аристократом добавляли тонкие усики, бородка и очки. Как и подобает клановому офицеру, он был одет в кожаную куртку с нашивками и погонами. Кожаные жилеты носили рядовые клановые бойцы.

Он напоминал гордого старорежимного профессора из советского кино. Коршун одевался подчеркнуто скромно, но всегда опрятно. Его офицерская куртка идеально вычищена, воротник чист. Ни складки, ни пылинки. Из всех знаков отличия он оставил только клановую нашивку и овальный значок в виде глаза с отрезанными веками – символ княжеской службы безопасности. Многочисленные планки, боевые нашивки и медали Коршун не носил.

– Надеюсь, Синклер, ты сможешь объяснить, зачем страшный мужик, похожий на эмиссара, расстрелял наш пост на Скалбе? – спросил Коршун.

– Тоже рад тебя. Видеть, – сказал Синклер. – Безусловно. Но лучше я. Объясню это князю. К нему пришел. Это очень важно.

Коршун был военным и не привык разводить демагогию на пустом месте. Это выгодно отличало его от других знакомых Синклеру клановых офицеров, многие из которых, вопреки здоровой логике, не были военными.

– Пошли, – предложил он. – Но ты понимаешь, что после вашего разговора я с огромным удовольствием расстреляю тебя лично?

– После нашего разговора. Князь запретит тратить. На меня патроны. Потому что они еще. Пригодятся, – серьезно сказал Синклер.

За воротами ждал полицейский мотоцикл с клановой символикой на бортах. Синклер уселся за Коршуном. Мотоцикл покряхтел и завелся.

Мимо быстро пролетали картинки нормальной городской жизни. Кто-то грелся у костров, горящих в бочке. На главной площади традиционно болтались висельники, чтобы горожане проникались клановым патриотизмом во время вечерних прогулок. Чумазые дети выглядывали из окон.

В относительно благополучных областях дети рождались на удивление быстро и в огромном количестве. Почему людям понадобился постмир, чтобы снова начать нормально плодиться? Синклер решил подумать об этом на досуге.

В картинной галерее было темно и пусто. Князь не любил лишний свет, у него что-то с глазами, и он предпочитал работать в сумерках. Коршун провел Синклера вдоль пыльных коридоров, увешанных полотнами, и оставил в княжеской зале на попечении двух рослых автоматчиков. Там, в дальнем конце, в уютном полумраке работал сам князь Хлеборобов. Коршун откозырял ему и вышел.

Немного помолчали. Автоматчики пучили глаза и демонстративно гладили цевье.

– Почему его. Зовут Коршуном? – спросил Синклер.

– Потому что Виталий Александрович – мелкая падла, хотя и безопасник отменный, – пояснил князь.

– Не понял.

– Неважно. С чем пожаловал, Синклер? – спросил князь.

Он вышел из-за рабочего стола и уселся на свой трон, сколоченный из деревянных хлебных подносов.

– Для начала. Убил двух постовых. Въезд через Скалбу.

– Как это некрасиво, – огорчился князь. – Так себя разве гости ведут? Где ты набрался таких манер, мужчина? В Москве нахватался? Я всегда говорил, что Москва портит людей.

– А красиво. В спину стрелять?

– Ты как будто не знал, что похож на эмиссара. Предупредил бы их: пацаны, я не эмиссар.

– Думал избежать. Тогда бы меня. Застрелили тут же, – ответил Синклер с неудовольствием.

– Может, оно и к лучшему? От тебя постоянно одни проблемы.

– Наверняка к лучшему. Тем не менее. Я здесь.

– Или сказал бы, что ты ко мне, – укоризненно заметил князь.

– Они бы меня. Сразу с эскортом. Проводили, – сказал Синклер настолько иронично, насколько мог. – Кто бы мне. Поверил? Я хотел просто. Пройти, расплатился. Как турист.

– Ты их еще и ограбил, насколько мне известно, – сказал князь недовольно.

– Да, – признал Синклер. – Но они первые. Начали.

– Мне нужен отдельный перстень-печатка, – задумчиво сказал князь. – Чтобы заверять им проездные документы для важных лиц. Ты, дружище, конечно, лицо не столько важное, сколько непредсказуемое. Но если ты будешь валить постовых при каждом пересечении границы, я довольно скоро разочаруюсь в наших отношениях. Возможно, даже немного обижусь. Кого ты сделал героем?

– Один рыжий. Татуированный. Имени не спросил. Другой мелкий блондин.

– Рыжий! – сказал князь с облегчением. – Как же, помню. Пьянь и кретин, но талантливый был! Наверное. Мне его мастер нахваливал. Говорит, будущий тактик. Но есть подозрение, что это его внебрачный сын. Он его пристраивал всюду и нахваливал. У обоих будки рыжие.

Синклер промолчал.

– Ладно, мне все равно никогда не нравился тот рыжий хотень, – продолжил князь. – Но тебе повезло, что мастер обороны уехал. Он бы, возможно, захотел тебя убить. Он и так тебя давно недолюбливает. Ты вообще замечал, что тебя никто не любит? Не пора ли пересмотреть свою социально-общественную парадигму?

– Переживу, – сказал Синклер.

Князь ловко спрыгнул с трона. Стало видно, какого он маленького роста. Он отошел за трон, порылся там и вернулся с яблоками в руках. Одно из них князь уже с аппетитом поедал.

– Будешь? Антоновка, – предложил князь.

– Не люблю антоновку, – сказал Синклер и поморщился. – Кислые.

– Ужели ты не патриот? – закричал князь. – Ты, может, и березки не любишь? Ты, может, педераст? Стража! Отрубите ему голову!

Автоматчики у дверей залы угодливо захихикали.

– Люблю березки, – сказал Синклер.

– Ладно, обмен любезностями закончен, – сказал князь.

Он перестал хихикать, отбросил яблоко и нахмурился. На лбу прорисовалась суровая вертикальная складка. Князь стал похож на Наполеона.

– Повторяю. С чем пожаловал?

– Тебе нужно объединиться. С Распутниками. И запросить помощь у Рубак. И других нижегородцев. Собрать Юродивых. Помириться с Бородачами. И вообще всеми. До кого дотянешься.

– Объединиться с Распутниками? – расхохотался князь. – Единственный шанс объединиться с Распутниками – это вложить мой нефритовый жезл в ротовую полость Соловьева. Вернуть его, так сказать, на законное место. А когда он закончит с моим жезлом, пусть две роты бойцов будут ссать ему на лицо, чтобы продолжить ритуал объединения. А когда они закончат…

– Я был в Москве. Стазис. Идет на прорыв.

– Сколько было тех прорывов, справлялись всегда, – сказал князь. Он был недоволен тем, что его перебили.

– С этим. Не справишься, – сказал Синклер.

Два. Слышался там, где мертвец обретал свой кров

Тополь рос прямо напротив нашего окна. Я выдумывал про него разные сказки. Каждая из них была продолжением следующей, перетекала из одной в другую. Могучий дух принца-защитника покидал тополь, но его место занимал смелый маг. Принцесса сумела освободиться, но колдунья заключила ее любимого в дуб, и принцесса умоляла колдунью поселить ее в рябине рядом с дубом. Иногда сказки смешивались, воин-защитник боролся с колдуньей, а смелый маг помогал им.

Потом пришли таджики с пилами и спилили мой сказочный тополь. Сказали, он представлял опасность – мог рухнуть на дом во время шторма или вроде того. Без тополя вид из окна стал сиротливым. Дети загрустили, и я тоже загрустил.

Ты помнишь палисадник? Тебе разрешают там помнить? Впрочем, здесь уже нет особой разницы. Это все неважно. Я даже не понимаю, кому пишу это. Так. Не отвлекайся. Если начну отвлекаться, они снова придут, и я не успею дописать.

Однажды я не выдержал, поехал на садовый рынок и купил там саженец тополя. Выбирал долго. Я начитался всяких статей в Сети и переживал, что возьму плохой саженец. Я знаю, что тополя нельзя сажать рядом со зданиями. Но эти панельки через несколько лет все равно бы снесли, правильно?

Вечером мы все вместе вышли в палисадник. Я выкопал яму, посадил дерево, рассказал младшей и старшему новую сказку о нем. Еще мы повесили туда маленький колокольчик. Он звенел на ветру.

Ты иногда проходишь мимо нашего дома? Скажи, тополь все еще там? Колокольчик звенит, когда дует ветер?

Просто я больше ничего не слышу. Может быть, это точка безумия, может быть, это совесть моя.

Просто иногда мне кажется, что теперь там растет осина.

4

Крувим

В детстве над Крувимом постоянно смеялись или издевались. Причин тому было несколько.

Во-первых, у него отчаянно невнятная дикция. Слишком неразборчивая дикция даже для малого пацана. Лавочники, к которым мама посылала его за молоком и тушенкой, громко ругались и посылали по матери.

– Вынь хрен изо рта и скажи нормально, – говорил один лавочник.

– Он небось сахар просит, – говорил другой с жалостью. – Слышишь – ёнка, да ёнка.

Они не понимали, что бормочет маленький тощий заморыш, вместо молока отпускали масло, а вместо тушенки – жженку, жженый сахар, который давали сосать от кашля и просто так вместо конфет. Иногда Крувим все-таки добивался нужных продуктов, отчаянно мыча и жестикулируя. Но иногда стеснялся и боялся настаивать, смирялся, и тогда они с мамой три дня подряд сосали жженку. Мама не ругалась. Если удавалось добыть писчей бумаги, то мама писала заказ на ней. Крувим просто молча отдавал лавочникам записку. Но он любил рисовать зверей и деревья, так что бумаги постоянно не хватало.

Во-вторых, не повезло с именем.

Крувим – это даже не имя, а дрянь какая-то. Мама называла сына «херувимчик». Долго Крувим думал, что это и есть его имя. Другие дети спрашивали, как его зовут. Крувим отвечал: «Херовинтик». Этим он определил свое прозвище вплоть до совершеннолетия.

Еще он был маленького роста, чем заслужил к прозвищу вторую часть – Половинтик. Херовинтик-Половинтик. В общем, даже мило, хотя и не спасало. Крувим все равно ночами мечтал взять всех этих лавочников, злых детей, связать нога к ноге и выбросить в реку. Он бы обязательно так сделал, будь большим и сильным.

Учитель Радислав Владимирович единственный кроме мамы жалел Крувима. Он гладил бороду, задумчиво тер подслеповатые глаза, глядя на него. Однажды сказал:

– Ты чего-то рассказываешь, а чего – вообще не понять ни разу.

– Я знаю, – угрюмо ответил Крувим.

– Щас, погоди секунду, – сказал учитель и медленно, с кряхтением пошел в заднюю комнату.

Детей он учил прямо во дворе собственного дома. Специально для этого врыл несколько столов и скамеек. Местные мамы нарадоваться не могли на Радислава Владимировича. Он занимал детей на треть дня и платы не требовал. Жил неплохо при этом, благодарные родители сами несли еду и одежду. Не все, но те, кто имел возможность.

– Ты же музыку любишь слушать, Крувим? – спросил вернувшийся учитель.

Он что-то прятал за спиной.

– Люблю, – сказал Крувим.

Он поглядывал на учителя настороженно.

– На-ка вот, держи, – сказал Радислав Владимирович и показал гитару. – В библиотеке самоучитель есть, возьмешь потом. Ты, Крувим, раз говоришь не очень, ты петь попробуй. Под гитару петь – это самое оно! Все девки дают.

– Правда? – спросил Крувим.

Для любого пацана в шестнадцать лет вопрос давания девок представляется исключительно значимым. Даже для низов юношеской социальной иерархии. Крувим не был исключением.

– Иногда правда дают, – ответил старик, подумав. – Есть такое мнение, что в человеке два голоса. Одним он говорит, а другим поет. Вот ты записи крутишь музыкантов этих ваших – у них там один голос, и тот говно, извини уж. А вот если послушаешь из архива радио, где они нормально говорят, – там уже голос и другой. Может, тебе надо вот этим, которым поют, голосом общаться. А там, глядишь, и язык на место встанет.

Крувим поблагодарил Радислава Владимировича. Тот отмахнулся и ушел в мастерскую собирать потешный флот для первого класса.

Через два дня в город вломилась стая диких эмиссаров. Проморгал дозорный. Дом учителя стоял на самой околице, у периметра. Эмиссаров отогнали солдаты, была для этого в городе рота клановых бойцов, да и местные мужики шиты не лыком. Но Радислав Владимирович пропал, и с тех пор его никто не видел.

Крувим начал петь. Он посвящал гитаре и вокалу все свободное от работы время. Даже на ночных вахтах у периметра он потихоньку бренчал. Прошел год, прежде чем Крувим решился запеть на людях.

Были шумные и две бочки яблочной браги. Батя именинницы, офицер клана, привез несколько блоков сигарет из командировки. Наверняка он обреченно понимал, что во время следующей отлучки друзья и подруги дочки выкурят все к чертовой матери. Так оно и случилось. В общем, Крувим пришел на день рождения неприглашенным и с гитарой. Он решил своей игрой завоевать немного уважения и внимания. В частности, внимания одной особы с темно-русой косой до лопаток и васильковыми глазами.

Крувим долго думал и придумал План.

В нужный момент, когда гости дошли до определенной кондиции, Крувим выполз со своей гитарой из сарая двора. В нем он спрятался заранее, чтобы появиться в середине гулянки как бы невзначай, словно стоял тут все время.

Это была первая часть его Плана. Она удалась, хоть и не без огрехов. Здоровенный Веталь, сын мельника, заметил тощую фигурку с чехлом. Присмотрелся, не переставая пыхать отцовскими казенными сигаретами. Узнал. Заорал:

– Херовинтик! Дамы и господа, присутствует невдолбенный оратор! От Господа Бога, например! Просим ораторию! Тост! Бис! Браво! – Он зашатался и закашлялся.

Не удалось остаться незамеченным. Девушки и парни недоуменно оглядывались, кто-то начал хихикать. Крувим похолодел. Он подумал, что сейчас хозяева гулянки спросят: «Кто позвал Херовинтика?» И выгонят, конечно же, обязательно выгонят. От напряжения, смущения и предчувствия провала затряслись колени. Если бы в этот момент к нему поднесли свечку, она бы вспыхнула – так густо он покраснел.

Будь Крувим чуть более решительным, он бы пулей выскочил за ограду и убежал домой. Но он оторопел, и это оказалось спасением. Гости, поглядев, потеряли интерес: им интереснее найти третью бочку – именинница уверяла, что та есть, – и позажиматься по углам – углов и желающих позажиматься было в изобилии.

Крувим стоял со своим чехлом, маленький и нелепый, и чувствовал, как медленно отпускает напряжение. Опасность миновала. Можно было потихоньку приступать ко второй части Плана.

Он подобрал брошенный кем-то бокал с недопитой брагой, зажмурился и всосал залпом. Из глаз полетели искры, он закашлялся. Отцовская брага оказалась крепкой. Кто-то рядом даже сердобольно двинул кулаком по спине – не кашляй.

Через несколько минут голова наполнилась спасительной мутью. Крувим взял еще один бокал и отступил в тень ограды, чтобы набраться сил, рассчитать дальнейший порядок действий.

Музыка играла оглушительно. В доме стоял собственный дизель-генератор. Имелся бумбокс эпохи нулевых и коллекция дисков – это была богатая семья. Клановый офицер с постоянным контрактом зарабатывал приличные деньги и мог побаловать свою единственную дочь.

С бумбоксом была связана вторая часть Плана.

Крувим допил и сделал вид, что ему надо отлить. Он скрылся за домом. Там, с другой стороны, стоял генератор, заботливо прикрытый брезентовым навесом. Крувим отключил его и быстро выбежал с другой стороны. Здесь он занял стратегически важную позицию рядом с бумбоксом и сделал удивленное лицо, словно не понимал, почему погасли фонари и перестала играть музыка.

– Блин.

– Свет, а где музыка?

– Только нормальные движения какие-то пошли…

– Там, видать, генератор ебом токнуло, – сказал Веталь уверенно. – Не шебуршать! Я починю.

Он пошел за дом под одобрительные возгласы. Веталя в тусовке любили. Он был полной противоположностью Крувима – большой, сильный, наглый, громкий и коммуникабельный. У Крувима только мать, у Веталя – только отец. Даже тут они зеркально отразились. В романах Крувим читал, что такие персонажи неизбежно становятся друзьями. В реальности один просто гнобит другого, и не надо много ума, чтобы понять, кто кого.

– Тут кто-то наблевал! – радостно сообщил Веталь из-за дома.

– Ребята, ну блин, – расстроилась хозяйка.

– Да не парься, солнышко! Тут совсем чуть-чуть! Немного картошки присутствует.

– Я же просила за ограду выходить, если что, – сказала хозяйка.

– Молодости не прикажешь! – крикнул Веталь из-за дома. – Если б молодость знала! А старость могла! Все, разобрался! Я всех опять спас! Тут просто тумблер выбило! Вопрос говна!

Веталь вместо «говно вопрос» всегда говорил «вопрос говна». Крувим не знал, считал ли Веталь это остроумным или просто не понимал разницы.

Но Крувим был благодарен за представление. Пока все смотрели в сторону Веталя и заглядывали за край дома, он быстрым движением пережал сетевой кабель бумбокса. Темнота над двориком позволяла сделать это без малейших затруднений. Потом починят, а пока что помолчи, невменяемая пластиковая коробка. Крувим удостверился, что бумбокс перестал подавать признаки жизни. Аккуратно перешел на другую сторону дворика, где оставил чехол с гитарой.

Свет снова загорелся, над двором засияли фонари. Веталь вышел из-за дома походкой победителя.

– Давай музыку обратно, – сказал он и щелкнул кнопкой бумбокса.

Музыка не появилась.

– Давай, говорю, музыку обратно, – сердито сказал Веталь бумбоксу.

Бумбокс игнорировал строгость. В толпе раздался чей-то разочарованный вздох. В углу двора, не замечая происходящего, упоенно танцевал какой-то пьяный парень. Внимание толпы постепенно переходило от Веталя к нему. Вечерина трещала по швам.

– Виталя, ты сможешь починить? – с надеждой спросила хозяйка.

– Да я хрен его разберет, это смотреть надо, – ответил Веталь. – Давайте просто так потусим, да?

– Без музыки скучно, – вздохнули в толпе.

– Ладно, господины, я тогда домой, завтра вставать еще, – сказал кто-то с сомнением.

Крувим понял, что время пришло. Сейчас или никогда. Он вынул из чехла гитару Радислава Владимировича и пошел к центру дворика. Сердце отчаянно бухало. Колени снова затряслись, но Крувим волевым усилием заставил их успокоиться. Наступил решающий момент. Маленький бунт маленького человека становился достоянием общественности.

Он вышел в центр и уже открыл рот, но слова застряли в глотке. На него стали смотреть. Крувим заставил себя улыбнуться и поднял гитару. Толпа обратила на него внимание. На некоторых лицах Крувим даже успел зафиксировать нечто близкое к заинтересованности.

«Я могу сыграть. Если вы не против. Могу сыграть. Могу сыграть. Если хозяйка не против. Могу сыграть. Если. Да просто скажи. Скажи просто», – подумал он.

Он не успел сказать.

– Херовинтик! – заорал Веталь. – Ну-ка дай сюда инструмент, не позорься, дружище мой дорогой. Сейчас папка вам сыграет!

Веталь уверенным жестом отобрал гитару у Крувима, поставил одну ногу на лавку, пристроил гитару на бедро. Крувим хватал ртом воздух и не мог ничего сказать. Кто же знал, что эта глупая тварь умеет играть на гитаре? Кто же знал, что он ее отберет?

Толпа радостно загудела. Веталь нашел способ выйти из неловкой ситуации с бумбоксом за счет того, кто эту ситуацию создал. Сейчас он сыграет какой-нибудь дурацкий блатняк, шансон или классический рок. Все снова будут в него влюблены.

Оглушенный поражением, Крувим отступил обратно в тень. Заплакал бы, но он никогда не плакал, не умел этого делать. Только от обиды горели уши.

«Это провал. Это провал. Я умру в одиночестве. Я брошусь в Стазис. Уйду на войну. Сдохните тут все», – подумал он.

Веталь паршиво бряцал динамичный блатной бой и громко, красиво пел. Не всегда попадал в ноты, но было наплевать – всем нравилось.

Крувим забрал пустой чехол и просто ушел. Около ограды он коротко оглянулся, чтобы получше запомнить место своего поражения. Ожидаемое, но от того не менее горькое Ватерлоо. То, что он увидел, было лучше любой победы и ярче тысячи солнц.

Вся толпа смотрела на Веталя. Только одна девочка с васильковыми глазами и темно-русой косой, чуть в стороне, смотрела на уходящего Крувима. Поймав его взгляд, она коротко улыбнулась. В блестящих глазах заплясали искры.

Все последующие дни Крувим чувствовал себя абсолютно счастливым. Кроме того, он по-прежнему умел петь и играть на гитаре – а что еще надо?

Жизнь шла так же, как и прежде. Дежурства на периметре, военная подготовка, редкие уроки, вялый отгон бродячих эмиссаров от границы, дома поседевшая мать гладит по голове и наливает жидкий суп из чечевицы.

Он собирался подойти к той девочке. После вахты. После уроков. Потом после праздника Жизни уже почти подошел. С каждым днем счастье таяло, а уверенность уходила. Если уверенность была водой, то Крувим напоминал пробитую шилом кастрюлю, какими хозяйки пользуются для полива грядок. Уверенность вытекала медленно и неотвратимо.

В мыслях Крувим был уже давно женат, имел трех детей, построил дом в хорошем районе, а может, переехал в столицу какого-нибудь большого клана, где заработки лучше.

Девочка ждала. Крувиму нравилось думать, что тем взглядом они заключили негласный договор друг с другом. Изредка видя ее на улицах, он старался заглянуть ей в глаза. Коротко, буквально мазком, чтобы не смущать ее и себя. Все надеялся поймать еще одну улыбку и поймал.

Только послана улыбка была не ему, а Светослову, сыну местного бармена. Светослов был немного похож на Крувима. Тоже невысокий, но в отличие от него не тощий, а стройный. Тихий, но это была тихая спокойная уверенность, а не безмолвная паника гадкого утенка-социофоба. Крувим возвращался с вахты, они шли навстречу, и девочка с васильковыми глазами улыбалась Светослову. Видимо, негласный договор был заключен только в его голове.

В тот день Крувим украл у матери бутылку браги, схватил гитару и вышел за периметр, на потрясающе красивую полянку в излучине реки. Там он пел, пил, немного мычал от чувства потери и играл сам себе на гитаре. Крувим знал мертвые зоны вышек – расположился ровно там, где дозорные не смогли его заметить.

Он пел, временами переходя на ор, а потом снова пил.

В какой-то момент на другом конце бревна, которое оккупировал Крувим, появился высокий человек в вельветовой куртке и теплой шапке летчика. У него было приятное, открытое, но несколько безжизненное лицо. Крувим не заметил, откуда он взялся. Просто возник. Человек слушал песню Крувима, подперев подбородок кулаком.

– Люблю эту песню, – сказал человек. – Это «Обыкновенное чудо». Песня волшебника. Не так ли.

Крувим вздрогнул от неожиданности. Будь он менее грустен и пьян, он бы в первую очередь подумал, какого черта обычный человек вышел за периметр. И вспомнил бы, что этого парня в городе никогда не видел. Он бы обратил внимание, что на сапогах у того дорожная пыль. Сделал бы определенные выводы.

Но он не подумал, не вспомнил, не обратил и не сделал.

– Да, это она, – угрюмо сказал Крувим и икнул.

«Какого дьявола ему надо», – подумал он.

– Сыграй еще, – попросил человек.

– А, пожалуйста, – сказал Крувим.

Несколько минут они сидели в полной гармонии. Музыкант и его слушатель. Человек смотрел так внимательно, кивал так одобрительно, что через некоторое время Крувим даже ощутил к нему смешанные, но теплые чувства.

– Ты расстроен. Расскажи, что случилось, – мягко попросил человек.

Его деревянные, но от того даже более проникновенные интонации завораживали.

– Я мудак, – сказал Крувим. – В этом вся проблема. Меня никто не хочет слушать. Ты первый, кому понравилась, как я пою.

– Ты поешь великолепно, – кивнул человек. – Не переживай. Из-за девушки, Крувим. Ты все сможешь. Преодолеть. Я вижу это.

– Твоими бы устами, – сказал Крувим.

Он не подумал о том, откуда незнакомцу известно его имя. Известно и известно. И про девушку – ну, может, догадался. А говорит странно – ну, может, устал человек или выпил тоже. Всякое бывает, подумал Крувим.

Вокруг постепенно темнело. Солнце уже спряталось за деревьями и светило оттуда сквозь лесную вечернюю дымку.

– Знаешь, – сказал человек, резко подавшись к Крувиму. – Почему тебя. Неинтересно слушать?

– Нет, – ответил Крувим зачарованно.

– Ты. Хорошо поешь. Но ты поешь. Безответственной болью. Ты не отвечаешь. За свою боль. Лучшие певцы человечества. Всех времен. Пели так. Что их слушали. Даже те. Кому они не нравились.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Крувим, от волнения перейдя на «вы».

– Я могу научить тебя, – сказал человек.

– Научите, – отозвался Крувим.

– Тебя скучно слушать. Потому что ты. Не готов к смерти. Люди слушают. Только тех. Кто каждую секунду. Готов к смерти. Вспомни Клуб-27. Хотя бы. Каждый из них. Делом доказал. Что готов к смерти.

– Я согласен. Да что угодно. Научите. Я согласен, – проговорил Крувим.

– Тебе придется постараться, – грустно сказал человек.

Он положил Крувиму руку на плечо. Сквозь плотный стегач Крувим ощутил холод руки незнакомца. Вместе с холодом пришло небывалое, нездешнее, волшебное умиротворение.

5

Горбач

Горбач не считал себя боязливым парнем.

Он боялся только эмиссаров, клановых сквад-капитанов, стай собак, диких кочевников, голубей, заразиться чумой, мясника на Сигнальной улице и еще нескольких десятков вещей.

Еще он боялся опозориться.

– Отродья кусок, – почти ласково сказал сквад-капитан Колымцев. – К тебе обращаюсь, никчемное угребище.

Выведенный на построение сквад молчаливо одобрял капитанскую риторику. Горбач стоял в центре позорного круга – для тех, кто не выполнил боевую задачу, облажался на посту или проявил себя в битве с худшей стороны. Горбач сгорал со стыда и несправедливой обиды.

День был не по-осеннему жаркий. Под кожаным клановым жилетом по его телу обильно струился пот. Но еще Горбач потел от страха.

Колымцев расхаживал вокруг него и тряс стеком. Под расстегнутой офицерской курткой выделялись волосатая грудь и крепкий, поджарый живот, на котором Горбач насчитал минимум четыре шрама. Солнце отражалось от блестящих шевронов Колымцева и посылало в глаз Горбачу солнечные зайчики.

В сравнении с рослым офицером маленький и сутулый Горбач выглядел еще меньше. Клановый жилет топорщился у него на плечах. Худые руки были прижаты к бокам.

– Понимаешь меня, трусливый усерыш?

– Понимаю, господин капитан.

– Расскажи еще раз своим боевым товарищам, как ты подвел доблестный клан Хлеборобов, избравший тебя своим членом, что есть великая честь для такого тощего маленького усерыша.

– Я, это… – Горбач переступил с ноги на ногу и вытер пот со лба. – Я же уже…

– Не было команды хлебало вытирать! – заорал Колымцев и хлестнул его стеком.

Горбач взвыл и затряс рукой. Ниже локтя появилась красная полоска, по предплечью заструилась кровь. Горбач едва не заплакал.

– Дядю твоего помню, – сказал капитан.

Он резко менял тему. С ним такое часто бывало.

– Что за боец! Красавец! Мы с ним вместе столицу Индиго брали, – продолжил Колымцев. – Катапультой стену пробили, едем на буханке к Дворцу Культуры. В машине десять человек. Элитный десант! У Дворца – княжеская гвардия. А у буханки лобового стекла нет. И гвардеец Индиго раз туда гранату! Десант орет! А Корней гранату ногой подкинул, а другой ногой прямо через стекло обратно запулил! Мы его за это прозвали – Футболист. Завернули буханку, ведем бой с гвардией под прикрытием транспортного средства. Смотрю – а Ника-кретин магазины у позиций оставил. Стрелять нечем вот-вот уже скоро будет. Конец, значит, блиц-операции устранения монарха. А дядя твой – сука, берсерк. У него с собой была бита с гвоздями, а на спине полицейский щит. Он берет Нику-кретина, втыкает ему в нагрудный карман фаер, поджигает и пускает бежать! Все равно бы ему расстрел за халатность полагался, а так хоть клану послужил. Гвардейцы с такого охренели малость, палят, не разбирая. Дядька твой зигзагами, щитом прикрываясь, за ним бежит. Нику, понятно, подстрелили, зато Корней гвардейцам строй сломал. Крутится, говорю, как дьявол, одному голову пробил, второму, третьему горло щитом разбил, четвертым укрылся, пока мы из-за буханки не выбежали на помощь. Он же и князя, и князеву жену из Дворца вытащил и разбил обоим головы своей битой. Живая легенда клана! Получил титул Великого Хлебороба. Вот каков Корней Горбатов был. Так скажи мне, я тебя прошу как родного, почему его племянником даже пол в бараке вытереть стыдно?

– Я не знаю, господин капитан, – ответил Горбач.

Он ответил сипло, потому что горло словно сжало тисками – так он пытался сдержать слезы обиды.

Корней Горбатов был действительно выдающимся бойцом.

Дядей Горбачу он приходился только номинально. Так-то разница в возрасте у них была небольшая, лет десять. После смерти отца Горбатова Корней взял на себя функции главы семьи. Он зарабатывал на еду, следил за домашней скотиной, построил сарай, вел все мужское хозяйство, делал карьеру в клане.

Соседи лицемерно радовались и втайне завидовали Горбатовым, которым удалось наладить полноценную общинную жизнь. Они даже смогли дважды подряд стать лучшим двором Красноармейска.

Чаще всего после потери отца семья медленно опускалась и в итоге оказывалась за периметром. А тут – посмотрите-ка, каков молодец, и быт наладил, и мальчугана воспитывает, и невестке помогает, и гвардеец уже, нельзя на такого парня нарадоваться. И веселый он, и рукастый, и земли клана защищает, и даже не пьет совсем.

Соседи часто бывают слепы, потому что свет еще не видел более жестокого, невротичного, трусливого, безумного отморозка, чем Корней Горбатов.

У десятилетнего Горбача, которого тогда еще звали Сашей, был щенок бурой собаки по имени Прохоров.

Корней тогда совсем недавно переехал в Красноармейск из-за Урала и только начинал пускать корни в столице клана Хлеборобов. Горбач гордился, что у него такой бравый дядя. Корней приехал со своим автоматом. На свежем, хрустящем кожей клановом жилете уже появился первый знак отличия за битву с кланом Распутников. Корней белозубо улыбался, помогал маме – жене своего брата и постепенно заменял семье Горбатовых отца.

Как-то раз после школы Саша играл со щенком Прохоровым на глухом заднем дворике. Бросал ему палку. Чаще делал вид, что бросил, – тогда щенок беспомощно суетился, рыл носом кусты и звонко тявкал. В его больших глупых глазах были недоумение и обида.

Прохоров тявкал, тявкал и тявкал, хотя Саша просил его быть потише, ведь в этом же дворике на гамаке спал недавно приехавший с вахты Корней. Он проснулся от тявканья. Саша хотел извиниться и увести щенка, но осекся, увидев взгляд Корнея.

На дне его зеленых глаз плескалось безумие, глубокое, как Байкал. Симпатичное скуластое лицо исказилось, уголки губ дергались.

– Где этот пушистик? – спросил Корней. – Где эта славная собачка?

Он вскочил с гамака и засвистел. Белки глаз покраснели от полопавшихся сосудов.

– Я так устал. Я просто хотел поспать, – сказал Корней. – Зачем ты меня доводишь, сука? Зачем вы все меня доводите?

Прохоров выскочил из-за куста и прыгнул на ногу Корнея. Пушистый хвост бешено мотался из стороны в сторону. Щенку хотелось играть.

– Вот ты где, – с облегчением сказал Корней,

Он свернул щенку голову и выбросил его за забор мощным броском. Затем лег обратно на гамак и заснул почти мгновенно.

Корней запугал сестру и племянника. Когда что-то шло не так, как ему хотелось, Корней сходил с ума и творил страшное. Корней жестко пресекал попытки усомниться в своем авторитете, не допускал возможности наличия у домашних своего мнения. Он мог вспыхнуть даже от невымытой чашки на столе. Если его доводил Саша, он окунал его в уборную головой. Если сестра – мог аккуратно двинуть ей по почкам, чтобы не оставить следов. Даже во время приступов Корней оставался по-звериному хитрым. Но самое ужасное было не в этом. Самое ужасное было в том, что Корней не видел в своем поведении никакой проблемы. Он удерживал молчание семьи страхом – клановому офицеру хорошая репутация в обществе помогает строить карьеру.

День, в который Корней без вести пропал на боевой операции к западу от Территории, Горбач решил сделать своим главным праздником и праздновать ежегодно. Еще он пообещал себе застрелиться, если станет таким же.

– Почему ты не такой же, уродище? Где эта горбатовская стать? – спросил Колымцев. – Где этот кураж, лихость? Эмиссар пристрелил Рыжего с Серегой, убрал своего висельника, собрал вещи и ушел вприпрыжку. Ты что в это время делал? Дрочил вприсядку?

– Никак нет, господин капитан, – сказал Горбач.

– А что ты делал?

– Я исполнял…

– Залупу ты с горчицей исполнял, – сказал Колымцев. – Знаешь, что ты делал, Горбатов? Давай я тебе объясню, что ты делал. Строю слушать внимательно. Встали ровно!

Строй встал ровно. На плацу припекало все сильнее. Горбач оглянулся и увидел на лицах боевых товарищей жадное предвкушение вперемешку с облегчением. «Хорошо, что это не я». Ни одного намека на жалость или сострадание.

Горбач в очередной раз подумал, что ошибся в выборе профессии. Ему всегда хотелось, чтобы люди его любили или хотя бы немного уважали. На землях Хлеборобов нет ничего престижнее службы клану.

Колымцев медленно прошелся вдоль строя, помахивая стеком. Единственное, что хотел сделать Горбач в этот момент, – дать ему подножку, чтобы упал, пнуть сапогом в голову, плюнуть на спину, расплакаться и убежать отсюда.

– Давай я тебе объясню, что ты делал, – повторил капитан. – Ты зассал. Ты уронил честь клана. Ты, Александр Горбатов, просто маленькая девочка. Маленькая девочка в оборочках. Понял меня? В оборочках, я сказал. Теперь тебя все будут звать девочкой. Маленькой, напуганной девочкой. Ты теперь Александра Горбатова. Не ссы, солдат ребенка не обидит. Знаешь, что солдаты делают с напуганными девочками? Утешают. Как умеют. Отряд! Вы же утешите нашу Сашеньку?

– Утешим!

– Приголубим!

– Видишь, какие у тебя товарищи? Хорошие. Они станут еще добрее, когда за твой косяк весь сквад раком встанет, – сказал Колымцев и подмигнул.

«Мама единственная называла меня Сашенькой, – подумал Горбач. – Но мама же умерла». Горбач только что понял, что больше его никто и никогда не защитит.

– Не называйте меня так, – сказал он тихо.

– Ты чего вякнула? – удивленно спросил Колымцев.

– Я сказал, не называйте меня Сашенькой, сквад-капитан, – ответил Горбач. – Я служу клану, как и вы, и требую уважительного отношения.

– Вот это новости. Ты почему так хочешь, чтобы я тебе руку сломал? – с жалостью спросил сквад-капитан.

– У вас сломалка еще не отросла, – сказал Горбач.

Он почувствовал, как внутри него что-то ухнуло в бездонную пропасть. Раньше под ложечкой сосало, теперь там стало пусто, как в воронке.

До этих слов отряд наблюдал сцену весело, со смешками и переговорами. После последней фразы сквад вытянулся по струнке. Над плацем повисла зловещая тишина. Стало слышно, как Колымцев медленно почесывает расписанный шрамами живот. Скоро он перестал. Тишина была такая звонкая, что била по ушам. В строю кто-то судорожно вдохнул, не выдержав напряжения.

Сквад-капитан задумчиво пожевал кончик своего стека. Зубы у него были крепкие и желтые от табака.

– Считай, что с сегодняшнего дня начинается твой собственный ад, Александр, – сказал он. – До этого я с тобой шуточки шутил. Серьезно, я сделаю твою жизнь такой, что живые обосрутся и позавидуют мертвым. Каждый твой день будет хуже предыдущего, а каждую ночь ты будешь молиться, чтобы это кончилось. Но это не кончится никогда. В какой-то момент ты решишь, что я тебя простил. И расслабишься. Как только ты расслабишься, я буду здесь и принесу десерт. Ты сгниешь. Рано или поздно тебя вытащат из петли. Я сделаю все, чтобы тебя вытащили живым и вернули сюда. Я понятно изъясняюсь?

– Да, – сказал Горбач мертво.

– Чтобы мой десерт был еще слаще, сегодня я тебе ничего не сделаю, – сказал Колымцев. – Горбатов, я объявляю вам внеочередной отгул, чтобы вы отдохнули от стресса, который перенесли во время обсуждаемого инцидента на посту через Скалбу. Отдохни, боец. Твоя служба будет долгой. Можешь идти.

Горбач развернулся и пошел с плаца.

«Мне конец», – подумал он.

Он шел и не понимал, чего ради только что разрушил свою жизнь. Вернулся страх, и он почувствовал привычное сосание под ложечкой и дрожь в коленках.

«Господи, чем я думал? Я вообще чем-то думал?»

Однако под слоем страха, неуверенности и обиды где-то в глубоких резервах сознания затлел огонек гордости – едва уловимый. Горбач не совсем понял, что именно его согревает, и удивился этой перемене.

От мыслей его отвлек мощный удар в спину. Словно кто-то коротко разбежался и пробил ногой точно между лопаток. Горбач всплеснул руками и плашмя упал на влажную от вчерашнего дождя грязь. За спиной раздался хохот Колымцева.

– Я передумал и решил начать сегодня, – сказал он.

Горбач встал, не выдержал и заплакал. Так, размазывая слезы и грязь по лицу, он и убежал с плаца под звонкий смех капитана и оглушенное молчание его сквада.

Он пробежал несколько кварталов, пока не выдохся. Лопатки после удара ныли дьявольски. Горбач попытался вытереть лицо от грязи, но только размазал ее сильнее.

Солнце садилось над Красноармейском, столицей клана Хлеборобов, самого сильного из великих кланов Подмосковья. Элемент этого клана брел по загаженной боковой улице в неизвестном направлении и считал, что жизни конец.

Он услышал собачий лай.

У двухэтажного нежилого дома на куче покрышек у стены сидела девочка. Вокруг нее гарцевала стая собак – штук восемь клыкастых тварей. Собаки были облезлые, худые и злые. Они по очереди налетали на кучу покрышек и пытались зацепить девочку. Та, бледная от ужаса, отбивалась деревянным прутом.

На гору налетел самый крупный кобель из стаи. Бурый пес. Куча покрышек начала расползаться от его напора. Девочка вскрикнула – гора под ней потеряла устойчивость. Еще несколько наскоков – и покрышки расползутся окончательно.

Оценив ситуацию, Горбач содрогнулся. Он подумал было уйти, пока девочка его не заметила. Если она позовет на помощь, убегать будет совсем стыдно. Но и бороться с дикой стаей тоже немыслимо. Они просто его порвут.

Не переставая думать о скорой смерти, он подобрал камень и бросил в стаю. Камень стукнул по хребту одну особенно визгливую тварь, и та заскулила. Стая немедленно развернулась и оценила расклад сил. Бурый вожак отстал от горы покрышек и бросился на Горбача. Горбач выдернул из-за спины клановую дубинку – резную метровую палку из крепкого дуба со стальным набалдашником.

«Да что со мной? Я всегда боялся собак. Кроме Прохорова», – подумал он.

Когда вожак приблизился, Горбач коротко размахнулся и сильным ударом наотмашь свернул псу челюсть на сторону. От толчка того отнесло на пару метров. Пес быстро вскочил и так же быстро побежал обратно, обиженно подвывая. После короткого раздумья стая рванулась за ним.

Девочка внимательно смотрела вслед собакам. Потом поглядела на свой прутик и выбросила его. Она попыталась слезть с горы покрышек, но застряла ногой и едва не упала.

Горбач спрятал дубинку, подошел к девочке, молча взял ее под мышки и аккуратно поставил на землю.

Девочка как девочка. Цветной платок на голове, из-под него выбиваются русые прядки. Лицо симпатичное, курносое. Чумазая – верно, помогает по хозяйству или где-то на производстве. Розовый пуховичок с двумя заплатками – жарковато. Она смотрела на Горбача, и в глазах был восторг.

– Надо было в окно лезть, – сказал Горбач. – Вон же решетка.

– Я не заметила, испугалась сильно, – ответила девочка смущенно.

– Ладно, беги домой. Не гуляй больше в нежилых кварталах. Тут всякая дрянь бывает.

– Я строила покрышечный форт, – сказала девочка. – Дома ругаются, что всякую дрянь тащу, а тут нет никого… собаки только вот.

– Позови с собой взрослых в другой раз, – строго сказал Горбач. – Или хоть пугач у отца возьми. До дома доберешься?

– Я забыла, где дом, – растерянно сказала девочка. – А, нет, вспомнила!

– Тогда топай.

Девочка переминалась с ноги на ногу.

– А вы боец клана? – спросила она.

– Я никто.

– Вы кто. Вы очень храбрый, – сказала девочка.

– Ха, – сказал Горбач.

Сделав комплимент, девочка застеснялась, раскраснелась, подхватила свой прутик и убежала.

Горбач пошел прочь, к периметру, подальше от людей. Он искал самый глухой угол города. Нашел пустую сторожку в сотне метров от периметра. Внутри был тюфяк, который совсем немного вонял плесенью. Тут же нашлось и одеяло. Горбач завернулся в него, рухнул на тюфяк и заснул.

Ему снились тяжелые и мрачные сны. Словно город опустел, превратился в зубастый лабиринт. Все люди ушли из города, но кто-то остался в нем, и этот кто-то искал Горбача. Щербатый лабиринт из разбитых окон и корявых деревьев сжимал вокруг него концентрические кольца. Во сне Горбач вскрикивал и убегал, но от кого – наутро не вспомнил.

Он проснулся ранним утром. Солнце едва пробивалось сквозь мутное стекло сторожки. Хотелось отлить и поесть. Горбач потянулся, открыл глаза и увидел патруль. Трое рослых бойцов клана с интересом разглядывали его. Один из них, носатый детина с детским большеглазым лицом, потыкал лежащего в спину дулом автомата. Горбач глухо застонал – лопатки все еще болели после прощального подарка от сквад-капитана.

– Горбатов? – спросил детина. – Из западного сектора?

– Так точно, – сказал Горбач устало.

– Мы тебя арестуем.

– За что? В этой сторожке спать нельзя?

– Телега от вашего капитана. Самовольно покинул расположение в служебное время, ушел куда-то. В зиндан пойдешь, Горбатов, – сказал детина с сожалением.

– Сукин кот, – сказал Горбач.

– Я? – удивился патрульный.

– Нет, капитан.

– Это правда, – согласился патрульный. – Ваш Колымцев еще то говно. Но в зиндан ты все равно пойдешь. Нет такой директивы, что если капитан говно, то можно за самоволку в зиндан не ходить. Порядок должен быть.

– Он же мне сам увольнительную дал, – грустно сказал Горбач.

– Увольнительную, хренительную, нам без разницы, ориентировку получили, офицерский запрос. Поднимайся, – сказал детина.

Он настойчиво потыкал Горбачу между лопаток дулом.

– Я уже встал.

– Слышь, Горбатов.

– Да?

– Есть сигареты?

– Я не курю.

– В Красноармейске сигарет почти не осталось, – со вздохом сказал детина. – Что за херня со снабжением? Столица называется. Говно, а не столица. Раньше с запада сигареты были, а сейчас, говорят, на псковской трассе беда какая-то. Товарняки не проходят. Мне наш капитан рассказывал, что полковник Брин говорит князю, мол, давайте у Распутников закупим. А князь ему говорит, давай ты моего богатыря почмокаешь. Верховный Совет! Лучшие люди клана. Князю-то хорошо, он сам не курит.

– Князю хорошо, – согласился Горбач. Он не особо вслушивался в бормотание патрульного.

Утренний Красноармейск встретил прохладой. Патруль, сонный и добрый, вел Горбача через город вчерашним маршрутом в расположение его сквада. Около КПП стоял подтянутый Колымцев и дымил. Увидев Горбача, он радостно всплеснул руками:

– Потерялся! Спасибо, ребята, что нашли! Какой номер патруля? Отпишу благодарность вашему капитану. Спасибо, бойцы!

Патруль синхронно приложил правую руку к левому плечу. Колымцев ответил тем же. На том распрощались.

– Очухался, родной? – спросил капитан, когда патруль удалился. – Ну, заходи, заходи. Служить пора. Думаешь, накажу тебя?

– Да, – сказал Горбач.

– Да брось, Саша, брось, – рассмеялся Колымцев. – Погорячился я. Я человек горячий, да отходчивый. Ты же знаешь.

«Нет. Ты скользкий, хитрый, обидчивый, властный, злопамятный, жестокий психопат», – подумал Горбач.

– Так точно, господин капитан, – сказал он.

– Я почему ориентировку выслал? Испугался, что ты убежишь и глупостей понаделаешь, – сказал Колымцев.

Он положил руку Горбачу на плечо. Того передернуло. Лучше бы ему на плечи положили голодную анаконду. Сквад-капитан и его боец пересекли плац и пошли в сторону бараков. Едва они оказались за бараками, Колымцев спросил:

– Неужели поверил во все эти пугалки вчерашние мои? Напугался, правда? Думал, буду тебя наказывать за то, что глупость ляпнул? Нет, ты честно скажи. Подумал так?

– Никак нет, господин капитан, – сказал Горбач.

– Зря, – сказал Колымцев и ударил Горбача в живот.

Тот скорчился и повалился. Колымцев ритмично пинал его в живот тяжелым сапогом. Потом достал свою клановую дубинку – бойцам в чине капитана полагалась дубинка с цельнометаллическим сердечником, утяжеленная. Носком сапога Колымцев отбросил руку стонущего Горбача и перебил ее одним точным ударом.

Горбач заорал. В руке будто взорвалась бомба. Что-то глухо хрустнуло и заскрипело. Мир вокруг побелел от боли.

– А теперь тебе нравится моя сломалка? – спросил капитан. – Достаточно отросла? Или еще отрастить?

Горбач простонал в ответ.

– Как неудачно упал, бедолага, – сказал Колымцев. – Под ноги надо глядеть. Ладно, сейчас ребят позову, отнесут тебя в лазарет. А оттуда в зиндан. Почему в мире так много жестокости, Горбатов? Молчишь? А, ты сознание потерял. Ладно, давай не болей.

Он пнул Горбача в живот на прощанье и легким прогулочным шагом ушел в сторону офицерского корпуса.

Наступила ночь. Очнулся Горбач уже в зиндане – узкой бетонной яме. Вместо люка была приварена железная дверь с решеткой. Встать в полный рост было нельзя, лечь – тоже, размеры не позволяли. На руке Горбач обнаружил шину и бинты. Странно, что рука болела не очень сильно. Видимо, добрая Наташа в лазарете вколола конскую дозу обезболивающего. Немного тошнило, в голове было мутно. Интересно, рука сломана или это просто трещина?

Сначала Горбач не понял, проснулся он или все еще спит.

До решетки зиндана доносились отчаянные крики – мужские и женские. Грохотали выстрелы, кто-то зычным голосом отдавал команды, но внезапно заткнулся и захрипел. Сквозь решетку Горбач видел только кусочек ночного неба и всполохи огня.

С городом происходило что-то неладное.

Три. Научи меня искусству маленьких шагов

Принц-защитник рос маленьким и слабым. Его постоянно водили в детскую поликлинику для принцев-защитников. Он болел абсолютно всем, его мог обидеть даже уличный кот. Врачи разводили руками – ничего тут не поделаешь. Ваш принц-защитник никого не сможет защитить.

От этого принцу-защитнику было немного обидно. Он всегда помнил, что он маленький и слабый. Принц-защитник носил с собой пенал с разными таблетками, спрей от астмы, капли для глаз и тысячу разных предписаний. Не лазить высоко, не драться, не пить воду из-под крана. Надевать шапку. Даже ранней весной, когда так принято снять ее и распахнуть куртку по дороге домой из школы для принцев-защитников.

Ты слушаешь? Не спи.

Принц-защитник рос, но все равно оставался маленьким, худым и болезненным. Мама и папа следили за каждым шагом. Однако нельзя оберегать всегда и от всего. Можно оберегать недолгое время от всего. Или долгое время от чего-то. Но всегда и от всего? Ни у кого не выходило.

Однажды принц не выдержал и убежал. Без шапки и таблеток он сел на подмосковную электричку, доехал до платформы с неизвестным названием, вышел в чистое поле и увидел настоящую корову.

Настоящую, ты понимаешь, корову. С выменем и всеми делами. Ее можно было потрогать, она была шершавая. Вокруг пахло навозом, но и лугом пахло. Принц-защитник захотел побежать в это поле вместе с коровой. Ему давно обещали на природу, но каждый раз откладывали из-за аллергии.

Король и королева нашли его поздно. Он заснул в поле между коровьих лепешек и цветов. Как же ему влетело, ты себе такое даже представить не можешь. Его наказали очень строго. Король орал, как простолюдин.

Король потом сильно жалел об этом. Правда. Он не понимал, насколько это важно для принца, а принц не умел ему объяснить. Они не разговаривали месяц или даже больше. Принц разговаривал только с тополем, растущим рядом с их замком. Король ждал, что принц извинится, но не дождался. Он думал извиниться сам, но не решился. Он тоже не умел объяснить.

Но он правда жалел.

6

Горбач

Горбач впервые столкнулся с такой атакой. Это пришли Распутники? Но почему все так дико кричат? Почему так сильно пахнет гарью и видны всполохи – разве сумели бы так быстро пробить фортификации?

Что-то грохнуло о крышку зиндана. Прямо перед лицом уткнувшегося в решетку Горбача упала рука с гербовой клановой татуировкой на запястье и стальным обручальным кольцом на безымянном пальце. По указательному пальцу бежала струйка темной крови, похожая на маленькую змейку.

После этого в решетку заглянул человек с сероватым лицом. Посмотрев ему в лицо, Горбач ощутил на спине липкий пот. Человек улыбался, но глаза его оставались неподвижны. Кажется, он был голый. Горбач долго не мог прервать зрительный контакт. Глубокие глаза без белков зачаровали его. Периферийное зрение медленно гасло и сужалось, края решетки и небо за головой человека расплывались. Наконец в фокусе остались только бездонные черные глаза и мертвая улыбка. Горбачу очень захотелось улыбнуться в ответ, открыть дверь и выйти навстречу этому человеку.

Рядом грохнула граната. Морок пропал. Тогда человек протяжно запел на одной ноте. Горбач завизжал и отпрянул от решетки.

Дикий эмиссар. Настоящий дикий эмиссар. В Красноармейске. В центре города. «Мать твою за ногу», – подумал Горбач.

Прострекотала автоматная очередь. Эмиссар мотнул головой и скрылся из поля зрения. Через несколько секунд Горбач сквозь звуки боя и рев огня расслышал чей-то хрип. Совсем рядом.

Эмиссар закончил свое дело и вернулся. Он снова глядел в решетку и улыбался. Наученный горьким опытом Горбач не смотрел в глаза твари и только бормотал «иже еси». Других молитв он не помнил.

Тогда эмиссар схватился за решетку и потянул ее на себя. Потом встал, отошел и с грохотом ударил в дверь плечом. Толстая железная дверь прогнулась. Эмиссар снова ухватился за решетку – штыри заскрипели. Снова с размаха ударился в дверь.

Бух. Хрыть. Бах! Хрыть.

Горбач молился и благодарил клановых военных за крепкие люки в зинданах.

«У меня даже оружия нет, все забрали, – подумал он. – Да и что бы я сделал? Разве что застрелиться».

Эмиссар немного разогнул прутья и смог просунуть в них кисти рук. Пальцы слепо шарили в воздухе. Его жесты были странными, ломаными, словно у марионетки в руках неумелого мастера. Пальцы двигались дергано, вразнобой, без логики.

Бух! Хрыть.

Горбач прикинул, что у него есть где-то полминуты. Интересно, за это время реально разбить голову о бетонный уголок? Стоит попробовать. Горбач не хотел знать, что будет, когда эмиссар пробьется сквозь люк и доберется до него.

Эмиссар неутомимо гнул прутья и бился в дверь, как таран. Прутья поддавались. Он уже смог засунуть свои белые голые руки почти по плечо. Конечности ломано двигались в разные стороны, словно в них не было суставов. Они шарили в поисках Горбача. Тот, задержав дыхание, вжался в дно бетонного гроба и молился.

Неужели рядом никого не осталось? Господи, пошли хоть кого-нибудь, пусть пристрелят эту тварь! Да хоть Колымцева пошли! Неужели тут никого не осталось?

Эмиссар не нуждался в отдыхе. Человек бы уже выдохся, но улыбчивый манекен долбился в дверь и гнул прутья решетки без передышки. Горбач отважился открыть глаза и посмотреть на решетку. Два центральных прута эмиссар уже выломал и просунул в зиндан голову. Голова рывками прокрутилась на сто восемьдесят градусов, словно эмиссар сканировал пространство. Он не переставал улыбаться и протяжно петь на одной ноте.

Горбач тут же зажмурился обратно. Говорят, дикие эмиссары гибкие, как кошки. Если тварь выломает все прутья, то просвета ей как раз хватит, чтобы вкрутиться в зиндан. И оказаться в маленьком бетонном кубике один на один с Горбачом. Интересно, какой из своих целей тварь добьется раньше – выломает все прутья решетки или выбьет дверь целиком?

«Если начнет пролезать, разобью себе голову об угол», – решил он.

Еще один прут заскрипел и вылез из решетки. Эмиссар продолжал петь.

– Пошел прочь! – крикнули снаружи.

Тонкий детский голос вывел Горбача из ступора.

Эмиссар оторвался от своего занятия и повернул голову в сторону кричащего ребенка. Горбач узнал этот голос. Владелица покрышечного форта.

– Отвали от него! – крикнула девочка.

– Беги отсюда! – крикнул Горбач в ответ. – Беги скорее!

– Нет, я за вами пришла, – сказала девочка.

Горбач услышал треск огня. Судя по звуку, девочка приближалась к зиндану. Мелькнула вспышка – Горбач увидел пролетевшую горящую головню. Девочка бросалась огнем в эмиссара, который невозмутимо рассматривал ее, сидя на крышке люка.

Головня стукнула эмиссара в плечо и упала, рассыпав искры. Он прекратил петь и протяжно заворчал.

– У меня тут целая бочка, я тебя сожгу! Пошел вон! – крикнула девочка снова. – Пошел отсюда! Фу!

Ее голос дрожал и срывался.

В эмиссара полетела еще одна головня. Сквозь решетку Горбач увидел, что она стукнула его в лицо. Волосы эмиссара загорелись.

Девочка приближалась, и тварь задергала конечностями в своем рваном ломаном ритме. Если бы на этом лице были возможны эмоции, Горбач решил бы, что тварь нервничает. Причем не только от огня, но и от близости ребенка. Наконец эмиссар скрылся из поля зрения Горбача. Насколько тот мог судить, не в сторону девочки, а наоборот, прочь от нее.

– Правильно! Вали отсюда, гадость, – сказала девочка гордо.

Она склонилась над люком зиндана и заглянула в решетку. Горбач никогда не испытывал большей радости при виде обычного человеческого лица.

– Вы чего тут сидите? – спросила девочка.

– Тут прохладно, – сказал Горбач. – Спасибо тебе.

– И ничего особенного, – сказала девочка и покраснела. – Почему вы не вылезаете? Весь город бежит.

– Меня заперли, – признался Горбач. – Тебе тоже надо бежать с остальными. Как можно быстрее. Если встретишь бойцов клана, скажи, что они забыли Горбатова в зиндане. Они вернутся и помогут мне. Давай беги.

«Никто не вернется», – подумал он.

– Да никто не вернется, – вздохнула девочка. – Тут уже и нет никого почти. Я вам пирог принесла вчера. Дядька на входе говорит, что вы в яме сидите. Не поняла, зачем вы в яме сидите, но он сказал, что к ночи вас выпустят, наверное. Я ушла и снова пришла. А тут эти гадости, все горит, все стреляют и убегают.

– Я не могу вылезти, – сказал Горбач. – Тут очень крепкий люк. Видишь, даже эта тварь не смогла выломать. Его надо ключами отпирать.

«Или позвать эмиссара обратно, чтобы тот доломал дверь, а потом снова прогнать его, – подумал он. – Господи, что за бред».

– А где ключи? – спросила девочка. – Я найду и открою вас.

– С ума ты сошла, что ли? – удивился Горбач. – Беги скорее, тут нельзя, ты чего? Я пока посижу. Ребята с автоматами вернутся и спасут меня, обязательно, а тебе…

Он замолчал, заметив скептичный взгляд.

– Скажите, где ключи, – сказала девочка и упрямо сжала губы.

– Ты просто так не отстанешь, да? – спросил Горбач.

– Нет, – сказала девочка.

– Я скажу. Только беги быстро, постоянно двигайся. И огонь держи поближе. Если увидишь тварь, то сразу убегай. Прямо сразу. Не надо ко мне возвращаться. Меня спасут потом. Слева от плаца – офицерский корпус. Заходишь в него, там справа стойка. На стенке доска висит, в нее ключи всякие воткнуты. Ищи большой, с красным поплавком. Он от зиндана.

– От чего? – спросила девочка.

– От этой ямы, – ответил Горбач. – Беги скорее.

– Убежала, – сказала девочка.

– Если что – сразу уходи! – крикнул Горбач ей вслед.

Девочка ушла. Горбач подумал, что даже не узнал, как ее зовут, и от этой мысли сразу стало как-то совсем погано на душе. Если она не вернется, то ему придется жить с этим до окончания дней. Даже не зная, как ее звали.

Хотя, если она не вернется, окончание его личных дней придет очень скоро, подумал Горбач и немного успокоился.

Время шло. Травмированная рука ныла, кожа под шиной отчаянно чесалась. Горбача мучили голод и жажда. Он плевал на эти досадные моменты – сидел на дне бетонной ямы и внимательно прислушивался к звукам. Стрекот автоматов отдалился. Его все еще было слышно, но все слабее. Других не слышно вовсе: ни пения кукол, ни голосов людей. Темное небо над решеткой подсвечивало огнем. До зиндана доносился запах гари и крови. Красноармейск горел, но это уже не могло отпугнуть волну диких эмиссаров. Прошло около двадцати минут, звуки постепенно стихали.

Горбач дико боялся услышать монотонное пение.

– Я нашла! – крикнула девочка.

– Не кричи, пожалуйста, – попросил Горбач. – Твари могут услышать.

– Я нашла, – повторила она.

Ее лицо над решеткой светилось радостью. Она весело помахала большим ключом с красным поплавком.

– Умница, – сказал Горбач. – Скважина слева, поищи. Она кусочком брезента прикрыта.

Девочка с усилием вставила ключ в замок. Она пыхтела, но ключ не поворачивался в замке, только лязгал и скрипел. Радость медленно уходила с ее лица.

– Эта гадость помяла дверь, тут весь замок перекособочило, – сказала она. – Ключ не вставляется до конца! Не вставляется, и все тут! Не крутится! Простите меня, пожалуйста! У меня сил не хватает вставить ключ! Дурацкая дверь!

«Значит, конец. Значит, все», – подумал Горбач.

– Ничего страшного, – сказал он спокойно. – Солдаты меня спасут. Мы ведь скоро отвоюем Красноармейск обратно, правда?

– Неправда, – сказала девочка. – Ничего мы не отвоюем! Тут все ушли.

– Отвоюем. Я взрослый, я лучше знаю, – сказал Горбач.

– Если вы такой взрослый, почему вас в яму посадили? – сказала девочка.

«Даже ответить нечего», – подумал Горбач.

– Я тебе потом расскажу, когда все нормально будет, – сказал он. – Не спорь. Дай мне, пожалуйста, эти ключи на всякий случай. Вдруг за мной придут, я им ключи дам, вдруг получится. Потом найду тебя. Беги скорее, пока город весь не ушел.

– Я лучше еще попробую, – сказала девочка, подумав.

Она снова зашуршала ключом в замке. «Упрямая мелкая бестолочь», – подумал Горбач.

– Слушай, я не очень с детьми умею разговаривать, – сказал он. – Я не знаю, стоит ли материться при детях, хотя очень хочется, и как вот этих самых детей надо в чем-то убеждать. У меня своих пока нет.

– Какие ваши годы, – заметила девочка.

Она продолжила шуршать ключом. От напряжения вспотела и раскраснелась.

Горбач вздохнул. Кажется, придется призвать на помощь все свое небогатое красноречие. Как заставить девчонку бежать отсюда? Если придут эмиссары, то конец обоим.

– Дело не в этом. Просто беги, пожалуйста, к обозам. Здесь очень опасно. Ты смогла прогнать одну тварь, но если их сейчас придет десять? Они нас обоих убьют. Ты очень хорошая девочка, ты мне очень помогла, отогнала эмиссара. Считай, мы в расчете за тех собак.

– Вы дурак какой-то, – сказала девочка.

«И правда дурак», – подумал он.

– Представляешь, каково мне будет, если из-за меня тебя убьют? – спросил Горбач.

Девочка услышала его и на секунду замерла. В тот же момент ключ с хрустом вошел в скважину, и она едва не упала.

– Вошел! – завопила она.

– Ура! – заорал Горбач.

На эмоциях он попытался потрясти кулаками в победном жесте, но охнул и опустил травмированную руку.

– Крутится! – сказала девочка с восторгом.

– Ты молодец!

– А вы говорили – беги, беги, – сказала девочка.

– Я все равно был прав, – сказал Горбач.

– Нет.

– Да что же ты все время споришь? – спросил Горбач.

В ответ девочка только глубоко вздохнула.

Погнутая дверь не сразу раскрылась. Еще несколько минут Горбач с девочкой общими усилиями пытались выбить ее из коробки – хоть и открытую, но плотно застрявшую. Девочка тянула дверь на себя, а Горбач, как атлант, толкал ее снизу. От нервов и усилий девочка выглядела изнуренной и дышала тяжело, словно долго бежала.

– Сейчас бы обратно тварь эту, – сказала девочка и хихикнула. – Чтобы с дверью помог.

– Он бы ее быстро выбил, – согласился Горбач из-за решетки. – Стой, стой! Поддается! Отойди от двери, я толкну.

Железная крышка распахнулась. Горбач наконец-то выпрямился в полный рост – спину заломило. Он вздохнул, втянув в себя запах гари и огня.

Плац выглядел грустно. Офицерский корпус уцелел, но хлипкие бараки выгорели почти полностью. Хозблок горел до сих пор – в воздухе отчетливо пахло химикатами. Горбач насчитал восемнадцать трупов. Кто-то задушен, на их шеях красные следы. У некоторых не было глаз, словно кто-то выдавил их пальцами. Тот парень, чья рука упала на крышку зиндана, с татуировкой, лежал и смотрел в небо. В остекленевших глазах застыл ужас. Рот был разорван, будто кто-то ухватил его за подбородок и лоб и потянул в разные стороны. Глаза отсутствовали. Нижняя челюсть неловко лежала на ключице. Горбач узнал Васнецова, смешливого усатого бойца из пятого сквада. Васнецов недавно женился, вспомнил Горбач.

Он еще раз оглядел поле боя, и его затошнило. Голова закружилась, он зашатался. Упал бы, но девочка подхватила его сбоку. Горбач обнял ее за плечо здоровой рукой.

Они пошли в сторону восточного сектора. Двигались украдкой, по стенке, постоянно смотрели по сторонам. Несколько раз в отдалении ломаным шагом проходили эмиссары. Они не всегда замечали живых людей – в городе еще слишком много беспокойного, чтобы пристально вычленять отдельное. Но Горбач был уверен, что скоро город дотлеет. Тогда Стазис окончательно накроет его, превратит в свою территорию.

Один эмиссар заметил Горбача с девочкой и запел, готовясь к атаке. Но на полпути сменил ноту и развернулся – сначала торсом, потом тазом. Он побрел обратно, неровно подволакивая ногу и при каждом шаге вскидывая в воздух серые руки. Неизвестно, что его напугало. Ребенок или маленькая тележка с горящими головнями, которую ребенок упрямо тащил с собой.

Из расположения Горбач захватил офицерскую клановую дубинку и пистолет с двумя обоймами. Можно было взять автомат, но однорукому бойцу стрелять из автомата неудобно. Для девочки они взяли в арсенале маленький арбалет с пистолетной рукояткой и коробку болтов. Девочка увлеченно вертела в руках ладный маленький арбалет, и ее взгляд становился мечтательным.

Сначала шли медленно, потому что несколько раз Горбач останавливался поблевать. Девочка смотрела с жалостью, а Горбач на нее – с удивлением. Железные нервы у ребенка. Пару раз при виде истерзанных тел Горбач едва не терял сознание. Когда начинало качать, девочка сильно тыкала его в бок, чтобы пришел в себя. Чем дальше они шли на восток, тем менее печальной становилась картина разрушений. Горбач заметил даже несколько живых людей. Если повезет, они не сильно отстанут от эвакуационных обозов.

– Слушай, – сказал Горбач, когда до границы восточного сектора оставалось всего ничего. – Ты говорила, что приходила ко мне.

– Да, – смущенно сказала девочка.

– С пирогом, – уточнил Горбач.

– Ну да. Сама пекла, – сказала девочка.

– Он у тебя не с собой? – спросил Горбач.

– Вы разве есть хотите? – удивилась девочка. – Я думала, у вас аппетита нет.

– Я сутки ничего не ел, – признался Горбач. – А он с чем у тебя?

– С крысой, – сказала девочка гордо.

– Хотя знаешь, подождем до обозов.

– Да с печенью он, – сказала девочка и захихикала.

– С тобой не соскучишься, – заметил Горбач недовольно.

Из-за пазухи куртки она достала небольшой сверток и протянула его Горбачу. Он аккуратно развернул его, стараясь не потревожить перебитое предплечье. Пирог невероятно вкусно пах. Сверху на тесте девочка изобразила розочку. Горбач аккуратно отломил половину, оставшуюся половину снова завернул и протянул девочке.

После всех волнений обычный пирог показался Горбачу самым вкусным, что он ел на свете. Умял кусок за полминуты, стараясь не уронить ни крошки.

– Очень вкусно. Ты прямо мастерица. И форты строишь, и пироги печешь. Спасибо, – сказал он.

– Я еще стреляю хорошо, – сказала девочка и погладила рукоять арбалета.

– А с чьей печенью испекла, кстати? – спросил Горбач.

– Крысы, – сказала девочка.

Горбач остановился и сглотнул. Девочка, внимательно следившая за его лицом, снова засмеялась.

– Почему вы такой доверчивый? – спросила девочка.

– Я совсем не доверчивый, – сказал Горбач. – Нет, погоди. Честно, печень крысы?

– Ох, – вздохнула девочка. – Вы когда-нибудь крысу видели? Сколько той крысы? Знаете, какая у нее печень маленькая? Это что же, надо сто крыс для пирога поймать?

– И то правда, – успокоился Горбач.

– Хотя бывают очень большие крысы, – девочка развела руками, – вот такие, прямо огромные. Хвост – метр. Сама – метр. Зубы, как у волка.

– Не приходилось встречать, – сказал Горбач. – Не случалось такого везения.

– Мне тоже. Но мне рассказывали. Линка видела такую. Она кота зажевала и убежала. Не Линка, а крыса.

– Так с чем был пирог?

– С крысой.

– Господи, дай мне сил, – попросил Горбач.

Девочка засмеялась. Но вскоре замолчала.

Около восточных ворот обозов не оказалось. Но сами ворота смяты и растоптаны, на дороге виднелись отчетливые следы шин и колес от телег. Следы совсем свежие. В ночном воздухе еще плясала пыль. Если повезет, то нагоним, решил Горбач.

На привратной вышке стоял солдат и палил в воздух из автомата. Он давал короткую очередь и хохотал. И снова, и снова.

– Всем елдец! – смеялся солдат.

Автомат в его руках ходил ходуном.

– Эй, привет, друг! – Солдат заметил Горбача и помахал рукой. – Тебе тоже елдец!

– Нет, спасибо, – пробормотал Горбач.

Он сделал полшага вперед, чтобы прикрыть девочку от автоматчика.

– Чего говоришь? – радостно спросил боец.

Горбач вгляделся и узнал в стрелке большеглазого детину из патруля.

– Я тебя знаю, патрульный! – крикнул Горбач. – Ты меня вчера из самоволки привел! Спускайся! Нагоним обозы! Пойдем, не дури!

– Я туда больше никогда не спущусь, там елдец, – сказал боец и засмеялся.

Он снова дал очередь в воздух и заухал, как сова.

– Брось, патрульный! Внизу спокойно! Скинь мне автомат и спускайся, пойдем вместе! – крикнул Горбач.

– Они везде, – сказал боец. – Ты не видишь, а я вижу. Они везде, друг! Везде! Я говорю, везде!

– Посмотри сам, тут никого! Спускайся, брат! Посмотри сам! Никого тут нет, где они? Нет их! Спускайся!

– Прямо за тобой стоит, – негромко, но отчетливо сказал боец.

Он неловко упер ствол автомата в кадык и выстрелил одиночным. Кровь брызнула темным фонтанчиком. Патрульный повалился на дно кабины. Девочка взвизгнула. Горбач тоже.

Он похолодел и медленно развернулся, здоровой рукой снова оттеснив девочку за спину.

В нескольких метрах стоял человек в плаще и капюшоне, обшитом брезентом. Город тлел, улицы затягивало туманом. Луна подсвечивала сгорбленный силуэт человека сквозь дымку. Горбач похолодел. Серое лицо человека не выражало никаких эмоций. Только уголки губ слегка подергивались, словно он хотел улыбнуться.

– Пожалуйста, – сказал мужчина и протянул руки.

По каменному лицу с подергивающимся подобием улыбки пробежала рябь.

Горбач узнал его.

7

Синклер

Из княжеского кабинета они переместились в зал Малого совета.

На стене висела большая карта Территории. Рядом лежали цветные маркеры и магниты. Карта висела здесь не просто для красоты – над ней явно работали лучшие картографы клана. Аккуратной рукой неизвестный Синклеру эксперт разметил владения великих кланов. Белым пунктиром обвел известные зоны и стабильные границы Стазиса. Маршруты кочевников нарисовал длинными стрелками. Были упомянуты даже несколько субкланов, набиравших силу где-то за Владимиром.

На территории волгоградских Распутников кто-то нарисовал грустный смайлик и размашисто подписал «пидары». Более осмысленно выглядел висевший тут же красный магнитик. В легенде карты красный код значил «в состоянии войны».

Князь Хлеборобов мог казаться жестоким, иногда нелепым и даже глуповатым, но его точно нельзя было обвинить в геополитической легкомысленности. Синклер встречал князей великих кланов, которые не знали, что у них под носом и в какой стороне вообще запад или восток. Они просто собирали полки варваров, вооруженных арматурой и старыми базуками. И воевали, куда бог положит. Все без исключения князья такого рода быстро оказывались на виселице.

Длинный, грубо сколоченный стол заседаний стоял в центре.

В зал вбежали два клановых стюарда. Они быстро расставили стулья, пепельницы и бокалы. Еще один стюард ловко раскидал по столу бутылки с самодельным виски, брагой и чистой водой. Четвертый внес поднос с канапе из бурого хлеба с диким огурцом и медвежьим мясом. Синклер заметил, что стюарды Хлеборобов одеты не в жилеты, а в бархатные куртки с манжетами, и покачал головой.

– Зачем их так. Нарядил? – спросил Синклер у князя.

Тот, кряхтя, пытался забраться на слишком высокий стул во главе стола.

– Чтобы ты спросил, – ответил он хмуро. – Для внушительности.

– Как клоуны.

– Отстань, – сказал князь. – Тебя забыл спросить, во что мне моих людей наряжать.

– Мне все равно, – сказал Синклер и пожал плечами. – Кого ждем?

– Коршуна. И воеводу. И мастера экономики нашего, пана Корчу. Ты же говоришь, что дело важное, даже сам прибежал. Мне нужно советоваться.

– Зачем. Советоваться? – спросил Синклер. – Надо слать людей. Галок почтовых. Телеграф. Уходить из Красноармейска. Времени мало. Я же говорил.

– Мало не много. Канапешечку скушаешь? – спросил князь.

– Завтра тебя эмиссары. Будут кушать, – сказал Синклер.

– Эмиссары не едят людей.

– Они делают хуже.

– Слушай, Синклер, я этой твари повидал не меньше твоего, – сказал князь. – Не надо меня учить.

– Меньше, – сказал Синклер.

– Может быть, немного меньше, – сказал князь. – Но немало. Думаешь, это просто – держать столицу клана рядом с Москвой? Я бы мог переместить ее восточнее. Но это знак силы. Когда ты живешь у границы, ты вынужден быть сильным. И все мои враги это понимают. Кроме того, мои бойцы блюдут себя по строгой военной дисциплине все время, потому что иначе тут выжить невозможно. Ты слышал про зоны комфорта? Чтобы быть в тонусе, надо постоянно вырывать себя из зоны комфорта. Потому клан Петухов сгинул, когда ушел на спокойный Кавказ. История Территории может предложить тебе множество таких примеров. Так что я не понимаю, какого дьявола ты строишь тут из себя эксперта и пытаешься меня учить. Я сам тут все построил. Сам себе все подчинил. Без твоей помощи.

– Почти без нее.

– Но тем не менее, – сказал князь.

– Жить на границе врага. Хорошо. Твоя правда. Но сейчас. Это граница тайфуна, – сказал Синклер.

– И что же изменилось? – спросил князь и зевнул.

– Изменилось многое. Я видел. Московские улицы. Куклы стоят. Как в детском магазине. Из фильма. Тысячи. Терракотовая армия, – сказал Синклер.

Он аккуратно присел на стул, на который указал ему князь. Стул был жесткий и неудобный. Для своих вассалов князь оставил стулья с мягкой обивкой, а гостю выделил черт знает что.

«Указывает на мой статус. Ох, князь, умный ты, умный, а дурак, тщеславный и обидчивый. Как же мне тебя убедить?» – подумал Синклер.

– Можно подумать, раньше в Москве никогда не было эмиссаров, а сейчас неожиданно объявились, – сказал князь.

– Всегда были, – кивнул Синклер. – Но не колонны. Не шеренги. Не так много. Не так неподвижно. Они все. Смотрят на восток. И поют. Тебе не докладывали? Я удивлен. Коршун зря ест. Свой хлеб.

– Докладывались, конечно, за кого ты меня держишь? Но они и раньше пели. Они любят петь, чертовы куклы, – сказал князь.

– Теперь песня изменилась.

– С чего ты взял, Синклер? Кто вообще разберет их песни?

– Я разберу. Раньше была песня. Весеннего дня. Теперь песня. Грядущего Покоя.

– По-моему, это все просто заунывный вой, – сказал князь.

– Ты почему. Такой дурак? – спросил Синклер и осекся.

«Зря. Зря. Ошибся, черт, не сдержался. Теперь он еще больше закроется и обидится», – подумал Синклер.

Князь откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Его слегка раскосые глаза засверкали. Он сощурился и стал похож на маленького Чингисхана.

– Я не это. Имел в виду, – сказал Синклер беспомощно.

– Ничего, ничего, дружище, – сказал князь. – Я не в обиде. Ты, верно, лучше меня разбираешься в песнях этих тварей, я верю. Все лучше меня знаешь. Ты же с ними дружишь, а я просто молочу их в порошок.

Сказав это, князь поджал губы, закинул ногу на ногу и уставился в потолок.

«Пора менять тактику, – решил Синклер. – Я же давно знаю этого человека, почему я не могу его уговорить? Он властный, он любит лесть, если та по делу. Надо его похвалить».

– Я пришел. Именно к тебе. Потому что ты. Один из крупных…

– Самых крупных дураков? – с интересом спросил князь и усмехнулся.

«Конечно, тебе легко перебивать человека, который не может пять слов подряд выговорить, скотина».

– Нет же. Я говорю, что… – сказал Синклер.

Двери зала Малого совета распахнулись с громким скрипом. Гвардейцы почтительно расступились перед людьми, вошедшими в зал. Они синхронно забросили автоматы за спину и ударным жестом приложили правую руку к левому плечу. Им ответили тем же жестом, но не таким чеканным и более ленивым.

– Вот и мои лорды пожаловали, – сказал князь с облегчением. – А то мне одному с тобой страшно сидеть.

Синклер повернулся на стуле, чтобы рассмотреть лордов.

Коршуна он знал довольно хорошо. Он выглядел спокойным, как сытая кобра. И был опасным, словно кобра голодная.

Нового воеводу клана Синклер до сих пор не видел. Высокий парень лет тридцати, мощный, как шкаф, с пушистыми бакенбардами. Он напоминал борца, завершившего карьеру. Все еще высок и силен, в плечах – косая сажень, во взгляде сталь и властность. Но под кителем воеводы уже выпирает небольшое брюхо, видны залысины, лицо одутловатое от пьянства, а глаза мутные, словно еще не отошел с похмелья.

Мастер экономики ковылял позади. Пана Корчу князь выписал из западных секторов Территории много лет назад. Уже тогда пан Корча был подслеповатым, сгорбленным, острым на язык, ворчливым и немного нелепым стариком. Казалось, что он отдаст богу душу со дня на день. Но годы шли и шли, а пан Корча не менялся. Только стал видеть чуть хуже и горбиться больше. Работа мастера экономики – за бумагами, за бесконечной бухгалтерией. Удивительно, что к своим годам при такой нагрузке пан Корча не ослеп окончательно. Кажется, именно он придумал концепцию торговой блокады Распутников, а еще раньше вогнал в долги сильный субклан Гончаров, который имел неосторожность поселиться на границе владений князя. Не в силах отдать долги, весь субклан целиком встал под знамена Хлеборобов. А казнить лидера Гончаров и раскидать его бойцов по всем своим владениям князь догадался уже сам.

Лорды расселись за столом. Воевода немедленно закурил и налил себе виски. Коршун аккуратно сцепил пальцы, положил на них подбородок и принял позу гимназиста, готового слушать урок. Пан Корча охал и кутался в шаль.

– Внеочередное заседание Малого совета клана Хлеборобов объявляю открытым, – сказал князь. – Верные мне чиновники, знакомьтесь, это Синклер, бродяга. Синклер, знакомься, это верные мне чиновники.

Коршун коротко улыбнулся гостю, не меняя позы. Воевода помахал рукой, не отрываясь от бокала с выпивкой. Пан вообще не обратил на Синклера никакого внимания, он кутался и непрерывно ворчал.

Синклер привстал, склонил голову и уселся обратно.

– Наш добрый друг Синклер уверяет, господа, что скоро в сторону Красноармейска двинутся орды эмиссаров Стазиса и мы будем сметены, – сказал князь, развел руками и виновато улыбнулся. – Владимир, насколько это возможно?

– Невозможно решительно, – отозвался воевода.

Он изучал свое отражение в бокале и немного улыбался сам себе.

– Я докладывал, ваша светлость. Недавно я запустил новую и совершенно прекрасную систему мотоциклетного дозорного патрулирования на западной, на минуточку, границе. Это раз. Никто не пройдет незамеченным. Западная граница укреплена великолепными глубокими вырытыми рвами и деревянными защитными дзотами. Это два. Стены города очень крепкие, в расположениях тысячи верных вам храбрых бойцов, вооруженных оружием, бесстрашно бившихся в битвах. Это три.

– Ваше патрулирование. Дерьмо, – сказал Синклер. – Пять слонов. В ряд пройдут. Дойдут сюда. Никто не заметит.

– Я бы попросил, – сказал воевода.

Он презрительно посмотрел в сторону, не удостоив Синклера даже взглядом.

– А если эмиссаров придут прямо-таки невозможные тысячи? – спросил князь. – Владимир, на сколько существ рассчитана наша оборона?

– Про оборону лучше бы рассказал мастер обороны, решительно, – признался Владимир.

– На вас его полномочия и обязанности, пока он в отъезде, воевода.

– Совершенно верно, – сказал воевода. – Я хотел сказать, что мастер обороны лучше меня рассказал бы про стратегические моменты, но всей полноценной информацией я тоже владею. Стены выдержат очень много, прямо-таки до неприличия много существ. Откуда им взяться в таком неисчислимом количестве, ваша светлость?

– Пятьдесят тысяч. Выдержат? А сто? А откуда. Они вообще изначально. Взялись? – спросил Синклер с раздражением.

– Я прошу меня решительно извинить, княже, но ваш гость меня постоянно перебивает. Я не могу работать в такой обстановке мрачного недоверия и постоянных попыток невозмутимого и очевидного попрания моего авторитета как воеводы доблестного князя Хлеборобов, – сказал Владимир.

– Приношу извинения, воевода, – сказал Синклер.

– Извинения приняты, – ответил князь за воеводу. – Перестаньте перебивать и обижаться. Как дети малые, честное слово. Виталий Александрович, вопрос вам. Что слышно о ситуации в Москве?

– Быть может, наш гость сначала изложит свою версию? – спросил Коршун.

Он сладко улыбнулся, рассматривая свои ногти.

– И то верно, – согласился князь. – Синклер, расскажи сначала, будь добр.

Синклер тяжело вздохнул:

– Господа. Мне непросто говорить. Как видите. Дефект речи. Контузия. Наберитесь терпения.

– Мы очень внимательно слушаем вас, Синклер, – ласково сказал глава службы княжеской безопасности. – Продолжайте, мы не будем перебивать.

«Змей. Ты-то хорошо знаешь, какая у меня там контузия, сволочь», – подумал Синклер.

– Угу, – сказал воевода.

– Так в чем сыр-бор? – недовольно спросил пан Корча.

Синклер прочистил горло и продолжил:

– Прошлую неделю. Провел в Москве. Дошел до Кремля. Исходил ее всю. Едва ушел живым. Вы все знаете. Главный очаг – Москва. Вы живете рядом. Вы хорошо знаете.

Воевода важно покивал. Князь начал скучать и ковыряться зубочисткой из канапе.

– Я тоже знаю. Москва изменилась. Стазис идет. Прорыв будет жуткий. Тьма эмиссаров. Стоят строем. Десятки тысяч. Не бродят. Ждут приказа. Смотрят на восток. Я много путешествовал. Я изучал Стазис. Перед атакой. Во время волнений. Эмиссары поют. Слышали песни эмиссаров?

– Да уж, приходилось слышать много раз и неоднократно, – сказал воевода.

– Твари эти всегда воют. Спать мешают, – сказал пан Корча.

– Кажется, что вой, – согласился Синклер. – Не просто вой. Он имеет тональности. Оттенки смысла. Я могу уверенно. Сказать, что сейчас. Эмиссары Москвы. Поют боевой клич. Песню Грядущего Покоя. Атака скоро.

– Это все, Синклер? – спросил князь. – Признаться, я ожидал более подробного изложения и более весомых аргументов.

– Есть и еще, – сказал Синклер.

Коршун кашлянул и робко поднял руку, как школьник на уроке.

– Князь, могу я задать вашему гостю несколько вопросов?

– Для этого я вас и позвал, Виталий Александрович, – сказал князь.

– Синклер… кажется, вас так зовут? – спросил Коршун.

«Ты же прекрасно знаешь, как меня зовут», – подумал Синклер.

– Да, – ответил он.

– Могу я попросить вас снять перчатки и положить вашу левую руку в центр стола, чтобы все присутствующие могли ее наблюдать?

«Пакость очкастая», – подумал Синклер.

– Зачем? – спросил он.

– Вы увидите, – сказал Коршун и улыбнулся.

– Нет причин, – ответил Синклер.

– Дорогой мой, это просто рука, – сказал Коршун. – Хотите, я вам свои руки покажу? Вот они, смотрите, пожалуйста.

Глава службы безопасности отвернул манжеты офицерской куртки и стянул перчатки. На левом запястье переливалась клановая татуировка Хлеборобов. Он помахал ладонями в воздухе, чтобы все находящиеся за столом могли их видеть.

– Вы меня подозреваете. В чем? – спросил Синклер.

– Пока ни в чем, Синклер, – сказал Коршун. – Но ваше нежелание выполнить элементарную просьбу скоро вынудит меня подозревать вас черт знает в чем. Я же не прошу танцевать гопака и не желаю вас унизить. Просто покажите левую руку.

Синклер помедлил. Наконец он отвернул рукав плаща и снял тяжелую, потертую кожаную перчатку. И положил ладонь на стол. На левом запястье виднелась почти бесцветная, но однозначная гербовая татуировка – перекрещенные меч и рог с вином, а на заднем плане – ряд пляшущих человечков.

– Как вы можете видеть, наш гость носит татуировку Распутников, – сказал Коршун с грустью. – В первую очередь я должен спросить уважаемый совет, можем ли мы доверять Распутнику, учитывая актуальную политическую ситуацию?

– Что за игра? – спросил Синклер. – Я не Распутник. Очень давно. Князь это знает. И ты знаешь.

– Да, князь это знает. И я это знаю. Но наш воевода и мастер экономики, может быть, и не знают. Я не могу вводить в заблуждение высших чиновников своего клана. Простите, Синклер, если я сказал что-то обидное. Я переформулирую вопрос. Можем ли мы доверять бывшему Распутнику, учитывая актуальную политическую ситуацию?

«Надо было задушить эту гниду еще во время замеса у Круглого озера», – подумал Синклер.

Пан Корча встал со своего места. Из своей необъятной шали он выудил круглые очки с толстыми стеклами. Он подошел к Синклеру, нацепил очки на нос, наклонился и внимательно рассмотрел татуировку.

– Сомнений быть не может. Это татуировка Распутников, – объявил он экспертным тоном.

– Я не отрицал, – сказал Синклер.

Князь все это время молчал. Он переводил взгляд с виновато улыбающегося Коршуна на Синклера и что-то напряженно обдумывал. Морщил лоб, цыкал и потирал висок.

– Вероломство. В нем нет ничего зазорного. Каждый имеет право, хотя нам, Хлеборобам, верным своему клану от рождения и до смерти, бывает трудно это понять. Но я не хочу навязывать вам наши этические модели, Синклер, – сказал Коршун.

– Благодарю, – сказал Синклер.

– Не за что. Теперь второй момент. Пан, пока вы не отошли от нашего гостя. Потрогайте его руку. Прямо сейчас.

Синклер растерялся и не успел отдернуть запястье. Старик вцепился в него обеими руками, приподнял и затряс им, словно вещественным доказательством.

– Холодная как лед! – завопил он.

«Целых тридцать градусов, старый кретин», – подумал Синклер.

– Может быть, вы просто замерзли? Кажется, здесь немного прохладно. Велеть стюардам разжечь огонь? Мы можем переместиться к камину.

– Прекрати цирк, – сказал Синклер. – Говори прямо.

– Говорить прямо? А вы уверены, что сейчас для этого время и место? – улыбнулся Коршун. – Впрочем, прямо так прямо, извольте. Вы эмиссар.

Воевода поперхнулся своим виски и громко закашлялся. Он машинально отодвинулся подальше от Синклера и загремел стулом. Пан со стуком выронил запястье и мелкими шажками, не поворачиваясь, спиной вперед, пошел на свое место.

– Виталий Александрович, это тоже не тайна, – сказал князь и поморщился. – Мне известно, что у нашего гостя… непростая биография. И он все-таки не эмиссар. Не совсем.

– Мне тоже, – сказал Коршун. – Но опять же, я не могу держать в неведении своих уважаемых коллег. Им должно быть известно об истинной сущности нашего гостя. Скрыть от них подобную информацию было бы равноценно преступлению. Кроме того, князь, такие вещи иногда полезно освежить в памяти. Старое товарищество – сильная штука, мне ли не знать, ваша светлость? Важно, чтобы в критический момент оно не помешало мыслить здраво.

– Я не эмиссар, – сказал Синклер.

– Правда? – улыбнулся Коршун.

– Не совсем. Черт. Уважаемый совет. Я пережил нападение. Очень давно. Долго без сознания. Провел на территории Стазиса. Это дало эффект. Странный эффект. Вроде болезни. Но я не эмиссар. Я человек.

– Мы можем быть в этом решительно уверены? – спросил Владимир.

– Можете, воевода.

– Это невозможно. Так не бывает, – сказал пан Корча.

– Я перед вами, – ответил Синклер.

– Не знаю, зачем вы это устроили, Виталий Александрович, – сказал князь. – Но напомню вам, что мы собрались не для обсуждения Синклера. Мы собрались здесь для обсуждения информации, которую он принес.

– Именно к этому обсуждению я и собирался перейти незамедлительно, – сказал Коршун. – Синклер, когда вы посещали Москву? Сразу ли после Москвы вы направились к нам, в Красноармейск?

– Полторы недели назад. Был там неделю. Около МКАД. Меня ранили мародеры. Два дня. Приходил в себя. Сразу после этого. Пошел сюда.

– Вы не посещали другие города? Не общались с клановыми офицерами других кланов? – спросил Коршун.

– Нет, – ответил Синклер раздраженно. – Я два дня лежал. Под брезентом. Почти без памяти.

– Вы совершенно уверены, что в течение последних трех дней не посещали Рязань или ее пригороды? Скажем, Рыбное?

– Как бы я. Это сделал? – спросил Синклер.

– На армейском грузовике, например, – сказал Коршун и пожал плечами.

– Еще раз. Около Москвы ранили. Два дня лежал. Пришел сюда. Здесь. Какая Рязань?

– Действительно, какая Рязань, – сказал Коршун и рассмеялся. – Вернемся к теме. Вы говорили, что на улицах Москвы стоят орды эмиссаров. Орды – это сколько?

– Это много, – сказал Синклер.

– И все-таки чуть подробнее. Сколько, по-вашему? По вашей экспертной оценке.

– Десятки тысяч.

– Вы были в Москве целую неделю, и все, что вы можете сказать, – «десятки тысяч»? Два десятка? Или десять десятков? Я даже не спрашиваю, как вы смогли выжить в Москве целую неделю. Надеюсь, вы оценили мою деликатность. – Коршун весело улыбнулся и огляделся по сторонам, словно хотел призвать коллег оценить шутку.

– Я должен был. По головам их. Пересчитать? Не меньше пяти. Десятков.

– Пятьдесят существ? – спросил Коршун.

– Пятьдесят тысяч. Зря теряем время. Вы должны мобилизовать. Эвакуировать. Я спешил. Чтобы вам помочь. Надо собирать. Великий Совет кланов. А вы… – сказал Синклер.

– Мы ценим вашу помощь. От лица клана я приношу вам благодарность, Синклер, – сказал князь.

– В дупло благодарность. Спасайте людей.

– Мы не сможем приказать сдвинуть с места такой огромный крупный город, как Красноармейск, только если не будет решительной уверенности в целесообразности этого необратимого действия, – сказал воевода.

– Вы с ума сошли все? – сказал мастер экономики. – Чтобы эвакуировать Красноармейск, надо неделю, не меньше! Ваша светлость, дело ваше, а закрома так быстро не вывезти. Послезавтра обоз из Дубны придет, завтра нижегородский, а куда их девать? И вообще. Это надо не меньше десятка писем разослать. Иначе ничего путного не выйдет. Дело хлопотное.

– Они правы, – сказал князь.

– Не торопитесь, господа, – сказал Коршун. – У нас с вами еще нет, как выражается Владимир, решительной уверенности в словах нашего гостя. Хорошо, Синклер. За неделю вы даже не смогли примерно сосчитать поголовье существ. Никаких доказательств того, что они собираются атаковать, у вас нет. Однако вы требуете, чтобы князь немедленно покинул свою столицу… ради чего?

– Ради спасения. Ваших жизней.

«Идиоты», – подумал он.

Коршун встал и начал расхаживать вокруг стола, поглядывая на большие настенные часы.

– Чего мы ждем, Виталий Александрович? – спросил князь.

– Мы ждем полудня, ваша светлость, – объяснил Коршун.

– И зачем это?

Дверь открылась. Вбежал парнишка, совсем юный, лет пятнадцати, в клановом жилете с эмблемой всевидящего глаза. Он приложил правую руку к левому плечу, испуганно поклонился Коршуну и всем собравшимся, передал ему тонкую папку-скоросшиватель с бумагами и быстро ушел.

Коршун бегло пробежал глазами донесение. Удовлетворенно кивнул и передал папку князю. Тот развернул листы и близоруко сощурился, пытаясь их рассмотреть.

– Это что, Виталий Александрович? Что за схемы?

– Это актуальные данные по востоку Москвы на девять утра сегодняшнего дня, князь. За эти сведения отдал жизнь один из ваших бойцов, мой подчиненный, между прочим. Посмотрите внимательно.

Князь погрузился в изучение документов.

– Ничего не понимаю. Написано, что концентрация существ ниже сезонной нормы на десять процентов. Тут ничего не сказано про орды и колонны. Почему?

– Действительно, почему? – удивился Коршун. – Может быть, нашему гостю они приснились, пока он лежал со своей раной. Бредовые галлюцинации или что-то типа того. Слышал, такое бывает у контуженых и раненых. Я не врач, я не знаю.

– Это чушь, – сказал Синклер. – Можно посмотреть?

– Не давайте ему бумаги, – сказал Коршун.

Но князь и сам не торопился выпускать агентурные данные из рук. Он пролистывал страницы и что-то считал, щелкая пальцами. Синклер встал и подался к нему.

– Никакого бреда. Неделю был там. Видел своими глазами. Как вас сейчас, – сказал Синклер беспомощно.

– А знаете, я с вами согласен, – внезапно сказал Коршун. – Вы не говорили бреда, у вас не было никаких галлюцинаций.

Коршун едва заметно двинул бровями и провел большим пальцем по указательному. Синклер считал этот знак и рванулся к выходу, но автоматчики, подошедшие по знаку Коршуна, уже уперли ему в спину стволы.

– Защищайте князя! – запоздало крикнул воевода.

Пан Корча посмотрел на него иронично, но на всякий случай передвинулся вместе со стулом от линии огня.

– Вы не говорили бреда, – повторил Коршун. – Вы врали совершенно сознательно. Пользуясь своим влиянием на князя, вы готовили масштабную провокацию по заказу Соловьева. Вы знали, что князь, как ваш старый товарищ, скорее поверит вам, чем нет. Кроме того, вы действительно… нестандартный персонаж, и князь опять же поверит, что вы могли неделю провести в Москве и выжить. И в эту чушь про песни эмиссаров, ведь вы гораздо ближе к Стазису, чем любой из нас. Я более чем уверен, что в случае вашего успеха наши эвакуационные обозы взяли бы в котел Распутники. Обезглавить целый клан одним ударом, застать врасплох, вбить клин – хорошая идея. Думаю, князя вы бы устранили лично. Во время атаки Распутников начался бы переполох, и вам бы представился удобный случай. Уничтожив обозы, они заняли бы освободившийся Красноармейск – город хорошо укреплен и готов к атакам, это первоклассный форт. Отбить его обратно стало бы непростой задачей. Клан Хлеборобов могуч и силен, но и наши враги не хлебают лаптем щи – иначе они давно стали бы нашими мертвыми врагами. Если бы ваша провокация удалась, Распутники получили бы нашу столицу, смуту в наших рядах и серьезный перевес в конфликте.

Воевода слушал в полнейшем потрясении. Он даже перестал пить. Пан Корча задумчиво черкал карандашом в блокнотике, каждые несколько секунд охал и тряс седой головой. Только князь превратился в камень и смотрел на Синклера не моргая.

– Это неправда. Полностью. Это неправда, – сказал Синклер. – Зачем мне, князь?

– Зачем предателю, преступнику, вероломному бродяге большие деньги? – спросил Коршун. – Предатели и преступники тоже люди и тоже хотят денег. Даже если они не совсем люди – как вы, Синклер. Дружба вам чужда, товарищеские отношения – блеф. Нам известно, что Стазис выжег в вашей душе значительную часть человеческих эмоций. Впрочем, он любезно оставил вам умение наслаждаться алкоголем и женской любовью. Вы сами это говорили. Кажется, в казанском баре-борделе «Астрид» летом прошлого года, четырнадцатого июля, приблизительно в половину десятого вечера. Или пятнадцатого июля? Всего не упомнишь, человек я уже немолодой, память иногда подводит. У меня на вас большое досье, Синклер. Я давно вас изучаю. Стало быть, Стазис оставил вам еще меньше моральных барьеров, хотя их и раньше было не так много, не правда ли?

– Вот ублюдок, – сказал Синклер. – Это ложь. Князь, это ложь.

– Вы такого не говорили? – удивленно спросил Коршун.

– Говорил. Все остальное ложь. Я не провокатор.

– Как это у нас здорово выходит. Это правда, и это правда, и пятое правда, и десятое – правда, причем документально подтвержденная. И ваша попытка сбежать, когда я подал бойцам знак ареста. А в целом все ложь, я ублюдок и вас цинично оболгал?

– Да, – сказал Синклер. – Я действительно. Все это видел. Я не работаю. На Распутников.

– Но носите их татуировку? – спросил воевода.

– Это было давно, – сказал Синклер. – Как вам объяснить?

– У вас была возможность все объяснить, Синклер, – сказал Коршун. – Боюсь, вы ее упустили. Зря вы это затеяли. Зря вообще сюда пришли.

– Князь, – сказал Синклер и беспомощно посмотрел на лидера Хлеборобов. – Скажи!

Князь задумчиво перебирал в руках листы с донесениями. Он уже не читал их, просто по инерции вертел в руках. Уголки его губ опустились. В своем слишком большом и чересчур высоком кресле он стал похож на обиженного сгорбленного ребенка.

– Тебе есть чем ответить, Синклер?

– Я не показал вам всем еще одну вещь, – сказал Синклер.

– Да, ты говорил, у тебя есть что-то еще. Какое-то еще доказательство. Оно у тебя с собой? Покажи его нам. Но учти, что это твой последний шанс.

– Мне нужен вещмещок, – сказал Синклер. – Прикажи им принести.

– Подайте баул нашего гостя! – крикнул Коршун. – И готовьте почетный эскорт!

Князь бросил на него быстрый взгляд.

– А что? – удивился Коршун. – Эскорт в любом случае понадобится. Если врет – до тюрьмы. Если нет – до покоев.

– Зачем до покоев. Эскорт? – спросил Синклер.

– Не будет никаких покоев, – ответил Коршун.

Бойцы клана внесли в комнату потертый вещмещок Синклера. Они остановились перед ним с мешком в руках и замялись. Синклер протянул руку. Бойцы отшатнулись.

– Дайте ему мешок. Наш гость все равно под прицелом, – разрешил Коршун.

– Спасибо, – сказал Синклер.

«Скотина», – подумал он.

Бойцы аккуратно, на вытянутых руках протянули мешок и поспешно, но стараясь не терять достоинства, отступили назад. Синклер запустил руки в мешок и принялся рыться. Не доставая рук, он сказал:

– Вы видели зерно. Стазиса. Когда-нибудь?

– Приходилось, когда вылавливали скрытых эмиссаров и диверсантов Распутников. В этом деле мы накопили некоторый опыт, – сказал Коршун.

– Конечно, видел, – сказал князь. – Отвратительная дрянь.

– Я сжигал их сотнями, – подтвердил воевода.

– Кого видели? – спросил пан.

Со своими подсчетами он немного потерял нить событий. Кроме того, он был слегка глуховат.

– Тогда вам будет. С чем сравнить. Господа, – сказал Синклер. – Приготовьтесь.

Он аккуратно достал из мешка предмет, похожий на стальной подшипник. Предмет был окутан легкой туманной дымкой. На его блестящей поверхности вспыхивали и гасли яркие белые прожилки. Стальной шар был мертвым и в то же время казался живым существом. Каждый, кто смотрел на него, чувствовал умиротворение – и чем слабее его воля, тем сильнее умиротворение.

«Других вариантов у меня все равно не осталось. Придется им показать».

– Я принес из Москвы. Оно ярче обычного. Во много раз. Это доказывает… – сказал Синклер, но договорить не успел.

Коршун сделал неуловимый жест, и Синклер получил два синхронных удара по почкам прикладами автоматов. Он охнул и согнулся. Руки разжались, но кончиками пальцев он все еще удерживал шар.

– Не дайте ему разбиться здесь! – крикнул Коршун.

Бойцы растерянно смотрели на Коршуна. Им не хватило силы духа забрать из рук Синклера зерно Стазиса. У одного из них автомат ходил ходуном. Другой просто глупо улыбался. Коршун чертыхнулся и бросился к ним, сшибив пустой стул.

– Олухи, мать вашу, – сказал он.

Коршун вырвал у согнутого Синклера зерно. Другой рукой он коротко двинул его в диафрагму. Синклер задохнулся и упал на пол.

После Коршун порылся в его мешке, достал оттуда кусок конопляной дерюги и плотно замотал шар в него.

– Вы все видели сами, князь, – сказал Коршун. – Ваш гость попытался разбить здесь зерно Стазиса. В зале вашего Малого совета! Какие еще доказательства вам нужны?

«Я кретин, – подумал Синклер. – Я совершаю ошибку за ошибкой. Нельзя было показывать им зерно. Если Коршун так хорошо подготовил подлог, он и к другим неприятностям должен быть готов. Коршун любит продумывать комбинации досконально». Синклер лежал на полу, а очнувшиеся бойцы слегка колотили его прикладами.

«Да прекратите уже, козлы», – подумал Синклер.

– Я не хотел бить, – прохрипел он. – Я хотел показать.

– Замолчи. Я вижу, как ты отвечаешь на гостеприимство, – сказал князь.

Он приподнялся на стуле, и его глаза недобро засверкали.

– Я был не прав, – медленно сказал князь. – Не прав, когда позволил тебе войти. Нельзя заносить эту дрянь в черту города. Сначала то, что сказал Коршун, показалось мне ерундой. Я подумать не мог, что ты способен на предательство. Но мы давно не виделись, а люди имеют склонность меняться. Дружба – понятие условное. Я не могу игнорировать сигналы от человека, которому доверяю свою безопасность и безопасность своего клана.

– Коршун обманывает тебя, – сказал Синклер.

Коршун усмехнулся и закатил глаза.

Синклер попытался привстать, получил еще один удар прикладом, охнул и упал на одно колено. Бойцы были смущены недавним конфузом с зерном и старались хотя бы так отработать эту промашку.

– Прекратите его бить. Лучше свяжите ему руки, – сказал князь. – Синклер, почему ты не попробовал моих яблок?

– Что? – спросил Синклер. – Каких еще яблок?

– Антоновки.

– Не понимаю.

– Я говорю, ты ничего не ел. Ни яблок, ни канапе, – грустно сказал князь. – Есть такой древний обычай. Гость, вкусивший хлеб-соль под крышей хозяина, становится повязан специально обученной магией. Он не может причинить хозяину вреда. А хозяин не может напасть на гостя или сделать ему какое-то другое западло. На этом строилась вся наша цивилизация. Но ты же любишь всякое старье? Видимо, древние обычаи ценишь тоже? Потому и не ел ничего? Чтобы не связать себе руки?

– Это какой-то бред, – сказал Синклер.

– Наша жизнь заполнена бредом. Огромный бредовый пирог, со слоями чуши и абсурдной начинкой. С одной стороны он пригорел, а с другой – сырой. Рано или поздно любой отравится этим сраным пирогом. Но мне нравится его вкус. Я еще не устал его есть. Бросьте его в тюрьму.

Синклер попытался вырваться из рук бойцов, но получил очередной удар, теперь по голове. На этот раз его ударил Коршун – рукояткой своего «стечкина». Экономным профессиональным приемом, по автоматизму которого легко догадаться, что глава службы княжеской безопасности пользуется им нередко.

В голове у Синклера зашумело, но он все еще держался. Коршун удивленно покачал головой и выдернул из-за пояса у одного из бойцов тазер.

– Вот это тебе точно не понравится, – улыбнулся он.

«Почему я всегда делаю все не так», – успел подумать Синклер, получил заряд и потерял сознание.

8

Синклер

В беспамятстве Синклеру снились дурные сны. Он стонал, вырывался и пытался убежать от того, кто улыбался. Что-то билось у него над головой, что-то темное преследовало его. Когда во сне Синклер смотрел на свои руки, они были покрыты темной кровью. Кровь дымилась. Синклер стряхивал ее, счищал, вытирал об одежду. Кровь оставалась на руках. Вдалеке он видел небольшую светлую деревню. В окнах домов уютно горел свет. Он знал, что деревне грозит опасность. Улыбчивый преследователь шептал ему это в спину. Синклер бежал в сторону деревни. Час, два, три. Деревня оставалась ярким светлым пятном на горизонте. Она не приближалась. В какой-то момент горизонт потемнел, и над уютной деревней забились вспышки темного огня. Только после этого деревня позволила приблизиться к себе, но было уже поздно.

Синклер знал, что живых не осталось.

Или остались?

– Жрать хочешь? – спросил неуверенный голос.

Синклер со стоном открыл глаза. Голова болела. Он ощупал ее и обнаружил огромную гематому – на том месте, куда его ударил рукояткой Коршун. Все тело болело после побоев. Но хуже всего было ощущение электрического тока от удара тазером. Оно отзывалось в теле фантомной болью. Синклера подергивало. При каждом подергивании внутри что-то панически выло. Он погасил страх усилием воли. В голове звенело и гудело, словно его засунули в колокол.

«Тишины хочу, тишины. Нервы, что ли, обожжены? Тишины хочу. Тишины», – напел он про себя.

– Жрать, говорю, хочешь? – повторил голос.

– Хочу. Дай, пожалуйста, – ответил Синклер.

Он сел на пол и понял, что находится в небольшой комнате. В углу стояло ведро. В другом углу валялся слежавшийся матрас. В камере не было света, он пробивался только сквозь дверную решетку. Пахло дерьмом и многолетней пылью. Условия не княжеские, но лучше так, чем в зиндане.

Голос принадлежал скучающему часовому. Часовой с любопытством и страхом таращил глаза из-за дверной решетки. Остроглазый кудрявый парень с тонкой шеей и большим кадыком. Такой тощий, что его самого хотелось накормить.

– Только не дергайся, мужик, – предупредил тощий парень. – Вокруг тебя бетона толщиной метра в полтора, а то и два. А эту дверь тараном не выбьешь. Так что не вздумай. Я имею право тебя пострелять в любой момент, и мне ничего не будет. Виталий Александрович лично сказал. Потому что ты опасный.

– Да, я опасный, – согласился Синклер.

«В основном опасный для себя самого», – подумал он.

– А вы как люди едите? Или каких-нибудь пауков там, крыс? У нас тут есть пауки, много, – сказал часовой. – Спать ложишься, смотришь – сверху пидор восьминогий сидит. В толкан идешь – на ободке сидит, пырит. Арсенал открываешь – и там говнюк какой-то со жвалами. Но капитан запрещает их трогать. Говорит, деньги приносят.

Подозрительность в его голосе причудливо смешивалась с восхищением пленником.

– Кто – мы? – спросил Синклер.

– Ну, вы. Куклы, – пояснил часовой. – Ты же тот самый упырь, который хотел, чтобы нас Распутники завоевали. Пришел из Москвы, расстрелял пост, потом напал на князя, что-то украл еще, сортир поджег.

Последнее обвинение окончательно доконало Синклера.

– Какой сортир? – измученно спросил он.

– Офицерский, – сказал часовой. – Или это не ты поджег?

– Не я.

– А чего он тогда сгорел?

– Поджег кто-то, – сказал Синклер.

– Ну ладно, ладно, – сказал часовой.

По скептичному тону Синклер понял, что часовой ему не верит. Боец замолчал и принялся нежно гладить цевье автомата. Наверное, бойцу казалось, что так он выглядит грозно.

– Правда, не жег, – сказал Синклер.

– Да мне наплевать, – сказал часовой. – Все равно нам туда ходить нельзя. А вот Распутников я не одобряю. У меня брат воевал Распутников, а они его убили. Тебя, дядя, казнят скоро, наверное. Вы когда умираете, вы куда попадаете? В ад? А тушка как, просто гниет или распадается в пыль? Типа темная энергия? Или как?

– Я не эмиссар. Я человек, – сказал Синклер. – Я умру. Как обычный человек.

– Вот и посмотрим, – примирительно сказал часовой. – Народу много придет! Говорят, полгорода. Всем интересно.

– Раньше я посмотрю. Как ваш город. Разрушат эмиссары, – сказал Синклер. – Несчастные идиоты.

«Вообще-то надо отсюда валить. Расклады в любом случае нехорошие. Или казнят, или оставят здесь, в клетке. И тогда уж лучше казнь», – подумал он.

– Ты мне, дядя, по ушам-то не езди, слыхали, знаем, – засмеялся часовой. – И эмиссары придут, и хреномиссары, и черт лысый с жабой на закорках, и хрен горбатый с горы проклятой.

На этом часовой решил завершить общение. Он прогремел заслонкой и ушел от двери. Стук тяжелых сапог о бетон затих. Синклер остался в темноте.

«Звук запаздывает за светом. Слишком часто мы рты разеваем. Настоящее – неназываемо. Надо жить ощущением, цветом», – подумал он.

Если ты попал в тюрьму, то в первую очередь надо прикинуть, сколько есть времени. Синклер несколько раз попадал в тюрьму. Но не в городе, куда со дня на день придут тьмы эмиссаров. И не по обвинению в провокации, за которым следует скорая казнь. Стало быть, со временем выходило плохо. Очень плохо выходило со временем.

Часовой предупредил про метры бетона и про толстую дверь. Но Синклер все равно обшарил всю камеру. Он искал медленно и вдумчиво, прощупал буквально каждый квадратный сантиметр. В одном месте бетон раскрошился. Кажется, туда был вбит колышек или пробка. В темноте не было видно. Синклер воспрял духом.

Из одежды на нем оставили только майку, свитер грубой вязки и брюки с многочисленными карманами, где Синклер любил прятать полезные вещи. Разумеется, карманы были пусты. Однако приставы князя забыли снять кольцо. При определенном усилии это кольцо разворачивалось в полоску крепкого металла с заостренными краями. Среднестатистический человек кольцо бы не разогнул. Синклер же справился с ним за тридцать секунд.

Получив скрепку, он стал ковырять бетон вокруг колышка или пробки, черт знает. Подцепить удалось на удивление быстро. Но тут Синклера ждало разочарование.

Колышек или пробка оказался деревянной затычкой внутри водопроводной трубы. Когда Синклер вытащил ее, в лицо ударила струя ржавой воды с мощным запахом гнили и быстро иссякла. Значит, это не трещина, которую пытался расширить неизвестный Синклеру предыдущий пленник. Это банальный водопровод. На всякий случай Синклер подолбил бетон в районе трубы, но ничего не изменилось

Ради очистки совести он поскреб дверь, попробовал скрепкой подцепить заслонку, поковырял петли. Нет, конечно, если бы у Синклера был нормальный инструмент и несколько дней времени, он бы справился с дверью. Рано или поздно.

Но нет ни того ни другого. Синклер уселся в центре камеры и закрыл глаза.

– Тишины хочу, тишины, – сказал Синклер. – Нервы, что ли. Обожжены. Тишины. Чтобы тень. От сосны. Щекоча нас. Перемещалась. Холодящая. Словно шалость. Вдоль спины. До мизинца ступни. Тишины.

Вода тонкой струйкой вытекала из трубы, и камера заполнялась совсем уж отвратительным запахом. Тем не менее Синклеру все равно хотелось есть.

«Пацан же хотел дать мне какой-то еды. Куда он свинтил? Не клан, а черт знает что такое. Как же все это достало», – подумал он.

Синклер подошел к двери и застучал в нее кулаком. Потом начал колотить одновременно ногой и вторым кулаком. Через минуту раздалось торопливое шарканье. Заслонка с лязгом откинулась. За решеткой появилось лицо часового с круглыми глазами.

– Ты чего? – испуганно спросил часовой.

– Есть хочу, – сказал Синклер. – Ты забыл еду.

– Тьфу ты, пропасть, – сказал часовой. – Я испугался, случилось что.

– Волнуешься? Коршун же разрешил. Пострелять, – сказал Синклер. – Если что. Так сразу.

– Это да. Это конечно, – ответил часовой и опустил глаза. – Сказал, чуть дернется, голову ему снеси, и дело с концом.

«Ошарашить хотел своей властью боец, – подумал Синклер. – Ясно, что Коршун ему меня велел беречь. Наверняка у него свои планы на эту казнь. В конце концов, вешать мертвого человека не так круто, как живого».

– Еда, – напомнил Синклер.

– А как я тебе ее передам? – глупо спросил парнишка.

– Как ее дают. Заключенным? Через заслонку, – сказал Синклер.

Часовой помолчал. Его лицо слегка покраснело.

– Я боюсь нижнюю заслонку открывать, – честно сказал он. – Я вообще второй день служу. Ты точно ничего мне не сделаешь плохого?

– Господи боже, – сказал Синклер. – Детский сад.

– Виталий Александрович не меня на самом деле послал, а Броникова, тот матерый, сержант, – сказал часовой. – Я за две пайки уговорил его поменяться. Говорю, дверь толстая, ничего страшного, никто не узнает. Хотел скрытого эмиссара поглядеть. Давно мечтал вообще. Интересно же. А ты вроде мужик как мужик. Только бледный и говоришь, как будто запыхался. Но все равно страшно, когда на тебя смотришь. Я подвоха жду. Лучше бы не менялся вовсе.

– Просто дай еды, – ответил Синклер, подумав.

– А ты мне ничего не сделаешь, когда я заслонку открою? – спросил часовой грустно. – Обещаешь?

– Если я совру. Как ты узнаешь? – ответил Синклер.

«Я еще не придумал никакого плана», – подумал он.

– Ты все равно пообещай, – попросил часовой.

– Тебе что. Девять лет? – спросил Синклер. – Я что. Твой папка. Который обещает. Сводить тебя. На клановый турнир. Мать твою.

– Мне восемнадцать, – обиженно сказал часовой.

– Пока я отсутствовал. Весь ваш клан. Колпаком поехал? – спросил Синклер.

Он замерз и был разозлен. Есть хотелось дико. Пахло в камере отвратно. Все пошло через задницу. Завтра он, возможно, будет мертв. А этот кадыкастый щенок пытается заставить страшного эмиссара пообещать его не тронуть. Мир сошел с ума.

– Хорошо, обещаю. Ради бога. Дай поесть. И еще. Принеси любую тряпку. Тут сантехническая. Катастрофа. Пахнет очень плохо

– Я сейчас принесу, – сказал часовой.

Когда он ушел, Синклер почувствовал внезапное успокоение. Это успокоение не на шутку его испугало.

«Что-то происходит. Со мной что-то происходит».

Синклер нервно заходил по камере. Он попытался петь, но на ум не шло ни одной строчки. Вода противно хлюпала под ногами.

Часовой пришел обратно. Прерывисто вздохнув, он приоткрыл заслонку и бросил Синклеру тряпку. Потом аккуратно протянул помятый и выскобленный алюминиевый лоток, в котором лежало несколько холодных картофелин и полоски вяленого мяса. Подумав, он достал из кармана жилета огурец и добавил его в лоток.

– Ты берешь, нет? – спросил он.

– Беру, – ответил Синклер.

Сквозь решетку он поймал настороженный взгляд часового и широко улыбнулся. Глаза остались неподвижными. Боец нахмурился и потянул лоток назад, но Синклер молниеносным движением ввинтил ладонь в прорезь и перехватил часового за кисть. Он продолжал улыбаться.

Он смотрел в глаза.

Лоток выпал из руки часового и весело загремел по бетону.

– Ты же обещал, – сказал боец севшим голосом.

– Да, – улыбнулся Синклер. – Смотри на меня. Верь мне. Ты устал. Ты должен отдохнуть.

Часовой обмяк, словно из него вытащили хребет. Круглые от испуга глаза сузились, будто он устал и собрался вздремнуть. Свободной рукой часовой оперся о стенку. Другую руку мягко, но крепко держал Синклер.

Сам Синклер смотрел на это действо словно со стороны. Он видел, как высокий, почти незнакомый ему человек глядит сквозь решетку в глаза зачарованного тощего парня в жилете, говорит кошачьим голосом успокаивающие слова и ровно улыбается одними губами. Синклер понимал, что здесь происходит нечто неправильное. Он хотел одернуть человека, крикнуть часовому, чтобы тот бежал, но он боялся. Боялся, что человек повернется к нему и посмотрит ему в глаза своими глубокими темными глазами без белков. Синклер разрывался между двумя желаниями – ударить мужчину по голове и свернуться клубочком в углу камеры.

– Я отдохну. Спасибо, – заулыбался часовой. – Спасибо. Расскажи мне как. Отдохнуть.

– Здесь уютно, – ответил Синклер. – Достань ключи. Открой дверь. Заходи сюда. Здесь отдохнешь.

«Он опять пришел», – подумал Синклер. Он почти видел, как от незнакомого человека – Другого, его вечного противника, разбегаются клубы темного тумана. Он знал, что их никто не сможет заметить, кроме него.

– Достань ключи, – сказал Синклер. – Где они?

Туман заполнял камеру. Но хуже всего, что он заполнял голову Синклера. Усилием воли он попытался изгнать этот туман. Синклер напрягся и постарался передать человеку свой сигнал.

«Пошел прочь. Пошел прочь, мразь. Уходи отсюда».

«Ты сам меня впустил».

«Я не хочу тебя видеть. Убирайся в свой ад, тварь».

«Я просто хочу помочь. Ведь ты звал на помощь».

«Я не просил помощи у тебя».

«Просил».

«Нет».

«Мне всегда так печально, когда ты врешь себе».

«Свали. На хер. Отсюда».

– В кармане ношу, – улыбнулся часовой. – По протоколу. Надо в сейфе. А я в кармане. Достать, да?

– Достань, пожалуйста, – мягко попросил Синклер.

Часовой сунул руку под жилет, пошарил там и достал большую связку ключей на ржавом кольце. Не отрывая взгляда, он стал перебирать их пальцами одной руки в поисках нужного. Наконец нашел ключ и с лязгом вставил его в замок.

«Как же ты меня достал. Как ты меня достал. Просто уходи».

«Ты такой дурак, Синклер. Я же не могу никуда уйти».

«Я тебя ненавижу».

«Мне это нравится».

«Уходи. Уходи».

Язычок замка вскользнул из паза дверной коробки с противным скрежетом. Мужчина отпустил руку часового и аккуратно приоткрыл дверь. Он все еще мягко улыбался и все еще смотрел часовому в глаза. Тот отвечал на это глупой улыбкой.

– Молодец. Заходи. Тут отдохнешь, – сказал Синклер.

– Спасибо. Я так устал. Так хочу отдохнуть, – сказал боец.

«Просто уйди, тварь, уйди на хрен».

«Довольно грубо. Ты же понимаешь, что я бы не пришел, не позови ты меня?»

«Это неправда».

«Хорошо. Ушел».

Синклер обнаружил себя стоящим в распахнутой двери камеры. Часовой уже находился в ее центре. Он продолжал смотреть на Синклера зачарованно – пришлось отвести взгляд. Часовой медленно моргнул и огляделся. В его скованные дремотой глаза медленно возвращался ужас.

«Чтоб ты провалился», – подумал Синклер о Другом.

– Постой, – осипшим голосом сказал часовой. – Я буду стрелять.

Он медленно обшарил плечо и не нашел там ремня автомата. Синклер повторил его жест и понял, что Другой ухитрился разоружить бойца. Вот откуда на плече эта приятная тяжесть. Синклер провел рукой по поясу и понял, что пистолет он отобрал у часового тоже.

– Да как так, ты же обещал, – сказал боец обиженно.

Синклер ждал, что часовой бросится на него, попытается свалить с ног или отобрать оружие. Тогда бы у него не осталось выбора. Но боец уныло стоял в центре камеры и смотрел на Синклера так, словно тот отказался завести дома щенка, хотя обещал.

– Извини, – сказал Синклер вымученно.

Он ждал.

– Ты хотя бы. Кричать будешь? – спросил Синклер. – На помощь звать?

– Я не могу, я охрип, – сказал боец.

Голос у него действительно был сиплым и еле слышным.

– Твою мать, – сказал Синклер. – Штаны сухие?

– Сухие, – просипел боец.

Синклер поднял с пола тряпку, которую часовой принес ему для наведения тюремного уюта. Оторвал несколько длинных лоскутов. Из одного сделал кляп и заткнул часовому рот, другим плотно замотал. Еще двумя связал руки и ноги. Ткань крепкая на разрыв, а боец далеко не богатырь. Долго рвать будет.

– Не туго? – спросил Синклер.

Часовой плакал и протестующе мычал.

– Тебе не нравится. Тряпка грязная. Во рту? – спросил Синклер.

Часовой заугукал сквозь кляп. Он лежал связанным на мокром полу и извивался, как большая несчастная рыба, выброшенная на берег.

– Понимаю. Сам такую принес, – сказал Синклер. – Не хнычь.

«Аплодирую твоему цинизму».

«Заткнись».

«И лицемерию».

Синклер запер дверь камеры, оставив часового в темноте. Он не забыл забрать картофелину из выпавшего лотка, обтер ее рукавом свитера и тихонько сжевал.

Синклер аккуратно двинулся вдоль коридора. Со стены подсвечивали редкие масляные факелы. Он каждую секунду ждал, что его накроют другие тюремные бойцы. Они могли услышать лязг двери. Синклер аккуратно шел по стенке, ориентируясь по запаху свежего воздуха, и прошел три коридора. За углом он увидел другого часового. Парень сидел за столом и увлеченно разгадывал какой-то древний сканворд с желтыми, рассыпающимися страницами.

«Грамотей. Мне разобраться?»

«Какого дьявола ты вообще проснулся?»

«Ты позвал меня».

«Я не звал».

«Это ты так думаешь. Ты проявил малодушие».

«Уходи».

«Отец рядом, Синклер. И я никуда не уйду. Тебе больше нечем меня прогнать».

– Борян, ты? – крикнул сканвордист. – Чо, накормил этого упыря? Он съел? Ты зазырил, как он ел?

Синклер вышел из-за угла с автоматом наперевес. Парень уже открыл рот для визга, но Синклер мощным прыжком преодолел разделяющее их пространство и на излете выбросил руку с автоматом. Крепко ухваченный за цевье автомат со свистом описал полукруг и врезался бойцу прикладом в челюсть.

Вторым прыжком Синклер приблизился вплотную к часовому и крепко схватил его за горло, не давая кричать. Боец сипел, беспомощно пытаясь отодрать его руку.

«Убей его».

«Нет».

«Он закричит, и сюда все сбегутся».

Синклер слегка ослабил хватку, дав бойцу немного продышаться.

– Ты будешь кричать? – спросил Синклер.

– Тебя завалят, мудила, – прохрипел боец. – Скотина сраная. Дохлое чмо. Отпусти меня, тебя завалят.

Вдруг Синклер почувствовал, как по всему телу разливается умиротворение.

«Черт, почему так рано?»

«Я же говорил, что Отец рядом».

Сразу за покоем Синклер почувствовал пульсирующую злобу. И снова покой. И злобу. Синклер поддался этому рваному ритму, слыша, как внутри него что-то кричит. Не в силах сопротивляться, он двумя большими пальцами вдавил кадык в горло хрипящему бойцу.

– Нет, – сказал Синклер.

«Еще как да».

«Убирайся».

«Это ты убирайся».

Синклер обессиленно наблюдал, как тот, Другой, деловито обыскал труп часового. После этого Другой подошел к стоящему в углу комнаты дряхлому шкафу и нашел там свой плащ с капюшоном, обшитым брезентом. В шкафу валялось много вещей, принадлежавших заключенным. Другой отыскал в нем свой вещмешок и свое привычное оружие.

В этом месте он слегка расслабился, и Синклер вырвал контроль. Уверенным жестом он распахнул боковой карман вещмешка и достал оттуда фотокарточку. Она была запаяна полиэтиленом для лучшей сохранности. На фотокарточке запечатлено нечто из прошлой жизни. Нечто настолько важное, что об этом нельзя всуе.

Синклер почувствовал, как внутри головы слегка рассосался темный туман.

«Съел, мразь?»

Другой молчал.

Синклер собрал экипировку. Перед тем как выйти, он внимательно посмотрел на мертвого часового с изумленным лицом. Он смотрел в это лицо, стараясь запомнить каждую черту, каждую прилипшую ко лбу прядь, каждую ресницу. Синклер застегнул ему жилет до самого горла, пригладил растрепанную прическу, прикрыл веки ладонью и ушел.

Улица встретила прохладой. Чтобы не нарваться на пост, Синклер выбрался через заднее окно. Кажется, тюрьма была переделана из старой школы. А заключенных держали в подвале с толстыми стенами, в переоборудованном школьном тире. Возможно, у парадного еще есть люди. Синклеру больше встречаться с бойцами клана не хотелось.

Он мягко спрыгнул на землю и перекатился, стараясь не греметь оружием.

И тут же услышал, как вдалеке трещат трещотки. Раздались чьи-то вопли, короткие автоматные очереди.

Стазис пошел в атаку.

«Даже раньше, чем я ждал», – подумал он.

Синклера замутило. Он еще раз внимательно рассмотрел фотокарточку и аккуратно спрятал ее – на этот раз не в мешок, а под свитер, продел под специально приделанный тугой хлястик.

Он сориентировался по походному компасу. Надо было двигаться к восточным воротам. Повезло, что школа от них не так далеко. Здесь уже ничем не поможешь. С запада донесся запах гари, и вскоре над домами полыхало зарево. «Огонь вас уже не спасет», – подумал Синклер.

Повсюду суетились люди. Матери подхватывали детей и узлы. Гарь и дым постепенно заволакивали Красноармейск. По улицам двигались вооруженные бойцы клана. По их лицам было видно, что они еще не вполне осознали серьезность ситуации.

Синклер шел аккуратно, опасаясь патрулей. Хотя паника пошла такая, что на него уже никто не обращал внимания.

Стазис прорвал периметр очень быстро. Синклер уже видел одиночных эмиссаров, которые просочились в город в обход поднятых в ружье клановых рот.

Мимо пролетали дома, торговые ряды, мелкие цеха. Площадь клана, где до сих пор качались безразличные ко всему висельники. Синклер шел быстрым и размашистым шагом бродяги. Таким, которым можно вышагать много километров, не сбив дыхания. Иногда его мутило, и тогда он доставал фотокарточку. Рассматривал ее, не прерывая хода – в одной руке автомат на изготовку, в другой – фотография.

Атака шла всего полчаса, но город было уже не спасти. На свет выползли мародеры. Синклер увидел, как толстый мужик со здоровым самодельным мясницким тесаком прижал в переулке девушку. Он угрожал, требуя отдать мешок, который девушка крепко прижимала к себе. Синклер прострелил ему лодыжку и пошел дальше тем же размеренным шагом.

Через пару минут он подумал, что девушка сама могла быть воровкой, а толстяк просто требовал свое добро обратно. Немного расстроился даже. Импульсивность характера была одной из вещей, которые Стазис пощадил в нем.

По дороге Синклер застрелил еще двух шустрых эмиссаров и дважды прятался по замусоренным переулкам, когда рядом шли обозы под клановым конвоем. Ни к чему с ними встречаться.

Когда сзади затарахтели мотоциклы, он привычно свернул в один из переулков за бывшим продуктовым магазином. В ожидании он рассматривал фотокарточку. После событий в школе-тюрьме ему стоило оклематься, но ситуация явно не располагала.

Мотоциклетный треск не отдалялся. Напротив, приближался. Из-за угла магазина бодро выкатился мотоцикл, укрепленный шипастой броней и снабженный коляской. Его вел высокий молодой парень в стегаче и ржавой кайзеровской каске. В коляске сидел толстяк с мясницким ножом. Он увидел Синклера и просиял.

– Митя, вот он! Вот он, сука! – радостно сказал толстяк.

– Братки, сюда! – крикнул Митя.

Показался второй мотоцикл. Он шумно притормозил перед Синклером боком. Взметнулась волна грязи и мелких камешков. Двое молодых парней в стегачах и с битами оценивающе рассматривали Синклера. Богатая семья, целых два мотоцикла в хозяйстве. А все туда же, в мародеры. Или толстяк был в своем праве? Синклер задумался.

– Ты, друг, нашего отца обидел, – сказал парень в каске. – Стоял себе человек, никого не трогал, собирался культурно. Беда большая случилась, ужас ужасный. Происходит черт знает что. Все собираются, бегут. А ты ему раз, и ногу прострелил. А мужчина он уже немолодой, ему не очень интересно на дырявых ногах бегать. Что молчишь, друг? Нечего сказать?

– Кто была. Та девушка? – спросил Синклер.

– Какая девушка? Ты слабоумный, что ли? Что смотришь на меня, как дурак, хрен горбатый? Тебе кто вообще автомат дал, Чарли Гордон?

– Начитанный. В библиотеке работаешь, – сказал Синклер.

– Знаешь меня, значит, – сказал парень в каске.

– Впервые вижу, – сказал Синклер.

– Зубы не заговаривай мне, – сказал парень.

Мясник одной рукой баюкал раненую лодыжку, а другой навязчиво демонстрировал свой тесак. Смотрел он высокомерно. Судя по тому, как моментально оклемался от ранения и как быстро снарядил погоню, рана не очень серьезная. Скорее всего, глубокая царапина.

Двое других сыновей мясника не глушили движок. Время от времени они описывали короткий полукруг вокруг Синклера, стараясь зацепить того волной дерьма из-под колес.

– Прекратите, – сказал парень в каске. – Задолбали. Не видите, я с человеком разговариваю?

– Твой отец. Грабил девушку. Кто она? – спросил Синклер.

– Никого мой отец не грабил. Он на такое не способен, – сказал парень в каске.

Мясник в коляске заерзал.

– Спроси у него, – предложил Синклер.

– Пап, это же чушь, да? – спросил парень. – Придурок пытался на тебя напасть, но промахнулся, ранил только в ногу и убежал?

– Да. Выдумал бабу какую-то, – сказал мясник. – Отмазаться хочет.

– Город лжецов, – сказал Синклер. – И клан лжецов.

– Ты бы молчал лучше, друг, – сказал парень. – Значит, решаем так. Некогда с тобой тут разводить демагогию. Оружие нам отдаешь, еду отдаешь, все отдаешь. Потом отец легонько тебе по ноге тесачком дает. Так, чтобы похромал. Лекс талионис, да? И разбегаемся. Быстро, эффективно, все по справедливости, каждому по потребности.

– А если нет? – спросил Синклер.

– Тупица, – сказал один из братьев.

– Мы тебя стреляем, забираем все и уезжаем отсюда быстро-быстро, – пояснил парень.

– А как же. Справедливый суд. Княжеское правосудие? – спросил Синклер.

Если они и заметили иронию, то все равно не поняли, к чему она.

– Я считаю, все справедливо. А князю сейчас, поди, не до нас. Сам видишь, ситуация не вполне штатная. Происходит какое-то елдейшество, простите за крепкое словцо.

– Согласен, – сказал Синклер. – Черт с вами. Договорились. Пистолет оставьте.

– Ты мне давно ствол обещал, Лех, – сказал младший из братьев.

– Хероствол. Маленький еще, понял? – ответил парень. – Оставлю тебе пистолет, бродяга. Остальное давай сюда.

За последние несколько дней Синклер даже успел привыкнуть, что все идет через задницу. Поэтому очередной удар судьбы он перенес стоически. Даже не матерился про себя.

Он начал разоблачаться. Парень взял у него из руки автомат. Мясник к тому времени неторопливо выбрался из коляски и вырвал фотокарточку, которую Синклер все еще держал в руках. Синклер отчаянно дернулся за ней, но мясник аккуратно рубанул его по голени своим огромным тесаком, и Синклер упал на одно колено.

– Фотографию. Отдайте. Зачем вам, – попросил он.

Штанина повисла. Ткань начала пропитываться кровью, но Синклер не обращал внимания на боль.

– Большая, плотная, пластиком залитая, пригодится угли раздувать или еще для чего, – объяснил мясник и спрятал карточку.

– Бродяга, договорились же. Забираем все, что хотим, ствол оставляем, – сказал парень.

– Она мне нужна, – сказал Синклер.

Если бы он догадался, что они попробуют забрать карточку, он бы всех перестрелял еще на подходе. Но автомат уже был у старшего сына, а фотография исчезла в необъятном рюкзаке мясника. Надо сделать вид, что все в порядке. У него останется пистолет. Когда они уедут, их можно будет просто расстрелять в спину.

«Надо было сделать это сразу».

«Уйди».

– Она мне нужна, – уныло повторил он. – Очень.

– Не шурши, не зли меня, – сказал парень. – Скажи спасибо, что тряпье твое тебе оставили. Шваль поганая. Видишь, отцу понравилась? А ты его обидел.

– Без нее погибну, – сказал Синклер.

– Отбиваться от кукол будешь фоткой? – спросил парень. – Все, не нуди. Надо же тебя наказать. Пистолет оставили, радуйся.

Синклер не радовался. Синклер ждал, пока семейство Хлеборобов разберет его имущество и распихает их по карманам, сумкам и рюкзакам. В мыслях он уже чувствовал в руке приятную тяжесть пистолета и не менее приятную отдачу. Быстрее давайте, вашу мать, торопил их он про себя.

– Консервы одобряю, – сказал парень, глядя, как братья потрошат вещмешок.

«Как будет удобнее? Прицельно в затылки или сперва прострелить один бензобак? Пожалуй, сначала бензобак», – подумал Синклер.

– Пистолет сюда давай, – сказал парень.

– Ты же обещал, – сказал Синклер. – Лучше сразу убей.

– Что обещал – помню. В моем роду к обещаниям относятся серьезно, бродяга, понял меня? Не делай мне за тебя стыдно, давай сюда пистолет, говорю. Отдам.

Парень забрал протянутое Синклером оружие, задумчиво выщелкнул обойму и высыпал патроны на ладонь. Обойму отбросил за кусты, а патроны рассыпал вокруг, как конфетти. Пистолет кинул в другую сторону. Подумав, он достал из скарба еще одну коробочку с патронами. В это время его братья побросали на землю другие вещи Синклера, которые не показались им интересными.

– Поживешь подольше – увидишь побольше. Не за что, дарю, – сказал он.

Он разорвал коробочку и рассыпал патроны вокруг.

План атаки в спину сорвался.

– Зачем? – спросил Синклер. – Какая-то глупость.

– Кому глупость, а кому еще пожить хочется, – сказал парень. – Пока ты это все будешь собирать, мы уже свалим. Понимаешь, о чем я?

– Нет, – соврал Синклер.

Где-то вдалеке раздалось заунывное пение. Парень вздрогнул и запрыгнул на мотоцикл. Остальные последовали его примеру. Толстый мясник с удивительной для его комплекции прыткостью ввинтился в узкую коляску, придерживая перед собой мешок с добром.

– Ну, бывай, бродяга, теперь в расчете, – сказал парень и завел мотор.

Мотоциклы взревели и скрылись, оставив после себя клубы пыли.

Синклер ползал, кашляя от пыли, и собирал патроны. Только теперь он почувствовал, как саднит порезанная нога. Он двигался быстро, но, конечно, к тому времени, как собрал из запчастей боеспособное оружие, мотоциклы уже скрылись из виду.

– Как утомил. Этот сволочизм, – сказал Синклер пистолету.

Пение вдалеке становилось громче, к нему добавились другие заунывные голоса. Полыхающий город бросал яркие блики в темное небо. В другой ситуации Синклеру бы даже понравился этот пейзаж.

Его снова замутило. Он попытался воскресить в памяти изображение с фотографии. Это помогло, но он знал, что без артефакта сейчас долго не протянет. Синклер захромал в сторону восточных ворот. Компас отобрали, но направление он помнил хорошо.

Эвакуирующиеся покидали зону бедствия на удивление быстро. Можно было даже похвалить организацию. Мешало только понимание того, что организацией занимались те же люди, что обрекли город на смерть.

По дороге Синклер застрелил еще одного эмиссара, который деловито ковылял в ту же сторону, что и он. У эмиссара была обгоревшая голова. Видимо, жизнь потрепала.

До ворот оставалось всего ничего. Но тут горловое пение раздалось сразу с нескольких концов. Оно было тихое, едва различимое. Обычный человек на таком расстоянии его бы даже не расслышал. Но Синклер слышал так четко, словно хор окружил его.

Его снова замутило. Он судорожно вспоминал фотографию, убитого часового и другого часового, который остался в камере.

«Черт, надеюсь, его успели достать, не такие же они олухи», – подумал Синклер.

Воспоминания не помогали. Синклер боролся, но на лицо лезла дурацкая улыбка, в глазах темнело. Что-то уговаривало его отдохнуть. Очень хотелось поддаться и больше не знать никаких забот. Ему показалось, что он услышал смешок, хотя смеяться было некому.

Он вышел на улицу, упирающуюся в восточные ворота. Сами ворота уже щерились вдалеке выломанными секциями. Над вышкой рядом с воротами били вспышки коротких автоматных залпов. Синклер должен был слышать звуки выстрелов, но в ушах только звенело и пело, и это было невыносимо. Вдалеке перед ним по дороге шагало две фигуры – невысокий пошатывающийся человек в клановом жилете и другая фигурка, поменьше. Маленькая фигурка трогательно поддерживала большую.

«Вы, двое. Пожалуйста, подождите меня. Подождите немного, пожалуйста», – подумал он.

Синклер ускорил шаг.

«Хоть бы они меня дождались», – подумал он.

Четыре. Дихотомия кролика и колокола

Я расскажу тебе сказку о принцессе. Лучше принцессы не было никого на свете.

Принцесса родилась в годину горя, когда рушился мир, когда роза ветров схлопнулась и замкнулась сама на себя. Принцесса родилась, когда страна перестала узнавать себя в зеркало.

Принцесса родилась и сама стала этой страной. Принцесса была целиком про любовь и прощение. Но и у нее были свои скелетики в шкафчике. Она была оком урагана.

На самом деле король и королева ее никогда не любили. Ее брат, принц-защитник, сильно любил, но ничего не умел сделать, чтобы это показать. Ее брата король и королева хотели. А принцесса родилась, когда они едва не развелись. Это был тяжелый год для королевства.

У принцессы был кот и друг из соседнего королевства. Их даже звали одинаково. Я не буду говорить, как именно. Важно, что кот сделал очень многое, чтобы исправить чужие ошибки.

Принцессе запрещали держать кота. И она решила спрятать его рядом со двором бойцовых собак. Ну, чего вы хотите? Она была маленькая.

Кот приходил раз в три дня, забирал еду, сколько в пасть поместится, и убегал. Потом приходил снова. Один раз принцесса заметила, что у него есть шрамы. Маленький такой кот, он ворчал и шипел. Принцесса решила, что его обижают собаки.

Она пошла посмотреть на двор бойцовых собак ночью. Это было строго запрещено. Туда нельзя было входить не только детям, а вообще никому, кроме членов гильдии бойцовых собак.

Она встала за забором и стала смотреть. В этот момент крупный питбуль перелетел через забор и упал на землю. Он был изранен. Принцесса хотела забрать кота, но тот сам вышел к питбулю и полизал ему нос.

Оказывается, они подружились.

Может, не стали дружить домами и не стали лучшими друзьями. Но кот полизал нос питбулю, и не было в мире ни одного доказательства более сокрушительного.

Я говорил, что король и королева ее не хотели? Я соврал.

Они очень ее хотели.

Просто не знали.

Несчастные больные идиоты.

Прости меня. Пожалуйста, прости меня.

Когда она пришла домой с котом и питбулем, ее жутко заругали.

Ну а как иначе?

Ну скажи мне, как иначе?

Часть II

Разрушенный катехон

9

Дометиан

К вечеру Дометиан вошел в Горно-Алтайск.

Горно-Алтайск управлялся крепким кланом, который называл себя Храбрецами. Руководство клана сидело в Новосибирске и контролировало южные от себя земли вплоть до границы Территории. Название не вполне соответствовало философии клана. Укрытое горами горноалтайское наместничество надежно укрепилось на своей земле и с миром контактировало довольно редко, в войнах почти не участвовало, в Великий Совет кланов посылало всего одного делегата. У него даже была своя политика обращения с национальными меньшинствами – местный наместник новосибирского князя выделил отдельную слободу для трех десятков выживших телеутов и алтайцев. Это место было своеобразной зоной рекреации. Клановые бойцы приезжали сюда в отпуска, если могли себе это позволить. Наместник развивал собирательство, бортничество и мелкое фермерство, благо природа Алтая способствовала, слыл демократом, экспортировал мед и лечебные сборы, вел сдержанную внешнюю политику и строил свое маленькое государство в государстве, хотя мало кто из его людей помнил, что это значило.

Южные территории клана Храбрецов привлекали мигрантов – считалось, что жить здесь сытно и безопасно. Отчасти это было правдой, но в последние два-три года набирали силу сепаратистские субкланы с агрессивной военной риторикой. Горные командиры время от времени устраивали локальные восстания.

Все это Дометиану с использованием брани и красочных эпитетов рассказал веселый постовой. На посту он был один, и ему очень хотелось с кем-нибудь поговорить. А проведший годы в затворе молчаливый скимник оказался благодарным слушателем.

Дометиан заплатил за вход на территории клана вяленой олениной, жестом попрощался с таможенником, так и не проронив ни слова.

– Может, еще чего рассказать, отец? – спросил постовой участливо. – Ты не стесняйся, спрашивай.

«Я и про клан-то у тебя не спрашивал», – подумал Дометиан.

Он ткнул пальцем в щит, переделанный из рекламного билборда. На щите красовался герб Храбрецов – схематично нарисованная пчела с полосатым брюшком и в шлеме. На фоне – перекрещенные меч и колос пшеницы. Ниже шел девиз: «ХРАБРЕЦЫ. ТРУДИСЬ И УМНОЖАЙ».

Но Дометиана интересовала не клановая символика. Он показывал на нижнюю часть щита, где была набросана схематичная карта Горно-Алтайска. Потыкав для наглядности несколько раз, он пальцами изобразил над куколем корону.

– Постричься хочешь, отец? – спросил постовой. – Знаю мужика одного, он как Эдуард-Руки, сука, Ножницы, упоротый всегда. Скажешь, что Николай прислал, он тебе дешево застрижет все.

Дометиан вздохнул.

– А, как ты скажешь, ты же немой, – расстроился постовой. – Ну, ничего, я тебе записку напишу.

Дометиан помотал головой и изобразил новую пантомиму. Сначала показал на себя и опустил ладонь низко. Потом на постового и поднял ладонь чуть повыше прежнего. Потом снова на карту и задрал ладонь совсем высоко. Для убедительности еще раз изобразил корону.

– Где наместник сидит? – спросил постовой.

Дометиан закивал.

– Раньше сидел в курултае, это вроде как наш Кремль, – сказал постовой. – Вон он на карте, смотри. Но недавно в музей переехал. Отмыли там стекла, подчистили все. Музей не меньше курултая, зато красивый. А из курултая сделали большую таверну с ночлежкой и бабами занедорого. Еще там в дартс играют.

Дометиан с благодарностью пожал локоть постовому. Потом снова показал на карту и изобразил, будто пьет из бутылки.

– Поддать где хорошо можно, спрашиваешь? – сказал постовой.

На этот раз он понял сразу.

– Ну так в курултае же и нажраться можно, – сказал постовой. – Вот он на карте, смотри. А разве святые отцы пьют? Я думал, там это самое, молитва, мясо не есть, вот это все. Пост, туда-сюда. Нет?

Дометиан неопределенно пожал плечами.

«Скимники не пьют. Но я больше не скимник. И пить не собираюсь», – подумал он.

– Только садись там в уголок, отец, – сказал постовой с беспокойством. – Я же говорю, в дартс играют. Прилетит дротик в глаз или вообще куда не надо. Был немым, еще и слепым станешь, куда же это годится.

Дометиан еще раз поблагодарил его кивком, забрал транзитный номер и пошел в сторону города.

Город был обнесен ладным деревянным забором. В некоторых местах секции ограждения усилены металлическими листами. Парень с автоматом на привратной вышке спросил транзит и без лишних вопросов пропустил скимника в город – видимо, был впечатлен одеянием и статью.

Горно-Алтайск Дометиану понравился. Правда, раньше он почти не бывал в клановых городах, но люди здесь улыбались, оружия на улицах было куда меньше, чем он ожидал, и базар на центральной площади работал до вечера. Там он сменял часть своих запасов оленины, варенья, сушеных трав и собственноручно выточенных ножей на местные деньги. Они были не напечатаны, а нарисованы на специальной гербовой бумаге, которую выделял кланам Великий Совет, снабжены обязательным гербом клана Храбрецов и личной печаткой князя.

«Я не смогу пойти в Москву без людей. Мне нужны люди. И транспорт. И оружие. Мне нужна дружина», – подумал Дометиан.

Серая коробка здания курултая высилась на небольшом постаменте. Даже издалека было слышно, как шумно в кабаке. Окна приветливо светились. Дометиан проверил оружие – стилеты уютно лежали в рукавах, тяжелые вериги успокаивающе давили на плечи. Огнестрельное оружие Дометиан признавал, но не любил. В любом случае у него не было ничего огнестрельного.

С вывески отодрали все буквы, оставив только «Эл Курултай». На букве К висели чьи-то безразмерные трусы.

Дометиан поморщился и вошел в здание.

Курултай оказался незаурядным заведением. Не унылый бар со вздыхающими бродягами, не чавкающая харчевня. Можно сказать, развлекательный центр с бурной внутренней жизнью.

Перегородки первого этажа были снесены. Остались только колонны. У дальней стены располагалась барная стойка, за которой одновременно работали три парня: разливали брагу по мутным стаканам, выдавали низкие стопки с самогоном и самодельным виски, метали по натертой поверхности стойки тарелки с простыми закусками. На стенах висели медвежьи головы и мишени для дартса, как и предупреждал постовой. Остальное пространство было занято хаотично расставленными столами и скамьями. Между столов бродили девушки в ожидании приглашения. Они подсаживались к пьющим мужчинам и вели милые светские беседы. Потом, по обстоятельствам, либо вставали и прогуливались дальше, либо поднимались на второй этаж, где располагались номера, либо шли отдыхать. Отдыхали девушки справа от барной стойки, где стояли потрепанные гобеленовые диваны. Слева от стойки работали музыканты.

Картину завершал закопченный транспарант с пчелой, колосом и мечом. Вышитый на тряпке девиз клана «Трудись и умножай» в условиях «Эл Курултая» выглядел иронично.

Дометиан полной грудью вдохнул запах кабака. Терпкий мужской пот, сладкие девичьи духи из местных трав, кисловатая брага, дымок, тянущийся с кухни, режущий нос табак. Шум, галдеж, смешки и повизгивания, плохая музыка местного оркестра, гармоничная какофония света, тьмы, запахов и звуков. Здесь пахло жизнью. Дометиан хотел вдохнуть именно такой запах.

Он подошел к барной стойке и задумчиво посмотрел на ряд бутылок за плечом бармена.

– Бери брагу, мужик, свежая, вкусная, только что новый бочонок прикатил, – сказал бармен. – Духовному лицу первые полкружки за счет заведения. Но вторые полкружки по двойной цене, к сожалению. Профессиональный юмор. Не обижайся.

Дометиан покачал головой и показал на баночку с брусничным вареньем. Потом изобразил, как доливает в него воды.

– Морсу развести? – догадался бармен. – Морс дерьмо. Но как скажешь. Тебе что, язык отрезали, дядя пастор? Откуда ты вообще такой нарядный?

Дометиан неопределенно махнул рукой.

Бармен внимательно рассмотрел его. Хмыкнул, увидев куколь. Уважительно покивал, глядя на вериги. Не упустил из внимания бумажник, плотно набитый купюрами, которые Дометиан обменял на свои запасы. Дометиан показал его, расплачиваясь за морс.

«Все увидел, сынок? Смотри внимательно», – подумал он.

Дометиан забрал свой морс и ушел в угол залы, где еще на входе заприметил небольшой столик на пару человек. Он сел спиной к стене и стал тянуть морс, уютно вытирая бороду после каждого глотка. Он ждал.

Подкатила девочка. Рыжая красотка в юбке до колена и с вырезом, который иного скимника мог возмутить до инфаркта. Даже выбитый зуб не портил ее улыбку.

– Можно присесть, мужчина? – спросила она. – Тут так скучно. Не с кем поговорить. Настоящих мужчин не осталось в клане. А ты такой загадочный. Ты не местный? Я тебя раньше не видела. А зачем нужна такая шапка? Такая смешная.

Девушка присела напротив Дометиана, забросив ногу на ногу. Она говорила хрипловатым голосом. Попыталась накрыть руки Дометиана своими, но он спрятал их под столом и укоризненно покачал головой.

– А двум юношам, высматривавшим землю, он сказал, пойдите в дом оной блудницы и выведите оттуда ее и всех, которые у нее, так как вы поклялись ей, – сказал Дометиан.

– Кому поклялись? Чего? – переспросила девушка.

– И пошли юноши и вывели Раав и отца ее и мать ее, и братьев ее, и всех, которые у нее были, и всех родственников ее вывели, и поставили их вне стана израильского. А город и все, что в нем, сожгли огнем, только серебро и золото и сосуды медные и железные отдали в сокровищницу дома Господня.

Девушка завороженно выслушала фразу до конца. Потом немного подумала и сказала:

– Мудак.

Она попыталась встать, но Дометиан мягко взял ее за руку, и она села обратно. Дометиан достал кошелек, отсчитал несколько купюр и протянул их ей. Девушка с недоумением посмотрела на деньги, но быстрым профессиональным жестом смахнула их со стола себе в юбку.

– Пойдем, что ли, наверх? Или еще посидим? – спросила она.

Дометиан вздохнул и покачал головой. Он показал на девушку, а потом на дверь.

– Встань, возьми младенца и матерь его и беги, – сказал он.

– Откуда ты знаешь, что у меня ребенок маленький? – спросила она.

Дометиан снова указал ей на дверь.

– Беги от греха, как от лица змея, ибо, если подойдешь к нему, он ужалит тебя, – сказал он.

– Ладно, ладно, какой-то ты нервный мужчина, – сказала девушка. – Змей каких-то выдумал. Ты совсем с прибабахом, я смотрю. Все, все, не зыркай так, я убегаю от греха подальше.

В кабак вошли трое парней. На их поясах висели кобуры, а у одного из них еще был длинный узкий кинжал в красивых ножнах. Парни были одеты в кожаные жилеты, но без клановых нашивок. Видимо, парни просто хотели выглядеть грозно. Дометиан проследил, как они подошли к бармену и взяли бутылку самогона. Бармен говорил нервно и отрывисто, но даже сквозь полумрак и дым Дометиан различил едва заметный жест. В его сторону.

«Отлично», – подумал он.

Дометиан уронил голову на руки и сделал вид, что немного задремал. Краем глаза он увидел, что трое парней движутся к нему. Бармен за стойкой грустно покачал головой, вздохнул и скрылся на кухне. У него все-таки было немного совести.

– У вас не занято? – приятным баритоном спросил брюнет в жилете.

Видимо, в этой тройке он был лидером. Тонкие черты лица и небольшие щегольские усики. Дометиан поднял мутные глаза, вроде как дремал, и сделал приглашающий жест.

– Мы обычно сидим тут, на этом вот месте, – сказал брюнет. – Мы вас не стесним. Не желаете выпить? Мы угощаем.

Сам он сел рядом с Дометианом. Двое его напарников сели напротив и синхронно закурили. Резко пахнуло табаком.

– А вы не местный и одеты странно, – с удивлением сказал брюнет, словно только что разглядел Дометиана. – Что вы думаете о внешней политике князя Храбрецов? Пропаганда насчет казанских шпионов – правда или нет, как считаете? Сами из какого клана будете?

Напарники брюнета захихикали. Один уж начал пить прямо из горла.

Дометиан показал на свой рот и виновато покачал головой.

– И правда немой, – удивился брюнет. – Ладно, обойдемся тогда без лишних разговоров.

Дометиан почувствовал, как тонкий острый клинок мягко разрезал несколько слоев его одеяний. Он сокрушенно покачал головой.

– Я, значит, считаю так, – продолжил брюнет. – Вы казанский шпион и пришли выведать наши тайны. А шпионов надо казнить. Но если вы поделитесь со мной и моими друзьями своими деньгами и снаряжением, я сразу пойму, что вы честный человек и нашему клану друг. Вы меня понимаете? Вы же неглупый мужчина, вон у вас какая борода большая.

– Поклянитесь мне, что вы не убьете меня, – сказал Дометиан.

– Опа! – сказал брюнет радостно. – Голос прорезался! А вы мне не верили, что у меня кинжал чудеса творит! Видите, даже больных исцеляет.

– Мы верили, – сказал один из напарников и опрокинул стопку.

– Еще какие чудеса, – сказал второй.

– Обещаем вам торжественно, святой отец, – сказал брюнет. – Окажете гуманитарную помощь – отпустим. Даже бить не будем.

Он улыбнулся одной левой стороной рта. Выглядело неубедительно, но Дометиан удовлетворенно кивнул.

– Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего, – сказал он.

– Не без этого, – сказал брюнет.

– Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины.

– Я немного теряю нить беседы, – сказал брюнет грустно. – Ваши речи меня смущают. От этого мне хочется проколоть вам печень.

– Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи, – сказал Дометиан и воткнул стилет брюнету в бедро.

Одновременно с этим брюнет попытался ткнуть его кинжалом в бок, но кинжал звякнул о пластины брони Дометиана, не причинив вреда. Дометиан выдрал стилет из бедра орущего брюнета, локтем той же руки сломал ему нос и опрокинул тяжелый стол на ошарашенных напарников.

Музыка перестала играть. Девочки на своих диванах завизжали. Но завизжали больше для традиции. Кажется, к кабацким потасовкам местным обитателям не привыкать. Из другого угла кто-то одобрительно заорал. Кабак наполнился гулом. Краем глаза Дометиан успел заметить скучающего мужчину в офицерской клановой куртке. Подперев щеку рукой, он рассматривал Дометиана.

Один из напарников брюнета попытался выхватить пистолет. Но он слишком долго возился с кобурой. Дометиан выплеснул ему в лицо остатки брусничного морса, подскочил и ткнул стилетом в левую сторону груди. Трехгранный клинок распорол плотную кожу жилета. Противник охнул, стремительно побледнел и завалился.

Второй разбойник оказался немного расторопнее. Он не стал дергаться за пистолетом, рассудив, что на таком расстоянии не успеет им воспользоваться. Вместо этого он перехватил за горлышко бутылку самогона, перескочил через упавший стол и попытался ударить Дометиана по голове. Дометиан ловко пригнулся, просвистевшая бутылка сбила куколь. Не замедляя движения, парень разбил бутылку о стену – драгоценный самогон разлился вокруг, разбавив своим резким ароматом запах крови. Получившейся розочкой парень попытался ударить Дометиана в горло, но тот увернулся скользящим движением.

– Прыткий, сука, – выдохнул разбойник.

Дометиан отошел еще левее, перехватил вериги и стал их раскручивать. Пару секунд, и его окружил сверкающий стальной круг. Парень с розочкой бросил разбитую бутылку в него, та наткнулась на раскрученный крест и разбилась окончательно, рассыпав дождь брызг и осколков.

Боковым зрением Дометиан увидел, что от дверей кабака к месту стычки спешит подмога – еще двое парней в жилетах, вооруженных дубинками. Он подскочил к противнику, который выбросил свою бутылку, и перебил ему ребра веригами. Разбойник по-детски всхлипнул и упал.

Двое подбежали как раз вовремя – Дометиан успел остановить вериги.

– Ибо возмездие за грех – смерть, – сказал он.

Один стилет полетел в горло первому подбежавшему. Тот даже не понял, что произошло, просто в какой-то момент в его горле появился кусок металла. Дометиан метнул второй стилет. Последний разбойник попытался отбить его дубинкой на лету, но не преуспел – стилет воткнулся прямо в глаз.

– А дар Божий – жизнь вечная во Христе Иисусе, – закончил Дометиан цитату.

Разбойники лежали, словно кучи тряпья. Брюнет с распоротым бедром успел отползти на несколько метров, оставляя за собой след густой темной крови. С пробитой бедренной артерией брюнет скорее всего не жилец, можно его оставить. Но зачем?

Дометиан с силой ударил его сапогом по колену. Раздался хруст, и брюнет снова завыл. Дометиан цепью вериг перехватил его за горло и приподнял в воздух. Хрипящий брюнет обмочил штаны, попытался руками отодрать цепь от шеи, но вскоре затих. Дометиан отпустил его, и тело с грохотом рухнуло. На фоне замолчавшего курултая грохот прозвучал особенно отчетливо.

Кабак молчал с угрюмым восхищением.

Из угла раздались отчетливые хлопки.

Скучающий клановый офицер медленно аплодировал.

10

Крувим

После того как незнакомец отпустил плечо, Крувим почувствовал страх. Страх разлился от плеча и по всему телу, как раньше удовлетворение. Опьянение отпустило его так быстро, словно он окунулся в ледяную воду.

– Меня зовут Дмитрий, – сказал незнакомец.

– А меня Крувим, – сказал Крувим.

– Я знаю, – улыбнулся Дмитрий.

– Откуда? – спросил Крувим.

– Ты же. Сам мне сказал. Разве нет? – удивился Дмитрий.

– Не говорил.

– Наверное. Ты не заметил.

– Может быть, – сказал Крувим.

Он почувствовал, как ощущение прыжка в ледяную воду медленно уходит. В голову вернулся шум. Координация движений вновь стала мягкой и смазанной.

За периметром было безлюдно, как обычно. Луна проглядывала между ветвей деревьев и освещала сидящих на бревне мальчика с гитарой и мужчину в шапке летчика со смешными висящими ушами. Крувим вспомнил, что такие шапки, кажется, называются шлемофонами.

– Мы с тобой. Теперь повязаны. Общим делом, – сказал Дмитрий. – Ты дал согласие. Стать моим учеником. Это означает. Некоторые условия.

– Какие условия? – спросил Крувим. – Я согласен на любые, если вы научите меня играть, как обещали.

– Я не обещал. Учить тебя играть, – сказал Дмитрий и неловко развел руками. – Я обещал. Научить тебя. Быть готовым. К смерти. Играть приложится. Я прослежу. Играть – вторичное.

– Быть готовым к смерти, – зачарованно повторил Крувим вслед за Дмитрием.

Где-то в восточном лесу зловеще заухал филин. Дмитрий бросил короткий взгляд в сторону, откуда доносилось уханье. Оно прекратилось.

– Это непросто. Крувим. Человек, готовый. К смерти. Должен отказаться. От привязанностей. Раздать все долги, – сказал Дмитрий. – Ты уверен. Что готов?

– Уверен, – ответил Крувим твердо.

– Хорошо. Тогда слушай меня. Верь мне. Ты будешь делать. То, что я скажу. Ты не будешь. Спорить. Можешь задавать вопросы. Не требовать ответы.

– Как скоро я научусь не бояться смерти? – спросил Крувим.

– Ты всегда будешь. Бояться смерти, – сказал Дмитрий. – Не бояться смерти. Какая чушь. Ты слушаешь. Невнимательно. Я сказал. Быть готовым к смерти. Слушай внимательно. Я не все буду. Повторять. По три раза.

– Простите, – сказал Крувим. – Просто я… волнуюсь.

– Я понимаю, – сказал Дмитрий.

Он снова протянул руку к Крувиму, чтобы ободрительно похлопать его по плечу. Когда рука Дмитрия медленно приблизилась, Крувима передернуло – он сам не понял, что это было, но погасил странный всплеск усилием воли.

– Я буду давать. Уроки, Крувим, – сказал Дмитрий.

Он встал с бревна, неловко опираясь на него одной рукой. Крувим подумал, что он может быть инвалидом с каким-нибудь легким заболеванием или нечто вроде того. Иначе почему он так странно двигается? Кроме того, Крувим никак не мог определить его возраст. Возможно, мешала полутьма, лесные тени, обманывал свет луны. Даже когда прожектор с вышек периметра краем луча мазал по опушке, где они сидели на своем бревне, яснее не становилось. Хотя Крувим отчаянно вглядывался в лицо собеседника. Может, тридцать лет. Может, шестьдесят. Черт его знает.

– Урок первый, – сказал Дмитрий.

Он аккуратно взял из рук Крувима гитару. С уважением рассмотрел ее, похлопал по деке, словно приветствовал старого друга. Дернул струну. Бренчание разнеслось по притихшим окрестностям.

– Хороший инструмент, – сказал Дмитрий.

– Это мне учитель подарил, Радислав Владимирович, – сказал Крувим.

Он подумал об очередной странности этого парня в шлемофоне. Крувим знал про себя, что говорит невнятно. Но Дмитрий за всю беседу ни разу не переспросил его. Не уточнил, что тот хотел сказать. «Или я стал говорить четче, или Дмитрий обладает каким-то особенным тонким слухом. С чего мне говорить четче? – подумал Крувим. – Не с браги же». Но Дмитрий мог оказаться старым. Возможно, раньше он был специальным доктором, который лечит людям язык. Или что-то типа того.

– Хороший учитель, – одобрил Дмитрий. – Любишь гитару?

– Очень люблю, – ответил Крувим. – Она лучше любого друга. Хотя друзей у меня все равно нет.

– Я буду. Твоим другом, – сказал Дмитрий.

После этого он крепко ухватил гитару за гриф и с размаху разбил ее о бревно. Гриф с треском откололся от деки. Дека безвольно повисла на струнах. Глухое жалобное бренчание разнеслось по опушке и погасло в лесу.

Крувим вскочил и заорал. Он попытался толкнуть Дмитрия в плечо, но почувствовал, что легче сшибить на землю каменную колонну. Дмитрий улыбался, по-прежнему крепко сжимая гриф. Дека раскачивалась на струнах, как детские качели.

– Вы что сделали? – заорал Крувим. – Вы какого хрена сделали? Дайте ее сюда!

– Забирай, пожалуйста, – сказал Дмитрий.

Он аккуратно положил гитару на бревно, как раненого бойца.

– Да зачем вы ее разбили? – спросил Крувим.

Он уже слегка оправился от шока, но в горле все равно стояли слезы. Он гладил гитару по боку и шмыгал носом.

– Чтобы тебе. Было легче, – сказал Дмитрий. – Ты снова невнимательно. Слушаешь. Я сказал. Надо избавиться. От всех привязанностей.

– А гитару-то зачем бить? На чем я теперь играть буду? – спросил Крувим.

– На чем угодно, – серьезно сказал Дмитрий. – На людях. Тебе стоит. Сказать мне спасибо. Что я не заставил. Тебя. Разбить ее лично.

– Хрен бы вам я ее разбил, – сказал Крувим.

– Неужели твое слово. Стоит так мало? – спросил Дмитрий удивленно. – Или ты. Все-таки не готов?

Крувиму стало стыдно за свое малодушие.

– Я готов, – сказал он. – Но вы бы меня хоть предупредили.

– Никто. Никогда. Не будет. Тебя предупреждать. Тебя родили. Не предупредив. Поселили в этом месте. В этой точке карты. Не предупредив. Жизнь вообще. Не предупреждает, – сказал Дмитрий. – Смирись с этим. И запомни. Ты делаешь. То, что я говорю. Иначе у нас. Ничего не выйдет.

– Я буду делать то, что вы говорите.

– Хорошо. И можно. На ты. Теперь нам надо. Пойти в твой город, – сказал Дмитрий.

11

Горбач

Человек в плаще стоял, слегка покачиваясь.

Позади догорал Красноармейск. Дым затягивал дома, сквозь пелену пробивалось угасающее зарево. Пахло дымом, но запах был уже другой, без огня и привкуса паники – прохладный, оседающий, как в холодной коптильне. Так пахнут города, захваченные куклами. Остывшей кровью, оседающей гарью, опавшими листьями и немного формалином.

Горбач застыл, но не от холода. Человек в плаще стоял напротив него и дрожащими руками шарил по карманам, словно пытался что-то найти, но никак не мог. Он плакал. По щекам человека бежали слезы. Лицо, похожее на окаменевшую маску, выглядело спокойно и безучастно.

«Словно ручьи стекают по скале», – подумал Горбач. Словно два ручья пробивались сквозь камень веками, и наконец пробились, и теперь будут журчать вечно, и когда ты умрешь, будут журчать, и когда все остальные умрут.

Девочка позади него начала крутить ручку арбалета. Треск тетивы вывел Горбача из транса. Он вскинул пистолет и наставил его на человека в плаще.

– Уходи, – попросил Горбач почти миролюбиво.

– Послушайте. Послушайте, – сказал человек.

Трещание сзади прекратилось. Девочка перестала натягивать арбалет и выглянула из-за спины Горбача. Она внимательно смотрела на человека, нахмурив брови.

– Что такое? – тихо спросил Горбач. – Ты его знаешь?

– Голос какой-то знакомый, – сказала девочка. – Нет, не знаю… Ты не убивай его.

– Пока не собирался. Но если подойдет ближе, я выстрелю.

– Подожди, пожалуйста, – серьезно сказала девочка. – Пусть он еще скажет чего-нибудь. Куклы не разговаривают.

– Да он… – начал Горбач.

Человек в плаще внезапно завыл. Горбач дернулся и едва не нажал на спусковой крючок. Но вой не был песней атаки, которую пели эмиссары перед боем. Он был слишком человеческий. Песни эмиссаров почти не содержат эмоций, только интуитивно понятные оттенки смысла – это все знают. Даже если эмиссары испытывают нечто похожее на эмоции и украшают этим свои песни, их все равно нельзя перепутать с живыми. Человек выл от боли. Лицо при этом оставалось каменным.

– Послушайте. Послушайте, – сказал он.

– Стой там, где стоишь. Пожалуйста, – ответил Горбач. – Мы тебя слушаем.

– Я так не. Могу, – сказал человек. – Я думал, что смогу. Вот так. Не смогу.

– Я не понимаю, что ты говоришь.

– Вы могли бы. Мне помочь?

– Как?

В этот момент с вышки рухнул труп патрульного. Кажется, он неудачно упал после того, как покинул осажденный эмиссарами город самым быстрым из возможных способов – пулей в голову.

Девочка выронила арбалет и вскрикнула. Горбач от неожиданности отступил в сторону и развернулся в сторону вышки. Автомат упавшего патрульного отскочил и забряцал по камням. На секунду Горбач и девочка отвлеклись от плачущего эмиссара в плаще.

Потеряв зрительный контакт, человек снова завыл. Он упал на колени и принялся скрести землю руками, словно хотел сделать ангела в грязи. Можно было подумать, что у него судорога, если бы лицо не оставалось по-прежнему бледной маской, сквозь которую травой проросла щетина.

Горбач ошеломленно замер. Он опустил пистолет и растерянно посмотрел по сторонам, как будто искал помощи. Девочка снова нахмурилась, глядя на человека, который бился в грязи городской дороги под воротами погибшего Красноармейска. Его вой перешел в стон.

– Мне добить его? Что с ним? – спросил Горбач у девочки. – Он же загнется сейчас. Это эпилепсия?

– Он не загнется, – сказала девочка. – Он обратится.

– В каком смысле? – спросил Горбач тревожно.

Девочка знала об эмиссарах больше, несмотря на разницу в возрасте. Горбач решил подробнее расспросить ее об источнике этих знаний. Но только потом, в более спокойной обстановке.

– Превратится в эмиссара, – подтвердила девочка догадку Горбача. – Совсем превратится, как кукла дурацкая станет. Жалко его.

– Тогда надо скорее добить. И нам лучше, и ему не мучиться.

Горбач вскинул пистолет и прицелился в голову чужаку, с которого началось его знакомство с проклятым родом эмиссаров. Ему даже захотелось поблагодарить этого парня в плаще с капюшоном за тот дикий страх, пережитый на посту через Скалбу. Страх привел на плац, плац привел к Колымцеву. Послать Колымцева – лучшее, что случалось с Горбачом за долгое время, если не за всю жизнь. И даже наплевать на сломанную руку. Теперь Горбач понял, что сделал бы то же самое, даже если бы знал, что всю оставшуюся жизнь проведет в зиндане.

Он мысленно попрощался с человеком в плаще, вздохнул и вдавил курок.

Почти вдавил, потому что между ним и эмиссаром встала девочка. Она спрятала арбалет в пуховик и подошла к человеку (пока еще человеку), встав прямо на линии огня. Еще секунда – и Горбач подстрелил бы ее вместо эмиссара.

– Ты чего, чего! – крикнул Горбач. – Ты чего, не видишь…

Но девочка уже его не слушала. Она присела на корточки рядом с эмиссаром и погладила его по голове. Потом взяла за руку, приобняла за плечо и помогла сесть.

– Ты чего, он же тебя… – начал Горбач, но осекся.

Девочка бросила на него короткий взгляд – не лезь, погоди. Человека в плаще перестало трясти, в глаза вернулась осмысленность. Он недоуменно смотрел на девочку. Та обняла его обеими руками. Человек аккуратно погладил ее по плечу в ответ.

– Ты устал? – спросила девочка.

– Я очень устал, – ответил эмиссар завороженно.

– Ты отдохни, хороший. Ты отдохни, мы рядом. Мы сейчас отдохнем и пойдем дальше вместе. Давай?

– Давай, – согласился эмиссар.

– Тебя как зовут? Меня Лиза зовут.

– Лиза, – повторил мужчина и улыбнулся.

– А тебя как зовут?

Человек открыл рот, но осекся и задумался. Как будто забыл свое имя.

– Ты не помнишь, как тебя зовут?

– Меня зовут Синклер. Но меня так не зовут. Меня как-то по-другому звали.

– Понятно, – сказала девочка. – Ну и ничего страшного. Ты же очень сильный и все вспомнишь. Правда?

Эмиссар кивнул.

А вот Горбач сомневался.

Все это время он не снимал палец с крючка пистолета.

11

Синклер

Тем временем едва не обратившийся в эмиссара человек пришел в себя. Он неловко погладил девочку по голове и тяжело встал. Колени эмиссара слегка дрожали, словно он долго пролежал больным, но теперь пошел на поправку и впервые за долгое время встал с постели. Даже смертельная бледность камня на лице немного отступила. На лице прорисовались скулы и морщины. Оно уже не было похоже на посмертную маску человека, который никогда в жизни не смеялся.

Горбач все равно остался настороже.

Несколько километров они шли молча. На восточной дороге из Красноармейска сохранились следы обозов, отметины от шин грузовиков и легковушек. Встретили и пару трупов в клановой форме. Может, Хлеборобы сбросили их из-за смертельных ранений. Может, они начали обращаться. Горбач понял, что почти ничего не знает про механизм обращения.

Прошли через узкую лесную дорогу и выбрались к селу Петровскому. От села остались только центральная площадь, несколько домов и церковь Спаса Нерукотворного. Около нее стояли три эмиссара и смотрели на башенку-колокольню. Очень внимательно и рассудительно, как вдумчивые прорабы.

Как зовут этого? Он же говорил?

– Тебя как зовут? – спросил Горбач.

– Синклер, – ответил человек.

– Просто для понимания. Союз у нас временный.

– Иначе разве бывает?

– Меня зовут Саша.

– Саша, – повторил Синклер и поморщился.

– Но тебе лучше звать меня Горбач. А еще лучше никак не звать, – сказал Горбач.

– Хорошо, – сказал Синклер.

Девочка Лиза с сожалением посмотрела на Горбача. Кажется, осуждала его грубость. Она все еще шла рядом с Синклером, иногда слегка касаясь его руки. Синклер отвечал благодарным взглядом.

Эмиссары стояли возле церкви, словно стеснялись зайти. Слегка нахохленные, они едва слышно пели, глядя на колокол. Двое были абсолютно голыми, и со спины нельзя понять, мужчины это или женщины. Третий одет в рваную рясу. Может, служил здесь прежде, да так и остался, не смог уйти?

– Синклер, – позвал Горбач.

– Есть.

– Что есть?

– Оружие есть. Ты же про него. Спросить хотел?

– Да, – признался Горбач. – А стрелять умеешь? Успеем этих троих снять или уйдем, пока не заметили?

– Я тоже стрелять могу, – сказала Лиза и показала свой арбалет.

– Можешь, конечно, – рассеянно ответил Горбач. – А я и с двумя руками не очень хорошо стрелял.

Синклер посмотрел на эмиссаров, которые наблюдали за колоколом. Он медленно покачал головой.

– Можно быстрее.

– Как? Уговоришь их уйти? – спросил Горбач.

– Могу и уговорить.

– Они разговаривать не умеют.

Синклер посмотрел на Горбача с иронией, и тот замолчал. Откуда ему знать, можно ли разговаривать с эмиссарами? Он эмиссара впервые увидел несколько дней назад. Причем этого самого. Черт, как это вышло? Как это вышло вообще? Горбач вновь почувствовал липкий страх из прошлого.

– Может, не умеют. Это неважно. Они не нас. Воюют, – сказал Синклер и указал на колокол в башне.

– Что значит – воюют? Они же ничего не делают.

– Делают.

– Что?

– Ждут, пока колокол. Остановится. Эмиссары не чувствуют. Время. Только колебания.

– Просто ждут? Чего ждут-то? – спросил Горбач.

– Конца. Стазиса.

– И долго они ждать собираются?

– Еще раз, – ответил Синклер. – У них нет «долго». У них нет «быстро». У них нет времени. Тебе долго. Им ничего. Они не совсем здесь. Если надо. Они будут стоять. Пока колокол не сгниет. Тогда они победят.

– Вот сесть бы так и переждать все это дерьмо, – сказал Горбач.

– Упаси тебя бог, – сказал Синклер. – Хуже ничего нет. Ничего нет хуже.

– А ты… бывал там, где они, получается? Где нет времени?

– Вечереет. Скоро холодно, – ответил Синклер.

Лиза молча слушала разговор и тихонько кивала. Потом посмотрела на эмиссаров, воюющих с колоколом, и задумалась.

– Нет. Не надо, – мягко сказал ей Синклер.

– Почему?

– Не надо. Не получится.

– А если я попробую? С тобой же получилось?

– Ты сама еще. Не понимаешь, как получилось. Правда? – спросил Синклер.

Горбач понял, о чем они. Он решительно и крепко взял Лизу за руку и отвел в сторону.

– Не подходить к ним. Нельзя, – сказал он и осекся, поняв, что стал говорить как Синклер. – Ты же. Ты же… Да черт!

– Хорошо, хорошо, не буду я, – сказала Лиза обиженно, села на траву и начала ковырять дырку в пуховике.

Горбач подошел обратно к Синклеру. Тот уже достал пистолет, проверил обойму и снял оружие с предохранителя.

– Ты какого берешь? Я, может, с первого раза не попаду, – сказал Горбач и неуклюже одной рукой потащил свой пистолет.

– Убери.

– Ты один успеешь? Да они же быстрые, если добегут? – удивился Горбач.

– Смотри.

Синклер встал в позицию для стрельбы – боком к цели. Набежал ветер, полы плаща развевались, на фоне подмосковного леса и разрушенного одноэтажного города с церковью он выглядел как пастырь последнего дня. Синклер смочил палец слюной и поднял его, пробуя ветер. «Будет стрелять с учетом ветра, – подумал Горбач с уважением. – Скорее всего, сразу в голову».

Синклер поднял руку с пистолетом и выстрелил высоко в небо.

Горбач не сразу понял зачем.

Но через секунду все Петровское накрыло колокольным звоном.

Эмиссар в рясе подпрыгнул, развернувшись в воздухе. Двое других с легким запозданием повторили прыжок. Они увидели Синклера и начали петь, но не смогли перекрыть колокол. Синклер тщательно прицелился, а потом выстрелил еще и еще раз. Колокол гудел.

Эмиссар в рясе коротко пропел, упал на спину и побежал на четвереньках вверх животом, крутя головой. Двое других поскакали за ним. Один махал абсолютно прямыми руками, словно ветряная мельница. Третий, наоборот, прижал руки к туловищу и бежал огромными скачками, словно скороход.

– Ненавидят колокол, – сказал Синклер. – Заночуем в часовне.

Пять. Пепел слов угасал постепенно

У каждой боли есть имя, как у урагана или аэропорта, и у этой конкретно твое. И у каждой вины есть имя. И у этой тоже.

Я пойду спать. Это панический сон. Я опять убегаю – просто не знаю, как поступить иначе. Я попью чаю и пойду спать.

С неба было сказано – люди не обязаны елку наряжать.

Этот распад меня и пространства вокруг меня приятен, как поцелуй мертвеца на морозе.

Пусть вас минует кошмар вечный, как моя вина. Я заберу его целиком.

Спокойной ночи, храбрый принц.

Спокойной ночи, сладкая принцесса.

Спокойной ночи, королева.

Спокойной ночи.

12

Горбач

Внутри церкви было пыльно и пусто. На амвоне стояли чья-то походная кушетка без матраса, небольшой столик и котелок. «Матрас забрали недавно», – подумал Горбач. На рейках кушетки не успела скопиться пыль. Кто-то бежал отсюда и довольно быстро, иначе бы забрал и саму кушетку, и котелок, и еще что-нибудь на память.

На улице было холодно, но внутри кирпичной церкви сохранилось немного дневного тепла. Горбач приметил в углу небольшую поленницу. Он положил мешок и оружие и стал неуклюже таскать дрова к центру здания, где у прежнего жильца был очаг. Носил неловко, по одному бревнышку за раз. Лиза положила арбалет к вещам Горбача и принялась помогать. У нее носить дрова выходило куда ловчее, быстрее и эффективнее. «Похоже, этот ребенок делает лучше меня абсолютно все, – подумал Горбач. – Надо было ей в клане служить, а не мне. Уже была бы офицером».

Синклер сбросил мешок и молча пошел обратно к выходу.

– Ты куда? – крикнул Горбач. – Нам разделяться не надо, наверное? Вернись!

Синклер неопределенно махнул рукой и вышел из церкви. Горбач в очередной раз напомнил себе, что это эмиссар и расслабляться нельзя. Может, он хорошо стреляет, знает повадки кукол, был в Москве и бог знает где еще. Но нельзя забывать, кто он. Кто даст гарантию, что он не обратится за дверью и не придет сюда нас убивать? Он союзник, но он чужой. Горбач на всякий случай достал из вещей пистолет и спрятал за пазухой, хоть было и неудобно.

Лиза молча таскала охапки дров к очагу. Остановилась, критически осмотрела кострище, покачала головой.

– Хватит уже, наверное, – сказал Горбач.

– Не, про запас надо, – ответила Лиза и снова ушла к поленнице.

– Почему меня никто не слушает? – спросил Горбач в пустоту.

Он собрал маленькие веточки и обрывки бумаги, которые оставил прошлый обитатель церкви. Сложил уже принесенные дрова пирамидкой, разложил под ними растопку и достал огниво. Зажав кремень коленом, он попытался высечь искры, но только расцарапал единственную здоровую руку. Чертыхнулся, слизнул каплю крови с кисти.

– Почему у меня ничего не получается? – спросил Горбач. – Стану я человеком когда-нибудь или нет? Огниво еще сраное это.

– Нормальное огниво, – сказала Лиза. – Очень даже хорошее, я такие видела.

Горбач смутился. Она незаметно подошла сзади. Свалила очередную охапку дров, отобрала у Горбача огниво, быстро и умело высекла искры на растопку, причем умудрилась подпалить ее с первого раза. Так же невозмутимо она вернула Горбачу огниво сразу в карман и стала аккуратно раздувать пламя.

Огонь разгорался медленно и неохотно. «Воздух все-таки сыроват, да и дрова не очень», – подумал Горбач. Лиза махала картонкой и тихонько разговаривала о чем-то с огоньком, уговаривала его, шептала что-то ласково.

– О чем ты с ним разговариваешь? – спросил Горбач.

– Говорю, гори быстрее, дурак, холодно же. Не дурак, а дурачок. Уже руки все синие, – застенчиво сказала Лиза.

– Помогает?

– Не очень.

В этот момент вернулся Синклер. Он запустил в здание поток воздуха. Костер словно ждал его, встрепенулся и загорелся сильнее, стали видны остатки былой церковной роскоши. Роспись, фрагменты утвари, сохранившиеся иконы. Огонь подсветил их снизу, и Горбач замер, завороженный. Синклер посмотрел на костер нахмуренно. Убранство его, кажется, тоже не впечатлило. С собой Синклер тащил небольшой чурбак и зачем-то длинную веревку. Он сел на отдалении от Горбача с Лизой, чтобы они располагались между ним и костром. Веревку с большим узлом на конце Синклер положил рядом с собой. Горбач заметил, что веревка, даже, скорее, тонкий канат, уходит куда-то ко входу, в темный притвор.

Вид Синклера с канатом в руке пробудил в Горбаче неприятные воспоминания. Дождливый вечер, блокпост, эмиссар, погоня. Пляшущая в темном небе кукла, развороченная взрывами. Дикий страх, коленки как желе, спина мокрая от холодного пота, крик, застрявший в горле хрипом. Сломанный велосипед. Трупы. Ничего никогда не станет уже прежним. Синклер встал и обошел помещение, проверяя канат. Тот был закреплен на оградах, проброшен сквозь узкие окна. «Он зачем-то нужен, образовывал собой какой-то механизм, и Синклер провозился долго. Интересно зачем, – подумал Горбач. – Шут веревочный».

– Знаете почему. Эта церковь. Прямоугольная?

– Чтобы тепло не уходило? – спросил Горбач, который никак не мог согреться.

– Какое тепло? – удивился Синклер.

– Не знаю. Я просто так сказал, устал уже, наверное. И почему она прямоугольная? Так строить проще?

Синклер ответил не сразу. Он достал пистолет, аккуратно разобрал. Из другого кармана достал кусочек чистой ветоши, вычистил оружие и собрал обратно.

– Этот храм. Заложили в начале. Девятнадцатого века. При императоре Николае. Тогда строили хорошо. Надолго. При постройке любой церкви. Надо выбрать символическую. Фигуру, – сказал Синклер и замолчал, словно устал после длинной фразы.

Он взял в руки край каната, посмотрел на него, убедился, что тот на месте. Кивнул и продолжил:

– Фигура в основании. Их четыре. Крест. Орудие смерти сына. Символ воскрешения. Круг. Бесконечность вечной церкви. Восьмиконечная звезда. Вифлеем, вы знаете. Рождение Христа. И прямоугольник. Мы в прямоугольнике.

– Что значит прямоугольник? – спросила Лиза.

Синклер замолчал и поднял палец вверх – тихо. Лиза утихла, Горбач тоже, но сперва аккуратно проверил пистолет. Из притвора слышалось пение. Едва слышное, оно звучало вопросительно. Кто-то аккуратно поскребся в дверь. Синклер резко дернул веревку. Она проскользнула вдоль всех тщательно собранных им узлов, и через секунду зазвонил колокол. Пение затихло. Горбач обнял Лизу. Она выглядела спокойной, но он почувствовал дрожь сквозь пуховик.

– Спать, как понимаете. Придется по очереди, – объяснил Синклер и поморщился от колокольного звона. – Дежурный у веревки. Слушать надо. Могут вернуться или нет. Гудеть надо. Горбач первый. Я посплю. Есть фонарь и книжка. Хочешь книжку?

Горбач не хотел книжку. Синклер и Лиза легли рядом с очагом – Лиза поближе, а Синклер подальше. Горбач отдал Лизе куртку, она расстелила ее неподалеку от огня и накрылась своим пуховиком. Синклер же просто набросил на лицо капюшон плаща, закутался плотнее и свернулся. У Горбача сложилось впечатление, что тому абсолютно не холодно и свое незатейливое укутывание он совершил скорее в качестве жеста вежливости.

– Так что значит прямоугольник? – услышал Горбач голос Лизы, уже практически засыпающей.

– Какой прямоугольник? – спросил Синклер.

– В основании церкви, ну.

– А. Ковчег. Корабль спасения. Спи, – ответил Синклер.

Вскоре они оба засопели. «Теперь главное не зазвонить в колокол из-за мыши в подполе или вороны на крыше», – подумал Горбач.

И вообще, надо было взять книжку. Следующие три часа Горбача прошли на удивление спокойно. По крайней мере, эмиссары больше не подходили к церкви и не скреблись в притвор.

Колокол напугал их. Он и самого Горбача пугал. В ушах до сих пор стоял тягучий звон. Звон напоминал о чем-то погребальном, посмертном. Он нес тревожное, но вместе с тем освобождал от мыслей парадоксальным образом, заставлял замереть. «Смешно. Эмиссаров звон заставляет двигаться, а меня наоборот», – подумал Горбач.

На исходе второго часа он все-таки не удержался и заглянул в мешок Синклера.

Сперва долго думал. Убеждал себя, что рыться в личных вещах едва знакомого человека некрасиво. «Да и спит ли он? По нему не понять, он же каменный. Вот сейчас спит или просто лежит неподвижно? Сумасшествие. Ему вообще сон нужен? Увидит и сломает вторую руку, буду совсем безрукий», – подумал Горбач.

Потом понял, что боится найти там нечто, после чего придется убить спящего. Что это может быть? Горбач не знал, но был уверен, что сразу узнает эту вещь. Он подумал, что есть всего три варианта. Посмотреть и найти эту вещь, или посмотреть и не найти эту вещь, или ничего не трогать. Если он найдет там это нечто, то ему придется убить спящего. И, соответственно, сгореть в аду, потому что это смертный грех. Если он не проверит мешок, а это нечто там есть, то это тоже крайне паршиво. Потому что тогда своим бездействием он подвергнет опасности Лизу, которая ему доверилась. И тоже сгорит в аду.

По всему выходило, что придется смотреть. Так хотя бы есть шанс отделаться всего лишь сломанной рукой.

Горбач замер и несколько минут следил за спящим Синклером. Наконец тот едва слышно вздохнул и перевернулся. Горбач решил, что этого достаточно. Если человек бодрствует и следит, то вряд ли он станет пыхтеть и ворочаться. Потому что это полная демаскировка тактической позиции, как говорил Колымцев практически по любому поводу. Сломанная рука заныла. Горбач решил не обращать на нее внимания. Он проверил сигнальный канат, мелкими шажками подошел к мешку Синклера и тихонько развязал его. Одной рукой это делать было непросто. Костер дотлевал, лунного света было мало. Горбач провозился минут пять, прежде чем смог раскрыть мешок.

В нем лежали две коробки с патронами, консервы, какие-то мелкие штуки, блокнот, баночка зубного порошка, несколько замысловатых инструментов, запасной моток веревки и всякое другое. Было несколько книжек и фонарь – Синклер не соврал. На дне мешка лежали еще какие-то вещи, но Горбач не решился рыть дальше.

За подкладкой в небольшом кармане он нащупал круглую на ощупь штуку. В лунном свете штука напоминала небольшой стеклянный шарик с мутной взвесью внутри. В Красноармейске такими играли маленькие дети. Но у детей были цветные шарики, а этот тусклый, словно погасший.

– Я же предлагал. Книжку. Ты почитать захотел.

От неожиданности Горбач вздрогнул так сильно, что наверняка зазвонил бы в колокол, если бы все еще держал веревку в руках. Он на несколько секунд оцепенел, словно его застали за чем-то очень постыдным в какой-то стыдной позе. Впрочем, так оно и было.

– Не люблю. Когда вещи смотрят, – сообщил Синклер.

– Я же это, в смысле, почитать. Я не это, я просто это…

– Ладно. Успокойся. Белый весь, – сказал Синклер, потянулся и сел на полу. – Нашел что-нибудь. Интересное.

Горбача немного отпустило. Кажется, Синклер не злился. Наверное, ломать ничего не станет. Однако в руке у Горбача по-прежнему был зажат тусклый стеклянный шарик. Он почему-то незаметно спрятал его в карман, вместо того чтобы положить обратно в мешок. Видимо, от шока.

– Я просто почитать решил, ты же говорил, можно почитать, я думаю, чего бы не почитать, не читал давно, – сказал Горбач. – А ты чего не спишь?

– Ты мне. Не веришь, – ответил Синклер. – Проверяешь. На руки смотришь. Сбоку держишься. Пистолет трогаешь. Глупый, видно же. В мешок полез. Смешно с тебя.

– А с тебя не смешно? – обиделся Горбач. – Ты кто такой вообще? Ты же эмиссар. Может, ты нас специально с собой тащишь, может, ты припадок свой разыграл? А если не разыграл, так еще хуже! Чего я тебе верить должен, припадочный?

– Не веришь. И правильно делаешь, – ответил Синклер. – Только понимай. Хотел бы тебя. Завершить. Ты бы уже. Не дышал. Ты же цыпленок. Щенок. Сестре спасибо скажи.

От обиды и пережитого страха Горбач даже раскраснелся. Он чувствовал себя разведчиком, который говорит вражескому особисту последние слова перед расстрелом, когда уже нечего терять. Горбач уже открыл рот, чтобы обвинить Синклера еще в каком-то грехе, но тот внезапно сел и закрыл лицо руками. Горбач смутился.

– Мне страшно, – сказал Синклер. – Я не понимаю. Что делать. Куда идти. Всегда знал. Теперь нет. Очень плохое что-то. Впереди. Я снов не вижу. Только туман снится. Очень плохо.

– Идти подальше от тварей этих, чего тут понимать-то, – смущенно сказал Горбач. – Это даже я понимаю, хоть и цыпленок.

– Извини. Не хотел обидеть.

– Мне показалось, что хотел, – сказал Горбач.

– На самом деле. Я тебе благодарен. Хоть ты мне. Не веришь. Вы с сестрой меня. Спасли, правда. Было хуже смерти, – сказал Синклер.

– Она не моя сестра, мы познакомились совсем недавно. Я ее от собак бродячих спас. А она меня потом от эмиссара, когда Красноармейск уже горел весь.

– Так вот почему, – сказал Синклер.

– Что почему? – спросил Горбач.

Синклер не ответил. Помолчал и красноречивым кивком показал на все еще раскрытый и разворошенный мешок – прибери, мол, стыд-то поимей уже. Горбач поспешно, насколько позволяла одна рука, запихал пожитки на место. Потом вспомнил про шарик, еще раз смутился. Ему было неудобно перед Синклером. Горбач с удивлением обнаружил, что ему даже жалко этого странного, жуткого, загадочного человека, который завис где-то между чем-то и ничем. «Но если достать шарик из кармана, он подумает, что я хотел его украсть. А если не достать, то потом заметит и решит, что хотел украсть. Лучше достать».

– Вот еще штука, я ее просто рассматривал, а потом ты проснулся, и я случайно как-то в карман спрятал, – сказал Горбач и показал Синклеру тусклый стеклянный шарик.

Лицо Синклера в секунду вновь стало каменным. Горбач почувствовал, как пересохло во рту и стали дрожать руки. Синклер молниеносно выхватил у него шарик и спрятал за пазуху.

– Откуда у тебя. Отвечай. Быстро, – сказал Синклер.

– Так в мешке твоем достал!

– Там. Не было. Зачем тебе? Откуда?

– Да как не было, если было! За подкладкой!

– Не было. Не было там, – сказал Синклер и замотал головой, словно хотел отогнать плохой сон. – Не было. Не могло.

– Да правду говорю! Мне зачем врать-то, я даже не знаю, что это! Думал, игрушка детская!

Синклер поднял палец – тише. Горбач даже успел привыкнуть к этому жесту. В притворе снова скреблись, причем очень активно. Словно в шесть или даже десять рук. Эмиссары начали петь, удивительно складно, тихо, но проникновенно. Там несколько голосов, но они звучали как один. Это даже красиво. На самом деле очень красиво. Горбач почувствовал, что хочет открыть дверь, чтобы она не мешала слушать песню.

– Песнь к Радости, – сказал Синклер. – Не спи. Не спи, Саша.

Он сильно толкнул Горбача в здоровое плечо – до синяка. Потом дал звонкую пощечину наотмашь. Почему-то это не обидело, а рассмешило Горбача. Он прямо закис со смеху. У Горбача было прекрасное настроение, и хотелось поделиться им со всеми. Но сперва дослушать песню.

Синклер схватил веревку и ударил в колокол. Эмиссары перестали петь и скрестись. Судя по шороху, несколько побежали от церкви. Остатки Песни к Радости еще плыли по церкви, но морок уже рассеялся. Горбач ощутил боль в плече и жжение на щеке.

– Что это было? – спросил он слабо.

– Друзей позвали. Почуяли.

– Что почуяли?

– Зерно.

Он аккуратно показал Горбачу шарик-игрушку и тут же спрятал обратно.

Но Горбач успел заметить, что тот изменился. Прежде тусклый, шарик горел слабым розовым цветом, словно гнилушка.

13

Синклер

«Я не хотел оказаться здесь, я не должен быть здесь. Я должен забрать зерно и скорее уйти. Я плохо веду себя, я всегда себя плохо веду. Но я исправлюсь и попрошу прощения. Я буду стоять на коленях в углу комнаты лицом к стене, потому что очень виноват. Я колени сотру насквозь, я очищу себя страданием и буду прощен. Эти люди мне чужие, очень чужие. Я больше никогда не буду с ними водиться. Никто больше не рассердится, и я никогда не буду стоять в углу. Очень чужие. Очень в углу. В углу рассердится очень! В УГЛУ ЛИЦОМ В СТЕНЕ МОЛИТЬСЯ. НАКАЖЕТ! Очень чужие. Прости. Прости. Прости. Я. Больше. Никогда. Не. НЕНЕНЕ».

«Замолчи».

Когда Горбач показал зерно, Синклера замутило.

В горле стало сухо, воздух вокруг зазвенел, как на морозе. За долю секунды он успел нырнуть в Стазис, оттолкнуться от дна и подняться наверх. Он судорожно вздохнул – вдохнул воздуха после нырка – и отобрал зерно у этого храброго идиота с тонкой цыплячьей шейкой. Дно осталось далеко внизу.

«У Стазиса нет дна».

«Ты сам дно».

«У Стазиса нет дна и поверхности. Ты просто его так представляешь, чтобы легче бегать от себя».

«Я с тобой не разговариваю».

«Обиделся?»

Горбач выглядел смущенным, когда протягивал Синклеру зерно. Он явно не подозревал, что это такое. Или умело притворялся. Притворялся? Зачем ему притворяться?

«Я же говорил, он чужой. Слушать меня надо».

– Откуда у тебя? Отвечай. Быстро, – потребовал Синклер.

– Так в мешке твоем достал! – ответил Горбач испуганно.

Он вжал голову в плечи и стал как воробей на морозе. Сунул руки в отвороты своего кланового жилета, весь съежился, но взгляд не отвел.

«Притворяется».

Конечно, он не притворялся. На нервах (какое счастье, у меня есть нервы) Синклер задал Горбачу еще несколько вопросов, но тот, кажется, действительно нашел зерно в мешке. Откуда в мешке могло взяться зерно, Синклер не знал. То, что он по глупости принес в Красноармейск, чтобы показать князю Хлеборобов, забрал Коршун. И бог знает, что он собирается с ним сделать. Одного Синклер не ожидал – что зерно заработает так быстро. Он смог отогнать от церкви боевой хор, который завел Песню к Радости. Повезло, что в Петровском сохранился колокол. Эмиссары почти допели мерзейшую из всех, самую отвратительную и самую смертоносную боевую песню. Редкая штука. Для нее нужен слаженный хор довольно могучих существ. Дважды в жизни Синклер видел, как полная рота вооруженных и подготовленных бойцов из мощного клана попала под Песню к Радости. Некоторые из них разбились по парам, как в детском саду, и со смехом выдавили друг другу глаза большими пальцами – синхронно, на раз-два-три. Другие, улыбаясь, шли к эмиссарам, раскинув руки для объятий, пока оставшиеся палили в воздух и хохотали.

Сам Синклер в это время сидел на холме в сотне метров от побоища, пристегнув себя на всякий случай наручниками к дереву. Бойцов было не спасти. Да и вообще, это был неприятный клан. Что они делали в Капотне? Кто в здравом уме туда пойдет без танка? Умники, прими Господь их души.

«Очень смешно каждый раз, когда ты про Господа».

Когда Синклер спрятал зерно, оно погасло. Каким-то образом его присутствие гасило излучение зерна. Но не всегда. Однажды он был рядом с Москвой, набрал несколько зерен и разложил их на разном от себя расстоянии. Провел такой натурный эксперимент, но корреляции не нашел. Потом сжег их все. Удостоверившись, что эмиссары ушли, Синклер успокоил Горбача и уложил его спать. Тот требовал объяснить, что такое зерно и что за песню пели эмиссары.

– Если найдешь. Того, кто точно. Объяснит, что такое. Зерно. Это точно будет. Плохой человек, – ответил Синклер.

– Да я слышал про зерно, оно для очага нужно. Это такой концентрат Стазиса, правильно? Как батарейка Стазиса. У нас была постовая инструкция, там написано, сразу сжигать. Но не написано, как они выглядят, – сказал Горбач.

– Это слишком примитивно. Но пусть батарейка. Хватит для начала, – ответил Синклер.

Горбач хотел еще что-то спросить. От волнения он раскраснелся, начал слегка заикаться и даже подпрыгивать на месте. «Странный парень, – подумал Синклер с приязнью. – Обычно те, кто вышел из-под Песни к Радости, пару часов сидят отмороженные. А у этого все как-то наоборот, не как у людей».

– А что они пели? Я знаю, у них песни есть разные. Есть такие, чтобы враги бежали, чтобы страх, чтобы замереть, еще какие-то. Командир сквада говорил, что он однажды начал орать на эмиссара, тот сам испугался и убежал, – сказал Горбач.

– Командир твой. Врун и тупица, – ответил Синклер. – Невозможно перекричать. Песню эмиссара. Знаешь что? Они даже. Не поют. Звука нет. Никакого.

Ему удалось удивить Горбача. Он все-таки очень мало знал о жизни за пределами клановых городов. О жизни на вольном выпасе Стазиса, где корова мало чем отличается от дерева, где все течет по своим законам. Обычно не туда, куда ты думаешь. Пространство, где все не так.

– Это как вообще? В смысле звука нет? Я же слышал сам, еще какой звук. Никогда бы такого звука не слышать.

– Все слышат. А звука нет, – объяснил Синклер. – Десять лет назад. Клан Юродивых из Калуги. Собрал акустиков, звукотехников. Умных, ученых. Даже одного артиллериста. Спец звуковой разведки. Собрали измеритель. Пошли слушать. Регистрировать. Эмиссаров у Москвы. Те всегда. Поют на МКАДе.

– На Кольцевой дороге? В смысле почему именно там?

– Песенное кольцо, – сказал Синклер.

– И что – песенное кольцо? В смысле – песенное кольцо? – спросил Горбач, немного подумав.

– Долго объяснять. Как крепостная стена. У вас в Красноармейске. Только иначе.

Горбач, видимо, вспомнил Красноармейск и помрачнел. Они переместились к почти погасшему костру. Нахмуренные черты Горбача немного подсвечивало малиновым светом от подернувшихся пеплом углей. В такие же превратился его город.

– Забудь. Дрянь городишко, – сказал Синклер.

– Легко тебе говорить.

– Легко, – согласился Синклер.

– Так что там эти звуковые акустики? Что они сделали? – спросил Горбач.

– Звуковые акустики, – повторил Синклер и улыбнулся.

– Чего?

– Глупость какая. Звуковые акустики. Оксюморон.

– А они не звуковые? Ты же сказал, звуковые техники, – удивился Горбач.

– Ладно. В общем. Звуковые акустики. Неделю сидели. Измеряли звук. Умным прибором.

– И?

– Ничего не измерили. Нет там звука. Звук – это колебания. Воздух колеблется. Бьет в уши. Там молоточки. Бьют мелко. В итоге слышишь звук. А тут. Ничего не било, – сказал Синклер.

– Может, у них прибор сломался? Или молоточки в ушах эти?

– Были и другие. Много раз мерили. Даже записывали. На диктофон, на микрофон. Ничего не писалось. Тишина. Поэтому нельзя. Послушать в записи. Песни эмиссаров. Напеть только.

– Стой, а как же глухие? – спросил Горбач. – Они слышат или нет? У них же молоточки в ушах сломаны, правильно? А беруши зачем дают на посты, паклю для бойцов?

– Глухие тоже. Слышат песни. Медицинский факт. Беруши для успокоения. Психологический прием. В реальности. Не помогают.

Горбач так удивился, что захлопал глазами, открыл рот и чихнул. В здании старой церкви было пыльно. Где-то невдалеке прокричала ночная птица. Лунный свет, который падал на разодранные иконы и остатки церковного убранства, стал менее ярким. Синклер понял, что до рассвета осталось недолго.

– Ладно, все. Спать ложись. Спать мало совсем. Я дежурю. Завтра идти. Далеко.

– Куда? – спросил Горбач.

– Завтра расскажу.

Горбач лег рядом с Лизой. Она не проснулась от песни эмиссаров, от разговора, от колокола. Даже позы не изменила, не перевернулась во сне. «Удивительно крепкие нервы у ребенка, – подумал Синклер. – Может, они все сейчас такие вырастают?»

Потом посмотрел на Горбача. В полусне его лицо стало совсем детским и жалобным. Синклер вспомнил, что этот цыпленок ненамного, в общем, старше девочки, которую взялся защищать. Наверное, все-таки не все дети сейчас вырастают такими.

Горбач даже во сне терзался сомнениями. Он то машинально стягивал часть куртки с Лизы на себя, то пытался накрыть ее снова. Несколько раз просыпался, смотрел ошалело, снова задремывал. «Не идет ему сон», – подумал Синклер.

– Из миража. Из ничего. Из сумасбродства. Моего. Вдруг возникает. Чей-то лик, – тихо сказал Синклер, как колыбельную.

Лицо Горбача окончательно разгладилось. Он решил вопрос с курткой, свернулся калачиком и заснул, приобняв Лизу одной рукой. Вскоре они стали сопеть в унисон.

– Нелепо, смешно. Безрассудно, безумно. Волшебно. Ни толку, ни проку. Не в лад, невпопад. Совершенно, – сказал Синклер, наблюдая, как обоих сковывает глубокий, здоровый сон.

«Ты жалкий. Ты симулякр. Ты себя рушишь сам. Мне с тебя смешно».

«Да плевать мне, что ты говоришь».

– В один костер. В один пожар, – сказал Синклер.

«Возможно, эмиссары подпели бы мне, если бы знали слова», – подумал он.

Где-то около часа Синклер сидел с канатом в руке и задумчиво смотрел на спящих Горбача и Лизу. За церковными окнами неохотно поднималось солнце. Первый косой луч упал на лицо Лизе, она заворочалась, что-то проворчала во сне.

Синклер долго ждал, пока Другой подаст голос. Начнет издеваться над его сентиментальной позой, над хорошим настроением. Попытается заставить сделать что-то непоправимое. Но Другой молчал, и это было удивительно хорошо. Наколоть бы сейчас дров по прохладе, сходить искупаться. Напечь оладий, позавтракать вместе с этими странными детьми. Вот было бы хорошо. Он подошел к двери и прислушался. Песен эмиссаров не было слышно, зато пела какая-то дурная птица. Значит, пока что все более или менее хорошо. Можно выйти на улицу и осмотреться. Вид от церкви открывался безрадостный. Разбитая дорога, по которой еще вчера шли обозы, несколько почти целых домов. Серое подмосковное небо, удивительно чистое и ровное, как шелковая простыня. Слабая розовая полоса над деревьями. Каждый раз на рассвете Синклер подолгу и внимательно смотрел на эту розовую полосу, чтобы понять, нравится она ему или нет.

Вроде бы нравилась. А эмиссары ненавидят рассвет. Их раздражает, когда каждый день что-то меняется. Может, им нравился бы рассвет, если бы не менялся днем, сумерками и ночью. Может, они хотят вечный рассвет. Они поют на розовую полосу, волнуются, танцуют, прогоняют. Синклер не раз видел такое в Москве. Прогнать рассвет у эмиссаров не получается.

Пока не получается. По крайней мере, здесь не получается.

Когда насмотрелся на рассвет и уже собрался идти обратно, заметил в утренней дымке на холме два силуэта. Один повыше, другой пониже. Силуэт повыше как будто помахал рукой. Силуэт пониже стоял неподвижно, в его руках была какая-то штука, похожая на большую вытянутую грушу. Синклер аккуратно помахал в ответ и попытался рассмотреть людей на холме, но в этот момент выглянуло солнце и ослепило его.

Когда протер глаза, силуэты пропали. Может, это вообще галлюцинация. Другой умел насылать галлюцинации, зачастую куда менее безвредные, чем парочка на холме. Или просто привиделось. Синклер вернулся в церковь и стал аккуратно возрождать к жизни костер. Неподалеку от амвона валялся котелок, брошенный прошлым жильцом. Тут же Синклер нашел современное издание Евангелия от Матфея от 2015 года. В аннотации было написано, что священные тексты в нем толкуют лучшие православные экзегеты от Афанасия Великого до Никифора Астраханского.

Он изорвал несколько страниц на растопку и развел огонь.

– Растолкуй-ка вот это. Никифор Астраханский. Толковали, толковали. Да не вытолкы. Не вытолковы. Тьфу, черт. Пожрать бы, – сказал Синклер.

Толкования разгорелись так хорошо, что он даже обжег палец.

Вскоре стало тепло. Церковь понемногу нагревалась солнечными лучами. Однако жрать было по-прежнему нечего. Синклер немного тосковал по этому поводу. Ради смеха он прочитал несколько страниц из книги, прежде чем добавить их к костру. Он любил иногда погадать на книгах. Когда бесцельно путешествовал, продавая свой меч (какой еще меч, у меня только пистолет) разным кланам, часто выбирал следующий город, опираясь на выпавший при гадании текст.

Для чистоты эксперимента он вырвал несколько новых страниц из разных мест, свернул их в шарики и перемешал. Взял один наугад и развернул.

– Если не обратитесь. И не будете. Как дети, не войдете. В Царство Небесное. Итак, кто. Умалится. Как это дитя. Тот и больше. В Царстве Небесном. Тьфу, пропасть. Чушь какая, – сказал Синклер.

Он поежился и бросил шарик в костер. Тот, свернутый, долго не хотел разгораться. Если не обратитесь и не будете как дети… Решительная какая-то ерунда. Вообще гадать можно до трех раз. Ничего страшного. Он снова перемешал шарики из страниц и выбрал следующий.

– Уподобляетесь окрашенным. Гробам, которые. Снаружи кажутся. Красивыми, а внутри. Полны костей мертвых. И всякой нечистоты, – прочитал Синклер.

«Вообще, строго говоря, надо было гадать по какой-то другой книжке, – подумал он. – По какой-нибудь доброй, детской. По Носову или Булычеву. Что хорошего можно прочитать в Евангелии от Матфея. Абсолютно ничего. Плохого и так в жизни хватает, зачем на плохое гадать».

Синклер вздохнул и бросил шарик в огонь. Оставался последний шанс, тут оступиться нельзя. Бросать гадание тоже было нельзя. Это такой ритуал, а ритуал значим до тех пор, пока соблюдаются все условия. Если делать ритуал кое-как и менять по своей прихоти, все пойдет через жопу. Магии не получится.

Он взял третий шарик и развернул его. Прочитал не сразу – почему-то стало страшно. Может, ну его к черту, ритуал этот.

– Глас в Раме. Слышен, плач и рыдание. И вопль великий. Рахиль плачет. О детях своих. И не хочет утешиться. Ибо их нет, – прочитал Синклер.

Этот шарик он развернул, сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман плаща. Несколько минут посидел, ожидая голоса Другого. Тот часто возникал в такие моменты, чувствовал слабость, подначивал, сулил награды за сотрудничество.

В этот момент Лиза закричала во сне.

«Я опять не смог уберечь ее сон», – подумал Синклер. Некоторое время он слушал крик Лизы. Он разбудил ее не сразу. Кошмары – это тяжело, но иногда необходимо. Кошмары – это как отравленному стошнить, почиститься. По крайней мере, так говорил его отец.

«Но я ведь не свой отец», – подумал Синклер. Морок спал. Он погладил Лизу по голове и аккуратно потряс за плечо. Она перестала кричать, проснулась, но глаза были дикие, нездешние.

– Все хорошо, – сказал Синклер.

– Где он? – спросила Лиза.

– Кто?

– Человек. Тут был какой-то другой человек. Он меня душил как будто… не знаю, как сказать. Он тут был, но его вроде как и не было. Просто очень страшно.

– Он тебе приснился.

– Но он же прямо здесь был, – сказала Лиза.

Она села и посмотрела по сторонам. Внимательно, словно ждала, что другой человек, который душит на расстоянии, спрятался за алтарем или притаился у ризницы. Наконец немного расслабилась, поправила густые каштановые волосы. После сна они сбились и торчали во все стороны.

– Просто сон. Такие бывают. Другого человека. Здесь нет, – сказал Синклер.

«Конечно, есть».

Лиза кивнула. Потом пошарила в кармашке пуховика, бесцеремонно стянув его с Горбача. Тот настолько устал, что даже не проснулся. Ни от крика, ни от дурного сна. Он был спокоен, ему ничего не снилось.

Из пуховика Лиза достала маленькое мутное зеркало и осмотрела себя. Ахнула, начала приглаживать волосы.

– У вас расческа есть? – спросила она тревожно.

– Откуда? – удивился Синклер.

– А чем вы волосы свои причесываете? Волосы-то есть у вас? – спросила Лиза возмущенно.

– Есть, – признался Синклер. – Водой обычно. Рукой там. Ну, по-всякому. Зачем причесывать? Мы на «вы»?

– А вам как удобнее?

– Имя и отчество.

– А какое у вас отчество?

– Никакое. Пошутил я, – сказал Синклер.

Лиза наконец-то нашла в пуховике маленькую деревянную расческу. Села причесываться, наклонив голову, как взрослая. Результат смотрела в свое мутное зеркальце, вздыхала. Сколько же ей лет?

– Думал, пацанка. А ты кокетка, – сказал Синклер.

– Сами вы кокетка.

– Чего вдруг?

– Зачем вам такой плащ пафосный? Брезентом обшили. Еще бы крылья приделали и такие штуки, чтобы по ветру развевались. Вы что, книжек начитались? – спросила Лиза.

– Он просто удобный, – смутился Синклер. – Дождь просто. Бывает. И вообще.

«А что плохого в штуках, которые по ветру развеваются? Так сдувает меньше, если ветер сильный. Ветер сквозь них дует и плащ не надувает, – подумал Синклер. – Да и красиво».

– Все равно. Под шапку спрячешь, – сказал Синклер.

– Что?

– Волосы.

– Так волосы никуда не пропадают, если шапку надеть, – сказала Лиза. – Если там колтуны, они и под шапкой колтуны.

– Но ведь. Никто не знает.

– Я же знаю. И вы знаете, – сказала Лиза.

Синклер не нашелся, что ответить.

– Еда есть? – спросил он.

– Есть. Хотя нет, уже нет, – сказала Лиза. – Был пирог, но мы его съели.

– Тогда без завтрака.

Проснулся Горбач. Он потянулся так сладко, будто всю ночь провел в постели, а не на холодном пыльном полу заброшенной церкви под половинкой рваного пуховика. Будто не было ночью дикого страха, не было Песни к Радости и полуночного дежурства. Только заохал, случайно задев поврежденную руку.

«Как будто Хома Брут, который вообще ни черта не понял, что происходит», – подумал Синклер.

– Я слышал про еду, – сказал Горбач.

– Еды нет, – ответил Синклер.

– А вот и есть.

– У тебя что-то с собой? – удивилась Лиза.

В ответ Горбач загадочно улыбнулся, встал и пошел на другую сторону амвона. Там он отыскал ящик сложной формы, попытался открыть его одной рукой. Не получалось, ящик заклинило. Он чертыхнулся, ударил ногой. Синклер и Лиза смотрели на это с любопытством.

– Да черт бы его побрал, – сказал Горбач. – Ночью же открывался. Я тут ходил немного, пока вы спали. Смотрел, что к чему. В этом ящике сухари, картошка и банка с огурцами! Я прикрыл дверцу, а теперь вот заклинило.

– Не везет тебе с дверцами, – сказала Лиза и засмеялась, а Горбач нахмурился.

Синклер подошел к ящику и без видимых усилий открыл дверцу. Там действительно был пакет с сухарями, три грязноватые картофелины и стеклянная банка с огурцами.

– Это не ящик. Это дароносица, – сказал Синклер.

– По сути ящик же? Вот, видать, в этом ящике кто-то запас хранил.

– Тут должен быть. Хлеб. Чаша с вином.

– Огурцы получше будут, – сказал Горбач, и Лиза активно закивала.

Синклер вздохнул.

Они запекли картофель в углях от костра. Синклер выделил каждому по сухарю и одному огурцу, другие спрятал в свой мешок. Целее будут.

Пока пеклась картошка, рассказал свой план. Насколько мог.

– Куда пойдут Хлеборобы? – спросил Синклер.

– На восток, понятное дело, – ответил Горбач. – Не к Москве же.

– Верно. Почему не север? Сергиев Посад.

– Ты смеешься? В Сергиеве Бородачи сидят. Клан мелкий, но надоедливый очень. Они за Распутников воюют. Князь к ним не пойдет никогда, – сказал Горбач.

– А еще туда уже могли дойти куклы, – добавила Лиза. – Надо подальше идти.

– Верно, – подтвердил Синклер. – Хотя там крепость. Лавра. Но туда. Князь не пойдет. Я его знаю.

– Откуда ты князя знаешь? – удивился Горбач.

– Отовсюду. Неважно. Так куда. Твои пойдут?

Горбач задумался. Он взял ветку и начал чертить в пыли. Бормотал что-то, словно раздумывал над планом генерального сражения.

– Не трудись. Орехово-Зуево. Потом Владимир.

– Владимир – это дело, – согласился Горбач. – Но зачем Орехово-Зуево? Там же тоже Бородачи. Мы вроде в нейтралитете сейчас, но все равно. Мы всегда караваны во Владимир пускали в обход. Киржач, Кольчугино. У князя, говорят, главный план на ближайший год – Бородачей додавить, надоели очень, сидят и там и там.

– В обход долго, – сказал Синклер. – Там обозы. Дети, старики. Женщины. Нужны дороги. Близкие остались? В обозах.

– Я не знаю, – сказала Лиза.

– Нет, – сказал Горбач.

– Хотя неважно. Князь идет в Орехово-Зуево. В обход долго. Он видел волну. Он в ужасе.

– Ты, может, князя знаешь, но в Орехово-Зуево его не пустят просто, да еще с обозами, тут свои расклады, – сказал Горбач. – Ворота не откроют. Зачем им столько беженцев? Они даже договор о границах не заключали.

– Он попробует.

– Что попробует?

– Договориться.

– А если не выйдет?

– Тогда вырежет Орехово-Зуево, – пожал плечами Синклер. – Когда князь напуган. Он не щадит. Бойцов много. Хлеборобы – боевой клан. Тараны есть. Гранатометы. Город разнесут. Разграбят. Обозы давят.

– Надо их предупредить, – сказала Лиза испуганно.

– Не успеем. По дорогам на юг. К Ногинску. Горьковское шоссе. Князь быстрее выйдет. У него фора.

– А тебе-то от него чего надо? – спросил Горбач. – Ты мести от него хочешь?

– Здравого смысла, – ответил Синклер. – Месть у меня. Для другого человека.

Горбач задумчиво посмотрел на Синклера. Ему явно хотелось задать вопрос про месть, но он промолчал. «Правильно делаешь, – подумал Синклер, – много знаешь – много печалишься». Зато не промолчала Лиза.

– Ты хочешь отомстить безопаснику? – спросила она Синклера.

– Какому безопаснику? – удивился Горбач. – В смысле – главному безопаснику? Начальнику службы безопасности князя? Или какому?

Синклер хмыкнул и посмотрел на Лизу с интересом. В этот момент он собирал вещи в мешок, но от неожиданности остановился.

– Откуда знаешь? Знакома с ним? – спросил он.

– Не знаю, знакомство это или не знакомство. Такое, знаете, не очень приятное знакомство. С вами и то приятнее было, не так страшно.

– Понимаю, – сказал Синклер. – Повязал. Кого-то из твоих. Приятного мало.

– Можно и так сказать.

– Родственник? Друг? За что? Шпионаж? – спросил Синклер. – Саботаж?

– Ужасный саботаж, хуже не придумаешь, – сказала Лиза.

– Распутники? Связи с Волгоградом? – уточнил Синклер.

– Не с Волгоградом, но связи были кое-какие.

Судя по виду Горбача, тот окончательно перестал понимать, о чем речь. Он пытался встрять с вопросом, но не успевал вставить слово.

– Казань? Клан Храбрецов? Что за клан? Казнили? Сослали?

– Да никакой не клан вовсе, – сказала Лиза.

– Не хочешь. Говорить, – сказал Синклер. – Ладно. Дело твое.

– Он мой отчим, – сказала Лиза.

Горбач присвистнул и попытался всплеснуть руками, но тут же застонал. Начал баюкать поврежденную руку. «Надо бы ему найти обезболивающего», – подумал Синклер мимоходом.

– Отчим. Мать твою, – сказал он.

– Именно так. Мать мою. Но вообще-то не выражайтесь, – сказала Лиза.

– Коршун? – уточнил Синклер. – Бывший военный? Узкий, с бородкой?

– Да.

– Понятно. Ладно. Интересно. Обсудим, – сказал Синклер.

Коршун – чей-то отчим. Он же чудовище абсолютное, он вообще никого не жалеет. У него все человеческое отпало давно, кроме карьеризма и властолюбия. Он предаст в любую секунду даже мать родную. Значит, у него могут быть отношения с женщинами? Он, возможно, способен на чувства и привязанности?

– Хороший отчим? – спросил Синклер.

– Нет. Не знаю. Я из дома убежала, – ответила Лиза.

– Понятно.

Дальше собирались молча. Горбач с хозяйственным видом обошел всю церковь, искал что-то полезное в дорогу. «Смешной какой, – подумал Синклер. – Помог один раз с едой и теперь думает, что добытчик. Старается, ползает в пыли, однорукий. Вон подсвечник схватил, смотрит на него как дурак, пытается в мешок спрятать. Надо его похвалить».

– Горбач.

– Чего?

– Ты молодец, – сказал Синклер. – Горжусь тобой.

– Это почему? – настороженно спросил Горбач, уставился на подсвечник в руке, покачал головой, выбросил. – Не нужно, да? Можно просто сказать, издеваться-то зачем? Я откуда знаю, что в пути надо, я из Красноармейска толком не выходил никогда.

– Да нет, – растерялся Синклер. – Я правда. В смысле молодец. Еду нашел. Очень хорошо.

– Три картошки и сухари, разве это еда, – сказал Горбач. – Тушенки бы или сгущенки. Сахара бы еще хорошо.

– Все равно. Молодец. Ты это, – сказал Синклер. – Ну, ты…

Как объяснить, что он ценит его поступок? Что взял с собой едва знакомого ребенка, не бросил в осажденном городе, хотя сам был в опасности? Что пытается ее защитить, старается? Что помог и смог довериться человеку, который на его глазах убил товарищей по клану? Какие надо слова сказать? Синклер чувствовал, что это какие-то очень простые слова. Что любой человек умеет их сказать. И как дать ему понять, что Синклер сам когда-то был таким человеком? Что это за слова?

Горбач ждал продолжения фразы, но не дождался.

– Чего я? Чего это? – спросил он.

– Ты, в общем, – сказал Синклер.

– Чего я?

– Ты иди отсюда. На улицу.

– А вещи собрать? – спросил Горбач.

– Говна наберешь. Сам посмотрю.

Горбач пожал плечами, взял мешок и двинулся к выходу. Лиза, бросив короткий взгляд на Синклера, пошла за ним. Синклер остался один.

– Педагог. Вдохновитель, – сказал он себе. – Чмо. Никогда не научусь.

Он прошелся по церкви. Взял котелок, нашел несколько свечей. За алтарем был спрятан довольно хороший нож. Нож всегда пригодится. Перед выходом Синклер тщательно смотал свой канат. Тот сослужил хорошую службу. Никогда не знаешь, когда снова понадобится.

От Петровского на юг шли по большим дорогам. Стазис был рядом, Синклер чувствовал его. Но также чувствовал, что волна слегка ослабла. От дороги пахло движением, активностью, слезами и кровью, бензином, лошадиным навозом, какими-то слишком яркими эмоциями: страхом, ненавистью, надеждой на спасение. Эмиссары не любят дороги. Скорее, их отряды сейчас медленно оккупируют лес к востоку от Красноармейска, осваивают захваченные земли. Разбрасывают очаги, ставят свои капища. Мало кто знает, как выглядят капища эмиссаров. Синклер знал. По-своему они были даже красивы. Если не думать о боге, в честь которого возведены эти капища, и о том, из чего они сделаны.

Конечно, волна необычайно сильная. Боевые хоры-тараны заберут себе и эту дорогу, довольно скоро. Но пока что она была относительно безопасна. Синклер немного расслабился и взял привычный для себя ритм ходьбы. Таким он отмахивал десятки километров за считаные часы, не чувствуя усталости. Опомнился только тогда, когда понял, что Горбач и Лиза отстали. Горбач пыхтел и утирал пот здоровой рукой. Физическая подготовка не была его сильной стороной. Лиза устала меньше, но тоже выбилась из сил.

«Я чуть о них не забыл, – подумал Синклер. – Какой же я неблагодарный идиот».

– А вы собираетесь его убить? – спросила Лиза, когда на горизонте уже виднелось Ямкино.

«Ямкино, – удивился Синклер. – Значит, мы идем уже часов пять».

– Кого именно? – уточнил он.

– Коршуна. Я же поняла, что вы о нем говорите. Я знаю, что он вас ненавидит.

– Откуда? – удивился Синклер.

– Ну, про вас я не знала, конечно. Но про Синклера он рассказывал несколько раз. За ужином и когда на заднем дворе у нас пил с офицерами своими. Ну как пил, он же не пьет.

– Не пьет, – подтвердил Синклер.

– Не пьет, а других все время спаивает. Сидит, слушает, жалом водит своим… В общем, он ваше имя говорил, это я помню точно. Я еще удивилась, имя какое странное. Даже не сразу поняла, когда вас встретила, – сказала Лиза.

– Давай на «ты».

– Ладно. В общем, он тебя сильно не любит.

– Известное дело, – сказал Синклер.

Дорога к Ямкино подходила хорошая. За Ямкино, как знал Синклер, дорогу тоже часто латали и держали в приличном состоянии.

Не просто так. В Ногинске сохранился военный завод, бывший «Прибор». Там делали гранаты и патроны, вытачивали разные приблуды для оружия и занимались другими важными делами. Половина всей резни между кланами Восточного Подмосковья происходила при оружейной поддержке Ногинска. Его почти не трогали даже во время самых отчаянных рейдов и баталий. Вольный город.

– Он сказал, что ты хочешь Красноармейск погубить. Что ты всех убить хочешь, чтобы Распутники город захватили, чтобы все сожгли и всех изнасиловали. Это я в последний день слышала. Говорил, мол, вовремя тебя посадил, а то бы конец городу, – сказала Лиза вдруг.

– Серьезно? – спросил Синклер.

– Да. А потом начал мешки собирать. Когда мать спать легла.

– Еще что говорил?

– Что ты бедоносец.

– Понятно, – сказал Синклер.

Синклер, Горбач и Лиза перешли железнодорожный переезд, прошли мимо бывшего лесничества. Вдалеке виднелась заправка.

– Заправка – хорошо, – сказал Синклер.

– Почему? – спросил Горбач. – Нам какая разница, у нас машины же нет.

– Если люди остались. То припасы есть. Если ушли. То уходили быстро. И припасы есть, – объяснил Синклер.

Заправка работала еще совсем недавно. У нее была даже настоящая топливораздаточная колонка. Правда, одна, другие разрушены. Синклер приободрился. Станция выглядела, как ей и было положено, – спешно брошенной. Обычно на заправках солидные запасы. Что-нибудь обязательно осталось.

– Будет нам обед, – сказал Синклер.

– Значит, будет нам обед, ворон ворону кричит, ворон к ворону летит, в чистом поле под ракитой богатырь лежит убитый, кем убит и отчего, знает сокол лишь его, – неожиданно сказала Лиза.

– Ого, – сказал Синклер. – А дальше?

– Не помню, но там грустно совсем как-то. Там богатырь мертв, а об этом только вороны знают. И сокол его вроде.

– Ты сокола. Видела хоть когда? – спросил Синклер.

– На картинке, – застенчиво ответила Лиза. – Он в шапочке такой сидит на руке.

– Точно.

Они вошли в здание заправки. Единственная рабочая лампа свисала на длинном проводе и моргала. У дальней стены стояло несколько холодильников. Сбоку, рядом с окном, заботливый хозяин станции поставил столики, стулья, маленький бар с самогоном и даже маленькую газовую плитку с кофейником. Сейчас стулья были перевернуты, а холодильники выпотрошены. Кусками валялась разгромленная стойка, какие-то кресла, арматура, хлам. Синклеру что-то не понравилось. Он не сразу понял, что именно. А когда понял, было поздно. Слишком расслабился.

Чертова лампа моргала. Ее забыли отключить? Надо было сразу догадаться, что где-то работает генератор. Надо было сразу прислушаться и расслышать урчание генератора за стеной. Задняя дверь приоткрыта – не просто так.

Двое парней в клановой форме вскочили через заднюю дверь и открыли огонь поверх голов. Беспорядочно, наугад, чтобы ошеломить. Они не хотели их убивать. Один стрелял из пистолета Ярыгина, другой из АК-47. Синклер выхватил свой пистолет, но опоздал. В этот момент сзади кто-то третий с размаху ударил битой. В глазах двоилось, пистолет выпал из руки. Синклер рухнул на колени. Он успел заметить, как один из автоматчиков схватил Лизу и вывернул ей руки. Другой – в распахнутом офицерском плаще, с плоским животом в шрамах – ударил Горбача прикладом. В глазах бойца со шрамами читалось ликование, он что-то радостно крикнул, но Синклер не расслышал слова сквозь вату в ушах. Только увидел, как у Горбача округлились глаза – еще до удара прикладом.

Шесть. Желтая заря

Я все-таки вспомнил сказку про тополь, которую сочинил сам себе. Хочешь послушать? Правда, там не совсем про тополь. Там, скорее, про балабановского кочегара, молитву и дебош Кроули и немного про территорию, которая окружает меня теперь. Но это ничего. Зато эту сказку можно петь как песню. Итак.

Если спросишь, куда идет, далеко ли дом ли, отвечает, иду к себе, а мой дом разгромлен. Под ногами трава, на лбу иней от поцелуя, королева мертва, король умер, по ней тоскуя.

Отвечает, забудь, сынок, моя родина далека. Погляди туда, ты увидишь мертвого старика. Ни души, ни последней строчки, ни номерка. Ты мне тянешь руку – на что мне твоя рука?

Мои лица пусты, как мел, их не различат. Триединая плоскость берется в простой квадрат. Папа здесь, он раскинул щупальца, как кальмар. Папа спит, ему просто снится кошмар.

Тебе нравится?

Чем на вас орать, лучше орать сразу в космос.

14

Крувим

– Теперь нам надо. Пойти в твой город, – сказал Дмитрий.

Крувим стоял на поляне, залитой лунным светом. За периметром в мертвой зоне вышек шестого сектора Владимира. Рядом с незнакомым человеком в летном шлемофоне, который только что разбил его гитару. Едва ли не самое дорогое в жизни. Он все еще держал разбитую гитару за гриф, а обломок деки жалобно качался на струнах. Крувим почувствовал, что ему очень холодно. С востока потянуло неприятным запахом.

– В мой город? Зачем? – растерянно спросил он.

– Ты споришь.

– Нет, просто спрашиваю.

– Я тоже.

– Мы пойдем в мой город и будем делать что? Сейчас ночь, все же спят. Мне же можно задавать вопросы?

– Конечно, можно, – сказал Дмитрий. – Просто напомнил. Вопросы можно. Спорить нельзя. Пойдем. Все расскажу.

Они ушли с поляны, где остался лежать обломок гитары. Другую часть Крувим зачем-то нес с собой. Он оглянулся на свое любимое секретное бревно, куда раньше часто приходил грустить и размышлять. А сегодня ночью пришел с брагой и гитарой, пел песни, жутко напился. Думал даже не возвращаться, потому что зачем городу человек, который никому не нужен и никем не любим.

Крувим вновь подумал о скорости, с которой протрезвел, когда подошел Дмитрий. Как ему стало спокойно. Какие разумные и верные слова говорил этот странный человек в шлемофоне летчика со смешными висящими ушами. Как пообещал научить его петь. Ничего из случившегося не казалось ему странным. Наоборот – после истерики над гитарой он понял, что все происходит абсолютно правильно.

Дмитрий улыбнулся ему. Уголки рта скривились несимметрично, словно Дмитрий изображал нечто, что сам не вполне понимал. Глаза оставались неподвижными. «Наверное, у него была контузия, – подумал Крувим. – Он похож на военного. Может, в бою пострадал. У Ермоловых, которые через два дома живут, отец пришел после войны с кланом Сапожников, три дня сидел под гранатометным обстрелом, теперь у него все время губа дергается. Суп ест – половина мимо льется».

Они шли по влажной от ночной сырости траве к тайной дыре в периметре сектора, причем вел Дмитрий. Словно знал этот город и этот сектор. Может, он местный? Никогда таких шлемофонов не видел.

– А вы местный? Вы прямо к дырке в заборе идете, откуда знаете?

– Не местный. Бывал здесь. Но родился далеко.

Они подошли к тайной бреши периметра, аккуратно между двух вышек. Забор выглядел внушительно. Он состоял из бетонных панелей с ромбами, был укреплен арматурой, колючей проволокой, ржавыми шипами по верхней кромке. Периметр во Владимире строили на совесть.

Крувим посмотрел на луну и прикинул время. Где-то через пару минут здесь будет обход. Надо схорониться в кустах и пропустить его, иначе будет много проблем.

– Эй, тут сейчас обход будет. Надо переждать, иначе поймают. Мне десять суток ареста, а вас сразу застрелят, потому что вы не местный, – сказал Крувим.

– Не застрелят.

Дмитрий на ощупь отыскал слабое место в заборе, отогнул кусок рабицы, отодвинул кусок плиты и фанеру, покрашенную под железо. Пригнулся, пролез сквозь дыру и поманил Крувима за собой. Тот бешено замотал головой:

– Вы чего, совсем! Если поймают чужака у периметра, это все! Тут же военное положение! Мне конец, а вам совсем конец будет! – зашептал Крувим.

Дмитрий снова улыбнулся своей кривой улыбкой, но на этот раз неподвижным остался другой уголок рта.

– Все нормально.

– Да нет же!

– Лезь, – сказал Дмитрий и перестал улыбаться – резко, за долю секунды.

На Крувима повеяло холодом, знакомым еще с разговора у бревна. Едва не плача от страха, он пригнулся и пролез под забором. На той стороне Дмитрий взял его за плечо, и Крувим успокоился.

В этот же момент справа заблестели фонари. Стандартный патруль, двое бойцов. Крувим метнулся в другую сторону. Вернее, попытался метнуться – Дмитрий по-прежнему крепко держал его за плечо. Крепко, словно каменная статуя.

– Нас убьют, нас сейчас расстреляют, – сказал Крувим.

– Смотри.

Патрульные приближались. Лучи фонарей перестали метаться хаотично, замерли. «Заметили нас», – понял Крувим. В ночной тишине металлически лязгнула затворная рама автомата. Один из бойцов дослал патрон в патронник.

– Уважаемые, – негромко позвал Дмитрий. – Есть разговор.

Его услышали. Крувима ослепили фонарем – из-за этого он не смог разглядеть лица патрульных. Не исключено, что это его знакомые. Патрульные специально светили в глаза, чтобы дезориентировать и лучше рассмотреть. Им так положено при обнаружении субъектов третьей категории. «Третья категория – это неизвестный субъект без опознавательных клановых либо городских знаков, не относящийся к существам Стазиса и условно неагрессивный», – вспомнил Крувим. Это хорошо, потому что субъектов из всех остальных категорий неизвестных патрульным разрешено стрелять на месте. Оно и спокойнее.

– Вы находитесь на территории города Владимира. Сообщите клан и имя. Передайте в руки моему коллеге транзитные или гостевые документы. Представьте себя, или будете убиты согласно законам вольного города, – сказал один из патрульных.

Дмитрий покачал головой и нахмурился, словно ему сообщили что-то удивительное. Он по-прежнему держал Крувима за плечо.

– Я местный, я просто гулял! Я на Волковской живу! – крикнул Крувим, но тут Дмитрий сильнее сжал ему плечо, и он заткнулся.

– Нельзя у периметра гулять в темное время суток в состоянии военного положения. Если местный, должен бы знать. За это полагается дисциплинарное наказание в виде ареста от пяти до десяти суток и соленые плети в количестве от пяти ударов, – сказал патрульный.

– Мелкий местный, а у дылды что с документами? Слышь, колокольня, чего застыл, как будто срать хочешь? Лицо у тебя странное, мне не нравится, – добавил второй боец.

«Этот второй парень официоз не любит», – подумал Крувим.

– Документы есть, – ответил Дмитрий. – Но я хочу. Задать вопрос.

– У него еще вопросы есть, вот какой обмудок деловой, – сказал второй патрульный.

Дмитрий продолжал улыбаться одним уголком рта. Он посмотрел на Крувима и шепнул: «Смотри».

– Егор, прекрати. Задавайте свой вопрос и одновременно готовьте документы. Постарайтесь быстрее и помните, что вы на прицеле, – сказал первый патрульный.

Второй боец промолчал, но для убедительности побряцал автоматом.

– Вопрос простой. Вы устали.

– Что?

– Вы устали. Вы хотите отдохнуть. Подойдите ко мне. Здесь отдохнете, – сказал Дмитрий.

Крувим услышал глухой звук, а затем еще один. Это автоматы патрульных упали в траву. За ними упали фонари. Дмитрий отпустил Крувима и слегка оттолкнул в сторону. Разоруженные бойцы подошли к Дмитрию, бессмысленно улыбаясь. Крувим хотел что-то крикнуть, но в горле словно застрял еж. Не хватало воздуха, а мир вокруг замедлился, словно попал в серый сироп. Даже лучи валяющихся в траве фонарей стали менее яркими. Происходящее превратилось в сон – из тех, что бывают под утро, когда невозможно понять, проснулся ты в реальности или еще нет. Ты словно парализован и нечем дышать, а рядом кто-то стоит и смотрит. Но кто?

– Мы устали. Мы хотим отдохнуть. Расскажи, как отдохнуть, – сказали патрульные вместе.

– Вы молодцы, – сказал Дмитрий. – Я расскажу. Как отдохнуть. Сначала. Возьмите автоматы.

Он стоял перед патрульными, положив руки им на плечи, смотрел в глаза ласково и доверительно, словно священник с благословением.

– Сначала. Возьмите автоматы, – сказал Дмитрий умиротворенно.

Патрульные стали шарить в траве. Подняли оружие, встали в караульную позу – пятки вместе, приклад у правого бока, цевье у левого плеча. Патрульные смотрели на Дмитрия ласково и преданно.

«Словно на родного отца», – подумал Крувим.

– Не надо, – сказал он.

– Что? – спросил Дмитрий.

– Не надо.

Он не знал, что собирается сделать Дмитрий. Когда патрульные встали под караул, у Крувима вновь появился голос. Еле слышный, сиплый, но уже свободный от паралича. Крувим не знал, что его новый друг собирается сделать с бойцами, но очень испугался.

– Не убивай их, – попросил он. – Не трогай, отпусти.

– Ты решил. Что я их убью, – спросил Дмитрий.

– Ну, ты сказал… взять автоматы… Ты же какой-то маг или фокусник? Что ты с ними сделал?

Все это время Дмитрий не отрывал взгляда от зачарованных патрульных. Он разговаривал с Крувимом, продолжая улыбаться бойцам своей половинной улыбкой. «Словно половина человека улыбается, а вторая половина не понимает, зачем это надо», – подумал Крувим.

– Взять автоматы. Чтобы не валялись. Убивать зачем.

– Я думал, ты велишь им застрелить друг друга. Не надо так делать.

– Не собирался. Просто зачем. Оружию лежать? Фонари тоже заберут, – сказал Дмитрий.

– Я просто не понял, я испугался…

– Это ничего. Это нормально. Бояться нормально, – сказал Дмитрий. – Теперь заткнись. Ты мешаешь.

Он вновь обратился к патрульным, которые ждали дальнейших распоряжений:

– Друзья. Возьмите фонари. Вы устали. Идите в те кусты. Ложитесь валетом. Спите до утра. Вы должны отдохнуть, – сказал Дмитрий.

Бойцы медленно, не переставая улыбаться, подобрали фонари. Они пошли к кустам ломаным, неуверенным шагом.

– Я не убиваю, – сказал Дмитрий, когда патрульные улеглись в кустах в провокационной для караульных у периметра позе.

– Точно?

Крувим впервые за все время беседы почувствовал, что имеет дело с кем-то действительно другим. Это не просто контуженый философ, не странный бродяга-завиральщик с оригинальным талантом оратора, не сектант и не сумасшедший. Это что-то совсем нездешнее.

– Без нужды. Не убиваю, – сказал Дмитрий.

– Ты эмиссар, – сказал Крувим.

Он почувствовал, что снова чувствует желейную дрожь в коленях. Горло начало схватывать. Сейчас эмиссар убьет его, и будет мало за дурость. Его надо убить тысячу раз за это. За то, что поверил чужаку, хотя всех детей у периметра с детства учат не верить никому. За расхлябанность, за глупую веру, за тупость и бесхарактерность, за то, что навлек на город огромную беду.

Крувим попытался собраться с силами. Если побежать в сторону кустов, то можно попробовать схватить автомат и расстрелять его. Конечно, он не успеет. Конечно, его сейчас убьют. Или того хуже – зачаруют, наведут морок, обратят в куклу.

– Конечно, нет, – сказал Дмитрий. – Какая глупость.

– Ты врешь!

– Подожди.

– Петь про смерть! Что за бред! Не бояться смерти! Гитару сломал, сука! Тебе просто в город надо было попасть, и теперь ты тут всех убьешь! – заорал Крувим.

Он сам не понял, зачем заорал. Наверное, чтобы нагнать в себя ярость. Весь день с самого начала был проклят. Сначала его предали, потом обманули, а теперь все кончено, и последнее, что можно сделать, – это попытаться искупить свою бесполезность и поднять тревогу. Крувим побежал к ближайшей вышке, но споткнулся и рухнул в траву. Попытался встать, но почувствовал на плече руку в кожаной перчатке, сквозь которую шел холод.

– Подожди, – сказал Дмитрий. – Я не эмиссар. Не глупи. Я не враг.

– Ага, конечно, – сказал Крувим и заплакал.

– Ну, началось.

– Ты мне сейчас тоже морок наведешь, и я пойду к этим, третьим лягу, да? – спросил Крувим.

– Голову включи. Их не убил. Тебя тем более. Ты мой ученик. А я не убийца.

– Но эмиссар.

– Нет, – сказал Дмитрий и вздохнул. – Выгляжу странно. Умею странное. Но это болезнь. Я не эмиссар.

– Докажи, – потребовал Крувим.

– Как. Паспорт показать. Чему ты поверишь.

– Не знаю.

– Я тоже.

– Если не эмиссар, то кто ты такой?

– Я ученый, – ответил Дмитрий, немного подумав. – Я изучаю Стазис. Силы, которые ведут. Людей, которые в нем. Людей, которые склонны.

Крувим встал из травы, сердито отряхнул колени. Штаны испачкались, их не отстираешь уже.

– Ты успокоился? – спросил Дмитрий.

– Штаны испачкал, – сказал Крувим.

– Испугался?

– Сам ты испугался! Травой испачкал, а не это!

«Я только что хотел броситься на эмиссара и сдохнуть, а теперь о штанах переживаю. Я только что думал про гибель города и сразу про то, что трава не отстирывается. Наверное, я успокоился», – подумал Крувим.

– Я кое-чему научился. Пока изучал Стазис, – сказал Дмитрий. – Да, я странный. Но я не эмиссар. Это как контузия. Сам не понимаю. Но подумай. Будь я эмиссар. Не убил бы стражу? Как думаешь?

– Не знаю. Убил бы?

– Что ты знаешь. Об эмиссарах?

– Что в школе рассказывали, – сказал Крувим. – Они холодные. Они опасны, когда ходят в группе. Они двигаются, как будто кости переломаны. Они выдавливают людям глаза. Я так и не понял зачем.

– Я похож? Я выдавил глаза?

– Да вдруг ты умный эмиссар? Вдруг ты порченый? Есть же такие.

– Ты их видел?

– Нет, но в школе рассказывали. Они молчаливые, тоже холодные, но маскируются как-то… о них вообще мало знают, они редкие.

– Если я холодный. И замаскированный. Какого беса. Я с тобой вожусь? – спросил Дмитрий.

Крувим промолчал. Он не знал.

– Давай так. Если не веришь. То иди домой. Спать ложись. Но запомни. Что упустил шанс. Мог стать учеником. Мог научиться многому. Не бояться смерти. Проживешь пустую жизнь, – сказал Дмитрий. – Дело твое.

– Так и зачем ты со мной возишься? – спросил Крувим.

– Увидел потенциал. Так что? Уходишь? Остаешься?

– Остаюсь.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Ты мой ученик. Ты должен пройти. Три испытания.

– Как в сказке, – сказал Крувим. – И какие испытания?

– Одно уже прошел. Два осталось. Сейчас мы идем. К твоему дому. Там расскажу.

Они покинули зону у периметра. Опасные места Крувим знал. Вскоре прошли за вторую крепостную стену и выбрались к окраинным улицам. Небо понемногу светлело, и с холма уже можно было разглядеть Золотые Ворота. Они блестели даже ночью.

Если видишь Золотые Ворота, значит, ты в безопасности. Сюда эмиссары не добирались даже во время Сосновского нашествия. Лучшие городские бойцы получали титул Златовратных и соответствующую нашивку на жилет или куртку. До двенадцати лет Крувим мечтал о такой же нашивке. Потом перестал.

– Так что там с глазами? – спросил Крувим.

– Глазами эмиссаров, – уточнил Дмитрий.

– Глазами, которые эмиссары давят. Всегда рассказывали, что они давят глаза. Но зачем? Никогда не понимал. Просто любят давить? Они вообще что-нибудь любят? Ты же изучал Стазис.

– Изучал, – согласился Дмитрий. – Глаза – это просто.

– Просто давить любят, да?

– Смотри, – сказал Дмитрий. – Представь, что эмиссары. Имеют свои представления. О мире. Как он устроен. Откуда произошел. Что вообще происходит. Представь. Что они племя. С верованиями, с богами.

– Значит, они все умные?

– Нет, – поморщился Дмитрий. – Это для простоты. Они не племя. Но представь.

– Ну, представил.

– Эмиссары верят. Верили бы. Будь они люди. Что оказывают услугу.

– Оказывают услугу, когда давят глаза? – спросил Крувим.

– Да. Они делают так. Только из уважения. Хотят спасти. Таким образом.

– Господи, страх какой. Кому такое спасение нужно, от чего?

– Спасают. От безумия. Они верят. Что безумие передается. Через глаза. Убрав глаза. Они тебя успокаивают. Не дают сойти. В безумие.

– Я бы лучше в безумие сошел, чем без глаз остался, – сказал Крувим. – Слепым страшно жить.

– Они давят. До смерти, – успокоил Дмитрий. – Это просто символика. Знак уважения.

Они спустились с холма и двинулись к улице, на которой жил Крувим. Патрули ходили редко, потому что многих пустили на усиление периметра. Крувим знал все закоулки, а Дмитрий ходил тихо, как мышь. Они добрались без проблем.

Перед домом Крувима росли яблони. Старый одноэтажный сарай с туалетом во дворе, но зато с отдельным колодцем – большая роскошь. Бедный, старый, но это был его дом. Жили плохо, но участок всегда ухожен, и яблони плодоносили. «Надо бы поправить забор», – мимоходом подумал Крувим.

– Пришло время. Второго испытания, – сказал Дмитрий.

Он чувствовал себя почти спокойным. Объяснения Дмитрия выглядели разумно. В самом деле, стал бы эмиссар тратить на него время? Объяснять что-то? А люди за периметром разные, умеют разное. Крувим никогда не был далеко за границами, но во Владимир часто приходили кочевники. Заикание, проповеди и гипноз – не самые страшные и странные вещи на свете. А холод… Крувим почувствовал, что решил не думать о холоде.

– Что мне нужно сделать? – спросил Крувим.

– Убить свою мать, – сказал Дмитрий.

– Что?

– Убить свою мать, – сказал Дмитрий.

Сперва Крувиму показалось, что он ослышался. Он замотал головой, словно пытался стряхнуть с нее паутину. Но Дмитрий стоял неподвижно, слегка улыбался половинкой рта и ждал реакции.

– В каком смысле – убить свою мать? Что это значит? – спросил Крувим. – Вы… ты что такое несешь? Ты вообще, в смысле, это что?

– Как думаешь, – ответил Дмитрий.

– Думаю, что надо было гнать тебя от того бревна и патруль звать, – сказал Крувим без эмоций. – Ты… ты бес. Ты сумасшедший, ты с ума сошел в своем Стазисе. Вот… вот что я думаю.

– Плохо думаешь. Мало думаешь. Сначала чувствуешь. Потом думаешь. Плохо. Надо вместе, – сказал Дмитрий.

Он не выглядел разочарованным, но улыбаться перестал. С другой стороны, он всегда таким выглядел, понял Крувим. Он всегда выглядел никаким, словно доска для рисования. На ней можно что-то нарисовать, а потом стереть одним движением. Нарисовать можно что угодно, хоть мелом много не нарисуешь. Но доске всегда все равно. Он доска-притворщик.

– Убить свою мать. Что скажешь, – повторил Дмитрий.

Он показал на дом Крувима рукой. Потом зачем-то подвернул уши своей шапки летчика, словно приготовился внимательно слушать ответ. На востоке медленно вставало солнце, Дмитрий стоял спиной к солнцу, и контур его головы неожиданно подсветило первыми лучами. Вокруг нее возникло розовое сияние и стало похоже на нимб. Из-за света оставшиеся в тени черты лица словно смазало, они слились с ушастой шапкой в единую фигуру. На секунду Крувиму показалось, что на него смотрит человекоподобный кролик со сломанными ушами.

– Я лучше тебя убью, – спокойно сказал Крувим. – Пошел вон. Я тебя задушу, бес бешеный. Я тебе этим обломком гитары башку разобью насмерть.

– Уже лучше. Мне нравится, – сказал Дмитрий и улыбнулся.

Он почесал щеку и шагнул в сторону дома. Рассветный нимб вокруг головы пропал, и Крувим вновь увидел лицо Дмитрия. Обычное лицо. Немного каменное, но обычное человеческое лицо. Он увидел мешки под глазами, морщины на лбу, короткую щетину на подбородке. В этот момент Дмитрий улыбнулся обоими уголками рта, и Крувим вздрогнул.

– Думай дальше, – велел Дмитрий. – Убить свою мать. Как начался разговор. Что у тебя в руках. Ты меня слушал. Или нет.

– Я никогда не убью свою мать.

– Разве что тупостью, – согласился Дмитрий. – Ладно. Ты не тупой. Просто злю.

Крувиму стало обидно. Он подумал, что этот странный человек опять пытается играть с ним в какие-то странные игры. Хочет услышать ответ, а не чтобы Крувим пошел в дом и действительно, по-настоящему убил свою мать. Это же какая-то чушь, почему ему показалось, что он всерьез? Крувим никогда никого не убивал, даже представить себе не мог, как это делается. Видел смерть несколько раз, но это всегда было что-то далекое, из другого мира. Оказывается, этот другой мир не так и далек.

– Это второе испытание? – спросил Крувим.

– Я не буду. Предупреждать тебя заранее. Когда какое испытание, – сказал Дмитрий. – Итак, вопрос. Убить свою мать. Что думаешь. Как ответишь.

– Я думаю, я должен сделать что-то символическое. Чтобы символизировало… отказ.

– Молодец. Дальше.

– Отказ от того, что дорого? Правильно?

– Может быть. Хорошо, отказ. От чего. Зачем. Ради чего.

– Не знаю, – сказал Крувим.

Он приуныл и присел на траву рядом с домом. Попытался поставить рядом гитару, машинально прислонил ее к почтовому столбу рядом с забором своего дома. Но слишком задумался. Из головы вылетело, что гитара сломана и гриф держится на деке только струнами. Гитара упала с отчетливым звуком. Дмитрий вздохнул.

– Есть все. Чтобы ответить, – сказал он. – Посмотри на нее.

Крувим посмотрел на погибшую гитару.

– Убить свою мать – значит отказаться от прошлого ради свободы и чего-то большего, – сказал он. – Значит, как бы… перестроить свой фундамент, да? Правильно?

– Правильно.

– Но я не хочу. Неужели нельзя без этого? Почему нельзя как-то по-другому перестать бояться смерти? В смысле, ну, как ты говорил… научиться петь по-настоящему.

– Неправильно. Еще раз. Бояться смерти нужно.

– Да, да, бояться, но быть готовым к ней, я помню, – перебил Крувим. – Никак иначе нельзя? Я не хочу вот так.

– Тогда я ошибся, – сказал Дмитрий. – Несколько часов назад. Ты хотел умереть. Но боялся. Теперь жить боишься. Всего боишься. Смешно. Смешно и жалко. Ладно, я пойду.

Он без лишних слов пригнул уши своей шапки, развернулся и побрел от дома. Побрел не в ту сторону, откуда они пришли, а в другую – к Золотым Воротам. Словно хотел пройти город насквозь. Крувим несколько минут смотрел ему вслед, пока Дмитрий не скрылся в рассветной дымке.

– Смешно ему. Жалко ему, – пробормотал он. – А мне гитару, может, жалко. Козел. Надо больно.

Он почувствовал, как в голове закружилось. Как будто присутствие Дмитрия убрало его опьянение, а теперь оно вернулось в самом пакостном виде – уходящее и тошнотное. Во рту появился мерзкий привкус перегара от браги, виски заломило. Очень хотелось пить. Это было слишком странное приключение. Оно по определению не могло закончиться чем-то значимым. «Хотя это относится ко всему в моей жизни», – подумал Крувим. Он достал из колодца ведро воды, напился, остатки вылил на голову и сразу пожалел об этом. На улице все-таки ноябрь, холодно.

В ведре осталось немного воды. Он выплеснул их под яблоню, которую они сажали вместе с матерью и отцом. От отца осталась только эта яблоня и клановая офицерская куртка, которая была Крувиму велика. Раньше он надеялся, что вырастет, раздастся в плечах и сможет надеть ее, не выглядя клоуном. Но годы шли, и становилось очевидно, что статью он пошел не в отца. Он всегда будет слишком мал для этой куртки.

Он вошел в дом. Старался идти тихо, чтобы не разбудить мать, а то придется объяснять, где пропадал и почему так сильно пахнет брагой. Объяснять все равно придется, но хоть поспать можно сперва.

Он аккуратно приоткрыл дверь в спальню матери, чтобы удостовериться, что она спит.

Но ее там не было.

Только аккуратно застеленная кровать – мать никогда не позволяла себе встать, не застелив постель, и лечь спать, не вымыв посуду. Цветок в горшке, который слепил Крувим на уроке труда, вышитая ими вместе занавеска на окне, книжный шкаф, где хранились дневники отца. Читать их было запрещено. Всегда, сколько помнил.

Матери не было нигде.

Крувим пробежался по дому, проверил туалет, умывальню, заглянул даже в погреб. Сейчас пять часов утра, куда она могла уйти? За молоком? Но молоко привозят в шесть. К соседям? Соседи спят. Может, у подруги заночевала… да какие у нее подруги, ей же не шестнадцать лет.

Крувим несколько раз бессмысленно обошел дом, заглянул даже на задний двор и в сарай. Потом набрал еще воды и вылил на голову. В сарае он зачем-то прихватил с собой топор. Просто на всякий случай, тяжелая штука в руках придавала уверенности.

Именно таким – с топором в руках, с бешеными глазами, с мокрыми волосами и перегаром – его и застал староста района Василевский. Он зачем-то постучался, стоя у калитки, хотя Крувим прекрасно видел его из-за забора. И Василевский его видел.

– Ты, значит, пришел, – сказал он смущенно.

– Пришел, а что? – ответил Крувим настороженно.

– Чего? – переспросил староста, и Крувим немедленно вспомнил, что не умеет нормально говорить и люди понимают его только со второго или третьего раза.

Странно, что всего за несколько часов общения с ученым из Стазиса он забыл об этом. Дмитрий ни разу не переспросил его, не пропустил мимо ушей невнятную речь. Словно слушал чем-то еще, не только ушами.

– Ты топор-то положи, зачем тебе, – спросил староста.

– Хорошо, – сказал Крувим, стараясь говорить отчетливее. – Что случилось? Вы чего в такую рань?

– Ждал, пока ты придешь, – сказал Василевский. – Ты, в общем не переживай, все нормально будет.

– В смысле?

– Маша пропала. Мария Константиновна. Пошла тебя ночью искать. Ей сказали, мол, тебя у периметра в шестом секторе кто-то видел, она туда и ушла. И пропала, вечером еще. Но ты не бойся, она, наверное, устала и прикорнула где-то, сейчас мужики проснутся и пойдем дальше искать, патрулям передали, все нормально будет, – сказал Василевский и спрятал глаза.

Крувим выронил топор, и тот ярко блеснул рассветным солнцем, чуть глаза не обжег. Крувиму показалось, что он слышит чей-то аккуратный, вежливый смех.

Только не понял чей.

15

Дометиан

Кабак потрясенно молчал. «Они восхищены мной», – подумал Дометиан.

Первым очнулся парень-стюард. Он сбегал за шваброй и принялся замывать кровь, старательно делая вид, что ничего внезапного не случилось. За ним пришел в себя другой стюард Курултая. Этот стал аккуратно стаскивать тела убитых разбойников к выходу. Когда надо было протащить труп мимо занятого стола, он кланялся и извинялся.

«Хорошее место, – подумал Дометиан. – Приятное вообще заведение. Только с бандитами зря якшаются. Впрочем, где сейчас не якшаются?»

Клановый офицер, который аплодировал ему, помахал рукой и указал на свободное место за своим столом. Дометиан пожал плечами и сел к офицеру.

– Лихо, лихо. Очень лихо. Очень, – сказал офицер. – Можно посмотреть ваши кресты? Вы используете их как кистень? Ножи спрятаны в мантии, я обратил внимание. Это эффектно, натурально. Сами догадались или увидели где-то? Я вас не отвлек от чего-то важного? Могу попросить оказать честь беседы?

Дометиан виновато улыбнулся, показал рукой на рот и покачал головой. В этот момент ему принесли новый кувшин морса, причем платы не потребовали. Он поблагодарил стюарда, тронув локоть и кивнув. Офицер щелкнул пальцами – ему немедленно принесли дорогого вида стеклянную бутыль. Судя по запаху, хороший полугар.

Офицер жестом предложил Дометиану выпить. Тот вновь виновато улыбнулся и показал на свой морс.

– Вы немой и трезвенник, – резюмировал офицер. Дометиан покачал головой. – Не трезвенник? – уточнил офицер.

– Трезвитесь, бодрствуйте. Потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить, – сказал Дометиан.

– Вот это ничего себе. Значит, говорить вы умеете. Могу я узнать, как вас зовут?

Дометиан вновь улыбнулся и достал из потайного кармана с внутренней стороны мантии специально заготовленную карточку. Он предварительно залил ее воском, чтобы вода не попортила в дороге.

Офицер взял карточку в руки.

– Дометиан. Странствующий смиренный скимник. Принял обет молчания на речи, коих нет в Книгах, – прочитал вслух офицер. – Вы очень интересный человек, Дометиан. Я таких еще не встречал.

– Ты милостиво встречал радующегося и делающего правду, – ответил Дометиан.

– Вы действительно наизусть заучили все псалмы? – спросил офицер. – А что еще? Наверное, откровения, Евангелия?

Дометиан кивнул и потупился.

– Поразительно просто, это нечто, – сказал офицер. – Нас с вами свел Бог, натурально, я готов в этом поклясться. Меня зовут Ингвар Безголосый. Я колонель алтайского клана Храбрецов и глава княжеской дружины по вопросам тактики и полевого снабжения. Рад познакомиться.

Офицер протянул руку. Дометиан пожал ее медленно, чтобы выказать почтение. Он коротко обернулся назад. Оказывается, трупы разбойников уже вынесли наружу и, надо думать, сложили у крыльца. Туда и дорога.

– Вы не находите, что в этом есть какая-то ирония? Возможно, даже божественная ирония. Вы почти немой, а моя фамилия – Безголосый, хотя я весьма даже люблю поболтать с интересными людьми. Дометиан, а как вы поступаете, когда надо сказать что-то, чего в писаниях нет? Жестами изображаете?

Дометиан достал из другого кармана записную книжку и карандаш, спрятанные в специальный непромокаемый мешочек. Изобразил, что пишет в книжке карандашом.

– Разумно. Я это могу только одобрить. По всему видно, что вы человек цельный, собранный, сильный духом и телом, – сказал Ингвар.

На самом деле, в затворе Дометиану не с кем было общаться, кроме дневника и диких эмиссаров. Но в дневнике он писал много и к путешествию, в которое его отправила прямая и недвусмысленная Божья Воля, был готов основательно. Знаки стали приходить ему за несколько месяцев до Великого Исхода. Сначала записки, писанные странным почерком – ломаным и дрожащим. Записки стали приходить одна за другой. После них начались видения, из-за которых Дометиан начал путать сон и реальность. Все записки он сохранил и носил с собой, словно карту, по которой следует идти. И был уверен, что будут еще.

Именно записки дали понять, что пришло время выйти из затвора и покончить с дьяволом, что отравил земли. Момент, когда Дометиан понял, что именно в этом его судьба и предназначение, был самым счастливым. Он вспомнил это чувство, которое пронзило его в один момент, в одну долю секунды – как сияющий меч, как звездный путь в темноте и тумане. Как последняя надежда искупить все, что натворил. Вернуть долги и вернуться к нему любимейшим из сынов.

Иногда Дометиан жалел людей, которым незнакомо это чувство.

Ему надо попасть в Москву и нужны люди. В Москве все началось, и в Москве все закончится. Это он знал твердо.

– Я, по случаю, немного знаю, что такое скима. Вы в малой скиме или в великой? Простите, если мой вопрос бестактен, я все-таки профан в старой религии, хотя на досуге, натурально, стараюсь почитывать. Но больше все-таки по современным сектам разбираюсь, ну, знаете, Проклятые Клоуны, Трупы Ряженые, Плясуны, свидетели Бесконечного Бога и так далее, – сказал Ингвар. – Так в какой вы скиме?

– Я принял великий образ ангельский, – ответил Дометиан.

– Но позвольте, разве в великой скиме не положено уходить от людей и общаться только с Богом? – поинтересовался Ингвар. – Я не осуждаю, просто казалось, что это само собой разумеется.

– Бог препоясует меня силою. И останется там навсегда, – сказал Дометиан.

– Правильно я понимаю, что ваши отношения с Богом сильны настолько, что вы с ним всегда и наплевать, что вокруг происходит, потому что внешнее не способно нарушить вашу связь? И надо, наоборот, выходить в люди, чтобы подчеркнуть силу вашей связи?

Дометиан кивнул.

– Очень любопытно, натурально… – сказал Ингвар. – Похоже на обратную иерархию у Клоунов. Там, если вы слышали, чем выше ранг священника, тем он более развратный во всех смыслах, в том числе в социальном. С каждым новым рангом надо чудить все больше, заниматься всякой гадостью. У них, кстати, очень интересная традиция рукоположения… Впрочем, я отвлекся.

В этот момент к столу подошел стюард – тот, что выносил трупы на улицу. Он аккуратно сложил перед Дометианом несколько ножей, кисет с табаком, два кошеля и какие-то мелкие вещи в мешочках. Подошел второй стюард, поставил рядом со столом четыре пары сапог. Причем выстроил их по размеру от маленького к большому. На самых больших сапогах темнели пятна крови. Дометиан удивленно посмотрел на стюардов, потом на Ингвара и развел руками. Тот улыбнулся и жестом отослал мальчишек.

– Позовем, – сказал он им.

Дометиан показал пальцем на дары, покрутил пальцем у виска и вопросительно поглядел на Ингвара.

– О, вы не сталкивались с этой славной традицией? Напрасно, мой дорогой. Вы же убили этих парней в честном бою, и все это видели. Даже княжеский суд не нужен. Я официальный представитель князя Храбрецов, и все в этом кабаке меня знают, так что решили вам сразу отдать. Кто убил в честном бою поднявшего меч, получает имущество убитого. Я сам продвигал этот закон в парламенте. Есть определенные, знаете ли, трудности при пьяных разборках, но у вас другая история. Закон не предписывает, но положено часть имущества пожертвовать на нужды клана, – сказал Ингвар.

Дометиан широким жестом отодвинул от себя все добро убитых разбойников и покачал головой. Потом брезгливо отодвинул ногой сапоги.

– Зря, сапоги хорошие, ребята не бедствовали, – заметил Ингвар. – Прямо все отдаете на нужды клана? Уверены? – Дометиан задумался. Потом достал из кошелей деньги, рассмотрел их и сунул в карманы мантии. Сами кошельки отодвинул обратно и кивнул. Ингвар засмеялся, довольно изящно выпил полугара прямо из горла и похлопал Дометиана по плечу. – Вы мне прямо с каждой минутой все больше и больше нравитесь. Эй, парни!

Оба стюарда синхронно подошли к столу и преданно посмотрели на офицера. В их глазах читалось восхищение и подобострастие, чуть ли не любовь. «Ох, да его тут правда уважают, – понял Дометиан. – Очень хорошо. Это очень пригодится».

– Заберите, передайте старшему. Скажите, две трети в казну, треть заведению за неудобства. Скажите, господин Безголосый велел. Проверю, если вдруг что. И скажите спасибо святому скимнику по прозванию Дометиану, который сегодня сделал наш любимый город чище, – велел Ингвар.

Стюарды испуганно поклонились Дометиану. Они стояли в стороне от него – видно, побаивались после резни, которую устроил чужак в странной мантии и жутком черном колпаке. Дометиан слегка поклонился в ответ, не вставая. Кресты-вериги на нем звякнули, и один из мальчишек вздрогнул от звука.

– Что сказать надо? – спросил Ингвар.

– Смерть – вежливость храбрых, – сказал один тихо.

– Слава Храбрецам, – продолжил второй.

– Молодцы. Всё, ступайте.

Он снова выпил из горла с прежним изяществом и откинулся на стуле. В кабаке стемнело. Видимо, дело шло к закрытию – Дометиан заметил, что несколько ламп пригасили, а верхнюю и вовсе задули. Однако в этот момент в дальнем конце зала убрали столы и начали собирать помост из широких досок. «Будет какое-то шоу», – понял Дометиан.

– Девки скоро танцевать будут в лампочках, – заметил Ингвар. – Надо брать еще выпить или идти отсюда куда потише. Предлагаю офицерский дом. Морсу там нет, но чаю вам нальют. Мне кажется, у нас впереди долгий разговор. Не буду скрывать – имею корыстные цели. Кадровый вопрос сам себя не решит.

«Ты тут не один такой, с целями», – подумал Дометиан.

Он вновь достал книжку и написал несколько слов. Протянул Ингвару. Тот поднес запись близко к глазам – в зале уже порядком стемнело.

– Ого. Мать твою за ногу, вот это новости, – сказал он. – Вы серьезно?

Дометиан кивнул.

– Обсудим, – сказал Ингвар. – Надо выйти, там обсудим.

Они стали собираться к выходу. Ингвар торопил его, но сам заметно нервничал. То молчал, то не выдерживал и задавал вопросы.

– Это правда? Чем вы можете доказать? – спросил Ингвар. – Впрочем, не здесь, не здесь… И не на улице. Тут везде слушают. Надо идти. Заберите бумажку.

Он сунул записку Дометиану обратно в руки. Тот невозмутимо спрятал ее в мантию и внимательно посмотрел на Ингвара. Он выглядел нахмуренным, хрустел пальцами. Лоб вспотел, а глаза бегали нервно.

Дометиан вышел из кабака первым. Забрал свой мешок, проверил ножи в мантии. Вслед ему смотрели с уважением и опаской. Ингвар остался, чтобы рассчитаться и передать старшему какие-то важные указания. На улице уже стемнело. Трупы разбойников, которых Дометиан отправил в ад, лежали неподалеку. Интересно, за ними придут родственники? Есть в Горно-Алтайске кто-то, кто любил и уважал этих людей? Не будут ли они ему мстить?

«Хотя какая разница, – подумал Дометиан. – Пусть приходят, если надо. Я однажды справился с тремя дикими эмиссарами за раз, они двигались быстро, как лесные кошки, и пели непрерывно. Ничего страшного». Песни Стазиса на Дометиана почти не действовали. Песни людей – тем более.

– Прохладно, не находите? – сказал Ингвар.

Он закончил разбираться с делами в кабаке, вышел на улицу и закурил. «Богатый, – подумал Дометиан. – Большая шишка. Странно, он не выглядит пьяным или даже выпившим. Хотя выпил много. Обычного человека шатало бы, а этот стоит ровно, взгляд прищуренный, острый».

– Люблю, когда холодно, – сказал Ингвар. – Холод стимулирует, бодрит. Заставляет двигаться. Вы любите холод?

– Холодная вода для истомленной жаждой души – то добрая весть из дальней страны, – ответил Дометиан.

– Вот и я того же мнения. В холоде есть определенная эстетика, стиль. Мне иногда слишком жарко здесь летом. Бывает, даже хочется подойти к территории Стазиса поближе. Вы же знаете, что в стабильных зонах Стазиса температура всегда ровно двадцать целых одна десятая градуса по Цельсию, а все, что рядом, стремится к этой отметке? – спросил Ингвар. – Очень комфортно.

Дометиан кивнул. Он бывал на территориях, которые Ингвар назвал «стабильными зонами». Там все куда-то движется и не движется одновременно. Однажды Дометиан пятнадцать минут бродил по такому месту. Видел живую корову и человека, который ее доит. Слышал пение кедровки. Пахло луговыми травами: клевером, донником и мятой. Пахло маслом и молоком.

Там было очень хорошо. Очень хотелось там остаться. Но остаться было нельзя, потому что в какой-то момент Дометиан понял, что все они мертвы. И кедровка та давно сгнила, и корова, и вместо мяты дурная пыль. Только человек, может, еще жив. Но не рад этому, потому что у него нет глаз. Когда вышел обратно к затвору, понял – прошло больше двух суток. «Ничего, ничего. Уже скоро ничего от Стазиса не останется, – подумал Дометиан. – Укрепи, Господь».

– Вы меня слышите? – спросил Ингвар озабоченно. – Вы побледнели что-то.

Дометиан потряс головой, улыбнулся и сделал успокаивающий жест. Мол, задумался, извините.

– Ну и славно. Пойдемте в офицерский дом. Там сейчас тихо, я попрошу отдельный кабинет. Разговор у нас будет не для праздных ушей, да вы и сами это понимаете.

Дометиан кивнул.

Они прошли тихой по позднему времени улицей. Горно-Алтайск – спокойный город, но гулять ночью рядом с кабаком, откуда, бывает, выносят по четыре трупа за раз, охотников было мало. Ингвар и Дометиан дошли до небольшого сквера – по левую руку старый фонтан и безголовый Ленин, по правую – большое каменное здание с флагом клана Храбрецов.

– Бывшее министерство культуры, – сказал Ингвар. – Теперь офицерский дом и административная часть. Нам направо, вон в тот флигель.

Внутри сидел пожилой лысый мужчина в пиджаке, на котором сверкали клановые нашивки. «Впервые вижу, чтобы нашивки лепили на пиджак, – подумал Дометиан. – Вольные у них тут нравы в униформе».

Лысый старик принял куртку Ингвара. Быстро, но с почтением повесил ее за стойкой и поклонился. Старик попытался принять у Дометиана мантию, но тот покачал головой – не надо, спасибо. Затем Ингвар достал откуда-то тюбик и отдал его старику.

– Это для вашей спины, дорогой, – сказал Ингвар. – Помню, Владимир Иосифович, как на спину жаловались. Ну так я выписал с фермы, там яд змеиный, жир барсука и травы какие-то. Только мажьте сразу, а то испортится. Старик покраснел и заулыбался.

«Приятно ему, видишь, что про спину больную помнят, – подумал Дометиан. – А этот, княжеский представитель, хорош. Не зря его любят. Интересно, ему самому и впрямь есть дело до всех этих людей?»

– Спасибо, Ингвар Валентинович. Кабинет ваш ждет, накрыто все, – сказал старик.

– Откуда ты знал, что я приду? – удивился Ингвар.

– Каждый день накрываю, – с достоинством ответил старик.

Они поднялись на второй этаж. По дороге Ингвар несколько раз поздоровался с другими офицерами – с кем официально, кого по плечу похлопал, с кем пошутил. Встреченные офицеры смотрели на Дометиана с недоумением. Ингвар ни с кем его не знакомил. Удивленные взгляды игнорировал.

Они дошли до кабинета. Ингвар усадил гостя в кресло, пододвинул к нему тарелку с бутербродами и чайник с чаем – не соврал старик, все накрыто. Себе налил полугара в серебряную рюмку и выпил залпом.

Потом проверил, нет ли кого в коридоре. Плотно закрыл дверь.

– Вы не могли бы вновь показать мне эту записку? – спросил Ингвар.

Дометиан потянулся, как уставший кот. Взял бутерброд – хороший хлеб, буженина, малосольный огурец. Кажется, хрен? «А где они держат свиней, чтобы делать буженину? Интересно было бы посмотреть на местную свиноферму», – подумал Дометиан.

– Записку. Пожалуйста. Я хочу удостовериться, что прочитал то, что прочитал, – сказал Ингвар.

Дометиан пожал плечами и дал ему записку. Ту, что написал еще в кабаке. Ингвар перечитал внимательно, зачем-то перевернул ее обратной стороной и потер пальцем, словно не верил. Вздохнул, выпил еще. В кабинете было свечное освещение. На лице Ингвара плясали тени. Он встал, лицо подсветило снизу, и Дометиан понял, что офицер куда старше, чем кажется.

– Это правда? – спросил он. – Чем вы можете доказать?

Дометиан пожал плечами.

– Ничем? – уточнил Ингвар.

Дометиан вздохнул и достал из другого потайного кармана новый документ. Протянул его Ингвару, сам же взял второй бутерброд и откинулся в кресле. В жизни не так много удовольствий. Почему бы не съесть хорошей буженины, пусть ты и орудие Господа?

Ингвар вертел полученный предмет в руках. Это было удостоверение, корочка. Залитая воском для сохранности, но отлично читаемая. Ингвар поднес документ к свечи, чтобы лучше прочитать.

– Это уже кое-что, – признал он. – Окончательно не доказывает, но вам вроде бы можно верить. Но черт возьми, чтобы мне сдохнуть, если вас нам не сам Господь послал. Вы представляете, Дометиан, сколько мы сможем сделать вдвоем? Я со своими бойцами и знанием, кто есть кто. Вы со своими крестами, ножами, железной волей, вашей верой… и вот этим вот.

Дометиан кивнул. Он представлял, что можно сделать, и довольно отчетливо.

– Осталось узнать, чего вы хотите взамен, – сказал Ингвар. – Вы же не просто так пришли в этот город? Уверен, что вы искали меня. Не конкретно меня, а кого-то с возможностями, чтобы не жалко было взять в партнеры. Я прав?

Дометиан снова кивнул. Хороший человек, сообразительный. Не съесть ли третий бутерброд? Пожалуй, хватит на сегодня радостей плоти. Работа не закончена.

– Прежде чем мы обсудим ваши условия, я хотел бы уточнить, – сказал Ингвар. – Прошло много лет все-таки. Я понимаю, там консервация отличная и вообще умели делать. Но вы уверены, что они взлетят?

Дометиан молчал.

– Вы уверены, что они взлетят? – спросил Ингвар.

– Такую уверенность мы имеем в Боге через Христа, – ответил Дометиан и помахал залитым воском удостоверением.

Ингвар встал и нервно прошелся по кабинету. Он вновь проверил, не стоит ли кто за дверью. Потянулся за рюмкой с полугаром, поднес ко рту, но поставил обратно. Потом достал из стола блокнот, стал что-то рисовать. Нахмурился.

Подошел к стене, на которой висела огромная карта Территорий. На ней разными цветами были отмечены почти все известные Дометиану границы кланов и субкланов от Карелии до Приморья. Также были расчерчены маршруты Кочевий и транспортные артерии – красным, словно в них правда текла кровь. Земли Стазиса были мелко заштрихованы. Точки актуальных конфликтов между кланами картограф обозначил жизнерадостными желтыми флажками.

– Уточните, где располагается эта база, которой… про которую вы написали, – попросил Ингвар.

Дометиан улыбнулся и покачал головой. Постучал пальцем по запястью.

– Уже за полночь, – ответил Ингвар. – А, в смысле еще не время раскрывать информацию… Ладно, принято. Натурально, я вас даже понимаю. Сам бы так поступил. Таким образом, мы вновь переходим к вопросу об условиях. Чего вы хотите от меня и что потребуете взамен за информацию?

Дометиан встал, подошел к карте и задумался. Взял карандаш со стола и стал черкать прямо на ней. Он заштриховывал районы к северо-востоку от Москвы. Ингвар так удивился, что даже не остановил его. Столбик пепла с его сигареты упал на ковер, и Ингвар выругался.

– Да чтоб провалиться на хер… Вы знаете, сколько мне стоила эта карта? Вы зачем ее портите? Лучше бы выпили, – сказал он раздраженно. – Нет, правда, я не понимаю, вы чего творите? Не базу же отмечаете?

– Разорю высоты ваши, и разрушу столбы ваши, и повергну трупы ваши на обломки идолов ваших, – вежливо объяснил Дометиан, продолжая штриховать.

Под его карандашом территория клана Хлеборобов вместе со столицей в Красноармейске покрывалась мелкими серыми штрихами. Становилась похожа на мелкую рябь на воде, словно на озеро подул ветерок. Ингвар подошел ближе к карте.

– Это в каком смысле? – спросил он. – В смысле я правильно понимаю? В этом смысле?

Дометиан кивнул. Он заштриховал территорию вплоть до Сергиева Посада на севере и Ногинска на юге, ориентируясь на Красноармейск. Королев, Фрязино, Щелково, Балашиха и Старая Купавна отошли Стазису меньше, чем за минуту. Потом Дометиан нарисовал тревожные стрелки в сторону Орехово-Зуева.

– Вот оно что, значит. Но почему я об этом еще не знаю? Это же целые Хлеборобы. Обычно о падении столиц я узнаю в течение трех дней максимум, – сказал Ингвар.

Дометиан постучал пальцем по воображаемым часам, изобразил карандашом волну и резко чиркнул – с Москвы на восток.

– Карту порвали мне, – пожаловался Ингвар. – Но я понял. В смысле это было очень быстро и недавно. Правильно?

Дометиан кивнул.

– Но откуда тогда вы об этом знаете? У вас что, в горах была какая-то связь? Быстрее клановых каналов? – спросил Ингвар. – Или вам ваш Бог напрямую сказал?

Дометиан снова кивнул.

– Может, вам приснилось, натурально? – спросил Ингвар. – Я не в плохом смысле, но кое-что знаю про религиозный экстаз. У отшельников бывают яркие видения и пророчества. Клоуны в этом плане, опять же, очень интересные. У них очень высокий процент правдивых видений, примерно каждое третье, но все они обратные.

Дометиан вопросительно приподнял бровь.

– То есть Клоуны в пророчестве всегда врут, – пояснил Ингвар. – Если говорят, что ты выживешь, то ты умрешь с вероятностью в тридцать три процента. Они для этого специальный лишайник едят, который в стабильных зонах растет. Но лишайник только у них срабатывает, если просто так есть, без проповедничества, то живот болит и все. Я пробовал. С тех пор ненавижу их.

Дометиан вздохнул, показал на карту, провел ладонью вдоль горла – перерезал. Снова кивнул и ударил кулаком по воздуху, как гвоздь забил.

– Хорошо, верю. Вы не Клоун, ваша магия, натурально, серьезнее, – с уважением сказал Ингвар, коротко поглядев на кресты-вериги и не заметив, как собеседник нахмурился при слове «магия». – Допустим, Хлеборобов снесла волна. Что нам с того?

Дометиан показал на себя, потом на Ингвара. Потом вырвал новый листок из книжки (надо поискать новую, эта скоро кончится) и нарисовал на нем две фигуры. Одна держала в руках меч, другая – крест. Над первой Дометиан написал букву И, над второй букву Д. Фигура И выглядела крупнее, а фигура Д как бы стояла у нее за спиной.

– Это понятно. Партнеры. Я понял. Но что дальше? Какой выгоды вы от нашего партнерства ищете и при чем тут Хлеборобы с Москвой, будь она проклята и пусть провалится в задницу?

Дометиан продолжил рисовать. Под фигурами с мечом и крестом он нарисовал много мелких фигур с мечами. Их было так много, что скоро лист закончился. Мелкие фигурки слились в мозаику, в рябь, превратились в штриховое пятно. Дометиан рисовал их несколько минут. Все это время в кабинете главного тактика клана Храбрецов царило молчание, только свечи изредка трепетали пламенем.

– Армия. Допустим. Мы возглавим большую армию. Хорошо. Что мы с ней делаем дальше? С кем воюем? – спросил Ингвар с живым интересом. – Вы хотите что-то отвоевать. Свой дом? Семью? За что-то отомстить? Кого-то наказать? Для этого обязательна целая армия? Может, хватит большого отряда?

Дометиан задумался, покивал и дорисовал на листе знак вопроса. Потом прислонил его к карте в районе Горно-Алтайска. Листок в его руках проскользнул от столицы клана Храбрецов, прыгая через горы и реки. Остановился около Владимира, потом резко дернулся в сторону Москвы.

– Вы сумасшедший все-таки? – с таким же интересом спросил Ингвар. – На Москву пойдем? Во-первых, через половину всех Территорий. Во-вторых, в Москве нам очко разорвут, натурально, если мы туда доберемся. Вы в Москве бывали?

Дометиан покачал головой.

– Я бывал. Не совсем там, но рядом. В командировке. Приехали вдесятером, уехали вдвоем, а тот второй до сих пор под себя ходит. И до Стазиса я там рос в детском доме, уже тогда в Москве было очень паршиво и делать совершенно нечего. Не рекомендую. В мире нет ничего хуже Москвы, – сказал Ингвар.

Дометиан кивнул, перевернул листок и нарисовал на нем башню со звездой и зубцами. Перечеркнул его резким движением, нарисовал восклицательный знак и взрыв – расходящимися острыми волнами. Аккуратно дописал сбоку «бум».

– Разрушить Москву? – догадался Ингвар. – Ну ладненько, я буду делать вид, что это возможно в теории. Тем более если вы не врете про базу. Идею саму я одобряю, но все-таки как? И зачем, боже ты мой?

В ответ на это Дометиан сам налил Ингвару рюмку полугара. Потом подошел к стене, где висел портрет князя, и снял его. Обвел лицо Ингвара квадратом в воздухе и таким же образом повесил на стену.

– Во-первых, я уважаю нашего князя… – начал Ингвар, но Дометиан перебил его, подняв открытую ладонь.

Подошел к карте, задумался. Начал что-то рисовать, но нахмурился и смял листок, выбросил прямо на пол. Оторвал другой, сел за стол и стал писать. Писал долго, исписал его целиком, потом перевернул и стал писать на другой стороне.

– Поднимите знамя на открытой горе, возвысьте голос; махните им рукою, чтобы шли в ворота властелинов, – сказал он и отдал листок Ингвару.

Тот читал долго. Закурил, но так зачитался, что пепел опять упал на ковер. На этот раз Ингвар не обратил на это никакого внимания. У него слегка дергался глаз.

– Все вместе? И Стазис? И все остальное? – спросил он.

– Ад преисподний пришел в движение ради тебя, чтобы встретить тебя при входе твоем. Пробудил для тебя Рефаимов, всех вождей земли. Поднял всех царей языческих с престолов их, – сказал Дометиан.

Ингвар вновь прочитал написанное на листе. Встал, нервно походил по комнате. Проверил коридор за дверью – без особого смысла, чтобы привести нервы в порядок. Дометиан ждал и смотрел вопросительно. Молчание затянулось. В какой-то момент Дометиан кивнул, поклонился и пошел к двери. Ингвар остановил его, взяв за плечо.

– Даже не буду вновь спрашивать, возможно ли это и правда ли оно вообще. Но зачем это нужно мне? В широком смысле зачем мне это нужно? Даже если я поставлю на штык все другие кланы, возьму Стазис под контроль и стану править здесь всем… зачем? – спросил Ингвар отстраненно, словно задавал вопрос в пустоту.

Дометиан вздохнул.

– И что будет, если у нас не выйдет ничего? Это же конец мне, конец клану, конец всему. Конец, – сказал Ингвар жалобно.

Он сел в кресло и ссутулился. Задумался, словно забыл про собеседника. Нервно потер лоб. Лицо стало напряженным и детским одновременно. Впервые Дометиан увидел этого человека в его истинной форме – без рисовки и образа, без исходящих волн уверенности в себе. «Ты уже не такой господин, Безголосый», – подумал Дометиан.

– Знаю твои дела и любовь, и служение, и веру, и терпение твое, и то, что последние дела твои больше первых, – сказал Дометиан.

Ингвар выслушал его с жадным вниманием. Но в глазах все равно плескался страх.

– Мне нужно подумать. Это… слишком резко. Я никогда не хотел на самом деле. В смысле вот таким уровнем и масштабом… Я имею в виду, черт, я не могу сформулировать, что имею в виду. В смысле, может быть, надо какие-то промежуточные варианты обсудить? То есть я… – сказал Ингвар.

Он едва не обхватил себя за плечи руками, словно стало холодно. Затем глубоко вздохнул, потряс головой и постарался принять спокойный вид.

– Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом, над ними смерть вторая не имеет власти, – строго сказал Дометиан.

После этого он вырвал очередную страницу и написал на ней короткую фразу. Ингвар с деланым безразличием взял ее и медленно развернул. Руки слегка дрожали. Дометиан деликатно сделал вид, что не заметил этого.

Ингвар несколько раз перечитал написанное. Глаза бегали бешено, словно он пытался впитать ответ в себя. Понять, насколько он резонирует с тем, что творится внутри головы. Дометиан знал это чувство. Оно чертовски неприятное. Сложно принимать важное решение, прислушиваясь к себе, это всегда очень страшно.

– Перезапустить историю, – прочитал Ингвар и закрыл глаза.

Дометиан встал и обнял его, одну руку положив на плечо, а другой хлопая по спине. Как отец обнимает ребенка. Но не малыша, а подростка. Деликатно, по-мужски, чтобы приободрить, но не задеть гордость. Ингвар не сбросил его руку.

– Перезапустить историю, – сказал он завороженно.

«Всего два слова, но в цель я попал, – подумал Дометиан. – Ингвар принял решение, и ему больше не страшно. Хороший человек, правда. И бойцы его любят, и офицеры, и везде уважают. И не злой. Славный мальчик.

Даже жалко будет от него избавляться».

16

Горбач

Они ехали на стареньком «Урале» под брезентовым тентом. Трясло немилосердно. Горбач глотал пыль, а на поворотах бился головой и спиной о борт грузовика.

Его связали и бросили на дно кузова, но все-таки положили поврежденной рукой вверх. После удара прикладом болела грудная клетка. Он вдыхал с хрипом, и при каждом вдохе боль разносилась по ребрам.

Горбач извернулся, чтобы понять, где Лиза. Она лежала у другого борта. Ее не связали – видимо, не посчитали опасной. Но Лиза была без сознания, а на верхней части лба синерозовела гематома. Значит, ее оглушили ударом по голове.

«Вот же выблядки, – подумал Горбач. – Вот же…»

– Проснулся, Саша? – спросил расписанный шрамами офицер в распахнутом клановом плаще. – Поспал ты маленько, теперь и поговорить можно.

«Значит, не показалось, – подумал Горбач. – Эта мразь жива, и я снова у нее в руках. И теперь никто уже не спасет».

– Колымцев, – сказал Горбач.

– Так точно, – сказал Колымцев и козырнул к пустой голове.

Он выпучил глаза и выпрямил спину, словно тянулся на плацу перед командиром. Потом расхохотался собственной шутке. Ткнул сидящего рядом кланового бойца в жилете – мол, смейся. Тот усмехнулся, но больше веселья никак не проявил. Горбач не знал этого парня, хотя под тентом было темно, и лицо он рассмотрел плохо. Наверное, из другого сектора или резервный.

– И что теперь? – спросил Горбач.

– Теперь все будет очень хорошо. Я тебя сдам князю, получу новое звание и кое-какие там деньги. Эмиссара, дружка твоего, казнят. Все знают, что это он разрушил город, наслал эмиссаров и Распутников. Коршун нарисовал маршруты, где должен дружок твой пройти. Засады отрядили. Вот мы и здесь.

– Не было там никаких Распутников. А про эмиссаров он предупреждал.

– Да плевать мне, были, не были, – сказал Колымцев. – Официальная версия такова. Князю нужен виноватый. Не Коршуна же ему казнить перед лицом народа, правильно?

– А что с ним?

– С упырем твоим? Все хорошо, отмудохали от души душевно. В другой машине едет, под конвоем. Он опасный, так я его в другую машину посадил, от греха подальше.

– А я?

– Что ты? – удивился Колымцев.

– Я не опасный?

– Ну какой же ты опасный, Саша, – расстроился Колымцев. – Ты же верный мой боец, клану защитник и князю лояльный гражданин. Разве не так? Мы тебя довезем до обозов, награду дадим. Будешь мой помощник, правая рука!

Он посмотрел на руку Горбача в повязке и с шиной, слегка ткнул ее сапогом. Горбач скривился от боли, но волевым усилием подавил стон.

– Правая рука, ох, – засмеялся Колымцев. Он прямо закис со смеху, даже пополам сложился. Смеялся около минуты, но Горбачу показалось, что вечность. Колымцев стучал по плечу своего бойца, чтобы тот смеялся вместе с ним. Потом устал, вытер слезы и вздохнул с удовлетворением. – Посмеялись, и будет. Как рука-то, Саша? Поменьше болит уже?

Горбач не отвечал. Несколько секунд ехали молча, только мотор тарахтел, брезент дрожал от ветра. Грузовик шумно подскакивал на стыках дороги и дребезжал бортом. Горбач отвернулся и видел только кусок неба в просвете брезента и Лизу, которая лежала без сознания.

– Отвечай, когда с тобой разговаривает сквад-капитан, – сказал Колымцев, резко перестав улыбаться. – Пока у тебя, напоминаю, есть еще одна рука и другие всякие конечности. Я, кажется, уже показывал тебе, как я умею обращаться с конечностями. Ты не верил, а зря.

– Поменьше болит уже, – сказал Горбач.

– Ну и хорошо. Плохо же, когда рука болит, – сказал Колымцев. – Она тебя отвлекать будет.

– От чего?

– Как от чего? – удивился Колымцев. – От виселицы. Мы как до стоянки обозной доедем, так тебя сразу и повесим. Ну, может, не сразу, а наутро. Я попрошусь в команду экзекуторов, не могу же я своего парня без заботы оставить. Какой я иначе буду капитан? Не бойся, сделаем все по-мужски, по-взрослому. Петля не туго, никакого мыла и масла. Ты же хотел по-мужски? Помнишь, на плацу? Хотел, чтобы тебя перестали девочкой называть? Помнишь?

– Помню, – сказал Горбач без эмоций.

– Ну вот и будет по-мужски. Все, как ты хотел. Есть еще какая штука, Саша. Если небольшую дырочку в горле сделать, вот здесь, где воздух идет, то очень даже интересно может получиться. Я давно хотел попробовать. Умные люди говорят, клиент трепыхается полчаса, синий весь, а дышать-то дышит. А без этого минуты две, и все. Лишние полчаса жизни тебе подарю.

Горбач пытался понять, как его связали. Выходило плохо. Больную руку сильно крутить не стали, милосердцы драные. Зато здоровую обвязали вокруг тела и скрутили запястье. Однако здоровое запястье скрутили неплотно. Горбач нащупал пальцами крючок в углу кузова, где лежал. Если зацепить за него веревку, можно попробовать что-то сделать. Надо их хотя бы отвлечь как-то.

– Главное – шею не сломать, когда вешаешь с дыркой в трахее, – высказался боец в углу кузова грузовика. – Надо аккуратно опускать. Если резко с петли бросить, то можно шею сломать, а это вообще не так интересно.

– Человек разбирается, – сказал Колымцев с уважением. – Человек у князя служил творческим директором по казням.

– Ерунда, – сказал боец. – Советовал просто. В свободное время.

– Неважно, – сказал Колымцев. – Ну что, Саша? Что думаешь по поводу происходящего? Виселица, я напоминаю. Если попросишь прощения, то я сделаю все помягче.

Горбач нащупал крючок, сумел зацепить им край веревки на запястье и начал аккуратно тянуть. Но молчать тоже было нельзя.

– Прощения просить? – спросил он. – За что? Что я вообще сделал?

– Во-первых, ты меня обидел. Перед строем унизил. Очень мне было обидно.

– Вы избили меня и бросили в зиндан за это! – крикнул Горбач.

– Во-вторых, ты спутался с эмиссаром. Это уж точно смертная казнь, как ни крути. Тут мои полномочия все. В-третьих, ты мне просто не нравишься. Ты не заметил разве? Говна кусок никчемный. Мне просто нравится тебя давить. Я же тебе ад обещал, я свои обещания помню, – сказал Колымцев.

– Я ничего не сделал. Меня бросили в Красноармейске, я просто шел за обозами. Я расскажу князю, и он меня помилует, – сказал Горбач.

– Господи, глупость какая, – огорчился Колымцев. – Я тебя к князю не пущу, дурачок. А если он на тебя захочет посмотреть, я тебе язык вырежу. Скажу, ты песни пел, у эмиссара своего дратого научился. Думаешь, мне князь не поверит? Висеть тебе, Саша. Если только слушаться не станешь меня, тварь ты бесполезная. Понятно это? Я тебя единственный от петли могу спасти. Видишь, что у меня в руках?

– Что? – спросил Горбач.

– Твои яйца, – сообщил Колымцев. – Ничего не видишь? Это потому что они такие маленькие, что их и нет почти, еще от холода сжались. Но они все равно здесь. Будешь слушать меня, тварь?

Он ткнул его в больную руку, и на этот раз Горбач не удержался, завыл от боли. Колымцев удовлетворенно кивнул. Горбачу захотелось съежиться и спрятаться. Пусть слушаться, пусть бьет, лишь бы жить, сидеть в уголке. Князь простит, с Колымцевым можно договориться. Надо выжить, а дальше уже решать. Из клана сбежать, может. Господи, как больно.

В этот момент сквозь белую завесу боли он увидел, что Лиза моргает. Она приходила в себя.

Горбач вдохнул и выдохнул. «Если я убегу, то кто с ней останется? А если спрячусь, то зачем я ей такой нужен? Она же думает, что я храбрый. Я уже однажды победил его», – подумал Горбач.

– А вы его боитесь, – сказал Горбач.

– Князя? – удивился Колымцев.

– Эмиссара, – сказал Горбач. – Вы же всегда их боялись больше всех. С другими кланами воевать не боялись, а против Стазиса выйти – ссали. Вы ссыкло. Вы потому с ним и не поехали в одной машине.

– Ничему тебя жизнь не учит, кретинушка, – сказал Колымцев огорченно.

– Да плевать мне. Что вы мне сделаете? – заорал Горбач. – Все переломаете, повесите с дыркой в горле? Да вы же идиот конченый, Колымцев. Неужели вы думаете, что мне не плевать?

– Тебе не плевать, – сказал Колымцев. – Не пытайся бравировать, Саша. Я же чувствую, как ты боишься. Ты меня. А я тебя нет.

– Зато вы боитесь его, – сказал Горбач. – И вы все правильно сказали, хоть вы и тупее сапог, которые носите. Я спутался с эмиссаром, и он придет за вами.

– Чушь, – сказал Колымцев и коротко посмотрел на своего бойца.

Тот сидел безразлично. Вроде как задремал даже.

– Это не чушь. Он много мне рассказал. Он доберется и до тебя, и до твоего князя. Это значит, что он придет и заберет тебя в ад. Он тебя бросит в Стазис, и ты никогда не найдешь выхода. Он научил меня ставить метки, и я поставил ее на тебя. Он придет за тобой.

– Какие еще метки, что ты несешь? – спросил Колымцев.

«Понятия не имею, – подумал Горбач. – Какие еще метки? Но тебе страшно, правда?»

– Не знаешь, что такое метки? Придурок сраный, – сказал Горбач. – Откуда тебе знать, ты же всегда ссал в Стазис выйти. Метка – это когда тебя помечает посланник Стазиса. Ты уже никуда не денешься. Ее нельзя снять, а посланника нельзя убить. Он схватит тебя, сломает руки и ноги, выдавит глаза, но не убьет, тварь, понимаешь меня? Ты будешь вечно бродить по Стазису, слепой и на сломанных руках и ногах, как ты любишь. Я говорю – вечно. И ты никуда не спрячешься, он всегда будет идти за тобой, уезжай хоть в Приморье, хоть на Луну лети, однажды ты расслабишься, а в окно постучат. И это будет он.

Горбач успел посмотреть на Лизу, которая окончательно очнулась в начале его монолога. Она смотрела с недоумением, но восхищением. Морщилась, но, кажется, еще не понимала, что происходит.

«Лежи тихо, – попросил ее Горбач одними глазами. – Сейчас я разберусь с этим гондоном и что-нибудь придумаю. Все будет хорошо», – сказал он молча.

Грузовик резко затормозил, и Горбач вновь застонал от боли – задел рукой о борт. Колымцев, который слушал речь Горбача в оцепенении, грязно выругался. Расслабившийся боец чуть не упал с доски, но удержался. Между кабиной водителя и кузовом «Урала» стояло небольшое мутное окно-перегородка. В него постучали.

Все замерли. Время словно застыло. Можно было услышать даже легкий ветер за бортом машины.

В окно постучали вновь. Мягко, но требовательно.

Из-за мутного стекла нельзя было разглядеть, кто сидел со стороны водительской кабины. Горбач за стеклом видел только движение тени.

Колымцев застыл, глядя на окно округлившимися глазами. Он хлопал себя по бедру, пытался нащупать кобуру. Она была с другой стороны, но той рукой Колымцев схватился за борт грузовика. Горбач заметил, как у него побелели костяшки пальцев. Боец Колымцева оказался менее впечатлительным. Он деловито сбросил с плеча автомат, снял предохранитель и отступил от кабины на два шага. Краем глаза он поглядывал на Горбача.

– Водитель? Почему встали? – крикнул боец.

«И впрямь, почему встали?» – подумал Горбач. На секунду ему показалось, что этот отчаянный бред про метки – правда. И Синклер действительно каким-то образом разбросал конвой, остановил их грузовик, залез на водительское сиденье и постучал. Зачем постучал? Зачем ему вообще стучать?

– Это за тобой, мразота, – сказал Горбач. – Я же говорил.

– Тихо тут, – сказал боец и качнул стволом автомата. – Водитель! Кто там, вашу мать, я сейчас через стену палить буду!

«Все-таки и у него нервы не железные, – подумал Горбач. – Он не трус, но совсем не бояться Стазиса – глупость, а не храбрость». За стеклом молчали, и Горбачу самому стало страшно. Кураж пропал. Он вспомнил, что волна никуда не делась. Все они сидят в маленькой железной коробке, вокруг которой плывет Стазис. Как тогда в зиндане, вспомнил он.

Боец Колымцева бросился к заднему борту грузовика и огляделся. Видно, хотел выскочить и проверить, но поглядел на своего шефа и покачал головой. Колымцев все еще смотрел на перегородку, его трясло. Он нащупал кобуру и пытался ее открыть, но все не получалось.

– Да что же такое с тобой, черт? – спросил боец. – Господин капитан, вашу мать, придите в себя! Вы нормальный вообще или где? Посмотрите на меня, говорю!

Он потряс Колымцева за плечо. Того дернуло от прикосновения, словно током ударило.

– Я нормально. Я нормально. Задумался просто, – сказал Колымцев. – Сейчас, сейчас.

– Проверю пойду. Да вы на меня посмотрите! Вы вообще в норме?

– В норме, в норме, – сказал Колымцев.

Он действительно перестал трястись. Пока Колымцев общался с бойцом, Горбач незаметно напрягал и расслаблял руку и ноги, чтобы разогнать кровь и разогреть затекшие мышцы.

– За уродом этим посмотрите? Я могу выйти и посмотреть, какого черта там случилось? – спросил боец. – Вы тут не психанете, часом, капитан? Бледный вы какой-то.

– Я немного ошарашен был, немного, – сказал Колымцев и покраснел, глядя на Горбача.

– Ты немного обоссался, – сказал Горбач. – Капитан Желтые Портки.

Колымцев из красного резко стал пурпурным. Он рванулся к Горбачу, но боец резко ударил в плечо. Колымцев остановился, тяжело дыша.

– Спокойнее будьте, господин капитан. Не надо сейчас. Сидите смотрите. Ничего больше не делать, – велел боец. – Понятно это?

– Понятно, – покорно ответил Колымцев.

– Капитан, капитан, улыбнитесь, – пропел Горбач.

– Заткнись, дурак. Капитан, не давайте ему себя провоцировать, – сказал боец. – Иначе я вас застрелю, имею такое право.

Вид опозоренного Колымцева придал Горбачу сил. Кроме того, Лиза снова заворочалась, и надо было отвлечь внимание на себя. Как там дальше в песне поется? Хорошая песня такая, но Горбач забыл, откуда он ее знает.

– Жил отважный капитан, он проездил много стран, – пропел Горбач.

– Колымцев, держите себя в руках. Пальцем не трогать, – сказал боец и перепрыгнул через задний борт грузовика.

В кузове повисло молчание. Колымцев тревожно слушал происходящее за бортом, так и не достав пистолет. Горбач тоже прислушался. Он слышал осторожные шаги бойца и скрип ремня его автомата.

– Как там дальше? – спросил Горбач. – Капитан проездил много стран, а потом?

Колымцев не отвечал.

– Я кого спрашиваю? – сказал Горбач. – Отвечай, когда с тобой разговаривает… когда я с тобой разговариваю! Или выйди отсюда, а то со штанов натекло. Ты чего, дурной совсем? Оглох? Капитан, только смелым покоряются моря, а тебе ботву на погоны и хером по щекам! Глухой, я спрашиваю?

Колымцев покраснел, но вел себя достойно – молчал и слушал. Судя по звуку, боец аккуратно, с оружием на изготовку обошел борт грузовика. Сейчас он должен приблизиться к кабине.

В этот момент Горбач наконец растянул крючком один из узлов веревки на своем запястье. Она ослабла на удивление легко. Узлы вязать этот парень не умеет. Или не рассчитывал, что калека под двумя стволами вообще будет выделываться.

«Хорошо бы забрать у него пистолет, – подумал Горбач. – Но как? Он стоит, я лежу. Я все еще в веревке, а он все еще здоровый, как черт. Хоть и приморозило немного. Надо скорее, пока творческий директор князя по казням обратно не вернулся. Или не началась шумиха».

Но боец все медлил. Скрипнула дверь кабины водителя. Ничего не происходило. Слышались скрип и шуршание, но нельзя было понять, кто издавал звуки. Может, боец. А может, просто скрипела на весу открытая им водительская дверь.

– Знаешь, почему он замолчал? – спросил Горбач. – Стазис забрал его. Он его забрал мягко, потому что метки нет, он счастливый. А на тебе есть. Считай до ста секунд. На сто первой тебе выдавят глаза, а потом ты проснешься между адом и ничем. Ты не понимаешь даже, что уже там? Ты обречен.

Колымцев потряс головой и зажмурился. Потом яростно схватился за кобуру обеими руками и наконец смог достать пистолет. Он направил его на Горбача. Руки ходили ходуном, но с такого расстояния даже слепой не промахнется, подумал Горбач.

– Сука, ты проклятый, сука, кукла сраная, у кукол харчи ешь, я тебя с собой заберу, я тебя убью сейчас, выродок куклы, нелюдь, – сказал Колымцев, задыхаясь.

«Кажется, я переиграл. Может, оно и к лучшему. Лучше так, чем на виселице с пробитым горлом». Но потом он вспомнил про Лизу, которая уже проснулась и лежала тихо, словно услышала его просьбу. Он же наверняка успеет убить и его и ее.

Горбач сильно оттолкнулся одной ногой от края борта, одновременно высвобождая здоровую руку. Другой ногой ударил Колымцева в колено – сильно, насколько мог. Рассчитывал, что собьет его с ног, но не вышло. Колымцев устоял, но от неожиданности пошатнулся, всплеснул руками и отступил на шаг.

Этого времени хватило, чтобы Горбач смог приподняться. Он прыгнул на Колымцева, стараясь попасть в руку с пистолетом. Только в момент прыжка понял, какая это глупая затея. Надо было метить в центр, чтобы лишить равновесия, выиграть еще немного времени.

Он ударил в плечо, но Колымцев устоял. Он схватил Горбача за шею локтевым захватом, прижал к себе и стал душить. В глазах мгновенно потемнело. «Вот ведь откормленная мразь, – подумал Горбач. Он пытался ударить его ногой по колену, но ничего не выходило. – Слаб я против него».

– Чего теперь скажешь? Какие теперь метки? А, сучонок, метки ему, в жопу тебе метки, – прохрипел Колымцев. – Сдохнешь щас, псина. Вот такая тебе, сука, виселица. Давай подыхай, отродье, подыхай, дохни, говорю.

Горбач почувствовал, как теряет сознание. Он задыхался, стучал локтем по животу Колымцева, ногой – по коленям, но локоть натыкался на каменный пресс, а нога постоянно промахивалась. С каждой попыткой силы убывали. «Где этот боец с правом на отстрел конченых, очень его не хватает сейчас», – подумал Горбач. Сознание угасало скачками. Уходило и возвращалось, но возвращалось с каждым разом все меньше. Он успел увидеть, что Лиза встала. Попытался прохрипеть ей, чтобы бежала, но воздух еле проходил через горло. Лиза не убежала. Она стояла напротив Колымцева и Горбача и оглядывалась, закусив губу. Слава богу, Колымцев был в такой ярости, что даже не заметил ее. Наконец Лиза решилась на что-то и подошла к дерущимся. Она взяла Колымцева за плечо обеими руками. Не пыталась дернуть, толкнуть или ударить, просто приложила ладони.

В этот момент Горбач прекратил сопротивляться удушению и потерял сознание. Уже уходя в блаженный мрак, он почувствовал вибрацию и услышал тарахтение мотора. Грузовик двинулся.

17

Горбач

Колымцев выронил его из удушающего захвата, как куклу.

Горбачу казалось, что прошло несколько лет. За время обморока ему даже приснился сон, но теперь Горбач не мог его вспомнить. Помнил только, что это был хороший сон. Что-то доброе и теплое, как спокойный летний день. В нем пахло молоком и медом, травой. Немного пахло озоном, словно после дождя. Горбачу там понравилось.

Но в реальности прошло всего несколько секунд. Грузовик трясло, в просвете заднего борта мелькало серое небо. Они куда-то ехали, но кто был за рулем? Горбач потер глаза и вспомнил, что прямо здесь находится Колымцев – огромный, разъяренный и опасный. И Лиза, которая почему-то не захотела убежать. Горбач повернул голову и понял, что Колымцев и Лиза стоят в той же позе, в которой он их запомнил. Лиза приложила обе руки к локтю Колымцева, а тот замер с дебильным выражением лица – один уголок рта еще кривился в ярости, а другой был опущен в недоумении.

Горбач попытался крикнуть ей, но звуки застряли в горле. Он судорожно закашлялся. «Точно, меня же душили. Этот зверь пытался меня задушить, – вспомнил он. – Мы дрались, и я почти умер».

Но теперь Колымцев не выглядел зверем. Его лицо менялось. Из недоумевающего оно стало жалобным, едва не плачущим. Он смотрел на руки Лизы на своем плече, и нижняя губа начала трястись. «Вот это номер», – подумал Горбач.

– Он тебя больше не обидит, – сказала Лиза, глядя в глаза Колымцеву.

«Кто не обидит? – подумал Горбач. – Я? Я его еще как обижу. Она что, утешает эту мерзкую тушу?»

– Я не хотел, – сказал Колымцев. – Я не хотел, чтобы он так кричал. Что я такого сделал? Почему он накричал? Зачем он меня ударил и сделал… это?

– Ты ни в чем не виноват, – сказала Лиза.

«Ни в чем не виноват? Что она несет? Этот выродок меня убить собирался», – подумал Горбач. Он приподнялся и аккуратно отполз от Колымцева, который продолжал смотреть на руки Лизы на своем плече с расширенными значками. Кажется, он не видел ничего другого. «Человек в трансе», – подумал Горбач, пока взглядом искал пистолет.

– Он не извинился перед тобой? – спросила Лиза.

– Он никогда ни за что не извинялся, – сказал Колымцев. – Он считал, что всегда был прав.

– Ты не думал его простить?

– Я никогда его не прощу, – сказал Колымцев спокойно. – Я надеюсь, он умер в мучениях.

– Но ты ведь его любишь. Почему ты не хочешь думать, что на самом деле он тебя любил? Это же так просто, – сказала Лиза.

«По крайней мере, это не про меня, – решил Горбач. – Представить, что Колымцев меня любит, нельзя вообще никогда». Это безнравственно, как говорил его учитель в школе по любому поводу. Не помыли плошки после обеда – безнравственно. Не сделали математику – безнравственно.

– Это не просто. Это невозможно, потому что он меня никогда не любил, – сказал Колымцев.

– Ты не думал, что можешь ошибаться? В тебе много горечи и гнева, и ты заслужил право их иметь. Но вдруг ты ошибаешься? – спросила Лиза.

– Я не знаю, – ответил Колымцев и потупил взгляд. – Может, я… на самом деле, он не всегда был такой. Я не знаю. Нет. Пошел он на хер. Я не знаю.

В этот момент Горбач нашел пистолет, зашел за спину Колымцеву и ударил его по затылку. Он вложил столько силы, сколько мог. Грузовик трясло на ухабах, и Горбач выбрал время между ними, чтобы тряска не помешала удару.

Вышло на удивление хорошо. Рукоять пистолета соприкоснулась с головой Колымцева с приятным влажным треском. Он рухнул сначала на колени, а потом на бок. Ударился еще и головой о борт. Горбач с наслаждением пнул его раз, другой и третий.

– Ты что сделал! – закричала Лиза. – Мы же говорили!

– С этим выродком нельзя говорить, – сказал Горбач. – Я не знаю, что ты там делала, колдовала или что-то еще, я такого никогда раньше не видел. Ты все мне расскажешь. Но потом.

– Ничего я тебя не расскажу, – сказала Лиза обиженно. – Зачем ты его ударил, все хорошо шло…

– Расскажешь, расскажешь, – сказал Горбач. – Хватит уже этой чертовщины. Это вообще бог знает что такое. Ты его успокаивала? Вот эту тварь? Ты серьезно? Ты колдовала, чтобы его успокоить, приласкать? Вот эту мразь конченую?

– Тебе больше нравилось, когда он был злой? – спросила Лиза.

– Нет, – сказал Горбач. – Извини, пожалуйста. Спасибо, ты мне жизнь спасла. Он бы меня задушил. Снова жизнь спасла. Это какой уже раз по счету?

– Раз десять точно.

– Не было там десяти, – сказал Горбач.

– Это ты так думаешь, – ответила Лиза.

– Мы это еще обсудим. И твое колдовство тоже, – сказал Горбач. – Сейчас нам бы понять, какого черта происходит.

Он поднял пистолет и указал стволом на перегородку, ведущую в кабину водителя. Управлявший автомобилем человек словно забыл про них. «Или это был не человек», – подумал Горбач.

– Ты не знаешь, кто стучал? – спросил он Лизу.

– Куда стучал?

– В окно, – сказал Горбач и вновь показал на перегородку.

– Я сама стук не слышала, – сказала Лиза. – Только потом догадалась, по смыслу, когда еще лежала… я думала, водитель стучал. Кто там еще мог быть-то?

– В общем, там кто-то стучал. Туда пошел парень проверить и пропал. Он нас вместе с Колымцевым конвоировал. Боец этого выродка, если я правильно понял.

– Мне его очень жалко, – сказала Лиза.

– Бойца? – удивился Горбач.

– Нет, мужика этого, – сказала Лиза и показала на Колымцева. – Он сильно несчастный.

– Он конченый, – сказал Горбач с убеждением. – И если он несчастный, я только рад, потому что он тварь и должен страдать. Как ты поняла, что он несчастный?

– Он потому и конченый, что несчастный. Вернее, немного наоборот… я пока не понимаю, как объяснить. Я много увидела.

– Ты его просто плохо знаешь, – сказал Горбач.

– Только что мне казалось, что я знаю его всю жизнь, – ответила Лиза.

Они замолчали. Грузовик продолжал ехать неизвестно куда, за рулем был неизвестно кто. Колымцев лежал без сознания. Когда машину трясло, он мягко стучался головой о борт, и при каждом стуке сердце Горбача пело.

«Надо бы его прикончить. Он меня убил бы без сожаления и даже не понял бы, в чем вопрос. Единственный человек, без которого мир с гарантией стал бы лучше, – подумал Горбач. – Еще несколько секунд, и я бы задохнулся. Надо его убить, но как сейчас? Беспомощного, оглушенного? – Горбач покосился на Лизу. – Если бы ее тут не было… Ладно, черт с ним».

– Ну давай, маленькая ведьма, – сказал Горбач. – Можешь поколдовать, чтобы узнать, кто там сидит и куда нас везет? Руки на кабину наложить или как-нибудь так?

– Я так не умею, – сказала Лиза. – Я вообще колдовать не умею, на самом деле колдуют только в сказках.

– Видел я те сказки. Ладно, особо и не рассчитывал, если честно, – сказал Горбач.

Он аккуратно подошел к окну, держа пистолет готовым к стрельбе. Чертыхнулся, снял предохранитель. Колымцев идиот, сам не мог его снять? Капитан, мать твою за ногу.

– Слушай, – сказал Горбач, оглядываясь на Колымцева. – Ты, может, чувствуешь своим колдовством…

– Нет у меня колдовства, – сказала Лиза.

– Ну этим своим… Я этого выродка, случайно, не убил? Там так хрустнуло хорошо. Поколдуй, проверь?

Лиза посмотрела на Горбача искоса. Подошла к Колымцеву, потрогала затылок, пощупала пульс на запястье.

– Вот так просто? – удивился Горбач.

– А как надо, блин? Поколдовать?

– Ладно, ладно. Живой он?

– Живой, – сказала Лиза. – Череп у него крепкий.

– У него все крепкое, это не человек вообще, а отродье… Слушай, давай мы его из грузовика хотя бы выбросим, зачем он здесь?

– Без сознания, на ходу? – спросила Лиза.

– Ну, в общем, да, – признался Горбач.

– Там еще Стазис сзади, помнишь? Это еще более жестоко, чем просто ему в голову выстрелить, – сказала Лиза.

– Не подумал об этом.

«Конечно, подумал, – признался он про себя. – Ну Стазис, и что? Очнется, хоть увидит, какой он бывает. Герой, кверху дырой».

– Ладно, свяжи его хотя бы, вон веревка валяется, – сказал Горбач. – А то мне одной рукой с пистолетом неудобно. И еще вопрос… ты не можешь потрогать кабину и понять, кто там сидит?

– Нет, – коротко ответила Лиза.

– Плохо, – сказал Горбач.

Лиза начала вязать Колымцеву руки за спиной. Выходило у нее ловко и быстро. «Потрясающе одаренный ребенок», – подумал Горбач. Он собрался с духом и громко постучал в окно-перегородку.

– Я буду стрелять! – крикнул Горбач. – Кто там, отвечай! На последнем слове голос предательски дрогнул. «Ну и черт с ним, зато у меня пистолет, – подумал Горбач. – Но если окажется, что там эмиссар, я не знаю, что сделаю. Наверное, сойду с ума, как Колымцев. А если он на ходу запрыгнет в кузов? Как тогда, в зиндане?»

Его услышали. Грузовик проехал еще несколько десятков метров и затормозил. Хлопнула водительская дверь. Кто-то неторопливо выбрался из кабины и двинулся к заднему борту машины. Горбач отслеживал перемещение на слух, водил стволом вслед за шагами. Он всерьез думал, не стоит ли выстрелить через брезент. На всякий случай.

– Не пальни случайно, – сказал человек за бортом грузовика. – Спокойно, здесь свои.

Горбач не верил.

– Спокойно. Свои здесь, – повторил человек.

Горбач не стал опускать пистолет. «Видал я своих, которые пострашнее любого чужого», – подумал он.

Человек запрыгнул на приступку и залез в кузов. Горбач машинально отступил на шаг, не опуская пистолета, и споткнулся об Колымцева. К этому времени Лиза уже связала ему руки за спиной. Кажется, весьма надежно. Удивительный ребенок.

– Не пальни, говорю, малой, – сказал боец Колымцева. Он с недовольным видом отряхнул штаны – замарался о пыльный кузов, пока залезал. С недоумением посмотрел на связанного и оглушенного Колымцева, цыкнул с восхищением. – Вы чего тут устроили? Что не так с вами, дети? – спросил он.

– Еще шаг, и я в тебя выстрелю, стой на месте, – сказал Горбач. – И мы не дети.

– Ей лет двенадцать же, – сказал боец Колымцева и указал на Лизу.

– Если будете много разговаривать, я вас тоже свяжу, – сообщила Лиза.

– А ты вообще на вид подросток, вымахал, а сам тощий, – сказал боец невозмутимо. – Как же не дети? Дети и есть.

Он не казался испуганным – скорее, весело недоумевал. Коротко посмотрел на Колымцева, словно хотел взглядом проверить, крепко ли завязаны узлы. Кивнул с уважением и тут же потерял к телу шефа интерес.

Лиза пару раз аккуратно пнула Колымцева, подергала за плечо. «Проверяет, не очнулся ли», – подумал Горбач. После этого Лиза аккуратно встала в сторону, чтобы не мешать ему стрелять, и сложила руки на груди.

– Ты собираешься рассказывать? – спросил Горбач. – Если нет, то отдай ключи от машины и беги отсюда, или застрелю.

– Застрелю, застрелю, скучные какие дети, – сказал боец грустно.

– В колено выстрелю, – сказал Горбач.

– Да у тебя руки трясутся, в колено он стрелять собрался, – сказал боец. – Ладно, давайте договоримся, раз уж такая странная ситуация сложилась у нас с вами, дорогие мои люди. Я расскажу, что вы там хотите услышать, а дальше пойдем вместе.

– Дальше мы решим, что с тобой делать, – сказал Горбач.

«И уж точно никуда не пойдем с тобой вместе, мутный ты какой-то, – подумал он. – Что за фокусы? Где водитель? Почему он такой спокойный вообще, у него же конвойные бунт устроили?»

– Лады, порешаем как-нибудь, – легко согласился боец. – Ну, давайте свои вопросы, детвора. Только держи крепче эту штуку, а то пипидон себе отстрелишь, а тебе же еще семью заводить, вон молодой какой.

Он поплевал на ладони, подергал откидной борт грузовика, крепок ли, и уселся на него, как на скамейку. Закинул ногу за ногу, порылся во внутреннем кармане жилета, достал папиросы. Закурил. «Что такое пипидон?» – смятенно подумал Горбач. Чуть вслух не спросил.

– Как тебя зовут, откуда ты родом и к какому клану принадлежишь? – спросила Лиза.

– Зовут меня по-всякому, но чаще сам прихожу. Родом я то оттудова, то отсюдова. Отовсюдова родом. Про клан, наверное, рановато вам еще знать. Что еще хочешь узнать? – уточнил боец.

Он затянулся и блаженно выпустил струю внутрь кузова. Горбач кашлянул и на всякий случай отступил еще на полшага. Вдруг это маневр. Дыма напустит, прыгнет, оружие выбьет. Лиза сделала еще лучше – оттолкнула тело Колымцева и встала за него. Колымцев был тяжелый, и Лиза пыхтела секунд десять, но Горбач не мог ей помочь. Он держал бойца на прицеле, пока тот с улыбкой делал вторую затяжку.

«Молодец какая, – подумал Горбач. – Теперь между нами туловище этого животного. Если будет прыгать, может споткнуться. Да и прыгнуть теперь сложнее». Он внимательно посмотрел на бойца. Тот сидел абсолютно расслабленно, насколько позволял откидной борт, и прыгать никуда как будто не собирался.

– Вы знаете, что при детях курить плохо? – спросила Лиза.

– Знаю, но мне наплевать, – сказал боец. – Это был второй вопрос? Мы так надолго застрянем. Тощий, у тебя вопросы есть? Например, что такое пипидон? Могу рассказать, у меня времени много.

Вот же гад, расстроился Горбач. Он сдержался усилием воли, чтобы не нагрубить в ответ. Во-первых, это выглядело бы непрофессионально, на допросах так не делают. Во-вторых, боялся, что будет выглядеть не грозно, а жалко.

– Кто стучал в окно? – спросил Горбач.

– Водитель стучал, – ответил боец.

– Где он теперь? Ты его убил?

– Зачем убил? Он на велосипеде уехал. Расскажет потом, что на грузовик напали.

– Где сейчас обозы?

– Обозы-то недалеко, а вот князь с летучим батальоном уже ушел за Орехово-Зуево. С обозами только снабженцы остались и солдаты заслона. Ты же про это хотел спросить? Князь же не дурак, – сказал боец.

– В смысле – к Орехово-Зуеву?

– В смысле – за Орехово-Зуевом, к Владимиру, – сказал боец. – Зачем ему там оставаться? Там недолго прокормишься.

– А с Орехово-Зуевом что? – спросила Лиза.

– Уже, пожалуй, догорело, – сказал боец. – Ну, фураж собрали, офицеров подраспутных повесили, своих поставили. Быстро обернулись.

– Что такое подраспутные офицеры? – уточнила Лиза.

– Которые под Распутниками, – сказал боец. – Офицеры субклана орехово-зуевского, Щипачи. Они еще суп варят – щипец. Разве не слышала?

– Слышала. Не знала, что их зовут подраспутными, – сказала Лиза.

– Короче, нет никакого Орехово-Зуева больше, практически весь закончился, – сказал боец и зевнул. – Теперь там перевалочная база.

Лиза опустила голову. Горбач вспомнил, как горел Красноармейск. Он не испытывал к родному городу каких-то сильных чувств и не любил клановый патриотизм. Но он все равно ненавидел тварей, которые его разрушили. Теперь для каждого из Орехово-Зуева такими тварями стали и навсегда останутся Хлеборобы. «Значит, и я тоже», – подумал Горбач.

– Зачем водитель стучал? Зачем убежал? – спросил Горбач.

– Стучал, потому что был такой договор. И убежал по той же причине, – ответил боец.

– С кем договор?

– Со мной, конечно, – сказал боец. – Ну с кем еще-то? С бараном этим вашим, Колымцевым, да? Тьфу ты, господи.

– Разве он не твой начальник? – удивился Горбач.

– Мой, да не мой. Начальник, да не начальник. Видал я таких начальников знаешь где? Откуда тебе знать, – сказал боец.

– Чего ты хочешь сейчас? Зачем все это устроил? – спросила Лиза.

Боец встал и потянулся. Горбач слегка качнул стволом пистолета, но тот даже не обратил внимания. «Словно совсем не боится», – подумал Горбач. Ему стало неуютно. Горбач отступил бы еще на шаг, но было некуда. Он стоял почти вплотную к задней от борта части кузова.

– Наконец-то интересные вопросы пошли, – сказал боец с удовольствием. – А то окна, Орехово-Зуево, ерунда какая-то, глупости. Сейчас я хочу, во-первых, докурить. Во-вторых, я хочу, чтобы ты оружие спрятал и не тряс им, как мой дед, когда поссать пытался. В-третьих, я хочу отбить Синклера, а не с вами балакать. Я все это устроил, чтобы перехватить его. Он очень интересен князю Хлеборобов, а нам интересно все, что ему интересно.

– И мы? – спросил Горбач.

– Вы? Нет, вы случайно попались, – сказал боец. – Мы думали, он один пойдет через Ногинск. Неважно уже, короче.

– Ты не Хлебороб, – сказала Лиза.

– Я этих ваших Хлеборобов вертел знаете где? – ответил боец и кивнул. – Мрази кровавые и больше ничего. Нет, не имею чести принадлежать к этому прославленному клану.

Горбач от удивления опустил пистолет. Боец звонко щелкнул пальцами, ухнул и присел. От неожиданности Горбач так сильно отпрянул, вновь вскидывая пистолет, что ударился спиной. Удар отдался в больную руку, а пистолет выпал. «Ничего нового, – подумал Горбач, пока кривился от боли. – Я опять просрал все тактические преимущества. Сейчас этот упырь заберет ствол и бог знает что натворит».

– Да я шучу так, играюсь просто, – сказал боец. – Не нужен мне твой пистолет. Хотел бы, забрал давно. И убивать я вас не собираюсь. Во-первых, вы дети, во-вторых, приказа не было, в-третьих, вы мне поможете.

Лиза быстро подняла пистолет и отдала Горбачу. Тот кивнул, все еще кривясь от боли. Поблагодарил ее взглядом. Она погладила Горбача по руке, и боль немного утихла. «Маленькая ведьма», – подумал Горбач. Он удивился чувству, которое ощутил в тот момент. Это так неожиданно, когда о тебе кто-то заботится.

– В чем поможем? – спросила Лиза настороженно.

– Отобьем Синклера. Он тут рядом. Водителя того грузовика я тоже подкупил, он должен за леском сделать вид, что мотор заглох. А вот конвой целиком из Хлеборобов, моих парней там нет. Я хотел на тот грузовик, но эта баранина бестолковая уперлась, с вами хотела ехать. Эмиссара боится. Да и зуб на тебя точил, тощий. Как на заправке увидел, так всю дорогу радовался.

Он показал на Колымцева, который безмятежно лежал лицом в пол кузова грузовика. «Счастливый, – подумал Горбач. – Лежит без сознания, никого больше не боится, и ничего не надо решать».

– Откуда ты знаешь Синклера? – спросил он.

– Я? Я его не знаю. Хороший человек, наверное?

– Зачем его перехватывать? Зачем он тебе?

– Мне лично он вовсе и не нужен, у меня жена есть, – сказал боец. – Но шеф велел перехватить его, чтобы князю не достался. Ингвару интересно все, что интересно князю Хлеборобов, а тот прямо жаждал Синклера изловить. Если кто-то сильно нужен князю, то и Ингвару любопытен. И вы тоже любопытны, раз с ним шли. Дети вы все-таки непростые.

– Ингвар – твой шеф? – спросила Лиза.

– Не шеф, а друг, – сказал боец. – Давайте все-таки познакомимся. Зовут меня Филин, я из клана Храбрецов. Вас зовут Тощий и Мелкая. Будем дружить, потому что я вас, конечно, просто так не отпущу, это уж не сомневайтесь.

Часть III

Сломанный кенозис

18

Синклер

Синклер рухнул в обморок с удовольствием. Даже каким-то блаженством. После удара по голове на заправке он провалился в беспамятство не сразу. Сознание возвращалось на несколько мгновений. Он помнил, как его заковали в наручники, как волоком протащили до грузовика. Рядом кинули его вещмешок. В какой-то момент он очнулся уже на дне кузова и понял, что связан по рукам и ногам. Хлеборобы здорово подстраховались, не пожалели веревки. Когда начал ворочаться, снова накидали в голову. Теперь Синклер отрубился надолго. Обморок хорош тем, что ничего не снится. Синклер давно разучился спать как нормальный человек. Сон каждый раз превращался в пытку, в бесконечный сеанс общения с тем, Другим. Иногда Синклер про себя называл Другим, иногда Темным Братом. Но чаще всего никак не называл. Во сне контроль ослабевал. Темный Брат забирался под кожу и шептал всякое. Иногда шептал, иногда посылал видения, теплые и красочные. Часто общение происходило без слов, на уровне эмоций. Темный Брат посылал ему ворох образов, Синклер отвечал своим, сколько было сил. Каждый раз он боялся проиграть и проснуться другим.

Иногда Другой шел на уловки. Он приходил не каждую ночь, давал отдохнуть, чтобы после обрушиться с новой силой. Но часто хитрил. Насылал образы, издалека похожие на нормальный сон. Затем врывался в него, превращал воду в вино, а молоко в кровь, выворачивал логику сна наизнанку, заставлял деревья расти из облаков, вынимал у детей глаза и менял их на стариковские, вынуждал всех улыбаться одинаково – одними губами. Скручивал и раскручивал сон, как ленту Мёбиуса.

Из-за этого Синклер стал бояться даже обычных, нормальных снов. Он нигде не чувствовал себя в безопасности. Нормально поспать удавалось, только если сильно напьется или получит по голове. Часто два этих состояния удавалось совмещать.

Еще он хорошо спал под колокольный звон. И хорошо спал последние пару дней, когда они с Горбачом и Лизой уходили из Красноармейска. Синклер не знал, что именно сыграло роль, но ночные атаки Другого ослабли.

Так что механический обморок он воспринимал как бонус. Такую короткую анестезию перед бесконечной операцией. Словно посидеть на дорожку. Хорошо иногда ничего не чувствовать, ничего не знать, ни на что не влиять, просто немного отдохнуть. Он успел почувствовать щекой, что пол кузова грузовика холодный и шершавый. Это было приятно. Успел ощутить тряску – его куда-то везли, и это тоже было приятно. Хорошо, когда тебя кто-то везет.

Он очнулся еще раз и не понял, сколько прошло времени. Тянуло табачным дымом, кто-то негромко матерился за бортом грузовика. Кажется, они встали. Уже приехали или что? Синклер хотел посмотреть, есть ли кто в кузове, но решил пока не шевелиться. Хорошо отдохнуть в темноте, но голова и так уже сильно болела. «Я все-таки не железный», – подумал Синклер. Он попытался прислушаться к происходящему за бортом. Там ругались и ссорились.

– Ты больной, да? Ты нормальный вообще человек или конченый? Ты проверить не мог? – спрашивал один голос, молодой и быстрый.

– Я проверил. Все хорошо было, – ответил другой, флегматичный и пожилой.

– Хуле мы стоим, если хорошо?

– Было хорошо, а стало плохо.

– И хуле ты проверял тогда?

– Когда проверял, было хорошо. Теперь плохо стало.

– Ты прямо бесишь меня. Ты вообще понимаешь, что у нас в кузове эмиссар лежит?

– Понимаю, – ответил пожилой.

– Давай херню свою крути быстрее.

– Если будешь на меня орать, я ее никогда не откручу.

– Хуле? – спросил молодой.

– Я расстраиваюсь, когда на меня кричат. Работаю медленнее. Помолчи, пожалуйста. Не ругайся матом, дай поработать спокойно. Или я тебе этим ключом яйца отверну. Это не чинится.

Обладатель молодого голоса заткнулся. Кажется, отошел. Он снова начал материться, но уже тихонько, в сторонку. Щелкнула зажигалка. Молодой нервничал и курил без остановки. Синклеру тоже захотелось курить.

– Володя, ссы быстрее! – крикнул молодой. – Ты где вообще есть?

«Если механик-водитель чинит грузовик, то он не Володя, – подумал Синклер. – Стало быть, Володя – другой боец из конвоя. Ну, правильно, по уставу. Значит, в кузове никого больше нет». Синклер попробовал поворочаться, но понял, что дело дрянь – спеленали его намертво. Он так и не понял, кто эти парни. Скорее всего, Хлеборобы. «Значит, князь или Коршун выслал засады. А я попался, как непуганый идиот. Расслабился с этими детьми, забыл, как работать надо. Раскис, как хлеб в молоке. Глупо, непростительно. Себя подставил и их подставил. Кстати, где они?»

В борт грузовика стукнуло, будто на него упало что-то тяжелое. Тихий матерок молодого перешел в кашель. Кашель быстро закончился. Синклер услышал звук падающего тела. Механик-водитель при этом продолжал равнодушно скрипеть ключом в недрах грузовика. «Час от часу не легче», – подумал Синклер. Некоторое время за бортом шуршали. Кажется, кто-то обыскивал упавшего бойца. Звякнул борт грузовика. Синклер пытался посмотреть, кто там лезет, но не смог перевернуться.

– Вот ты какой, – сказал незнакомый голос. – А то я тебя рассмотреть не успел толком. Так и не подумаешь, что опасный.

– Синклер, это мы! – сказала Лиза. – Да дайте сюда ключ, я ему наручники сниму! Вы не видите, как ему неудобно?

Синклер улыбнулся. Хорошо, что никто этого не видел, потому что он лежал лицом к стене. Синклер так редко улыбался, что забыл, как это делается. И главное – зачем делается. Обычно вместо улыбки у него выходила корявая гримаса. Не улыбка, а мимическое недоразумение. Жаль, что никто не видел. Лиза расстегнула наручники. Она шумно потребовала у человека с незнакомым голосом нож, чтобы разрезать веревки. Тот отказался и сам разрезал веревки. Синклер поднялся, размял затекшие руки и ноги. Горбач стоял рядом с машиной. В руке был пистолет, но палец не лежал на крючке. Видимо, все спокойно. Он увидел Синклера, обрадовался, сделал к нему шаг и замер, словно застеснялся. Синклер немного подумал и аккуратно похлопал его по плечу. Этого было достаточно. Обладатель молодого голоса лежал у грузовика без сознания. Рядом стоял пожилой человек в синей куртке механика и грустно смотрел на него. Вытирал от масла разводной ключ ветошью.

– Филин, помягче нельзя было? – спросил механик.

– Куда уж мягче? Скажи спасибо, что не убил. Я его как спать уложил, по горлышку – раз. Ну, говорить не будет неделю или две, но потом очухается. Оно же нам и хорошо, как считаешь? Ты бы торопился, кстати. Вторую половину только во Владимире заплачу, – сказал незнакомый Филин.

Теперь Синклер смог разглядеть его получше. Он смотрел, пока Филин шептался с водителем-механиком. Вскоре тот кивнул, достал из кабины складной велосипед и уехал дальше по дороге. Филин был одет в форму Хлеборобов, причем в обычный солдатский жилет без нашивок и шевронов. «Или он простой боец, или, наоборот, боец вовсе не простой, раз может позволить себе ходить вот так. Вариант третий – он вообще не боец, – подумал Синклер. – Слишком экономные движения, слишком профессиональный взгляд».

Улыбчивый, с богатой мимикой. Невысокий, но гибкий и крепкий. Аккуратная борода, под ней круглое лицо. Располагающее к доверию, пожалуй. Такой может быть кем угодно: пекарем, писарем, батальонным бухгалтером, убийцей, княжеским поэтом.

В лесу крикнула птица. Синклер заметил, как за долю секунды изменилось лицо Филина. Насколько экономно он развернулся в одну пятую оборота, как сузились глаза, как напряглись мышцы на шее, а ноги слегка согнулись, словно Филин был готов к прыжку. Так же быстро он расслабился и снова заулыбался.

«Убийца, тренированный агент, бывший телохранитель или даже боевой архангел княжеского уровня, – подумал Синклер. – Это и впрямь становится интересно».

– Рад познакомиться, к вашим услугам, много наслышан, – сказал Филин и протянул Синклеру руку.

Тот не стал ее пожимать.

– Понимаю, – сказал Филин. – Чего тут непонятного. Мы еще мало знакомы, а руки каждому жать – скоро рук не останется.

Синклер посмотрел на Горбача и Лизу. Горбач выглядел смущенным, словно напортачил и ждал, когда за это придет наказание. Лиза, наоборот, вся светилась. «Она правда рада, что я нашелся», – подумал Синклер. Очень странное чувство. Оно понравилось Синклеру.

– Коротко мне. Какого хрена? – сказал он.

– Коротко расскажу по дороге. Мы едем во Владимир, – сказал Филин.

– С тобой. Не поеду.

– А если я кое-что интересное предложу? – спросил Филин. – Грубо вы так. Я же вам жизнь спас. И ваши юные спутники уже имели возможности оценить мое благородство и чистоту намерений.

– Ты лжец. Ты агент. Вижу по рукам, – равнодушно ответил Синклер.

– Агент? Конечно, вы опытный мужчина, вас не обманешь. Лжец? Может быть, но вам я не лгал. Я вообще против любой лжи, кроме тактической. Правда, Синклер, зря вы отказываетесь. Я знаю много такого, что будет вам интересно. А вы, уверен, можете сообщить много любопытного для меня, – сказал Филин.

– Сам узнаю, – сказал Синклер. – Спасибо. Надеюсь, в последний.

Он подхватил вещмешок из кузова грузовика. Специально встал таким образом, чтобы оказаться между Лизой, Горбачом и агентом. Филин понял незамысловатый маневр, усмехнулся.

– Да ради бога. Я вам даже ключи от грузовика отдам, – сказал он.

– Спасибо. Еще раз. Заведу так, – сказал Синклер.

– На самом деле она не сломана, если вдруг.

– Так и понял.

Он махнул рукой Горбачу и Лизе, указав на кабину грузовика – садитесь. Когда они уселись, еще раз коротко посмотрел на Филина. Тот стоял, меланхолично жевал травинку и глядел, как последние лучи солнца исчезают за горизонтом.

– Долго эта дуэль взглядами будет продолжаться? – спросил Филин. – Это вы так торгуетесь? Ну прекратите, дорогой вы мой человек. Откажетесь – жалеть будете. Вам не интересно, почему вас схватили? Не интересно, почему я вас освободил? Почему князь уже почти наверняка во Владимире – неинтересно?

– Схватили. Потому что засада. Думать нечего. Князь во Владимире. Прошел маршем. С летучим батальоном. Орехову-Зуеву все. Не успели подготовиться. Я идиот, но недолго. Освободили меня. Значит, враг князя. Все понятно. Бывайте.

– Маловато вы знаете, – сказал Филин недовольно.

– Мне хватает, – сказал Синклер. – Спасибо.

Он развернулся и пошел к кабине, где уже сидели Лиза и Горбач. Шел медленно. Не потому, что торговался. Просто хотел держать ситуацию под контролем. Мало ли что на уме у этого агента. Синклер понял, что испытывает страх, и обрадовался. Не за себя, потому что за себя бояться нечего. Он испытывает страх за кого-то другого. Как же это хорошо. Он даже испытал легкое подобие благодарности к Филину, который, сам того не подозревая, подарил это чувство.

– Синклер, – позвал Филин. – Ладно, ладно, убедили вы меня, зайду с козырей. Серьезный козырь! Вам должно понравиться.

– Слушаю, – сказал Синклер.

– Во-первых, через Орехово-Зуево просто так не пройдете, нужна маскировка, я знаю людей.

– Я тоже. Знаю людей.

– Времена поменялись. Мои знания актуальнее. Город оккупирован, там все на шухере, ушки на макушке. А вы вообще клановый преступник. И, я извиняюсь очень, немного эмиссар.

– Я не эмиссар.

– Ну, самую чуточку. Вы широких достоинств мужчина, это вас совсем не портит.

– Чтоб вас. Дальше, – потребовал Синклер.

– Вам нужен Коршун и князь. Князь напуган. Он думает, вы идете его убить. А Коршун организовал засады.

– Дальше, – сказал Синклер.

– Я давно работаю по Хлеборобам и знаю лазейки. Без меня вы не доберетесь до князя.

– Зачем он мне? – спросил Синклер.

– Ой, ну прекратите, да? Мы же взрослые люди, профессионалы, все понимаем. Коршуна вы точно хотите убить, я читал отчет о том, что было в Красноармейске. Я понимаю, что у вас атрофирована, так скажем, часть эмоционального спектра. Но отомстить вы хотите?

– Допустим.

– Я помогу подобраться к Коршуну на расстояние удара саперной лопатки по кадыку.

– Я сам смогу.

– Не сможете, – уверенно сказал Филин. – Вам понадобится много времени. Прийти во Владимир. Все тайно, все скрытно. Узнавать детали, готовить операцию, очень много работы. Не представляете, как сейчас князь и его мастера пекутся за свою жизнь. Они, если можно так сказать, в стрессе из-за быстрого переезда и сопутствующих обстоятельств.

– Я не тороплюсь, – сказал Синклер.

«Мне надо дойти до Владимира, передохнуть и понять, насколько сильна волна, – подумал он. – Если сильна, то бежать дальше. Если нет, то пристроить куда-то детей… детей? Пристроить куда-то ребят, залечь на дно и понаблюдать. Коршун никуда не убежит».

– Боюсь, вы торопитесь.

– Почему?

– Очень скоро от Владимира ничего не останется. По крайней мере, Хлеборобов там не будет.

– Думаете, волна?

– Про волну не знаю, – сказал Филин.

– Есть сведения? Князь разрушит город? Пойдет дальше?

– Едва ли. Ему наплели, что волна остановится около Орехова-Зуева. Князь собирается делать там новую столицу, во Владимире. На самом деле никто не знает, когда остановится волна. Даже княжеские юродивые в ужасе. Говорят какую-то чушь, все эксперты, но никто ничего не знает.

– Тогда что случится? – спросил Синклер. – Скорее давайте. Вы балабол.

– Случимся мы, – ответил Филин и поклонился.

– Кто мы?

– Храбрецы. Город возьмет клан Храбрецов. Мы вырежем Хлеборобов. Всех. Ничего вы не успеете, – сказал Филин.

– Зачем? Откуда здесь Храбрецы?

– Я мог бы рассказать, но вы же торопитесь, – сказал Филин с грустью в голосе.

– Садитесь в машину, – сказал Синклер.

Бак был заправлен почти под завязку.

Поездка обещала быть спокойной. Дорогу впереди зачистили. Филин рассказал, как Хлеборобы шли от Красноармейска – безжалостным маршем, опаснее самой волны Стазиса, от которой бежали. Оказалось, что князь даже не стал тратить время на переговоры со Щипачами. Сразу протаранил ворота и взял город штурмом. Значимых потерь избежал. Синклер любил водить военные грузовики. Они плохо управлялись, в них трясло, как черт знает где, они бешено жрали топливо. Но за рулем приходило нездешнее спокойствие. Можно было ненадолго представить, что все нормально. Все по-старому. Наслаждаться мешали только трупы на обочине. Филин объяснил, что редкие патрули Щипачей уничтожали без вопросов и разговоров. Патрульными по умолчанию считались все, кто встретится на дороге.

Синклер отправил Горбача и Лизу в кузов, а Филина посадил рядом с собой. Во-первых, надо было поговорить. Во-вторых, он ему не доверял. О каком доверии может идти речь? Это агент-провокатор. Профессиональный, улыбчивый убийца. Некоторое время ехали молча.

– Как вам погода вообще? – спросил Филин. – Знаете, ноябрь, а еще вроде как тепло. Не правда ли, чудесно, когда теплая осень?

Синклер посмотрел на дорожный знак. Там сообщалось, что Орехово-Зуево уже близко. На знаке болтался висельник – милый привет от Хлеборобов. «Я уже и подзабыл, какие они приятные люди», – подумал Синклер.

– У меня кончились темы для светских бесед, – сказал Филин. – Вы действительно такой нелюбопытный или используете психологический шантаж молчанием?

– У вас. Темы кончились. Не верю, – сказал Синклер.

– Правильно делаете. Болтать на любые темы я могу часами, иначе в доверие не войти. Но мне почему-то кажется, что с вами социальные трюки не пройдут.

– Почему? – спросил Синклер.

– Вы сломанный. Вас как будто били кистенем по суставам. Снять плащ, и вы в разные стороны рассыплетесь. Снаружи вроде человек, а внутри одно крошево. Знаете конфеты с дробленым орехом? Вот вы как конфета.

– Спасибо.

– Это не комплимент, – сказал Филин. – С вами рядом физически тяжело.

«Я знаю, – подумал Синклер. – Если даже рядом тяжело, то, что творится внутри, ты и представить не можешь». Бестолковая метафора Филина его немного расстроила. Как и тот факт, что по сути Филин был прав.

– Давайте о деле, – сказал Синклер.

– Это мы завсегда пожалуйста. Можно на «ты»? Так быстрее будет.

– Нет. Почему быстрее? Те же слова.

– Ладно, черт с вами, проще согласиться, чем объяснить, – сказал Филин. – Что вас интересует в первую очередь?

– Храбрецы. Откуда Храбрецы?

– Штаб-квартира в Горно-Алтайске. Но вообще клан под Новосибирском. Знаете, горы там всякие. Клан спокойный, торговый, – сказал Филин.

– Знаю, – сказал Синклер. – Откуда здесь. Алтай очень далеко.

– Этого я пока сказать не могу. Я мог бы наврать, но не уверен, что вы поверите. Странно, потому что обычно я вру без каких-либо проблем. А с вами не хочется.

– Верю.

– Вы постоянно такими рублеными фразами говорите? – спросил Филин. – Для эффекта? Интересничаете?

«Я долго вообще не мог говорить, – подумал Синклер. – После Исхода. Сейчас я давлю по два-три слова, редко четыре, когда волнуюсь. Словно в горле камень или кто-то душит. Так что скажи спасибо и за три слова, балабол».

– Хотя вряд ли, – сказал Филин, подумав. – Извините. Едва ли вы из таких людей. Вам хочется говорить нормально, но вы не можете, правильно?

– Про Храбрецов. Зачем здесь, – сказал Синклер, оставив вопрос без ответа.

– Чтобы занять Владимир.

– Зачем вам Владимир? – спросил Синклер.

– Мне лично вовсе не нужен. Пропади он пропадом, терпеть не могу вольные города. Никакой организации, порядка не хватает. Но нам нужно закрепиться поближе к Москве. Изначально планировали забрать Красноармейск, но он скоропостижно провалился к черту в место, о котором при детях не говорят. Я сам шел с обозами оттуда.

– Давно при князе? – спросил Синклер.

– Хлеборобов? Не очень. Но связями оброс, успел даже сделать кое-какую карьеру. Ваш князь любит казнить, а у меня с фантазией хорошо. Конец ему скоро, князю вашему.

– Помогал вешать, – сказал Синклер и поморщился.

На этом месте Филин покраснел и, кажется, разволновался. Он посмотрел на Синклера с презрением. Лицо стало напряженным.

– Я никогда не убиваю просто так, – сказал он. – Запомните это, или мы не сработаемся. Я не сделал ничего, что способствовало бы смерти невинного человека.

– А казни советовал, – сказал Синклер.

– Только уже приговоренных! – сказал Филин быстро. – Их бы все равно убили, князь или его безопасник. Я не советовал, чтобы убить кого-то вместо того, чтобы… черт, заговорился даже.

«Он действительно разволновался», – с удивлением подумал Синклер.

– Не буду говорить, что я не убийца. Людей я убивал, иногда даже хороших. Потому что так надо было. Но никогда лишней крови не лил, – сказал Филин. – А князю Хлеборобов я давал советы по казням, чтобы помочь людям.

– Помочь казнить. Хороша помощь, – сказал Синклер.

– Смотрите-ка, он и иронизировать умеет, – сказал Филин. – Отключите сарказматор, вам не идет. Хотя я и не думал, что вы поймете. Я давал советы, чтобы люди чувствовали как можно меньше боли. Нас учили работать с нервной системой. Меньше боли, больше боли. Но я подавал это зрелищным образом, чтобы князю нравилось.

– Все равно умирали, – сказал Синклер.

Филин замолчал и поправил жилет, стянул его, словно стало прохладно. Задумчиво провел правой рукой по предплечью левой.

– Хотите, кое-что покажу? – спросил он.

– Сделайте милость, – сказал Синклер.

Орехово-Зуево приближалось. На горизонте стояли угасающие столбы дыма. Даже не столбы, а дымные облака. Видимо, для порядка пожгли остатки на складах и топливняки. И еще что-нибудь, что хорошо горит и далеко видно. Хлеборобы такое любят. Хлеборобы – показушники, им нравится, когда все боятся. И их все боятся. «А еще разрушенный и подожженный город может затормозить волну Стазиса, – отметил Синклер про себя. – Эффективно и рационально, в духе Коршуна». Филин закатал рукав свитера на левой руке. От локтя до запястья шли параллельные порезы и исчезали под перчаткой. Они напоминали лесенку, которую рисовал ребенок. Только дети не рисуют лезвием по коже. Некоторые порезы были накрест перечеркнуты другими. Получались крестики. Синклер успел заметить шесть или семь крестиков.

– Что это? – спросил Синклер.

– Зарубки.

– Я вижу. Зачем?

– Я вырезал их, когда убил первого человека. По службе. Он был предателем, сливал налево информацию по нашим караванам. Непонятно зачем. Платили ему и так неплохо. Но он посчитал, что это хорошая идея – сливать торговые маршруты и графики, данные о конвое, места привалов. На караваны в итоге нападали, конечно. Клан терял деньги, товар, репутацию и людей. Парень, который сливал инфу, был плохим человеком. Из-за него умерло много хороших людей, – сказал Филин.

– Контр или полевой? – спросил Синклер.

– Я? Я универсал, – сказал Филин. – Это неважно. Слушай дальше. Я его вызвал на разговор, в пивную, в отдельный кабинет. Мол, обсудить всякое. Он не знал, что спалился. Я его отравил, а потом выбросил за кабаком, в переулке. Подстроил, что вроде как он допился до смерти.

– И что? Порезы зачем? – спросил Синклер рассеянно.

– У меня двенадцать детей. Когда новый появляется, я режу новую ступеньку на лесенке. Когда человека убиваю – ступеньку перечеркиваю. Это лесенка, по которой я иду, пока есть ступеньки. Если все ступеньки зачеркнуты, я никуда не дойду.

– Сложно, – сказал Синклер.

– Иначе никак.

– К чему?

– К чему рассказал? Чтобы ты не думал обо мне плохо.

– Какая разница?

– Есть разница.

– Дружить собрался? Зря, – сказал Синклер.

– Дружить не собирался, зачем мне с тобой дружить? Просто лучше человека понимать, чем не понимать, верно?

«На взаимную откровенность напрашивается, – подумал Синклер. – Очередной психологический прием. Небось и про порезы все выдумал. Каждому разную историю про них рассказывает, чтобы ключик подобрать».

– Думаешь, я тебя на откровенность вызываю. Нет, не вызываю, можешь молчать себе дальше, – сказал Филин.

– И это трюк, – резюмировал Синклер. – Лучше про Храбрецов.

– Это был мой зять, – сказал Филин. – Тот парень.

– Понятно.

– Когда он умер, старшая дочь в Катуни утопилась, – сказал Филин спокойно. – Я даже не знал, что она его так сильно любит. За что любит? Подлец ведь был, прости господи, подлец редкий вообще. Если бы я пьяный замерз, может, и не утопилась бы, а тут здрасте-пожалуйста.

– Зачем рассказываешь? – спросил Синклер.

Ему стало неуютно. Он прибавил скорости. Орехово-Зуево уже приближалось.

– Спросить хочу, – сказал Филин. – Я эти зарубки сделал вот. По числу детей, правильно? Одну перечеркнул, когда предатель замерз.

– Допустим, – сказал Синклер.

– А потом дочь в реке. Это как считать? Одну ступеньку стереть или не трогать? Или на следующей зарубку поставить, за двоих считать?

– За двоих, – сказал Синклер. – И стереть.

– Тебе просто говорить.

– И остальные сотри. Все равно уже, – сказал Синклер. – Не поможет.

– Почему?

– По кочану. Неважно уже. Гореть тебе.

До въезда в город оставалось совсем немного, пришлось сбросить скорость и притормозить. Раньше Орехово-Зуево лежал южнее Горьковского шоссе, но город сместился на север, чтобы взять под контроль магистраль. «Это его в итоге и сгубило», – подумал Синклер.

– Езжай, не бойся, там на главных воротах сейчас поста нет, – сказал Филин. – Только быстро езжай, через центр прямо, по Горьковскому лети. Если остановимся, могут вопросы начаться. Тогда сложнее будет.

У главных ворот в Орехове-Зуеве действительно никого не было. Одна вышка обрушена, сами ворота лежали сбоку, проломленные таранным ударом. Не было Щипачей – оно и понятно. Не было клановых солдат Хлеборобов – зачем охранять вход, который сами только что снесли? Не от кого охранять.

За второй вышкой стояла девочка. Бедно одетая, в серое пальто и шапку-ватрушку. Хлеборобовскую потеряли или местная? Какая уже разница. Девочка увидела грузовик и неуверенно помахала рукой. В другой руке у нее был поводок с пластиковой бутылкой, внутрь которой насыпали песок. Поводок обхватывал бутылочное горлышко, словно собачий ошейник. Девочка снова помахала рукой грузовику, а потом присела, погладила бутылку по боку и что-то ей сказала.

– Езжай быстрее, – сказал Филин. – Газу дай, черт, кому говорю!

– Зачем? – удивился Синклер.

– Газуй, бестолочь тупая, богом тебя заклинаю!

Девочка снова помахала. Не дождавшись ответной реакции, она пошла к грузовику. Бутылка волочилась за ней по грязи, подпрыгивая на камнях. Из нее на ходу сыпался песок – видать, дырявая. Девочка улыбалась и шла прямо к кабине. – Да езжай же ты! – закричал Филин.

– Ребенок идет. Может, помочь надо, – сказал Синклер.

– Это не ребенок, мудак! – заорал Филин.

Он толкнул Синклера, дернул рычаг коробки передач и ударил по газу. Синклер стряхнул Филина с себя обратно на сиденье, но останавливаться не стал. Видимо, не зря человек так психанул. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Девочка перестала улыбаться, погрустнела. Бутылку она взяла на руки и гладила, что-то шептала ей, словно успокаивала. Поняла, что Синклер на нее смотрит. Еще раз помахала рукой, развернулась и ушла, продолжая гладить бутылку.

Семь. Поцелуй на морозе

Мой сон очень странный. Иногда мне снится, что я просыпаюсь, но это ненадолго. Это нормально. Так и должен работать кошмар, правильно?

Все, что было мне дорого, сожжено или искажено. Все раздробилось на плоскости, словно я нахожусь в кривом зеркале, будто я появляюсь везде и разгуливаю в нескольких экземплярах. Мне постоянно то душно, то холодно, я плачу каждый день, но потерял счет дням.

Пожалуйста, вспомните, кто вы такие, заберите меня отсюда или убейте.

Когда я смотрю из окна на мою страну, мне кажется, ее рассекло на плоскости и проекции, как меня самого. Она похожа на пирог, слои которого отделили друг от друга, и все моментально утратило смысл. Она превратилась в территорию, населенную фантомами с ножами и кольями, поющими невеселые песенки, которым нет роду и имени, пустую и бессмысленную, как молитва в вакууме.

Мне кажется, в этом есть моя вина. Я оказался в центре алхимической пирамиды, где малое предательство тянет за собой большое, сверху и снизу – одно и то же, и каждое горе, постигшее мою землю, является сначала моим личным горем и только потом горем для всех остальных. Именно так, а не наоборот. Роза мира перевернулась, и южный ветер дует с севера, а северный не дует совсем. Однажды я видел чуму, она говорила на немецком. Зачем? Спроси у нее сам.

Иногда я проваливаюсь в более глубокий сон, чем был до этого. Изредка снится, как я просыпаюсь и брожу по комнате, рассматривая фотографии, игрушки и книги. Я даже вспоминаю в какой-то момент, как звали людей на этих фотографиях, кто читал эти книги и кто играл этими куклами. Но потом забываю.

И я никогда не могу вспомнить, кто я сам такой.

Возможно, так и надо.

19

Дометиан

Средний военно-транспортный самолет «Ан-12» сел на заброшенной полосе в Семязине. Там его и прикрыли брезентом и маскировочными сетками, откатив в старый ангар. Во Владимире давно не осталось ни самолетов, ни средств объективного контроля. Город отступил от старого аэропорта за ненадобностью, став компактным, как все вольные и клановые города.

В Стазисе давно никто не летал – слишком высокий риск. Дометиан потратил огромное количество времени, чтобы найти свой экипаж смертников. Слава богу, на его стороне был Ингвар, который умел убеждать. А на стороне Ингвара – самая сильная разведывательная сеть, какую можно было найти. Для штаба развернули тент. В ноябре часто идут дожди. Штабной тент и несколько офицерских палаток стояли сиротливо. Со стороны это было похоже на что угодно, только не на военный совет людей, готовых к безумной, самоубийственной операции. «Они все умрут», – подумал Дометиан в очередной раз. Мысль не принесла спокойствия, как обычно. Нынче он был обеспокоен другим. Ингвар Безголосый сидел во главе стола. Дометиан от него по левую руку, только немного отодвинулся, чтобы не попадать в круг света лампы. Офицеры Безголосого смотрели на Дометиана с опаской и уважением. Во время совета он обычно молчал. Князя Храбрецов они убедили быстро. Он давно отдал все оперативное управление кланом Безголосому и на авантюру согласился с легкостью. Слава о Хлеборобах неслась по всем землям. Их любили только вынужденные союзники и торговые партнеры. Ослабших Хлеборобов не любил никто. Дометиан предсказал волну заранее, и Безголосый поднял своих нелегалов – агентов, которые жили в столицах почти всех крупных кланов под видом обывателей. Безголосый гордился своей сетью. «Пожалуй, не зря», – подумал Дометиан, глядя на толстую пачку отчетов, которые тот перебирал в руках.

– У кого есть вопросы по стратегии? – спросил Ингвар.

– По стратегии вопросов нет. Есть вопрос по сути, разрешите задать, господин колонель, – сказал бородатый офицер.

Это колченогий снабженец, вспомнил Дометиан. Кажется, Ременников. Самый недовольный всю дорогу. Почти все офицеры отряда в 90 человек, который прилетел под Владимир, рано или поздно подходили к Дометиану – за советом или помощью, преодолев недоверие к странному монаху, который без слов готовил их к самой сложной операции наравне с Безголосым. Они ожидали проповедей или миссионерства, но их ждало удивление. Дометиан не пытался их лечить, отвечал строго по делу, если мог – помогал, если нет – хлопал по плечу, после чего даже самые недоверчивые неуверенно улыбались в ответ. Почти все офицеры приходили во второй или третий раз. Дометиан помогал всем, но обстоятельные беседы вел только с Ингваром. Он считался при нем кем-то вроде стратега-духовника. Подходили все, только не Ременников. Ременников ни разу не подошел, только постоянно бухтел. У него, кажется, была какая-то травма насчет представителей духовенства. Может быть, подготовка к операции, расконсервация летающего «Сарая» и другие моменты заставляли его переживать как профессионала, потому что требовали массы ресурсов. Может, от природы слишком недоверчивый и склочный.

– Я вас слушаю внимательно, господин лейтенант. Излагай, Ременников.

– Я про общую суть, так сказать, вопроса. Понятно, что вы меня не слушали и никто меня не слушал, когда я говорил, сколько керосина на эту дуру уйдет и где его взять…

– Ременников, решай задачи снабжения, а не обсуждай их целесообразность, – перебил Ингвар. – Если ты опять собираешься ныть, предлагаю перейти к другим вопросам. Тем более мы уже прилетели. Все жизнью рисковали, а ты опять бухтеть, черт хромой.

– Да понимаю, понимаю. Нашел же я керосин, – сказал Ременников обиженно. – У меня по снабжению как раз и вопросы. Вопрос первый – чем нам кормиться через несколько дней?

– Через несколько дней мы будем ужинать во Владимире, – сказал Ингвар.

– Тогда, соответственно, вопрос второй: на какой поповский хрен нам вообще этот Владимир? И чего мы ждем?

– Ты опять, – поморщился Ингвар.

– Я как бы по вопросам снабжения имею в виду. Мы чего ждем тут сидим? Это третий вопрос, но он же и второй, потому что некоторым образом в одном русле лежат.

Дометиан с интересом посмотрел на Ингвара. Он слышал брифинг уже несколько раз, но так приятно сделать это снова. План, в котором каждый шаг грозил катастрофой, воплощался на глазах. В хорошо исполненном плане есть божественная красота. Каждый пункт – это нота, каждая зачеркнутая строка – блаженство, и все вместе сливается в чарующую симфонию, написанную тобой лично. Богом и тобой лично, одернул себя Дометиан. Вернее, Богом лично и немного тобой.

Ему вдруг стало грустно.

– Начинаю в обратном порядке и на будущее запрещаю тебе бухтеть, господин лейтенант, пока не сядем на Большой Московской с видом на Золотые Ворота. Ждем мы, пока Хлеборобы успокоятся. Они в город едва вошли. Им надо два дня, чтобы погасить последнее сопротивление. Донесение, где излагается эта информация, я зачитывал вам пять минут назад. Слушать надо было ушами, а не чесать жопу и готовить свои крайне остроумные и оригинальные вопросы. Сейчас Хлеборобы слишком возбуждены. Они легко взяли город и собрались основательно тут укрепиться. Нам нужен момент, чтобы они слегка успокоились и перестали пугаться любого шороха, но еще не успели перестроить город под свою систему безопасности. Она у них крайне жесткая, крайне. Вешают за любую провинность, патрули по схеме пять-два-один, опорные пункты. Город запечатают. Мы ударим, когда они будут пировать. С ожиданием понятно?

– Понятно в целом, но все-таки вот такой вопросец…

– Заткнись, пожалуйста. Я излагаю. Понятно – хорошо. Другой вопрос – зачем нам нужен Владимир. Я не понимаю, какого рожна ты такой упоротый. Владимир нужен нам, чтобы идти на Москву. Мы впервые за всю историю клана получили такую возможность – связать земли от запада до востока. Ты представляешь, что это значит для торговли? Для людей? Представляешь, как Храбрецы смогут развернуться? Сколько сделать хорошего для людей? Может быть… может быть, мы станем первым кланом, который реально объединит эти земли, – сказал Ингвар. Под конец речи его голос стал тише, но тверже. Он говорил, не глядя уже ни на Ременникова, ни на других офицеров. Смотрел в стену тента – она трепыхалась от ветра. Ингвар говорил, словно пытался переубедить ее. И ветер стих. – Объединит эти земли… и покончит со Стазисом, – добавил он. – Вы не хотите навсегда разобраться с ним? Ты, Ременников, не хочешь? Он тебе мало зла принес? Тебе он нравится или нет? Ты никого не терял в Стазисе? Ты понимаешь, что они могут быть еще там – вечно бродить, без голоса, без имени, в вечном аду? Твои близкие, твоя любимая, твои дети. Они даже умереть не могут! Ты можешь стать частью силы, которая наконец-то примет бой и остановит Стазис. Навсегда впишет себя в Книгу. Перезапустит историю. Тебе, может, впервые в жизни представился шанс сделать настоящее большое дело. Тебя не для этого мать рожала? Ты же мужчина. Тебе дают шанс все исправить, а ты бухтишь про топливо и еду. Ты понимаешь? Вы все понимаете, о чем я говорю?

Офицеры молчали. Один попытался выкрикнуть здравицу Храбрецам, но споткнулся на полуслове – настолько тяжелым был взгляд командира. Ременников продолжал пыхтеть, но уже пристыженно. Дометиан встал за Ингваром молчаливой колонной, обелиском – стальная гора в стальных веригах, мантия вместо склонов и куколь вместо вершины – и положил ему руку на плечо. Такого брифинга не слышал даже он. Дометиан заметил, что улыбается против воли, и склонил голову, чтобы тень упала на лицо.

– Если надо, я сожгу ради этого все топливо мира и всю еду мира, – сказал Ингвар хрипло. – Если надо, я сожгу ради этого всех вас и в первую очередь себя. У тебя еще есть вопросы, Ременников?

– Простите, господин командующий, – сказал снабженец. – Вопросов больше нет.

Вопросов не осталось. Дометиан скользнул обратно в тень. Ременников и еще несколько человек вышли из палатки, в ней остались только офицеры-тактики. Им предстояло скорректировать план операции, исходя из новых агентурных данных. Дометиан послушал, но потом передумал и тоже вышел. В смысле планирования Ингвару можно было доверять. Он ничего не упустит.

Дометиан вдохнул ночной воздух. Он посмотрел на небо, где не было ни одной звезды. «Там же раньше были звезды, – подумал Дометиан. – Только не помню, вчера были или еще до начала всего этого». Или никогда не было, и он видел их в какой-то книжке. Дометиан попытался нарисовать в воздухе созвездия по памяти, но выходила какая-то ерунда. Он вздохнул, достал дневник, открыл и снова захлопнул. За горячей речью Ингвара он совсем забыл о главном. Дометиан взглянул на свои вериги, снял их и с неожиданной яростью бросил в дерево. Один из крестов воткнулся в ствол, цепи повисли безжизненно.

– Кому ты говорил эти слова и чей дух исходил из тебя? – спросил он в воздух. – Если бы не насмешки их, то и среди споров их око мое пребывало бы спокойно. Кому ты говорил эти слова? Чей дух исходил из тебя?

– С кем вы разговариваете, святой отец? – спросили сзади.

Ременников подошел незаметно. Дометиан удивился, как ему, хромому, удалось так тихо подобраться. «Видимо, я совсем задумался», – решил он.

– Простите, если помешал, – сказал Ременников. – Можно с вами как бы немного поговорить? Я помню, у вас обет, много не займу времени, как говорится.

– Скажи, – мягко ответил Дометиан.

– Вы сами верите, что мы победим Стазис? – спросил Ременников. – Вот это все вот… риск такой. Операция. Я на самолете не летал никогда. Я знаете как боялся? Ребята говорят, вы все на свете знаете. Мы победим?

– Коня приготовляют на день битвы, но победа – от Господа, – сказал Дометиан успокаивающе.

«Вот бы мне самому хоть половину той уверенности, которую я пытаюсь внушить этим людям», – подумал он мрачно.

– А как мы победим? Что мы сделаем? Ну то есть как бы… мы что, всех эмиссаров убьем? Или полетим куда-то на самолете и распылим какую-нибудь штукенцию? У вас много всяких штук, уж я-то знаю, – сказал Ременников.

– Когда ляжешь спать, не будешь бояться, и когда уснешь, сон твой приятен будет, – сказал Дометиан и аккуратно прикоснулся к плечу Ременникова.

Тот смотрел завороженно. Кивнул несколько раз и ушел. Кажется, успокоился немного. Дометиан проводил его взглядом и вновь извлек дневник. Подумал, достал карандаш. Пристроился писать на весу – неловко, но как уж вышло.

«Господь больше не посылает мне видений. Я не знаю, что делать. Мне кажется, я самозванец», – написал он и посмотрел на небо.

Никто не видел его в этот момент. Но если видел, то поразился, насколько детским стало его узкое скуластое лицо, наполовину скрытое бородой. Он едва не плакал. Дометиан продолжил молиться, не обращая внимания на слезы. Офицеры давно покинули штаб и разошлись спать по палаткам. Кто-то хотел к нему подойти, но его одернули – не мешай человеку. «Спасибо», – подумал Дометиан.

Лагерь затих, а Дометиан все еще стоял на коленях возле ольхи, в которую воткнулись его вериги. Он молился молча, без лишних слов и вообще без слов. Даже без образов в голове, без внутреннего диалога – Дометиан погасил их усилием воли, полностью обнажив все, что внутри. Посылал невербальный сигнал в пространство. Протяжный, на одной частоте. Сигнал о помощи.

В этом состоянии он понемногу терял ощущение тела. Сначала колени переставали чувствовать землю. Руки немели от напряжения, но после он переставал чувствовать и их. Надо правильно дышать. Надо очистить разум, оставить его весь целиком для одной-единственной мысли. С него слетали лепестки ненужного, наносного и неправильно. Так же как ощущение времени и пространства. Когда слетело все, от Дометиана остались только глаза. Он чувствовал, что состоит из одних глаз. Дометиан чудовищным усилием воли послал в пространство последнюю мольбу – дать силы раскрыть их, избавиться от чудовищного, ненужного человеческого скудоумия. Прозреть. Прозрение не наступило. Спустя бесконечность он вывалился из транса и все-таки заплакал. Не смог сдержаться. Дометиан спрятал лицо в ладони и плакал беззвучно.

Но позволить себе быть слабым долго он не мог. Если Бог не дает ответа прямо сейчас, значит, время еще не пришло. Значит, пока не заслужил ответа. Дометиан забрал свои вериги и ушел. Над дальней кромкой леса начинало светать. Выходит, он простоял на земле большую часть ночи. Как памятник самому себе. Значит, надо идти. Он понял, что должен сделать.

Дометиан вспомнил свое первое видение. Много лет назад, когда еще только ушел в затвор, раздавленный грузом вины за то, что нельзя произносить. Тогда он только учился драться с эмиссарами, куклами и залетными разбойниками. Драться он умел всегда, но новая реальность требовала нового оружия и прекрасной физической формы.

Первое видение он прозрел, когда заглянул в глаза атакующей куклы.

Это было интересное чувство. Тогда Дометиан собрал свой первый кистень-вериги и еще не научился с ними обращаться. Он промахнулся, когда бил. Тяжелая цепь увлекла за собой руку. Пришлось сделать шаг, Дометиан споткнулся о корень дерева и упал. Перевернулся на спину и увидел прямо над собой абсолютно голого человека. Куклу, эмиссара. Порождение ада.

Человек с неестественно выгнутой шеей, вывернутой на сто восемьдесят градусов ступней, без ушей и пупка. Он смотрел на него сверху вниз. Он улыбался и тихонько пел, не открывая рта. Черные глаза без радужек и белка мерцали, как торфяные озера под звездами.

«Да, тогда были звезды, – подумал Дометиан. – Точно были звезды». Пространство начало сужаться, кривиться по краям, как рот младенца в плаче. Дометиан, который уже почти рванул вериги обратно, передумал это делать. Зачем? Ему никто не желает зла. Здесь очень спокойно, подумал он тогда. Когда пространство сузилось до размеров глаз этого прекрасного человека, Дометиана пронзила резкая боль. Словно ты сидел в темной комнате, в непроглядной тьме, сидел тысячу лет. И тут кто-то включил свет. Не просто свет – тысячу прожекторов сразу.

Тогда он впервые увидел Москву. Сначала сверху, как на спутниковых картах. Изображение двигалось рывками, дергалось и сбоило. Он увидел улицу на северо-востоке города. Заброшенную, печальную, набитую хрущевками и старыми десятиэтажками. Она стояла напротив обрушенного путепровода рядом с церковью и грязной городской речкой. Над улицей разносился колокольный звон, и Синклер понял, что именно так звучала песня куклы. Эмиссары не пели. Они звенели. В маленькой обшарпанной девятиэтажке с нерабочим лифтом была крохотная квартира. Совмещенный санузел – унитаз давно пора помыть. Сколотая плитка. Лейка душа подтекает, от нее на ванне некрасивые разводы. Стиральная машина старенькая, с вертикальной загрузкой. В ванной же стоит кошачий лоток, но кошки тут давно нет.

На кухне грязная плита и маленький стол. Одному попить кофе можно, но вдвоем уже не сядешь. Человеку, который жил в этой квартире, не надо было сидеть вдвоем. Он давно жил один и был сам в этом виноват. Он очень одинокий. Тот, кто водил Дометиана по видению, дал ему на секунду прикоснуться к одиночеству этого человека, и Дометиан завыл, застонал от холода. В прихожей его квартиры темно, потому что он забывает вкрутить лампочку, сказали Дометиану. И правильно, потому что на ободранные обои все равно не хочется смотреть. Подставка для обуви развалилась. Дверь в единственную комнату пробита кулаком – однажды человек, который тут живет, избил дверь в свою комнату и не стал ничего чинить.

За дверью лежала комната. Даже так – комнатка. В углу тахта под выцветшим пледом, в другом – телевизор без антенны, стол с компьютером, весь в круглых разводах от чайных чашек. Всю другую сторону комнаты занимали книжные полки и фотографии. Между ними висели самодельные куклы на ниточках, раскрашенные неумелой детской рукой. Дометиан хотел разглядеть корешки и снимки, но его одернули – смотри сюда.

На тахте спал невысокий человек. Это был хозяин квартиры, сказали Дометиану. Он стонал во сне, на лбу выступил пот. Он запутался в одеяле, пытаясь проснуться, сбил простыню с матраса.

– Можно мне его разбудить? – спросил Дометиан.

– Пророк, который видел сон, пусть и рассказывает его как сон, а у которого мое слово, тот пусть говорит слово мое верно. Что общего у мякины с чистым зерном?

– Я не знаю, – ответил Дометиан.

– Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода, – ответил создатель видения.

– Он не должен проснуться? Он должен… умереть? – уточнил Дометиан.

– Да.

– Почему он такой одинокий? Где его семья? Что ему снится?

Создатель вздохнул. В этот момент Дометиана выбросило из видения. Кукла, которая стояла над ним, перестала петь и ушла. Лежа без сил, Дометиан краем глаза увидел, как она легла на бок и покатилась вниз по склону холма. Тело крутилось, а голова оставалась неподвижной. Дометиан понял, что она крутится против движения тела. Шея эмиссара стала похожей на жгут из мокрого полотенца. Через несколько оборотов она с громким треском оторвалась и покатилась в другую сторону от туловища.

После Дометиан наблюдал множество видений. И после атак кукол, и во снах. Он научился входить в особый транс, чтобы общаться с создателем видений, но транс помогал не всегда.

Разумеется, тогда он общался с Богом. Это Бог велел ему найти маленького грустного человека, который спит в крохотной квартирке на юго-востоке Москвы. Найти и убить его с помощью особого ритуала, потому что он бессмертен. Это Бог дал ему веру и меч, научил, как пройти сквозь пораженную Стазисом землю и добраться в итоге до маленькой квартиры маленького человека. Тогда все прекратится, и за Дометианом больше никогда не будет вины. Главное – не разбудить его.

Но теперь Бог пропал, и видения пропали вместе с ним. Если это значит, что Дометиан все сделал неправильно и Бог отказался от него… значит, смерть без покаяния. Любой Стазис лучше этого. Нет, Дометиану нельзя умирать и нельзя сдаваться. Это просто еще одно испытание, каковых было немало. Если позволить душевной слабости взять верх, то маленький человек победит Бога.

Дометиан еще раз окинул взглядом спящий лагерный городок. Где-то там беспокойно спал его названный сын, которому грозит несчастливая участь. Дометиану было жаль его, он успел привязаться к Ингвару. Но все имеет свою цену. Он собрал мешок и пошел в лес за аэропортом.

Пока шел, поднялось солнце. «Надеюсь, обернусь, пока ребята не проснутся», – подумал Дометиан. Он даже остановился на секунду, внезапно поняв, что это очень приятное чувство – о ком-то заботиться. Впрочем, ребята взрослые. Справятся и без него, старика, если что.

Дометиан шел еще полчаса, пока не почувствовал запах Стазиса. Сладкий, но на самом деле абсолютно не существующий. Стазис каждый раз пахнет по-разному, но в реальности он не пахнет никак. Этот запах выдумывают рецепторы. Они сходят с ума от пустоты и пытаются заполнить ее, чем могут.

Он вошел за границы Стазиса и сразу почувствовал, как растянулось время. Солнце стало светить иначе, превратилось в праздничное и весеннее. Краски стали терпкими, словно приобрели вкус. Звуки растворились, превратились в запах луговых трав и свежей хвои.

За опушкой была небольшая поляна. На ней стояли полтора десятка голых кукол. Они смотрели выжидающе. Не атаковали. Когда Дометиан приблизился, куклы взяли друг друга за руки. Они улыбались, но глаза оставались неподвижны. На самом деле у них не было никаких глаз, понял Дометиан.

Куклы повели хоровод. Они двигались изломанно, нелепо выбрасывая ноги. Некоторые падали, но продолжали двигаться на локтях и коленях, подскакивая, словно марионетки. В какой-то момент куклы синхронно повернули головы к гостю, не разрывая круга. Чудовищный паучий круг из переломанных конечностей посмотрел на Дометиана десятками черных торфяных глаз. Он видел спины, груди, вывернутые и изломанные шеи, согнутые в неправильную сторону колени. И глаза, глаза. Глаза, которых у них не было. Потом Дометиан услышал песню. Это была Песня к Радости. Он сбросил мантию, куколь, вериги и вступил в хоровод.

«Не хоровод, – поправил он себя. – Радение».

20

Крувим

Следующие несколько дней Крувим провел в поисках матери.

Он опросил солдат и патрульных, зашел в местный околоток. Околоточный пообещал помочь, но ему, кажется, было не до Крувима. В город пришли плохие вести. Крувим слышал о них краем уха, но просеивал сквозь себя. Кажется, с запада движется какая-то беда. Кажется, идет огромная волна, и скоро Владимир заполонят тысячи беженцев со всех земель к востоку от Москвы. Кажется, Территория снова пришла в мрачное тектоническое движение. Он заметил, что на улице в один день стало больше патрулей, а кое-кто из торговцев начал прятать добро и готовиться в дорогу.

Крувиму было плевать. Он искал свою мать, а волна с запада может пойти в задницу. Он руками возьмет эту волну за загривок и развернет обратно, если потребуется. Он пробежал уже весь город, и с каждым часом надежда таяла. В последний момент он пошел к периметру. К тому месту, где повстречал Дмитрия. К той дыре в заборе, через которую он практически своими руками провел его в город.

Недалеко от входа дежурил тот же патруль, что едва не задержал их в ночь знакомства. Крувим испугался, что патрульные узнают его. Но они, кажется, ничего не помнили о встрече. Возможно, они забыли даже о самом факте ее.

Бойцы у периметра честно пытались ему помочь, но никто из них не видел его мать. Тут нечего было делать женщинам. У периметра жили только отверженные, те, кому нечего терять, или глубокие старики. Многие старики переселялись ближе к периметру, когда чувствовали скорую смерть. За периметр Крувима не пустили – сказали, нынче там неспокойно. А когда там было спокойно? Он поблагодарил и попрощался, зная, что придет сюда ближе к вечеру, когда стемнеет достаточно. Вернулся, прополз мимо патрульных маршрутов. Пришлось полежать на холодной ноябрьской земле, но сам виноват – упустил обход, теперь надо ждать. Дыра была на месте. Кажется, на ржавом куске арматуры в раскрошенном бетоне осталось даже несколько ниток с его куртки. Он зацепился плечом, когда перелезал. А Дмитрий тогда помог ему встать. «О чем мы говорили? – подумал Крувим. – Я помню свои эмоции, но забыл, о чем именно мы говорили».

Он даже зачем-то нашел ту поляну, на которой пьяным играл на гитаре, воображая, как соберется с силами, уйдет и бросится в Стазис, чтобы всем вокруг стало стыдно и больно, и особенно той девушке с васильковыми глазами. Прошло совсем немного времени, но казалось, что это случилось полжизни назад. «Как стыдно и глупо», – подумал Крувим.

Обратно шел вновь через весь город, по той же дороге, которой они ходили с Дмитрием. Все пытался вспомнить, о чем именно они говорили, да никак не мог. Он воскрешал в памяти их разговор и чувствовал, что слова звучали, но не буквами и звуками, а оттенками. Словно они общались безъязыкими. Но Крувим точно помнил, что слова были. Разумеется, он прошел по всем ее друзьям и знакомым. Заглянул даже туда, где ее быть не могло. В местный кабак, в дом правления, на котельную. На исходе третьего дня он просто стучался в разные дома наугад. Староста помог ему развесить объявления и передать информацию всем городским патрульным, но толку от них было мало.

На исходе третьего дня Крувим вернулся домой. Каждый раз, возвращаясь домой, Крувим ожидал увидеть мать на кухне. На самом деле, от него ничего уже не зависело, и это чувство, всегда такое привычное, вдруг наполнило дикой яростью. Крувим даже испугался собственного отражения в запыленном зеркале прихожей, когда разувался. За три дня он съел только один кусок пирога с ревенем и котлету, и ту силком впихнул староста. Сил уже не оставалось. Надо сходить на кухню, посмотреть, что осталось на леднике.

На кухне был Дмитрий. Он сидел прямо за обеденным столом, развалившись и закинув ногу на ногу. Рядом лежал его шлемофон летчика. Оказалось, что у Дмитрия черные с проседью волосы, только проседь шла как-то странно – не привычной мелкой солью, а широкими прядями. Он сидел на стуле, который пустовал много лет. С тех пор, как пропал отец Крувима.

Дмитрий заметил Крувима, помахал ему рукой, но продолжил рисовать. На столе он разложил блокнот и что-то увлеченно чертил угольным карандашом. Крувим успел разглядеть большую звезду на какой-то башне с зубцами и неизвестные ему руны.

– Проходи. Чаю попьем, – сказал Дмитрий и улыбнулся половинкой рта.

– Я только топор возьму, – ответил Крувим осипшим голосом.

– Это пожалуйста, – сказал Дмитрий.

Он продолжил рисовать, даже не повернув головы в сторону Крувима. Тот несколько секунд стоял в трансе, потом сорвался за топором во двор. В прихожей Крувим успел различить, как Дмитрий устало вздохнул ему вслед. Он метнул топор сразу, как оказался на пороге кухни. Крувим понимал, что делает все неправильно, но не смог совладать с яростью. Дмитрий увернулся от неловко брошенного топора без видимых усилий.

– Мне нравится, – сказал он. – Ты взбешен. Это хорошее состояние. Полезное.

Крувим схватил кухонный стул и попытался ударить через стол. Дмитрий перехватил стул и отбросил в сторону одной рукой. Другой рукой он продолжил рисовать. Рисунок выглядел так, будто его делал ребенок, которому в школе задали изобразить праздник, – схематичные человечки пляшут в хороводе. В центре их танца была башня со звездой.

– Ты хочешь избить. Ударить меня. Но смысла нет. Я сильнее физически, – сказал он. – Даже если убьешь. Что изменится. Даже легче не станет. Думай, прежде чем.

– Ты ее украл! – закричал Крувим.

– Я не крал, – сказал Дмитрий. – Я ничего не делал. Зачем мне приходить. Если я украл. Я пришел помочь. Уйми гнев. Вспомни, чему я учил.

Крувим попытался толкнуть на него стол. От толчка угольный карандаш слетел с рисунка и оставил некрасивую полосу. Дмитрий поглядел на бумагу, и уголки его губ опустились. Со стороны можно было подумать, что он расстроен.

– Ты украл, ты убил. Если нет, то ты что-то с ней сделал. Ты колдун, ты что-то с ней сделал. Зачем она тебе? Зачем тебе моя мама? – спросил Крувим, задыхаясь.

– Я не крал. Ничего не делал. Но знаю, где она, – ответил Дмитрий.

– Где?

– Она здесь, – сказал Дмитрий и указал на рисунок. – Она там танцует.

Угольные человечки на нем водили темный хоровод. Крувим увидел, что они сливаются в мельтешащий круг, их очертания смазывают и меняются, словно нарисованные человечки и впрямь танцуют.

Но это просто в глазах поплыло. «Нарисованные человечки не могут танцевать», – подумал Крувим. Дмитрий щелкнул пальцами. Крувима дернуло, как от удара током. Он понял, что несколько десятков секунд неподвижно смотрел на рисунок с танцующими людьми, будто впал в транс.

– Сосредоточься. Сядь, не торопись. Успокойся. Сначала думай. Потом делай. Всегда слушай меня.

Крувим попытался успокоиться. Включить в себе рациональное начало. В самом деле, зачем Дмитрию было приходить, если он сотворил что-то страшное с мамой? Просто позлорадствовать? Разве он такой человек? Крувим собрался с силами и сел напротив Дмитрия.

– Выпей чаю, – предложил Дмитрий.

Крувим взял кружку. Руки так дрожали, что ложечка в ней отбивала мелкую дробь.

– Твоя мама ушла. За периметр, – сказал Дмитрий. – Стазис забрал ее. Но она еще жива. Она танцует сейчас.

– Что значит – танцует? Где она танцует?

– Сложно сказать.

– Ты сказал, что знаешь!

– Я знаю, – ответил Дмитрий и показал Крувиму рисунок.

Он вгляделся. Ну, хоровод. Нарисован коряво, словно совсем малой рисовал. У человечков даже руки и ноги не в те стороны. Крувим немного пришел в себя. Его отрезвила примитивность картинки.

– Она в хороводе.

– В каком еще хороводе?! – заорал Крувим. – Что ты вообще несешь, в каком еще хороводе! Что это такое, твой хоровод!

– Она пошла искать. Заблудилась. Не поняла. Когда начался Стазис. Они забрали ее. Я понял это. По следам. Я знаю Стазис, – сказал Дмитрий. – Ее забрали в хоровод. Это фигура Стазиса. Одна из. Эмиссары и куклы. Иногда танцуют.

Крувим впервые слышал об этом. Но какого черта он должен знать о Стазисе больше, чем ученый, который специально его изучал и чуть не погиб там? Ученый знает больше и просто так не скажет.

– И что теперь делать? Как ее спасти? Что такое этот хоровод вообще? – спросил Крувим.

– Сначала. Ты должен понять. Это не твоя вина, – сказал Дмитрий. – Вина. Вина не твоя. Не твоя.

Крувим медленно отставил кружку с чаем в сторону. Ну, конечно. Это он виноват. Это он убежал, мелкий идиот, соплежуй, баба. Забыл про мать, забыл про все. Конечно, она пошла его искать. Конечно, она испугалась и решила, что он сбежал за периметр. «Это только моя вина. Это моя вина», – подумал он.

– Ты должен ответить. На один вопрос, – сказал Дмитрий. – Прежде чем мы. Начнем работать.

– Какой? – спросил Крувим.

– Ты готов принять. Свою мать обратно?

– В смысле? – удивился Крувим. – Конечно. Конечно, я готов.

– Хорошо, – сказал Дмитрий. – Я помогу тебе. Без условий. Ты мне не должен.

– Правда? – удивился Крувим. – Ты… не обманываешь меня?

– Я никогда. Не обманываю, – сказал Дмитрий и улыбнулся. – Пообещай только. Что не будешь. Себя винить. Вины нет.

От этого Крувим едва не завыл. Странным образом слова Дмитрия вызывали в нем нечто противоположное. Дмитрий говорил, что нет никакой вины, и Крувим тут же понимал, что нет ничего, кроме нее. Кроме огромной, размером с небо, вины.

– Что я должен сделать? Я должен тебе что-то? Какую-то услугу оказать, помочь? Деньги дать? – спросил Крувим.

– Никаких условий. Помогаю просто так, – сказал Дмитрий. – Возьми это.

Он достал из кармана куртки маленький цветной шарик. Тот сверкал изнутри, переливался, словно был из лавы. Крувим даже залюбовался им. Он был похож на детские игрушки, но светился куда ярче и интереснее.

– Это… такой маячок. Твоя мать вернется. Положи его. Туда, где она. Обычно сидит. Я пойду в лес. Найду хоровод. Передам ей вещь.

– Какую вещь? – спросил Крувим.

– Какую дашь. Какую-то важную. Которая связывает. Тебя, ее, дом. Семью.

Крувим порылся в тумбе. Это мамины запасные очки, она любила читать, но так ли они для нее важны? Это книжка, которую она читала последней. Машинописная, редкая, златовратного инока Ефимия. Она называлась «Проклятые Клоуны: обряды, пророчества, обещания и ритуалы». Инок Ефимий изучал секты Стазиса, а мама любила почитать про разные культуры. Вряд ли эта книжка была ее любимой. Вот, наконец. Папин кисет для табака. Мама не курила, но часто нюхала отцовский табак. Наверное, он помогал ей и много значил, если не выбросила. Крувим отдал кисет Дмитрию. Тот сперва взглянул скептически, но взял его в руки и улыбнулся.

– Это подходит, – сказал он. – Жди. Она должна прийти. Может, не сразу.

Крувим остался дома. Когда Дмитрий ушел, напряжение немного отпустило его. Дмитрий понимает, о чем говорит. Он разберется. Крувим нашел в буфете печенье и взял из погреба банку с квашеной капустой. Хотел было даже прибраться – вдруг мать придет уже скоро. Но сил совсем не осталось. Он уснул на лавке прямо на кухне, с недоеденной банкой капусты в руках. На другой день мать не пришла. Крувим убрался во всем доме, прибрался во дворе и сарае. Очень хотелось пойти за периметр и отыскать Дмитрия, но он сказал себе, что совершил достаточно безумств за эту неделю. Дмитрий должен привести его мать. Зачем ему обманывать? Чтобы забрать кисет? Какая глупость. Он просто ученый, изучает Стазис и знает, как можно достать оттуда человека. Да. Именно так.

Крувим накрыл стол, но мать не пришла. Всю еду пришлось рассовать обратно по буфетам, погребам и ледникам. Может, сделать что-нибудь приятное к ее приходу? Починить стол, подпилить дерево во дворе. Хоть как-то искупить свою вину. Крувим переделал все домашние дела, но чувство тянущей тревоги не покидало.

Мать пришла на третий день. Когда Крувим проснулся, она сидела в своем любимом кресле – именно туда он положил маячок Дмитрия. В первый момент он даже не поверил глазам. За эти дни он столько раз успел перейти от чувства полного отчаяния и беспомощности к надежде, что перестал понимать собственные эмоции.

– Мам, – сказал Крувим. – Мам, я тут.

Мама не отвечала. Крувим аккуратно тронул ее за плечо, но она не повернулась. Тогда он обошел кресло, чтобы посмотреть ей в лицо. Мама бессмысленно улыбалась с закрытыми глазами. Так прошло еще три дня. Крувим перепробовал все. Он давал ей нашатырь, кричал, читал вслух книги. Иногда ее удавалось поднять и даже заставить пройти до кровати. Но она не открывала глаза и не переставала улыбаться. Крувим хотел пойти к старосте, но вовремя спохватился. Если ее примут за куклу, то могут подумать бог знает что. Приходил староста – проведать, как дела. Крувим обрадовал его, сказал, что все хорошо. Но сейчас мама устала и дремлет в кресле. На собрания района она тоже придет не скоро – простудилась, когда ходила ночью его искать. Староста посмотрел на маму издалека, из прихожей, сочувственно покивал и пообещал принести малиновый вар.

Крувим старался, как мог, но понятия не имел, что надо делать. Мама была здесь, но мамы не было здесь. Крувим обливал ее холодной водой, пытался напугать – так, как лечат икоту. Он растирал ей руки и ноги – надеялся, что циркуляция крови поможет. Ему приходилось видеть коматозных, но это была не кома. Это было что-то совершенно другое. Иногда он слышал, как она тихонько пела, не раскрывая рта.

Еще через три дня явился Дмитрий. Когда он вошел в дом без стука, Крувим даже не удивился.

– Это теперь навсегда? – спросил он Дмитрия.

– Боюсь, да. Теперь ты видишь?

– Что?

– О чем я говорил, – сказал Дмитрий.

– Я не знал.

– Ты сказал, готов.

– Я не знал.

– Это нормально, – сказал Дмитрий. – На самом деле. Никто не готов. Никогда.

Он сел рядом на стул рядом с Крувимом. Они вместе сидели перед кроватью, на которой лежала его мать. Время близилось к ужину, а на ужин мать всегда выходила в хорошем платье и с заколотыми волосами. Она очень трепетно относилась к ритуалам и не могла позволить себе выглядеть плохо за ужином, даже если гостей не ждали. Сейчас она лежала в одной ночнушке, растрепанная, бессмысленно улыбалась и иногда что-то пела. Еле слышно, не размыкая губ. Крувим слышал, потому что он был музыкантом. У него все-таки тонкий слух.

– Что ты будешь делать дальше? – спросил Дмитрий. – Слышишь выстрелы? Город штурмуют. Это Хлеборобы. Надо срочно решать. Бросить ее здесь. Вот так. Будет более жестоко. Что будешь делать?

– Я не знаю.

– Она в аду сейчас. Не ври. Ты знаешь.

– Я не могу.

– Она там внутри. Заперта. Ты только поможешь.

– Я не знаю.

– Я знаю. Ты. Должен принять решение, – сказал Дмитрий. – Мне жаль.

– Жаль? – спросил Крувим. – Ты же ее совсем не знаешь. О чем ты вообще можешь жалеть.

– Мне кажется. Знаю всю жизнь. Расскажи. Какой она была?

Слово «была» пронзило Крувима почти физической болью, но он не поправил Дмитрия.

– Она очень ответственная. Никогда помощи не просила. Все деньги тратила на меня, очень много работала. Она барбарисовую карамель любила и груши. Я не знаю, что сказать. Мне кажется, что ни скажу, все будет как-то нелепо звучать.

– Она была гордая, – сказал Дмитрий с одобрением. – А теперь представь. Как ей сейчас. В этой пустоте. В клетке. Ты не видишь? Она же осталась. Осталась там. В хороводе.

– И что мне теперь делать?

– Ты знаешь что. Не хочу давить. Решай. Я хочу добра. Послушай меня. Станешь свободен. Поможешь матери. Послушаешь себя. Станешь сиделкой навсегда. Придется ее прятать. Мука тебе и ей, – сказал Дмитрий скучно.

– Если я убью свою мать, я сгорю в аду, – сказал Крувим.

– Ты совершишь. Милосердный поступок.

– Я могу остаться с ней. Ухаживать за ней, водить в туалет, рассказывать новости. Может, она поправится.

– Веришь в это? – спросил Дмитрий. – Или веришь мне? Мне очень жаль. Твоя мать. Хорошая женщина. Мне жаль ее.

– Я не смогу. Нет.

Крувим промолчал. Он даже не заметил, что плачет. Просто слезы бежали по щекам.

– Не плачь, сынок. Не плачь, – сказал Дмитрий и погладил его по плечу. – Мне тоже тяжело. Ты делаешь. Хорошее дело. Вот, возьми нож. Надо сильно надавить, чтобы пробить грудину. Вот сюда. Надави весом.

Крувим надавил. Дмитрий велел ему отвернуться, и он отвернулся, давил не глядя.

– Было три, – сказал Дмитрий.

– Что? – спросил Крувим.

– Это было три. Теперь ты готов. Ты сделал выбор. Ты сильный. Пойдем. Нам надо идти.

– Куда? – спросил Крувим безразлично.

– В Москву, – сказал Дмитрий.

Крувиму было все уже все равно. Он чувствовал, что внутри ничего не осталось. Если бы Дмитрий сказал ему воткнуть нож в себя, он воткнул бы, ни на секунду не задумавшись. Он шел за ним по Владимиру, который подпалили с запада. Окраины горели, но Крувим не чувствовал запаха дыма. Он вообще ничего не чувствовал. Он шел за Дмитрием, как привязанный на веревку. Тот взмахивал рукой и указывал дорогу, но не оборачивался. Будто был уверен, что Крувим не отстанет. Иногда он сворачивал в темные закоулки, если слышал впереди звуки боя или пальбу.

Они прошли мимо горящей казармы. Дмитрий на секунду остановился, взглянул на пламя и поморщился. Окно казармы треснуло от жара, оттуда вырвался огонь. Всполох пламени осветил Дмитрия, и на стене другого здания на долю секунды отпечаталась ушастая тень человека в шлемофоне.

Если бы Крувим шел поближе, он услышал бы странный звук, словно неисправный чайник кипит, пытается продудеть через свисток веселую мелодию. Это насвистывал Дмитрий.

21

Горбач

Орехово-Зуево промчали без остановок. Горбач несколько раз подходил к заднему борту грузовика и аккуратно приоткрывал брезент. Ему хотелось увидеть город, разрушенный Хлеборобами. Горбач почему-то чувствовал вину, хотя никогда не считал себя настоящей частью клана.

Лучше бы не смотрел. Когда выглянул впервые, увидел обгорелого висельника на дорожном знаке «Стоп». Фирменный почерк. Кажется, Хлеборобы использовали наступательные гранаты и реактивные пехотные огнеметы, чтобы пробить первый слой защиты. Ворота смяли таранным грузовиком, но за ними стояли сторожки с солдатами. Многие бойцы союзного субклана Распутников даже не успели покинуть их. Стены зданий были иссечены пулеметными очередями, окна выбиты взрывами. Кровью пахло сильнее, чем гарью.

По классификации воеводы Хлеборобов, этот вид оперативного наступления назывался «Буря и натиск», вспомнил Горбач. Силовой удар с использованием максимального количества оглушающего оружия. Никакой позиционной войны и точечных атак, боеприпасов не жалеть. Такой удар мог обернуться большими потерями, если противник готов к обороне.

В Орехове-Зуеве готовы не были. За минуту Горбач насчитал два десятка трупов – и это только те, кого еще не успели унести. С оторванными конечностями, избитые гвоздебитами, разрезанные очередями, словно ножом. Много заживо сгоревших. Это тоже почерк воеводы. Он обожает коктейли Молотова и напалм.

– Зачем ты смотришь? Мы еще не приехали, – сказала Лиза.

– Хочу запомнить, – сказал Горбач.

– Там… правда все плохо?

– Они озверели, – сказал Горбач. – Там все очень плохо. Тебе лучше не смотреть.

– Почему они не могли договориться? – спросила Лиза. – Почему они никогда не могут договориться?

– Зуевские не пустили бы просто так, – сказал Горбач. – Это точно. Я думал, попробуют подкупить, дипломатами обменяться, сыновья из высоких родов, ну как обычно делают, что-то придумают. А они, видишь, отчаялись совсем. Наверное, князь поставил задачу дойти до Владимира как можно скорее.

Горбач увидел мертвого солдата. Солдату повезло – случайная пуля попала точно в глаз. Солдат не горел в облаке огнесмеси «Шмеля» (идеально для подавления укрепленных укрытий) и не ползал, нашпигованный поражающими элементами РГН (бросать строго из укрытия), пока вокруг орали озверевшие от страха и адреналина бойцы Хлеборобов (боевой крик деморализует противника в рукопашной).

Солдат был похож на Горбача. Они были одного роста и возраста, одеты в похожую клановую форму. Даже лица были похожи – с тонкими чертами, не самые красивые. Лопоухие такие лица. В смерти боец выглядел очень спокойным. Горбач помахал ему рукой. Затем окраинная улица Орехова-Зуева, где шел самый жестокий бой, скрылась из виду.

Почему-то Горбач завидовал бойцу. Он вспоминал его лицо и спокойную позу до тех пор, пока грузовик не выехал из города. Возле восточных ворот трупы собрали в погребальные пирамиды. Некоторые уже успели поджечь. Горбач запахнул брезент, чтобы запах не успел попасть внутрь. Но он все равно попал.

Лиза сидела молча. Она ковыряла пальцем дырку в пуховике и, кажется, напряженно размышляла о чем-то. «Я же хотел задать ей вопрос, – вспомнил Горбач. – Что она сделала с Колымцевым? Что она еще умеет? Но нельзя же так в лоб, правильно?»

– Не хочешь поговорить? – спросил он.

– О чем?

– Обо всем.

– Так не бывает – обо всем, – сердито сказала Лиза. – Обо всем только бабки дворовые говорят и тетки в магазинах.

– О чем ты думаешь?

– Думаю, как хорошо будет в ванной горячей помыться. И как хорошо потом пельменей будет поесть. И мороженой клюквы с медом. И просто так меду, с чаем. И просто так мяса с хлебом. Я голодная очень, – сказала Лиза.

«Как же она чертовски права, – подумал Горбач. – Я вообще могу целую корову сейчас съесть».

– И о коте своем думаю. Может, его кто-нибудь забрал с собой? Из обозов кто-нибудь. Он же красивый очень. Наверняка его забрали, и я его потом найду, – сказала Лиза.

– Красивого кота бросить не могли. Уверен, он там где-то в обозах сидит, – соврал Горбач.

– Никакого кота нельзя бросать, не только красивого, – сказала Лиза.

– Все коты красивые, – согласился Горбач.

Лиза загрустила. «Она же все-таки бросила своего кота, причем ради меня, – подумал Горбач. – Я должен найти ее старого кота или достать нового, – решил он. – Как только все это закончится, первым делом пойду искать сраного кота. Вот она радоваться будет». Горбач представил, как Лиза обрадуется, и едва не заулыбался. Он даже забыл, как приятно дарить подарки. Скорее бы найти кота. Тем временем Лиза заметила дырку в пуховике, которую почти машинально расковыряла до неприличных размеров, и загрустила еще больше. Потом сняла шапку, потрогала волосы и вздохнула. Грузовик трясло на ухабах, и ее волосы грустно качались в такт.

– Я совсем как чувырла стала, – сказала она.

– Это неправда, – сказал Горбач.

– Да правда, правда, чего я, не вижу, что ли, – сказала Лиза.

– Ну ты возьми, поколдуй, и станешь красавицей. Ты же умеешь колдовать, я видел. Может, и пельменей заодно наколдуешь, – сказал Горбач.

Лиза посмотрела на него сердито. Как будто подозревала, что он ее дразнит. «Как бы не обидеть ее», – подумал Горбач.

– Ты дурак, да? – спросила она.

– Да, – признался Горбач.

– Не умею я колдовать.

– А что тогда было с Колымцевым? Как ты это сделала? – спросил Горбач прямо.

– Это не колдовство, – ответила Лиза. – Это… я не знаю, как сказать правильно. Я просто иногда вижу людей, ну, вроде как…

– Ну как, как?

– Это глупо очень.

– Ну ты скажи, я сам решу, глупо или нет, – ответил Горбач.

Она замолчала. Посмотрела на Горбача испытующе, надела обратно шапку. Снова сняла и начала теребить волосы. Видимо, размышляла, стоит ли об этом говорить. Горбач видел, что ей хочется рассказать. Но видел и сомнения. Наконец она решилась.

– Я вижу их как детей, – сказала Лиза. – Обычно совсем маленьких, года четыре. Иногда чуть старше, даже моего возраста. С ними тяжело бывает. С ними надо общаться, но они же дети. А дети бывают капризные

– Они превращаются в детей? – уточнил Горбач.

– Нет, не превращаются. Но я вижу их детьми.

Горбач присвистнул.

– Вот это да, – сказал он.

– Я вообще мало кому рассказывала. Потому что все и так считают, что я чокнутая немного. Да я и не спорю.

– Нормально, когда ты немного чокнутый, – сказал Горбач. – Когда ты совсем нормальный – вот это ненормально. Ну, рассказывай дальше. Ты видишь их как детей. Для этого надо прикоснуться?

– Надо прикоснуться, – сказала Лиза. – Но, понимаешь, не всегда так работает. Надо, чтобы человек был в отчаянии или ярости, чтобы он бесился или плакал, прыгал там, ругался. Умирал. В общем, чтобы плохо ему было. Чтобы помощь нужна была.

– И ты помогаешь? – спросил Горбач.

– Я стараюсь помочь. Иногда я вижу лабиринт или лес, где каждое дерево напоминает о чем-то. Не буквально, а как бы такой призрачный… Ну, ты понял же, да?

Горбач кивнул.

– Очень страшно, – сказал он.

– Ты ничего не боишься.

– Я раньше всего боялся, – сказал Горбач. – Я и сейчас всего боюсь, но раньше тоже боялся.

– Это же глупость какая-то, – сказала Лиза. – Ты себя видел вообще? Ты храбрый. Ты с мужиком этим дрался, из конвоя, а он здоровый такой. И с собаками даже дрался!

– Я от страха дрался, – сказал Горбач.

Лиза покачала головой, но спорить дальше не стала. Продолжила свою историю:

– Ребенок прячется, он заблудился. И мне надо помочь ему выйти. Неприятно. В смысле тяжело очень. Как будто ты занят какой-то работой черной, вещи таскаешь, поле пашешь. Только еще холодно, дождь, темнота и вообще все мрачно. Но где-то в центре там всегда есть ребенок, и ему страшно, – сказала Лиза грустно.

– У тебя это с рождения? Когда ты поняла, что умеешь видеть… ну, вот эти лабиринты?

– Нет, не с рождения, – сказала Лиза. – Лет с пяти. Я однажды сама заблудилась в таком лабиринте, только он был настоящий.

Она снова ненадолго задумалась, словно пыталась вспомнить лабиринт. Горбач не торопил ее, хотя очень хотел задать сразу несколько вопросов. Лиза водила пальцем по борту грузовика, будто рисовала выход.

– У нас в детстве был лабиринт в Красноармейске. За старой картинной галереей, знаешь? Там, где потом прорыв был. Стазис прорвался.

– Помню, – сказал Горбач. – Мне тогда лет четырнадцать было.

– Мы играли в этом лабиринте, мелкие. На самом деле это было старое здание, но с такой планировкой, запутанной очень. Оно стояло в лесу. Вроде это был какой-то санаторий раньше. Какие-то стены там сразу были, а потом мальчики старшие еще достраивали, валежник таскали и доски. Мы в прятки играли. Ты не играл там? Ну, когда мелкий был.

– У меня друзей мало было тогда, – сказал Горбач.

– У меня совсем не было, но я часто играла. И часто одна там лазила. Игра называется «топор-пила». Там можно подсказывать друг другу, когда прятаться и когда убегать. «Топор-топор, сиди как вор» – это надо прятаться. «Пила-пила, лети как стрела» – надо бежать, пока во`да не догнал.

– Мы обычно в вышибалы играли с одноклассниками, – сказал Горбач.

– И чего вы вышибали?

– Дурь вышибали.

– Из кого? – спросила Лиза.

– В основном из меня, – сказал Горбач.

Лиза посмотрела на него с сочувствием.

– Да я шучу так, – соврал Горбач. – Извини, что перебил. Лабиринт, прятки, «пила-топор». И что дальше случилось?

– У меня была такая, знаешь, цель. Спрятаться так, чтобы вообще никто не мог найти. Я туда одна ходила, даже рисовала специально карту, всякие коряги там отмечала, закоулки, сундуки, входы и выходы. И однажды спряталась так, что меня никто не нашел.

– А потом?

– А потом меня никто не нашел, – сказала Лиза. – Я ждала, ждала, устала ждать и заснула. Когда проснулась, уже стемнело. Пошла выход искать, а там нет выхода. Лабиринт поменялся, как будто вообще другое здание. У меня с собой карта была, которую рисовала. Я ее достала, а там ничего нет, только рожица улыбающаяся. Знаешь такие? Смайлик. Смайлик с ушами.

– Кто-то из ребят твою карту подменил? – спросил Горбач.

– Ага, и стены переставил, – сказала Лиза с иронией. – Нет. На самом деле это было нереально. Я заснула в лабиринте и видела сон, в котором проснулась в лабиринте и заблудилась.

– Ого.

– Вот да. Но тогда я не поняла, что это сон. Ходила, плакала, искала выход, холодно очень. Звала ребят, кричала. А потом увидела здание – большое, этажей пять или десять. Не помню. В одном из окон горел свет. Я на него шла и вышла.

– Откуда в Красноармейске большое здание? Многоквартирный дом? – спросил Горбач.

– Да не в Красноармейске же, ну. Во сне.

– Ага.

– Я вышла и оказалась в Москве.

– Там Кремль был?

– Ничего там не было.

– А как ты поняла, что это Москва?

– Слушай, это сон же, – сказала Лиза сердито. – Там сразу понимаешь. Тебе сны никогда не снились, да?

– Вообще ты права, – признал Горбач.

– Так вот, ничего там не было. Мост обрушенный, речка какая-то, церковь. И этот дом, где свет горел. Мне стало интересно. Я пошла туда и поднялась по лестнице в квартиру, где свет горел.

– А там?

– А там спал человек, – сказала Лиза. – Ему что-то плохое снилось, он стонал, катался по кровати. Кровать такая маленькая, узкая, простыня драная. Мне стало его жалко. Я подошла и по голове его погладила. Ему стало легче, он перестал стонать. Потом я проснулась в настоящем лабиринте.

– И с тех пор умеешь играть в «топор-пилу», – сказал Горбач.

– Да, – сказала Лиза.

– А кто был этот человек? – спросил Горбач. – Во сне не сказали? Как про Москву?

– Не сказали, – ответила Лиза.

– Жалко.

– Жалко, – согласилась Лиза. – И еще жалко, что я не попробовала его разбудить.

– Думаешь, получилось бы?

– Нет, – сказала Лиза. – Вряд ли. Но попробовать никто не мешал. Да?

Они разговаривали долго. Лиза поначалу стеснялась, говорила уклончиво, пыталась сгладить углы. Но Горбач показал себя внимательным слушателем. Он перестал перебивать, не пытался спорить, волевым усилием избегал недоверчивого вида, даже когда Лиза рассказывала совсем уж странные вещи.

В какой-то момент Лиза замолчала. «Мне надо ее расслабить, – подумал Горбач. – Какую-нибудь шутку выдумать или сказку. Совсем ребенок погрустнел». Горбачу не хотелось, чтобы она грустила.

Восемь. Перестань суетиться, постарайся легко ко всему относиться

Ты целовал ее, когда уходил на работу? Не всегда.

Ты помнишь, какие у него ясные глаза и какая у нее

небосводная улыбка?

Ты это ценишь, ты это помнишь?

Ты помнишь это? Ты ценишь это?

Ты помнишь, как тебе повезло?

Ты осознавал свой джекпот, который выиграл

на ровном месте?

Ты понимаешь, насколько это заслужил?

Говоришь, ничего не помнишь.

Говоришь, ничего не понимаешь.

Мне жаль тебя, но не слишком.

Я думаю, ты врешь.

Потому что на самом деле ты полностью

понимаешь, что ты заслужил и почему.

Потому что на самом деле ты проклят и нет

тебе прощения.

Не спрашивай.

Спи.

Даже удивительно, насколько все это не имеет значения.

Я отправился искать прощения в кошмаре.

Смешно.

Слушай, ты там береги себя, пожалуйста.

Кортеж грузовиков продолжал движение. Они приближались к Владимиру. Позади уже остались Покров и Петушки. Горбач никогда не бывал здесь, но в детстве любил рассматривать старые географические карты и многое помнил. Ему захотелось рассказать ей сказку про эти города, но он ничего не знал о них. Пришлось выдумывать и придуриваться. Лиза сначала смотрела недоверчиво и широко открывала глаза.

– В каком смысле на собаках ездили? – спросила она. – Собаки маленькие же. Если на нее взрослый мужик сядет, собака сломается.

– Правду тебе говорю, все в летописях есть, – сказал Горбач. – Ездили на собаках и сами на четвереньках иногда бегали. Этим Покров по всем землям славился. Собачеград его называли. Однажды воины Покров приехали завоевывать, а там какая штука случилась…

– Кто приехал?

– Очень старый могучий клан воинов, его уже нет больше.

– Как он назывался?

– Назывался он секретно, сейчас этого никто уже не знает. Но я древние книги читал и знаю.

– Ну как же?

– Жопошники.

– Не бывает таких названий, – сказала Лиза. – Над ними смеяться должны были.

– Потому они и были секретные. Жопош – это такой большой топор, они ими дрались люто, прямо всех рубили в фарш. Но никто не понимал, что это грозные воины, потому что они Жопошники. Они очень обижались и от этого еще больше всех убивали. А потом уже название тайное сделали. Устали так жить.

– И зачем им Покров?

– Какой Покров? – удивился Горбач. – А, Покров. Люди и собаки. В общем, приехали они Покров завоевывать. А жители Покрова заранее узнали, что Жопошники идут – им собаки налаяли. Они язык собачий знали, я же говорил?

– Не говорил.

– Вот, говорю. Очень умные были собаки. Налаяли им, что Жопошники идут. А в Покрове правил мудрый князь. Он подумал-подумал и велел каждому взять себе по собаке, чтобы не потеряться, надеть меховушку кверху мехом и встать на четвереньки. Жопошники пришли – что за чудеса? Одни собаки в городе. И вода в колодцах есть, и земля распахана, и вышки стоят, и даже какое-то электричество проведено, и свечи горят в домах.

– И что Жопошники сделали? – спросила Лиза заинтересованно.

– Пришли, натурально, в правительство. Там сидит князь покровский, который всех научил надеть меховушки. Научил, а сам не стал. Ему главный воевода говорит – где все люди? А он говорит – какие люди? Собаками я правлю, разве не видишь? Шли бы вы, ребята, а то сами в собак превратитесь, буду и вами править, – сказал Горбач.

Он вещал, как сказитель – раскатисто и певуче. Менял голос, когда говорил за князя и воеводу. Получалось, наверное, не очень. Горбач сомневался в своем актерском таланте. Но Лизе нравилось. Она перестала смотреть на него как на идиота – видать, поняла, что придуривается. Сидела и слушала, подперев подбородок кулаками.

– Они ушли? – спросила Лиза.

– Поломали вокруг все со злости. Но чего делать, не собаками же править, правильно? Да и испугались. Вдруг сами собаками станут.

– Хитрый в Покрове князь.

– Хитрый. Только убил его воевода со злости. Да князь знал, что так и будет. Он всю стражу отпустил и даже меч не поднял. Князь покровский побольше них знал.

– А потом?

– А потом Жопошники превратились в собак, – сказал Горбач серьезно. – Это княжеское собачье проклятие. Они превратились в бурых собак, а местные собаки выгнали их из города. Теперь они бродят по всей Территории, ищут своего воеводу, чтобы все вернул, как было, да не могут найти и от того злятся еще сильнее. Ты знаешь таких собак. У нас в Красноармейске тоже были. Ходят и простить не могут своего воеводу за то, куда он их привел. Кроют его разными словами на собачьем языке, но никто не может перевести, потому что в Покрове никого не осталось. А если кто и знает собачий язык, то молчит.

Лиза, которая смеялась в начале истории про собачье проклятие, задумалась. Горбач не понял почему. Он выдумал все это на ходу. Хотя бурые собаки к востоку от Москвы и впрямь обитали. Они правда злые, но среди них встречались и славные. Например, щенок Прохоров был бурой собакой. Горбач вспомнил про щенка Прохорова и помрачнел.

– Он, наверное, был очень гордый и не мог смириться с тем, что его обманули, – сказала Лиза.

– Кто? Воевода?

– Да. Который вел воинов на Покров.

– Он, в общем, злодей, – сказал Горбач. – Он плохой герой в этой сказке, убийца, агрессор. Жалеть надо покровского князя, а не его.

– Жалеть всех надо, – сказала Лиза.

– Хороших людей жалеть надо, – сказал Горбач неожиданно зло. – Нас с тобой жалеть надо. Синклера, может, жалеть надо. Если жалеть всех подряд отморозков, то никакой жалелки не хватит. Ты их будешь жалеть, а они тебе в спину выстрелят.

– Ты же не знаешь, почему они такие стали, – сказала Лиза.

– Какая мне разница? – удивился Горбач. – Вот они стали почему-то плохими и теперь меня убить хотят. Мне что, целоваться с ними?

– Целоваться не обязательно. Это глупо, – сказала Лиза рассудительно.

– А что мне с ними делать?

– Может, понять их? – спросила Лиза.

– Понять и простить, пока они мне голову режут. Спасибо, видали мы такое, – ответил Горбач с иронией.

– Не обязательно сразу прощать, – сказала Лиза. – Но хотя бы окно открыть для прощения. Дверку. Ну, может, злодей в эту дверку и не пойдет. Но ее надо открыть все равно.

– Дверку открыть, значит? – спросил Горбач. – Мне им дверку открыть, да?

Он даже не понял, почему так сильно разозлился. В голове метались заполошные образы. Они сталкивались друг с другом, трещали и взрывались, как воздушные шары. Вот щенок Прохоров летит через забор. Вот Колымцев с разбегу бьет его в спину на скользком плацу. Это им я должен дверку открыть? Им я должен предоставить маневр для прощения? Пошли они на хер и пусть горят в аду, как заслужили.

– Хочешь, я расскажу тебе другую сказку про собаку? – спросил он глухо.

– А ты сам хочешь?

– Нет. Я никому не рассказывал эту сказку. Но думаю, тебе будет полезно услышать, – сказал он. – В одном городе, который назывался, допустим, Синефлотск, жил маленький мальчик. Его отец умер от чумы, а мама на износ пахала, чтобы мальчик в люди выбился. Им помогал дядя Корней, и его любил весь район. Потому что он был славен победами над врагами клана, смешно шутил и всем нравился.

– А когда про собак начнется? – спросила Лиза.

– Подожди, скоро начнется, – сказал Горбач. – Дядя Корней был бравый военный. Он переехал в дом к своей сестре и племяннику, и все соседи завидовали этой семье. Обычно без отца семья была обречена, а тут так повезло – родная кровь, хороший мужик, не бросил.

– Все еще не про собак, – сказала Лиза.

– Будет и про собак. Мальчик потихоньку рос, только друзей у него было мало.

– Это про тебя сказка, я поняла.

– Очень ты умная, – сказал Горбач. – Нет, не про меня. Мальчик не мог найти друзей, но однажды мама подарила ему щенка. Маленькую собаку. Собака была очень умная и добрая. Даже умнее тебя, может быть.

– Не поняла, – сказала Лиза.

– Вот и я о том же, – ответил Горбач. – Мальчик дружил с собакой. С собакой можно было поговорить о чем угодно. Хороший такой щенок. Не суетливый, не наглый. У него было чувство собственного достоинства. Только тявкал много. Однажды добрый дядя, которого любил весь район и ценили коллеги по клану, пришел домой после дежурства, по привычке избил свою сестру и лег спать. А щенок начал тявкать. Мальчик просил его помолчать, но щенок же не понимал, с кем имеет дело. Тогда добрый дядя проснулся, свернул ему шею и выбросил за забор. Конец сказки.

– Там будет какая-то мораль? – уточнила Лиза. – Злодея потом накажут? Он исправится?

– Злодей потом пропал, но это неважно. Он мог и не пропасть. Они вообще редко пропадают сами по себе, такие уж люди, – сказал Горбач. – А про мораль я хотел спросить у тебя. Какую дверку надо было открыть дяде, чтобы он не убивал щенка? Или надо было открыть ему дверку после убийства щенка? Ты же всем хочешь по дверке дать, да? Каждой мрази? Колымцеву, Хренимцеву. У тебя все они дети заблудившиеся?

– Они не у меня, – сказала Лиза. – Они сами по себе заблудились. Ты чего?

Она выглядела испуганной. Горбач понял, что он тяжело дышит. Ощутил, как в голову прилила кровь. Попытался себя одернуть, но от злости не хватило сил. Все силы уходили на то, чтобы не сорваться и не наговорить Лизе обидных гадостей. Он приоткрыл край брезента, чтобы впустить внутрь кузова немного свежего воздуха, и немедленно почуял запах гари. Они подъезжали к Владимиру.

– Так ты ответишь на вопрос? Надо было дать им дверку всем? Надо обязательно всем давать второй шанс, потому что никто изначально не виноват, что он мразь, да? У тебя вот так выходит? – спросил он.

– Это не у меня выходит, – сказала Лиза виновато. – Это так и есть.

– Бред, – сказал Горбач. – Есть люди, и есть мрази. Людям надо помогать. Мразей надо давить. Если маленькая мразь когда-то в детстве заблудилась в каком-то сраном лабиринте, это не дает ей права всю жизнь быть мразью, понимаешь меня или нет? Колымцев, например, мразь. Зря ты мне не дала его из грузовика выбросить.

Лиза молчала. Горбач понимал, что слетел с катушек и надо бы извиниться, но не находил сил сделать это. Он был буквально взбешен, хотя Лиза вроде бы не сказала ничего ужасного. Просто она не права и ни черта не понимает.

– Чего ты молчишь? – сказал Горбач. – Я тебе вопрос задал. Открыть дверку?

– Открыть, – сказала Лиза.

– Да какого хера я должен ее открыть? Я ее закрою, а эта тварь пусть горит в аду, и пусть люди ее имя забудут навсегда. Вот что надо сделать, – сказал Горбач. – Вот что надо сделать, а не жалеть их.

– Ты очень волнуешься, – сказала Лиза. – Хочешь, я тебе погадаю? На «пилу-топор»?

От предложения у Горбача пересохло в горле. Он за секунду представил себе лес-лабиринт с голыми ветвями деревьев, где бродит потерявшийся мальчик. Ужасно стыдно быть этим мальчиком. Ужасно страшно узнать, почему он заблудился. В лесу-лабиринте раздавался скрип, но это скрипели не дверки, а вороны на ветвях деревьев. Нет никаких дверок.

– Нет, – сказал он.

– Ладно.

– И никогда не смей мне этого предлагать.

– Ладно, – сказала Лиза и отвернулась.

Дальше до Владимира они ехали молча.

Часть IV

Пост-иерофания

22

Горбач

Перед въездом во Владимир они остановились. Сперва Горбач напрягся и потянулся за оружием. Но за бортом, кажется, были не враги. Горбач услышал голоса, они звучали благожелательно. Даже послышался чей-то смех.

Он раскрыл задний борт, спрыгнул с подножки и пошел к кабине, откуда уже вышли Филин и Синклер. Филин разговаривал с тремя бойцами. Те были одеты в клановые куртки неизвестного Горбачу фасона со странными нашивками. Это были явно не Хлеборобы. Получается, город уже взят Храбрецами? Горбач посмотрел на горизонт и увидел редкие дымные столбы. Кажется, они располагались именно там, где Хлеборобам стоило бы разместить сторожевые посты. «Как они могли так легко сдаться?» – подумал Горбач. Владимир состоял из холмов, перепадов и разрушенных церквей. Горбач невольно залюбовался им. «Город был красив даже в смерти – за последние несколько дней смерть прошла по нему дважды, – подумал он. – Сперва явились Хлеборобы, а сразу за ними пришли с воздаянием».

Синклер стоял позади Филина, пока тот разговаривал с офицерами. Синклер был напряжен. Одна рука лежала на дверце грузовика – если что, сразу вскочить и погнать, благо мотор не заглушен. Другая была за пазухой плаща. Горбач подошел к компании и прислушался к разговору.

– Подождать нельзя было, да? Вы обязательно хотели старика сладкого лишить? Вот ведь животные, – сказал Филин.

– Ну прости, родной. Не я же операцию планировал, – ответил офицер Храбрецов. – Ингвар сказал – мы сделали.

– И вот так просто все вышло? – удивился Филин. – Верхушку вырезали, офицерье в расход, а дальше ополчение?

– Честно говоря, шансы были пятьдесят на пятьдесят, – признался собеседник. – Тяжеловато. Если бы чутка ошиблись, позиции потеряли, то конец нам. В честном бою размотали бы нас тупо за счет тушек. Надо было почти одновременно три пункта из строя вывести и штаб блокировать. Хлеборобы расслабились, но люди они все-таки боевые, как ни крути.

– Князя с его мастерами порешили?

– Не совсем, – сказал офицер. – Но дело времени. Сейчас там бой.

– Где они засели? – спросил Филин. – В здании правительства?

– Удивишься, но нет, – ответил офицер. – Они пировали во Владимирской тюрьме. Во втором корпусе. Этот психованный решил там себе устроить палаты.

Они говорили еще какое-то время, но уже немного тише. Филин аккуратно показывал офицеру Храбрецов карты, шептал едва ли не на ухо. Вряд ли они всерьез опасались Синклера и тем более Горбача. Наверное, просто привычка шептаться над документами. На спутников Филина офицеры смотрели с любопытством, но лишних вопросов Филину почему-то не задавали. Филин закончил разговаривать со своими бойцами, откозырял, вернулся к Синклеру, Горбачу и Лизе. Он выглядел грустным, но при этом улыбался.

– Поспели, когда все шапки разобрали, – сказал Филин. – Самое интересное уже началось, дорогие мои господа, и, как всегда, без нас. Иногда я ненавижу свою профессию. Работаешь, работаешь, а в итоге никакого праздника, весь пирог без тебя съели, черти горбатые.

– Я не понимаю, – сказал Синклер, и Горбач был с ним солидарен. – Сколько вас?

– В городе? Меньше сотни, если не считать меня и других нелегалов, – сказал Филин.

– Хлеборобов тысячи. Как удалось, – сказал Синклер.

– Точечная работа, мой дорогой друг. Хлеборобов, конечно, тысячи, но вы забыли, что во Владимире живут и другие люди. Это не самый боевой город, но мало кому понравится, когда к тебе домой вваливается толпа озверелых ублюдков с огнеметами. Нас меньше сотни, но это лучшие люди. Одни лишали Хлеборобов координации, вырубали ключевых офицеров, другие организовывали восстание. Прямо сейчас лидеры ополчения, среди них, кстати, тот парень, с которым я говорил, ведут толпы к периметру. Они оглушены, без командования, деморализованы и безоружны.

– Толпы Хлеборобов? – уточнил Горбач. – Зачем их ведут к периметру?

– На пикник, – сказал Филин.

– Расстрелять?

– Зачем же расстреливать, – ответил Филин задумчиво. – Патроны тратить, грех на душу брать. Их просто выбросят в Стазис. Кое-кого оставят в плену, чтобы город восстанавливали и чинили. То, что сами сожгли и сломали. А большинство бойцов выбросят за периметр без оружия, порциями.

– А это не называется брать грех на душу? – спросил Горбач.

– Понимаете, юноша, для местных Хлеборобы – хуже кукол и эмиссаров, – сказал Филин. – Они вообще считают их кем-то вроде новой озверевшей волны, продолжением Стазиса, только с автоматами и охеревшей от безнаказанности. Конечно, если дать владимирцам одуматься и передохнуть, человеческое возьмет верх. Кто-то станет их жалеть и так далее. Но для нас это не очень выгодно с точки зрения управления городом в будущем и вообще. Нет. Хлеборобы должны быть уничтожены целиком. Это проклятый клан.

– Я тоже Хлебороб, – сказал Горбач.

– Зря, – ответил Филин рассеянно, уже думая о чем-то своем.

Он махнул Синклеру, приглашая его вновь сесть за руль. Сам развернул карты и углубился в изучение. Кажется, во Владимире он был впервые и теперь пытался понять, куда надо поехать. Филин задумчиво чесал нос, смотрел на карту, затем смотрел на город и тихо ругался.

– Вы их ненавидите. Почему? – спросил Синклер. – Не осуждаю. Любить там нечего. Но что. Они сделали вам?

– Изгнали, как и Юродивых, – коротко сказал Филин. – И мы закрываем тему. Я и так с вами слишком откровенный, дорогие юные друзья. Это все из-за моей природной открытости и личного расположения к вам. Как-то вы меня расслабляете. Славные такие люди, отзывчивые. Но пора и честь знать.

Горбач представил себе колонны Хлеборобов под конвоем разъяренного владимирского ополчения, которым управляет подготовленный спецназ Храбрецов. Раздетые, босые, без брони и оружия, в одних рубахах, идут по ноябрьской земле. Их тычут стволами в спины, кричат, бьют, смеются, куда-то ведут.

Никто не говорит, куда ведут. Но конвой шутит, пугает, намекает. В целом все понятно. Единственная надежда – оказаться в той группе, которую возьмут в плен, а не выбросят в Стазис. Иначе все колонны давно разбежались бы. Хотя бежать им некуда. Город практически запечатан.

«Жалко ли мне их?» – спросил себя Горбач. И не нашелся, что ответить себе. Он вернулся обратно в кузов грузовика. Лиза по-прежнему была там, она не пошла слушать разговоры. Горбач хотел извиниться перед ней, но передумал. Пусть она поразмыслит над его словами какое-то время. Он заметил крючок на стекле-перегородке и открыл его, чтобы послушать разговоры Синклера и Филина в кабине.

– Куда мы едем? – спросил Синклер.

– Мы едем представляться его величеству князю Хлеборобов и его товарищам по оружию. Так сказать, визит вежливости, – ответил Филин.

– Мы представлены.

– Я тоже, столько времени бок о бок провели. Тем лучше. Меньше времени потратим. А то знаете, этикет, все вот эти дела. Я парень простой, мне бы к делу скорее.

– Едем в тюрьму.

– Верно, – сказал Филин. – Понимаю, вы человек не очень общительный, но представиться все-таки придется. Помимо элиты этого замечательного клана, там сейчас находятся Ингвар и его ближайшие помощники. Вот с ними я и надеюсь вас всех познакомить.

– Можно отказаться? – спросил Синклер.

– А вы как думаете?

– Подозреваю, нет.

– Вы поразительно находчивый человек все-таки, – сказал Филин. – Я же не зря говорил – мужчина широких достоинств. Знакомиться придется.

– Я могу убить. Даже за рулем, – сообщил Синклер.

Горбач едва не присвистнул, но сдержался. Незачем светиться. «Они вроде бы не поняли, что я подслушиваю», – подумал он.

– Я тоже, как вы догадываетесь, – ответил Филин спокойно.

– Но кто быстрее? – спросил Синклер.

– Надеюсь, никто. Мы, конечно, можем сейчас убить друг друга. Но что потом?

– Друг друга. Или я вас.

– Или вы меня, – согласился Филин. – Но что, я вас спрашиваю, потом? Ваши приметы я передал, они уже расходятся по всем патрульным группам. Город запечатан. Уверен, вы имеете какие-то шансы уйти окольными тропами. Но зачем? Во-первых, мы вам не враги, иначе вы, Синклер, по-прежнему лежали бы в кузове, связанный, как утка на праздник. Вы готовили утку на праздник? Ее бечевкой связывают.

– Не готовил.

– Зря. Научите жену, пусть готовит.

– Нет жены, – сказал Синклер.

– Так женитесь, мужчина вы видный, хоть и в возрасте, – сказал Филин. – Мы сейчас порядок во Владимире наведем, оставайтесь здесь, вдовушку себе найдете. Их тут много.

– Их везде много.

– Это да, – согласился Филин. – Ну так вот, о чем я? Зачем вам убивать меня и убегать? Во-первых, шансов на успех немного. Во-вторых, тогда вы не получите десерт.

Они многозначительно замолчали. Горбач догадался, что какая-то часть их разговора осталась за кадром. Какой еще десерт? Речь же не о настоящем десерте, типа теста с патокой и орехами? Он подумал про десерт и сразу вспомнил, насколько голоден. Живот буквально прилип к спине. Хоть бы травы какой пожевать.

– Коршун, – сказал Синклер.

«Точно же», – подумал Горбач.

– И князь Хлеборобов, – напомнил Филин. – У вас уникальный шанс, который нельзя упустить. Кстати, вон и тюрьма.

Горбач выглянул из кузова. Несколько крепких кирпичных зданий, между ними стена. Некоторые красные, некоторые – розоватые или светло-серые. Одно было разрисовано под маковое поле – зеленое с красными пятнами. Оно выглядело словно клоун на поминках. За ними виднелся редкий лес. Когда они вышли, Лиза требовательно дернула Филина за рукав. Он посмотрел с недоумением.

– Внутри нашего грузовика человек связанный, – сказала она.

– Я помню, уважаемая, – ответил Филин удивленно. – И что?

– Что с ним будет?

– Я разве не упоминал? Он Хлебороб. Знаешь, что мы делаем с Хлеборобами? Выбрасываем в Стазис. Если повезет, побудет в плену.

– Можно, он побудет в плену? – спросила Лиза.

Горбач посмотрел на нее с удивлением. Она так обиделась, что хочет сохранить Колымцеву жизнь назло ему? Да нет, глупость какая-то.

– Это не мне решать, дорогая, – сказал Филин. – Но могу поспособствовать, конечно, если ты так просишь. Но ты знаешь, что это за человек? Я немного с ним служил, так сказать. Редкостная, отборная мразь, таких днем с фонарем ищи – сыскать трудно, хотя удивительных тварей здесь немало обитает. Ты даже не представляешь, что это за человек.

Горбач, стоявший позади них, машинально кивнул. Он впервые за все время почувствовал к Филину нечто вроде благодарности, хотя тот спас их.

– Знаю, – сказала Лиза. – Лучше вас знаю, да? И вы правду говорите. Но не надо бросать его в Стазис. Мне надо за ним последить немного.

– Хозяйка-барыня, посмотрите на нее, – сказал Филин с уважением. – Ладно, поспособствуем, если он там не окочурился еще.

Он отвернулся от Лизы, поймал удивленный взгляд Горбача, сделал страшную рожу, вывалил язык и полоснул себе пальцем по горлу. Потом засмеялся. Горбачу резко стало неприятно. Он даже не понял почему.

Вокруг здания Владимирской тюрьмы, где заседала верхушка Хлеборобов, стояло редкое оцепление. Синклер, Горбач, Лиза и Филин выбрались из грузовика и пошли туда, где стояло больше всего людей. Филин поздоровался с ними – кому-то пожал руку, кому-то откозырял.

– Роза мира, – сказал он, глядя на тюрьму с уважением.

– В смысле? – спросил Синклер.

– Не знаю. Зовут ее так, тюрьму эту. Мне нравится, красиво звучит. Я слаб на красоту, – сказал Филин.

Синклер пожал плечами. Ему здание тюрьмы красивым не казалось. Горбач разделял это мнение. Филин подозвал к себе старшего из оцепления.

– Где Ингвар? – спросил он.

– На подходе, скоро будет, – ответил офицер Храбрецов.

– Что там происходит? – спросил Филин и кивнул на красное здание, из которого слышался неясный шум.

– Там происходит устранение монарха. Какие-то сложности возникли, – безразлично сказал офицер. – Но вроде все решается. Ингвара ждем.

– Горячее уже поели? – непонятно спросил Филин. – Понравилось им?

– Конечно, поели, куда же без горячего. Поели и запили красным, – сказал офицер. – Ты думаешь, чего мы тут стоим?

– Тогда мы зайдем пока. Посмотрим аккуратно. Тут к князю его друг приехал, – сказал Филин.

– У тебя красный шеврон, тебе все можно, – сказал офицер. – Мне плевать, деваться им оттуда уже некуда все равно.

Он махнул рукой бойцам из оцепления. Те расступились от входа.

– А ребенок куда? – уточнил офицер.

– Ребенок туда, куда захочет, – сказала Лиза.

– Нормально все, с нами ребенок, пусть поглядит осторожно, ей тоже интересно, – сказал Филин. – Мужики прикроют, если что. Да, мужики? Ну, пойдем с элитой знакомиться.

Филин вошел в здание. Синклер, немного подождав, двинулся за ним. Горбач поспешил за Синклером, но сперва проверил пистолет и жестом попросил Лизу держаться поближе. Его жгло любопытство. Он никогда не видел князя или его мастеров так близко. В этот момент из здания раздался дикий вопль. От неожиданности Горбач так вздрогнул, что в плече защемило нерв. Это кричал князь, но его крик не был похож на человеческий. Синклер услышал его и покачал головой.

«Что-то между скрипом тормозов, скрежетом гвоздя по стеклу и воем лисицы», – подумал Горбач. Он поежился. В колонном зале бывшей Владимирской тюрьмы устроили тронную комнату и поставили пиршественные столы. Здесь отмечали бурно. Горбач заметил несколько бочек с неизвестным вином. Вряд ли их тащили от Красноармейска. Скорее разграбили местные склады. Столы ломились. Здесь были яблоки в меду, настоящее жареное мясо, консервированные фрукты в банках, соленые огурцы и капуста, печеный картофель, тушенная в лимоне курица – очень дорогая. В центре круглый обрядовый хлеб с дыркой в центре. Такой Хлеборобы пекли после победы.

Хлеб символизировал тело поверженного врага. Каждый дружинник на пиру обязан был съесть хотя бы кусок. Хлеб нельзя было оставлять. Пьяный, сонный, мертвый, устал, наелся – пир не закончен, пока на столе стоит хотя бы кусок круглого хлеба. Горбач вспомнил, что его почему-то называли «крыло», а куски звались «перьями». За время своей короткой карьеры в клане он ни разу не пробовал круглый хлеб. «Оно, наверное, и к лучшему», – подумал Горбач. Все, кто ел хлеб, были здесь. Мастера князя за отдельным столом лежали, уткнувшись в тарелку. Огромный воевода Хлеборобов лежал лицом в кадушке с капустой. Рядом валялся мастер городской обороны. Перед смертью он блевал кровью, и рыжая борода стала алой. Справа от стола сидел, прислонившись к колонне, мастер финансов. Он не отведал угощения Храбрецов, и его задушили удавкой – на шее краснела борозда. «Маленького хитрого старика звали пан Корча», – вспомнил Горбач.

Офицеры и дружинники лежали вокруг большого стола. Кто-то из них успел понять, что происходит, и попытался сбежать. Иные упорные почти доползли до порога. Этих бойцы Храбрецов добивали топором по голове или выстрелом в упор. Большинство Хлеборобов умерли за столом. В зале стоял тяжелый запах крови, испражнений, рвоты и чего-то сладкого, словно миндальный пирог с жженой сгущенкой. Будь запах немного гуще, Горбача бы стошнило. Но он вспомнил, что рядом Синклер с Лизой, и смог удержаться.

В живых остался только князь. Наверное, он мало пил или ел. Князь всегда боялся, что его отравят на пиру, и начинал есть последним. Привычка спасла ему жизнь. Он бродил между столами, спотыкался о тела, бормотал и вскрикивал. Иногда останавливался, чесал голову и удивленно присвистывал.

Горбач заметил группу Храбрецов. Они стояли в тени у стены, охраняя вход. Никто не спешил убирать трупы или разбираться с князем. Храбрецы стояли, словно статуи наблюдателей.

– Почему не добили? – спросил Синклер.

– Князя? – переспросил один из Храбрецов. – Ингвара ждем. Может, поговорить с ним хочет.

– Он может говорить? – уточнил Синклер.

В этот момент князь дико завизжал, пытаясь растрясти своего воеводу. Тот грузно упал под стол. Он едва не сбил князя с ног, чем заметно его огорчил.

– В основном воет и скрежещет, – сказал боец Храбрецов. – Вообще не понимаю, как ему такие звуки удается издавать. Правда, это поразительное что-то. Иногда ему кажется, что вокруг куклы, и он начинает с ними драться. Потом убегает в угол и просит у них прощения. Потом требует чего-то, разговаривает с ними, в рот дует. Потом опять воет. Еще он обоссался, если изволите заметить. Впрочем, на общем фоне незаметно.

– Понятно, – сказал Синклер.

Он пошел к князю, аккуратно ступая между трупами и разбросанной посудой. Горбач пошел за ним, но Синклер обернулся и покачал головой. – Убивать не надо, – попросил боец Храбрецов.

– Не собираюсь, – сказал Синклер. – Где Коршун? Худой, высокий. Бородка, очки. Глава княжеской безопасности.

– Он в задней комнате забаррикадировался, – ответил боец. – Требует Ингвара, говорит, информация важная. Мы сунулись – стреляет. Там коридор узкий, неудобно. Гранатой разве что, но надо же сперва Ингвара дождаться. Торгуется, паскуда. Говорит, есть информация. Ну, безопасник главный. Информация небось правда есть. Падаль очкастая, не пил и не ел совсем, от яда не ослаб.

– Он не пьет. Но он все равно. Провалился как профессионал, – сказал Синклер. – Сейчас он что?

– Сейчас притих.

Синклер вышел в центр зала. Он стоял в лабиринте трупов. Если он взмахнет руками, они все встанут как подорванные и будут драться на его стороне. Он будет махать руками, а трупы Хлеборобов будут повторять его движения. Горбач подумал об этом и сильно хлопнул себя по щеке. «Удивительно, что за бред лезет в голову. Это все атмосфера, – решил он. – От нее лезет в голову всякая чушь».

– Князь, – тихо позвал Синклер. – Это я.

Князь в это время задумчиво доедал капусту из кадушки воеводы. Его волосы слиплись от пота, глаза бегали, словно забыли свое место. Пиршественный плащ измазался в крови и рвоте.

– Кто «я»? – спросил князь.

– Твой друг, – сказал Синклер.

– Ты с ума сошел, нет? – спросил князь с удивлением.

– Это я. Синклер.

– Привет-привет, – рассеянно ответил князь. – Ты расстрелял наш пост на Скалбе, как мне доложили. Ты хотел меня о чем-то предупредить? Я тебя приму, только разберусь сперва здесь.

Он сел напротив мастера финансов и стал давить ему глаза большими пальцами. Получалось плохо, князь пыхтел и старался, изредка убирал со лба прилипшие волосы.

– Видишь ли, уже эмиссары приходят в просители, – пожаловался князь. – Я давлю-давлю, а они никак не кончаются. Они теперь никогда не закончатся? Не знаешь?

– Наверное, никогда, – сказал Синклер.

– Ничего не понимаю, – сказал князь. – Откуда их здесь столько? Никогда у нас в Красноармейске столько кукол не было.

– Это не Красноармейск.

– Шутки у тебя дурацкие, – сказал князь сердито. – Как не Красноармейск? А чем я правлю, по-твоему? Сараем за Уралом? Подожди, говорю, отвлекаешь.

Он вернулся к трупу и продолжил возиться. Иногда коротко вздыхал, как человек, занятый тяжелой, но осмысленной работой.

– Я хотел сказать.

– Да-да, привет, я тебя скоро приму, – ответил князь. – Слыхал уже, ты наш пост на Скалбе расстрелял. Шуточки у тебя, знаешь ли, Синклер. Подожди, я тебя приму. Вообще ощущение, что ко мне сегодня весь Красноармейск приперся, никаких сил нет.

– Я хотел сказать.

– Что сказать? – уточнил князь.

– Ты плохой человек. Очень плохой.

– Ой, иди ты в жопу, пожалуйста. Никакого воспитания, – благодушно ответил князь.

– Ты плохой человек. Ты заслужил все. Что происходит, – сказал Синклер.

– Ну так убей меня, – предложил князь. – А то я так скоро с ума сойду. Мне бы в отпуск. Можно плохому человек в отпуск?

– Можно, – сказал Синклер.

Сзади хлопнула дверь. Князь отвлекся от своего занятия и резко вскочил, рванув из-за пазухи что-то продолговатое. Горбач, наблюдавший всю эту сцену из-за спины Синклера, узнал боевой пиропатрон. Он хотел крикнуть Синклеру, но осекся – тот наверняка не хуже его понимает, что происходит.

В зал вошел крепкий мужчина с короткой стрижкой. На его клановой куртке был вышит меч. Бойцы Храбрецов коротко поклонились. Это Ингвар, догадался Горбач. За лидером Храбрецов стоят долговязый монах с длинной полуседой бородой. На нем звенели тяжелые вериги, а черное одеяние – рясу? – покрывала широкая четырехугольная лента, густо расшитая белыми нитками. Монаху бойцы тоже поклонились. Наверное, даже ниже, чем Ингвару. Горбач хотел рассмотреть его лицо.

– Опять эмиссары пришли, – сказал князь. – Не бойся, Синклер, я знаю, что делать. Я теперь все знаю. Если я их не вижу, то их нет. Сейчас они пропадут, и все будут в безопасности. Не надо спасибо, не надо руки целовать, я просто возвращаю долг.

– Мне жаль тебя. Тебя обманули, – сказал Синклер. – Мне…

Князь выкрикнул что-то гортанное, подпрыгнул на месте – неожиданно высоко для своего роста. Затем он поднял пиропатрон и активировал его, выпустил струю огня себе в глаза.

– Не надо, – сказал Синклер.

К запахам крови, рвоты и дерьма добавился запах горящего жира. Князь упал, опустошенный пиропатрон выкатился из руки и прозвякал по плитке тронного зала. Горбач успел заметить его улыбку – немного виноватую. «Теперь в зале не осталось живых Хлеборобов, – подумал он. – Только я».

– Ты не дослушал, – сказал Синклер. – Никогда не дослушиваешь.

Ингвар бесцеремонно прошел по трупам и взял Синклера за плечо.

– Вы кто, мать вашу, такой? – спросил Ингвар. – Вы психованный или нет? Вы зачем сюда поперлись, зачем с ним говорили?

– Я Синклер.

– Понятно, – сказал Ингвар задумчиво. – Дометиан, подойди сюда, будь добр. Это и есть тот парень?

В глубине зала скрипнула дверь. «Нет, я не последний Хлебороб, – понял Горбач. – Там еще остался Коршун. Глаза и уши самого могучего подмосковного клана, от которого теперь осталось меньше, чем ничего. Враг Синклера».

– Я слышу, все собрались. Три бедоносца, один другого лучше, – крикнул Коршун из-за двери. – Теперь можно и пообщаться. Не стреляйте, господа, я выхожу.

23

Горбач

Коршун вышел из-за тяжелой двери в конце зала. Он выглядел собранным и уверенным в себе. Бородка была аккуратно подстрижена, как всегда. Коршун смотрел на парад трупов и толпу врагов с легким благосклонным недоумением, сложил руки на груди, спрятав ладони. «Словно педантичный профессор вышел из библиотеки и не понимает, зачем его позвали», – подумал Горбач.

– Отлично. Это просто превосходно, что вы все здесь, – сказал Коршун. – Замечательное окончание не самого приятного дня в моей жизни.

– Ты хотел сказать, самого неприятного, – поправил Ингвар.

– Бывало и хуже, – спокойно сказал Коршун.

– Хватит болтать, – сказал Ингвар. – Мне доложили, что ты намерен торговаться. Торгуйся, или я тебя убью. Вы меня очень сильно утомили, Хлеборобы. Я правда устал.

– Ты устал? – уточнил Коршун. – Ты захватил наш город, отравил всю дружину и устал?

– Это не ваш город, – сказал Ингвар. – Хватит пороть чушь. Вы забрали этот город силой, а я его освободил.

– И теперь передашь тем, у кого мы его забрали, надо полагать? Уверен, ты явишь этим несчастным людям свои лучшие стороны, командир. Научишь их благородству и травить своих врагов, – сказал Коршун.

– Демагогия, – сказал Ингвар. – Не тебе меня морали учить, животное. Ваш клан – самое жестокое дерьмо на всей Территории. Знаешь, сколько кланов будет отмечать сегодняшний день как собственный праздник? Десятки.

Коршун тихо засмеялся, прикрыв рот ладонью. Горбач приметил, что вторую он по-прежнему держал под мышкой. Прячет там оружие? Но это же слишком очевидный трюк. И что он сделает, если тут десяток вооруженных людей, а за дверью еще отряд? Голову себе прострелит?

– Что здесь скажешь? Я проиграл. Ты победил, оказался умнее. А я расслабился и не вывел вовремя в расход твоих топтунов, – сказал Коршун. – Не знал, что вы так близко, уважаемые бывшие братья. Давайте, дружочки, заканчивать. Я передумал торговаться, желаю быть немедленно умерщвлен за свои злодеяния.

Синклер кашлянул и аккуратно тронул Ингвара за плечо. Тот раздраженно обернулся. К нему, быстро переступая через трупы, подошел Филин и стал шептать на ухо. «Видимо, просит Синклеру дать поговорить с Коршуном», – догадался Горбач.

Коршун в это время с неприязнью рассматривал пятно на рукаве. Попытался стереть пальцем, но не преуспел, только вздохнул расстроенно. Поразительный человек. Он все еще думает о том, как выглядит.

– У них счеты, – сказал Филин. – Дай мужикам поговорить, не убудет.

Ингвар выслушал Филина и кивнул. Синклер вышел из-за его спины и встал перед Коршуном. Тот не выглядел удивленным. Он покивал Синклеру, как старому знакомому.

Даже сделал шаг вперед, словно хотел подойти и пожать руку, но передумал по дороге.

– Слышал твой голос, Синклер, – сказал Коршун. – Ожидал тебя здесь увидеть. Правда, в другом качестве. Но, как говорят у нас в клане, со старым другом не бывает встреч не ко времени.

– Еще говорят. Долг платежом красен.

– Это не только у нас говорят, – ответил Коршун безразлично. – Ну давай, отмороженное, высказывай мне свои обидки и претензии. Я тебя кинул умирать, оболгал, заслуживаю смерти. Правильно? А чего ты ожидал, ты же наивный, как ребенок. Знаешь анекдот про скорпиона и лягушку?

– Знаю, – сказал Синклер.

– Ну вот, если помнишь, в конце скорпион объясняет свои мотивы. Он говорит: чего ты ожидала, глупая лягушка, я же скорпион. Они оба утонули. И я тот скорпион, которому это понравилось. Чего лупишься, кретин деревянный? Срать я на тебя хотел и на твои чувства. Синклер туда, Синклер сюда, Синклер везде поспел. Князь однажды даже предложил назначить тебя моим заместителем. Я так смеялся тогда. Я тебя даже за человека не считаю, ты обрубок человека, охреневший выброс Стазиса, который нужен только затем, чтобы приносить беды, – сказал Коршун.

– Не стыдно. Сдохнуть от руки. Обрубка? – спросил Синклер.

– Совсем немного. Я сумею с этим переживанием справиться, не беспокойся за меня, – сказал Коршун.

– Ты убийца. Давно заслужил сдохнуть, – сказал Синклер. – В тебе человеческого. Меньше, чем во мне.

– Давай уже скорее, – попросил Коршун. – Можно одну просьбу? Не убивай меня сразу, помучай немного. Прострели руку, колено, ну, ты знаешь, не мне тебя учить. Чтобы я умирал медленно, от боли с ума сошел, просил о пощаде. Договорились? Чтобы я не сразу умер. Я так мыслю, это будет достойное наказание, как считаешь? Просто хочу запомнить этот момент. Не хочу, чтобы выстрел, и все.

Синклер достал пистолет и прицелился. Он выглядел сосредоточенным и напряженным. Горбач заметил, как Синклер хмурится. Это выражение лица было знакомо. Так Синклер подозревал, что что-то идет не так. Но не мог понять, что именно.

– Погоди, уважаемый, – сказал Ингвар. – Давайте мы сперва удостоверимся. Я не против, чтобы вы его прикончили. Филин все рассказал, и историю я в целом понимаю. Но что насчет информации? Коршун, не хочешь обменять информацию на медленную смерть? Есть и другие опции. Ты же безопасник. Ты должен уметь договариваться. Хочешь договориться?

– Хочу, – сказал Коршун. – Очень хочу договориться. В качестве затравки могу кое-что рассказать о зуевских военных складах. У меня есть много интересного насчет различных резидентур и пачка любопытных досье.

Синклер продолжал держать Коршуна на прицеле. Того это, кажется, абсолютно не волновало. Он широко улыбался и честно смотрел на лидера Храбрецов, словно хотел получить его расположение.

– Ну давай трави про склады, – сказал Ингвар. – Я правильно понимаю, это где-то в районе старой конюшни? Скрытые блиндажи в перелесках? Не стесняйся, чего тебе терять?

– И впрямь нечего, – согласился Коршун. – Точно, старая конюшня к северу. Запиши лучше. Если пройти километр на север от того места, где я твою мать драл, выйдешь к большому дубу. На нем вырезаны слова: «Кто прочел, тому я по лбу хером стучал». Это я вырезал. Дальше смотришь на запад, там в лесу небольшое урочище, где я твоего батю драл. Идешь к нему и видишь столб, в нем дупло, в этом дупле… Записал?

– Записал, – сказал Ингвар. – Ладно, господь тебе судья. Ты развлекся, мы все посмеялись. Синклер, вы можете делать с ним что хотите.

– Я же еще не рассказал про резидентуру, – возразил Коршун. – Заходят, значит, в бордель два твоих резидента-нелегала, спрашивают, кого тут можно отодрать за четыре колуна, им говорят, за такие деньги можете друг друга на кукане повертеть…

– Достаточно, – сказал Ингвар.

– Я так долго могу, у меня масса секретной информации, – сказал Коршун.

– Не сомневаюсь, – ответил Ингвар. – Синклер, заканчивайте с ним. Он упертый. Понимает, что сдохнет, но хочет поиздеваться. Железной воли человек, даже горжусь. На самом деле, он мне не особо нужен, можете его хоть собакам скормить.

Коршун просиял. Он сделал еще один шаг к Синклеру и встал на одно колено, словно рыцарь перед королем. Одну руку Коршун распростер в шутливом поклоне, другую по-прежнему держал под мышкой. «Даже если у него там пистолет, Синклер успеет выстрелить раньше», – подумал Горбач.

Синклер вздохнул и положил палец на спусковой крючок. Он почему-то медлил.

– Не будет, – сказал он.

– Чего не будет? – уточнил Коршун.

– Медленной смерти, – сказал Синклер. – Ты почти убил. Меня медленно. Я такой услуги. Не окажу. Ты убийца.

– Это верно, – сказал Коршун.

– Ты подлец. Твоя вина в бегстве. Твоя вина. Ты подставил меня. Ради мелкой выгоды. Теперь Хлеборобов нет. И тебя нет.

– Ты удивительно красноречив, – сказал Коршун. – Звук твоего голоса скрасил мои последние минуты. Он настолько мерзотный, что я уже мечтаю увидеть свои мозги на потолке, лишь бы не слышать эти звуки. В тебе мерзотно абсолютно все. Стреляй уже.

Синклер вздохнул.

– Стреляй! – крикнул Коршун.

– Как скажешь, – ответил Синклер.

Коршун зажмурил глаза. «Все-таки даже ему ведом страх смерти», – подумал Горбач. Он чувствовал удовлетворение от того, что один из самых жестоких и беспринципных в мире людей сейчас получит по заслугам.

Когда Коршун крикнул, сзади из-за спин Храбрецов вышла Лиза. До этого она стояла в коридоре – ее оттеснили, чтобы не показывать зал, заваленный заблеванными трупами. Но сейчас Лиза воспользовалась тем, что все смотрели на Синклера с Коршуном и перестали обращать на нее внимание. Горбач хотел сказать ей, чтобы шла назад. Но Лиза увидела все. Она побледнела, как снег. Двинулась вперед, к Горбачу. Наверное, она хотела остановиться, заметив чудовищный пир, но шла вперед на автомате.

Горбач увидел все одновременно. Как палец Синклера бесконечно медленно давит на спусковой крючок, как Лиза бредет к нему через трупы, как Коршун раскрыл глаза и посмотрел на человека с пистолетом с ненавистью, способной прожечь насквозь. Все это происходило в одно мгновение. Коршун тоже увидел Лизу. С его лица сполз оскал. Горбач даже не думал, что у него может быть настолько растерянное лицо.

– Стой, – сказал он хрипло. – Синклер, стой, подожди секунду. Пожалуйста.

Синклер стоял спиной и не видел Лизу.

– Передумал? – спросил он.

– Нет. Подожди секунду, не стреляй, – попросил Коршун тихо.

Он встал, не переставая глядеть на Лизу. Аккуратно высвободил руку, которую держал под мышкой. Горбач разглядел на ней тонкую серебристую проволоку. Коршун размотал ее очень аккуратно, словно баюкал ребенка. Проволока уходила за спину под одежду.

Синклер шумно выдохнул. Ингвар сказал крепкое слово, не стесняясь ребенка. Кто-то из Храбрецов бросился к входу. Горбач медленно соображал, но и он понял, что происходит. Коршун обмотал руку проволокой, связанной со спрятанным под одеждой детонатором.

Детонатор моргал красной лампочкой, блестел маленьким тумблером и радовал глаз цветными проводками. Горбач узнал это устройство. Их использовали для дистанционного подрыва. Коршун очень медленно снял проволоку и отсоединил один из проводков, а после отбросил детонатор в сторону.

– Теперь стреляй, – сказал он. – Только аккуратнее с рикошетом, постарайся, чтобы пуля застряла. Обе стены заминированы, их сложит вместе… вместе со всеми. Как карточный домик.

Сзади тихо матерился Ингвар. Он отдавал короткие приказы и требовал саперов. Синклер потрясенно переводил взгляд с Лизы на Коршуна. Тот больше не пытался казаться храбрым, перестал бравировать, даже поза стала спокойной. Он сидел на полу, закрыв лицо руками, и ждал выстрела. Синклер опустил пистолет, плюнул на пол рядом с Коршуном и вышел из зала. Горбач пошел за ним. По дороге он взял Лизу за плечо и повел с собой. Она не сопротивлялась.

На выходе из зала Горбач подтолкнул Лизу вперед, обернулся и увидел, что Коршун сидит в той же самой позе. Он так и сидел, пока его не начали избивать бойцы Ингвара. После Коршуна крепко связали и бросили в ту самую комнату в конце зала – надо думать, до выяснения. Бойцы, матерясь, крепко закрыли тяжелую дверь. Двое встали караулом.

Горбач вышел на улицу. Он сощурился – после полутьмы тронного зала дневной свет ударил по глазам. Внутри Горбача творилось что-то странное. Ингвар быстро курил. Рядом стоял Синклер. Он придерживал Лизу за плечо. Та смотрела в землю, ее лицо ничего не выражало, словно она была не здесь. Филин подошел и, спросив разрешения у Синклера, увел Лизу к маленькой полевой кухне, что стояла рядом с оцеплением.

– Вы поняли, что произошло? Вернее, что едва не произошло? – спросил Ингвар.

– Более чем, – ответил Синклер. – Он заминировал зал. На всякий случай. Случай произошел.

– И какого хрена он не взорвал нас сразу? – спросил Ингвар задумчиво.

– Ждал.

– Кого?

– Вас. Вашего помощника. Хотел мести, – сказал Синклер.

– Ну, мы пришли, зачем трепался дальше? Ну, допустим, хотел поиздеваться, это я могу понять, – сказал Ингвар и быстро затянулся по-солдатски. – Но почему передумал?

– Потому что. Я ошибся.

– В чем?

– Долго рассказывать.

– А почему вы его не порешили в итоге?

– Та же причина.

– Ладно, черт с вами. Вечером приглашаю на чай, поговорим плотнее, – сказал Ингвар. – Кроме того, хочу заранее дать понять – есть очень важный разговор. Речь пойдет о найме некоторым образом.

– Найме куда? – уточнил Синклер.

– Миссия в Москве, – сказал Ингвар.

– Дети тоже? Нужны для разговора? – спросил Синклер.

– Дети тоже нужны, дети вообще нужны в первую очередь. Вечером жду вас всех, – сказал Ингвар. – И не пытайтесь покинуть город. Филин обеспечит вас всем необходимым.

Их разместили в казарме рядом с домом правительства. Владимир был богатым городом, и центр тут содержался в приличном состоянии. В комнате нашлись настоящие железные кровати, столик и даже маленькая печка. На окне стояла герань и еще какой-то цветок, названия которого Горбач не знал. Их с Лизой разместили вдвоем, Синклер поселился отдельно. Он сказал, что ему нужно подумать, и ушел. Филин принес Горбачу и Лизе еды: плоский хлеб на камне, картофель в мундире, соленые огурцы, чайник и банку тушенки. Научил, как разогреть все это на печке, пошутил, что ничего не отравлено. И ушел.

«Странно, – подумал Горбач. – Пару часов назад я умирал с голода. Вот еда, а я не хочу есть». Он взглянул на Лизу. Та тоже проголодалась, но даже не смотрела в сторону стола. Горбач понял, что надо сделать.

– Давай погадаем, – сказал он.

– В смысле? – спросила Лиза.

– На «топор-пилу». Или «пилу-топор», как правильно?

– Ты серьезно, да?

– Да, – сказал Горбач. – Я никогда не был так серьезен.

– Для этого надо, чтобы ты волновался, боялся или умирал, – сказала Лиза. – Просто так не сработает.

– Я очень сильно волнуюсь. И я очень сильно боюсь того, что увижу, – сказал Горбач.

– По тебе не очень скажешь.

– Это правда.

Лиза подошла к его кровати и села рядом. Горбач протянул руку и только сейчас понял, как сильно она дрожит. Он усилием воли попытался отогнать от себя образ леса-лабиринта. Но понимал, что это не поможет.

– Если заблудишься там, слушай мой голос, понимаешь? – спросила Лиза. – Там бывают чудовища. Я предупрежу о них. «Топор-пила», помнишь? Топор – прячься. Пила – беги.

– Я помню.

– Я рада, – сказала Лиза.

Девять. Бабочка в пустоте, бабочка на излете

Мне опять снился сон во сне. Это был чудовищный лабиринт, похожий на парк, где мы все вместе гуляли раньше. Только теперь он был мертв, листья осыпались, вместо травы там лежал пепел. Деревья голые, как покойники в морге.

Кажется, я не должен был там находиться. Я чувствовал собственную неуместность. С другой стороны, это же я создал лабиринт? Как я могу быть неуместен в собственном сне?

Там гуляли дети.

Невысокий юноша бродил между деревьев. Их стволы сплетались, образуя стены, повороты и тупики. Там были качели, тарзанки, турники и маленькие пруды, тайные норы и скрытые проходы. Я не видел монстра, но точно знал, что там есть монстр. Что же он будет делать?

Но юноша был не один. У входа в лабиринт стояла маленькая девочка. Они оба были абсолютно мне незнакомы. Иногда девочка выкрикивала что-то, складывая ладони рупором. Они как будто играли в прятки. Юноша слышал девочку и бежал в другой поворот, прятался, выходил из тупика.

Наверное, это интересная игра. Они так увлечены.

В какой-то момент я увидел второго монстра. Он крался вдоль внешней стенки лабиринта к девочке. Высокое существо, у которого вместо тела морок, а вместо лица – короткий загнутый клюв хищной птицы.

Я захотел крикнуть девочке, но понял, что не умею разговаривать. А потом я понял, что она видит этого монстра лучше, чем я сам. Монстр подошел к девочке и встал на одно колено. Она коротко взглянула на него. Она следила за юношей в лабиринте и нисколько не боялась монстра с клювом хищной птицы.

В какой-то момент, когда юноша был в безопасности, она обернулась к мороку-птице. Он спокойно стоял на колене, ожидая чего-то. Девочка погладила его по плечу, и он вспыхнул синим огнем.

– Скажи, – попросил монстр. – Я прощен?

– Нет. Но я больше на тебя не злюсь, – ответила девочка.

– Я хороший?

– Ты плохой.

– Но тогда почему ты не злишься? – спросил монстр.

Я не знаю, почему я слышал их разговор. Я видел одновременно и юношу, и девочку, и чудовищную морок-птицу, и множество других вещей, не поддающихся пониманию. Стоит сказать, что в этот момент на Земле больше ничего не существовало. Она была маленький шарик с лесом-лабиринтом. Я решил, что так и должно быть.

– Я не злюсь, потому что не хочу. Хватит уже, – сказала девочка. – Перестань суетиться. Мешаешь.

Морок-птица вспыхнула еще ярче. Из синего она стала белой, потом розовой, потом ярко-оранжевой. Потом я перестал обращать внимание на монстра, потому что девочка посмотрела наверх. Мне стало неловко. Я понял, что она меня видит.

Надеюсь, она ни за что на меня не злится.

24

Синклер

Синклер вновь спал беспокойно.

После случившегося в тронном зале Владимирской тюрьмы он чувствовал опустошенность и бессилие, словно кто-то вынул все кости и заменил их мягкой проволокой. Это было неожиданно, ошеломительно, пугающе… и радостно. Его пугало то, что он сделал. Почувствовал жалость к человеку, который заслуживал ее меньше всего на свете. Еще Синклера пугало то, что ему понравилось. И само чувство, и факт его существования. Ересь какая-то.

До приема у Ингвара оставалось несколько часов. Ингвар велел им не покидать города, но Синклер и так никуда не собирался. Ему некуда было идти, и он чертовски устал. В какой-то момент Синклер понял, что пытается обдумать сразу несколько сложных, противоречивых мыслей. Он пытался понять, кто такой этот Ингвар, что случилось в тронном зале, куда ему пристроить Сашу и Лизу, зачем монах прячет лицо и сможет ли он найти городскую работу, если придется отказать Ингвару и задержаться во Владимире с детьми. Мысли были дикие, нежданные, они плескались, как рыбки, и он не мог поймать ни одну из них. «Наверное, я слишком сильно устал», – подумал Синклер. В какой-то момент он понял, что сидит в сквере за казармой, которую им выделили для жилья, и бессмысленно пялится на офицера Храбрецов. Тот сначала отводил взгляд, но после не выдержал.

– Дядя, помочь чем? – спросил офицер.

– А? – ответил Синклер.

– Хрен, как говорится, на. Тебе помочь чем? Ты чего на меня смотришь как припадочный?

– Простите, – сказал Синклер.

– Господь простит, а шел бы ты лучше куда-нибудь, жутко от тебя, – сказал офицер.

– Дети есть? – спросил Синклер.

– У меня?

– У тебя.

– В Горно-Алтайске пятеро остались, – сказал офицер. – А тебе зачем?

– Перевозить будешь?

– Сюда-то? Сначала назначения поглядим, награды, там видно будет. Порядок в городе надо сперва навести. Так тебе зачем?

– Я пока не понимаю, зачем мне это, правда, – сказал Синклер и поперхнулся. В горле запершило, он стал кашлять и едва не задохнулся. На лбу моментально выступил пот. «Видимо, я стал выглядеть еще более жутко», – подумал Синклер. Офицер разволновался, начал осматриваться по сторонам.

– Дядь, ты чего побелел весь? Воды, может, надо? Врача? Я позову, тут недалеко штаб, – сказал он.

– Не надо. Спасибо. Посплю. Пойду, – сказал Синклер.

Он смог привести дыхание в порядок, но сердце билось бешено. Синклер неопределенно махнул рукой офицеру, благодаря за беседу, и поспешил обратно к казарме.

– Черт знает что, – сказал он себе, когда остался один. – Черт. Знает. Что. Приступ.

В казарме Синклер попытался поесть – Филин принес много еды. Не получилось. Тогда он упал в кровать и решил поспать хотя бы пару часов до встречи с Ингваром. Сон пришел на удивление быстро. Синклер заснул с банкой капусты в руках.

Когда проснулся, уже стемнело. В дверь стучались.

– Открыто, – сказал Синклер и смущенно переставил банку капусты на пол. Он успел заметить, что солнце почти село за горизонт. Комнату залило мягким желто-красным светом. Тени от деревьев рисовали на дощатом полу комнаты гипнотический узор.

Вошел Горбач. На руках у него был спящий щенок бурой собаки. «Водятся еще где-то, – подумал Синклер. – Живучие твари».

– Откуда щенок? – удивился он.

– Подарили, – ответил Горбач. – Хороший?

– Нормальный. Чего стучал? Где Лиза?

– Просили передать, – сказал Горбач.

Он достал из кармана маленький колокольчик. Позвонил в него, но звука не было. «Язычок сломан, – подумал Синклер. – На кой черт ему щенок и колокольчик? Что вообще происходит? Я проспал встречу, на которой Ингвар выдавал подарки?» Горбач дал Синклеру колокольчик в руку. Тот машинально взял и едва не вскрикнул – металл колокольчика был горячим, словно из кузни.

– Не верь ему, – сказал Горбач. – Не верь монаху.

– В смысле? – спросил Синклер, дуя на пальцы.

– Не верь монаху, Синклер, – сказал Горбач. – Не бери его даров. Не слушай его речи. Отвергни его – или пропадешь. Монах не отбрасывает тени.

– Ты пьяный? – спросил Синклер.

– Монах хочет стать Звонарем. Но Отца нельзя будить.

– Мать твою, – сказал Синклер.

– Монах хочет составить Троицу. Все этого хотят, но никто не понимает, к чему это приведет.

– Сука, – сказал Синклер.

Он попытался встать, но понял, что мышцы не слушаются. Синклер завяз, как муха в сиропе. Попытался крикнуть, но звуки застряли в горле. Солнце всего за несколько минут ушло за горизонт, но тени деревьев остались на полу.

– Ты меня услышал, Синклер? – спросил Горбач и погладил щенка.

– Если я доберусь. Я убью тебя, – сказал Синклер.

– Правда, хороший? – спросил Горбач и ласково посмотрел на щенка. – Очень добрый, ласковый. Посмотри, как он играет.

Горбач выпустил щенка из рук, и тот рухнул на пол бесформенной кучей шерсти. Синклера замутило.

– Он просто не успел проснуться, и посмотри, каково ему теперь, – сказал Горбач. – Я повторяю. Не верь монаху. Не верь его марионетке. Никому не верь. Отца нельзя будить.

Тени деревьев на полу зашевелились. Теперь они напоминали сплетение веревок, ведущих к Горбачу. Горбач взял эти веревки в руки, улыбнулся и тряхнул ими. Раздался колокольный звон, и Синклер понял, что Горбач был мастером колоколов – он стоял в центре звонницы и управлял ими. Тени плясали сильнее, звон приобретал бас. Сначала играли зазвонные колокола, вскоре к ним присоединились подзвонные и тяжелые. В какой-то момент тени колокольных веревок сплелись и превратились в силуэты изломанных людей. Горбач тряхнул ими, заставив рассыпаться на части. Поклонился. Синклер закричал.

Горбач пропал.

Синклер понял, что лежит на кровати с банкой капусты в руке и дышит тяжело, словно загнанный пес. Руки тряслись – он уронил чертову капусту, когда пытался встать. Та рассыпалась поверх теней от деревьев на полу комнаты.

– Сука, сука, сука. Сука. Ты здесь, сука, – сказал Синклер.

Откуда-то с запада города раздался звон благовестника. Город Владимир праздновал победу над Хлеборобами и созывал своих граждан на торжества. Синклер поежился. Его едва не затошнило.

В дверь постучали.

– Уже вечер, дружище, – сказал Филин из-за двери. – Ингвар ожидает вас. Одевайтесь, я вас провожу. Внизу жду, пять минут есть. Поторопитесь, малахитовый мой гражданин. Мне самому жутко интересно, чего такого Ингвар предложит.

– Иду, – сказал Синклер.

Ингвару хватило ума не размещать штаб в освобожденном от трупов зале Владимирской тюрьмы. Он занял несколько правительственных комнат. По дороге в штаб Синклер видел, что город уже начал праздновать. Кое-где развесили гирлянды, на главной площади установили арену для развлечений. Там же расставили на коленях связанных Хлеборобов – тех, что не успели бросить в Стазис. Они ехали до здания правительства вместе с Горбачом и Лизой. Синклер заметил, что те неожиданно молчаливы, но не стал ничего спрашивать. Филин за рулем тоже молчал. Удивительно. Синклер успел понять, насколько тот бывает говорлив, когда хочет забить эфир или понравиться собеседнику. Но сейчас Филин сам пребывал в раздумьях.

За узким длинным столом в штабе сидел сам Ингвар и пара приближенных офицеров. Знакомый Синклеру монах находился чуть позади Ингвара и внимательно смотрел на бумаги в его руках. Офицеры, которые докладывали своему командиру ситуацию, изредка с вопросом в глазах оборачивались на монаха.

Филин аккуратно проводил Лизу и Горбача и усадил за стол. Синклер обратил внимание, что Лизу он посадил ближе к Ингвару, чем остальных, и насторожился. Свой стул он выбрал сам.

– Спасибо, что пришли, – сказал Ингвар. – Времени у нас мало, поэтому будем говорить предметно.

– Ты оставил выбор? – уточнил Синклер.

– Для беседы – нет, – ответил Ингвар хмуро. – Но я хочу предложить вам залезть в глотку к дьяволу. Если вы не согласитесь, я могу вас, конечно, расстрелять, но какой в этом толк? Мне не нужны помощники под дулом автомата.

Сзади аккуратно кашлянул монах.

– Кстати, прошу любить и жаловать, – сказал Ингвар. – Это великий скимник Дометиан, самоотверженный и святой человек. Именно он является сердцем нашей с вами маленькой операции – если, конечно, вы согласитесь участвовать.

– О чем идет речь? – спросил Горбач.

Синклер обратил внимание, что ему не по себе. Он нервничал и оглядывался.

– Речь о походе в Москву, разумеется, – сказал Ингвар обыденно.

– И зачем мы вам? – спросил Горбач. – Мы только ушли оттуда.

– Самоубийство, – сказал Синклер твердо. – Мы отказываем.

– Погодите, погодите, уважаемые, я же ничего не успел рассказать. Беседа дальше пойдет деликатная, – сказал Ингвар. – Ребята, по оперативной части задачи вы получили. Приступить к подготовке немедленно. Смерть – вежливость храбрых!

– Слава Храбрецам, – синхронно ответили офицеры.

Они встали, забрали свои папки и покинули зал. Синклеру очень хотелось заглянуть в эти папки, где наверняка были оперативные планы Ингвара. Но сейчас ему все расскажут и так. Отказ последует непременно, идти в Москву – довольно неприятный способ покончить с собой. Но послушать-то можно?

– Я прошу меня извинить, юноша, – сказал Ингвар. – Александр, правильно помню? Когда я сказал «дети в первую очередь», я имел в виду одного ребенка – Елизавету. Вы можете быть свободны и распоряжаться своим временем как заблагорассудится, комната остается за вами.

Он встал, пожал Горбачу руку и посмотрел в сторону двери. Горбач ответил на рукопожатие немного удивленно, но остался сидеть. Идти он явно никуда не собирался.

– Я вас больше не смею задерживать, – сказал Ингвар.

– Я сам себя смею задерживать, если вы позволите, – сказал Горбач.

– Вы можете отдохнуть, пока…

– Я остаюсь здесь, или мы уходим вместе с Лизой, – сказал Горбач.

Ингвар замялся. Он бросил короткий взгляд на монаха. Тот успокаивающе кивнул. Горбач продолжил сидеть с непреклонным выражением лица и даже немного развалился на стуле, хотя было очевидно, что ему не по себе. «Молодец парень», – подумал Синклер. Он едва не употребил в мыслях выражение «мой парень», но успел одернуть себя.

– Ладно, молодой человек, дело ваше.

– Мое. Я понятия не имею, зачем вы собрались куда-то ее тащить, но я буду рядом, – сказал Горбач.

– Хорошо, я вас услышал, – сказал Ингвар. – Оставайтесь, мне все равно.

Синклер протянул руку к папке Ингвара. Тот вежливо усмехнулся и отодвинул ее подальше.

– Там технические термины, не очень интересные. Я своими словами, если позволите. Мы и мой духовник пришли сюда за тридевять земель не просто так.

– Но зачем? – спросил Синклер.

– Мы хотим уничтожить Стазис и объединить все земли Территории, – сказал Ингвар.

– До обеда? – уточнил Синклер с доступной ему иронией. – Вы недавно говорили. Что я психованный. Не перепутали?

– Понимаю, что это звучит странно и даже, пожалуй, слишком смело, – признал Ингвар. – Но дело в том, что у нас есть план. Мой духовник увидел его в вещем сне. И вас мы нашли не случайно. Юная Елизавета нужна нам в Москве, потому что она одна знает точно, где расположено сердце тьмы. Она маяк.

– Я? – спросила Лиза. – Вы чего вообще? Вы нормальный или не очень?

– Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны, – сказал Дометиан из-за спины Ингвара.

Ингвар немного смутился и вновь обернулся на монаха. Тот слегка коснулся его руки, улыбнулся и кивнул. «Они словно общаются без слов, – подумал Синклер. – Как телепаты».

– Я предлагаю вам поверить мне на слово, потому что мое слово стоит дорого, и это вам подтвердит любой мой друг и любой мой враг по обе стороны от Урала, – сказал Ингвар. – Скимник Дометиан ни разу не ошибся в своих видениях. Синклер нужен нам как самый профессиональный проводник и человек… скажем так, тонко чувствующий Стазис. Елизавета же лично знакома с существом, которое и есть Стазис.

– Можно я обратно в казарму поеду? – спросила Лиза. – Очень много бреда сразу, я устала.

– Выражайтесь яснее, – потребовал Синклер. – Это грань отказа. Это правда бред.

Ингвар встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Закатный свет сделал его похожим на картину с древним военачальником перед боем.

– Не верите мне? Елизавета, вы мне не верите? – спросил Ингвар.

– Не очень. Если честно, вообще ни разу, – ответила Лиза.

– Елизавета, вы помните свой сон? Обрушенный мост, церковь под холмом. Многоквартирный дом. Спящий в нем человек. Вы тогда заснули и заблудились. Вам знакомы эти образы, Елизавета? Они не похожи на бред?

Лиза побледнела. Горбач посмотрел на нее взволнованно. Синклер нахмурился.

– Этот человек… создание, которое спит там. Он действительно существует, – сказал Ингвар. – Его видел и скимник Дометиан в своем вещем сне. Дометиан видел и вас, Елизавета, и тогда понял, что вы – маяк. А в доме находится бесконечно одинокое великое существо, которое спит и видит бесконечный великий кошмар.

В углу звякнуло железом. Это скимник Дометиан расправил и снова свел плечи, прозвенев своими веригами. Когда он поднял голову, Синклер успел рассмотреть его лицо – узкое, сухое, немолодое. Глаза горели ненавистью, а крылья носа раздувались.

– Мы знаем, что такое Стазис, – повторил Ингвар. – И предлагаем вам возможность, которой не предложит больше никто в мире. Уничтожить его.

– Этот человек – Стазис? – спросила Лиза.

– Это не человек, – сказал Ингвар. – Не надо думать о нем как о человеке. Это, если хотите, божество.

– Его надо разбудить? – задумчиво уточнила Лиза.

– Ни в коем случае. Никто не знает, что будет, если оно проснется. Его надо убить. Уничтожить во сне. И мы знаем, как это сделать. Если мы это сделаем, земля очистится, – сказал Ингвар.

– Он не Стазис? Тогда что такое Стазис? – спросил Горбач.

– Стазис – это кошмар, который он видит, – сказал Ингвар.

Над длинным узким столом повисло молчание. Синклер хотел возразить Ингвару, но осекся, посмотрев на лицо Лизы. Она плакала. Не слишком сильно, просто шмыгала носом.

– Ты чего? – спросил Горбач.

– Мне жалко его, – сказала Лиза.

Синклер вздохнул.

Десять. Улялюм

Я хорошо помню этот ноябрь. Все всегда заканчивается с ноября и оканчивается ноябрем.

Тогда были пепельные небеса и облака, похожие на пену. Мы гуляли в парке рядом с домом, мимо барбарисовых деревьев, дубов и осин. Хотелось бы увидеть рощу тополей, но они редко растут рощами. Тополь – одинокое дерево.

На выходе из парка зачем-то стояла горящая бочка. Помню, я здорово разозлился на нее. От нее шел очень едкий дым. Зачем здесь эта бочка? Кто ее поджег на ночь глядя? Самого бы его поджечь.

Меня прямо взбесил этот огонь. Мне захотелось его избить. Как глупо бить огонь. Он горел, словно вынуждал перепрыгнуть через него. Как будто огонь был сильнее меня и сильнее всех нас, и я ненавидел его. Я так долго смотрел на него, что наверняка пропах гарью. Я был загипнотизирован.

А потом ты подошла и вылила в бочку бутылку минералки. Вот, просто так. Почему я не догадался сделать это сам? Наверное, потому что без вас я никогда не был полноценным. Не знаю. Это же так просто. Огонь зашипел и погас. Я сразу успокоился.

А потом все это и случилось. Ты предупреждала, но я смеялся и не слушал. Мы пошли туда все вместе. Нас было четверо. Какая уже разница. Это все моя вина и моя ошибка.

Опять. Становится душно. Я быстро. Тяжело говорить.

С тех пор. Я застыл. В ноябре. Мое время отматывается. Только назад. Как пленка. На кассете. Никогда не закончится. А я бы. Так хотел. Чтобы закончилось. Я зову всех. Кто может помочь. Мне закончиться. Пожалуйста, можно. Это время закончится.

25

Крувим

Они долго шли пешком. Вскоре Владимир скрылся за спинами. Крувим хотел было обернуться на родной город в последний раз, но передумал. Зачем? Пусть с ним. Наверное, уже дотла догорел. Пусть горит. Нечего там любить. Иногда Дмитрий вел его мимо крупных трасс, перелесками и рощами, проселочными дорогами. Крувим вяло думал, что это опасно. Всех с детства учили, что между городами можно двигаться только по крупным дорогам, потому что всегда есть шанс нарваться на диких эмиссаров и кукол. Однако Дмитрию, кажется, плевать на это.

Идти предстояло долго. Крувим никогда не бывал в Москве, но понимал, что пешком за один день не добраться. Когда они остановились на привал, он хотел спросить про еду, но снова промолчал. Утром он встал раньше Дмитрия и увидел возле тента, который они разбили на ночь, мешок с едой.

Кто-то принес сюда ночью мешок с едой. Причем этих кого-то было много. Трава возле ночлега примята, словно здесь бегали десятка полтора людей. «Бегали или танцевали», – подумал Крувим.

– Куда мы идем? – спросил он на второй день.

– Я говорил. В Москву, – ответил Дмитрий.

– Кто принес еду?

– Добрые люди.

– Какие добрые люди здесь могут быть? – спросил Крувим. – Здесь никто не живет.

– Добрые люди. Есть везде, – ответил Дмитрий.

– Это куклы принесли, – сказал Крувим.

– Ты споришь? – удивился Дмитрий.

– Я не спорю. Но мне же можно задавать вопросы?

– Был не вопрос. Утверждение. Спорное.

Крувим замолчал. Дмитрий тем временем разобрал мешок с едой. Там оказались несколько мятых банок консервов, кочан капусты, пять или шесть картофелин и даже варенье в жестяной тубе. Крувим вспомнил, как мама рассказывала ему про такое варенье. Его ели космонавты в космосе. Люди садились в большой грузовик, взрывали его снизу и улетали так высоко, что успевали поесть, пока падали вниз. Их было жаль. «Что они вообще там забыли, там же нет ничего», – подумал Крувим.

Дмитрий протянул ему варенье в тубе. Крувим помедлил, но взял. Попытался открутить колпачок, но под ним была фольга. Едва возникший интерес пропал. Крувим снова почувствовал апатию. Он отложил тюбик, взял картошку и сжевал ее сырую и с кожурой. Желудок забить, и ладно.

Он вспомнил, что Дмитрий проигнорировал первый вопрос. А этот вопрос был важнее второго.

– Зачем мы идем в Москву?

– Там Отец, – сказал Дмитрий.

– Твой отец? – спросил Крувим. – Он живет в Москве? Там же не осталось людей.

– Он не человек, – сказал Дмитрий.

– Кукла? Эмиссар?

– Сам ты кукла, – неожиданно зло ответил Дмитрий и замолчал.

– Прости. Ты не кукла. И он тоже.

– Зачем мы идем туда? Просто повидаться с ним?

– Не просто, – сказал Дмитрий.

Он взял палку и стал рисовать на земле. Крувим увидел круг, а в нем – треугольник.

– Ты слышал. Эйлеров путь? – спросил Дмитрий.

– Нет, – сказал Крувим. – Эйлер – это вроде князь какой-то?

– Действительно. Откуда. Цикломатика графов. Что такое треугольник?

– Что-то, у чего три угла, – сказал Крувим.

– Треугольник – простейший граф. Три вершины. Три ребра. Граф.

– Что за граф? Граф как Лев Толстой?

– Извини, – ответил Дмитрий, помолчав. – Да. Слишком сложно. Много требую. Откуда тебе. Поешь нормально, пожалуйста. Консервы возьми. Идти весь день. Подумаю, как проще.

Крувим взял банку консервов. Это оказалась сайра, которую он ненавидел. На самом деле наплевать. Но как ее открыть? Дмитрий, заметив затруднение, протянул Крувиму нож. Тот вздрогнул, отшатнулся и выронил банку.

Дмитрий не сразу понял, в чем дело. Но потом догадался, спрятал нож. Жестом попросил банку. Уголки его губ опустились. Он смущенно опустил уши своего шлемофона. Почему-то застеснялся.

– Прости, – сказал он. – Сам открою.

Он быстро и аккуратно вскрыл банку и передал ее Крувиму. Они поели по-солдатски – почти на ходу и без соли. Дмитрий не торопил, но Крувим заметил, как он нервничает, и съел сайру быстро, не почувствовав вкуса. Он по-прежнему был слегка заторможен. Рыба провалилась в желудок, как в колодец. Когда снова заговорили, время перевалило за полдень. Солнце обошло круг и светило им в спины.

– В Москве – центр Стазиса, – сказал Крувим.

– Я знаю.

– Ты так и не сказал, почему твой отец там оказался и зачем мы туда идем, – сказал Крувим.

Дмитрий остановился. Он развел руками, словно хотел обнять все вокруг.

– Что видишь вокруг? – спросил Дмитрий.

– Лес, – ответил Крувим. – Село старое. Вон там колодец. Это раньше была мельница, по-моему.

– Лес, лес. Деревья видишь. Лес нет, – сказал Дмитрий.

– Это какая-то загадка?

– Тест на мышление. Образное. Что видишь вокруг?

– Не знаю, – сказал Крувим. – Мы между Москвой и Владимиром. Дорогу вижу? Вижу путь? Вижу нас на пути?

– А еще. Более широко.

– Вижу… Территорию?

– Допустим. Что с Территорией?

– Ей плохо, – сказал Крувим. – Она болеет.

– Болеет чем?

– Стазисом, – сказал Крувим. – Она болеет проклятием. Я вижу Стазис вокруг.

– Вот, – сказал Дмитрий. – Они думают так же. Огромная ошибка.

– Кто – они?

– Люди, угрожающие Отцу, – сказал Дмитрий. – Давай еще шире. Стазис. Что было до него?

– Я не помню, что там было. Я еще не родился, кажется. Или совсем маленький был.

– На самом деле. Неважно. Важно другое, – сказал Дмитрий. – Мало кто помнит. Когда он начался. Каждый говорит разное. Стазис смешал воспоминания. Ради блага.

– Стазис – благо? – спросил Крувим.

– Не сам по себе. Благо – как часть цикла.

– Какого цикла?

– Цикла прихода. В Тысячелетнее царство.

Дмитрий ускорил шаг, хотя они и без того шли быстро. Если бы Крувим не знал его, он бы подумал, что тот нервничает.

– Какое царство? – уточнил он, догоняя его.

– Тысячелетнее. Дело в том. Что я один знаю. Что такое Стазис. Это Великая скорбь. Которую надо пережить. После которой наступит. Великое благо. Все мертвые вернутся. Живыми. Те, кто был верен. Останутся хозяевами здесь. И Отцу решать. Кто был верен. Я – верен. Я разгадал его волю. Стазис – его сон. Сон нельзя прервать. Иначе все плохо. Цикл сначала.

– То есть надо просто подождать, и Стазис закончится? И все станет хорошо? И все… вернутся? Вообще все?

– Нельзя просто ждать, – сказал Дмитрий. – К Отцу идут люди. Они хотят убить. Или разбудить. Надо остановить.

– А я тебе зачем для этого?

Дмитрий резко остановился.

– Думаешь, ты. Не имеешь значения? – мягко спросил он.

– Я не знаю.

– Вспомни треугольник. Три вершины. Отец. Я. Ты. Нужно для ритуала. Доказать преданность. Доказать, что понимаем.

– Но почему именно я? – спросил Крувим.

– Поешь хорошо, – сказал Дмитрий. – Я увидел потенциал. Ты достаточно честен. Достаточно смел. Достаточно… несчастен. Ты имеешь значение. Никогда не верь. Тем, кто говорит. Что ты не имеешь значения.

Дальше шли молча. Крувим решился вновь спросить, когда устраивались на ночлег, вбивали колышки для тента, стелили пенки и спальники. Прошлой ночью Дмитрий забыл постелить пенку, но, кажется, ему было все равно, на чем спать. Ни малейших признаков простуды.

– И все-таки, – спросил Крувим. – Кто он? Мне важно. Мне важно понять.

– Нечто гораздо больше. Чем ты и я. Нечто, создавшее мир, – сказал Дмитрий.

– Бог?

– Это звучит странно, – ответил Дмитрий, подумав.

– А кто еще может создать мир?

– Владелец кошмара, – сказал Дмитрий. – Может, ты прав. Может, Бог. Мы должны спасти. Сон Бога.

Внезапно стало душно, хотя время приближалось к ночному. Крувим подумал, что это от усталости. Он перестал воспринимать усталость как нечто неприятное и досадное. Она стала ему нравиться. Усталому не надо ничего решать, волноваться. Особенно если волноваться нечем.

– Ты обещал, что я смогу играть. Хорошо играть и быть готовым к смерти, – сказал Крувим неожиданно.

– Ты не заметил. Перемен. Уже сейчас? – спросил Дмитрий.

– Каких?

– Ты нормально говоришь. Дикция выправилась.

Крувим сначала даже не понял, о чем речь. Какая еще дикция, к черту? Казалось, проблемы с дикцией были в прошлой жизни. Хотя они и были в прошлой жизни. Он действительно стал говорить без дефектов. Только говорить почему-то тяжелее.

– Это только начало, – сказал Дмитрий.

– А играть?

– Ты поймешь. Как играть. Надо дождаться. Надо спасти Отца. Ему грозит опасность.

– Зачем мне спасать какого-то отца, если я даже мать не смог спасти? – спросил Крувим зло. – Зачем мне твоя дикция, если мне больше не с кем поговорить, кроме тебя?

Он чувствовал внутри нарастающий протест и даже обрадовался этому. Впервые за несколько дней он почувствовал что-то, кроме пустоты и усталости от пустоты. Гнев? Пусть гнев. Пусть протест.

– Не отца, а Отца, – сказал Дмитрий. – Ты будешь третьим. Вершиной треугольника. Это свобода. Это безграничная свобода. То, чего хотел. Но самое главное. Это спасение. Единственное спасение для всех.

– Объясни нормально, – потребовал Крувим. – Объясни, чтобы я понял! Говоришь, мне терять нечего, что надо избавиться от привязанностей. А ты тогда что такое? Ты меня разве не привязал?

– Дурной, – сказал Дмитрий и улыбнулся половинкой рта. – Кто кого привязал? Куда привязал. Вон дорога. Иди, куда хочешь. Я не держу. Твоя воля закон. Только посмотри снаружи. Что там есть.

Крувим вышел наружу и увидел, что у тента стоит гитара – новая, свежая. Она даже внешне выглядела прекрасно настроенной. На несколько секунд у него перехватило дыхание от радости. На несколько прекрасных секунд он забыл все, что пережил за последние дни.

Потом он заметил, что гитара крепко привязана к молодому тополю веревкой. Сзади подошел Дмитрий, похлопал по плечу. Посмотрел на гитару с недоумением, покачал головой – кроличьи уши шапки качнулись в такт движению.

– Странно, – сказал он. – Зачем привязали? Никто бы не украл.

– Куклы принесли?

– Одни куклы на уме. Нет никаких кукол, – сказал Дмитрий. – Странно, странно. Веревка. Зачем?

– И как мне ее? – спросил Крувим.

Дмитрий протянул ему нож, которым раньше открывали консервы. Внимательно посмотрел в лицо, прежде чем вложить нож в руку.

– Возьми. Веревку разрезать, – сказал он и улыбнулся.

26

Синклер

В поход они собирались быстро. Синклер был уверен, что идея является абсолютно бредовой. В мире много сумасшедших, и некоторые из них чертовски убедительны. Но эти сумели убедить Лизу, и она решительно настроена двигаться в Москву. Синклер был категорически против, но не смог повлиять на ее решение. Ему просто не хватило слов. Как всегда. Экспедиция оказалась не настолько большой, насколько думал Синклер. Он подозревал, что Ингвар возьмет с собой целую армию, боевой отряд из нескольких рот. Однако в состав вошли только он сам с Дометианом, группа Синклера, Филин и несколько отборных боевых офицеров.

К экспедиции они подготовились основательно. Два боевых грузовика с таранными шипами, автоматическое оружие, гранаты и реактивные огнеметы. Синклер заметил, как несколько бойцов грузят в машину странного вида ящик под руководством скимника Дометиана. Ему так и не удалось заглянуть монаху в лицо, но если Темный Брат говорит, что ему нельзя помогать, то ему необходимо помочь, решил Синклер.

– Зачем торопиться? – спросил он у Ингвара, который следил за загрузкой.

– А вы чего-то опасаетесь, уважаемый? – ответил Ингвар.

– Нет.

– Зря. Опасно очень будет, помяните мое слово.

– Лучше вас. Знаю. Но зачем спешка?

– Давайте на «ты»? – предложил Ингвар.

– Давайте.

– Спешка нужна, чтобы успеть, пока кошмар не перейдет в другую фазу, – сказал Ингвар серьезно. – Вы же сами стали свидетелем быстрой волны. Знаешь, что это значит?

– Знаю. Циклическая активность, – сказал Синклер.

– Верно. Но что значит эта часть цикла? Почему она сильнее с каждым разом? Ты же давно наблюдаешь за Стазисом, как мне говорили.

– Не знаю.

– Мой отец… мой духовный отец имеет определенное мнение на этот счет, – сказал Ингвар и указал на Дометиана. – А его мнения верны всегда. Волны – это фаза быстрых движений глаз. Так называемая быстрая фаза, которая перебивает кошмар этого существа. Породившего Стазис и опустившего его на нас.

– Отца Стазиса, – сказал Синклер задумчиво.

– Пусть так. Я не знаю, как его зовут, и мне все равно, – сказал Ингвар. – Так вот, это последняя фаза быстрых движений глаз. После этого, как считает Дометиан, кошмар должен перейти на другой этап.

– Какой?

– Никакой.

– То есть?

– То есть вообще никакой, – сказал Ингвар спокойно. – Без образов и видений, без этих кошмарных кукол, без нервозных линий… ничего внутри. Просто кромешный ужас, чистый страх, который бесконечно болтается в темноте в окружении невидимых тварей. Именно поэтому мы так торопились.

– Кромешный… то есть ничего?

– Ни нас, ни вас, ни вашей матушки, – сказал Ингвар. – Вообще ничего. Почти наверняка. Я не знаю, как это должно произойти. Дометиан, кажется, знает, но молчит. Одно понятно точно – это будет гораздо хуже, чем есть сейчас. И мы останемся здесь навсегда, если от нас самих что-то останется.

– Я и так, – сказал Синклер.

– Что и так?

– Навсегда здесь, – сказал Синклер.

– Дометиан говорит, что враг не внутри. Это не ты опустил Стазис на землю, – сказал Ингвар. – И ты не обязан оставаться здесь навсегда. Враг сидит там, в Москве, черт знает где. Он и есть сердце кошмара, и его надо уничтожить. Когда на кону твоя жизнь и рассудок, жизнь и рассудок всего мира, надо использовать огонь. Сжечь это огнем, понимаешь?

– Я не уверен.

– В чем?

– Что не обожгусь сам, – сказал Синклер.

Они помолчали. Ингвар закончил курить и сразу задымил следующую.

– Ты, конечно, союзник ценный, – сказал Ингвар. – Но если хочешь идти, можешь идти. Надеюсь, я внятно объяснил, зачем эта спешка. Но когда беспросветная тьма с невидимыми тварями докатится до тебя, вспомни, что мог это предотвратить и не стал.

– Я пойду, – сказал Синклер.

– Я рад.

– Но не затем.

– А зачем тогда? – спросил Ингвар.

– Не хочу отпускать их одних.

– А окончательная смерть и вечный ад тебя, надо думать, не интересуют?

– Тоже мне, – сказал Синклер. – Видали.

Ингвар пожал плечами. Он заметил, что бойцы неправильно грузят выстрелы к гранатомету, передал Синклеру сигарету и пошел ругаться. Синклер посмотрел на сигарету, словно на неизвестного зверька. Он дождался, пока Ингвар скроется за грузовиком, и аккуратно затянулся. Начал кашлять, выбросил сигарету. В горле драло, в голове помутнело. Он почувствовал себя лучше.

– Разберемся, – сказал Синклер.

Они выдвинулись из Владимира на следующее утро. Всего два модифицированных «Урала» и раскачанный до состояния тарана «Тигр». Бойцы были вооружены до зубов, но выглядели нервно. Не помогла даже мотивирующая речь Ингвара. Никто из них никогда не был в Москве и не забирался на территорию Стазиса так глубоко. До Орехова-Зуева добрались спокойно. Здесь тоже постарались нелегалы Ингвара – им понадобилось ликвидировать всего нескольких смотрящих Хлеборобов. Бо`льшая часть их убежала, каким-то образом узнав о случившемся во Владимире. «Наверное, прикинутся беженцами, пострадавшими от Хлеборобов, – подумал Синклер. – Это самое разумное. Главное – не светить клановые татуировки». Навстречу шли группы беженцев. Люди до сих пор бежали отовсюду: из разрушенного Орехова-Зуева, из Ногинска и Павловского Посада. С севера тянулись колонны из Киржача, с юга – из Городищ. Трасса М7 была похожа на запруженную тыловую дорогу. Иногда водителям приходилось буквально лавировать между беженцами. Чудом никого не сбили. Синклер никогда не видел подобного.

За Ногинском потоки беженцев практически прекратились. Здесь Стазис добрался до шоссе и крупных дорог. «Те, кто не успел выбраться, останутся тут навсегда», – подумал Синклер. Вплоть до окраин Балашихи отряд ехал по практически пустым дорогам. На обочинах стояли молчаливые куклы – обозревали новые владения. Перед пустынным поворотом возле Балашихи около дороги стояли два щита – дорожный и рекламный. На первом сообщалось, что впереди Москва. На втором было написано «Место сдается».

– Место сдается, – сказал Ингвар. – А мы нет.

– Предупреди людей, – сказал Синклер. – Время растянется. Можно увидеть странное. Краски. Как под наркотиками. Это нормально.

– Обижаешь, – сказал Ингвар. – Все предупреждены, проходили инструктаж, тренировки.

Синклер заметил, как Лиза что-то шепчет на ухо Горбачу – словно успокаивает. Тот выглядел молодцом, но руки слегка дрожали. «Да они никогда не бывали здесь», – подумал Синклер.

– Все будет хорошо, – сказал он.

Лиза кивнула. Горбач слабо улыбнулся и помахал ему рукой из другого конца кузова. Он выглянул за борт и тут же спрятался обратно, плотно прикрыв брезент.

– Я в порядке. Просто надоели грузовики, – сказал Горбач.

– Что там? – спросил Синклер, указывая за борт.

– Они ждут нас.

– Поют?

– Поют, – сказал Горбач.

Они оставили щиты позади и въехали на территорию Стазиса.

Бойцы психовали. С каждой сотней метров на пути к МКАДу напряжение росло.

В «Урале» с Синклером ехали несколько крепких ребят. В другом грузовике разместились Ингвар, Дометиан и несколько Храбрецов. Филин сидел в головном «Тигре». Ингвар явно отобрал наиболее устойчивых к воздействию Стазиса людей, но и им было несладко.

В какой-то момент лопоухий боец выглянул из-за брезента и открыл огонь из «калашникова». Синклер ударил его по плечу и отобрал автомат.

– Они за машиной бегут, – пожаловался боец.

– Кто? – спросил Синклер.

– Козы, – сказал боец.

– Зачем. По козам стрелять?

– Вы как будто сами не понимаете, – обиделся боец.

– Понимаю. Попробуй успокоиться. Подреми.

На крыше каждой из машин было установлено по громкоговорителю и мощной трещотке. У Синклера моментально заболела голова. Она болела всю дорогу. На трещотках настоял Ингвар. Синклер пытался объяснить, что это в целом бесполезно, но не смог. До МКАДа они доехали без препятствий. Правда, в какой-то момент водитель их грузовика остановил машину, открыл кабину и сбежал в лес, раздеваясь по дороге. Синклер наудачу пустил очередь в ту сторону, куда бежал водитель, но это не помогло. Тот сбросил майку, штаны и трусы и в итоге упал в овраг. Все это время из леса пели. Синклер крикнул Горбачу и Лизе, что все в порядке, и полез в кабину – кому-то надо было вести «Урал». Только заняв водительское кресло, он понял, что стрелял поверх голов. Поверх голов кукол в лесу, которых даже не видел. Он с удивлением посмотрел на свое лицо в зеркало и подумал, что после всего этого надо побриться.

Побриться, черт. Вот выдумал. Когда его в последний раз волновал внешний вид?

Шоссе Энтузиастов переходило в огромную развязку. Она нависала над рвом. Синклер уже не помнил, кто именно вырыл этот ров. Может, люди, которые надеялись укрепиться в Москве, но погибли или бежали. А может, его уже потом вырыли сами куклы. Хотя зачем им.

Восьмиполосная дорога, отделяющая Москву от остального мира, была похожа на мост. И весь этот мост был заполнен куклами. Синклер остановил машину. Он ожидал услышать мощную хоровую песню, едва заглушит мотор. Но куклы молчали. Они стояли молча, полностью перекрыв въезд. Пение перестало раздаваться и сзади. По обе стороны от моста, во рву и на его откосах, сплошной стеной стояли куклы – в изломанных и спокойных позах, очень разные. Оборонительный московский хор. Молчаливый и неподвижный.

– Какого хрена, – сказал Синклер и вышел из машины.

Перед ним уже встал «Тигр» Филина. Через минуту остановился и «Урал» с Дометианом и Ингваром. Отряд высыпал на дорогу и смотрел на молчаливую стену марионеток. Боевого хора не было. Никакого хора не было.

– Есть версии, что здесь происходит? – спросил Ингвар. – Мы всякие варианты продумывали, таран в том числе. Но почему они молчат? Их отключили?

– Они сами, – сказал Синклер.

– Отключились?

– Да.

– Они нас ждут?

– Не знаю, – сказал Синклер.

– Вот и шипы пригодятся, – сказал Ингвар. – Их много, но у нас машины помощнее будут. Как считаете, они нападут при таране?

– Нет, – сказал Синклер. – Я не видел. Такого. Но они не нападут.

– Нам же проще, – сказал Ингвар.

Он развернулся к своей машине – собирался отдавать приказы.

Синклер дернул его за плечо.

– Не надо, – сказал он.

– Что не надо? Кукол давить? – удивился Ингвар. – А как мы проедем?

– Погоди, – попросил Синклер. – Так не должно. Так нельзя делать.

– Вы сами умом не повредились, пока мы тут ехали? – уточнил Ингвар. – Черт, мы же на ты, гребаная вежливость кабинетная никак не выветрится… Ты же месил кукол пачками, наслышан за биографию. Чего теперь? Мощности у машин хватит, не думай. Плюс масса взрывчатки и гранатометы. Раздолбать их и проехать, пока молчать не передумали. Почему нельзя так делать? Куклы и куклы.

– Это другое, – упрямо сказал Синклер.

– Это абсолютно логично, – сказал Ингвар. – Ей-богу, не понимаю, о чем ты.

Мост марионеток смотрел на небольшую группу людей без осуждения. Куклы не были совсем неподвижными. Иногда они спазматически дергались, словно глаз невротика, и медленно вертели головами. «Как будто с любопытством ожидают, что мы решим», – подумал Синклер и поежился.

– Нельзя давить, – сказал Синклер убежденно.

– Тогда что делать прикажешь, уважаемый? – спросил Ингвар.

– Подожди. Придумаю.

– Ну, думай. На пару сигарет времени у тебя. Нам медлить нельзя, – сказал Ингвар и отошел.

«Давить нельзя».

Синклер вздрогнул. Он даже забыл, насколько близок к центру Стазиса – и огромному количеству кукол. Темный Брат вошел в голову мягко и без насилия. Синклер даже не заметил его. И теперь, кажется, понимал почему. Темный Брат впервые согласился с ним.

«Тебе какого черта за дело?»

«Давить нельзя. Ты впервые делаешь что-то правильно. Я даже удивлен».

«Я тоже. Теперь сомневаюсь».

«Не сомневайся».

«Пошел в задницу», – подумал Синклер и понял, что делает это по привычке. Он понял, что не может просто так отдать приказ на таран. Атакующих, чистых кукол, пожалуй, да… Но эти же просто стоят. Среди них есть и обращенные.

«Не думал, что тебе ведомо хоть что-то близкое к милости», – подумал Синклер.

«Какой еще, к чертовой матери, милости? Я к тому, что нелепо расходовать материал на пустом месте».

«Материал? Они твой материал?»

«Не только мой. Они и твой материал. Они материал нашего будущего мира. Они такие же дети, как все остальные. Как ты и я. Мы с тобой вместе должны сохранить этот мир. Нельзя так глупо позволить монаху просто взять и прервать Великую скорбь. Он прав, что сон цикличен, но без скорби мир никогда не придет к хилиазму. Нельзя достичь Вечного государства, не пройдя через это. И незачем лишать их шанса на настоящий суд, кто ты такой, чтобы так делать?»

«То есть тебе их не жаль?»

«Мне жаль их в целом. Как сущность и общность. Как паству и подданых. Как часть мира, который я должен сохранить».

«А я вижу другое. Я вижу их лица и глаза. Мы с тобой опять не сошлись».

«Жаль. Тогда решай сам. Но времени все меньше, и тебе придется выбирать».

«Сгинь», – подумал Синклер.

«До скорого», – легко попрощался Другой.

Синклер приготовился спорить и давить, но Другой действительно покинул его легко и спокойно. Синклер не почувствовал его ухода впервые за долгое время. Интересно, с чем это связано? С близостью Стазиса? Или с близостью… Отца? Или с чем-то другим? Вот о чем он.

Если он позволит их раздавить, это точно расстроит Лизу. Горбач с ней все еще стоял на улице. Они оба завороженно смотрели на мост марионеток. Не видели такого никогда, это точно. «Да я и сам не видел», – подумал Синклер. Сзади погудели. Синклер обернулся и заметил, что Ингвар пересел на водительское сиденье своего «Урала». Он показал в окно, что готовится закурить вторую сигарету. На пассажирском кресле сидел Дометиан. Что-то шептал на ухо Ингвару, прикрыв лицо куколем, и показывал в сторону кузова – мол, не забывай, что у нас там есть. В какой-то момент Дометиан отобрал у Ингвара зажигалку и несколько раз щелкнул ей. «Огонь», – подумал Синклер. Времени оставалось все меньше. Сзади аккуратно заурчали моторы. Таранная колонна ждала отмашки. Синклер увидел, как двое бойцов сдернули брезент и стали готовить «Шмели». Другой начинял «молотовы». Один из коктейлей уже находился в руках у Дометиана. Сзади ждали. Спереди ждали тоже. Равнодушное – любопытное? – море марионеток ждало его решения. Они не пели. «Почему они не поют? Чего они ждут?» – мучительно подумал Синклер.

Время замедлилось. Бензин запах сильнее, небо стало более голубым – над Москвой стоял погожий ноябрьский день. Сухой и теплый для осени, ни единого облачка. Синклер смотрел в глаза марионеток. С каждым растянутым во времени мгновением он видел все больше морщинок, родинок, разрезов глаз, полуулыбок, бесмысленных и осмысленных, ломаных и переломанных. Становилось все тяжелее. Почему они не поют? Чего они ждут?

Синклер махнул рукой Ингвару – мол, жди, я решил. Тот с недоверчивым выражением лица показал из-за стекла большой палец. Монах на пассажирском сиденье баюкал «коктейль Молотова», словно ребенка.

Синклер отошел от колонны и приблизился к первому ряду кукол. В какой-то момент он обернулся, но просить не пришлось – Лиза и Горбач и так шли за ним в нескольких шагах.

Синклер остановился перед молчаливыми куклами. Прокашлялся.

– Нелепо, смешно. Безрассудно, безумно. Волшебно, – сказал Синклер. – Ни проку, ни толку. Не в лад, невпопад. Совершенно.

Он снова обернулся на Горбача и Лизу. Неужели они никогда не слышали эту песню?

– Приходит день, приходит час, приходит миг, приходит срок, – запел Горбач. – И рвется связь, кипит гранит, пылает лед… как там дальше?

– И легкий пух. Сбивает с ног. Что за напасть, – подсказал Синклер.

– Что за напа-а-а-а-асть, – протянул Горбач. – Точно! И зацветает трын-трава, и соловьем поет сова, и даже тоненькую нить не в состояньи что-то там!

– Стальной клинок, – тихо сказала Лиза. – Приходит срок, и вместе с ним озноб, и страх, и тайный жар…

– Громче, громче! – с восторгом крикнул Горбач.

– Нелепо, смешно. Безрассудно, безумно, – сказал Синклер.

Марионеточный мост дождался ответной песни.

Сначала задвигались сзади ряды, потом шевеление дошло до центра толпы кукол. Они понемногу расступались и отходили – назад, в овраг, по обе стороны от дороги. С каждой секундой толпа редела. Сзади коротко гуднули. То ли торопили, то ли удивлялись.

– Из миража, из ничего, из сумасбродства моего, – запела Лиза громче.

– Вдруг возникает чей-то лик и обретает цвет, и звук, и плоть, и страсть! – заорал Синклер.

Небо действительно стало еще ярче. Эмиссары и куклы начали двигаться вязко, но парадоксальным образом быстрее. За несколько секунд на мосту образовалась брешь, словно воду раздвинули усилием воли. Еще через несколько секунд она стала достаточной для проезда колонны. Куклы и эмиссары покидали мост.

– В один костер, в один пожар, – сказал Синклер и закашлялся.

Сзади снова гуднули.

– В машину прыгайте и погнали! К нам, к нам давайте! – заорал Ингвар. – В вашей водитель есть! Давайте на ходу!

Синклер успел подсадить Лизу в кузов грузовика на тихом ходу. Горбач забрался сам. Синклер же прыгнул в водительскую кабину, к Дометиану и Ингвару. Ему пришлось подвинуть монаха боком, и сквозь несколько слоев одежды он почувствовал, что тот буквально горит. Температура? Монах коротко глянул на него, и Синклер узнал этот взгляд – полный ярости. Таким он смотрел, когда Ингвар рассказывал про Отца Стазиса и сердце кошмара.

Синклеру стало не по себе. Колонна двинулась.

– Я не знаю, какого хрена вы там делали, и не понимаю, почему нельзя было просто разбить их из гранатометов.

– Долго объяснять, – сказал Синклер.

– Я категорически не одобряю этот бессмысленный риск. Ты еще и за спиной у нас их оставил.

Они пересекли мост. Уже на съезде с него, на территории Москвы, осталась небольшая группа из стоящих на мосту кукол. В этот момент монах жестом попросил у Ингвара сигарету. Неужели скимник курит? Ингвар протянул ему пачку и зажигалку машинально, не отвлекаясь от дороги. Дометиан задумчиво вынул сигарету, прикурил. Жестом попросил Синклера отодвинуться, чтобы открыть окно кабины. Внезапно щелкнул зажигалкой, подпалил «коктейль Молотова», который до сих пор держал в руках, и неожиданно сильно метнул в окно. Тот попал в группу уходящих от моста кукол. Они вспыхнули моментально, задергались, задребезжали, как сломанная посуда. Синклер охнул и попытался перехватить руку Дометиана, но тот ловко увернулся и пожал плечами – мол, все уже, не гоношись. Вслед за коктейлем Дометиан выбросил в окно пачку сигарет и с укоризной посмотрел на Ингвара.

– Что? – спросил Ингвар. – В чем проблема твоя, Синклер? Он просто тылы подчищает. Пачку только зря выбросил… Твою работу, кстати говоря, делает. Когда все закончится, ты объяснишь мне, что там было. Но я недоволен.

Дометиан закрыл окно и вытер руки о мантию. Синклер заметил, что в рукавах его одеяния блеснула сталь. «Похоже на метательные стилеты», – подумал он.

– Взял в руки огонь и нож, и пошли оба вместе… И если кто захочет их обидеть, то огонь выйдет из уст их и пожрет врагов их. Если кто захочет их обидеть, тому надлежит быть убиту, – сказал Дометиан.

Синклер промолчал. Колонна въехала в Москву. «Теперь дело за Лизой», – подумал он.

27

Синклер

В Москве было необычайно тихо. Синклер оставался под впечатлением от моста марионеток, однако не убирал оружие далеко. Москва Стазиса всегда была тайной в загадке. Самые тихие места оказывались самыми смертоносными, самые опасные – самыми безопасными. Иногда здесь можно было переночевать в чистом поле без всякого риска, а иногда надежное укрытие оказывалось капканом, где тебя ждала вечность безумия длиной в два часа.

Синклер заметил, что Ингвар тоже подготовил оружие – выложил на торпеду пистолет и проверил карабин. Однако он смотрел на город без страха, скорее с любопытством. Что думает Дометиан, понять было сложно. Он, как всегда, спрятал лицо под куколем, видно только часть подбородка и бороду. Но Синклер почему-то был уверен, что Дометиан закрыл глаза – не поганить взор.

Сейчас здесь явно что-то изменилось. Москва стала двигаться иначе и затаила дыхание. «Это могло быть связано только с тем, что город ждал их», – подумал Синклер. Кукол много, но почти ни одна не выглядела агрессивной. Они стояли группами на улицах, образуя телами геометрические фигуры: круги, квадраты и прямоугольники. Многие смотрели из окон разрушенных домов и провожали кортеж взглядами.

– Мы в Москве, – сказал Ингвар. – Великий скимник, куда нам двигаться дальше?

Дометиан почесал нос и извлек из мантии рисунок. Обрушенный путепровод, небольшая церковь под холмом. «Жилой многоквартирный дом. Таких домов в Москве сотни и тысячи, – подумал Синклер. – Не хватит десятка жизней, чтобы проверить каждый».

– Сирияне однажды пошли отрядами и взяли в плен из земли Израильской маленькую девочку, – напомнил Дометиан.

Синклер напрягся.

– Точно, – согласился Ингвар. – Надо остановиться и спросить дорогу у Елизаветы. Ты как, Синклер? Все нормально? Ты побледнел что-то.

– Я в панике, – сказал Синклер.

– Так и должно быть, – ответил Ингвар.

Они остановились на Третьем транспортном кольце после Автозаводского моста в районе Тульской. Синклер посмотрел на реку – удивительно чистую, прозрачную и голубую, с шелковистой водой. Заходящее солнце играло в ней солнечными зайчиками. На набережной сидели и стояли куклы. Они тоже смотрели на воду. Несколько кукол стояли вокруг дерева, взявшись за руки, словно хотели повести хоровод, но передумали. Горбач с Лизой вышли из грузовика. Ингвар позвал их вежливо, будто заранее благодарен за помощь.

– Елизавета, вы не будете так любезны? – спросил Ингвар. – Нам надо понять, где находится тот дом. Из вашего сна.

Лиза нахмурилась. Она выглядела смущенной, но при этом сосредоточенной.

– Что я должна сделать? – спросила она. – Я помню дом из сна, он такой очень… большой, но как будто маленький. Но как мне понять, где он?

Бойцы выползли из грузовиков на перекур. К ним присоединился Филин, впервые за поход оставивший свой «Тигр». Они стояли поодаль, но разговор слушали внимательно. Ингвар замялся.

– Я думал, это некоторым образом как-то автоматически случится, – признался он.

– Это каким? – уточнила Лиза.

– Не знаю, – сказал Ингвар.

Он повернулся к Дометиану. Тот стоял, сложив руки на груди и опустив голову, словно происходящее его вовсе не касалось.

– Великий скимник, ваша помощь требуется, – сказал Ингвар виновато. – Как нам использовать… маяк?

– Это вам не маяк, – сказал Горбач. – О своей кошке в таком тоне говорить будете.

– У меня нет кошки, – сказал Ингвар.

– Оно и видно.

– Приношу извинения, – сказал Ингвар после недолгого молчания. – Как нам задействовать дар Елизаветы, чтобы не вышло, будто мы зря приехали в этот чертов город, проклятый каждым здравомыслящим человеком?

Дометиан достал из мантии зажигалку – он так и не вернул ее Ингвару. Многозначительно пощелкал колесиком, высекая пламя. Потом показал на Лизу и изобразил руками нечто похожее на луч, исходящий из глаз.

– Ребенка не жечь, – сказал Синклер и потянулся за оружием.

– Погоди ты, – сказал Ингвар. – Никто не будет ребенка жечь, ты вообще, что ли? Мы бы тогда вас брать не стали с собой, как будто воевать не с кем. Взяли бы одну Елизавету и сожгли потихоньку… Шучу я, шучу. Нервничаю, простите уж. Великий скимник, я правильно понимаю – надо разжечь огонь?

Дометиан кивнул. Ингвар велел бойцам собрать топливо и дерево. Вскоре они соорудили большой костер. Скимник помолился около него, стоя на коленях, а затем поджег зажигалкой.

Пламя взметнулось сразу же – высокое, жаркое, в полтора человеческих роста. Дометиан поклонился Лизе и жестом попросил ее встать за костром. После недолгого колебания она прошла на указанное место. Синклер и Горбач в это время внимательно следили за Ингваром и скимником.

Свет от костра четко обрисовал тень Лизы. Дометиан обвел всех взглядом и приложил палец к губам, попросив тишины. Тень трепетала и меняла форму, повинуясь языкам пламени. Так прошло несколько минут. Синклер видел, что Лизе стало жарко, на ее лбу выступил пот.

Он почти прервал странный ритуал, но в один момент тень Лизы перестала колебаться и замерла, а после вытянулась, перестав быть человеческой. Теперь теневой силуэт был похож на стрелку компаса. Она указывала на северо-восток.

В толпе бойцов кто-то выматерился. Горбач нервно вздохнул. Ингвар посмотрел с восхищением – но не на Лизу, а на Дометиана. Тот, кажется, даже не заметил этого взгляда, лишь торжествующе поднял палец.

– Вектор в целом понятен, – сказал Ингвар. – По коням.

– Что это было? – спросил Горбач.

– Они сказали ему: нам виделись сны, а истолковать их некому. Иосиф сказал им – не от Бога ли истолкования? – ответил Дометиан.

Синклер промолчал. Он чувствовал, что происходящее ему не нравится. Но не мог сформулировать почему.

Вскоре выяснилось, что вектора оказалось недостаточно. Москва была частично разрушена, и отряду приходилось искать пути объезда. Даже Синклер, лучше всего знакомый с топографией города, иногда вставал в тупик. Костер-компас пришлось развести еще несколько раз, когда экспедиция сбивалась с пути. Каждый раз Синклер чувствовал себя неуютно. Однако Лиза участвовала в огнепоклонстве спокойно и без уговоров. Синклер видел, что ей тяжело, но ни разу не услышал жалобы.

Они нашли нужный дом, находясь на пороге отчаяния, когда Ингвар почти отдал приказ о привале. До этого не менее семи раз казалось, что Обитель, как Синклер назвал про себя объект поисков, уже стоит на горизонте. Но всякий раз это оказывался не тот дом. Похож, но совсем не тот.

Они вышли к цели почти случайно. На холме рядом с церковью на фоне обрушенного путепровода сидел человек средних лет в летном шлемофоне. Рядом с ним лежал, закинув руки за голову, молодой парень лет пятнадцати. Они скучали.

Человек отворачивал и снова заворачивал уши своей шапки, становясь похожим то на кролика, то на летчика. Парень просто смотрел в небо потерянным взглядом. Рядом с ним лежала гитара. Изредка он бренчал на ней что-то одной рукой, оставив другую за головой. К этому месту отряд подошел уже пешком – единственная дорога была захламлена, а путепровод обрушен.

– Это что за срань, Синклер? – спросил Ингвар. – Они не эмиссары и не куклы, или я уже ничего не понимаю?

Синклер не ответил. Он сам не понимал, что происходит, но грудную клетку сжало. Он почувствовал, что не хватает воздуха. В голове стало сухо, словно мозг на секунду высох, превратился в крошечное перекати-поле посреди пустыни. Ему захотелось блевать. Синклер слегка отстал от группы, пытаясь справиться с тошнотой. Человек в шлемофоне наконец заметил группу вооруженных людей с ребенком. Он встал и улыбнулся – неловко, одной половинкой рта, будто лицо наполовину парализовано. Его юный спутник даже не встал, продолжал смотреть в небо, словно там было гораздо интереснее.

– Уже заждался, – сказал человек. – Как хорошо.

– Уважаемый, представьтесь и объяснитесь, какого дьявола вы тут делаете, – сказал Ингвар. – Мы вооружены и очень устали. Вы кто такой и как здесь выжили?

Человек в шлемофоне степенно поклонился.

– Меня зовут Дмитрий, – сказал он. – Я местный шут.

– Еще одна шутка от местного шута, и местность без шута останется, – сказал Ингвар. – Шутки неуместны. Вас не должно тут быть по всем законам. И в данный момент вы нам мешаете своим присутствием.

– Вас тоже, – сказал Дмитрий спокойно. – Не должно быть. Не здесь, а вообще. Но вы здесь.

– Это уже похоже на угрозу, – сказал Ингвар с облегчением.

– Нет, – сказал Дмитрий.

Он хлопнул в ладоши и улыбнулся. Затем указал пальцем на Филина, который стоял рядом со своим шефом и держал оружие на изготовку. Непонятно было, на что он вообще рассчитывает.

– Пиф-паф. Пора танцевать, – сказал Дмитрий.

Филин бросил автомат и развернулся так четко, словно делал танцевальное движение. Он пошел к разрушенному путепроводу, по дороге сбрасывая портупею, подсумок и походную клановую куртку.

– Филин! – крикнул Ингвар. – Ты психа дал? Вернись сюда! Приказываю именем Храбрецов.

– Филин, – сказал Дмитрий. – Приказываю именем Храбрецов. Сломай себе руку.

Филин, который в этот момент как раз сбросил футболку, выставил кисть вперед и плашмя упал на нее всем весом. Рука хрустнула, но Филин даже не обратил на это внимания. Синклер мимолетно отметил, что именно на этой руке у него были короткие порезы по числу рожденных детей и убитых им людей. Ингвар вскрикнул и рванулся к нему, однако Филин резко ускорился, отмахивая, словно профессиональный бегун. Он добрался до обрушенного края путепровода и камнем упал вниз.

– Смерть – вежливость храбрых, – сказал Дмитрий. – Так говорят? Вы очень вежливы. Мое почтение.

– Бес, – сказал Ингвар хрипло.

Он рванул из кобуры пистолет и выстрелил в Дмитрия. Тот коротко вскрикнул, схватился за живот и упал вниз лицом, несколько раз дернул ногой и затих. Его спутник вяло посмотрел на происходящее и вздохнул. Синклер справился с тошнотой и подошел к Ингвару. Тот тяжело дышал, пистолет в руках ходил ходуном.

– Это что за бес? – спросил Ингвар. – Ты должен знать, ты тут все знаешь. Это что за срань? Как он это сделал? Он же даже не пел! Или пел? Вы слышали, он пел или нет? Эй, парень, вставай! Я тебя арестую! Тебя как звать?

Незнакомый парень встал, но только затем, чтобы взять гитару. Он попытался что-то сбренчать, снова вздохнул и положил инструмент.

– Зря вы, – сказал парень.

Синклер услышал, как сзади раздаются тяжелые шлепки, словно на землю холма бросали металл. Он понял, что случилось, даже не успев обернуться.

Все бойцы Ингвара побросали оружие на землю и отпинали его ногами. Затем они помогли друг другу раздеться: стягивали жилеты, куртки, отбрасывали в сторону гранаты и стаскивали сапоги.

Ингвар потерял дар речи. Он только тяжело дышал, переводя пистолет со своих бойцов на незнакомого парня и обратно. На него было жалко смотреть.

– Приказываю прекратить, – сказал он тихо. – Прекратите, пожалуйста.

Бойцы не слушали его. С каждой секундой их движения становились более изломанными, глаза теряли осмысленность. Один из них попытался дотянуться до сапога, и его колено с хрустом вывернулось наоборот, как у кузнечика. Это не доставило бойцам заметных неудобств. Полностью разоблачившись, они ковыляли с холма в сторону церкви. Их движения напоминали сумасшедший метроном, потерявший амплитуду.

– Спросил, кто я, – сказал Дмитрий. – Вот он я. Смотри на меня. Вот я. Спрашивал, где угроза. Вот угроза. Я – угроза.

Человек в шлемофоне встал, почесывая живот. За его спиной стоял юноша с гитарой. Ингвар смотрел на Дмитрия с ненавистью и ужасом. Его лицо стало жалобным, губа начала подергиваться. Синклер машинально встал между Дмитрием и Горбачом с Лизой, прикрывая от угрозы. Дометиан вышел вперед и оставил за спиной Ингвара, который едва не плакал.

«Сейчас мы составляем треугольник», – мимолетно подумал Синклер.

– Кто я? Я паяц. Шут, что убьет вас. Я – угроза, – сказал Дмитрий. – Синклер, привет. Прости, не поздоровался. Здравствуй, дорогой.

– Темный Брат, – сказал Синклер.

Дмитрий улыбнулся половинкой рта. Дометиан снял вериги и стоял, глядя Дмитрию в глаза. Тяжелые металлические кресты на цепях угрожающе покачивались в руках. Ингвар за его спиной сжимал рукоятку пистолета, смотрел жалобно и разевал рот, как рыба. Синклера вновь затошнило. Он почувствовал себя в кино, где картинка потеряла синхрон со звуком. В глазах двоилось, виски ломило, во рту пересохло. Синклер покачнулся, но почувствовал, как его поддержали за локти – с одной стороны Горбач, с другой Лиза. Они и сами дрожали.

Дмитрий улыбался. Его юный спутник пытался подкручивать колки гитары. Выходило не очень, но он с тупым упорством крутил дальше, пока Дмитрий не сделал едва заметный жест.

– Убери кресты. Глупый старик, – сказал Дмитрий. – Искал марионетку. Сам стал куклой. Сначала опасался тебя. Теперь передумал. Тебя ведет Бог? Старое слепое ничтожество.

Дометиан очень хотел что-то ответить. Его глаза сверкали огнем, а вериги яростно качались в воздухе. Кажется, он впервые не смог вспомнить подходящей цитаты. Дометиан резко взмахнул рукой и метнул в Дмитрия стилет. Тот увернулся, отбив нож предплечьем.

– Нет времени, – сказал он. – Скучный старик. Внутри гнев и пустота. Грех, гнев на все. Старый грех. Ты ошибка. Тебя не Бог ведет. Тебя вел Стазис. Отец Стазиса. Слал видения, маршруты. Призрачные записки. Образ дьявола. Маневр искупления. Ты безмозглый стратег. Старая сломанная марионетка. Любишь танцевать?

Дометиан опустил вериги.

– Он зачал зло и родил ложь, и утроба его приготовляет обман, – сказал Дометиан звонко.

– Бу-бу-бу. Вя-вя-вя. Книжная борода. Тьфу на тебя, – сказал Дмитрий. – Отец Стазиса. Вел тебя. Прямо с затвора.

– Да зачем ему это? Ты лжешь, тварь! Великого скимника вел Господь, чтобы уничтожить Стазис! – выкрикнул Ингвар. – Ты все вывернул наизнанку, тебя самого ведет Отец Стазиса!

– Если бы, – сказал Дмитрий тихо. – К сожалению. Мне все пришлось. Делать самому.

Он взмахнул рукой, и Дометиана отбросило назад. Тот выпустил вериги из рук, и они упали под ноги Дмитрия. Он задумчиво пнул кресты. Ингвар бросился поднимать скимника с земли.

– Говно. И сталь плохая, – сказал Дмитрий. – Зачем Отцу вести? Он хотел умереть. Он давно хочет. Только я против.

– Какая-то чушь, бред собачий, – сказал Ингвар плачущим голосом. – Зачем ты так говоришь? Чего тебе надо, пидор? Я тебя сожгу!

– Заткнись, – сказал Дмитрий. – Надоел твой вой. Но вопрос интересный. Я отвечу.

Дмитрий подошел ближе. Он обвел руками всех: Дометиана с Ингваром, Синклера с Горбачом и Лизой. Последним указал на своего спутника.

– Что видите? – спросил он.

– Мразь ублюдочную, слизь, падлу, колдуна сраного, – ответил Ингвар.

– Еще раз заткнись. Что видите?

– Треугольник, – сказал Синклер неожиданно.

– Ты не дурак, – ответил Дмитрий с одобрением. – Наши беседы на пользу. Был дурак-дурак. Стал не совсем. Я буду скучать. По нашим разговорам.

– Правильно, – сказал Синклер. – Потому что я убью.

– Пусть так. Таково твое решение. Братоубийство – тяжкий грех, – сказал Дмитрий.

– Ты не брат.

– Я ближе, – ответил Дмитрий. – Ты мог помочь. Вместо этого. Стоишь в другом углу. Мне жаль. Впрочем. Уже пустое. Треугольник. Что он значит?

– Троицу, – сказал Горбач из-за плеча Синклера.

– И ты не дурак, – одобрил Дмитрий. – Воющий! Отвечай быстро. Зачем ты Дометиану?

Ингвар в этот момент уже поднял скимника с земли и даже отряхнул его мантию. Дометиан отмахивался, давая понять, что справится сам.

– Помочь убить тебя, тварь, – сказал Ингвар. – Очистить землю от Стазиса и от тебя. Объединить земли. Перезапустить историю.

– Кретин, – сказал Дмитрий. – Дометиан не говорил. О ритуале? Ритуале входа в лабиринт.

– Говорил, – сказал Ингвар растерянно. – Но при чем тут…

– Для него нужен. Названный сын, – сказал Дмитрий. – И еще вещи. Мы, друзья. Все пришли. Сюда с целью. Одной целью. Провести ритуал. Снять защиту. Войти к Отцу. Вы выполнили условия.

– Войти и уничтожить во сне, – сказал Ингвар.

Синклер обернулся на Горбача и Лизу. Те смотрели растерянно.

– Какой ритуал? – спросил Синклер. – Я впервые слышу.

– Не придуривайся, – сказал Дмитрий. – Зачем ты притащил. Детей тогда? Да сразу двух?

– Что… чушь, – сказал Синклер. – Мне плевать на Отца. Я не знаю ритуала.

– Что в мешке? – спросил Дмитрий.

Он указал на заплечный вещевой мешок Синклера. Тот, словно зачарованный, развернул его и достал оттуда колокольчик.

– Не за что, – сказал Дмитрий. – Дальше?

Синклер порылся в мешке и достал плотную бумагу. Сквозь нее светилось красным. У Синклера потемнело в глазах. Горбач тихо вскрикнул, поняв, что внутри. Лиза смотрела с любопытством. Она не видела зерна Стазиса раньше.

– Не потерял ведь, – сказал Дмитрий. – У меня тоже. И у скимника. Думал гнать его. Приветить тебя. А теперь думаю. Что войдем вместе. Пусть Отец сравнит. Так моя победа. Будет еще ярче. По рукам?

– Я не участвую, – сказал Синклер. – Бейтесь сами. Мне плевать. Дайте нам уйти. Мне не надо. Я не знаю ритуала.

Дмитрий посмотрел с сожалением. Повернулся к своему парню, похлопал его по плечу. Тот улыбнулся в ответ, но глаза остались пустыми.

– Это грустно, – сказал он. – Не любопытно? Зачем это мне? Все это?

– Любопытно, – сказал Синклер. – Но есть вещи важнее.

– Какие? – удивился Дмитрий.

– Не поймешь. Дай нам уйти.

– Ладно. Все равно расскажу, – сказал Дмитрий. – Вы неправильно. Все понимаете. Если убить Отца во сне. Территория не освободится. Она опустеет. Это уничтожит цикл. Но я уже вижу. Старое животное. Не опасно. Пусть попробует. Это будет турнир. Трое за Троицу. Победитель станет Звонарем.

Ингвар подскочил к нему с красным от ярости лицом. «Он выглядит так, словно уже готов биться на этом турнире», – подумал Синклер.

– Ты врешь! – крикнул Ингвар. – Я знал, что так и будет! Дометиан предупреждал! Ты есть ложь и послан смутить меня! Ты сам хочешь убить Отца Стазиса! Или спасти, черт знает зачем, мне плевать! Земля не опустеет окончательно, если убить его. Она освободится, а ты бес! Я принимаю твой вызов и буду творить ритуал вместе со святым отцом! Я убью Отца Стазиса, а потом за тебя примусь!

– Не вру, – сказал Дмитрий. – Дерзай, мальчик. Удачи тебе.

– Почему твой молчит? Названный сын, – спросил Синклер неожиданно. – Он марионетка?

– Он свободный и сильный, – ответил Дмитрий неожиданно зло. – Тебя забыл спросить. Про воспитание.

Он повернулся к юноше с гитарой. Тот пожал плечами.

– Скажи им, – потребовал Дмитрий.

– Что сказать? – спросил парень.

– Тебя привела воля. Скажи. Подтверди ему! Он не смеет! – крикнул Дмитрий.

– Меня привела воля, – сказал парень.

– Как его зовут? – спросил Синклер. – Где мать и отец?

– Не отвечай! – потребовал Дмитрий. – Я отец.

– Хреновый, – сказал Синклер.

– Где ты был? Когда. Я просил помощи? – внезапно спросил Дмитрий.

– Здесь, – ответил Синклер и обвел руками пространство вокруг. – Ты не просил. Ты требовал. Есть разница.

Дмитрий замолчал. Он заметно погрустнел – уголки рта опустились. В отличие от улыбки, опустились оба.

– Поздно теперь, – сказал он. – Пустое. Если докажу Отцу. Что я достоин. Стану частью Троицы. Троица будет держать. Весь мир. До Тысячелетнего царства. Сейчас – Великая скорбь. Я понял это. Будучи в Стазисе. Надо пережить. Нельзя сдаваться. Хуже, чем самоубийство. Ладно. Хватит болтать. Святой скимник! Твори ритуал. Синклер! Твори ритуал.

– Я не знаю ритуала, – сказал Синклер. – И я ухожу. Мы уходим. Идите в жопу. Пойдем, ребята.

Он развернулся, обнял Горбача и Лизу за плечи. Они вместе пошли с холма.

– Что это было? – спросил Горбач.

– Сумасшедший фантом, – ответил Синклер. – Пусть гребутся. Мне плевать.

– Зачем мы уходим? – спросила Лиза.

– Затем. Есть вещи важнее.

– Значит, мы не увидим Отца Стазиса?

– Его не существует, – сказал Синклер. – Безумцы безумны. Мы вернемся. Во Владимир. Или любой город. Будем жить. Книги читать. На охоту ходить. В реке купаться! Проживем. Как-нибудь. Мир спасется без нас.

– Он существует, – сказала Лиза. – Я видела его, ты забыл, да?

Синклер встал. Он не забыл, но считал, что это был просто дурной сон и наведенная магия скимника. Но если он не будет воспринимать их страхи как свои, не будет бороться с их фантомами, не будет им верить, то чем он отличается от Дмитрия?

– Я верю, – сказал он. – Верю. Просто зачем нам? Пойдемте, пожалуйста. Я не хочу.

Он даже не заметил, насколько жалобно стал звучать голос. А заметил бы – смутился. Горбач похлопал его по плечу.

– Он есть, он там. Ему очень одиноко и бесконечно страшно, – сказала Лиза. – Я должна попробовать его разбудить.

– Она права, – сказал Горбач. – Мир, может быть, спасется без нас. А он без нас не спасется.

Синклер вновь достал из мешка зерно, развернул бумагу. Посмотрел в него. Тусклый свет резал глаза, словно прожектор или мощная фара. Глядя на него, он хотел бежать без оглядки. Но кто он тогда будет?

– Если вы. Такие умные, – сказал он сердито. – То, может. Ритуал знаете? Или мне. У этих спрашивать? Я не знаю.

– Мне кажется, я знаю, – сказала Лиза. – Во сне у входа росло маленькое деревце.

Они вернулись к дому на холме около церкви. Дометиана, Ингвара, Дмитрия и его названного сына уже не было. Подъездная дверь с кодовым замком была обклеена старыми пожелтевшими объявлениями. В палисаднике у крыльца росли два небольших дерева. Дометиан и Дмитрий уже вошли к Отцу Стазиса. Надо торопиться и успеть раньше их? Они в подъезде? Синклер подумал, что лучше не торопиться.

– Надо посадить зерно и прозвенеть в колокольчик, – сказала Лиза. – Я почти уверена, что это сработает. Очень уверена.

Синклер разрыл ямку около крыльца. Ему показалось правильным сделать это в самом углу палисадника, около окна. Он посадил туда зерно и прозвенел в колокольчик. Горбач и Лиза смотрели на его действия завороженно. Через несколько секунд оттуда, словно в сказке, выросло маленькое деревце. «Кажется, это молодой тополь, – подумал Синклер. – Летом хорошо жечь тополиный пух. Главное – не обжечься и ничего не спалить».

Подъездная дверь пропела кодовым замком, щелкнула и открылась неожиданно широко, ударилась о борта лестницы с жалобным треском. Синклер сперва испугался резкого движения двери. Но потом понял – там просто сломан доводчик.

– Пойдем? – спросил он.

– Пойдем, – сказала Лиза.

– Пойдем, – сказал Горбач.

Они вошли в темный подъезд.

Одиннадцать. Если ты помнишь, кто мы есть

Я пробудился от вечности, от бесконечности, от состояния ума несравненно более живого и разумного, нежели все, что мне было известно до сих пор, и хотя я не мог подыскать этому имя, мне открылось буквально следующее – эта безымянная мысль о ничто в действительности была двумя огромными черными сферами, в которых я увидел себя.

Припомнилось некое видение из средневековой истории о волшебнике, и медленно, неспешно я заскользил вверх из глубин, чтобы уразуметь, что эти две сферы были всего лишь два глаза. И затем уже мне стало ясно – и догадка эта звучала как абсурдная и смехотворная шутка, – что эти два глаза были расположены на девичьем лице.

Кто это сказал?

Нелетальный ущерб, ржавый молот и серп, рваный и перемолотый. Посмотри на мой герб. На нем кролик и колокол. На нем солнечный кролик. И маленький колокол.

Это я сказал.

Я не понимаю, что происходит. Мне очень страшно. Но кто-то говорит – ничего не бойся, все уже случилось, и я успокаиваюсь. Меня сковал сонный паралич, но он больше не несет в себе бесконечный ужас. Я просыпаюсь во сне, и фотографии на стенах постоянно меняют свое положение. Но теперь я помню, где они висели раньше.

Сквозь сон я слышу шум на лестничной площадке. Во сне я часто слышал разные невообразимые шумы и шорохи: звон басовых заупокойных колоколов, скрежет веревок, на которых пляшут куклы, бесконечное пение на одной ноте, треск огня и смех. Это всегда во мне, но это никогда не ко мне. Однако шум, который я слышу сейчас, заметно отличается от всего, что я слышал раньше. Это шаги – аккуратные, настороженные, человеческие.

Неужели они ко мне?

Кстати, кажется, во дворе звенел колокольчик.

В квартире грязно. Мне так неудобно.

28

Дометиан

Дометиан шел по лестничной клетке молча. Ингвар спешил за ним.

– Вот ублюдок. Ублюдок же? Ублюдок конченый совсем. Кто это был вообще? – спрашивал Ингвар.

– Я не знаю, – сказал Дометиан. – Помолчи.

Они вышли на неожиданно широкую площадку. Лестницы от нее расходились в разные стороны, выворачиваясь, залезая друг на друга и утыкаясь в тупик. Двери квартир располагались хаотично. Иные висели на потолке, несколько были просто перевернуты. Дометиан остановился, в ярости раскрутил вериги и снес ими перила одной из лестниц.

– Где? Где? – спросил он. – Где квартира?

На подоконнике сидел кот. Сидел на руках у куклы, которая медленно гладила его, изломанно дергаясь конечностью. Кота это совершенно не волновало. Кукла безжизненно улыбнулась Дометиану и Ингвару. Она выглядела дружелюбной. За ее спиной трепетали короткие крылья, словно у большой стрекозы.

– Вас ожидают, – сказала кукла.

– Где? Какая дверь? – потребовал Ингвар. – Где ключ от двери?

– Да вот же, – сказала кукла и показала на центр лестничной площадки.

Там горел огромный костер. Он был похож на те, что разжигал Дометиан для Лизы.

– Ключ внутри, в уголечках. Как картошечка, – сказала кукла.

– Достань, – потребовал Дометиан.

Ингвар, который сперва обрадовался ясности, посмотрел на Дометиана с сомнением.

– Там же градусов тыща или вообще не знаю сколько, – сказал он. – Я сгорю.

– Для тебя важнее всего не сгореть, да?! – крикнул Дометиан.

– Это откуда цитата? – спросил Ингвар настороженно.

– Какая разница?

– Ты снял обет?

– Ты вообще понимаешь, что несешь? – спросил Дометиан. – Мы в шаге от сердца тьмы, а тебя волнуют мои обеты?

– Но как же…

– Просто достань ключ, – потребовал Дометиан.

– Я же должен объединить мир, – жалобно сказал Ингвар.

– Не ты, а я. И не объединить, а уничтожить тьму. Это в первую очередь.

– Но как же…

– Да что за глупые споры! – крикнул Дометиан и толкнул Ингвара.

Он чувствовал, как внутри клокочет ярость. Ингвар просто не понимает, насколько это важно для него. Не понимает, что огонь вины внутри горячее ста костров. И чтобы смыть вину, надо уничтожить сердце тьмы.

– А тот ублюдок был прав, – внезапно сказал Ингвар. – Я тебе не названный сын. Я кукла с мечом, да? И тебе на самом деле плевать, сгорит мир или очистится? Для тебя это одно и то же?

– Ты мыслишь не о том, – сказал Дометиан настолько мягко, насколько позволял гнев. – Вспомни о деле.

– Мое дело – перезапустить историю.

– Твое дело – помочь мне.

– Сам помогай себе!

– Придурок! – заорал Дометиан и толкнул Ингвара в костер.

Тот не ожидал толчка. Он потерял равновесие на ступеньке и рухнул прямо в угли головой. Ингвар вспыхнул моментально, словно те куклы у моста после «коктейля Молотова». Дометиану моментально стало жаль его, но гнев и ярость туманили глаза. Он сделал шаг к костру, но замер. Захотел заплакать, но жар от костра сушил сильнее. Да и разучился он плакать.

– Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога, – пропела кукла.

– Заткнись! – заорал Дометиан.

Костер потух. Дометиан схватил ключ из углей – абсолютно холодный, маленький. От простого барабанного замка, который может вскрыть любой домушник. Дометиан бы и сам смог. Одна из дверей на загнутой по спирали лестнице изменилась. Кажется, через глазок загорелся свет. Дометиан отпер ее и вошел в квартиру.

Крувим

В подъезде совсем не было лестниц. Крувим немного удивился. Он видел старые многоквартирные дома в книгах, и там обязательно были лестницы. Еще были лифты, которые бегали быстрее лестниц, и специальные железные ящики, откуда жители получали почту. Еще обычно были подоконники, а на них стояли цветы.

Подъезд напоминал маленький концертный зал. Несколько скамеек и небольшая сцена. Получилось так, что они с Дмитрием вышли прямо на площадку между сценой и зрительными рядами. На задних рядах сидели куклы. Они были одеты как типичные жители окраин Владимира, однако Крувим отчетливо понимал, что это куклы. На краю сцены сидела голая кукла с котом в руках. За ее спиной трепетали маленькие крылышки. Крувим не испугался. Он вообще разучился чего-либо бояться за последние дни и отвык чему-либо удивляться.

– Твой бенефис, – сказала кукла и подмигнула. – Зрители рассержены, что концерт еще не начался. Ублажи их песней, или они очень сильно разозлятся. Давай. Усилителей не будет, концерт акустический, для ценителей.

Дмитрий моментально оценил ситуацию. Он подтолкнул Крувима к сцене.

– Играй и пой, – велел Дмитрий.

С задних рядов зрительного зала раздалось недовольное слабое пение. Там уже начали шуршать скамейками.

– Что играть? – спросил Крувим растерянно.

– Песню!

– Какую?

– Любую! Они встают! Быстрее!

Крувим запрыгнул на сцену, лихо вертанул гитару из-за плеча и положил пальцы на гриф. Он попытался взять аккорд, но понял, что не помнит аккордов. Начал стучать бой наугад, но гитара издавала ужасающие звуки вместо музыки.

– Мы же настраивали, – сказал Дмитрий. – Настраивали же.

– Я не понимаю… Я вообще разучился играть.

– Стучи как-нибудь! Пой! Нужно успокоить их! – крикнул Дмитрий.

Крувим попытался сыграть еще раз и даже начал мурлыкать какой-то текст. Он с удивлением понял, что забыл все песни, хотя раньше знал больше сотни. Попытался подкрутить колки, но гитара отказывалась настраиваться. Одна из струн лопнула.

– Да что с тобой! Соберись! Играй!

– Я разучился, – сказал Крувим спокойно.

– Я зря учил тебя? Власть над собой! Власть! Я учил тебя!

– Ты не учил играть, – сказал Крувим. – А власть, которую ты мне дал… Это же твоя власть надо мной, а не моя.

– Сраная гитара, – сказал Дмитрий. – Какая ты сопля. Соберись, мальчик!

– Разберись, дядя, – сказал Крувим. – Лучше с публикой пообщаюсь.

Им овладело странное веселье. Он отбросил гитару, спрыгнул со сцены и пошел к зрительным рядам. Среди сидящих на заднем ряду кукол он разглядел знакомое платье.

– Вернись на сцену, – сказал Дмитрий.

– Пора и тебе выйти из зоны комфорта, – сказал Крувим.

Он пошел в толпу кукол. Та потихоньку зверела, пела агрессивно и ползла вперед, круша стулья изломанными движениями. Крувим вошел в нее, улыбаясь. Когда его начали рвать, в углу зала щелкнула замком квартирная дверь. Дмитрий сделал шаг в сторону толпы кукол, но поежился и отступил. Их песня стала ликующей. Над куклами разлетались клочки одежды Крувима. Дмитрий вздохнул и пошел в сторону квартирной двери. Он не услышал песни, но Крувим услышал и был счастлив.

Горбач

Несколько пролетов лестниц закончились огромной площадкой, в центре которой располагалась яма. Горбач хотел пойти вперед, но Синклер оттеснил его и пошел сам. Жестом велел следить за Лизой.

Горбач никогда не бывал в подъездах многоквартирных домов, но представлял себе их иначе. Пока все выглядело довольно пристойно, не считая огромной ямы непонятного назначения. По периметру зала располагались окна, из которых лился солнечный свет. «Сейчас должно быть темно», – подумал Горбач, но не удивился.

– Вышел гулять маленький мальчик, в яму упал, будет скандальчик, – пропел кто-то.

Все трое посмотрели на подоконник, откуда раздавался звук. Там сидела голая кукла с мертвой улыбкой. В какой-то момент она взлетела. Синклер рванул оружие. «Смешно», – подумал Горбач. Но кукла не желала нападать. В воздухе ее держали тонкие трепещущие крылья.

– Вы почти пришли, дорогие мои, – сказала кукла. – Но сперва надо решить вопросец.

Она указала на яму. Синклер подошел ближе к ней и посмотрел внутрь. Он выглядел удивленным.

– Что там? – тихо спросил Горбач.

– Не понимаю, – сказал Синклер. – Мужик с собакой.

Горбач подошел к яме и поглядел вниз. Там сидел Корней Горбатов со щенком Прохоровым на руках. Корней выглядел усталым и избитым. Он гладил щенка и изредка вздыхал. Посмотрел вверх, но, кажется, никого не увидел. Горбач побледнел и отшатнулся от края.

– Маленький мальчик вышел гулять, хватит вилять, хватит вилять, – пропела кукла. – Я имею в виду – хвостом вилять. Чего испугался? Давно он там сидит.

– Я разберусь, – сказал Синклер. – Спрыгну и разберусь.

– Нельзя, – сказал Горбач.

– Знает «нельзя» маленький мальчик, прыгай туда, будет… – начала петь кукла.

– Замолчи, – сказал Горбач.

– Маленький мальчик вежливый очень, надо теперь…

– Прикройся, – сказал Горбач.

– Ладно, – ответила кукла. – Думаю, смысл вы поняли.

Лиза тоже подошла к яме и взглянула вниз. Она смотрела несколько секунд, потом ахнула.

– Это он? – спросила Лиза.

– Он, – сказал Горбач.

– Кто? – спросил Синклер.

– Человек, которого я боюсь больше всех на свете.

Они помолчали.

– Ты туда прыгать не будешь, – сказал Синклер.

– Я должен.

– Нельзя.

– Нельзя никак иначе.

– Ты помнишь про лабиринт? – спросила Лиза. – Ты очень сильный, на самом деле. Что тебе этот? В тебе силы на десять таких.

Горбач кивнул и сделал шаг в яму. Он уже перестал чувствовать пол под ногами, но что-то удержало за ворот – рвануло так, что жилет едва не треснул.

– Ты сильный, но тебе не обязательно быть сильным одному, – сказал Синклер. Он достал его за шиворот, толкнул в сторону и прыгнул в яму.

– Какого хрена! – крикнул Горбач. – Это мое испытание! Синклер!

– Молодец, – сказала Лиза.

– Я? Я просрал Синклера! Я просрал испытание?

– С чего ты взял, что это твое испытание? – спросила Лиза.

– Почему ты сразу не сказала?

– Дурак, да? – спросила Лиза. – Нельзя было.

– Ты специально подначивала?

– Есть хочется, – сказала Лиза задумчиво. – Нам дадут там поесть?

В яме стало темно. Горбач вместе с Лизой смотрели туда, не отрываясь, и прислушивались к каждому звуку. Через несколько секунд пространство залило светом. Это открылась квартирная дверь.

Дометиан

Дометиан ворвался в квартиру, как смертоносный ураган. Он пролетел через прихожую, снеся галошницу.

В комнате были развешаны фотографии, детские куклы на ниточках. Густо стояли книжные полки. В углу на драной тахте спал человек, прикрытый застиранным одеялом. Дометиан услышал его стон еще из прихожей. Он посмотрел на фотографии на стенах и тут же отвел взгляд. С карточек глядели люди, которые никогда бы не простили ему то, что он не смог простить себя. Дометиан погладил бутылку с зажигательной смесью. Он здесь за другим.

– Ныне отпущаеши, – тихо сказал он и подпалил тряпку на бутылке.

Он бросил «коктейль Молотова» так, чтобы огонь стек по стене с ковром на спящего человека. Тот загорелся, но не проснулся. Это взбесило Дометиана. Он все-таки ждал пробуждения. Квартира медленно занималась. Дометиан закрылся краем куколя и отдернул покрывало с тахты. Увидел узкое бородатое лицо, искаженное яростью. Человек по-прежнему спал, хотя и перестал стонать. Дометиан хотел рвануться ко входной двери. Он еще успевал, тот край комнаты не успел загореться плотно. Но Дометиан передумал. Он аккуратно прикрыл человека драным одеялом и сел на кровать рядом с ним.

«Зря выкинул пачку, – подумал Дометиан. – Сейчас бы недурно закурить».

Дмитрий

Дмитрий вошел в квартиру неспешным шагом. Он чувствовал необычайное возбуждение – такое, какого не чувствовал, пожалуй, никогда. Сейчас он докажет Отцу свою преданность. Он единственный правильно исполнил ритуал и теперь станет частью Троицы.

Мир выживет и доберется до хилиазма. Теперь все будет хорошо. Терпкие краски и растянутое время, бездна одиночества, все было не зря. Они станут править вместе и мудро – Дмитрий как младший, Отец как старший.

Но ведь старший спит. Пока он не проснется окончательно, ему нужен смотрящий. Нужен тот, кто будет стоять за спиной и ограждать от врагов. Нужна угроза врагам будущего Тысячелетнего царства. Полубог за спиной бога. Дмитрию было не привыкать довольствоваться ролью половинки.

Он спокойно прошел по темной квартире с пустыми полками. На стенах белели квадраты. «Что здесь висело? – подумал он. – Какая уже разница». Дмитрий дошел до тахты и сдернул покрывало. Там никого не было. Комната была пуста. Он рванулся ко входной двери. Вместо нее оказалась стена. Дмитрий вернулся в комнату и попытался разбить окно, но рука отскакивала, словно от камня. Он внезапно устал и присел на тахту. Стало холодно. Он укрылся одеялами.

– Надо было все-таки научить его играть, – сказал он.

«Теперь у меня бесконечность времени на размышления об этом», – подумал он. За окнами комнаты плясал бесконечный кошмар. Дмитрий не мог сформулировать, что именно он собой представлял, но отчетливо видел его сквозь непробиваемое стекло. Та самая беспроглядная тьма подступала к его дому. Это была не Великая скорбь, подумал он. Это уже была не она. Хорошо, если получится заснуть, подумал он.

Синклер

Синклер, Горбач и Лиза вошли в квартиру. Горбач и Синклер хотели сразу пройти в комнату, но Лиза строго посмотрела на них. Пришлось снять обувь и верхнюю одежду. В квартире было грязно, но зачем сорить сверху?

Они тихонько прошли в комнату в носках. В прихожей был всего один комплект тапочек. Синклер посмотрел на стены. Там висели детские куклы на ниточках, густо стояли книги на полках. Полки покрылись пылью, но разве долго их протереть? На стенах висели фотографии – очень много. Синклер не удивился, когда разглядел там маленькую девочку, молодого парня на фоне густого деревьями московского дворика, мужчину средних лет. В углу некоторых снимков висела черная лента, посеревшая от пыли. Синклер подошел к тахте, на которой спал мужчина. Он спал плохо: стонал, ворочался. Дырявое одеяло скрутилось, простыня сбилась в углу. Синклер не удивился – опять, – когда понял, что смотрит в собственное лицо, искаженное судорогой.

– Что дальше делать? – глупо спросил он.

– Ты Звонарь. Откуда нам знать? – сказала Лиза.

– Работай давай, – сказал Горбач.

Синклер достал колокольчик. Перед тем как звонить, он посмотрел в окно. Когда они вошли, была ночь, но теперь за стеклом занимался рассвет. Синклер позвонил в колокольчик.

– Пора вставать, – сказал он неловко.

Отец Стазиса приподнял голову и открыл глаза.

КОНЕЦ

Content

Вадим Сергеевич Картушов
Стазис

Часть I Эсхатон не туда

1 Синклер

2 Дометиан

3 Синклер

4 Крувим

5 Горбач

6 Горбач

7 Синклер

8 Синклер

Часть II Разрушенный катехон

9 Дометиан

10 Крувим

11 Горбач

11 Синклер

12 Горбач

13 Синклер

14 Крувим

15 Дометиан

16 Горбач

17 Горбач

Часть III Сломанный кенозис

18 Синклер

19 Дометиан

20 Крувим

21 Горбач

Часть IV Пост-иерофания

22 Горбач

23 Горбач

24 Синклер

25 Крувим

26 Синклер

27 Синклер

28 Дометиан

Крувим

Горбач

Дометиан

Дмитрий

Синклер