Генри Лайон Олди

Блудный сын, или Ойкумена: двадцать лет спустя

(космическая фуга)

Книга первая. Отщепенец

Пролог

Антис — человек, от рождения наделенный способностью к переходу в измененное, расширенное состояние (по К. Челковцеву) и как следствие — к выходу в открытый космос без средств защиты и перемещению со сверхсветовыми скоростями без использования РПТ-манёвров. В измененном состоянии разум и тело антиса представляют собой единый энергетический сгусток огромной мощности.

Социализация антисов затруднена: в детстве они часто бывают вспыльчивы, раздражительны, склонны к немотивированной агрессии. По этой причине в обитаемых секторах Галактики действуют особые службы по выявлению антисов в возрасте до семи лет. Выявленные дети воспитываются опытными педагогами по специальным методикам, облегчающим дальнейшую социализацию. В итоге большинство антисов вырастает с сознанием своей ответственности перед человечеством. Периодические вспышки их антисоциальной активности носят локальный характер и имеют минимальные последствия.

Малая Галактическая Энциклопедия, том 2.

— Детка, чего ты ломаешься?

Действительно, подумала Мирра. Чего я ломаюсь?

— От тебя что, убудет?

Не убудет, подумала Мирра. В худшем случае, прибавится.

— Три дня, — развивал успех Боров. Читать по лицам он был не мастак, но молчание Мирры счёл несомненным успехом. — Парни сейчас подойдут, я им уже маякнул. Съездишь с ними на адресок, потусуешься три дня. Знаешь, какая тут скукотища? Хоть в петлю лезь, честное слово! А так развлечёшься, оттянешься по полной. Не парься, многого не стребуют. Деньжат подкинут на обратную дорожку. Хоп, и ты уже на «Вкусняшке», летишь обратно на свою Чайтру.

— На Китту, — поправила Мирра. — Я вписалась к тебе на Китте.

— Хорошо, на Китту. Ну что, по рукам?

Мирра наклонилась вперёд:

— Сутенёришь, ларги́? По маленькой, а?

— Не называй меня так, — насупился Боров. — Обижусь.

— Как тебя не называть? Сутенёром? Или ларги́?

Или Боровом, мысленно добавила Мирра. Разумеется, вслух она этого не произнесла. У Борова была тяжёлая рука. До сих пор он ни разу не ударил Мирру, но всё когда-то случается в первый раз.

— Заноза! — буркнул Боров, успокаиваясь. — Вот ведь заноза!

— Пускай заноза. Лишь бы не puṃścalī!

— Кто?!

— Шлюха!

— Слушай, но мне же ты дала? Раз, и в койку, и ноль проблем. Какая тебе разница, я или не я? Только не говори, что я твой принц на белом двигуне…

Тебе я дала, согласилась Мирра. У тебя отдельная каюта.

Каюта Борова, старшего механика на ларгитасском грузовом рефрижераторе «Вкусняшка» — не люкс для новобрачных, зато с персональным санузлом и ионным душем. Застряв на Китте без гроша в кармане, Мирра с радостью нанялась бы куда угодно, хоть в крематорий. Печи, сжигавшие мертвецов, на Магхе, Чайтре и Пхальгуне обеспечивали энергией исключительно чандалы из касты неприкасаемых. Такая запись в чипе трудоустройства, имплантированном между бровей, означала поражение во всех правах, включая запрет на ношение любой одежды, кроме будничной, и любых украшений, кроме железных. Без грязной работы в этом гадском мире не обойдёшься — раса Брамайн на двадцать три процента состояла из неприкасаемых, но Мирра вовсе не горела желанием пополнить собой злополучные проценты. К счастью, работодатели Китты, курортной планеты, принадлежащей расе Вудун, к формальностям относились спустя рукава. На брамайнскую кастовую систему здесь чихать хотели, полагая её дикарским суеверием, и в зоне для бюджетного отдыха всегда находился шанс подработать без записи в чипе. Всегда? Чёрта с два! Мирра сбила ноги, бегая за удачей. Собственное имя — Мирра означало «преуспевающая» — казалось издевательством чистой воды. Все бригады толкачей, куда она обращалась, были укомплектованы, молодая брамайни получала отказ за отказом. Страдания усиливали её внутренний энергоресурс, но одним энергоресурсом сыт не будешь, если, конечно, ты человек, а не аккумулятор. Когда отчаяние достигло предела, старуха-разносчица в портовой забегаловке, добрая душа, угостила Мирру кукурузной кашей с жареными томатами, сыпанула горстку сушёных гусениц, налила чашку эрзац-кофе из семян груши — и посоветовала девушке обратиться к Борову, извиняюсь, к стармеху Рудгеру Вандерхузену. Правнучка старухи, мол, год назад обращалась и не пожалела. Говоря о правнучке, которая не пожалела, старуха гримасничала и подмигивала, но Мирра списала это на обезьяньи повадки вудунов. Когда рефрижератор выходил на орбиту Китты, готовясь в назначенный диспетчером час стартовать к далёкому Шадрувану, Мирра сидела сиднем в третьем энергоблоке корабля, положив ладони на холодные, чуть шероховатые пластины трансформатора дублирующего контура, и бормотала освобождающую мантру: «Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…»

В трёх опломбированных холодильниках, доверенных попечению Мирры на случай временного сбоя центральной силовой линии, лежал груз охлаждённых стейков. О, это был всем грузам груз! Не дешевая синтетика, будь она проклята, или эрзац для нищебродов, выращенный из стволовых клеток и подкрашенный свекольным соком, а самая натуральная говядина для утончённых желудков героических ларгитасцев, сражающихся на трижды зажопинской передовой научного прогресса. Короче, случись сбой в обеспечении холодильников энергией, и Мирру в ту же минуту пустили бы на стейки, бульон и жареные телячьи мозги с зелёным горошком, о чём ей недвусмысленно сообщил Рудгер Вандерхузен.

И добавил, словно говорил с умственно отсталой:

— Врубилась, детка?

Врубилась, кивнула Мирра. И похлопала ладонями по пластинам трансформатора, словно аплодируя ораторским талантам стармеха.

Телячьи, не телячьи, но чтобы занять свои собственные, томящиеся от скуки мозги, Мирра подсчитывала количество времени, которое проведут в аду любители стейков. Даже детям известно, что нечестивец, вкусивший мясо священного животного, воплощения Камадхены, исполнительницы желаний, будет страдать в аду столько лет, сколько волосков растёт на теле коровы. Берем площадь коровы в квадратных сантиметрах, минус рога, копыта, нос, глаза и анальное отверстие, умножаем на количество волосков, растущих на одном квадратном сантиметре; прикидываем количество стейков, получаемых из одной коровы…

Иногда Мирра жалела, что не родилась гематрийкой. Уж эти-то ходячие компьютеры живо справились бы с говяжьими расчётами! И взялись бы за следующие: площадь стармеха Вандерхузена в квадратных сантиметрах, минус глаза, нос, ладони и подошвы ног…

Боровом стармех стал для Мирры ночью, когда предложил девушке разделить с ним каюту. Гримасы старухи мигом обрели конкретное значение, но Мирра была не из приверед. В своё время она всласть нарадовалась корабельным «общакам» толкачей, набитым доверху потными, скверно пахнущими телами, как консервная банка — килькой пряного посола. В бригадах трудились и мужчины, и женщины, но спали все вместе, на жиденьких ковриках, брошенных на пол. Нужду справляли в крошечном туалете, примыкавшем к «общаку». Два жалких санитарных утилизатора, сел-встал, в дверь уже стучат! Вероятно, на «Вкусняшке» нашлись бы места почище, но от добра добра не ищут, и предложение стармеха девушка сочла подарком судьбы. Желания Борова, вопреки опасениям, оказались простыми, без выдумки, а главное, непродолжительными. Пять минут, включая снятие штанов, и Боров уже спал без задних ног, отвернувшись к стенке. Ночью он не храпел, а во время секса деликатничал, стараясь не наваливаться на Мирру всей тушей, за что девушка прониклась к стармеху искренней признательностью.

Ну, во всяком случае, до того момента, как они прилетели на Шадруван — и Боров, скотина, решил её облагодетельствовать.

Согласно статистике, брамайны страдают от физических неудобств примерно в девять раз больше, чем представители других рас Ойкумены. Это обусловлено брамайнской природой: от страданий сородичи Мирры накапливали в себе энергию, которую были способны передать на техническое устройство. Густонаселенные, нищие, грязные, лишённые элементарного комфорта, с жарким и влажным климатом, планеты расы Брамайн свидетельствовали не о дикости населения или преступном бездействии властей, как полагали многие, а о рачительном отношении к дарам эволюции — чем больше телесных мук, тем лучше! Корабельные «общаки» преследовали ту же цель: рост ресурса «толкачей» на случай перерасхода. Впрочем, инорасцы считали брамайнов существами бесчувственными, аскетами, равнодушными к условиям обитания — внешне уроженцы Пхальгуны или Чайтры слабо реагировали на зной, голод или жажду, а мир судит о страданиях по тому, как громко ты плачешь или ругаешься. Веди Боров себя иначе, грубее, и Мирра повысила бы свой энергозапас. Но холодильники не требовали перерасхода энергии, на них вполне хватало обычной нормы, поддерживаемой без усилий, так что спасибо, дорогой Боров, пусть тебе снятся сладкие сны.

— Это что? — Мирра повела рукой. — Всё это?

— Кафе, — объяснил Боров. — Ну, столовка, для сотрудников.

— Нет, я о другом. Что здесь такое? Рудники?

— Саркофаг.

— В смысле?

— Да нет тут никакого смысла, детка. Куриное яйцо размером с город, аномалия природы. Били, били, не разбили… Яйцо и станция наблюдения при яйце. Сидят, ждут у моря погоды. Может, чего вылупится? Одиннадцать лет ждут, придурки, или двенадцать, не помню уже. Ты врубаешься, а? Уйма времени! Зарплата, премия, надбавка за вредность — денежки капают, чего ж не ждать? Я бы сто лет ждал, честное слово…

— И всё?

— И всё. Планета необитаемая, на карантине.

— Тут что, одни учёные?

Боров смеялся долго, вкусно. Щёки Борова тряслись, изо рта летели брызги слюны. Для ларги́, как презрительно звали брамайны граждан просвещённого Ларгитаса, он с преступным легкомыслием относился к науке в целом и к учёным в частности. Видимо, сказывались годы, потраченные на перевозку стейков. Пока он смеялся, Мирра разглядывала столовку. На Чайтре эта столовка называлась бы рестораном, щеголяя первым, а то и высшим классом. Народу вокруг было мало, человек пятнадцать. По меркам брамайнских планет с их чудовищной скученностью — считай, вообще никого. Люди ели, пили сок, беседовали, нимало не интересуясь Миррой и её спутником. Вру, поправила себя Мирра. Вон, косой взгляд. И вон ещё. Яйцеголовых ларги́ раздражает присутствие грязной энергетки. Так раздражала бы собака — кудлатая, слюнявая, с вываленным языком, которую не гонишь прочь лишь из опасений повздорить с хозяином. Ага, вы любите нас, как мы любим вас. Трахнуть меня скучающим работникам умственного труда не зазорно, главное, не выпячивать грешок на всеобщее обозрение. Ходи потом в зоофилах! Ага, ещё взгляд. Славный мальчик, пушок на щеках. Смотрит без презрения, с интересом. Знакомый интерес, понятный. Ой, мы застеснялись! Ой, мы потупились, мы кушаем омлет…

— Учёные, — отсмеявшись, подтвердил Боров. — На вишне копчёные. И обслуга, не без того. Раньше были гематры, сейчас нет. Может, осталась пара-тройка, я не в курсе.

— Это тоже учёный?

Мужчина, на которого указала Мирра, с увлечением грыз ногти. Вредная привычка, обычное дело, но никогда раньше молодой брамайни не встречались люди, наслаждающиеся процессом так, как этот ларги́. Прикусить заусенец, потянуть, отпустить. Облизать палец. Пощёлкать ногтем, цепляя и отпуская острый край зуба. Отгрызть кусочек. Пожевать, сплюнуть на ладонь. Изучить выплюнутое. Сунуть обратно в рот. Томно прикрытые глаза. Еле слышные стоны наслаждения. Бисеринки пота на лбу. Складывалось впечатление, что за столиком сидит эксперт, дегустирующий редчайший сорт бренди из закрытой коллекции для миллиардеров.

— Учёный, детка. Клаас Янсен, граф форономии. Ты не думай, он нормальный, просто обкуренный. Тут знаешь, какая травка растёт? Покуришь, и крыша набекрень.

— Знаю, — отмахнулась Мирра. — Курила.

— Что ты курила, детка? Тут травка — всем травкам травка. Примешь косячок, и свет тебе видится мягким. Порезала палец — на хи-хи пробивает, врубилась? Запах цветов — вкуснотища. Гладкое — страх. И закат солнца — страх, но другой. Красное вроде как музыка. Зубы болят — в радость. И всегда по-разному, не предугадаешь. Слух превращается в зрение, осязание — в обоняние…

— Жизнь — в дерьмо. Покурил пару лет, и бегом на кладбище.

— А вот и нет! Проверенное дело, вреда — ноль на выходе. Час кайфа, и отпустило без последствий. Тут многие покуривают. Я хотел вывезти чуток, на продажу, да нельзя — карантин. Лишат лицензии, а то и в тюрьму законопатят. Ты не ерепенься, а? Парни подвалят, ты иди с ними. Они тебе и курнуть дадут, и нальют, и вообще…

— Не пойду, — решила Мирра. — Не пойду я с твоими парнями.

— А с кем ты пойдешь? Куда?!

— А вот с ним! Эй, красавчик! Да, ты, с омлетом…

Мальчик встал:

— Это вы мне?

— Бери омлет, иди сюда. Садись, я девочка добрая, не укушу. Давай так: как ты скажешь, так я и сделаю. Знакомься: это старший механик Вандерхузен.

— Очень приятно, господин Вандерхузен, — мальчик кивнул. На вид ему было лет восемнадцать. — Меня зовут Гюнтер, Гюнтер Сандерсон.

— Рад знакомству, господин Сандерсон.

Мирра не ожидала от Борова вежливости. Сказать по правде, она ожидала грубости, даже хамства. Но Боров уставился на мальчика так, словно того отлили из червонного золота. Ты вытянула козырную карту, сказала Мирра себе. Будь здесь рудники, пришли бы заскорузлые шахтёры, дали бы Борову денег, мальчику — по морде, и пошла бы ты с шахтёрами куда велено. Хорошо, что на Шадруване нет рудников. Хорошо, что мальчик золотой. И симпатяга: чистенький, невинный, долговязенький. Ноздри, правда, татуированные.

— Клёвая татуха, — Мирра указала на нос Гюнтера. — Где колол?

— Дома, — мальчик покраснел. — На Ларгитасе, в интернате.

— В интернате?

— Давно, ещё в первом классе.

— Обалдеть! И как начальство? Учителя?

— Нормально.

— Прогрессивный у вас интернат! У меня тоже татуха есть. Показать?

— Здесь?

— Нет, здесь нельзя, выгонят. Потом покажу, у тебя. Ты в общаге живешь?

— Нет, у меня коттедж.

— Отдельный?

— Ага.

— Вас там много живёт?

— Это мой коттедж. Я там один живу.

— Ты меня защитишь, Гюнтер? Ты же рыцарь?

— Я не рыцарь. Я ещё даже не кавалер, я учусь на втором курсе…

— Да какая разница? Защитишь или нет?

— От него?

Мальчик повернулся к Борову, и Боров побледнел. Бледность была бы уместна, окажись мальчик громилой с пудовыми кулаками, но про таких, как Гюнтер Сандерсон, говорят: соплёй перешибёшь. Важная шишка, уверилась Мирра. Хоть три говяжьих стейка ему скорми, хоть тридцать три — ни дня в аду, все грехи загодя списаны. Небось, папаша в чинах, со связями. А с виду скромняга, румянец аж горит. В мальчике Мирре нравилось всё, за исключением одной плохо объяснимой странности. Молокососов, выросших в теплицах-оранжерейках, молодая брамайни, сбежавшая из дому в двенадцать лет, чуяла за сто миль. Смущение, желание, боязнь ударить в грязь лицом. Павлиний хвост, пустое фанфаронство. Кипение гормонов. От юнцов, которых знала Мирра раньше, пахло целым букетом чувств — этот запах привлекал или отталкивал, но всегда был легко уловим. От Гюнтера не пахло ничем, словно от пластикового манекена. Он смущался, краснел, пялился на Миррину грудь, воображал, где у девушки есть татуха, какую нельзя показать в столовке; он потел, ерзал на стуле, но при видимых — ясно видимых! — проявлениях эмоций Мирра ничего не могла отследить на уровне женской интуиции.

Ничего!

Это возбуждает, подумала Мирра.

— Вы её обижаете? — спросил мальчик у Борова. — Не надо её обижать, это нехорошо.

Боров вздохнул:

— Её обидишь, сынок! Будь начеку, это тебе не в носу ковырять. Короче, я звоню парням, — стармех исподлобья зыркнул на брамайни. — Я звоню парням, пусть не едут. Гуляй, детка, гуляй до отлёта. И смотри, не опаздывай! «Вкусняшка» ждать не станет. Врубаешься?

Мирра встала:

— Хочешь улететь без меня?

Боров уперся тяжёлым взглядом в Миррин живот:

— Не хочу. Хочу улететь с тобой. Моя каюта в твоём распоряжении.

Мирра кивнула, одобряя такой ход мыслей. Мужчина, которого Боров назвал Клаасом Янсеном, графом форономии, всё ещё грыз ногти, и на ум Мирре пришла забавная идея.

— Пошли, ларги́, — велела она золотому мальчику, и Гюнтер поднялся без возражений. Прозвище «ларги́» он, видимо, слышал впервые. — Купишь мне вашей чудо-травки. Будет интересно, обещаю.

— Я не курю, — предупредил мальчик.

— А что ты тогда здесь делаешь? Тут от тоски сдохнуть можно. Вот, старший механик Вандерхузен подтвердит, он мужик бывалый.

— Я слушаю.

— Музыку? Сплетни? Бурчание в желудке?!

— Саркофаг.

Слушает он, улыбнулась Мирра. Саркофаг он слушает. Пожав плечами, молодая брамайни решила не уточнять подробности. И правильно, потому что расскажи кто-нибудь Мирре, какими они будут, эти подробности, девушка не поверила бы. А если бы поверила, то пошла бы не с Гюнтером Сандерсоном, а с теми парнями, которых сватал ей Боров, и сделала бы всё, чего бы парни ни пожелали. Нет, знай она о последствиях заранее, ни за что не пошла бы с мальчиком, хоть ты гони её кнутом.

Часть первая

Дитя раздора

Глава первая

Красный код, или «Аномалия» снова в деле

I

Плазменные «солнышки», горящие под потолком центрального поста, мигнули — и обзорники «Вероники» расцвели самоцветными россыпями звёзд.

— Есть выход в трёхмерку, — доложил штурман.

В комментарии не было надобности, но традиция есть традиция: на борту всё существенное должно быть озвучено вслух. Не нами придумано, не нам и менять.

— Засечка бакена? — буркнул капитан Шпрее.

— Есть засечка бакена. Отклонение по осям от реперной точки: ноль-ноль-семь — ноль-ноль-три — ноль-ноль-четыре. Превышение расчётной скорости — три процента. Произвожу коррекцию курса и скорости.

Тридцать семь лет выслуги у капитана. Двадцать три у старпома, двадцать один у штурмана. От десяти и больше — у остальных. За спиной у каждого сотни взлетов и посадок, тысячи РПТ-манёвров. Казалось бы, к чему дублирующие реплики, если корабль и экипаж превратились в единый слаженный механизм? Формализм? Рутина, давно утратившая смысл?

Не пора ли от неё избавиться?!

Крамольные мысли с завидным постоянством приходили в головы каждому выпуску курсантов Академии Космофлота. Юность — время ниспровержения основ. Бывалые звёздные волки не спорили с салагами: волки на то и волки, чтобы уметь ждать. Пять-семь лет на трассах, и ритуалы въедались в плоть и кровь, а следом приходило понимание: традиции гражданского флота, как и уставы ВКС, написаны кровью первопроходцев.

— Отклонение от графика?

— Опережаем на восемь минут тридцать две секунды.

— Скорректируйте опережение до одной минуты.

— Есть, капитан!

До финальной точки маршрута — системы Ларгитаса — оставался ещё один РПТ-манёвр. Капитан Шпрее расфокусировал зрение, перейдя на слоистое восприятие, совместил картинки с оптических обзорников и волновых сканеров — и панорама космоса раскрылась перед капитаном во всей полноте, доступной обычному человеку. Звёзды приблизились, надвинулись, переливаясь миллионами оттенков неповторимых спектральных ореолов. От этого зрелища захватывало дух даже у последних циников. Межзвёздное пространство обрело фактуру и объём, прошилось насквозь жемчужными паутинками силовых линий, наполнилось плеском гравитационных волн, уходящим в ультрафиолет…

Убогая адаптация. Максимум, доступный белковым ничтожествам, запертым в жестянке корабля. Но даже эта безжалостно усечённая версия мироздания была прекрасна. Пожалуй, в тайном уголке души капитана, блюстителя традиций и убийственного педанта, все ещё жил тот восторженный мальчишка, что заболел космосом полвека назад: раз и навсегда.

За кормой «Вероники» мерцал бутон клубящегося мрака — разрыв пространственно-временной ткани, прореха во вселенском континууме, оставленная лайнером при выходе из гиперпространства. Час-другой, и рана затянется без следа. Пока же бутон и не думал закрываться. Напротив, он содрогался в противоестественных конвульсиях, распахивался шире, шире…

Шпрее моргнул, не веря своим глазам. Лепестки бутона превратились в жадную пасть, затрепетали в хищном пароксизме предвкушения. От них начали отрываться бесформенные клочья — и хлопьями пепла, влекомыми ураганом, устремились к «Веронике».

— Тревога! Флуктуативная атака!

Сказалась выучка экипажа: Шпрее ещё не отдал дальнейшие распоряжения, а из акуст-линз уже посыпались доклады со всех постов:

— Защитное поле включено!

— Красный код! Повторяю: красный код!

— Есть красный код!

— Системы активной обороны включены! Идёт захват целей.

— Перерасчёт траектории! Экстренный уход в РПТ!

— Есть перерасчёт! Время до ухода в РПТ — две минуты одиннадцать секунд.

Не успеем, понял Шпрее. Он следил за голосферами волновых сканеров — там стремительно приближалась стая пульсирующих клякс. Фаги доберутся до «Вероники» раньше. Принять бой? «Вероника» — пассажирский лайнер, а не боевой фрегат, но у корабля для встречи фагов найдутся и клыки, и когти.

Выстоим, сказал себе Шпрее. У нас нет выбора.

— Отправить запрос о помощи по гиперсвязи.

— Запрос отправлен.

— Данные о количестве и классах атакующих флуктуаций.

Он справился с первым потрясением. Голос капитана звучал сухо, ровно, как на учебной отработке нештатной ситуации. Это подействовало: лицо штурмана разгладилось, на него снизошли спокойствие и сосредоточенность; перестали дрожать пальцы старпома. Запрос отправлен, все системы активированы — теперь осталось лишь продержаться до подхода помощи. От фага-одиночки «Вероника» отбилась бы и сама. Но к лайнеру приближалась стая.

Им необходима поддержка! Патрульный «Ведьмак»…

— Есть данные. Двадцать семь флуктуаций континуума, класс — от 1S-11— до 1C-15+…

Старпом продолжал сыпать цифрами: скорость, азимуты. Но Шпрее его не слышал. Скорость стаи уже не имела значения. Лайнеру не уйти в РПТ-манёвр, значит, нечего и суетиться. Взгляд капитана намертво прилип к сфере центрального сканера. Двадцать семь криптидов, и часть уже доросла до полноценных кракенов. На краткий миг Шпрее с тоской вспомнил те благословенные времена, когда о стаях флуктуаций ходили лишь жуткие легенды. Сотни лет фаги оставались одиночками. И вот — пожалуйста! Легенды ожили, всё летит в тартарары, и если рейдер не подоспеет вовремя, а лучше два рейдера, а ещё лучше…

— Антис!

Истинный ларгитасец, Шпрее не был суеверным. Но сейчас он готов был вознести благодарственную молитву любому божеству на выбор, как распоследний варвар. Антис! Герой космоса, защитник трасс! Передовой отряд человечества Ойкумены, к какой бы расе ты ни принадлежал! Да фаги сейчас брызнут прочь, если в их квантовых мозгах есть хоть капля соображения…

Капитан облизал пересохшие губы:

— Уточните.

— К нам приближается антис.

— Спектр?

— Волновой спектр соответствует расе Брамайн на семьдесят три процента.

— Слепок?

— Персональный волновой слепок в реестре Шмеера-Полански отсутствует…

— Что?!

Шпрее решил, что ослышался. Поверить в это было проще, чем в антиса, не значащегося в реестре.

— В реестре Шмеера-Полански отсутствует, — повторил старпом. Голос его дрожал. — Может, наша версия реестра устарела? Отозвать запрос о помощи?

— Нет!

От капитанского рыка старпом вжался в кресло.

— Где он?!

— Вот…

Световой маркер, дрогнув, указал на вихрящийся сгусток полей в сфере волнового сканера.

— Он… Он среди них!

Но Шпрее уже и сам видел: антис двигался в центре стаи, как… Как флагманский корабль в строю эскадры! Антис не атаковал фагов. Он шёл вместе с ними!

Шёл в атаку на «Веронику».

Почти физически Шпрее ощутил, как закипает его собственный мозг внутри черепной коробки. Сейчас капитану предстояло принять самое важное, самое отчаянное решение в своей жизни. Времени на сомнения не осталось.

— Огонь… — прошептал Шпрее.

Наружу не вырвалось ни звука: голосовые связки подвели. Шпрее сделал глубокий вдох и рявкнул во всю глотку:

— Огонь! Огонь на поражение!

Миг, и Вселенная распахнулась перед Рихардом Шпрее в своём истинном великолепии.

II

Изображение замерло.

Распялен в крике рот капитана. По щеке сползает блестящая капля пота. Всем телом подался вперёд штурман. Руки по локти утонули в сфере управления. Треть индикаторов на пульте горит красным. На обзорниках метёт звёздная метель.

— Итак, капитан Шпрее отдал приказ открыть огонь на поражение.

— Он уточнил цели?

— Нет.

— Почему? Там же был антис!

— Это был последний приказ капитана.

— В смысле — последний? Если не ошибаюсь, он выжил?

— Имейте терпение. Сейчас вы сами всё увидите.

Бреслау не спешил вмешиваться: уточнять, размениваться на мелочи. Время задавать вопросы придёт позже. Информации не хватало для полноценного анализа, и он впитывал её бездумно, про запас, как растение — воду. Минус третий этаж Управления. Малый зал для совещаний. В зале — полдюжины экспертов с соответствующим уровнем допуска. Экспертов вызывали в дикой спешке, выдергивали за шиворот из постели, ресторана, сортира. Конфидент-поле включено. Свет пригашен до мягкого полумрака, лиц не разглядеть. Люди в креслах похожи на оплывшие огарки свечей. Едва заметно подрагивает стоп-кадр, вызывая подспудное раздражение.

Поехали, что ли?

Момент, когда запись пошла дальше, Бреслау пропустил. Он смотрел на лицо капитана, а оно оставалось неподвижным. Не лицо — театральная маска с дырой разинутого рта. Лишь одинокая капля пота продолжила свой путь по щеке, оставляя влажную дорожку. Понадобилась пара секунд, чтобы осознать: вокруг движутся члены экипажа, совершают какие-то действия. Мигают индикаторы, меняется изображение на обзорниках… В голосфере погас свет, по центральному посту «Вероники» заметался тревожный багрянец — сполохи аварийных алармов. Аналитик, представлявший запись, подключил вспомогательные сферы, в них поползли объёмные диаграммы, строки и столбцы данных, картинки с волновых сканеров. Раздувшись, пупырчатый конгломерат сведений превратился в гигантский микроорганизм, собравшийся размножаться почкованием.

Уследить за всем было решительно невозможно. Позже надо будет пересмотреть записи по отдельности. Бреслау вновь бросил взгляд на лицо капитана — и его пробрал озноб. Экипаж вёл бой, лайнер содрогался в агонии, а на лице капитана Шпрее, сухаря из сухарей, застыло выражение благоговейного восторга. Будь капитан верующим, Бреслау решил бы, что Шпрее узрел лик Бога.

Встряхнись, велел он себе. Какой Бог? Откуда такие мысли?! Помогая вернуть самообладание, аналитик отключил звук. Крики паники, обрывки суматошных докладов — всё отсекло незримое лезвие. В тишине, рухнувшей на зал подобно удару молота, аналитик принялся комментировать происходящее.

— Как видно из этих данных, — зелёный световой маркер указал на левую нижнюю сферу, где столбцы цифр наперегонки бежали кросс, — налицо все признаки классической флуктуативной атаки. Сбои в энергосистеме корабля, аритмия напряженности защитного поля. Падение мощности реактора, несмотря на форсированный режим…

— Поэтому они не смогли уйти в РПТ? Не хватило мощности?

— Это одна из причин. Вторая — нехватка времени. Третья — существенные искажения параметров континуума, возникшие при атаке стаи. Данные сейчас обрабатываются.

В голосфере разыгрывалась трагедия. Экипаж лайнера — не матёрые волки из ВКС, а обычные «цивилы» — бился насмерть с порождениями космоса, спасая жизни: свои и четырёхсот двадцати восьми ни о чём не подозревавших пассажиров. Здесь же, в зале для совещаний, глубоко скрытом под землёй, эксперты вели дискуссию: уточняли нюансы, параметры, строили предположения и версии, словно речь шла о колонии простейших на лабораторном стенде. Чисто научный интерес, стремление установить истину; кофе, кондиционированный воздух, уют кресел.

Пора бы привыкнуть, вздохнул Бреслау. Он знал, что не привыкнет. Знал, что не даст и тени эмоций прорваться наружу, оставаясь для всех железным Тираном, бесчувственным сукиным сыном с клыками до пояса. Прозвище, полученное много лет назад во время разбора инцидента с яхтой «Цаган-Сара», оказалось на удивление живучим. Приросло намертво, не оторвать. Живучее — намертво? Парадокс, и тем не менее, дело обстояло именно так.

Снятся ли экспертам кошмары, подумал он. Наверное, снятся.

— Как проявил себя антис?

— Предполагаемый антис, — поправил аналитик. — Как антис — никак.

— А как кто?!

Впервые аналитик замялся, не сумев сразу сформулировать ответ.

— На фоне массированной флуктуативной атаки не удалось установить, какой из атакующих объектов ответственен за то или иное энергетическое воздействие…

— То есть?! Вы хотите сказать, что все воздействия были однотипными?! И вы не можете идентифицировать их источники?

— Пока не можем, — уточнил аналитик. — Наши специалисты над этим работают. Но по существу вы правы.

— И эти воздействия, — вмешался эксперт; он не спрашивал, он утверждал, — были характерными для атакующих флуктуаций, но спорными для антиса.

— Да, — признал аналитик.

Единственный в зале, чьё лицо оставалось ясно видимым благодаря отсветам из голосферы, он выглядел совершенно потерянным. Впору было поверить, что аналитик лично несёт ответственность за действия стаи фагов.

— Не будем спешить с выводами, — Бреслау счёл нужным вмешаться. — Сначала досмотрим запись. Покажите нам происходившее на корабле.

— Да, разумеется.

Аналитик стал возиться с настройками. Уродливые наросты расточились без следа, сфера приняла нормальный вид. В ней замелькала нарезка записей с разных постов корабля — монтажёр постарался на совесть.

Центральный пост. Старпом корчится в кресле, пытаясь принять позу зародыша. Кресло-трансформер подстраивается, но неудачно. Тело старпома сотрясают конвульсии. Голова раз за разом бьётся о подлокотник. Глаза закатились, слепо отблескивая белками. Штурман прирос к пульту. Руки ушли в сферу управления уже по плечи. В глазах — лихорадочный блеск. Из нижней губы, прокушенной насквозь, на подбородок стекает тёмная струйка. Между штурманом и старпомом застыл капитан Шпрее: статуя, олицетворяющая неземной восторг. Плюясь кровью, штурман выкрикивает какие-то команды. На бежевом пластике пульта ширится россыпь алых брызг. Из последних сил штурман удерживает себя на краю безумия, вынужден принять командование лайнером.

С опозданием включился звук. Сквозь щенячий скулёж старпома пробился хрип:

— Защиту в мерцающий режим! Реакторный отсек! Доложите…

Пост управления реакторным отсеком. Под низким потолком с покрытием из губчатого биопласта мечется киноварь алармов. Человек в форме техника лежит на полу без движения. Руки широко раскинуты. На лице — гримаса крайнего изумления, как у актера, способного лишь на бездарный наигрыш. Левое веко подергивается. Лишь это позволяет понять: бедняга ещё жив.

— Волновые орудия! Непрерывный заградительный огонь!

Синий комбинезон с нашивками. Кто-то навалился на пульт, прямо в центре созвездия взбесившихся индикаторов. Левая рука вцепилась в рукоятку аварийного отключения реактора. Пальцы правой скребут по пластику. Пятерня живёт особой крабьей жизнью, и Бреслау осознаёт: движения пальцев не бесцельны. Квадрат сенсорной матрицы под ними меняет цвет с пунцового на лимонно-жёлтый. По краям проступает весенняя зелень. Вслепую, наощупь, техник чудом возвращает реактор, готовый пойти вразнос, в штатный режим.

— Повторяю: заградительный! Отставить прицельный!

Кормовой пост управления огнем. Обзорники озаряются голубыми вспышками залпов. Кажется, что снаружи, в открытом космосе, ярится гроза. В такт вспышкам содрогается тело оператора-наводчика. Можно подумать, что он палит из древнего баллистического оружия, и каждый раз стрелка сотрясает жестокая отдача. По бледному высокому лбу, по впалым щекам текут ручьи пота. Наводчик моргает — у него нет и секунды, чтобы утереть пот с лица. Наводчик держит оборону.

Всё ещё держит, выигрывая для пассажиров жизнь — секунду за секундой.

В сферах сканеров бьётся о мерцающую преграду орда клубящихся сгустков. Залпы волновых орудий отшвыривают их прочь, но порождения искаженного континуума налетают вновь и вновь. Трепещущая пленка защитного поля бледнеет, съёживается: надувной шарик теряет воздух. Фаги жрут практически любую энергию, защита лайнера для них — тоже пища. Да, жгучая, неподатливая, сопротивляющаяся, но исход предрешён. В колючем пульсирующем коконе прячется десерт, и фагам не терпится добраться до самого вкусного.

Только ли фагам?

Вихрящийся сгусток полей и энергий похож на другие порождения континуума. Не знай Тиран, о чём (о ком?!) идёт речь, он бы принял его за ещё одну флуктуацию, просто классом повыше. Ну здравствуй, хищная загадка, которую сканеры определили как антиса расы Брамайн с точностью в семьдесят три процента. Антиса, чей волновой слепок не значился ни в одном атласе.

В чём заключалось различие поведения антиса и стаи, Бреслау ещё предстояло понять. Но он чуял его, это проклятое различие, подспудно улавливал на уровне интуиции — вируса, который с годами поражает любого толкового сотрудника разведки.

Тиран считал себя толковым.

Край голосферы озарила ослепительно-белая вспышка. Изображение на миг исказилось, подёрнулось рябью помех. Когда оно вернулось в норму, на месте вспышки распахнулся аспидно-чёрный цветок РПТ-разрыва. Из цветка в трёхмерное пространство, матово отблескивая, вывалились две несимметричные связки сигар.

«Ведьмаки» успели вовремя.

III

На ступеньках он задержался: хотел надышаться горечью ранней осени. Хрустнув шейными позвонками, Тиран обратил лицо к небу. Чёрточки перистых облаков — трещины на куполе из бледного хрусталя — едва различимые, безопасные, они ширились, ветвящимися паутинками разбегались в стороны, взламывали твердь. Неосторожное касание, и хрупкая преграда обрушится с оглушительным звоном, рассыплется на тысячи острых осколков, оставляя человечество наедине с чёрной ледяной бездной, полной чудовищ.

Бреслау моргнул, и видение исчезло.

Всё закончилось, подвёл он итог. Закончилось, не начавшись. Горсть бюрократических формальностей, и дело «Вероники» ляжет в архив. Двое суток просмотров, совещаний и мозговых штурмов. Эксперты стоят на ушах. Белковые процессоры вычцентра хрипят загнанными лошадями. Интерфейсы раздуло от потока обрабатываемых данных. Дымятся кристаллобазы накопителей. Аналитики на стимуляторах и энергетиках. Блуждание в потёмках. Рой гипотез, одна другой безумнее… Диагноз: остаточное возбуждение. И переутомление — куда без него? Дело закрыто, но принятые стимуляторы будут действовать ещё шесть-семь часов. Выспаться в ближайшее время не удастся. Позвонить жене? Сходить в театр? Тильда без ума от живых ретро-постановок. Она будет рада, что они проведут вечер вместе.

Бреслау полез в карман за коммуникатором, но остановил руку на полпути. Я никуда не спешу, мысленно сказал он себе. И повторил вслух для верности:

— Не спешу.

Тильда на работе, до вечернего представления — уйма времени, а до дома — пятнадцать минут прогулочным шагом. Прогулочным, мать его, а не галопом. Налить себе хорошую порцию бренди со льдом и тоником, зайти в вирт, изучить афиши, сделать выбор — и тогда уже звонить Тильде.

Да, именно так.

В пятый и последний раз приложив ладонь к папиллярному сканеру, Тиран покинул охраняемый периметр Управления научной разведки Ларгитаса. «Враг не дремлет!» — сто раз на дню изрекал полковник ван Вейк, замначуправ по режиму. Отойдя шагов на тридцать, Бреслау оглянулся. Чтобы охватить взглядом сорокаэтажный гриб здания, ему вновь пришлось задрать голову к небу. Обманчиво-прозрачную «ножку» с остеклением из поляризованного плексанола венчала серебристая «шляпка», под завязку напичканная аппаратурой контр-слежения. Управление торчало у всех на виду, но даже из сотрудников мало кто знал, что скрывают лабиринты подземной «грибницы», сколь далеко и глубоко они простираются. Под землёй располагалась и «Аномалия» — Отдел нештатных ситуаций, возглавляемый Тираном. Какая сволочь обозвала отдел «Аномалией», Тиран не помнил. «Хорошо хоть, не „Флуктуацией“!» — ворчал его заместитель, полковник Госсенс.

Тиран не возражал бы и против «Флуктуации».

Дорожка уходила в холмы. Ландшафтеры и дизайнеры-флористы постарались на славу: в волнах зелёного моря были живописно разбросаны островки коттеджей и особняков. Маяки вязов и клёнов — вспышки золота и пурпура — указывали путникам безопасный фарватер, ведущий к родной гавани.

Жилой комплекс Управления больше смахивал на элитный загородный поселок: ларгитасская разведка заботилась о своих сотрудниках. Тиран с супругой перебрались сюда четверть века назад — и ни разу об этом не пожалели. Бреслау жалел о другом: двое суток работы отправлены псу под хвост единым росчерком начальственного пера. Начальство требовало результат. Давило, теребило, вставляло фитиль. На исходе вторых суток Тиран сдался, нарушив собственное правило: нельзя показывать полработы. Не только дуракам — вообще никому.

Начальству — в первую очередь.

Наверх ушёл доклад с предварительными выводами экспертной группы и частным мнением Тирана. Частное мнение адъюнкт-генерала Бреслау, как и следовало ожидать, было проигнорировано. В антический центр «Велет» расы Брамайн отправили официальный запрос. Начальство брало быка за рога. Базовой версией экспертов был сбой аппаратуры слежения вследствие флуктуативной атаки, из-за чего расовую принадлежность антиса-разбойника удалось определить с точностью в семьдесят три процента, а волновой слепок и вовсе не получилось идентифицировать. В подобной ситуации запрос к брамайнам был неизбежен, как восход солнца.

Ответ центра на Чайтре в переводе с языка дипломатии на язык общедоступный, с хамской перчинкой, звучал так:

«Ваш запрос — бред сивой кобылы. Отвечать на него — себя не уважать. Но так уж и быть, снизойдем. Разуйте уши: нам в точности известно, где находился каждый антис расы Брамайн в указанное Вами время. Ни один из них и близко не подлетал к вашему долбаному лайнеру.

P. S. Хвалёная ларгитасская техника — тьфу, и растереть. Атака фагов, а она показывает хрен знает что. Убедительно просим больше не беспокоить нас подобными глупостями. С дружеским приветом, искренне ваши».

По сути, ответ был созвучен другой версии: сбой аппаратуры оказался серьёзнее, чем предполагалось, и сканеры в итоге определили случайного фага, как антиса. В самом деле, не допускать же наличие в космосе антиса-ренегата (террориста? психопата?!), атаковавшего пассажирский лайнер во главе стаи флуктуаций?

По предварительному сговору, гласила бы полицейская формулировка.

С момента подачи скороспелого доклада прошло четыре часа одиннадцать минут. Исключительная оперативность, надо отдать начальству должное.

Он остановился. Двухэтажный особняк, где Бреслау жил с женой, освещённый ласковым послеполуденным солнцем, походил на сказочный домик, вырезанный из цельного куска сахара-рафинада. Старею, вздохнул Тиран. Делаюсь сентиментальным. Теряю хватку.

Упускаю очевидное.

«Тебе сообщили не всю информацию, болван. Данные с „Ведьмаков“, пришедших на помощь лайнеру. Их не предоставили. А ты со своими аномальщиками даже не вспомнил о „Ведьмаках“, сосредоточившись на записях с „Вероники“. Что ещё от тебя скрыли?»

В кармане зажужжал уником. Тиран мрачно усмехнулся: похоже, «Аномалия» снова в деле.

«Поступили новые данные, — сообщение пришло по закрытому каналу. — Дело „Отщепенца“ возобновлено. Немедленно прибудьте на рабочее место для получения инструкций. Возвращайте команду».

Я молодец, оценил Бреслау. Я супергерой. Я не позвонил Тильде насчет театра.

IV

— Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…

— Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…

Повторив эту фразу вслед за учеником, Горакша-натх принял асану, именуемую Джану Ширшасана. Обнажённый, в одной набедренной повязке, спокойный на холодном ветру, гуру напоминал воду, льющуюся по своему желанию. Левую ногу он подобрал под себя, пяткой к паху, правую вытянул вперёд, устремив пальцы ноги к небу, а пальцы рук сомкнув на пятке — и лёг на вытянутую ногу, касаясь её грудью, животом и лбом.

Чёрные волосы упали вниз, на каменистую землю.

Ученик без промедления скопировал позу гуру. В его действиях чувствовалась сила и ловкость, отточенная годами упражнений, исполняемых с детства — скорее боевого характера, нежели общепринятых в мукти-йоге. Ученик гордился возможностями собственного тела и с охотой демонстрировал их, ожидая похвалы. Вьяса Горакша-натх, встретившийся сегодня с молодым человеком для свершения обряда, ничем не гордился, ничего не демонстрировал, ничего не ждал. Его асана была идеальна, не нуждаясь ни в усилиях, ни в чужих восторгах. Поэтому ученик, нарушая канон позы, исподлобья глядел на учителя, и в тёмных глазах ученика горела зависть, тоже тёмная.

— Оṁkār ādināthāya namaḥ…

— Оṁkār ādināthāya namaḥ…

Внизу текла река — желтая как желчь, вонючая как желчь. На волнах кудрявились бурые гребешки пены. По течению плыл дощатый плот. На плоту горел костер: огонь пожирал труп, даруя освобождение. Над рекой парил белогрудый коршун — падальщик, он высматривал дохлую рыбу или крабов. Кто-то мылся у берега, но кто именно, мужчина, женщина или ребёнок — с высоты было не разобрать. Отрешившись от внешнего, гуру сосредоточился на ученике. Только что оба они — и Горакша-натх и молодой человек — произнесли мантру освобождения энергии. В иной ситуации перед каждым располагались бы пластины трансформатора, и два брамайна уже сливали бы накопленный энергетический ресурс в заранее подготовленные аккумуляторы. Сейчас этого не произошло, и вовсе не из-за отсутствия трансформатора. Энергия слилась бы и без жалких устройств, созданных людьми — просто так, в пустоту, растворившись в природе тварного мира. Живой парадокс, искусство мукти-йоги, недоступное для большинства людей из расы Брамайн: объявить сброс энергии, запустить процесс, отлаженный веками эволюции — и остановить его, закупорив энергию в себе.

Так удерживают семя при соитии.

Гуру был совершенен. Из него не пролилось ни капли, верней, ни эрга сверх обычного расхода организма. Ученик, судя по ауре, терял энергию в рамках приемлемого. Горакша-натх ждал лучшего результата, но не слишком обольщался. Ему представили ученика как перспективного, но не в смысле постижения йоги — скорее, в смысле биографии, а значит, связей, полезных для ордена натхов. Глупо предъявлять чрезмерные требования: от молотка не ждут симфонии.

— Прими позу кобры, — велел гуру.

Ученик подчинился.

— Сурья Намаскар, — произнёс он, ложась на живот. — Приветствую Солнце.

— Приветствую Солнце, — кивнул Вьяса Горакша-натх.

Ученик сделал силовой прогиб в пояснице, оставив таз и ноги прижатыми к земле. Смотрел молодой человек строго перед собой. Безопасно, оценил гуру. Даже если у тебя смещение поясничных дисков — безопасно. С точки зрения расхода энергии — приемлемо. Формула сброса продолжала действовать, ученик противостоял ей, как мог, демонстрируя скорее усердие, чем мастерство.

— Большая кобра, — уточнил Горакша-натх. — Собака смотрит вверх.

Ученик уперся в землю ладонями — так, словно земля была пластинами трансформатора. С легкостью он оторвал от опоры живот, а следом таз, бедра и колени. Взгляд переместился выше, отслеживая воображаемый восход солнца.

— Нельзя перемещать весь вес тела на руки, — Горакша-натх встал, прошёлся вокруг ученика. — Нельзя провисать, расслабив поясницу. Нельзя проваливаться в плечи.

Ученик слушал. Он не допустил ни единой ошибки из упомянутых гуру. Он не знал, что обошёлся без ошибок. Он слушал и огорчался: с точки зрения ученика, его журили, отмечали недостатки. Огорчение девятикратно усиливалось сообразно природе брамайнов, и ещё раз девятикратно — сообразно характеру молодости, способной найти тысячу видов огорчения в любом замечании. Огорчение есть страдание. Как и любое страдание, оно видоизменялось, превращаясь в энергию. Горакша-натх внимательно следил за аурой молодого человека, отмечая скорость накопления, качество сдерживания и уровень неконтролируемого расхода.

Неплохо, отметил он. Совсем неплохо.

— Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан, — произнёс он, глядя на реку. — Восемьдесят четыре асаны даны Адинатхом обычным людям. Я знаю триста десять.

— Рудра Адинатх, Благой Владыка, — повторил ученик, не меняя позы, — знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Восемьдесят четыре асаны даны Адинатхом обычным людям. Я знаю пятьдесят три.

Зависть, вздохнул гуру. Он завидует мне.

Хорошо, что не Рудре.

Не говоря больше ни слова, он ударил ученика подъёмом стопы по затылку. Удар вышел не столько сильный, сколько резкий. Ударь Горакша-натх сильнее, и ученик заработал бы сотрясение мозга. В ауре молодого человека произошли изменения, и гуру анализировал их быстрее, чем кто-либо другой, в первую очередь, сам ученик. Удар есть страдание. Удар есть оскорбление, а значит, опять страдание.

А значит, энергия.

Скорость накопления. Качество сдерживания. Уровень неконтролируемого расхода. Всё ещё неплохо. Юноша скверно обучен, но у него отличные врождённые способности. В седой древности, когда традиции блюлись превыше всего, он бы до конца дней оставался джигьясу — «стремящимся к изучению» — продолжая жить обычной жизнью: заведя семью, избрав достойный труд ради пропитания. Выбери ученик аскезу, и гуру назвал бы его аугхаром, «не-стоящим-на-месте»: обрезал бы волосы, отсекая кармические реакции, и подарил бы свисток, а также чёрную нить, кручёную из шести шерстинок — символы тела, разума и энергии, прообраз семидесяти двух тысяч каналов тонкого тела. Этим всё и ограничилось бы, потому что Горакша-натх не видел в ученике потенции двигаться дальше.

Он пришёл за серьгами, сказал себе гуру. Он — раб честолюбия. Он хочет обрести статус даршани — «видящего». Хочет, чтобы я принял его как сына и отдал лучшее из того, что имею. Лучшим он считает серьги, глупец.

Он получит свои серьги.

Первый в ордене натхов, Вьяса Горакша-натх в нарушение всех заветов позволил йогинам-мирянам просить у наставника серьги, означающие третий уровень посвящения. Никто из мирян не имел права на эти серьги, и никому из них с недавних пор не отказывали в просьбе — если, конечно, миряне были способны вынести обряд. В отличие от истинных йогинов, вместе с серьгами обретавших самостоятельность, «украшенные» миряне с этого момента беспрекословно подчинялись гуру, а это стократ окупало время, потраченное на обряд, и стоимость пары жалких серёг, даже если они по-прежнему делались, как и свисток, из натурального рога антилопы. Когда идешь к великой цели, нуждаешься в ступенях, и если ступени хотят носить серьги — пусть носят.

Ничто не повредит глупцу больше его самого. Когда понимаешь, что человек никогда не поднимется к вершинам, его стоит поощрить. Тебе всё равно, а ему приятно. Ругают и наказывают только самых талантливых. Гениев же мучают день и ночь, унижая всеми способами.

Вьяса Горакша-натх был гением. Много лет подряд из него вили веревки. Суровые наставники не знали пощады, требуя полностью управлять процессом превращения страданий в энергию. Ударь кто самого гуру — захоти Горакша-натх, и удар не принёс бы ему ни эрга дополнительной энергии, словно удара и не существовало, или напротив, принёс бы в полтора раза больше, чем обычному брамайну. Холод, голод, боль, обида — гуру владел механизмом своего энергетического ресурса так превосходно, что это выходило за пределы возможного, приводя окружающих в ужас или экстаз. Серьги в ушах Горакша-натха были заслужены целиком и полностью.

И всё-таки цель оставалась недостижимой.

— Оṁkār ādināthāya namaḥ…

— Оṁkār ādināthāya namaḥ…

Жестом гуру велел ученику принять Падмасану. Когда ученик подчинился, сев в позу лотоса, гуру ладонями закрыл ему глаза, как поступают с умершим человеком. Он не стал спрашивать, что делал ученик последние сорок дней? Спал по три часа в сутки? Читал мантру? Питался смесью муки, воды и масла гхи? Какая разница, если этот йогин — пустышка? При настоящем посвящении ученик все сорок дней провёл бы подле своего наставника, и в вопросах не было бы нужды. Не было в них нужды и сейчас.

— Сосредоточься на мантре, — велел Горакша-натх.

— Оṁkār ādināthāya namaḥ…

— Отрешись от всего.

— Оṁkār ādināthāya…

— Отстранись от всех объектов мира.

— Оṁkār…

Не будь гуру так равнодушен к ученику, он, пожалуй, вздохнул бы. Отрешенностью здесь и не пахло. Ученик нервничал, беспокоился, предвкушал. От него несло страстями, как от дешевой шлюхи — ароматическими притираниями. Раз так, пусть испытывает боль. Боль — универсальная валюта, она конвертируется во что угодно.

Горакша-натх достал узенький нож: таким чистят ногти.

Ученик вздрогнул, когда нож погрузился в его ушную раковину. Натхи носят серьги не в проколотых мочках, как обычные люди. Натхи прорезают ушной хрящ в центре, а эта процедура не из тех, какие легко стерпеть. Гуру резал, ученик страдал. Молодой человек закусил губу, из-под век текли слезы. Губы парня тряслись. Страдания превращались в энергию, энергия пополняла внутренний резерв — будь ученик истинным йогином, достойным серёг, он удержался бы от этого процесса, столь естественного для любого из расы Брамайн, доказав свою особенность и стремление к истинной цели.

— Оṁkār ādināthāya namaḥ…

Целью ордена натхов было бессмертие. Физическое бессмертие, здесь и сейчас, в теле, которое ты получил при рождении. Это означало стать антисом, даже если ты не родился антисом; обрести «большое тело», даже если карма отказала тебе в нем. Карма отказала? Отринь карму! Откажись от признаков, свойственных твоей расе энергетов; вернее, научись управлять этими признаками так, как не умеют твои сорасцы, замыкать и размыкать потоки в самых невообразимых сочетаниях — тратя и накапливая, соблюдая законы и нарушая законы по собственной прихоти. И тогда по воле Рудры Адинатха ты станешь антисом, оставив прах праху, вознесясь столбом чистого света в чёрные небеса.

Ещё никому из натхов это не удалось. Вьяса Горакша-натх собирался стать первым. И если для этого требовалось одарить серьгами тысячу недостойных — пусть будет так. Тысяча недостойных, слепо подчиняющихся гуру — это миллион тонн чепухи, в которой однажды мелькнет золотое зерно. Может быть, оно мелькнет прямо сейчас — Горакша-натх кое-что знал про ученика, который плакал под ножом, знал и надеялся, что после обряда ученик будет в состоянии ответить на кое-какие вопросы.

Парень крепкий, выдержит.

Не только внешним обликом гуру походил на кожаный ремень. Душа его тоже была ремнем, способным не рваться при нагрузках, поддержать штаны в долгом пути или выдрать по заднице строптивое дитя. Когда самому гуру резали уши для серёг, на его лице не дрогнула и жилка, а губы сложились в безмятежную улыбку.

— Тебе больно?

— Оṁkār ādināthāya…

— Хорошо. Теперь второе ухо.

Конечно, больно, согласился гуру, без особого интереса следя, как течет кровь. Очень больно. Отложив нож, он достал серьги — крупные роговые кольца. Рассёк одно кольцо, оттянул концы. Вдел серьгу в кровоточащий разрез, подождал и рассёк, а потом вдел другую. Когда-то, в древности, в разрезы сперва вставляли палочки из дерева ним, спустя неделю — глиняные копии серёг, и только потом — настоящие, из рога. Теперь же в этом не было необходимости: серьги заранее обрабатывались специальным регенерационным составом, стимулирующим верное заживление с фиксацией отверстия.

Не меняя позы, ученик наклонился вперёд и коснулся лбом земли.

— Я принял тебя как сына.

— Вы приняли меня как сына.

— Я отдал тебе лучшее, что имею.

— Вы отдали лучшее, что имеете.

— Теперь скажи мне…

Гуру присел напротив ученика на корточки:

— Чей запрос ты получил три дня назад из Управления научной разведки Ларгитаса?

К чести ученика, офицера, служащего в представительстве антического центра «Велет» на Чайтре, он колебался недолго:

— Запрос поступил от генерал-лейтенанта Юргена ван Цвольфа.

— По обычным каналам?

— Обычным для запросов такого рода.

— Чем интересовался ван Цвольф?

— При нападении стаи флуктуаций на ларгитасский лайнер «Вероника» был обнаружен неопознанный антис, предположительно наш. Спектр нехарактерный, но зафиксированы семьдесят три процента совпадений.

— Идентификация по атласу?

— По атласу Шмеера-Полански антиса идентифицировать не удалось.

— Что ответили из центра?

— «Местонахождение каждого антиса расы Брамайн в указанное Вами время точно известно. Ни одного из них не было в указанном Вами секторе пространства».

— Антис защищал лайнер? Атаковал лайнер?

— Неизвестно, гуру.

— Твоё мнение?

— Если бы антис защищал лайнер, вряд ли ларгитасцы выслали бы нам запрос. Ситуация штатная, в пояснениях не нуждается. Но нападение… Мне трудно представить антиса, тем более нашего антиса, который атаковал бы «Веронику» во главе стаи флуктуаций.

— Трудно?

— Невозможно.

— Семьдесят три процента совпадений, — задумчиво повторил Горакша-натх. Чёрные глаза его сверкнули и погасли. — Спектр нехарактерный. Ты будешь сообщать мне обо всём, связанном с делом этого удивительного антиса.

— Да, гуру, — кивнул ученик.

Серьги в его ушах слабо качнулись.

Канфата, подумал гуру. Человек с расщепленными ушами. Когда-то так звали йогинов из ордена натхов, желая выразить презрение. Теперь обидное слово вернулось — гуру так звал недостойных носителей серёг, слуг Госпожи Гордыни, которые обменяли ложный статус на безусловное подчинение.

— Переключи страдание в режим накопления.

Напоминание было излишним. Ученик от боли давно забыл об уникальных возможностях йогина, да и не владел ими в полной мере. Его организм с момента первого надреза функционировал в обычном режиме, перекачивая мучения в энергоресурс.

— Хорошо. Молодец.

Слово «хорошо» ничего не значило. Оно всего лишь успокаивало таких, как этот большой и сильный ребёнок. Слово «молодец» тоже ничего не значило. Будь ученик настоящим йогином, он оскорбился бы. Нет, будь ученик настоящим йогином, он пришёл бы за серьгами в положенный срок.

Горакша-натх достал из сумки дезинфицирующий спрей и комплект ватных тампонов. Теперь уже можно тампонировать молодому человеку уши, чтобы кровь не затекла внутрь. Теперь ученику уже не надо слышать вопросы гуру. Всё будет в порядке, подумал гуру. Мы, брамайны, девятикратно страдаем от всего на свете, в сравнении с иными расами Ойкумены — но, превращая страдание в энергию, исцеляемся мы тоже в девять раз быстрее.

— Твой кундалини проснулся, — сказал гуру, зная, что лжёт, и не испытывая угрызений совести. Если однажды цель будет достигнута, вся ложь мира обратится в молоко и мёд. — Огненный змей восстал, космическая энергия вьёт кольца в тебе.

— Во мне, — эхом повторил ученик.

Внизу текла река, горькая как желчь.

V

— Позвольте, угадаю, сэр, — сказал Бреслау.

Получив приглашение садиться, он опустился в кресло. В этом кресле все подчиненные чувствовали себя агнцами перед закланием, даже если не знали за собой никаких провинностей. Все подчинённые, но только не Бреслау.

Начальство угрюмо кивнуло. И поправило зажим для галстука: чернёное серебро с миниатюрным, на диво ярким изумрудом. Заколка и без того сидела идеально. Скупой жест генерал-лейтенанта ван Цвольфа сказал Тирану о многом. Генерал пребывал в раздражении. Генерала вынудили принять решение, которое ему не нравилось. Выбора генералу не оставили.

— Пришло независимое подтверждение, — начал Тиран, стараясь говорить без злорадства. — Отщепенца засекли снова. Параметры совпадают. На сбой аппаратуры не спишешь: техника не сбоит дважды одинаково, тем более, на разных кораблях. Я угадал?

— Угадали.

— Итак, аномалия подтверждена. И какая аномалия! Антис — или нечто очень похожее на антиса — атакует корабли вместо того, чтобы их защищать. Задача моего отдела?

— Бреслау, не морочьте мне голову. Вы что, первый год у нас работаете?

— Никак нет, сэр. Я старая опытная крыса. Поэтому я хочу услышать максимально точную формулировку поставленной задачи. Во избежание недоразумений.

— Желаете подстраховаться? Если справитесь — страховка не понадобится. Если не справитесь — не поможет. Ладно, я отдам письменный приказ.

— Спасибо, сэр. Новая информация уже передана в мой отдел?

— Да.

Тиран невинно прищурился:

— Включая данные с «Ведьмаков», спасших «Веронику»?

Некоторое время ван Цвольф, прищурившись, изучал наглеца — словно в прицел глядел. Стол со встроенными матрицами управления и контроля, разделявший генерал-лейтенанта и адъюнкт-генерала, сделался будто втрое шире, символизируя непреодолимую дистанцию, что пролегала между начальником Управления и начальником отдела.

Да ладно, отмахнулся, Бреслау. «Аномалия» — белая ворона среди отделов Управления. Все занимаются очень нужными, а главное — понятными делами. Предотвращение утечки информации и новейших технологий с Ларгитаса. Отслеживание перспективных научных разработок других рас. Вербовка осведомителей. Переманивание ученых и специалистов, представляющих интерес. Разработка новых спецсредств разведки… Но когда жареный петух клюет в задницу, на сцену выходит его, Бреслау, отдел — и разгребает дерьмо, перед которым пасуют остальные. У каждого есть дырка в заднице, а значит, без ассенизаторов не обойтись.

Словно подслушав его внутренний монолог, ван Цвольф откинулся на спинку кресла. Суровый начальственный лик чуточку разгладился. Тиран услышал явственный щелчок — шеф вернул взгляд на предохранитель, раздумав стрелять.

— Поздновато спохватились, Бреслау. Делать мне больше нечего, как утаивать от вас информацию. По запросу её бы вам предоставили. Данные с «Ведьмаков» обрабатывала другая группа.

— Какая, сэр?

— Первый филиал. У вас бы всё равно не хватило ресурсов: ни человеческих, ни машинных. Результаты пересланы вашим аналитикам. Что-то ещё?

Да, согласился Тиран. Это щелчок по носу, и щелчок чувствительный.

— Прошу вернуть работу моего отдела и привлеченных экспертов в штатный режим. Мы займемся Отщепенцем с полной отдачей, но людям необходим отдых. Переутомление сказывается на результатах. Если возникнет необходимость в сверхурочной работе, я сам отдам соответствующее распоряжение.

— По-вашему, необходимости нет?

Тиран промолчал. Он давно научился распознавать риторические вопросы начальства. Нет, на эту удочку его не поймать.

— Хорошо. Это всё?

— Последнее, сэр. Брамайны прозрачно намекнули, чтобы мы их больше не беспокоили. Думаю, стоит прислушаться к их пожеланиям и не сообщать о повторной фиксации Отщепенца.

Ван Цвольф дернул уголком губ:

— Рад, что хоть в чём-то наши мысли совпадают.

* * *

Пространство сотрясали рвотные позывы. Силовые линии завязывались морским узлом. Звёзды трепал приступ жестокой лихорадки: ореолы болезненно дрожали, расплывались, спектры менялись ежесекундно. Гравитация сошла с ума — если верить приборам, она давно превратила бы оба рейдера в смятые жестянки из-под пива, когда б не компенсаторы, работающие на пределе мощности.

Верить приборам было нельзя.

Позади за кормой спас-боты, извергнутые «Ведьмаками», стыковались с потрепанной «Вероникой». Прямо по курсу, петляя заячьей скидкой, путая следы, неслась прочь россыпь мерцающих клякс — стая фагов. На самом деле удирали фаги по прямой, не тратя времени на манёвры и финты. Вокруг стаи и за ней вставал на дыбы сам континуум, шёл опасными завихрениями, норовил вывернуться наизнанку, не позволяя «Ведьмакам» сократить дистанцию. Дальномеры врали, сканеры сбоили, не было веры корабельным компьютерам. Наводчики волновых деструкторов промахивались раз за разом, не в силах взять точный прицел. Пока что им удалось распылить на кванты лишь двух отставших фагов.

Двух из двадцати семи.

Стая вильнула, уходя из-под обстрела — на сей раз по-настоящему — и по обзорникам издевательским фейерверком расплылось созвездие разноцветных вспышек. Полыхнуло во всех диапазонах оптического и волнового спектров. На несколько секунд аппаратура полностью ослепла. Когда же всё вернулось в норму, космос был девственно чист и безмятежен.

Стая исчезла.

* * *

Доклад второй группы многое объяснял. В свистопляске, которую устроили фаги, уходя от погони, аппаратура «Ведьмаков» антиса не распознала. Флэш-завеса, прикрывшая бегство стаи, однозначно указывала: «Веронику» атаковали флуктуации континуума. Фаги этого типа назывались «криптидами», по имени мифических гигантских спрутов. Реальные спруты выпускают «чернила», спасаясь от врага; космические криптиды прикрывали свой отход слепящей вспышкой излучений. Иные сравнивали флэш-завесу с вонью скунса, напрочь отбивающей преследователю и обоняние, и всякую охоту связываться с вонючкой.

Антисы не пользуются флэш-завесами.

К докладу прилагалась пообъектная расшифровка данных с «Ведьмаков». Двадцать пять уцелевших фагов выпустили «чернила» практически одновременно. Объект «Отщепенец» проделал то же самое, разве что его вспышка оказалась мощнее. Под прикрытием завесы стая ускользнула через «мигающую червоточину», позже обнаруженную рейдерами.

Имей Бреслау на руках эти данные, он пришёл бы к тому же выводу, что и ван Цвольф: на «Веронике» случился сбой аппаратуры. Никакого антиса не было и в помине.

Запись с волновых сканеров корвета «Разящий», принадлежащего ларгитасским ВКС, выглядела менее драматично. По большому счёту, там и смотреть было не на что. Тем не менее, Тиран честно отсмотрел материал от начала до конца, прежде чем перейти к расшифровкам данных. Спасибо воякам, всё предоставили в готовом виде, избавив аналитиков Управления от лишней работы.

Эскадра ВКС Ларгитаса выполняла манёвр в рамках плановых учений на расстоянии в двадцать три парсека от места инцидента с «Вероникой». Стаю фагов засекли на самом краю зоны волновой видимости. Наблюдение длилось четыре минуты тринадцать секунд, после чего стая вышла из зоны действия сканеров. На совмещённой и очищенной опто-волновой записи можно было различить уходящую прочь россыпь мерцающих искр. За четыре минуты стая трижды меняла построение: хвостатый сперматозоид — почти правильный шар — разлапистая амёба с пятью ложноножками. Двадцать четыре объекта, определённые как флуктуации континуума первого класса. И один — брамайнский антис. Совпадение спектральных характеристик — семьдесят три процента. В атласе Шмеера-Полански не значится.

На таком расстоянии сбой аппаратуры под воздействием флуктуаций исключался. Данные «Разящего» подтверждались сканерами других кораблей эскадры.

Антис, подумал Бреслау. Обладатель двух тел: малого — корпускулярного, и большого — волнового. Тот, кто пешком ходит по космосу. Соль Ойкумены, защита и опора. Выигрышный билет человечества. Энциклопедия уверяет, что «большинство антисов вырастает с сознанием своей ответственности перед человечеством. Периодические вспышки их антисоциальной активности носят локальный характер и имеют минимальные последствия». Неужели мы столкнулись с меньшинством? С исключением, какое за тыщу лет с хвостиком ни разу себя не проявило? Проклятье, мне даже подумать страшно, что случится, если у людей появится причина бояться антисов!

До начала совещания оставалось семь минут.

Контрапункт

Двадцать лет спустя, или Дерьмо без перспектив

«Во время терминальной эры человечество полностью ответит на вопрос „Зачем?“ — и сочтёт за благо включить в действие второй закон термодинамики в атоме, то есть из корпускулярного превратится в лучевое. Что такое лучевая эра космоса, мы не знаем. Мы можем лишь строить догадки, базируясь на изучении единичных примеров случайных мутаций, далеко опередивших медлительный процесс эволюции.

Я говорю об антисах».

Константин Челковцев, автор книги «Грезы о земле и небе», член-соревнователь Общества Любителей Мироведения

— Внимание всем кораблям! Приготовиться к групповому развороту. Азимут на Октуберан, с поправкой на орбитальное смещение. Координаты: 027-143-009. Строй — «Слоны Ману» стандартного эскадренного диаметра. Объявляется двухсотсекундная готовность. Даю отсчет на рабочей частоте…

Выстроившись походными кольцами, военный флот брамайнов входил в систему Тулла. Эскадры направлялись к Октуберану, флагман первым начал разворот. Прямо по курсу полыхал могучий Тулл. Позади эскадр космос превращался в долину цветущих тюльпанов с венчиками из кипящей смолы, обозначавших места выхода из РПТ-манёвра. Панорама звёздной системы вращалась на обзорниках и в контрольных сферах, пока не застыла в нужном положении. В сопровождении боевых кораблей шёл десяток громоздких транспортов. В их трюмах ждали своего часа планетарные десантники — четвёртый гвардейский полк «Нараяна».

— Говорит орбитальный диспетчерский центр Октуберана! Повторяю: говорит орбитальный диспетчерский центр Октуберана! Немедленно измените курс следования! Если по первому требованию вы не покинете систему Тулла…

Великая Помпилия скалила зубы. Боевые галеры помпилианцев уже выстраивались двойной сферой по всему оборонительному периметру вокруг родной планеты. Волчья стая защищала логово с беспомощными детёнышами, готовясь встретить врага клыками и когтями. Брамайнскую флотилию ожидал радушный приём.

— Всем кораблям соединения! — брамайны, как и предполагалось, проигнорировали требования хозяев системы. — Перестроиться в боевой порядок «Арджуна-3». Транспортам отойти под прикрытие. Направление движения сохранять прежнее…

«Слоны Ману» разбрелись в стороны и сошлись заново. Временный хаос обрёл новую структуру. В мишень Октуберана нацелился мощный, остро заточенный наконечник стрелы. В наконечнике сосредоточилась главная ударная мощь соединения: крейсеры с плазменно-лучевым вооружением и торпедные катера, способные поражать противника многоцелевыми квант-торпедами на субсвете. Впереди всех шло звено «колесниц» — волновых истребителей, оснащённых энергопушками-сифонофорами. Оперением для стрелы служили корабли энергетической поддержки. Прикрывая с флангов транспорты, они обеспечивали накрытие флота коллективным защитным полем.

— Флагман — «Царю Справедливости»! Поставить в фиксируемом секторе «дымовую завесу»…

— Баланс радиационных эмиссий?

— Есть!

— Навигационный дефлектор?

— Создана сеть аннулирующих ядер!

— Обеспечить дубль-контур питания орудий…

— Стоп! Достаточно!

— Торпедный отсек! Даю координаты цели…

— Флагман — «Царю…»

— Хватит, я сказал!

По космосу шёл бог. Корабли летели на него, сквозь него, за ним. От взмахов рук гиганта планеты сминались комками глины, тяжкая поступь превращала астероиды в радужную пыль. Битва, не успев развернуться в полную силу, уже раздражала бога:

— Выключите симулятор!

И космос исчез. Сгинул без следа, явив взорам новую вселенную — аудиторию Имперской военно-космической школы, размещённой на Китте по межрасовому соглашению. Населяли этот мир, заняв скамьи амфитеатра сверху донизу, три-четыре десятка молодых людей в кителях светло-оливкового цвета — форме помпилианских ВКС, дюжина офицеров-преподавателей, да ещё военный трибун Гай Октавиан Тумидус, приглашённый руководством школы для присутствия на торжественном выпускном собрании, желательно с напутственным словом.

Последний исподлобья озирал ряды курсантов. До выпускного собрания оставалось два дня, и Тумидус имел возможность ознакомиться с процессом обучения.

— Только что мы с вами, — тон военного трибуна был нейтральным, что для всех, кто знал Тумидуса не понаслышке, означало подарок судьбы, — видели курсовую работу по стратегии и тактике обороны. Не постыжусь этого слова, обороны нашего прекрасного отечества, каким является Октуберан. Работа, как мне сказали, была успешно защищена в конце прошлого семестра. С некоторым опозданием я бы хотел поздравить автора сей в высшей степени поучительной баталии. Чья работа, господа?

— Старший курсант Нумерий Эмилий Сальвий, господин военный трибун!

— Курсант Сальвий, прошу вас выйти!

Между рядами вниз спустился низкорослый, очень широкий в плечах юноша. Он чеканил шаг так, словно маршировал на плацу, а не шёл по лестнице. Взглядом курсант Сальвий, что называется, ел военного трибуна. Ел без хлеба и соли, с фуражкой, ботинками и трибунским жезлом.

— Я рад, — заметил Тумидус, когда курсант встал у кафедры по стойке «смирно». — Рад, что вы прекрасно знаете историю, старший курсант Сальвий. Вы ведь знаете историю, правда?

— Так точно, господин военный трибун!

— Вольно, старший курсант Сальвий!

— Есть вольно, господин военный трибун!

В стойке курсанта мало что изменилось: к вольностям он относился с пренебрежением, достойным истинного офицера ВКС Великой Помпилии.

— Вы самостоятельно разработали план баталии, старший курсант Сальвий?

— Так точно, господин военный трибун!

— Верный подход, хвалю. Включите проектор!

Вернулся космос. Система Тулла, два флота друг напротив друга. Стоп-кадр: брамайны готовились к атаке, помпилианцы выстраивали оборону.

— Старший курсант Сальвий! Вы позволите мне внести кое-какие коррективы?

— Разумеется, господин военный трибун! Как пожелаете!

Тумидус поднял руку с дистанционным пультом управления. По залу прокатился изумленный ропот: изменения, вносимые военным трибуном, курсанты восприняли как государственную измену. На их глазах брамайны превратились в помпилианцев, а помпилианцы — в вехденов. Звёздная система Тулла обернулась системой Йездана-Дасты, о чём ясно свидетельствовало не только наличие двойной звезды и расположение планет, но и надпись, вспыхнувшая под потолком аудитории. Флотилия вторжения теперь носила имя Первого Квинтилианского галерного флота, четвёртый гвардейский полк «Нараяна» в трюмах транспортов стал VI легионом планетарных штурмовиков «Скутум».

— Вы прекрасно знаете историю, старший курсант Сальвий, — повторил Тумидус, поигрывая жезлом. — Я, с вашего позволения, тоже кое-что смыслю в истории. Особенно в истории, где я к моему глубокому сожалению принимал косвенное участие. Господа, мы с вами имеем сомнительное удовольствие видеть миротворческий контингент…

Жезл обвёл голограмму:

— …под командованием консуляр-трибуна Гая Клавдия Марцелла. Он был выслан нашим прекрасным отечеством в систему Йездана-Дасты по просьбе самопровозглашенной Михрянской республики. Не буду вдаваться в подробности, но эта история закончилась для нас не лучшим образом. В работе старшего курсанта Сальвия она переписана наоборот, что намекает на более счастливый исход, но увы, история не знает сослагательного наклонения. Вы со мной согласны, старший курсант Сальвий?

— Так точно, господин военный трибун!

Взгляд курсанта погас. Щёки побелели. Но голос, как и прежде, звучал молодцевато:

— Разрешите обратиться, господин военный трибун!

— Обращайтесь.

— Когда вы поняли, что имеете дело с переработкой разгрома Первого Квинтилианского флота? Я полагаю, это случилось во время перестройки флотилии псевдо-брамайнов в боевой порядок. Я недостаточно корректно модифицировал «Орлиную крепость» в «Арджуну-3»?

— Раньше, старший курсант. Я понял это раньше.

— Во время требования покинуть систему?

— Ещё раньше.

— Тогда я не понимаю…

— Вы тщательно маскировали исходный материал. Но вы забыли изменить координаты. Помните? «Азимут на Октуберан, с поправкой на орбитальное смещение…» Координаты Октуберана: 043-264-001. Вы же оставили координаты Михра: 027-143-009. Дальше всё было для меня ясней ясного.

Теперь в зале побелел ещё один человек: офицер в чине обер-манипулярия. Похоже, это он принимал у старшего курсанта Сальвия злополучную курсовую.

— И вот ещё…

Тумидус указал на группировку кораблей, вторгшихся в систему:

— Двадцать лет назад, — военный трибун замолчал, словно впервые осознав, сколько лет прошло со дня разгрома «миротворческого контингента». — Да, двадцать лет назад Первый Квинтилианский галерный флот был атакован антисом. Не буду вдаваться в подробности, но Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден, ударил вот отсюда…

Конец жезла засветился. Красный луч указал на планету, которую старший курсант Сальвий обозначил как Октуберан, а военный трибун Тумидус — как Михр.

— Это северо-западный район Кашмихана. В то время я был на Михре военным советником, но увы, — в казённом невыразительном голосе Тумидуса (чудо из чудес!) мелькнула горькая ирония, — во время сражения я пропал без вести по не зависящим от меня причинам. Антис стартовал на полусвете, быстро нарастил скорость и разнёс нашу флотилию в клочья, несмотря на героические усилия консуляр-трибуна Марцелла. Разгром довершила угроза кея Ростема I поднять с Хордада Второй Гвардейский флот вехденских ВКС. Консуляр-трибун Марцелл выполнил ультиматум и покинул систему, предварительно эвакуировав экипажи кораблей, не имевших возможности совершить РПТ-манёвр. Вы бы поступили иначе, старший курсант Сальвий?

— Не могу знать, господин военный трибун!

Молодость есть молодость. Кипяток чувств всегда найдёт способ выплеснуться наружу — по лицу курсанта Сальвия читалось, что он бы на месте командующего флотилией бился до последнего. Главное, заполучить пару семилучевых звёзд на погоны, желательно побыстрее, и тогда уже курсант Сальвий — консуляр-трибун Сальвий! — умрёт, а не посрамит чести империи. И сам умрёт, и всех в гроб загонит, пылью по космосу развеет, но не отступит ни на шаг.

— Смотрите, курсант…

Тумидус восстановил исходный материал курсовой работы. Брамайны атаковали, помпилианцы защищали родной Октуберан.

— Имей наша раса своих антисов, мы бы легко разгромили агрессора по примеру разгрома, случившегося в системе Йездана-Дасты. Атака гипотетического помпилианского антиса, подкрепленная мощью нашего флота, и брамайны отступают. Я прав?

— У нас нет антисов, господин военный трибун!

— Представьте, что они есть. В таком случае я был бы прав?

— У нас нет антисов, господин военный трибун!

— Похвально, — кивнул Тумидус. — Меня много раз упрекали в недостатке воображения. Вы превзошли меня, старший курсант Сальвий. Я пророчу вам отличную военную карьеру.

— Рад стараться, господин военный трибун!

— Итак, у Великой Помпилии нет своих антисов, — красный луч с сожалением покинул Октуберан. — Но у расы Брамайн они есть. К примеру, лидер-антис Кешаб Чайтанья…

— Злюка Кешаб! — порхнуло по амфитеатру.

— Да, Злюка Кешаб. Предположим, что Злюка Кешаб пришёл в систему Октуберана вместе с флотом своих сорасцев, — красный луч заплясал впереди эскадр брамайнов, изображая могучего антиса. — Предположим, он первым атакует нашу оборону, создавая бреши для волновых истребителей. Здесь, — луч вернулся на орбиту Октуберана, — здесь и здесь. Как вы намерены противостоять такому варианту нападения?

— Никак, господин военный трибун!

— Вы сдадитесь без боя?

— Никак нет, господин военный трибун! Я не готов рассматривать вариант, который не имеет права на существование.

— Почему?

— Антисы не участвуют в войнах, господин военный трибун! В редких случаях они противостоят внешней агрессии, защищая родные звёздные системы своих рас от вторжения. Но даже обладай я самым богатым воображением в Ойкумене, я не в силах представить антиса в качестве агрессора. Готов понести наказание, господин военный трибун!

— А вы, господа? — обратился Тумидус к курсу. — Вы тоже не в силах?

— Так точно!

Кажется, в хоре курсантов прозвучали и голоса преподавателей.

— Потому что это невозможно?

— Так точно!

Тумидус сжал пульт управления в кулаке — так, словно хотел раздавить его. Космос исчез, в аудитории зажёгся свет. Трибунский жезл вернулся за ремень кителя строго по уставу, слева от пряжки.

— Двадцать лет назад, — тяжёлый взгляд уперся в ряды будущих офицеров. Молодые люди поежились: они понимали, что военный трибун видит сейчас не их, а что-то своё, далёкое, но зябкий ветерок промчался по рядам, — я выступал в вашей школе с напутственным словом. Штурмовой легат, малый триумфатор, кавалер ордена Цепи. Я справедливо полагал, что не мастак говорить, и нанял человека, который должен был помочь мне с выступлением. С тех пор в моей жизни всё реже происходит возможное, и всё чаще — невозможное. Рекомендую запомнить мои слова, господа. Вы можете случайно вступить в дерьмо, и это послужит началом головокружительной карьеры. А можете вступить в дерьмо, и это будет просто дерьмо, без особых перспектив. Вам всё понятно, старший курсант Сальвий?

— Так точно, господин военный трибун! — судя по лицу курсанта, он нашёл самый оригинальный способ замаскировать ответ «никак нет». — Разрешите вопрос?

— Спрашивайте, курсант.

— Когда вы убили моего деда, Тита Эмилия Сальвия…

Тумидус вздрогнул. Качнулся к курсанту, сжимая кулаки, как для драки, ища во внешности парня знакомые, крепко подзабытые со временем черты — и остановился, словно налетел на каменную стену:

— Тит? Проклятье, я должен был догадаться!

Аудитория превратилась в «Этну», космическую галеру с раздвоенным носом. Военный трибун Тумидус — в легата Тумидуса, надменного помпилианца, который даже будучи во временной отставке, ходил в рейды за рабами, забираясь на самые глухие окраины Ойкумены. Молодой Сальвий, без пяти минут выпускник Имперской военно-космической школы — в собственного деда, капитана второй корсарской галеры: острого на язык румяного крепыша с брюшком, нависающим над поясным ремнем Двадцать лет — в миг единый.

— Когда вы убили моего деда на дуэли, — старший курсант Сальвий не отступил ни на шаг, — он бился достойно? Я имею в виду, он заставил вас попотеть? Раз уж вы заговорили о событиях двадцатилетней давности, я счёл себя вправе…

— Да, — после долгой паузы ответил Тумидус. В глазах его дробился, блестел, таял лед. Жёсткие складки вокруг губ окаменели. — Твой дед бился достойно. Победа далась мне с большим трудом. Случайность, не более. Мне жаль, что так случилось.

Курсант встал навытяжку:

— Благодарю вас, господин военный трибун. Мне было важно это знать.

— Если у вас возникнут проблемы, — Тумидус стоял вполоборота к собравшимся, но каждый офицер, сидящий в аудитории, знал, что обращаются к нему лично. — Старший курсант Сальвий, если у вас возникнут проблемы в связи с вопросом, который вы только что задали мне… Свяжитесь со мной. Я решу эти проблемы, обещаю. Вряд ли моё вмешательство понадобится, но вы всё-таки имейте это в виду.

— Это лишнее, господин военный трибун. Свои проблемы я решаю сам. Тем не менее, спасибо.

— Похвально, — во второй раз произнёс Тумидус. — Тит гордился бы таким внуком. А за скверную переработку дед выдрал бы вас ремнем, старший курсант Сальвий. Вы бы неделю не могли сесть на задницу. Уж я-то знаю повадки Тита…

Гаджеты предназначены вовсе не для того, чтобы упрощать вам жизнь. Их назначение — жизнь максимально усложнять, превращая в ад, особенно если это гаджеты нового поколения. Военный трибун едва не подпрыгнул, когда левый нагрудный карман его кителя разразился пронзительной руладой. Наружу из кармана, мерцая и пузырясь, полез ярко-голубой кисель голограммы, на ходу превращаясь в рамку гиперсвязи. Тумидус выругался — рулада сожрала звук голоса, но в аудитории много кто умел читать по губам отцов-командиров — отстегнул клапан, точнее, вырвал пуговицу с мясом и выхватил проклятый коммуникатор, словно армейский парализатор из кобуры. Казалось, сейчас он грохнет аппарат об пол, грянет залп, и зал упадет в обморок, парализован ужасом.

Да, ужасом.

Персональные коммуникаторы со встроенным модулем гиперсвязи, позволяющим не просто слать через межзвёздные расстояния жалкие огрызки текста, а вызывать абонента и разговаривать с ним в режиме реального времени, лицом к лицу — о, это была редкость, исключительная редкость, которая ясно говорила о статусе её владельца! Позволить себе такое сокровище мог разве что банкир Лука Шармаль, о чьём состоянии ходили легенды, или Гвидо Салюччи, действительный и полномочный председатель Совета Галактической Лиги. Жалованье военного трибуна, при всем уважении к казначейству Великой Помпилии и его щедротам, не позволяло обзаводиться предметами роскоши. Но Гай Октавиан Тумидус с относительно недавних пор числился членом Совета антисов, где представлял сообщество коллантов Ойкумены — коллективных антисов, энергетических микро-социумов, обладающих «большим телом» не по слепой случайности рождения, а путем добровольного объединения представителей разных рас. Такой человек должен быть на связи днём и ночью, в постели и в сортире, живой или мёртвый. Получив от службы имперской безопасности распоряжение обзавестись уникомом с гиперсвязью, Тумидус ответил кратко, по-военному: «Нет денег». На следующий день курьер доставил ему посылку от госпожи Зеро — старухи, не раз утверждавшей прилюдно: «Имперская безопасность — это я!» У курьера дрожали руки, он боялся уронить чудо техники, на которое не заработал бы и за тысячу лет беготни по клиентам.

Руки дрожали и у курсантов: разбей Тумидус коммуникатор в их присутствии, и хвалёная выдержка будущих штурмовиков не справилась бы с массовой истерикой.

— Да! Кто это?

В рамке сформировалось лицо. Чёрная обветренная физиономия размером с кулачок, миллион складок и морщин, миллиард признаков дурного характера. Курчавая шапка седины была натянута на самые брови, оставляя видимой узенькую полоску лба. Два белых глаза, похожих на яйца, сваренные вкрутую, уставились на Тумидуса. Впрочем, лишь клинические идиоты обольщались слепотой Лусэро Шанвури, лидер-антиса расы Вудун, больше известного как Папа Лусэро.

— Это я, — сказал Папа, хотя в его ответе уже не было надобности. Голый по пояс, обеими руками он с наслаждением чесал себе грудь, украшенную сложной композицией шрамов. — А кого ты ждал, большой бвана? Шлюху по вызову?

На голос Папы наслаивался женский хор. Пели что-то зажигательное, кажется, духовное. Пользуясь занятостью супруга, жёны карлика-антиса неплохо проводили время.

— Я их побью, — объяснил Папа, имея в виду жён. — Потом. Они ещё не знают. Знали бы, не пели. Слушай, я тебе вот что хочу сказать…

— Позже, — перебил его Тумидус, косясь на аудиторию.

— Нет, сейчас.

— Две минуты. Я включу переадресацию. Ты же разоришься на гипере, болван! У меня-то входящий, это ты трезвонишь…

К женскому хору добавился детский. Смена солистов на запевах, интонированные выкрики с перекличками. Глиссандо, вибрато, полиритмия. Синкопы. Сами того не замечая, курсанты начали притоптывать в такт, барабанить пальцами по бедрам и коленям. Преподаватели, будто змеи под дудку заклинателя, раскачивались из стороны в стороны. На лицах преподавателей застыло осуждение варварских видов искусств.

— Кабинет начальника школы, — любезно подсказал уже знакомый Тумидусу обер-манипулярий. Спустившись вниз, офицер со всей возможной деликатностью тронул военного трибуна за рукав. — Там есть гипер. Можете связаться с господином Шанвури за казённый счет. Хотя, осмелюсь доложить, гипер ни к чему. Пустая трата средств. Если не ошибаюсь, господин Шанвури в данный момент на Китте?

— Ты на Китте? — рявкнул Тумидус карлику.

— Ну да, — удивился Папа. — А что?

— Дома? Или в тюрьме?

— Пока дома. Ты глухой, да? — Папа всё чесался и чесался, и кряхтел от удовольствия. — Я их ещё не бил, жён. Вот побью, и под арест. Цыц, засранцы! Это я не тебе. А ты что, тоже на Китте? Я думал, ты на Октуберане…

— Думал он… Чем ты думал?

— Чем надо. Так ты где?

— На далёкой звезде! — вульгарные манеры Папы инфицировали мозг, вызывая отвратительные мутации. Военный трибун с ужасающей скоростью превращался в отъявленного хама. Вспомнив, что находится в присутствии младших по званию, Тумидус мысленно отправил себя на гауптвахту. — В Хунгакампе, вчера прилетел. По приглашению руководства имперской военно-космической школы.

— Сопляков строишь? — хихикнул Папа. Тумидус ни минуты не сомневался, что карлик нарочно повысил голос, говоря о сопляках. — Хорошее дело. Врежь им от меня за компанию. Я перезвоню, жди. С тобой на гипере разоришься…

— Это срочно?

— Это срочно.

Рамка в последний раз вспыхнула голубым — и погасла.

Глава вторая

Как размножаются флуктуации, или Время гипотез

I

— Обратите внимание на эти спектральные линии, коллеги! Ваш покорный слуга успел провести сравнительный анализ. Ни у одного антиса Ойкумены не обнаружено подобных линий и их сочетаний!

Световой маркер скользил по объёмной спектрограмме, развернутой в смотровой сфере, отмечая пучки линий, наиболее примечательные с точки зрения маркиза ван дер Вена. Пучки походили на пряди буйной шевелюры, стоявшей дыбом вокруг лысины докладчика.

— У вас есть версия, маркиз?

— Есть ли у меня версия? Да у меня есть целый рудовоз версий! А значит, ни одной сколько-нибудь достоверной!

— И всё же, маркиз, — при всей деликатности, наработанной годами общения со светилами науки, у Тирана была мёртвая хватка. — Отсыпьте нам горстку руды из вашего рудовоза. Буду вам крайне признателен.

— Но они же… — растерялся ван дер Вен. Казалось, ему предлагают снять штаны и сплясать качучу прямо на столе. — Они не подтверждены фактами!

— Ничего страшного, мы потерпим.

— Это даже не гипотезы, это догадки. Сырьё, необогащённое сырьё! Присутствующие коллеги поднимут меня на смех. И что самое прискорбное, они будут правы!

Тиран вздохнул. Учёный муж скорее кастрирует себя ржавым секатором, чем рискнёт нанести ущерб своей драгоценной репутации!

— Никто не будет смеяться над вами, маркиз. В конце концов, мы для того и собрались, чтобы перебрать все гипотезы, возможные и невозможные.

Маркиз надменно вздернул бровь:

— Мозговой штурм? Фи! Этот метод устарел!

— Уверяю вас, в этих стенах он прекрасно себя зарекомендовал. Ну же, смелее! У ваших коллег наверняка тоже есть свои соображения, но они просто не решаются их озвучить. Я верю в вашу отвагу. Будьте первопроходцем!

— Ну хорошо, — лесть сработала в лучшем виде. — Но я предупредил! Я честно предупредил заранее! Обоснования минимальны, если вообще уместно говорить о каких-либо обоснованиях. Итак, версия первая: мы имеем дело с флуктуацией континуума высокого класса — и, не побоюсь этих слов, неизвестного ранее типа.

Маркиз взял паузу, прислушиваясь. В зале не смеялись. Ободренный реакцией коллег, маркиз юношеским жестом откинул со лба непослушную прядь.

— Версия вторая, более… м-м-м… скользкая: антис с психическими отклонениями. Допустим, он возомнил себя флуктуацией. И ведёт себя соответственно.

— Па-а-азвольте!

Виконта де Йонга подбросила с места пружина-невидимка. С виконтом — тогда ещё бароном космологии — Тиран встречался не впервые. За минувшие годы взбалмошность нрава и феноменальная подвижность де Йонга лишь усилились стократ.

— Психопат или нет, кем бы ваш антис себя ни возомнил, — руки виконта исполняли заковыристую, в высшей степени оскорбительную пантомиму, — его волновой слепок должен присутствовать в атласе! А поскольку там его нет…

— Минуточку, коллега! — ван дер Вен завёлся с пол-оборота. Вся его стеснительность испарилась. — Вы забываете о существенном моменте! В большом теле психика антиса и его физическое тело, перешедшее в волновое состояние — суть одно целое. Если психика претерпела серьёзные изменения, это не могло не сказаться на всём большом теле, в том числе и на его спектральных характеристиках!

«И это называется скользкая версия? С минимальными обоснованиями?» — восхитился Тиран. На его взгляд, идея антиса-психопата, чья поехавшая крыша разрушила весь дом до неузнаваемости, была превосходной. Опыт Тирана подсказывал, что в большинстве аномальных происшествий виноваты психопаты. Они же составляли большинство экспертных групп.

— По-вашему, он вообразил себя флуктуацией настолько, что фаги приняли его за своего? — не сдавался де Йонг. — Полное перевоплощение?

— В каком-то смысле. Волновая психофизиология антисов слабо изучена. Но тесная взаимосвязь психики и физиологии в большом теле — неоспоримый факт!

— Эта связь настолько тесна, что ваш антис-шизофреник атакует корабли в компании флуктуаций? Поглощает энергию реактора и людей?! Гадит флэш-завесой, как заправский криптид?!!

— Мой антис? Мой шизофреник?!

— Ну не мой же?

Корабли, сделал Бреслау мысленную пометку. Множественное число. Нужно прошерстить сводки происшествий на предмет аналогичных случаев. Не засветился ли Отщепенец ещё где-нибудь? Вдобавок Тирана насторожило словосочетание «энергия людей». Обдумать позже. Тут что-то кроется…

— …теоретически ничто не мешает антису…

— Теоретически и флуктуации ничто не мешает вообразить себя антисом! Мы же не принимаем её с распростертыми объятиями…

— Не вносим в атлас?!

— Господа! Снизьте градус! — Тиран вмешался вовремя: дело шло к рукопашной. — Сейчас мы только высказываем гипотезы. Обсуждать и критиковать будем потом.

Красный как рак де Йонг сверкнул очами, словно готовясь к «горячему старту» в волновое состояние, и опомнился.

— Извините, увлёкся.

— Выкормыш, — прозвучал в наступившей тишине спокойный женский голос.

Графиня Ленартс не сочла нужным встать. Даже сидя в кресле, она возвышалась над коллегами-мужчинами — и в прямом, и в переносном смысле. Сухощавая дама в строгом костюме, графиня мигом оказалась в центре внимания:

— Простите?

— Не могли бы вы уточнить?

— Уточняю, — с невозмутимостью университетской информателлы согласилась графиня. — Выкормыш. Ребёнок-антис впервые вышел в волну и потерялся в космосе. Потому его волновой слепок и отсутствует в атласе.

— Но почему выкормыш?

— Потому что его выкормили флуктуации континуума. Выкормили и воспитали. Отсюда и повадки.

— Дубль истории Нейрама Самангана?

— В определённой степени.

История Нейрама Самангана, нынешнего лидер-антиса вехденов и питомца флуктуации-пенетратора, особо не афишировалась. Но Тирану она была хорошо известна, и не ему одному.

— Это уникальный случай!

— Что случилось один раз, может повториться.

— Нейрама воспитала Птица Шам-Марг! Флуктуация высшего класса, высокоорганизованное создание! Возможно, даже с зачатками интеллекта!

— С зачатками?! Многие о таких «зачатках» могут лишь мечтать!

— Минуточку! Кого вы сейчас имели в виду, коллега?!

— Да, да, кого?!

— Имя! Фамилия! Титул!!!

— Господа! Не переходите на личности!

Тиран в душе́ костерил собравшихся, запальчивых и обидчивых, как все учёные. Увы, «других экспертов у нас для вас нет», пользуясь формулировкой шефа. Юрген ван Цвольф, случалось, добавлял: «И не будет».

— Спасибо, графиня, мы вас услышали.

— …пенетратор шестого класса! Шестого! — де Йонг никак не мог угомониться. — А у нас безмозглые криптиды-первоклашки…

Под суровым взглядом Тирана речь виконта превратилась в невнятное бормотание. Вечная дискуссия о классификации Шам-Марг — пятый или шестой класс? шестой или пятый?! — угасла, не разгоревшись.

— А что, если м-мы… — решился нарушить молчание юный барон Тис, прежде не участвовавший в дискуссии. Заика, он большей частью держал язык за зубами. — Если м-мы имеем дело с гибрид-дным волновым сущ-щ-щ… Существом?

Сказал — и покраснел как мальчишка.

— Гибрид кого?

— С кем?

— Чего с чем!

— Чего с кем!

— Антиса с флук-к-к… — прошептал барон. — С флуктуацией.

Щёки его горели двумя кострами.

— Как вы себе это представляете, коллега?

— Я, например, представляю! — неожиданно вступился за барона маркиз ван дер Вен. — Вполне!

— Но как? Как?!

— Так же, как у белковых существ, коллега. Обмен генетическими информационными матрицами, только на волновом уровне. Своеобразное лучевое оплодотворение, зачатие и формирование нового энергетического организма с комбинированным набором свойств…

Идея вызвала у экспертов нездоровый энтузиазм. Полчаса все с увлечением обсуждали варианты совокупления волновых сущностей. Бреслау не мешал: ученые нуждались в разрядке. Светила науки составляли каталог извращений лучевого секса, упирая на квантовую запутанность и объективную редукцию, а Тиран размышлял: «А как в действительности размножаются флуктуации континуума?» Единого мнения по этому вопросу не существовало. Версий имелось множество: от отрыва и обособления фрагментов континуума в результате РПТ-манёвров до размножения волновым делением или почкованием. А значит, ни одной достоверной, как справедливо заметил маркиз ван дер Вен.

Обсуждение закончилось взрывом хохота. Рыдал, сдавленно хрюкая, виконт де Йонг. Заразительно хохотал маркиз ван дер Вен. Смущенно улыбался барон Тис, спровоцировавший общее веселье. Даже графиня Ленартс, сама невозмутимость, прыснула в кулак, как девчонка, разом помолодев лет на двадцать.

Смех смехом, вздохнул Бреслау, а ведь у нас есть информация об одном чрезвычайно странном случае. Правда, там фигурировал не антис, а коллант, плюс уникальная флуктуация-рой. Но ведь похоже! Если, конечно, верить с трудом добытым отрывочным сведениям…

— Оставим сальности, коллеги, — подвела итог графиня. — Есть ещё версии?

Версии посыпались градом.

II

Погрузив стилус в рабочую голосферу, Бреслау поставил последнюю отметку. В сфере удобнее работать руками — она для того и предназначена. Можно развернуть сферу пошире и нырнуть внутрь, что называется, с головой, используя для управления не только руки, но и мимику лица. Всё это Бреслау, разумеется, умел, но не любил. Для простых действий он использовал длинный стилус-спицу, которым владел с виртуозностью дирижёра — или, если угодно, фехтовальщика. Для более сложных манипуляций имелись дистанционные вирт-накладки, благодаря которым от пальцев Тирана к сфере протягивались десять управляющих лучей. В такие моменты начальник отдела становился похож на суперзлодея Лучерука из бессмысленного и беспощадного сериала про Генерала Ойкумену. Управляющие лучи легко переводились в невидимую инфракрасную или ультрафиолетовую область, но с визуализацией работалось удобнее.

В глубоком детстве голосфера, когда Бреслау сунул в неё руку, шарахнула ребёнка током. Очнулся Бреслау в больнице, где и провёл трое суток, ежедневно навещаемый родителями, бабушками, дедушками, дядями, тётями и двоюродными сёстрами в ассортименте. Редчайшая поломка: пробо́й эмиттера. Самый дотошный гематр определил бы вероятность повторения подобного, как стремящуюся к нулю. Мальчик тоже понимал: да, случайность. Больше не повторится. Ожог быстро зажил, сошёл без следа, но голосферы Бреслау невзлюбил — в немалой степени из-за визитов семьи в палату — и совать руки в пасти этих хищников отказывался. Если всё же доводилось — ощущал сильный дискомфорт.

Что до маловероятных событий, то они с тех пор только и ждали, чтобы свалиться Бреслау на голову. Это и привело его в Отдел нештатных ситуаций, который он со временем возглавил. Временами Тиран ловил себя на мысли, что уж лучше бы его каждый день било током.

Откинувшись на спинку кресла, он коснулся сенсора, запускавшего встроенные микромассажёры. Окинул взглядом кабинет и, чуть поколебавшись, переконфигурировал внутреннее пространство. На левой стене возникли три уступа, правая приобрела шершавую фактуру и придвинулась на полметра. Серо-голубой цвет сменился светло-салатным. Да, так лучше, решил Бреслау и перечитал список:

— Изучить сводки происшествий на космических трассах. Цель: схожие случаи. Срок: последние десять лет. Приоритет: нападения стайных фагов.

— Изучить материалы Антического центра Лиги. Цель: исчезновения или смерти антисов. Срок: последние десять лет. Приоритет: «горячие старты» и инициации.

— Изучить материалы Общества космобестиологов Ойкумены. Цель: нетипичные флуктуации континуума. Срок: последние десять лет. Приоритет: случаи нападения на корабли.

— Пригласить телепата-диагноста. Цель: зондирование психики капитана Шпрее. Приоритет: поиск нетипичных патологий.

В результате атаки фагов на «Веронику» пострадали семнадцать человек. Стоило отдать должное мужеству и выучке экипажа, а также оперативности «Ведьмаков» — в противном случае жертв было бы куда больше. Двое погибших от психического истощения. У четырнадцати — кси-шок различной степени тяжести. Один — в глубокой коме.

Последним и был капитан Шпрее.

Хронометраж событий на борту показал: капитан подвергся флуктуативному воздействию за одиннадцать секунд до того, как атака фагов накрыла остальных. Создавалось впечатление — быть может, обманчивое — что капитан, намеренно или случайно, первым принял на себя удар, как принимает на себя огонь боец-смертник, давая товарищам шанс отойти. Так ли это было на самом деле? И если да, каким образом Рихард Шпрее ухитрился загодя привлечь внимание фагов — конкретного фага?! — к своей персоне?

Бригада врачей уже работала со Шпрее. Тиран был неприятно удивлён, узнав, что лечение ведётся обычными методами, а к телепатам до сих пор не обратились.

— Проанализировать имеющиеся образцы индивидуальных волновых слепков коллантариев разных рас в большом теле. Цель: нетипичные для брамайнского антиса пучки спектральных линий Отщепенца. Приоритет: поиск возможных совпадений.

— Проанализировать имеющиеся волновые слепки флуктуаций различных классов. Цель: аналогичные совпадения…

Энергия людей, вспомнил Тиран. Восстановить цепочку ассоциаций он смог лишь частично. Энергия людей — люди в большом теле — коллант — волновые слепки — спектральные линии. Примерно так. В итоге к списку добавился сдвоенный пункт: мысль о волновых слепках флуктуаций пришла вдогонку.

Напротив всех пунктов стояли пометки, означавшие: задание уже поручено кому-то из сотрудников «Аномалии». Оставалось последнее:

— Связаться с Советом антисов.

Этот пункт Тиран оставил для себя. Тянуть с запросом не стоило. Секретность? Утечка информации? Брамайнам уже известно об инциденте с «Вероникой». А члены Совета вряд ли начнут болтать о потенциальном антисе-психопате — это не в их интересах. Хорошо, если вообще ответят.

Тиран поборол искушение напрямую связаться с Нейрамом Саманганом, воспитанником Птицы Шам-Марг. Нейрам входил в Совет антисов. Нейрам имел уникальный опыт. Казалось бы, за чем дело стало? Но антисы — тоже люди, как бы дико это ни звучало для ларгитасских радикалов. Ничто человеческое им не чуждо. Нейрам воспримет ситуацию близко к сердцу. Усмотрит сходство с собственной судьбой — действительное или мнимое. Значит, он будет пристрастен, и это повлияет на его ответ.

Тиран нуждался не в кипятке страстей, а в холодном ду́ше логики. Подключившись к узлу гиперсвязи, он набрал номер Рахили Коэн — лидер-антиса расы Гематр.

III

— Рад видеть вас, доктор Йохансон.

За Управлением был разбит парк. По дорожке, выложенной трёхцветной брекчией, к Бреслау приближался великан из старинных легенд. Два метра ростом, плечи борца-тяжеловеса, льняные кудри до плеч, курчавая борода — Удо Йохансон, лучший пси-диагност Ларгитаса. Он и раньше-то производил впечатление, особенно на женщин, а теперь и вовсе заматерел. Пятый раз, вспомнил Тиран. Управление в пятый раз прибегает к его услугам.

— Жаль, что не могу сказать того же, — гигант нахмурил брови. — Поймите меня правильно: лично против вас я ничего не имею. Но хотелось бы видеться при менее удручающих обстоятельствах.

Бреслау развёл руками:

— Увы, специфика работы. Полагаю, между нашими встречами вас тоже не зовут к здоровым и счастливым людям?

— Всё относительно, — гигант пожал плечами. Казалось, сейсмический толчок качнул гору. — Кстати, насчёт счастья! Умеет ваша контора удивить. Впервые с таким сталкиваюсь…

— С чем именно?

Доктор Йохансон тяжко вздохнул:

— Я переслал вам отчет.

— Я…

— Знаю. Отвратительная привычка: вам всё надо услышать при личной встрече, из первых уст. Впечатления, нюансы…

— Прогуляемся?

— А у меня есть выбор? Всё лучше, чем в кабинете.

Они двинулись мимо стриженых кустов лавровишни, за которыми в тщательно организованном беспорядке росли знаменитые сеченские ели, глянцево-зелёная инверса, чьи пушистые лапы свисали до земли, нежно-голубые сякконские лиственницы и древовидный можжевельник. Сквозь царство хвои местами прорывались вспышки багрянца и охры — ларгитасские клёны и тилонские березы.

— Красиво, — басовой тубой прогудел Йохансон.

И умолк, собираясь с мыслями.

— Я не зря упомянул о счастье, — заговорил телепат позже. — Если не вдаваться в подробности, капитан Шпрее не желает выходить из комы.

— Почему?

— Потому что счастлив.

— Ничего себе счастье!

— Он пребывает в мире сбывшейся мечты. Зачем же ему покидать рай?

— Это результат воздействия флуктуации?

— И да, и нет. Да, поскольку воздействие имело место. Нет — по двум причинам. Во-первых, капитан Шпрее сам этого хотел и всячески содействовал — на уровне подсознательных стремлений, разумеется. Во-вторых, я никогда не сталкивался с подобным результатом флуктуативного воздействия на психику. А опыт в этой области у меня имеется, и немалый, благодаря вам.

Тиран отметил, что Йохансон старается не злоупотреблять терминологией. Похоже, великан держал в уме, что общается с неспециалистом, и изъяснялся как можно понятнее. Бреслау был ему за это признателен.

— Для себя я выделяю три основных типа флуктуативных воздействий на людей. Первый — грубое выкачивание психической энергии. Результат — стремительное нервное истощение, и как правило, летальный исход. Второй тип — «возгонка психики» с целью её копирования и исследования. Встречается крайне редко. С подобным я столкнулся лишь однажды, при нашей первой встрече…

Бреслау кивнул:

— «Цаган-Сара». Продолжайте, доктор. Сейчас, как я понимаю, иной случай? Третий, по вашей классификации?

Яхта «Цаган-Сара» подверглась нападению нетипичной флуктуации, получившей имя «Корабля-призрака». Сходная ситуация? Нет, в тот раз всё было по-другому. Тем не менее, призраки прошлого не отпускали. Консилиум врачей-телепатов. Молодая женщина-психир с дипломом Сякко: Регина ван Фрассен. Бреслау увидел её словно наяву: скептический прищур, медно-каштановый локон — ван Фрассен время от времени отбрасывала его со лба досадливым жестом. Характер — не сахар, колючая как ёрш. Специалист экстра-класса — такие наперечёт. Двадцать лет назад Регина ван Фрассен вместе с ларгитасской миссией осталась на варварской планете Шадруван, под закрывшимся наглухо Саркофагом. Перед феноменом спасовала мощь науки. Чёрт побери все аномалии Вселенной! Выполни несуществующий чёрт пожелание адъюнкт-генерала, Тиран остался бы без работы, но это он бы как-нибудь пережил.

Мечты, мечты…

По одной из версий, Саркофаг закрыла сама госпожа ван Фрассен, чудом — не иначе! — сумев спасти людей от термоядерной бомбардировки с орбиты. Так ли это, и если да, как удался Регине подобный фокус, оставалось только гадать. Все эти годы саркофаг медленно рос, но открываться и не думал. Через пять лет после трагического события доктор ван Фрассен была как минимум жива. Тиран узнал это от случайного мальчишки, вышедшего с Региной на пси-контакт — и, честно говоря, не обрадовался.

Это я её туда отправил, напомнил Бреслау себе. Я пожизненно запер её в тюрьме. В напоминании не было нужды. Он помнил это всегда.

Над искусственным ручьём выгибался дугой крошечный мостик. Тиран любил это место: журчание успокаивало. На текущую под ногами воду, студёную даже на вид, он мог смотреть часами. Увы, часов покоя у него никогда не было, разве что минуты.

— Третий тип воздействия — «поиск лакомых кусочков». Так гурман выбирает блюдо. Для этого ему нужно ознакомиться со всем ассортиментом.

— То есть, флуктуация проникает в психику человека и выискивает там самые вкусные воспоминания? Переживания? Эмоции?

На слове «вкусные» Тиран скрипнул зубами.

— Вы отлично ухватили суть. В случае с капитаном Шпрее имело место тонкое проникающее взаимодействие.

— Взаимо?

Бреслау развернулся к Йохансону, и великан чуть не налетел на него.

— К этому я и веду! Иногда флуктуации континуума в поисках лакомых кусочков входят в ментальный контакт с психикой жертвы. Если человек выживает, у него сохраняются воспоминания о контакте. Куцые обрывки флуктуативного восприятия.

— И у Шпрее…

— …они сохранились в большем объёме, чем у кого бы то ни было. Более того, этот момент оказался столь ярок, что полностью заместил собой нормальное человеческое восприятие. Ряд участков правого полушария вошёл в кси-резонанс с положительной обратной связью… — Йохансон осёкся, нетерпеливо пощёлкал пальцами в поисках подходящих слов. — Короче, сознание капитана зациклилось.

— На чём?

— На моменте взаимодействия с флуктуацией. Встало на «бесконечный повтор».

— Вы видели этот момент?

— Видел? Слишком простое определение. Но да, я видел.

— И что же там?

— Боюсь, мне не хватит слов.

— А вы покажите. Вы ведь сохранили энграмму?

Увидев, что телепат колеблется, Бреслау усилил напор:

— Я даю вам официальное разрешение на трансляцию энграммы в мой уникальный мозг. Устного разрешения достаточно? Или вам необходимо письменное?

«Письменный приказ?» — явственно звучало в подтексте.

— Я бы не рекомендовал вам этого делать.

— Я настаиваю.

— В таком случае, — тон Йохансона сделался официальным, — я предупреждаю вас о возможных негативных последствиях для вашей психики. Расстройства сна, неврозы. Эмоциональная неустойчивость. Депрессия, реактивный психоз, вплоть до возникновения навязчивых идей.

— У меня уже есть навязчивая идея. Вряд ли её сумеет перешибить другая.

Доктор Йохансон хотел поинтересоваться, какая именно идея овладела сознанием собеседника, но вовремя понял, что Бреслау шутит, и с раздражением фыркнул.

— Я настаиваю, — повторил Тиран.

— Здесь?

— Да, здесь.

— Что ж, как вам будет угодно. Присядьте.

Они вошли в беседку, объятую тёмным пламенем осеннего плюща. Несмотря на солнечный день, внутри царил багровый сумрак. Гладкая скамейка из хиззацского ротанга пружинила. Тиран устроился поудобнее — словно перед показом фильма, пришло ему в голову. Удо Йохансон остался стоять, грозно нависнув над Бреслау. Солнце светило телепату в спину, и Бреслау видел лишь громадную тёмную фигуру — антропоморфный идол времен мегалита. От идола веяло первобытной жутью.

— Готовы?

— Готов.

Идол поднял каменную ручищу и стряхнул с пальцев каплю-невидимку. Бледная морозная молния ударила Тирану в лоб, точно между глаз.

Голова взорвалась.

IV

Голова? Он взорвался целиком.

Взрыв разнёс его на атомы, на элементарные частицы, фотоны, кварки, разметал по всей Ойкумене. Тем не менее, он продолжал мыслить и чувствовать. Кажется, у него даже было тело, но это больше не имело значения.

Выйдя за пределы трёх — четырёх? — жалких измерений, он блаженно впитывал бесконечность. Его пронизывали потоки света — энергии? излучения? вибраций? — даря ощущение единения с Мирозданием. Часть Вселенной, он в то же время продолжал существовать внутри неё подобно ребёнку в утробе матери. Он? Кто — «он»? Местоимение утратило смысл. Нет имени, нет пола, нет возраста…

Нет разницы между «сейчас» и «всегда».

Окружающий Космос не был пустым. Он пуст лишь для ущербных белковых медуз с их куцым восприятием. Лучи и волны, формы и содержания, отпечатки всего, что существовало, существует, будет существовать — Космос полнился бытием. Стада звёзд паслись на чёрных пажитях. Звёздные сосцы текли молоком и мёдом. Купайся в ласковых ручьях, пей сытное тепло, утоляющее жажду и голод.

Вокруг роились родичи. Стая. Семья…

Плоское. Серое.

Ненастоящее!

Картон декораций. Краска выцвела, облупилась…

Бреслау обнаружил себя лежащим на скамейке. Багровый сумрак сгустился, потемнел, поглощая те жалкие крохи красок, что ещё оставались в ущербном, выхолощенном мире. Бреслау моргнул: раз, другой. Сел, отчаянно замотал головой, пытаясь вырваться из липких лап кошмара.

— Я вас предупреждал…

Голос Йохансона с трудом пробился сквозь слой сырой ваты. В голосе звучало сочувствие. Это помогло: Тиран терпеть не мог, когда ему сочувствовали. Раздражение сыграло роль путеводной нити — или, скорее, страховочного троса. С беззвучными ругательствами Тиран принялся выбираться из пропасти искаженного восприятия. Сморщенный воздушный шарик реальности наполнился воздухом, обретая привычный объём. Вернулись звуки, краски, запахи.

— Спасибо, — хрипло выдохнул Бреслау.

И закашлялся.

— За что?!

Судя по выражению лица склонившегося над ним Йохансона, телепат был всерьёз обеспокоен. Это доставило Тирану толику злорадного удовольствия.

— Теперь я понимаю, почему капитан Шпрее не желает возвращаться. Так воспринимают мир флуктуации?

Сомнения отразились на лице великана. Брови насуплены, губа закушена, складки на лбу, пальцы теребят завитки бороды — Бреслау едва не зааплодировал. В том, что доктор Йохансон намеренно позволяет читать себя, как открытую книгу, Тиран не усомнился ни на мгновение. «Вот он я, весь на ладони!» Метод работал безотказно. Пациенты, небось, сразу проникаются доверием и симпатией к телепату, чьи мысли и чувства написаны на лице. Никаких ментальных способностей не нужно! В присутствии Йохансона пациенты чувствовали себя комфортно, что важно для врача.

— Не совсем так…

Казалось, диагност ступает по тонкому льду, готовому треснуть в любой момент.

— Поясните.

— Ощущения, которые вы только что пережили, были преломлены через психику капитана. Это восприятие восприятия, а не то, как действительно воспринимает мир… э-э… некое создание.

От Бреслау не укрылось, что Йохансон избегает слова «флуктуация».

— Продолжайте, доктор.

— Я уже исследовал ранее психику жертв флуктуаций. Включая тех, кто подвергся проникающему взаимодействию третьего типа. Совершенно иная картина: полное отторжение чужого восприятия на уровне подсознания. Ближайший аналог: отторжение донорских тканей при ранних попытках трансплантации в древности. Отталкивание одноименных зарядов. В результате психика пострадавшего сохраняла лишь невнятные обрывки. А здесь картина впечатляет, да? Вы сами имели возможность убедиться.

Мы стоим на одном льду, отметил Бреслау. Лёд логики и здравого смысла. Ещё шаг, и под нами разверзнется обжигающая бездна неведомого. Невероятного. Невозможного.

В первый раз, что ли?

— Какой из этого, по-вашему, следует вывод?

Тиран уже знал, какой, но хотел услышать ответ телепата.

— Психика капитана Шпрее не отторгла чуждое восприятие. Она вошла с ним в резонанс. У меня создалось впечатление, что перед атакой Шпрее находился в специфическом состоянии, сходном с медитацией. Один из его кси-ритмов совпал с аналогичным ритмом агрессора, что и привлекло это создание к капитану. В результате — проникающее взаимодействие…

— Вы повторяетесь, доктор. Хватит ходить вокруг да около.

— Вы решите, что я несу вздор.

— Не беспокойтесь. Я ни на миг не поставлю под сомнение вашу профессиональную компетентность.

— Кто из нас телепат? — улыбка Йохансона получилась вымученной. — Ну хорошо, это была не флуктуация. Психика капитана могла войти в резонанс лишь с психикой другого человека.

— Антиса? — уточнил Бреслау.

— Или коллантария. Я понимаю, что это бред, но иного объяснения у меня нет.

— Бред — моя стихия, Йохансон. Благодарю вас, вы нам очень помогли. Думаю, напоминать вам про подписку о неразглашении излишне? И последний вопрос. По вашему мнению, капитан Шпрее выйдет из комы?

— Шанс есть… Я не гематр, но дал бы пятьдесят на пятьдесят. У капитана Шпрее практически нет привязанностей, с помощью которых я бы его тащил наружу. Ни семьи, ни любимой женщины, ни близких друзей. Из увлечений — те же полёты. Он болен Космосом, потому и застрял. Похоже, он всю жизнь мечтал о чём-то подобном…

Йохансон замолчал, переминаясь с ноги на ногу. Хрустнул сплетёнными пальцами.

— Но я провёл лишь предварительную диагностику. Возможно, детальное зондирование выявит «рычаги возврата». Мне нужна квалифицированная бригада врачей-менталов. Один эмпат как минимум. Не могу дать никаких гарантий, но попытаться стоит.

— Ещё раз спасибо за помощь. Мы сделаем всё возможное, чтобы вернуть капитана. Не смею более вас задерживать.

Предположения, думал Тиран, возвращаясь в Управление. Гипотезы. Версии. Спектральные линии. Волновые слепки. Особенности поведения. «Психика капитана могла войти в резонанс лишь с психикой другого человека». Время гипотез закончилось.

Это антис. Это антис, чтоб его черти съели! Это антис, и он, чертяка, ел капитана Шпрее, как распоследняя флуктуация, год просидевшая на голодном пайке. Антис-людоед? Даже думать о таком не хочется.

А придётся.

V

— Счастлив видеть вас, гуру-махараджа.

— Не называйте меня так, — попросил Вьяса Горакша-натх.

— Присаживайтесь, умоляю. Очень тяжело человеку, подобному мне, — генерал Бхимасена встал на колени и сложил ладони перед грудью, — который связан тенетами материальной природы, достойным образом прославить ваши замечательные качества. Вы океан всех благоприятств. Ваша преданность, гуру-махараджа, вдохновляет меня…

— Не называйте меня так, генерал, — повторил гуру. — Вы не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя.

Генерал понял, что шутки кончились. Руководитель антического центра на Чайтре, в прошлом — боевой офицер, Рама Бхимасена с иронией относился к йоге, с равнодушием — к ордену натхов, и с колоссальным уважением — к явившемуся в его кабинет гуру. О йогине генерал слышал достаточно, чтобы по достоинству оценить организаторские таланты этого человека. С такими людьми надо знать границы, какие опасно переступать.

Генерал встал. Отряхнул брюки, хотя на ковре, закрывавшем пол кабинета, не было ни пылинки. Посмотрел в глаза гостю:

— Как мне называть вас?

— Вьяса-джи. Этого будет достаточно.

— Тогда и вы зовите меня Рама-джи. Иначе я обижусь.

— Хорошо.

— Вьяса-джи, вы не из тех людей, кто ходит по официальным организациям. Давайте не будем впустую тратить время друг друга. Чего вы хотите?

— Покажите мне волновой слепок антиса, о котором спрашивал Ларгитас.

Не спеша отвечать, генерал прошёлся по кабинету. Натянул поглубже форменный ярко-алый тюрбан, одернул китель, сунул большие пальцы рук за пояс. Самый придирчивый наблюдатель не нашёл бы в одежде Бхимасены ни малейшего изъяна. Гуру знал, что генерал просто тянет время, размышляя, и генерал знал, что гуру это знает.

— Время, — наконец произнёс Бхимасена. — Я обещал не тратить его впустую и сдержу слово.

— Это значит, — в голосе Горакша-натха не было и намёка на улыбку, — что вы не спросите меня, откуда мне известно про запрос?

— Да.

— Не спросите, где я услышал про волновой слепок?

— Да.

— Вы покажете мне его?

— Нет.

— Ответ окончательный?

— Нет. Я не покажу его вам до тех пор, пока вы не объясните мне, зачем вам это надо. Вряд ли практика йоги требует от вас изучения антических слепков. Итак, зачем?

— Я хочу знать, точно ли этот антис — брамайн.

— И вы определите это на глазок?

— Если не определю, вы ничего не теряете. Если ошибусь, вы тоже ничего не теряете.

— Кроме головомойки за демонстрацию секретных материалов постороннему.

— Присланный слепок засекречен?

— Да.

— Лжёте.

— Лгу. Как вы определили?

— Вы — честный человек, Рама-джи. Ложь для вас — страдание, а значит, накопление. Ваш энергетический ресурс только что увеличился. Сказать, насколько? Могу отдельно рассчитать накопление от лжи, и отдельно — от сквозняка при вашем ревматизме.

— Это лишнее.

— Тогда начнём с начала: присланный слепок засекречен?

— Ещё не успели. С другой стороны, Вьяса-джи, вы объяснились, и теперь я, как честный человек… Ваше счастье.

Генерал опустил руку на сенсорную панель стола. Всплыла гроздь эллипсоидных голосфер, в них завертелся цветной калейдоскоп: линии, пятна, вспышки.

— Ещё раз, — попросил гуру. — С начала.

Калейдоскоп повторился.

— Это брамайн, — сказал гуру. — Это антис. Это наш антис.

— Доказательства?

— Вам нужны доказательства?

— Разумеется. Антический центр — учреждение цивильное, но я всё-таки военный, то есть солдафон, упрямый чурбан. Без доказательств я не поверю и собственной матери. Если у вас нет фактов, сотворите чудо, дабы я уверовал. Говорят, йогины стирают одежду в ледяной проруби, а потом сушат её жаром своего тела. Вы умеете сушить одежду, Вьяса-джи?

Гуру сел на пол, скрестил ноги и сосредоточился. Ряса шафранового цвета делала его похожим на сугроб, залитый апельсиновым соком. С минуту ничего не происходило, только серьги-кольца в ушах гуру начали раскачиваться без видимой причины. Затем сферы схлопнулись, как если бы их отключили с панели. Световое панно на стене — орёл-гигант распростер крылья над созвездием Хобота — задрожало, брызнуло снопами искр и превратилось в чёрную пустыню. Мяукнул аварийный зуммер, сообщая о внеплановом отключении компьютера.

— Вы могли бы взорвать мой кабинет? — с интересом осведомился генерал.

Впору было поверить, что он просит о взрыве.

— Не только кабинет, Рама-джи. Моей ауры хватит на всё здание.

— Вы бомба?

— В какой-то степени. Я не умею сушить одежду, но я — находка для террористов и подарок для циркачей. Я также вижу чужие ауры, вижу и анализирую. Назовите ауру волновым слепком, и ничего не изменится. Этот антис — брамайн. С отклонениями от нормы, но я тоже, извините, с отклонениями.

— Допустим. И что это значит?

— Вы уже отправили корабли на его поиски?

— Нет.

— Связались с другими антисами расы Брамайн?

— Нет.

— Ребёнок-антис, дитя брамайнов, потерялся в космосе, а вы и пальцем не пошевелили, чтобы его найти? Рама-джи, вы казались мне более благоразумным…

Жестом генерал велел гуру замолчать. Гуру подчинился. Он уже сказал всё, что требовалось.

— Ребёнок? — после долгого молчания произнёс Рама Бхимасена. С лица генерала потихоньку сползала краска. Минутой раньше щёки руководителя антического центра цветом напоминали его же багряный тюрбан. — Я готов поверить, что вы увидели в слепке антиса. Нашего антиса? Хорошо, поверю и в это. Но почему ребёнок? Не слишком ли много для визуального анализа ауры?

Гуру пожал плечами. Он продолжал сидеть на полу, позволяя генералу возвышаться над собой. Горакша-натх знал, что генерала это успокаивало. Нависая над собеседником, легче принять чужую точку зрения — если не из чувства сострадания, то из чувства превосходства.

— Ребёнок, — генерал вновь зашагал по кабинету от стены к стене. Зуммер отключился, засветилось панно. В дверь сунулся взволнованный секретарь, но генерал взмахом руки велел ему убраться вон. — Это всё меняет. Я не придерживаюсь вашей доктрины, Вьяса-джи. Я не верю, что наши антисы — аватары тех или иных божеств…

— Многие верят, — скучно заметил гуру.

— И что?

— Многие не поймут, почему антический центр не ищет священное дитя с первой же минуты, как о нём стало известно. А когда многие чего-то не понимают, они делаются опасны. Особенно если в их хоре звучит слово «священное».

— Вы мне угрожаете?

— Ни в коем случае. Я просто взвешиваю причины и следствия.

— О да, конечно! Впрочем, вы правы: если это ребёнок, если он гарантированно брамайн…

— Вы начнёте поиски?

— Да! И вовсе не потому, что вы меня к этому принудили. Это мой долг. Учтите, наши эксперты триста раз проверят слепок. Я пошлю запрос Злюке Кешабу: пусть брамайнские антисы подключатся к делу. И если всё подтвердится, если мы разыщем беглеца и вернём на родину, я первый рассыплюсь перед вами в благодарностях. А может, вам не надо благодарностей? Может, вы хотите чего-то конкретного? Если это в моей компетенции…

Гуру кивнул:

— Да. Я хочу конкретного.

— Чего же?

Генерал улыбнулся. Все люди — люди, даже йогины.

— Вы будете держать меня в курсе поисков, — теперь настал черёд улыбаться Горакша-натху. Улыбка мелькнула и сгинула без следа. — Самым подробным образом. Будете выслушивать мои соображения, если таковые появятся. Я не требую, чтобы вы непременно им следовали, но выслушать — это не так уж сложно. Когда же священное дитя вернётся на родину…

Вьяса Горакша-натх наклонился вперёд:

— Вы включите меня в состав коллектива, который будет заниматься социальной адаптацией юного антиса.

— Зачем? — изумился генерал.

— Я буду учить его йоге. Я буду учить его, а он — меня. И поверьте, это пойдет на пользу нам всем.

— Почему бы вам не обратиться ко взрослым антисам? Это проще, а главное, быстрее…

— Обращался, — бесстрастно сказал гуру. — Они не хотят.

— Не хотят учиться у вас?

— Да. И учить меня — тоже.

VI

Временами Бреслау жалел, что не родился гематром. Вот, например, сейчас, в третий раз перечитывая ответ Рахили Коэн:

«У Совета антисов нет сведений как об антисах, отсутствующих в реестре Шмеера-Полански, так и о других подобных сущностях».

Ответ, исчерпывающий в своей оскорбительной лаконичности. Пассаж о «других подобных сущностях» пресекал все дальнейшие вопросы, закрывая тему. Как будто допустить между делом, что в Ойкумене обитают и другие подобные антисам сущности — в порядке вещей! Родись Тиран гематром, воспринял бы это как должное. Вселенная для гематра — набор вероятностей. Вероятность события или явления может быть сколь угодно малой, но никогда не равняется нулю. А значит, невозможное — фикция; есть только маловероятное. С таким подходом возглавлять «Аномалию» — праздник, а не каторга. Опять же, Бреслау-гематр уже просчитал бы вероятности по трем вариантам:

1. Совет антисов действительно ничего не знает об Отщепенце.

2. Информация по Отщепенцу у Совета есть, но не вполне достоверная, они не спешат ею делиться.

3. Совет покрывает Отщепенца. Не желает выносить сор из избы, как говаривали пращуры. Если Отщепенец — антис-психопат, Совет сделает всё, что в его силах, чтобы избежать огласки и решить проблему по-тихому.

Сиди теперь, гадай…

Терминал булькнул — кто-то из сотрудников справился с порученным заданием. Пришли результаты. И булькнул снова. И ещё раз. Сговорились? Соревнование устроили? Не мудрствуя лукаво, Тиран открыл пришедший первым файл.

Нападения стайных фагов. Выборка отчётов о конкретных случаях. Статистика утверждала: число нападений стай растёт год от года. С двух случаев, произошедших десять лет назад, до одиннадцати в этом году. Тенденция? Причины? Нет, не сейчас. Ага, девять случаев с особой пометкой. Самый ранний — три года назад. Старший лейтенант Мунс постарался на совесть: моменты, указывающие на сходство со случаем Отщепенца, выделены красным. Сводная таблица данных: время, координаты, название, тип и порт приписки корабля, количество атаковавших флуктуаций, их классы, ссылки на архивы… Везде фигурировали криптиды: от четырнадцати до двадцати девяти особей. И ничего (никого?) похожего на антиса. Два случая значились как неподтверждённые: выживших не осталось, аппаратура и базы данных повреждены.

Бреслау вывел в голосферу секторальную карту и принялся наносить пометки, сверяясь с координатами из таблицы Мунса. Пять минут спустя он, хмуря брови, смотрел, как в космическом пространстве вращается кривой эллипсоид — десяток рдеющих угольков. Сто семьдесят три на сто девятнадцать на восемьдесят четыре парсека.

Охотничьи угодья стаи?

Бреслау добавил ещё две отметки: точку нападения на «Веронику» и засечку стаи со сканеров «Разящего». Два новых уголька затеплились внутри эллипсоида: один на краю, другой — ближе к центру. Почему никто не заметил в стае Отщепенца? Не забил тревогу раньше? Либо он гуляет с фагами недавно, либо…

— Мунс? Спасибо за хорошую работу. У меня для вас новая головная боль. Заберитесь в архивы по всем девяти случаям, что вы мне прислали. Нужны максимально подробные данные по атаковавшим флуктуациям. Класс, подкласс, спектр, энергетическая мощность. Расположите их по временно́й оси — и сопоставьте. Да, ищем тенденцию. Жду.

Отключив связь, Тиран открыл следующий файл. На материалы Общества космобестиологов он с самого начала не слишком рассчитывал. Сборище фриков и энтузиастов не воспринимали всерьёз ни учёные, ни разведка, ни даже сам почётный председатель Общества профессор Штильнер. Знаменитый космобестиолог согласился принять сей пост только чтобы докучливые фанаты оставили его в покое, о чём не раз заявлял публично.

«…четыре „Ведьмака“ и два звена волновых истребителей гнали это дивное безобидное создание через всю систему. Спастись от озверевших преследователей бедолаге удалось лишь чудом, нырнув в червоточину континуума…»

Под «дивным безобидным созданием» имелась в виду флуктуация класса 4L-37+ — редчайшая во всех смыслах космическая скотина. Левиафан полгода терроризировал окрестности системы Бисанды. Отсмеявшись, Бреслау с чистой совестью отправил файл в стремительно пухнущий архив. Так, что у нас следующее?

«Антисы: гибель, исчезновения, инициации, „горячие старты“ за последние десять лет». Всего пять пунктов:

1. Девять лет назад. Воху Манах, раса Вехден, антис. Умер от старости в возрасте ста семидесяти трёх лет на планете Михр. Смерть подтверждена.

2. Шесть лет назад. Эйира Иклеба, раса Вудун. Инициация в возрасте пяти лет; сопровождалась «горячим стартом». Погибло семь человек. Девять часов спустя девочка в сопровождении двух вудунских антисов вернулась на родную планету Оунага. Возвращение в малое тело прошло без эксцессов. Взята под опеку Вудунским антическим центром, воспитание и социализация проходят успешно. Настоящее местожительство — планета Оунага.

3. Четыре года назад. Хуршид Веретрагна, раса Вехден. Инициация в возрасте шести лет; сопровождалась «горячим стартом». Погибло сорок три человека. Юный антис также погиб в короне звезды Йездан. Смерть подтверждена вехденскими антисами, не успевшими перехватить мальчика.

— Не везёт вехденам с антисами, — пробормотал Бреслау. — Старик умер, мальчишка сгорел…

4. Два года назад. Шнеур-Залман Сегал, раса Гематр. Инициация в возрасте четырёх лет, без «горячего старта». Мальчик вернулся на родную планету Таммуз через тридцать семь минут после выхода в большое тело. Возвращение в малое тело прошло без эксцессов. Взят под опеку Гематрийским антическим центром, воспитание и социализация проходят успешно. Настоящее местожительство — планета Элул.

5. Три года назад…

Бреслау моргнул. Протер слезящиеся глаза. Ничего не изменилось: «три года назад». Все пункты были расположены в хронологическом порядке, но последний, пятый, выбивался из этой последовательности.

5. Три года назад. Подозрение на «горячий старт» малой мощности с варварской планеты Хельма. Трое (четверо?) погибших, одна выжившая. Рассматривались версии природной либо техногенной катастрофы; как вариант, теракта…

Разные версии? Ну да, варварская планета. Откуда на ней взяться антису? Одна выжившая?! При горячем старте антиса рядом не выживает никто. При близком по выбросу энергии теракте или катастрофе — тоже. Горячий старт малой мощности — это минимум полтонны тротилового эквивалента! Если же выжившая находилась далеко от эпицентра — зачем её вообще упоминать? Свидетельница?

Бреслау впился взглядом в скупые строчки.

…теракта. Спектр, температуру и мощность вспышки (взрыва?) удалось определить лишь приблизительно, ввиду отсутствия на планете системы постоянного спутникового слежения и соответствующей аппаратуры. Цель возможного теракта или причину предполагаемой катастрофы определить не удалось. Старт антиса не был подтвержден: в окрестностях планеты предполагаемого антиса не обнаружили. Таким образом, ни одна из версий не получила подтверждения. Никаких внятных объяснений случившемуся выжившая Мирра Джутхани дать не смогла…

Мирра Джутхани. Судя по имени и фамилии — брамайни. Спектр Отщепенца на семьдесят три процента совпадает со спектром брамайнского антиса! Горячо. Очень горячо! Вот-вот полыхнёт «горячим стартом»…

…дать не смогла, поскольку находилась в состоянии шока. Ступор перемежался истерическими припадками. Женщина выкрикивала: «Мой мальчик! Верните моего мальчика!» По всей видимости, сын женщины погиб при инциденте. Версия, что ребёнок Мирры Джутхани являлся антисом, чья инициация сопровождалась «горячим стартом», была признана бездоказательной…

Бездоказательной, подумал Тиран. А ну-ка…

Он ввёл в компьютер координаты планеты Хельма. В черноте виртуального космоса зажёгся новый уголёк. Зажёгся в самом центре зловеще рдеющей «фасолины» длиной в сто семьдесят парсеков — охотничьих угодий стаи криптидов.

Контрапункт

Редкая дрянь, или Костры во тьме

«Мы идем по канату, натянутому между двумя формами существования — физической, т. е. материальной, и энергетической, или лучевой. Если одна из опор каната исчезнет, канатоходец рухнет в бездну. Но пройдя весь путь до конца, мы перестанем нуждаться в канате. Структура мозга изменится в принципе, и новый организм — человечество — выйдет за пределы планет без помощи устройств различного рода.

Антисы свой путь уже прошли».

Давид Мдичавури, «Дорога к звёздам»

— Дрянь, — с чувством произнёс военный трибун Тумидус.

Он принюхался к бокалу, из которого только что отхлебнул:

— Редкая дрянь.

— Редкая, — согласился Думиса М’беки. Второй антис Китты держал по бокалу в каждой руке и отпивал попеременно, щёлкая языком от восторга. — Делают из пальмиры, это пальма такая, листья веером. В день ведро сока качают, понял? Бросят кусочек коры с ближайшего дерева — ну, с нормального, не с пальмы! — оно и бродит. Часов пять, может, шесть. Клевое винишко, им ещё язвы лечат, трофические.

— Внутренне?

— Наружно, чудак! Ты пробуй, пробуй. Оно с первого раза никому не нравится. И со второго тоже. Зато с третьего — за уши не оттащишь!

— Пива здесь не подают?

— Какое пиво, бро?

— Светлое. Любое светлое.

— Ну ты даёшь! Ты ещё киселя спроси…

Встречу М’беки назначил на фестивале пальмового вина. Мол, последний день радости, без вариантов. Понимая, что хочешь, не хочешь, а пить придётся, военный трибун оставил арендованный всестихийник на стоянке, взял аэротакси — и за двадцать минут до назначенного срока уже стоял на северной окраине Хунгакампы, за парком, любуясь угрюмой облупленной семиэтажкой, похожей на жертву войны. Организаторы фестиваля, те ещё креативщики, отвели под мероприятие аутентичную копию завода докосмической эры, остановленного за недостатком средств. Заброшенность, разруха, трещины бегут по стенам. Серый, весь в щербинах бетон. Из оконных рам торчат осколки стекла. Главный вход был наглухо заколочен, входить пришлось со двора, протиснувшись между высоченной кирпичной трубой и ограждением из железной, местами проржавевшей сетки. В здании гуляли сквозняки. На лестнице под потолком висел музейный экспонат — древний мотоцикл с одним колесом. Второе колесо валялось прямо на ступеньках. Чтобы пройти под мотоциклом, не расшибив лоб, Тумидусу пришлось согнуться в три погибели. Он поднялся на третий этаж — сюда вели указатели, тоже допотопные, в виде фанерных стрел — спотыкаясь, выбрел по тёмному коридору в следующий двор, уже внутренний, и оглушительно чихнул.

Запах, а вернее сказать, штын здесь стоял одуряющий.

— Будь здоров, бро!

М’беки вывернул из-за голограммы, изображавшей кея Ростема IX в момент коронации. Что здесь, на Китте, делает царствующая особа Хордада, Тумидус не знал, но напротив кея приплясывал мелкий, чёрный как вакса живчик с пленочным фотоаппаратом — твою ж мать! настоящий раритет! — и снимал в обнимку с безропотным Ростемом любого желающего. Голограмма при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не голограммой, а пластиковым манекеном, наряженным сообразно моменту. К слову сказать, сам М’беки, обычно предпочитавший шорты и цветастые разлетайки, сегодня вырядился щёголем: костюм-тройка, галстук, подтяжки, шляпа-котелок, тёмные очки. Костюм, правда, был ярко-малинового цвета, галстук — сиреневым, оправа очков — желтой, а подтяжки киттянский антис нацепил поверх жилета, такого куцего, что из-под него на животе торчал пузырь шёлковой рубахи.

— Держи, не роняй!

В руке Тумидуса возник бокал, к счастью, чистый и пустой. Пустым бокал оставался недолго — М’беки, не зря носивший прозвище Акула, поволок жертву вдоль торговых рядов. В павильонах, таких узких, что продавцы еле помещались между двух стен, наливали всем желающим, выкрикивая наперебой:

— Огуро!

— Нсамба!

— Матанго!

— Нсафуфуо!

— Мнази!

— Пойо!

Военный трибун и глазом моргнуть не успел, как выпил, а потом выпил ещё. И, кажется, ещё. От частого употребления пальмовое вино — пенистая кислятина — лучше не становилось, но организм начинал смиряться с насилием, и блевать тянуло не так сильно. Тумидуса хлопали по плечу, одобряли, поощряли. Не только Думиса М’беки, но и прочие вудуны вырядились на фестиваль в стиле «вырви глаз», в отличие от военного трибуна, одетого в форму помпилианских ВКС. Поначалу Тумидус чувствовал себя белой (во всех смыслах) вороной, но скоро понял, что различие в одежде не мешает торжеству дружелюбия. Он даже не очень разозлился, когда пузатый громила взял поносить его фуражку, взамен поделившись своей разлапистой панамой.

В конце концов фуражку вернули, и ладно.

Папа перезвонил, думал Тумидус. Папа перезвонил, как и обещал. Мы поговорили, и теперь, клянусь, я готов вытерпеть что угодно. Пусть хоть вином травят, хоть на куски режут. Лишь бы М’беки объяснил, что у них тут, гори они огнём, происходит. А М’беки объяснит, трезвый или пьяный, я из него объяснение клещами вырву…

— Иди сюда!

Военный трибун оттащил молодого антиса в сторону — туда, где на открытом огне пеклись рёбра какого-то животного, по всей видимости, тоже взятого из музея. Здесь было просторнее, и стояли две свободные лавки.

— Садись!

Вопреки ожиданиям, М’беки сел без возражений.

— Папа с тобой связывался? — спросил Тумидус.

— Ну, связывался.

— Приглашал?

— Ну, приглашал.

— Ты пойдешь?

— Шутишь, бро? Как я не пойду, если Папа пригласил? Да ещё на такое дело… Что я, по-твоему, должен сделать?

— Вызвать психушку, — честно объяснил Тумидус. — Помочь надеть на Папу смирительную рубашку.

— На Папу? Смирительную рубашку?

М’беки зашёлся хохотом. Из глаз его градом текли слезы. Похоже, идея смирительной рубашки, надетой на антиса, стала для М’беки шуткой года.

— Ну вот, — отсмеявшись, выдохнул он. — А говорят, у вас нет чувства юмора.

— У кого это — у вас?

— У помпилианцев. У гематров, значит, нет, а у вас аж два раза нету. Ты обожди, я ещё налью…

— Сиди! — Тумидус ухватил молодого антиса за рукав. — Давай с начала: Папа тебя приглашал?

— Ага.

— И ты пойдешь?

— Ага.

— А куда ты пойдешь? Куда тебя Папа приглашал?

— На проводы.

— На чьи проводы?

— На свои. В смысле, на его, на Папины.

— И куда мы, по твоему мнению, будем Папу провожать?

— Туда, — М’беки неопределённо махнул рукой. — В мир иной.

— Так он что, и вправду помирать собрался?!

— Вправду, бро, — М’беки стал серьёзен. Сделал глоток, покатал вино во рту, проглотил. Дохнул перегаром: — В самую что ни на есть правду-матку. А ты что, думал, мы бессмертные? Мы, антисы?

— Смертные…

Военный трибун смутился. Он давно забыл, что значит смущение, и вспоминать об этом оказалось делом неприятным:

— Я видел, как вы гибли.

— Видел?

— Ну, не видел — слышал. Ведь гибли же, да? Папа, например, чуть не погиб у меня на глазах…

— В Астлантиде?

…конь, не похожий на коня. Всадник, не похожий на человека, вросший в конский круп. Так под шелухой, в фантасмагории галлюцинаторного комплекса Вейса, виделась ракета с ядерной боеголовкой, выпущенная астланами по эскадрам вторжения. Истошный визг. Брызги песка из-под мосластых лап. Песок? Кровь с золотыми прожилками. Сгусток прожорливых фагоцитов, разогнанный до космических скоростей, за миг до столкновения с вирусом — вот чем была эта ракета, всадник на бледном коне.

— В Астлантиде? — повторил М’беки.

…клешни-хелицеры. Протоки ядовитых желез. Яд капает на песок, и тот взрывается струйками вонючего дыма. Восемь глянцево-чёрных глаз в три ряда. Под шелухой Папа Лусэро был страшен: когда ракета взорвалась, паук-гигант выпил из неё все соки. А люди, запертые в жестянках кораблей, видели только лучи и волны, силовые и магнитные поля, сцепившиеся в самых противоестественных комбинациях. Мы его вытащили, подумал Тумидус. Время платить долги, сказал я, и мой коллант выволок Папу из Крови — космического пространства вокруг Астлантиды, желудочного сока системы, кислоты, разъедающей могучих антисов. Для чего? Чтобы сегодня Папа вернул мне свой долг, пригласив на проводы?

— В Астлантиде, да? — в третий раз спросил М’беки.

Второй киттянский антис был слишком молод, чтобы его взяли в астланский поход. Прошло двенадцать лет, юноша превратился в мужчину, гонявшего стаи хищных флуктуаций по космосу, как акула гоняет косяк скумбрии, но М’беки по сей день завидовал тем, кто ходил в Астлантиду, завидовал со всей страстью, на какую был способен. Страсти такого рода губят людей, побуждая кидаться в любую подвернувшуюся заваруху, и военный трибун надеялся, что с годами М’беки перерастёт эту опасную зависть.

— Да.

Тумидус кивнул, хрустнув затёкшей шеей. Залпом допил все, что оставалось у него в бокале, и пошёл за добавкой. Пока он ходил, М’беки сидел на месте, не двигаясь, что само по себе было чудом.

— Когда я умру, — сказал Тумидус, вернувшись, — я просто умру, без затей. На моих похоронах оркестр сыграет траурный марш. Восемь десантников встанут к гробу в почётный караул. Да, ещё салют: три залпа.

— Почему три? — заинтересовался М’беки.

— По уставу. Вряд ли я рискну приглашать кого-то заранее. Даже если буду понимать, что вот-вот умру — нет, не приглашу. Кто захочет, тот придёт. Как умирают антисы, парень?

М’беки молчал.

— Как? Вот я лежу на смертном одре. Размышляю: могу ли обмануть смерть? В одиночку мне не выйти в большое тело. Без своего колланта я — никто, кусок мяса, обременённый горсткой мозгов. Уговорить коллант, чтобы они вышли в космос со мной-умирающим? Это самоубийство. Нет никаких гарантий, что я выживу в большом теле. Умру я, и моим коллантариям тоже конец. Без меня коллант распадется, и заледеневшие трупы поплывут в вакууме. Ну хорошо, допустим, я выживу. Но коллантариям рано или поздно придёт время вернуться на планету. У них дела, семьи, обязательства. Они вернутся, я вернусь тоже, точно таким, каким стартовал — и сразу умру. Ладно, это я, член колланта. А вы, урождённые антисы, одиночки? Так как же всё-таки умирают антисы, а?

— В теории, — буркнул молодой антис.

— Умираете в теории?

— Нет. Я знаю, как умирают антисы, в теории. Я ещё ни разу не умирал.

— А на про́водах бывал?

— Нет. Папины — первые. Я и не рассчитывал, что меня пригласят.

На импровизированной сцене застучали барабаны. Басовый рокот дунумбы, звонкие вскрики джембе, уханье кенкени. Ладони и пальцы музыкантов, обнажившихся перед выступлением до пояса, гуляли по туго натянутой коже: бычьей, козьей, и ни грамма синтетики.

Вокруг сцены начали танцевать.

— Смерть, — М’беки огляделся, словно впервые сообразил, где находится. Сцена, павильоны, тысяча сортов вина. Гуляки в попугайских костюмах. Действительно, смерть, как тема разговора, мало соответствовала фестивальному настроению. — Смерть, бро, это угроза. Угроза жизни, понял?

— Да неужели? — взорвался Тумидус. — А я-то, дурак, и не знал!

— Не рви глотку. Много ты знаешь об угрозе жизни…

Военный трибун обеими руками взял себя за горло и сдавил. Это был единственный способ промолчать. Иначе Гай Октавиан Тумидус рассказал бы самонадеянному молокососу об угрозах жизни, гонявшихся за помпилианцем по пятам.

— Задохнешься, бро. Кончай давить, не в цирке, — М’беки снял шляпу, водрузил её на колено и стал приглаживать воронье гнездо дредов, заменявшее антису прическу. По содержательности этот процесс мало чем отличался от самоудушения Тумидуса, но М’беки было всё равно. — Истинно говорю тебе, смерть — угроза жизни. Вот, к примеру, шмальнули тебе в затылок из игольника. Угроза?

— Угроза, — согласился Тумидус.

— И что ты сделаешь?

— Сдохну. С размозженным затылком.

— А я что сделаю?

— Ты? Какой дурак в тебя стрельнет?!

— А ты напряги фантазию. Из игольника, а? В затылок?

М’беки стукнул ребром ладони по котелку:

— Что я сделаю?!

— И ты…

Военный трибун прикусил язык. Ну да, конечно. Смерть — угроза существованию малого тела, жалкой людской плоти. В таких случаях реакции антисов идут на сверхсветовых скоростях. Игла летит на сверхзвуке, луч из армейского лучевика идёт на свете, а реакция этого шалопая в малиновом костюме, хлещущего пальмовое вино, как воду — на сверхсвете… Значит, Думиса М’беки выйдет в большое тело, превратится в сгусток волн и полей, неуязвимый для хилого человеческого оружия, и стартует в космос раньше, чем луч достигнет уязвимого затылка. Чёрт возьми! Антис стартует раньше, чем произойдёт выстрел — феномен «обратного времени», возникающий при сверхсвете, реакция на событие, прежде чем событие произойдёт. При «горячем старте» М’беки превратит стрелка в пепел, а если пожелает — и полгорода вокруг себя. Бывали случаи…

— В самое темечко, бро, — М’беки ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами. Лицо собеседника он читал лучше, чем текст в сфере коммуникатора. — Стартану, и ваших нет. А теперь представь: лежу я старенький, и вот смерть с косой. Замахнулась костлявая… Что я сделаю? Ты помрёшь, это мы помним. А я?

— Пуфф! — одними губами выдохнул Тумидус.

— Верно мыслишь. А я раньше, чем кони двину, выйду в большое тело. Из малого в большое, врубился? Лежал куском дерьма, и раз — лечу вольной птичкой. В смысле, плыву вольной акулой по бескрайним просторам космоса. Клёво, бро?

— Ну, клёво, — согласился военный трибун.

Он ждал подвоха. Он имел на то основания.

— Главное, назад не возвращаться, — развивал идею антис. — Вернусь-то я таким, каким ушёл! В смысле, без пяти секунд дохлым. Вернусь, а тут смерть, коса, взмах — раз, и я опять в космосе. Нет, возвращаться нельзя, лучше акулой по бескрайним. Без возврата, понял? Навсегда. В большом теле — навсегда, во веки веков. Без малого.

— Не представляю, — честно признался Тумидус. — Совсем без малого тела?

— Ага.

— Без всего этого?

Военный трибун похлопал себя по груди, по плечам. Привстал, похлопал по заднице.

— И без этого тоже, — согласился М’беки. — Обожди, я быстро…

Он сходил за вином, поднял бокал в странном жесте. Решив, что молодой антис собирается произнести тост, Тумидус поднял свой бокал в ответ, но М’беки вместо тоста произнёс с кривой улыбкой:

— И без этого. Не представляешь, бро? Не въезжаешь? Я тоже. И знаешь, почему? Молодой я ещё. Состарюсь — представлю, въеду. Для того Папа и зовёт. На про́всегда бывает кто-то молодой, из наших. Традиция! Смотрим, жизни учимся. Смерти учимся. Провожаем…

— Провожаем?!

Тумидуса как током ударило:

— Вы что, его и в космос провожаете? Покойника?! Ну, не покойника… Не знаю, как назвать. После смерти малого тела — провожаете, да?

— Да. Недалеко: рядом покрутимся и назад. Наши, кто с опытом, предупреждали: они не любят, если долго рядом тусоваться. Долгие проводы — лишние слезы. Почти сразу улетают, и привет.

— И привет…

Гаю Октавиану Тумидусу — военному трибуну, кавалеру ордена Цепи, малому триумфатору и члену Совета антисов, короче взрослому, состоявшемуся гражданину Великой Помпилии — было до слёз обидно, что Папа пригласил его на проводы одного, без Тумидусова колланта. М’беки, выходит, проводит Папу Лусэро на орбиту, а то и дальше, и все антисы, кто прилетит на проводы — тоже, а Тумидус останется во дворе Папиного дома, как брошенная собачонка. Слушать причитания вдов? Рёв детворы? Пьяные воспоминания соседей? С Папы станется подшутить над приятелем напоследок.

— Почему же мы их потом не встречаем?

Их, подумал военный трибун. Мёртвых антисов. Нет, не мёртвых. Живых. Нет, не живых. Каких? Было у меня два тела, большое и малое. Осталось только большое: лучи, волны, поля. Малого больше нет. Не ем, не сплю, не испражняюсь. От малого тела осталась память, запись в матрице. Бракованная запись за миг до смерти. Вернусь — взлечу. Вернусь — опять взлечу, раньше чем вернулся. Феномен «обратного времени», возврата нет. Билет в один конец. В рай?!

Крупная капля пота стекла по его щеке. Ещё одна. И ещё. Зря я пришёл в форме, вздохнул Тумидус. Надо было одеться полегче.

Он знал, что врёт. Что дело не в форме.

— Где? — удивился М’беки. — Где мы их не встречаем?

— В космосе! Если они в космосе, значит, мы должны их встречать! Видеть, фиксировать! Штурманы кораблей, диспетчеры наземных и орбитальных космопортов… Мы, колланты; вы, антисы… Должны встречать!

— А если мы с тобой на Китте, значит, я должен с тобой встречаться? Обязан? Китта большая: не захочу, так разминёмся. А космос ещё больше, — М’беки широко развёл руки, демонстрируя величину космоса. — Нафига им с людьми встречаться? Люди мимо летят, и они — мимо, тихой сапой. Антис без малого тела теряет интерес к человечеству. К тебе, ко мне, вон к той бабе…

М’беки указал на молоденькую вудуни, тиранившую узкий и высокий барабан. Как и все музыканты, вудуни разделась до пояса, демонстрируя выдающиеся таланты, и интерес к ней со стороны окружающих рос с каждой секундой.

— Дети, внуки, и те забываются. Нет, если уж ты помер в малом теле, ты не должен контачить с теми, кто ещё живой. Таков закон бытия, бро, — Думиса М’беки зажмурился, вспоминая. С подачи Тумидуса его потянуло на высокие материи, но своих слов парню не хватало, вот М’беки и припоминал чужие, слышанные от кого-то из старших антисов. — Ты теперь типа странник вселенной. Ну, ангел. Летаешь сам по себе, одинокий волк, познаёшь, мать её, истину. Если скучно, можешь трассы от флуктуаций позачищать. В самостоятельном порядке, не ожидая благодарностей.

Долг выполнен, сказал себе Тумидус. Долг перед человечеством. Кокон сброшен, гусеница превратилась в бабочку. Зачем ей теперь гусеницы? Значит, после смерти Папы посидеть с ним за пивком больше не получится. Отыскать Папу в космосе? Собрать коллант после Папиной смерти, летать, искать, найти… И что? Надоедать типа страннику вселенной своей белковой суетой? Мешать познавать, мать её, истину? Здрасте, Папа, давно не виделись. Удели минутку, а? Мы тебе памятник на могиле ставим, глянь эскизы.

Неловко, да.

— И всё? — машинально спросил военный трибун.

— Не знаю, бро. Может, и не всё. Вот помру, узнаю.

— Хорошо, люди мимо. Нет интереса. А ты?

— А что я?

— Антисы вроде тебя? Тоже нет интереса?

— Молодой я ещё. Ну сам подумай, какой у Папы ко мне интерес? На проводы пригласил, и спасибо. С кем-то, говорят, встречаются, из наших. С теми, кто из матёрых, крутых. Редко, правда. Ты Рахиль спроси или Кешаба. Нейрама спроси, вы ж знакомы?

Напиться, что ли, подумал Тумидус. До чертей, до свинячьего визга.

До мёртвых антисов.

— Дрянь, — с чувством выдохнул он. — Редкая дрянь.

М’беки кивнул. Понимал, что речь не о вине.

— Думаешь, — тихо поинтересовался молодой антис, — зачем я тебя сюда пригласил? Это мы уже Папу провожаем, мы с тобой. Они, — М’беки мотнул головой, указывая на веселящихся посетителей, и стал напяливать котелок на кубло туго заплетённых дредов, — они ещё ничего не знают, но мы-то знаем? Такие у нас проводы, бро, отсюда до упора. Других не дадут, имей в виду. Пей, радуйся, что не завтра. Есть ещё время, есть.

Время, повторил Тумидус. Время, будь ты проклято. А ведь сколько дней я мог бы жить в блаженном неведении? Папа всё учёл: полагая, что Тумидус находится на Октуберане, в другой, весьма далёкой звёздной системе, что без своего колланта он не способен преодолеть огромное расстояние иначе, чем на корабле, в числе иных пассажиров, а коллант, захоти Тумидус лететь способом, принятым среди антисов, не собрать за день-другой; опять же, военный трибун наверняка занят делами, важными и безотлагательными, отпуск придётся согласовывать с командованием, и вылет отложится — короче, хитроумный карлик связался с Тумидусом заранее, задолго до срока назначенных про́водов, проявив несвойственную Папе щепетильность.

Три года назад, пребывая в философском расположении духа, что с Папой случалось редко, а главное, грозило последствиями, Лусэро Шанвури сказал военному трибуну: «Люди — звёзды. Костры во тьме, и в каждом горит время его жизни. Когда оно сгорает до конца, звезда гаснет. Мы, антисы, сильные мира сего, — тут Папа не сдержался, хихикнул и вновь стал серьёзным, — не исключение. Мы всего лишь горим ярче. Наше единственное преимущество — прежде чем сгореть, мы проносимся по небу и валимся за горизонт». Тогда военный трибун, черствый помпилианский сухарь, счёл это фигурой речи. Звёзды, костры, горизонт. Дешевая лирика. И лишь сейчас, в толпе гуляк-вудунов, от которых разило пальмовым вином, слушая рокот тамтамов, Гай Октавиан Тумидус кожей, мышцами, нервами, всем своим существом почувствовал, как глубоко внутри него, вероятно, в сердце, выгорает время: стремительно и беспощадно, минута за минутой.

Глава третья

Принуждение к сексу, или Живой кукиш энергетам

I

Аудиозапись заседания ОО ПМС Ларгитаса

(особый отдел планетарной миграционной службы)

Три года назад

— «…угрожая мне извращённым способом телепатического насилия, Гюнтер Сандерсон принудил меня пойти с ним в уединённое место, которое называл персональным коттеджем, где заставил принимать вместе с ним наркотические средства, после чего занимался со мной различными видами секса, включая ментальный…»

— Это точно. А теперь эта, как её…

— Мирра Джутхани.

— Вот-вот. А теперь она трахает наш коллективный мозг.

— «Мои показания может подтвердить Рудгер Вандерхузен, старший механик на грузовом рефрижераторе „Вкусняшка“. Гюнтер Сандерсон угрожал телепатическим насилием и господину Вандерхузену, что могут подтвердить свидетели, находившиеся в момент конфликта в столовой научного городка при Саркофаге…»

— Что Сандерсон делал возле Саркофага?

— Работал слухачом. Вахтовый метод, смена — два месяца.

— Они что, совсем рехнулись? Загнать мальчишку в карантинную зону…

— Управление научной разведки ответило на наш запрос. Пишут: «Было принято решение привлечь к наблюдению менталов-студентов, как особо чувствительных к тонким воздействиям».

— Они бы ещё детей подключили…

— «…принуждать господина Вандерхузена к сексу Гюнтер Сандерсон не стал, ограничившись мной…»

— Вандерхузен дал подтверждение. Запись приобщена к делу.

— Зачем этот кретин Вандерхузен привез сучку-брамайни на Шадруван?

— Сейчас посмотрю. Ага, вот. Для энергообслуживания холодильника со стейками.

— Лишить премии. Понизить в должности до механика.

— Перевести на каботажные внутрисистемные рейсы.

— Поддерживаю.

— «…отцом ребёнка, рождённого мной девять месяцев спустя, является Гюнтер Сандерсон. Прилагаю результаты досудебной экспертизы ДНК на отцовство, проведенной на базе венозной крови, а также мазков изо рта матери и ребёнка. Настаиваю на дополнительной экспертизе с привлечением биологических материалов Гюнтера Сандерсона…»

— Она настаивает? Грязная энергетка…

— Если настаивает, значит, её сын — техноложец или варвар. Сандерсон, не Сандерсон — в любом случае папаша не из энергетов. Эти способности не передаются при смешанных браках…

— За исключением случая с детьми профессора Штильнера.

— Случай единичный, им можно пренебречь. Сучка уперлась рогом, значит, видит свой шанс. Ребёнок не брамайн, тут без вариантов.

— «…При подтверждении факта отцовства требую направить Акт заключения о биологическом отцовстве в соответствующее территориальное подразделение миграционной службы и на основании этого легализовать моего сына, Натху Джутхани, как гражданина Ларгитаса со всеми вытекающими из этого факта правами и обязанностями…»

— Сандерсон в курсе?

— Экспертиза проводилась втайне от него. Биологические материалы были изъяты из медицинского архива спец-интерната «Лебедь», где Сандерсон учился до поступления в университет. Комиссия приняла решение до выяснения всех обстоятельств не тревожить Гюнтера Сандерсона, кавалера пси-медицины, попусту. Характеристики, данные ему в интернате, университете и Роттенбургском центре ювенальной пробации…

— Где?!

— Сандерсон работает с несовершеннолетними преступниками. Налаживает контроль за эмоциями.

— А-а…

— Короче, это наградной лист, а не характеристики. Менталы такого уровня — редкость, уникальный мозг требует особого подхода. Эмпаты — те вообще. Хрупкие ребята, любая неприятность надолго выбивает их из рабочего состояния…

— Поддерживаю решение комиссии. Результаты экспертизы?

— Отцовство подтверждено на 92 %.

— «Угрожая мне извращённым способом телепатического насилия, Гюнтер Сандерсон принудил…» Потребовать доказать факт насилия? Снять ретроскопическую энграмму эпизода?

— Она откажется.

— Принудил он её! Совратила мальчика, дрянь. Они на наших, чистеньких, западают… Думаете, откажется?

— Уверен. Не позволит копаться в воспоминаниях, и будет в своём праве. Рудгер Вандерхузен подтверждает, что парень на него давил. Суд примет это во внимание без энграммы.

— Нельзя доводить дело до суда.

— Что вы предлагаете? Легализовать её выблядка?

— Ни в коем случае.

— Тогда я вас не понимаю.

— Чего она хочет? Я имею в виду, кроме гражданства?

— «…на основании вышесказанного требую уплаты мне алиментов на содержание ребёнка, включая задолженность, образовавшуюся с момента рождения по сей день. В случае отказа я намерена обратиться в межрасовую комиссию по защите прав матери и ребёнка при Совете Лиги…»

— Ерунда. Какая задолженность? Выплата алиментов считается и начисляется со дня подачи искового заявления в суд. Она подала заявление?

— Насколько мне известно, нет. Пока что она переписывается с нами.

— Комиссия? По защите прав?!

— Это угроза. Она знает, что мы не захотим широкой огласки.

— И поэтому возьмёт деньги. Если заплатить сучке, она откажется от ребёнка.

— Мальчик получит гражданство?

— Хрена лысого он получит. Брамайнский ублюдок — гражданин Ларгитаса? Если делать гражданами всех, кого мы прижили с гулящими девками по всей Ойкумене, в кристаллобазе ячеек не хватит. Хрена лысого, место в приюте и ежемесячное пособие до совершеннолетия. В крайнем случае, когда вырастет, дадим вид на жительство. Вышлите на Хельму оперативных соцработников, пусть решат вопрос на месте. Отец неизвестен, отказ от родительских прав, претензий не имею и всё такое. Откройте счёт в спецфонде, сумму уточним позже.

— Сандерсона уведомить?

— Не надо. Только сына ему сейчас и не хватало.

II

Видеозапись из архива ОО ПМС Ларгитаса

(секция «Визиты оперативных соцработников»)

Три года назад

Планета Хельма. Трущобы на окраине промышленного мегаполиса. Ухабистая пыльная грунтовка. По обе стороны — покосившиеся хибары, собранные из чего попало. Листы фанеры, жести и пластика. Из серых досок торчат ржавые гвозди. Фрагменты автомобильных кузовов. Откуда-то слышится скрип: мерный, заунывный. Заходится в лае собака. Хрустит под ногами битое стекло.

Первый мужской голос: Далеко ещё?

Второй мужской голос: По навигатору двести метров. Кажется, вон тот дом.

В кадре возникает рука, указывает вперёд. Приближение. Крупным планом — дом в конце улицы. Он выглядит получше остальных: стены из деревоплит с грубой побелкой. На крыше — гофрированная жесть. Мятая дверь снята со старого всестихийника. Рядом с дверью — застеклённое окошко. Возле дома растёт пара чахлых кустов.

Дом надвигается. Весь кадр заполняет дверь с круглым окошком-иллюминатором. В кадре опять возникает рука. Виден край рукава: костюмная ткань чёрная, «с искрой», вне сомнений, дорогая. Костяшки пальцев с гулким металлическим звуком ударяют в дверь: раз, другой.

Женский голос (из-за двери): Кто там?

Первый мужской голос: Планетарная миграционная служба Ларгитаса.

В окошке-иллюминаторе мелькает тень. Лязгает запорное устройство. Дверь со скрежетом уходит вбок. В проёме, уперев руку в бок, стоит женщина-брамайни лет тридцати — смуглая и худощавая. На женщине сари из дешёвой синтетики: охра с алыми и жёлтыми разводами. На руках — множество браслетов из дерева, металла и пластика, плетёные «фенечки». На шее — ожерелье из красных кораллов. Взгляд больших, навыкате, карих глаз внимательно изучает пришельцев.

К ноге женщины жмётся тощий, все рёбра наружу, чумазый мальчик лет четырёх. Он с опаской косится на гостей снизу вверх — и тут же спешит отвести взгляд. Мальчик совершенно голый.

Женщина: Вы опоздали!

Второй мужской голос: В таком случае мы можем уйти.

Женщина: Скатертью дорожка!

Первый мужской голос: Прошу принять к сведению: если мы уйдём, мы не вернёмся.

Женщина: Покажите ваши удостоверения!

В воздухе возникают две переливающиеся голограммы. Демонстрируя большое знание дела, женщина тычет пальцем сначала в одну, потом в другую. Над голограммами всплывают надписи.

Женщина (читает вслух): Гельмут Хоммельдорф, старший инспектор ОО ПМС Ларгитаса. (Фыркает.) Общество Опеки ПредМенструального Синдрома? Ладно, нечего на меня смотреть, как мясник на вегана. А ты у нас кто, красавчик? Тойво Брюгге? Уговорили, ларги́. Заходите.

Она сдвигается в сторону, пропуская гостей внутрь. Обзор на пару секунд заслоняет спина Гельмута Хоммельдорфа: чёрный костюм. Домашняя обстановка. Пошарпанная мебель из дешёвого пластика. Пара колченогих шкафов из разных комплектов. Полки с посудой, стол, табуреты. Рукомойник с механическими кранами. Древняя электроплитка, чайник. Повсюду разбросаны обертки от дешевого фаст-фуда, рваные пакеты из-под чипсов, фантики от леденцов и пустые жестянки из-под пива. В пепельнице на столе — гора окурков от самокруток из чёрной бумаги. Окурок на вершине горы ещё рдеет, дымится, превращая гору в вулкан.

Гельмут Хоммельдорф: Вы — Мирра Джутхани?

Мирра: А ты сам как думаешь?

Гельмут Хоммельдорф: Нам необходимо официальное подтверждение вашей личности.

Протягивает Мирре планшет. Женщина демонстративно сворачивает кукиш, тычет торчащим из кукиша большим пальцем в дисплей. На дисплее возникает текст: «Личность опознана. Мирра Джутхани, раса Брамайн, гражданка Чайтры».

Гельмут Хоммельдорф: Миграционная служба Ларгитаса рассмотрела ваше заявление. Мы готовы предложить вам следующее соглашение. Вам выплачивается единоразовая компенсация в размере тридцати тысяч экю. Согласно Налоговому Кодексу Лиги, компенсации такого рода налогами не облагаются.

Мирра: Сто тысяч, ларги́.

Гельмут Хоммельдорф: Вы плохо слышите? Тридцать тысяч.

Мирра: Сто тысяч единоразово плюс ежегодные выплаты в пятнадцать тысяч экю до совершеннолетия Натху.

Гельмут Хоммельдорф: О ежегодных выплатах не может быть и речи. Единоразовая компенсация: сорок тысяч.

Мирра: Восемьдесят. И двенадцать тысяч ежегодно. Или ты хочешь, чтобы я пробивала алименты с этого говнюка Сандерсона через суд? Открытые слушания, а? Прямая трансляция? Грязная энергетка, жертва ментального насилия, и чистюля-мальчик из колыбели прогресса, сексуальный маньяк-телепат! Позор на всю Ойкумену! Нравится, ларги́?

Мальчик (он по-прежнему жмётся к ноге Мирры): Мама, пить! Я пить хочу!

Мирра отворачивается, чтобы налить воды в кружку из большой пластиковой бутыли. Становится видно, что густые иссиня-чёрные волосы женщины небрежно заплетены в косу, свисающую до пояса. В косу вплетены разноцветные ленточки, нитки и испещрённые узелками верёвочки.

Мирра (протягивает мальчику кружку с водой): Пей, Натху. И помолчи!

Мальчик жадно пьёт, дергая кадыком, проливает на себя часть воды. Мирра смотрит на сына с нежностью и раздражением. Противоречивые чувства легко уживаются в ней.

Мирра (шепчет): Ты ни в чём не будешь нуждаться. (кричит) Он ни в чём не будет нуждаться, ясно вам?!

Гельмут Хоммельдорф: Я уполномочен увеличить сумму единоразовой компенсации до пятидесяти тысяч экю. На бо́льшую сумму мои полномочия не распространяются. Но, повторяю, никаких ежегодных выплат. И вы подпишете полный отказ от родительских прав.

Мирра: Что?!

Тойво Брюгге (повторяет очень медленно и раздельно, как для умственно отсталой): Ты. Подпишешь. Полный. Отказ. От. Родительских. Прав.

Мирра (яростно): Я тебя скорее попишу, ларги́ поганый!

Она недвусмысленно указывает на нож, лежащий на кухонном столе. Однако прикасаться к ножу не спешит.

Гельмут Хоммельдорф (холодно): Итак, пятьдесят тысяч экю без налогов, и вы подписываете отказ от родительских прав. Это последнее предложение.

Тойво Брюгге: Мальчишка будет жить припеваючи. Во всяком случае, получше тебя. Он в выигрыше, ясно? И ты в выигрыше, если говорить о деньгах. Подписывай, не тяни резину.

В кадре возникают руки Брюгге. Ларгитасец протягивает женщине планшет с текстом соглашения и лучевой стилус для подписи. Мирра замахивается, намереваясь выбить планшет из руки Брюгге, но тот с удивительной для соцработника реакцией отдергивает руку с гаджетом.

Мирра (кричит): Вон! Вон из моего дома!

Тойво Брюгге: Перестань орать. Не на базаре.

Мирра: Я вас всех засужу! Миллион заплатите! Миллион!

Скрежет открываемой двери.

Хриплый мужской голос (заинтересованно): Миллион?

Разворот камеры. В дверях стоит небритый детина в замасленной спецовке болотного цвета, мешковатых штанах и грязных стоптанных ботинках. Шнурок на левом ботинке развязался.

Гельмут Хоммельдорф (детине): Ваша жена неверно оценивает ситуацию.

Детина (с подозрением): А вы кто такие, мать вашу?

Гельмут Хоммельдорф: Планетарная миграционная служба Ларгитаса. Хотим выплатить гражданке Джутхани денежную компенсацию. А она упрямится.

Детина (недоверчиво): Миллион?

Тойво Брюгге: Миллиард. Больше её слушай, придурок.

Мирра: Они хотят забрать Натху! Засужу!

Детина (его интерес к происходящему растёт по экспоненте): А по суду сколько выйдет?

Гельмут Хоммельдорф: В случае суда вам придётся нанять адвоката. Оплатить судебные издержки. Обязательные сборы. Полёт на планету, где будет проходить суд — или прямую гиперсвязь с залом суда. Без всяких гарантий, что решение будет принято в пользу истца.

Тойво Брюгге: Или пятьдесят тысяч прямо сейчас. Без налогов. Врубаешься? Пятьдесят кусков чистыми! И делать ничего не надо. Одна подпись…

Гельмут Хоммельдорф: Три подписи.

Тойво Брюгге: Три подписи. Минута делов — и денежки уже на счету.

Детина (Мирре): Ты охренела?!

Мирра: Засужу!

Детина: Где ты бабло на адвоката возьмёшь? Подписывай, дура!

Мирра (в отчаянии): Я заработаю!

Женщина судорожно тычет рукой в угол комнаты. Камера разворачивается. Из ниши в углу выступают контактные пластины трансформатора энергии. Рядом — стеллаж с аккумуляторами различных систем.

Детина: Заработает она! Закрой рот, дура! (Брюгге) Давай планшет, она подпишет.

Камера возвращается к Мирре. Детина грозно нависает над женщиной, мальчик в испуге забился в угол между стеной и кухонным столом.

Мирра (кричит): Нет!

Детина: Подписывай!

Мирра: Они заберут Натху! Я его не продам!

Детина берет из рук Брюгге планшет и стилус, пытается всучить их Мирре. Женщина с размаху ударяет по планшету, выбивает его. Планшет летит прочь, исчезает из поля зрения камеры.

Мирра: На хрен!

Детина: Сука!

Хлещет Мирру наотмашь ладонью по лицу, хватает за косу. Мирра вцепляется в его руку, пытается вырваться. На тыльной стороне ладони, на предплечье детины возникают багровые борозды от женских ногтей. Они быстро набухают каплями крови. Вжавшись в угол, пронзительно кричит ребёнок.

Детина (в ярости, шипя от боли): С-с-сука! Шалава драная!

Бьёт Мирру головой об стол: раз, другой. Ребёнок заходится в крике.

Гельмут Хоммельдорф: Прекратите! Что вы делаете?!

Хоммельдорф пытается разнять дерущихся. Свободной рукой детина с разворота бьёт ларгитасца кулаком в лицо. Хруст, брызги крови, задушенный всхлип. Хоммельдорф падает на бок, поджимает ноги к подбородку, словно пытаясь защититься. Изображение стремительно прыгает вперёд. В кадре мелькает кулак Брюгге. Кулак ударяет детину в скулу, и ещё раз, в нос. Детина отпускает Мирру, тупо мотает головой. Из сломанного носа веером летят брызги кровавых соплей. С глухим ревом, по-бычьи наклонив голову, детина бросается прямо в камеру, на Брюгге. Проносится мимо — Брюгге успевает уклониться — падает, споткнувшись о Хоммельдорфа. Не вставая, начинает от лютой злобы молотить лежащего ларгитасца. Хоммельдорф корчится в позе зародыша, стонет. Спина детины надвигается скачком, закрывает весь обзор. Темнота. Слышен хрип — так хрипят, когда кого-то душат. Крик ребёнка усиливается.

Мирра: Пусти его! Пусти!

Глухие звуки ударов.

Тойво Брюгге (рычит): Ах ты, тварь!

Кадр светлеет. Изображение стремительно разворачивается. Мелькают руки Брюгге, охристое сари Мирры. Женщина отлетает в угол, прямо на сына, сжавшегося в комок. Визг мальчишки уходит в ультразвук. Ослепительно-белая вспышка. Чернота. Шипение и треск статики. В сфере мельтешит «снег» помех.

Конец записи.

III

— …это действительно антис. Брамайнский антис. Инициация с «горячим стартом» произошла три года назад на Хельме, в самом центре ареала обитания известной нам стаи криптидов.

Бреслау замолчал. У него создалось впечатление, что мысли генерал-лейтенанта ван Цвольфа витают далеко-далеко, за пределами обитаемой Ойкумены. Минула пара секунд, и взгляд ван Цвольфа, ранее устремленный в адские бездны, с неприятной резкостью сфокусировался на начальнике отдела.

— Вы в этом уверены?

Бреслау не стал переспрашивать, в чём именно. Как выяснилось, начальство сохраняло бдительность.

— Уверен, сэр. Есть запись передачи с нагрудной камеры инспектора Тойво Брюгге. Сам инцидент, район происшествия, спектр Отщепенца — всё однозначно указывает: Отщепенец — сын Мирры Джутхани. Малолетний брамайнский антис затерялся в космосе и прибился к стае флуктуаций. Расследование завершено. Пусть с ним теперь разбираются брамайны, Совет антисов, спецкомиссия Лиги — это уже не наше дело…

О да, подумал Бреслау. Скажи мне такое кто-нибудь неделю назад — я бы только пальцем у виска покрутил. Он с тревогой глядел на генерал-лейтенанта. Обычно жёсткое и неприветливое, как подошва десантного ботинка, сейчас лицо ван Цвольфа лучилось незамутнённым счастьем. Казалось, шеф Управления выиграл миллиард экю в Галактической лотерее Лиги.

— Ошибаетесь, дружище…

Голос шефа. Не голос, патока. И это «дружище» — меньше всего Тиран ожидал услышать из уст шефа такое вольное обращение. Вдоль хребта ринулся рой кусачих мурашек, намекая на опасность.

— Спецкомиссия Лиги? Совет антисов? Вы шутите? Забудьте о комиссиях и советах. Выбросьте их из головы. И уж тем более никаких грязных брамайнов! Это наше дело, и только наше.

— В смысле?

— Это наш антис. Ларгитасский!

— Простите моё скудоумие, сэр. Каким образом?

Без сомнения, ван Цвольф прекрасно уловил сарказм Тирана. Но — чудо! — это ничуть не испортило восторженного настроения генерал-лейтенанта.

— Не прибедняйтесь, Бреслау, вам не идёт. Вы проделали отличную работу — поздравляю! Но, похоже, вы ещё не поняли, какие перспективы перед нами открываются. Я имею в виду не лично нас с вами, а весь Ларгитас. Объясняю на пальцах: у юного антиса-беглеца есть не только мать. У него ещё есть и отец: Гюнтер Сандерсон, уважаемый гражданин Ларгитаса. Что говорят законы на этот счет? А, Бреслау?

Юрген ван Цвольф залихватски подмигнул адъюнкт-генералу. На памяти Тирана такое случалось впервые.

— Но, сэр… Простите, что говорю очевидные вещи, но Гюнтер Сандерсон никак не может быть отцом антиса! Всем прекрасно известно, что расовые свойства не передаются при смешанных браках. Мирра Джутхани, судя по нашим данным, вела весьма… гх-м… свободный образ жизни. Мало ли с кем она переспала примерно в то же время? Наверняка среди сексуальных партнёров был её сорасец, брамайн. Он-то и является биологическим отцом Отщепенца…

Юрген ван Цвольф смеялся долго, со вкусом. Бреслау заподозрил у шефа начало истерики, но поверить в это было труднее, чем в антиса, нападающего на корабли. Отсмеявшись, начальник Управления утёр испарину со лба, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Заявись кто другой на службу в шортах, пляжной разлетайке и босиком — это произвело бы на Тирана меньшее впечатление. Кого-то сейчас хватит удар, с тревогой подумал он. Кого?

Его или меня?!

— Вы отличный специалист, Бреслау, — генерал-лейтенант улыбался шире, чем ведущий ток-шоу «Сплетники». — Но вы ни черта не смыслите в политике. В глобальных, не побоюсь этого слова, государственных интересах. Какая, к фагу, разница, кто фактический отец мальчишки?! У нас есть документы: полный комплект! Официальное заявление этой…

— Мирры Джутхани?

— Да! Её запрос на ларгитасское гражданство для сына. Показания свидетелей. Постановление комиссии ОО ПМС о выплате денежной компенсации — считай, признание правоты этой потаскушки! А главное, акт генетической экспертизы! Два акта! Наш и брамайнский. Подтверждение отцовства — девяносто два процента. Девяносто два!

— И вы доверяете брамайнской экспертизе? Это же наверняка подделка…

— А почему я должен не доверять официальному документу? Он составлен по всем правилам, заверен двумя лицензированными экспертами и нотариусом. Он зарегистрирован нашими службами!

Лицо ван Цвольфа снова изменилось. Наружу протискивался кто-то другой, незнакомый, и от этого визита начальство щурилось, ухмылялось, подмигивало. Левое веко генерала начал бить нервный тик. Впрочем, тик быстро прекратился. Да он не в себе! — уверился Бреслау. Мимика, голос… Речь тоже изменилась: интонации гуляли от вульгарности до вкрадчивой доверительности. Ни того, ни другого за ван Цвольфом, сколько помнил Бреслау, ранее не водилось.

— Это же хорошо, Бреслау! Это очень хорошо!

— Что именно хорошо, сэр?

— Что она сама к нам обратилась! Понимаете?

Ван Цвольф подался вперёд, грудью навис над столом. Тиран едва сдержался, чтоб не отъехать вместе с креслом подальше от шефа. Казалось, что начальство сейчас щёлкнет зубами и ухватит собеседника за нос.

— Инициатива исходила от матери ребёнка. Не от нас! Опять же, брамайнская экспертиза ДНК. Никто не сможет упрекнуть нас в подтасовке результатов. Никто! Эксперты брамайнов и мать ребёнка сами нам их предоставили! Эксперты Ларгитаса только подтвердили. По документам мальчишка — наш! Наш!! Наш!!!

Ладони начальства, словно ноги записного танцора, отбили на столешнице зубодробительную чечётку:

— Вы только представьте себе, Бреслау: ларгитасский антис! Первый в истории Ойкумены антис техноложцев! Живой кукиш энергетам! Представили?

Бреслау представил. А потом представил ещё раз. Когда он представил это в третий раз, во всём сиянии открывшихся перспектив, он утёр испарину со лба, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Ха! Я знал, что вы поймёте! Печёнками прочувствуете! — Ван Цвольф ликовал. Он верил в смекалку Тирана и был рад, что не ошибся. — Проняло? Вижу, проняло! Чему мы служим, Бреслау? Кому?

Начальство подождало ответа и, не дождавшись, ответило само:

— Родине! Благу и процветанию Ларгитаса. Могуществу и престижу. Престижу и могуществу — в первую очередь! Этот беглый щенок нам нужен. Срочно!

Мы должны успеть первыми, без слов понял Тиран. Мы должны поймать его, пока нашего ларгитасского антиса, первого в истории Ойкумены, не перехватили чёртовы брамайны или Совет антисов.

— С данной минуты ваш отдел занимается только этим делом. Абсолютный приоритет! Бросьте на поиски Отщепенца все силы, задействуйте любые службы. Я даю вам полный карт-бланш, Бреслау! Головой ответите!

— Есть, сэр!

Тиран с трудом подавил позыв вскочить и, лихо щёлкнув каблуками, замереть по стойке «смирно».

— Привлекайте любых специалистов. Экспертов, чёрта, дьявола, флуктуации континуума! Продайте душу сатане, но добудьте мне мальчишку! И чтоб ни одна собака об этом не пронюхала! Секретность высшего уровня. Вам ясно, Бреслау?

— Так точно, сэр.

Особая секретность операции вступала в явное противоречие с приказом о привлечении экспертов, чёрта и флуктуаций. Ничего, с противоречиями Тиран справится, не впервой. Сейчас его больше волновало другое.

— Понадобятся значительные ресурсы. Люди, техника, корабли…

— Всё будет, Бреслау! Всё! Через сутки в нашем распоряжении будет весь научно-технический потенциал Ларгитаса! Вся мощь Отечества! Но если вы облажаетесь…

Тирану сделалось зябко.

— Ступенчатая аннигиляция, сэр?

— Если облажаетесь, ступенчатая аннигиляция покажется вам воскресной прогулкой в парке! Готовьте план, подключайте, кого сочтёте нужным… Разыщите Гюнтера Сандерсона! Из-под земли достаньте! Думаю, с папашей нашего антиса проблем не будет. Пусть официально признает отцовство. Устроим воссоединение семьи! Мальчишка — наш козырь. Козырный туз, мать его! Да, кстати, насчёт матери. Найдите её! Отряжайте на поиски внешников, осведомителей, агентов. Пустите по следу всех собак! Я предупрежу кого надо. Вам ни в чём не будет отказа.

— По обнаружении доставить её на Ларгитас?

В ответе Тиран не сомневался. Просто сработала привычка расставлять точки над «i», с годами въевшаяся в плоть и кровь.

— Доставить? Слабо сказано! Доставить с почётом и комфортом! Никакого насилия! Пылинки сдувать! Ноги мыть и воду пить! За косой взгляд сажать на десять лет, за грубое слово — пожизненно! Назовут «грязной энергеткой» — расстреливайте! У неё на глазах. Узнайте, есть ли у брамайнов рай, и как он выглядит. Сулите райские кущи! Молочные реки и кисельные берега!

— Она хотела миллион, — Тиран вспомнил запись.

— Миллион? Дайте ей миллион, пусть подавится. Нет, пусть дышит чистым кислородом! Два миллиона! Три! Бюджет я обеспечу. Пусть эта шалава будет всем довольна. Главное, чтобы она пела с нами в унисон. Действуйте!

— Есть, сэр!

Волна начальственного энтузиазма с головой захлестнула Тирана, подняла из кресла, поволокла к двери. Ничем иным, кроме как этой волной, нельзя было объяснить мысль, ударившую Бреслау в голову, словно хмель.

— Сэр, — он замер в дверях. — Что, если это правда?

— Что — правда?

— Что, если Гюнтер Сандерсон — действительно отец Отщепенца?

— Биологический?

— Да.

Ван Цвольф сорвал галстук, скомкал в кулаке, не глядя, сунул мимо кармана. Галстук упал на пол, начальство наступило на него и не заметило.

— Это невозможно, — прохрипел ван Цвольф.

Губы и голосовые связки дезертировали, отказавшись подчиниться генералу.

— Невозможно?

Бледный как смерть Тиран усмехнулся. Его собственный рот тоже решил было податься в дезертиры, но Бреслау быстро напомнил мерзавцу, кто здесь командир.

— Невозможное — это моя работа, сэр.

IV

— Хочешь получить серьги? — спросил Вьяса Горакша-натх.

И добавил тоном, который при должном воображении можно было назвать радушным:

— Проси, я не откажу.

Внизу текла река, едкая как желчь.

— Оставь серьги себе, — Кешаб Чайтанья присел напротив, прямо на голую землю. Скрестил ноги, уронил руки на бёдра: — Я знаю, ты никому не отказываешь в серьгах.

— Хочешь сказать, я похож на шлюху? Она тоже никому не отказывает. Распутство — грех. С другой стороны, снизойти к просящему — добродетель. Ты желаешь философского диспута?

— Нет.

— Значит, ты не за серьгами. Не за диспутом. Полагаю, что путь йогина тебя тоже не манит. Зачем ты здесь, антис? Много лет я ходил за вами, размахивая плошкой для подаяний, и никто из вас, могучих, не снизошёл к просящему. Теперь я сижу на месте, а ты пришёл ко мне. Должна быть причина, вне сомнений, должна. Ты уверовал?

Они были похожи: прославленный антис из Совета антисов и скромный йогин из ордена натхов. Два брамайна: смуглые, тощие, жилистые. Гривы спутанных волос падают на плечи. Всей одежды — набедренные повязки, прикрывающие срам. Только гуру не вышел ростом, а Злюка Кешаб уродился великаном с конечностями, длинноватыми даже для его габаритов. Поэтому в любой компании Кешаб предпочитал сидеть.

— Нет, — повторил Кешаб. — Не думаю, что когда-нибудь смогу поверить, будто я — божественная аватара. Глянешь с утра в зеркало, в особенности после хорошей пьянки, и вся вера улетучивается в атмосферу. Ты видел меня по утрам, гуру?

Горакша-натх улыбнулся:

— К счастью, нет. Но я видел себя, этого мне достаточно. И не называй меня гуру. Ты не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя. Вот тебе кружка.

Он протянул антису мятую жестяную кружку:

— Внизу река. Спустись к реке, принеси мне реку.

— Воду, — поправил Кешаб. — Не советую пить эту воду, она грязная. Я принесу тебе бутыль минералки.

— Реку. Принеси мне реку.

— В кружке?

— Если хочешь, в ладонях. Я не брезглив.

— Остроумно, Вьяса-джи. В высшей степени остроумно. Теперь я по идее обязан напомнить, что река в кружку не поместится. А ты произнесёшь сентенцию, подходящую к случаю. Я, кажется, говорил, что не интересуюсь диспутами?

Йогин наклонился вперёд:

— Ещё не спустившись к реке, ты знаешь, что она не поместится в кружку. Почему же ты не знаешь, что божество также не поместится в тебя? Краешек, частица, ноготь или волос. Святой ноготь, благословенный волос, не более того. Этого достаточно, чтобы ты ходил босиком между звёзд. Восьмирукий танцор? Таков твой облик, когда ты в большом теле? Если смотреть на Злюку Кешаба из-под шелухи — восьмирукий танцор, да?

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу твою ауру. Сейчас, в малом теле, она не слишком отличается от ауры любого другого брамайна. Если я загляну глубже…

— Не надо. Ты сгоришь. Это знают телепаты, пусть узнают и йогины.

— Ты зря боишься за меня.

— Твоя смерть будет на моей совести.

— Хорошо, я не пойду в опасные глубины. Я останусь здесь, в тварном мире. И всё-таки, если уметь читать между строк… Четыре правых руки: чётки, копьё, жезл и трезубец. Четыре левых руки: жезл, чаша из черепа, благодать и змей гнева.

— Ерунда. Трезубец — да. Изредка — копьё. И никаких чёток, жезлов, черепов.

— Змей гнева?

— Я боюсь змей. В детстве меня укусила кобра.

— Тебе вкололи сыворотку «Naja»? Прозерин с атропином каждые полчаса?

— Нет. В фельдшерском пункте, куда меня принесли родители, не нашлось сыворотки.

— Как же ты выжил?

— Я стартовал в большое тело. Это был мой первый старт, к счастью, не горячий. Когда я вернулся, яд выжгло дотла. С тех пор никаких змей, Вьяса-джи. Ни в левой руке, ни в правой.

— Ты его просто не видишь.

— А ты видишь?

— Разумеется. Если ты страшен в схватке, значит, змей гнева здесь. Помни: ноготь, волос, частица. Если в тебе есть капля божества, я вижу в капле океан. Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Восемьдесят четыре асаны даны Адинатхом обычным людям. Я знаю триста десять. Если я узнаю восемьдесят четыре тысячи, меня разорвёт. Я — кружка, Адинатх — река. Но это не причина отказаться от стремления узнать больше. Триста десять? Я хочу освоить триста одиннадцатую. Триста двенадцатую. А ты не хочешь?

Кешаб Чайтанья захохотал. Он смеялся долго, взахлеб, по-детски. Фыркал, всхлипывал, утирал слёзы.

— Всё-таки диспут, — отсмеявшись, выдохнул он. — Ты отменный охотник, Вьяса-джи. Так или иначе, я угодил в твою ловушку. Зайди я на шаг дальше, и мне конец. Я уверую, я приму себя как аватару. Воздвигну себе храм и стану поклоняться.

Внезапно он стал серьёзен:

— Генерал Бхимасена — мой двоюродный брат. Я в курсе ларгитасского запроса об антисе-убийце. В курсе ещё и потому, что аналогичный запрос пришёл в Совет антисов. Ты уверен, что это ребёнок?

— Я предполагаю, — уклончиво ответил гуру.

— Что ты ещё предполагаешь?

— Что ты на грани безумия. Ты приходишь ко мне, смеёшься, предлагаешь сбегать за минералкой, но ты стоишь на краю пропасти. Если это антис-убийца, твой долг — покончить с ним без промедления. Если это ребёнок, твой долг — спасти его. Если антис-убийца — брамайн, твой долг — покончить с ним без участия антисов-инорасцев. Если антис-ребёнок — брамайн, твой долг — вернуть его на родину живым и невредимым. Теперь сводим противоречие воедино, как бомбу и взрыватель: если этот антис — ребёнок, но ребёнок-убийца, и к тому же брамайн…

— Замолчи!

Кожа Кешаба стала цвета пепла. Руки, лежащие на бёдрах, затряслись. Казалось, антис прямо сейчас стартует на орбиту в большом теле, и этот старт, вне сомнений, будет горячим. Гора? Река? Гуру? Всё сгорит дотла, как змеиный яд в жилах Злюки Кешаба.

— Молчу, — выждав паузу, кивнул гуру. — Что бы я ни сказал, это твоя пропасть, тебе и прыгать. Зачем ты пришёл ко мне? Серьги, диспут, вопросы веры — ничего этого тебе не нужно. Тогда зачем?!

— Не знаю, — прошептал Кешаб. Пальцами он зарылся в собственные волосы, словно хотел вырвать их с корнем. — Мне больше некуда идти. Я хватаюсь за соломинку. Я говорил с нашими, у них то же самое. Мы боимся выйти в космос, потому что там не место для колебаний. Там место для действия, и нам страшно, гуру.

— Не называй меня так, — напомнил Горакша-натх. — И приходи без стеснения, когда сочтёшь нужным.

Внизу текла река, не вмещающаяся в кружку.

V

— Вот же ж блин! — в десятый, наверное, раз воскликнул Трепач.

И добавил со слезой в голосе:

— Но ведь блин же?

Вопрос был риторический. В переводе на общедоступный это значило: «На кой чёрт она им сдалась?!» Ответ — тоже риторический — был Трепачу известен до последней буквы: «Не наше дело. Приказ есть приказ». В переводе на общедоступный это звучало так: «Ну, блин».

Франт пожал плечами. Это значило «Ну, блин» на языке жестов.

— Блин блинский!

Просто ждать и молчать было выше сил Трепача, за что Ханс Мадсен и получил свою оперативную кличку. Казалось бы, словесный понос — сигнал о профнепригодности для полевого агента. Ага, это смотря чем заниматься. Если в засаде сидеть — тогда да. А если информацию по барам выцарапывать, в доверие втираться — совсем даже наоборот.

Кто заподозрит в болтуне шпиона?

Франт, напарник Трепача, не ответил. Франт был занят уймой важных дел: он подпирал стену, дымил сигаретой, сдвигал шляпу попеременно на лоб и затылок, а также выщелкивал пальцами ритм шлягера «Никто не вечен» — хита нынешнего сезона на Хиззаце. Между делом Франт наблюдал за улицей сквозь ультрамодные солнцезащитные очки «Драгонфлай». Очки не только скрывали добрую половину лица Франта, сверкая на ярком хиззацском солнышке мириадами радужных бликов-фасеток. Они таили в себе уйму дополнительных функций, и минимум три из них Франт сейчас использовал по назначению.

— Я другого не пойму, — игра в молчанку надоела Франту, чему Трепач был несказанно рад. — Зачем надо было пасти эту козу столько времени? Тоже мне, фифа! Когда приходит, когда уходит, сколько зарабатывает, нет ли в доме посторонних… Паук целую сеть сплёл! Как на резидента охотится. А делов-то? Подвалили на хату…

— Ага!

— …объяснили ситуацию…

— Угу!

— …деньжат предложили…

— Ого-го!

— И коза наша с потрохами.

— С рожками? С ножками?

— С хвостиком. Знаю я таких. Бегом побежит, только направление укажи!

— Бегом? Шутишь, напарник?

Трепач ликовал. Волей случая Франт затронул тему, по которой Трепач мог его просветить в своё удовольствие.

— Я справочки навел. Во-первых, наши горлохваты её искать замаялись. До Хиззаца отследили, и как в воду канула. Ни лицензии, ни регистрации, работает на леваках. Вот Паука и прислали. Во-вторых, на неё уже выходили. Года три назад, а может, все четыре…

Он взял театральную паузу, дожидаясь реакции напарника. На паузы Трепач был мастак, они клещами тянули из собеседника наводящие вопросы.

— И что?

— Мутное дело, приятель, мутное и паршивое. Явились к ней двое, вроде нас с тобой. То да сё, слово за слово, тут её хахаль заявился. Драться полез, гадюка. Ну и бомбануло в итоге.

— Кого бомбануло? Хахаля? Козу?

— В целом бомбануло, по площадям. Плазменный фугас, что ли? Кто подложил, зачем — государственная тайна. Наших в пепел, хахаля тоже. Одна коза и выжила. Ты с этой козочкой держи ухо востро…

В ухе Трепача, словно подслушав последнюю реплику агента, щекотно завибрировал «слизняк». Формирование миниатюрной акуст-линзы всегда сопровождалось щекоткой.

— Внимание! Красотка на подходе, — шевельнулся в линзе вредный тенорок Паука. — Дистанция триста метров. Готовность номер один, раздолбаи! Не отсвечивать, в эфире без дела не звездеть. Трепач, тебя касается!

— Угу, — обиженно булькнул горлом Трепач. — А когда я звездел?

Второй «слизняк», прилепившийся к нёбу, улавливал не только шёпот, но и беззвучные вибрации голосовых связок.

Улочка текла волнами слепящего зноя. Стены из белого известняка, брусчатка, припорошенная меловой пылью — всё отражало лучи послеполуденного солнца, от которых зной плыл густым киселем. Глянцево-зелёная листва чахлых магнолий отбрасывала на тротуар скудную тень. Тень манила, издевалась — воспользоваться ею агенты не могли, деревья росли рядом с домом, где обитала Красотка. Ещё спугнёшь дуру! Полотняная кепка с длинным козырьком не спасала: глаза Трепача отчаянно слезились. Он с завистью покосился на Франта: надо было и себе очки взять.

Теперь поздно.

Словно вспышка, на фоне пылающей извёстки возникло пятно небесной голубизны. Женщина. Худощавая смуглянка в голубом сари. Красотка вывернула из-за угла, очертания брамайни колебались. Казалось, она плывёт сквозь горячее марево, искажавшее предметы и людей. Ну да, ухмыльнулся Трепач. Бунгало с тенистым садиком нам доходы не позволяют. Жаримся в известковой печке на окраине. Зато дёшево, на шармачка.

— Сто пятьдесят метров, — стукнулся в барабанную перепонку назойливый Паук. — Вы там заснули, что ли? Видите объект?

— Видим, не пыли́, — откликнулся Франт. — Подходит к дому.

— Ждите.

Во время сиесты улицу вымело начисто: ни души. К счастью, брамайни не обратила внимания на двух бездельников, маячивших на углу. Домой, читалось в её походке, домой, скорее домой. Интересно, есть ли у дамочки кондиционер?

— Вошла.

Дверь дома закрылась за женщиной.

— Ждите.

— Сами знаем!

Трепач разозлился. Паук его достал. Нет, правда, достал. Начальник выискался! Переговоры — его, Трепача, работа, его конёк. Он сам выберет нужный момент, когда следует постучать в дверь Красотки. Мы же не учим Паука вести дистанционное наблюдение? Пятнадцать минут, сказал Трепач себе. Я дам ей пятнадцать минут. Пусть выдохнет, вдохнёт и снова выдохнет.

Для верности он выждал двадцать.

— Мы идем.

— Принято.

Прежде чем постучать, Трепач глянул на Франта. Перед дверью напарник снял очки. Молодец, соображает. Человек с открытым взглядом вызывает больше доверия, чем тот, кто прячется за фасетчатым чудом техники. Стук вышел излишне резким — проклятая фанера! — и Трепач поморщился, как от укуса насекомого.

— Кто там?

На двери — ни камеры, ни даже примитивного глазка.

— Ради бога, простите за беспокойство!

Голос: само обаяние. Пауза: краткая, точно рассчитанная по секундам.

— Госпожа Джутхани? Мы из миграционной службы.

Вторая пауза, чуть длиннее. За дверью — напряжённое молчание. Трепач улыбнулся: он предвидел напряжение. Козе… Красотке, мысленно поправился он, входя в заготовленную роль. Всё, козы на пастбищах, а мы здесь, и мы прекрасны. Красотке есть чего опасаться. Визит миграционки дамочке не по нутру. С её образом жизни раз, и загремела на принудительные работы. Или с планеты вытурят…

Щёлкнул замок:

— Что вам нужно?

Губы поджаты. Брови сдвинуты. Левая рука упёрлась в бок. Вся поза демонстрирует независимость. Очень хорошо.

— Вы не волнуйтесь, всё в порядке. У нас хорошие новости.

Улыбка Трепача разила наповал. Минуту назад никто бы и не предположил, что этот рот способен складываться в такую очаровательную улыбку, а от этих глаз могут разбежаться такие потешные лучики морщинок.

— Вы позволите нам войти? Тут пекло, настоящее пекло…

Миг раздумий, и женщина отступила в сторону, освобождая проход.

В доме царил душный сумрак. После слепящего солнца зрение сбоило, воспринимая лишь смутные контуры интерьера. Диван, стулья, стол. На всём болотно-зелёный оттенок из-за штор, закрывающих окно. Ага, кондиционер — пластиковый короб под потолком. Не работает. Нарочно не включает? Брамайны от страданий энергию аккумулируют. Гости, значит, задаром парятся, мучаются, а она подзаряжается?

— Премного благодарны, — кепка птицей вспорхнула с головы Трепача. Кепка? Шляпа с пером в руке галантного кавалера. — Извините за вторжение…

Франт поклонился, держа язык за зубами. Всякий раз, наблюдая за преображением напарника, он получал искреннее эстетическое удовольствие. Талант! Спина в струночку, плечи вразлёт. Черты лица дышат сдержанным благородством. Даже одежда — мятая хлопчатобумажная рубашка и шорты цвета хаки с множеством карманов — из гардероба натурального разгильдяя превратилась в изысканный стиль души общества, ничуть не портя образ.

Тут и камни зааплодируют.

Брамайни отступила на шаг, сбитая с толку:

— Чем обязана?

Женщины, попавшие под обаяние Трепача, начинали безотчётно копировать его манеры. Так вода принимает форму сосуда, в который налита.

— Вы?

— Да, я.

— О, вы нам ничем не обязаны, госпожа Джутхани! Скорее уж — мы вам.

— У меня какие-то проблемы?

В тоне Красотки прорезалось беспокойство.

— Ни в коем случае! Напротив, считайте нас приятным сюрпризом.

— Приятный сюрприз? — брови брамайни от изумления взлетели на лоб. — От миграционной службы Хиззаца?! Вы шутите?

— Вот же я балбес!

Трепач загрустил. Трепач раскаялся:

— Я невольно ввёл вас в заблуждение!

— Вы меня обманули? Вы не из миграционной службы? Кто вы?!

— Обижаете! У меня, — Франта Трепач вывел за скобки, против чего Франт нисколько не возражал, — и в мыслях не было вас обманывать! Произошло досадное недоразумение. Мы действительно из миграционной службы, но только не Хиззаца, а Ларгитаса! Желаете удостовериться?

Жест фокусника, и над ладонью Трепача всплыла голограмма служебного удостоверения, похожая на мыльный пузырь. Удостоверение было настоящим. Разумеется, старший инспектор Петер Виссер никогда не значился в штате ПМС Ларгитаса. Но вздумай брамайни проверить гостя, она бы с легкостью отыскала личную карточку инспектора на официальном ресурсе ларгитасской миграционной службы.

— Ларги́?!

Женщина качнулась назад. Подобной реакции Трепач не ожидал: Мирра Джутхани была близка к панике. Контакт, едва наладившись, грозил разлететься вдребезги.

— Вы за мной? Вы заберёте меня, да?

— Успокойтесь, прошу вас! Я не причиню вам ни малейшего вреда. Хотите, выставьте нас вон из своего дома! Выгоните взашей! Пинками!

Пинками, кивнул Франт. Взашей. Мокрой тряпкой.

— И вы уйдёте? Уйдёте просто так?

— Уйдём? Да мы побежим! Мы безропотно покинем ваше жилище и больше никогда вас не побеспокоим!

Ну, это уж дудки, подумал Трепач.

— Но прежде чем выгнать нас, умоляю, озвучьте свои опасения на наш счёт! Озвучьте, и я их развею. Ну что же вы? Не молчите!

— Вы предъявите мне обвинение?

— Обвинение? Что за дичь! В чём мне вас обвинять?!

— В гибели ваших сослуживцев. Три года назад.

— Душечка! — облегчение, испытанное Трепачом, было высшей пробы. — Ласточка! Какое отношение вы имеете к их гибели? Напротив, вы жертва обстоятельств! Вы сами пострадали! Ваш дом был разрушен до основания. Ваш близкий друг трагически погиб. Вы едва уцелели…

Кстати, отметил Трепач. Душечка, твою мать, как ты ухитрилась уцелеть? Ты мне не нравишься, душечка. Слишком живучие мне никогда не нравились.

— Мой сын, — лицо женщины сделалось каменным, голос — мёртвым. — Мой сын погиб.

«Сюрпри-и-из!» — едва не воскликнул Трепач. Сюрприз, и широченная ухмылка площадного паяца. Нет, это разрушит образ.

— Пожалуйста, сядьте. Известие, которое мы вам принесли, может ошеломить вас. Нет-нет, не беспокойтесь. Это радостное известие! Вот так, хорошо…

Опустившись на диван, брамайни вся обратилась в слух.

— Ваш сын жив.

Трепач понятия не имел, так ли это на самом деле, и если да, то в каком галактическом зажопье коптит небо отпрыск Мирры Джутхани. Ему сообщили минимум информации. Но это был тот крючок, на который можно было подцепить Красотку. Прикормка завершена, пришло время крючка.

— Что?!!

Полыхнул свет. В дом ворвался уличный ад. Дверь, запоздало сообразил Трепач. Она не заперла за нами дверь!

— Ваш сын действительно жив. Но на вашем месте, госпожа Джутхани, я бы не стал доверять этим людям. Особенно когда речь идёт о вашем сыне.

Их было тоже двое: тёмные силуэты на фоне дверного проёма, изрыгающего горячечное сияние. Выходцы из геенны? Один протянул руку, аккуратно прикрыл за собой дверь — и в комнату вернулся болотный сумрак.

— Вы ещё кто такие?! — взвизгнула женщина.

Она проворно вскочила с дивана, отступила в угол.

— Ваши сорасцы, госпожа Джутхани. В отличие от этой парочки. Инспекторы Суреш Тхакур и Амрит Мукхопадхья, уроженцы Чайтры, как и вы. Служба поддержки соотечественников. Не пора ли вам вернуться домой, уважаемая?

Ага, оценил Трепач. Вы такая же служба поддержки, как мы — миграционная. Ну, Красотка, ты сегодня нарасхват!

— Суки долбаные! — без предупреждения ворвался в ухо голос Паука. Трепач едва не подпрыгнул от неожиданности. — Глушак на подходе врубили, козлы! Не успел предупредить… Как вы там, парни? Ага, вижу. Сейчас организую подкрепление.

— Не надо, — на чистой вибрации связок, пряча звук от брамайнов, откликнулся Франт. — Сами справимся, не маленькие.

— Отставить самодеятельность! Подкрепление будет через двадцать три минуты. Тяните резину, забивайте баки этим говнюкам. Главное, в драку не лезьте! За бабу головой отвечаете!

— Головами, — уточнил педант-Франт. — У нас их две.

Драка с брамайнами его вполне устраивала, в отличие от приказов Паука.

— Сделаем, — вмешался Трепач.

Забивать баки? Всяко лучше, чем мозжить друг дружке затылки. Двадцать три минуты? Для круглого счёта берем полчаса.

VI

— …Где была ваша служба поддержки все эти годы?

— Где надо, там и была!

— Нет, где? Когда эта несчастная, эта страдающая женщина…

— Закрой рот, ларги́!

— …так в вас нуждалась?

— Не твоё дело!

— Моё!

— Ты чужак! Мы, брамайны, сами разберемся…

— Справедливость не имеет расовой принадлежности!

— У нашей службы много работы…

— Работы у них много! Труженики невидимого фронта!

— …вот, дошла очередь и до госпожи Джутхани.

— Вы верите этим проходимцам, госпожа? — краем глаза Трепач следил за брамайнами. — Этим мошенникам! Этим, не побоюсь громкого слова, аферистам со справкой!

— Оскорбление должностного лица? При исполнении?!

— А как ещё назвать незваного гостя?

— Это мы-то незваные гости?

— А кто? Я, что ли?

— Ты!

— Ага, это я ворвался в чужой дом! Я мешаю дружеской беседе!

— Мешаете!

— Я пугаю хозяйку, хамлю ей…

— Кому это мы хамим?

— Госпоже Джутхани! Очередь у них дошла!

— Да, дошла!

— Сами и стойте в вашей очереди! Хоть до морковкина заговенья!

Красотка забилась в дальний угол. Она, видимо, не осознавала, что прячется от брамайнов за спинами ларги́. Неплохо, оценил Трепач. Верные рефлексы, в нашу пользу. Но всё равно казалось, что женщина стоит столбом посреди комнаты, между конкурентами, готовыми вцепиться друг другу в глотку, и мужчины переругиваются через её голову.

Шестнадцать минут. Ещё шестнадцать минут и три секунды.

— Мы сорасцы! А вы — расисты!

— Сорасцы они! Вы ещё поцелуйтесь!

— Как у вас говорят? Скатертью доро́га?!

— Так говорят на диком Сечене. А мы с просвещённого Ларгитаса…

— А мы с Чайтры! С матери-Чайтры!

— Разуйте глаза! Мы на Хиззаце, а не на вашей матери Чайтре. Значит, в равном положении… Нет! Конечно, не в равном! Нас госпожа Джутхани, между прочим, любезно пригласила в дом. А вы вломились без спросу!

— Мы не вламывались! Дверь была открыта!

— Открыта, да не про вашу честь! Ну-ка, угадайте с трёх раз: над кем висит статья о незаконном проникновении?

— Чушь! Абсурд!

— Висит-качается! Один звонок в полицию — и…

Четырнадцать минут. Тринадцать минут и двадцать шесть секунд.

Хиззацскую полицию Трепач упомянул с умыслом. Пусть брамайны трижды подумают, прежде чем нарываться. Кому нужны проблемы с местными, насквозь продажными блюстителями порядка? Он мог распинаться сколько угодно, что и намерен был делать до победного конца. Вон, даже Франт раздумал лезть первым в драку, и правильно, молодец…

— Она не станет…

— Станет…

— Заткнитесь! Все!!!

Трепачу показалось, что «слизняк» разросся и двойной пробкой забил ему оба уха. Пронзительный вопль Красотки оглушил бы кого угодно. Оконное стекло, и то дрогнуло, задребезжало.

— Мой сын, — внятно, как единое слово из двух слогов, произнесла женщина. Её голос неприятно звучал в воцарившейся тишине. — Мой сын действительно жив? Вы не лжёте?

— Да! — выдохнули конкуренты хором.

— Где он? Что с ним?!

— Отвечай, сорасец! — перехватил инициативу Трепач. — Давай, колись!

Он устремил обличающий перст на ближайшего брамайна. Тот замялся: похоже, он знал ещё меньше ларгитасцев. Начальство везде одинаково: результат требует, а на информацию жмотится.

— Видите, госпожа Джутхани? Слышите?! — Трепач развивал успех. — Что они знают о вашем сыне! Ни-че-го! Только и могут, что подслушивать за дверью, а потом повторять, как попугаи! Поддержка? Да она гроша ломаного не стоит, их поддержка!

Десять минут, тридцать две секунды.

— Демагоги! Давят на дешёвый патриотизм. Сына они вам не вернут, в отличие от…

Перестарался, болван. Перегнул палку. Нельзя было трогать патриотизм.

Болотный сумрак взорвался вихрем стремительных движений. К счастью, Франт, молчаливый пижон Франт был начеку. Франт ждал, надеялся — и дождался! Легко нырнув под могучий, вне сомнений, нокаутирующий крюк с правой, он хлестнул Суреша ладонью по глазам, пнул в колено Амрита, ринувшегося на помощь напарнику — и заплясал, затанцевал: уходы, финты, сбивы. В те редкие минуты, когда Франт не подпирал стену, у него прореза́лся уникальный талант: ни на мгновение не оставаться на одном месте. Удары брамайнов во Франта не попадали или приходились вскользь. При этом он каким-то фантастическим образом, как газ в бутылке, ухитрялся занимать собой всю комнату без остатка, не позволяя Сурешу с Амритом приблизиться к Трепачу, а главное, к Красотке. Последнюю Трепач без промедления затолкал обратно в дальний угол — сиди тихо! — и закрыл собой. Выхватил из кармана парализатор: компактный, но мощный «Коматоз», четвёртое специальное значение. Пустить его в ход Трепач не мог, опасаясь зацепить Франта, но мало ли, как сложится судьба?

Франт отступил на шаг, другой.

Воодушевленные брамайны удвоили усилия — и проморгали момент, когда в руках у Франта возник стул, к которому он, собственно, и подбирался. Расклад сил в этот миг изменился куда радикальнее, чем предполагали смуглые работники службы поддержки соотечественников. Трепачу доводилось видеть, на что способен Франт со стулом в руках, и всякий раз это было чрезвычайно поучительное зрелище.

Взмах, ещё взмах. Перехват.

Твёрдые «рога» ножек с деревянным стуком бодают Суреша в грудь, отшвыривают прочь. Спинка на возврате в хлам разбивает нос Амрита. Брызжет кровь. Взмах, проворот. Левая рука Амрита повисает плетью. Ноги Суреша, подбитые стулом, взлетают к потолку, как у записной балерины. С диким, вовсе не балетным грохотом брамайн падает…

Спиной — нет, задницей, чья чувствительность превосходила самые чуткие приборы, Трепач уловил движение. Бросив косой взгляд через плечо, он успел заметить, как исчезает в узком проёме краешек голубого сари. Чёрный ход! Вторая дверь, будь ты проклята! Дав клятву неделю — месяц! — есть себя поедом за преступное ротозейство, Трепач рванул по тёмному, заставленному барахлом коридору вдогон за беглянкой. Его подстегивал Паучий рык в ухе: «Олух! Бабу держи, бабу!» На бегу он снёс штабель картонных коробок, запнулся о какую-то хитровывернутую железяку, кубарем выкатился на тесный задний двор: глухие заборы по бокам, впереди — мусорные баки…

В проулке за баками мелькнул клочок неба.

Трепач вскочил на ноги, сгоряча пробежал пару метров — и едва не упал: резкая боль пронзила колено навылет. Хорошо, успел схватиться за край мусорника. Пластик был горячим и скользким.

— Чёрт! Нога!..

Из чёрного хода вылетел растрепанный Франт без стула. Глаз у напарника заплыл, на скуле багровела ссадина, но в остальном Франт был готов к употреблению.

— За ней!

Трепач ткнул рукой в проулок, где скрылась брамайни.

Франт кивнул, доставая что-то из кармана. На лету Трепач поймал второй парализатор — такой же «Коматоз», как у него самого. Пояснений не требовалось: брамайны ещё в игре. К счастью, стрелял Трепач лучше, чем дрался.

— Веду, — сообщил Паук.

Это он Франту, сообразил Трепач. Похоже, Паук успел понатыкать «глазков» в окру́ге или подключился к системе уличных камер. А может, запустил муху-дрона.

— Прямо… направо…

Трепач присел за мусорными баками, стараясь не тревожить пострадавшее колено. Ждать пришлось недолго. В первого брамайна — кажется, Суреша — он влепил два разряда из обоих «Коматозов» сразу. Брамайн рухнул замертво: во двор, лицом вниз. Увы, отставший напарник Суреша оказался расторопней — он захлопнул дверь, укрывшись от выстрелов. Трепач выругался сквозь зубы. Снаружи дверь была обита толстой жестью. Дерево или пластик не защитили бы Амрита от «Коматоза» — Трепач выставил парализаторы на разряд полной мощности.

Другое дело — металл.

Дверь приоткрылась — на пару сантиметров, не больше — в щели сверкнуло, и Трепач, охнув от боли в колене, едва успел укрыться за баками. У Амрита тоже нашёлся парализатор. Баки пластиковые, но если полные, защитят. Пятьдесят на пятьдесят, и это ещё смотря что внутри.

А не дай бог, пустые…

Меньше всего Трепачу хотелось ставить эксперимент на собственной шкуре. Он перевёл правый «Коматоз» в панорамный режим. Шанс? Хорошо, назовём это шансом. Оттолкнувшись от бака здоровой ногой, Трепач выкатился на открытое пространство, перевернулся на живот и до упора вдавил спуск правого «Коматоза», одновременно наводя на дверь левый. Попасть направленным лучом в узкую щель с первого раза он не рассчитывал. Но «размазанный» панорамный разряд — другое дело. Да, панорама не вырубает сразу. Наполняет мышцы тяжестью, замедляет движения, навевает сонливость…

И дарит возможность прицельной стрельбы из левого парализатора.

Он выстрелил четыре раза. Который из «острых» разрядов достиг цели, Трепач, природный левша, не знал. Это не имело значения: дверь распахнулась, наружу кулем вывалился бесчувственный Амрит, рухнув поверх тела своего напарника. Везунчик, хмыкнул Трепач. Морду не разбил. На всякий случай он всадил в брамайнов ещё по разряду — для верности.

— Засранка! — ругнулся Паук в ухе.

— Что? Кто?!

— В канализацию смылась! Я её потерял.

— Где вход? — отозвался Франт.

— Пятьдесят метров прямо. Теперь налево. За углом люк.

— Вижу. Спускаюсь.

Трепача обдало порывом горячего ветра. Он задрал голову к небу и увидел, как снижается аэромоб цвета мокрого асфальта. Подмога прибыла — как всегда, вовремя.

Контрапункт

Совет антисов, или Тёмное слово dāsîputra

И сильный Марути, сотрясший миры,

Восстал на вершине могучей горы.

Гора содрогнулась от ярости львиной,

Сошли с неё тридцать четыре лавины,

Воздвиглись стеной ледников колоннады,

Низверглись в ущелья моря-водопады,

Марути же с хохотом прыгнул, как бес,

И взмыл до подбрюшья девятых небес.

Летел он, стремительный, радости полный,

А тень его снизу бежала по волнам,

Летел он, достойный великой хвалы,

Под ним океан гнал громады-валы,

И всякая тварь, преисполнена страхом,

Была пред Марути лишь грязью и прахом…

Кирти Сагантара, «Сказание о Вайютхе»

Часть IX, «Велет прыгает через океан».

— Ну, не знаю, — сказал военный трибун Тумидус.

Он пошевелил пальцами ног, выражая своё отношение к ситуации:

— Чего вы так нервничаете?

В комнате было жарко. На Китте, райском курорте, есть сладкая парочка, которая всегда ходит рука об руку: адская жара и скверные кондиционеры. Трибун сидел на диване в одних трусах, смотрел в голубую рамку и тратил казённые деньги почём зря. Одеваться было лень, проще настроить блок гиперсвязи так, чтобы он в любом ракурсе показывал собеседникам только твоё лицо, и то не целиком. Лицо Гая Октавиана Тумидуса — орлиный нос, жёсткие складки вокруг губ, квадратный волевой подбородок — не оставляло у зрителя сомнений, что под лицом есть белоснежная сорочка, узкий галстук, китель, брюки, орденские планки, ботинки с тупыми носами и все остальные, положенные по уставу элементы формы ВКС Великой Помпилии.

В номере отеля Тумидус жил один, без соседей. Но в данный момент его одиночество выглядело очень условным.

— Ты не понимаешь, — сказала Рахиль Коэн, лидер-антис расы Гематр, объявляясь в рамке. — Ты не родился антисом. Ты не понимаешь, а я не смогу тебе объяснить.

— Попробуй, — предложил Тумидус.

Сказать про немолодую толстуху, похожую на скромную домохозяйку в перерыве между варкой супа и укладыванием детей в постель, а главное, про гематрийку, дочь расы, лишённой страстей, что она нервничает — такое мог сделать лишь человек, склонный к художественным гиперболам. На гиперболы военный трибун плевать хотел, но волнение Рахили чуял нутром, и это его беспокоило.

— Антис напал на пассажирский лайнер, — Рахиль сделала неопределённый жест руками. Видимо, это означало нападение. — Антис. Напал. На людей.

Каждое слово, отделясь от других, приобретало особое значение. Жаль, Тумидус не понимал, какое именно.

— Напал, — согласился он.

Про запрос, присланный в Совет ларгитасским управлением научной разведки, военный трибун уже знал. Он хотел напомнить Рахили, что ещё неизвестно в точности, антис это был или не антис, но передумал. Если Рахиль считает, что нападал антис, ей стоит верить. Рахили в большинстве случаев стоит верить, просто верить, потому что воспроизвести её расчёты, приведшие к выводу, и не свихнуться — выше человеческих сил.

— Впервые, Гай. Впервые за всю историю Ойкумены.

— Да, впервые. А я впервые вышел в открытый космос в большом теле, будучи в составе невиданного ранее феномена — коллективного антиса. Всё когда-то случается впервые, Рахиль.

— Напал, — повторила Рахиль. — На людей.

Она меня не слышит, понял Тумидус. Она не просто взволнована. У неё сейчас сорвёт крышу. Нервный срыв у гематрийки — последнее, что я хотел бы видеть.

— Ну, не знаю, — эту реплику он уже произносил. К сожалению, ничего лучшего на язык не подвернулось. — Когда Нейрам крушил наши эскадры под Хордадом, вы, антисы, не слишком переживали. И когда крушил под Михром — тоже. Или я просто не в курсе? Вы собирали Совет, очень беспокоились?

«С тех пор в моей жизни всё реже происходит возможное, и всё чаще — невозможное, — вспомнил трибун свою недавнюю речь перед курсантами. — Вы можете случайно вступить в дерьмо, и это послужит началом головокружительной карьеры. А можете вступить в дерьмо, и это будет просто дерьмо, без особых перспектив». Разгром под Хордадом. Разгром под Михром. Участие антиса в обоих случаях. Ловкая переработка баталий курсантом Сальвием. Антис-инкогнито атакует лайнер. И вот опять: Михр, Хордад, только уже говорю об этом я. Дамы и господа, минуточку внимания: кажется, мы вступаем в дерьмо без перспектив.

— Рахиль, давай лучше я.

Гематрийку в рамке сменил брамайн: Кешаб Чайтанья, больше известный как Злюка Кешаб. Не было такой рамки, куда бы этот тощий как смерть великан, в зной и мороз разгуливавший в одной набедренной повязке, влез бы целиком. Даже лицо Кешаба помещалось в рамку лишь частью: ноздри, рот, подбородок.

Ноздри раздулись, рот приоткрылся:

— Это наш антис, — хрипло произнёс Кешаб. — Наш, брамайнский.

Приятный баритон, которым славился Злюка, куда-то исчез. Голос превратился в наждак, обдирающий слух до звона в ушах. Он разговаривает не со мной, догадался Тумидус. Он воспользовался мной — тем, кому надо объяснять — чтобы говорить о чём-то своём, важном. Проклятье, что с ними творится?!

— Это антис расы Брамайн.

— Это под вопросом, — откликнулась Рахиль. — Вероятность высока, но не абсолютна.

— Это антис расы Брамайн. Инцидент касается только нас, его сорасцев. Если это взрослый антис, мы найдём его и убьём. Вы можете на нас положиться: мы обязательно его убьём. Если же это ребёнок…

Кешаб замолчал.

— Мы его убьём, — в третий раз прохрипел Злюка. — Я не верю, что это ребёнок.

— И всё-таки, — спросил Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден. — Если это ребёнок…

Тумидус знал его, как смуглого атлета, чьи волосы от рождения были цвета слоновой кости. Военный трибун довольствовался лишь воспоминаниями о внешности Нейрама: антис не объявился в рамке. Только звук, только произнесённые вехденом слова:

— Что ты сделаешь с ребёнком, Кешаб? Что сделают с ребёнком брамайнские антисы? Вот вы поймали его. Вот он у вас в руках. Дальше!

— Это не может быть ребёнок!

— Примем это, как допущение. Как ты поступишь с малышом?

— Вероятность высока, — эхом отозвалась Рахиль. — Не абсолютна, но высока.

— Идиоты! — взорвался Злюка. — Кретины!

Тумидус впервые слышал, как Кешаб Чайтанья, сама вежливость, кричит на собеседников. «Всё когда-то случается впервые», — вспомнил он свою реплику, обращённую к Рахили. Бумеранг вернулся, да.

— Dāsīputra! Дети всегда возвращаются в малое тело! Нагулявшись, они бегут домой! Если ребёнок не вернулся, значит, он погиб! Ты что, хочешь сказать, что ребёнка-антиса могла подобрать стая флуктуаций? Рахиль, какие расчёты подтвердят это безумие?!

— А что? — вмешался Тумидус. — Мальчик растёт в стае волков или обезьян… Или девочка. Девочка даже лучше, оригинальнее. По-моему, отличная версия.

Для сборища психопатов, мысленно добавил он. Вы же сейчас в глотки друг другу вцепитесь! Трибун хотел спросить у Кешаба, что значит dāsīputra, но вовремя передумал. Трибун вспотел. Трибун хотел в душ. Трибун ничего не понимал, и то, чего он не понимал, нравилось ему всё меньше и меньше. Сказать по правде, оно его пугало.

— Мальчик в стае обезьян, — сказал Нейрам. — Кешаб, молчи, я сам ему объясню. Молчи, ты не в себе! Итак, мальчик в стае обезьян — редкость, но вполне допустимо. Девочка в стае волков — ещё большая редкость. Но тоже допустимо. Мальчик в кубле гадюк… Что скажешь, Гай?

Тумидус пожал плечами:

— Я же с вами уживаюсь? Привык.

— Мальчик в стае ворон, — Нейрам Саманган пропустил шпильку мимо ушей. — Мальчик в косяке сельди. Девочка в термитнике. В муравейнике. В дубовой роще. Мальчик в зарослях терновника. Девочка в колонии раков-щелкунов. Какие шансы на выживание, Гай?

— Нулевые, — согласился Тумидус. — Даже меньше, чем нулевые.

— Флуктуации континуума ещё дальше от нас, чем раки-щелкуны. Термиты. Сельдь. Это людям, обычным людям, прикованным к каторжным ядрам планет, кажется, что мы похожи. Мы, антисы, и флуктуации, порождения космоса. Люди видят сходство обликов — лучи, волны, поля. Люди завидуют нашей свободе, как они её понимают — и делают ошибочный вывод о сходстве. Они не видят главного: мы по-разному воспринимаем мир. По-разному живём, по-разному умираем. Эта разница неописуемо велика, Гай. Поэтому при встрече мы убиваем друг друга или бежим друг от друга. Вот, пожалуй, и всё сходство. Ребёнку не выжить в стае флуктуаций, даже ребёнку-антису. Его съедят — не из голода, так из любопытства.

Глаза, горло, пах, вспомнил Тумидус. В далёкой юности, когда младший курсант Гай Октавиан Тумидус только начинал военную карьеру, инструктор по рукопашному бою повторял раз за разом: «Глаза, горло, пах». Он не только повторял, он ещё и бил в указанные места — точно, резко, безжалостно. Нет, инструктор не пренебрегал и всем остальным, что дала природа человеку, но истово веровал только в указанную троицу. Проповедуя во всеуслышанье, он обращал в свою веру курс за курсом.

— Ты же выжил, — ударил трибун ниже пояса.

И добавил по глазам:

— Или тебя всё-таки съели? С кем я тогда разговариваю?

Историю Нейрама Самангана, взращенного в открытом космосе Птицей Шам-Марг, флуктуацией высшего класса, в Ойкумене знали все, включая умственно отсталых. История не афишировалась, но какая разница?

— Мы сами, — вмешался Злюка Кешаб. Рот великана заполнил всю рамку. Складывалось впечатление, что антис-брамайн не слышал диалог Тумидуса и Нейрама, что кто-то злой и подлый вырезал для него весь этот фрагмент, и Кешаб продолжает с того момента, где замолчал. — Я прошу… Я убедительно прошу Совет запретить всем антисам, кроме брамайнских, участвовать в охоте на этого…

В рамке появились пальцы. Длинные, мосластые, они щёлкали, ища нужное слово, и ничего толкового не выщелкали.

— Мы сами, — повторил Кешаб. — Это наше дело. Только наше.

Социализация, вздохнул военный трибун. Наверное, один я, не-антис по рождению, волк из волков, рабовладелец и хищник, способен понять, отчего Совет сходит с ума, бьётся коллективной головой об стенку. Это даже не воспитание, это генетика, инстинкты, программные установки. Защитники человечества, передовой отряд рыцарей без страха и упрека. Добродетель у антисов в крови. Запрет на участие в жалких войнах белковой плесени, кроме, разве что, святого дела: обороны отечества. Марш-бросок по первому зову, за тыщу парсеков — спасать звездолёт, угодивший в засаду. Скучная, утомительная, грязная работёнка — зачистка трасс. Ребёнок потерялся меж звёздами после «горячего старта»? Бежать, искать, спасать, зачастую рискуя собственной лучевой шкурой. Вон, Папа Лусэро ядерную ракету проглотил, не побрезговал… Тумидус вспомнил самоубийственный поход к Астлантиде, в Кровь, и содрогнулся. Короче, спасители. Спасатели. И вдруг — такой же, как мы, высасывает людей досуха, словно упырь из деревенского фольклора. Такой же, как мы, связался с дурной компанией. Такого же, как мы, надо ловить. Такого же, как мы, если придётся, надо будет убивать. Дитя? Ловить, хватать, убивать. Молокосос? Щенок?! Ловить, хватать, убивать. Потому что опасен. Потому что чудовище. Мы красавцы, а он чудовище. Такой, как мы, да не такой, совсем не такой, принципиально не такой, и страшно представить, что произойдёт с Ойкуменой, если это превратится в эпидемию, если мы станем не такими, чужими, чуждыми; если антисы вывернутся наизнанку, изменятся, изменят внутренней присяге…

Тумидус вспомнил реакцию своих сорасцев, когда помпилианцы — взрослые люди с большим житейским опытом, владельцы многих десятков рабов, собранных с хозяином в единый симбиотический комплекс — выясняли, что военный трибун утратил способность клеймить свободных людей в рабство. Да, утратил. Да, взамен на способности коллантария. Нет, ничего. Живу припеваючи. Здоровье? В порядке. Бессонница? Нет, не мучает. Желудок? В исправности. Неврозы? Фобии? В норме, чего и вам желаю. И вот они смотрят на тебя, кивают, притворяются, что всё поняли, всё чудесно, замечательно, а в их глазах зависть мешается с ужасом. Ты не такой, ты инаковый, мы хотим быть, как ты, мы под угрозой расстрела не согласимся стать таким, как ты; мы рвёмся надвое от этого парадокса…

— Это наше дело, — ледяным тоном отрезала Рахиль. — Наше общее.

— Нет!

— Да.

— Рахиль, я тебя прошу…

— Не проси.

— Я тебя умоляю…

— Не проси, Кешаб.

— Рахиль, я не счетная машина, у меня нервы. Не доводи меня, Рахиль…

Мы обкурились, подумал Тумидус. Нам вкололи наркотик. Тёплое стало сладким, мягкое — громким. С нас сдирают кожу, а мы хохочем. Антисы готовы вцепиться друг другу в глотку. Я — пророк. Я сказал курсантам, что следует учитывать возможность атаки антиса, когда моделируешь защиту родной планеты. Чёрт меня дери, я долбаный пророк! Вырвите мне язык, скормите его псам. Сидя в одних трусах на диване, в номере киттянского отеля, я вижу планету, вокруг которой по всему оборонительному периметру смыкается двойное кольцо боевых кораблей. Вижу наконечник стрелы, готовый ударить в это кольцо: звено волновых истребителей, крейсеры с плазменно-лучевым вооружением, торпедные катера. И вижу антисов, идущих во главе атакующих. Вижу антисов в первых рядах защитников. Не надо рвать мне язык, вырвите мне глаза…

— Папа, — громко произнёс военный трибун. — Почему молчит Папа Лусэро? Я хотел бы выслушать его мнение.

И скандал угас.

— Папа умирает, — ответила Рахиль. — Ты прекрасно знаешь, что Папа умирает. Не надо отвлекать Папу нашими проблемами. Что бы ни случилось, его это уже не касается.

— Даже рухни Ойкумена в тартарары?

— Даже в этом случае. Лусэро Шанвури уйдёт достойно, и мы поможем ему с уходом. Это наш долг. Он уйдёт, а мы останемся и будем решать накопившиеся проблемы.

Мы поможем ему, мысленно повторил Тумидус. Интересно, как? Я полагал, что мы всего лишь будем присутствовать, скорбеть, делиться воспоминаниями, а мы, оказывается, будем помогать. Это наш долг. Наш, и значит, мой тоже. Рахиль, мне страшно. Рахиль, я не стану спрашивать, что ты имела в виду.

— Dāsīputra, — вслух произнёс он. — Что это значит, Кешаб?

— Сукин сын, — после долгой паузы ответил Злюка. Хрип исчез, к брамайнскому антису вернулся его приятный баритон. — Сукины дети, если во множественном числе. Не принимай близко к сердцу, Гай. Я не хотел тебя обидеть.

— Свои люди, — кивнул военный трибун. — Сочтёмся.

Часть вторая

Охота на блудного сына

Глава четвёртая

Отцы и дети, или Грязное бельё кавалера Сандерсона

I

— Папаша, — ласково сказал Болт. — Вы плохой мальчик, папаша.

Папаша замычал.

Сизый, опухший, всклокоченный, он на четвереньках стоял посреди прихожей. Один ботинок валялся в углу, грязной подошвой вверх. На то, чтобы снять второй, папаши не хватило.

— Скверно, — вздохнул Болт. — Очень скверно.

В шестнадцать лет Болт вымахал орлом. Не то что в двенадцать, и даже в тринадцать, когда папаша лупцевал его, ледащего дохляка, до полусмерти. За любую провинность, да. Провинность чаще всего существовала исключительно в воображении папаши, но когда воображение тонуло во хмелю, Болт-старший не слишком-то отличал реальность от вымысла.

— Я вами недоволен, — Болт наступил папаше на палец.

Папаша издал стон.

Болт прислушался к стону. Затем он прислушался себе, к собственным ощущениям. Странное дело! — Болт не испытывал удовольствия. Казалось бы, вот оно, удовольствие, наклонись и подними, ан нет! И волосы, волосы на затылке, да. Болт стригся коротко, и волосы на затылке стояли дыбом, колючей щетиной, как у волка, почуявшего опасность. В прихожей кто-то был. В смысле, ещё кто-то, кроме Болта с папашей. Зуб даю, подумал Болт. Там, в углу, рядом с треснутым зеркалом…

Рядом с зеркалом никого не было.

— Эх, папаша…

Болт шагнул к стойке с зонтиками. Он прикупил эту чёртову дюжину зонтов оптом — на распродаже хламья в Ланденау, по бросовой цене. Никто уже тыщу лет не прятался от дождя под куполом из полиэстера, прошитым ломкими суставчатыми спицами, похожими на лапы насекомого. Все нормальные люди ходили в силовых «непромокайках», и Болт в том числе. Зонтики требовались Болту не от дождя, а для удовольствия, которое сегодня запаздывало.

Болт выбрал зонт. Цвет: красный, в крупный белый горох. Шток крепкий, граненый. Гнутая рукоять: пластик, крытый резиной. Самое то, гадом буду.

— А ну-ка…

Болт огрел папашу зонтом по спине. Папаша ткнулся носом в пол. Никакого удовольствия. От слова «совсем». Вообще ничего: любых чувств, приятных или неприятных — ноль на выходе. Болт поразмыслил, с чем бы это сравнить, и сравнил с овсяной кашей на воде. Овсянку он ненавидел.

— А ну-ка, — повторил Болт.

Нифига. Ненависть тоже куда-то запропастилась.

И этот, который типа в углу. Стоит, пялится. Угол пустовал, но Болт точно знал: стоит. Разглядывает Болта с профессиональным интересом энтомолога — Болт знал, кто такой энтомолог — заприметившего любопытную букашку. Прикидывает: не насадить ли брюшком на иголку?

Бить папашу расхотелось. Болт дал разок, вполсилы, чтобы проверить, и убедился: расхотелось. Папаша ворочался, кряхтел. Болт торчал над ним столбом с дурацким первобытным зонтом в руках, в кроссовках на плотной рубчатой подошве, с кастетом в кармане. Болт имел возможность оттянуться по полной, за все свои детские мытарства, и не испытывал ни малейшего желания это делать.

И взгляд из угла.

Болт дорого заплатил бы, лишь бы этот перестал смотреть.

— Вот, — сказал Болт.

Он вернул зонт на стойку.

— И вот ещё…

Он разулся. Сунул ноги в шлёпанцы. Бросил кастет между зонтами.

— Чего лыбишься, придурок?

Придурок не ответил. Придурка не было.

Придурок был.

Ругаясь вполголоса, Болт потащил обмякшего папашу в спальню. Чувства возвращались: по капельке, по граммулечке. Болт словно оттаивал. Сказать по правде, эти новые чувства начинали ему нравиться. Не меньше, чем месть. Ну ладно, меньше. Чуть-чуть меньше. Уже почти вровень.

Может, завтра понравятся больше.

— Эх, папаша! Козёл вы, папаша…

Уложив папашу на кровать, Болт принялся стаскивать с него одежду.

II

— Как спалось, Уве?

— Отлично, господин Сандерсон.

— Гюнтер. Просто Гюнтер.

— Отлично, Гюнтер. Как у мамки под боком.

— Что-то снилось?

— Ничего. Я не вижу снов.

Это хорошо, отметил Гюнтер Сандерсон. Мальчик и не должен ничего помнить.

— Как настроение?

— Такое…

Уве Болт пожал плечами и уточнил:

— Ну, такое. Никакое.

— Спокойное?

— Ага. Спокойное, в общем.

Четырнадцать, отметил Гюнтер Сандерсон. Крепкое, не по возрасту, телосложение. Резкость, скорость, агрессивность. Безжалостность в драке. И всё-таки ему четырнадцать лет и три месяца. Во время сеанса он видит себя шестнадцатилетним. Бить отца начал с тринадцати. Выбирал момент — крайнюю степень опьянения — и бил. Издевался. Мучил. За год парень вытянулся, набрал вес, приобрёл умения и опыт, а главное, отец стал его бояться. Мать, одноклассники, соседи, псы соседей — все боялись Уве Болта, который в моменты бытового насилия чувствовал себя на два года старше, чем был на самом деле.

Когда встал выбор — колония для несовершеннолетних или принудительное лечение — Болт выбрал принудиловку.

— Как меня зовут?

— Господин Сандерсон. Гюнтер. Да, Гюнтер.

— Очень хорошо. Есть хочешь?

— Нет.

— Пить?

— Нет.

Пауза.

— Нет, спасибо. В другой раз.

— Как скажешь, Уве.

Скромный кабинет. Кушетка. Кресло в углу. Вешалка для одежды. Белые гардины, лиловые шторы. Застеклённый шкаф со старомодными бумажными книгами. Читать книги необязательно. Вид книг успокаивает. На стене — акварели в рамках. Пейзажи: берег реки, цветущее поле, грачи расхаживают по первому снегу. Пол крыт ламинатом «под дуб».

Место работы пситера — пси-терапевта.

— Можно вопрос, господин Сандерсон?

— Гюнтер.

— Да, Гюнтер. Можно?

— Спрашивай, Уве.

— Вы правда читаете мои мысли?

— Нет, неправда. Я не умею читать мысли.

— У вас ноздри татуированные. Вы телепат.

— Я эмпат. Я работаю не с мыслями, а с чувствами.

— А-а…

Болт поскучнел. Чувства казались ему совершенно никчемным делом. Зачем они вообще нужны, чувства?

Гюнтер внимательно наблюдал за реакциями мальчика, за его поведением. Слушал второй план: тот, о котором психоаналитик, не обладающий ментальными способностями, мог лишь догадываться. Ряд коллег-эмпатов скептически оценивал методы Сандерсона, кавалера пси-медицины. Вывод коллег сводился к идиоме «молодо-зелено». Коллеги предпочитали радикальные средства. Склонен к насилию? Значит, насилие должно вызывать у пациента негативные чувства. Даже так: острые негативные чувства. Страх, ужас, боль. Паника. Пациент должен трепетать при одной мысли о совершаемом им насилии. Лучшее средство — превентивный удар, обжигающий щелчок хлыста, как дрессируют хищников. Коллеги вышибали насилие насилием. То, что пациент после их лечения превращался в мокрую тряпку, которой только ноги вытирать, в подобие собственной тени, в медузу на солнце, нисколько не волновало коллег. Преступник должен понести наказание, лес рубят, щепки летят, у каждого метода есть побочные эффекты — игра в «подбери аргумент сам».

Гюнтер лечил двумя таблетками: равнодушием и отсутствием интереса к насилию. Таблетки были слабодействующими, они не разрушали личность пациента. Гюнтер усиливал эффект «моментом присутствия» — опуская эмоциональность насилия к нулю, воздвигая непроницаемый купол скуки, он не прятался до конца. Пациент нутром чуял постороннего, зрителя, тайного участника событий — за портьерой, под лестницей, между гаражами — и раздражение, испытываемое пациентом, на фоне общей бесчувственности запоминалось не хуже, а может, лучше, ярче и объёмней, чем боль и ужас. Между равнодушием и раздражением возникал резонанс. Прибегая к насилию в реальной жизни, пациент машинально оглядывался, ища подсознательно знакомого зрителя, и это стимулировало мгновенное рефлекторное падение эмоциональности действий и поступков, а значит, превращало насилие в рутину. Превращало, прекращало, делало, как выразился Болт, «никаким». Рутинное насилие — удел совсем других людей, как правило, взрослых. Обиженные дети не по этой части, даже если они в четырнадцать лет полагают себя шестнадцатилетними, то есть взрослыми.

Лишён природой возможности работать с конкретикой мыслей, то есть с информацией, Гюнтер работал с эмоциями и с чувственными образами. Он не знал, какую именно картинку рисует себе Уве Болт в лечебном сне, какую ситуацию моделирует. Уже потом, из скудных, не слишком связных рассказов мальчика он выстраивал конструктивную модель: папаша, зонты, грязные ботинки или что-то другое. Модель интересовала Гюнтера разве что гипотетически: его устроил бы, скажем, берег моря, папаша и камень, обкатанный водой — или глухой тупик, папаша и мусорный бак, где копошатся крысы. Симфония чувств, аранжировка эмоций — этого Гюнтеру хватало с избытком для того, чтобы встать к пульту и взмахнуть дирижёрской палочкой. Он, кстати, если и сравнивал себя с кем-то, так только с дирижёром, со слепым дирижёром, не видящим лиц оркестрантов, их костюмов и причёсок.

Музыка, одна лишь музыка.

Результаты сеансов ложились в основу баронской диссертации Сандерсона. Работа в Роттенбургском центре ювенальной пробации была для молодого эмпата подарком судьбы. Гюнтер планировал задержаться здесь и после получения баронского титула. Он не слишком-то любил детей в обыденной жизни, вернее сказать, побаивался и избегал их, не зная, как себя вести с малышами и подростками. Но это не мешало Гюнтеру быть отменным специалистом в своей узкой области. Вероятно, иногда думал он, это потому что я не вырос, не повзрослел до конца — и уже вряд ли вырасту.

— Я пойду, господин Сандерсон?

— Гюнтер.

— Да, Гюнтер. Я пойду, Гюнтер?

— Конечно, иди. Люси в приёмной. Она проводит тебя.

Побочный эффект терапии: при первой встрече Уве Болт с порога назвал пситера козлом, после второй встречи он согласился на Гюнтера, то есть на равного, того, кого зовут по имени, а после четвёртого сеанса — и по сей день — Болт машинально стал обращаться к Гюнтеру «господин Сандерсон», и никак иначе, если не напомнить про имя и не настоять на своём, возвращая короткую дистанцию между собеседниками. Этот эффект, возникающий при работе с трудными несовершеннолетними пациентами, Гюнтер наблюдал не впервые и был склонен считать его положительным.

Со взрослыми такого эффекта не возникало.

— Десять минут, — вслух произнёс Гюнтер. — Десять, не больше.

Такой отдых он мог себе позволить. При работе с подростками, чей разум быстр и нестабилен, эмпаты уставали быстрее телепатов и универсалов. Впрочем, восстанавливались эмпаты тоже быстрее.

Когда он вышел из кабинета в приёмную, Люси уже вернулась. Миниатюрная женщина, похожая на хрупкую вазу из старинного фарфора, сидела на пуфике и вязала шарф. Спицы в руках Люси двигались с методичной неторопливостью, усыпляя зрителей лучше любого снотворного.

— Уехал, — доложила она, имея в виду Уве Болта.

— Увезли, — поправил её Гюнтер.

— Увезли, — кивнула Люси. Это была их привычная игра. — А Марту ещё не привезли. Отдохните, доктор. Вы заслужили чашечку кофе.

— Я не доктор, — вздохнул Гюнтер. — Я ассенизатор.

— Ага, конечно. А я спускаю вам ведро. Глядите, не обляпайтесь.

Это тоже было частью игры.

Дети, прошедшие через кабинет Гюнтера, не сомневались, что Люси Фарринезе, крошка Люси — сорок пять лет, сто пятьдесят восемь сантиметров роста, сорок шесть килограммов живого энергичного веса — работает медсестрой-регистраторшей при долговязом докторишке. Люси и была медсестрой, если верить записи в трудовом чипе. С её второй профессией довелось познакомиться лишь двоим пациентам, Уве Болту в том числе. Когда Болт при первом знакомстве — да-да, сразу после сакраментального козла! — решил показать Гюнтеру, кто здесь главный, Люси очень убедительно, а главное, очень быстро и без особого членовредительства продемонстрировала парню, на что способна эта фарфоровая ваза, когда она падает тебе на голову.

Одной демонстрации хватило с лихвой, повторять не пришлось.

Администрация центра знала, с каким контингентом имеет дело. Администрация ценила своих сотрудников-менталов. Администрация берегла драгоценного кавалера Сандерсона от малейшего дуновения ветерка. Раздуйся татуированные ноздри Гюнтера чуточку больше обычного, готовясь чихнуть, и администрация уже бежала сломя голову желать ему здоровья. Кроме всего, администрация очень не хотела, чтобы в случае конфронтации Гюнтер, неуклюжий растяпа Гюнтер, похожий на щенка дога, путающегося в собственных лапах, был вынужден разбираться с буйным пациентом самостоятельно. Паническую атаку кавалер Сандерсон — эмпат I класса, если быть точным, эмпакт, то есть эмпат активный — при необходимости разгонял до атипичной за полторы секунды. Симптоматика впечатляла: нарушения слуха и зрения, мышечные судороги, рвота, обильное мочеиспускание, потеря сознания.

Молодые люди, склонные к насилию, должны были благодарить Люси за её оперативное вмешательство в силовой конфликт.

«Страх, — писал Фердинанд Гюйс, преподаватель специнтерната „Лебедь“, в статье о периметрах обороны ментала, — врождённое оружие эмпата. В первую очередь, это безусловный страх, естественная реакция на силовой прорыв или конфликтную ситуацию выше критического уровня. Безусловно-рефлекторный страх информационно не оформлен. Он отыскивает болевые, уязвимые точки агрессора, формирует необходимую систему образов, основываясь на жизненном опыте взломщика — и выводит нападающего из строя. Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте».

— Ваш кофе, — голос Люси вывел Гюнтера из задумчивости. — Пейте, пока не остыл.

— Спасибо, Люси.

— Бутерброд? С сыром?

— Я не голоден. Может быть, позже.

— Вы никогда не бываете голодны. Вы умрёте от дистрофии, от общего упадка сил. А я буду страдать до конца моих дней. Бутерброд, да?

— Хорошо. Давайте ваш бутерброд.

Ещё одна часть игры: при виде Гюнтера в бездетной Люси пробуждались материнские чувства. Даже закрывшись от всего мира двойным периметром обороны — непременным условием социализации ментала — Гюнтер улавливал отголоски этих чувств.

— Что-то Марта задерживается, — Люси бросила взгляд на хроно-татуировку, украшавшую левое запястье женщины. — Непорядок. С другой стороны, вы сможете без помех допить кофе.

— И доесть бутерброд?

— Вы доели бы его, объявись здесь хоть легион Март! Уж об этом я бы позаботилась. Мне-то известно, чего вам стоит работать с безумной девчонкой. Вы в курсе, что она в вас влюблена?

Гюнтер пожал плечами.

— Ну да, разумеется, — Люси засмеялась. У неё был хороший смех: звонкий, живой. — Кого я спрашиваю? Я вот тоже в вас влюблена. Уловили?

— С первого дня.

— Вы женитесь на мне? Как честный человек? Не пугайтесь, доктор. Старуха не потащит вас в отдел регистрации браков. Я не ем мальчиков на завтрак. Мне просто нравится смотреть, как у вас краснеют уши.

Гюнтер вздохнул. Он мог воздвигнуть такую оборону, что наружу не проникло бы и сквознячка от его истинных эмоций. Но заставить уши не краснеть в минуты смущения — это было выше его сил.

На столике рядом с Люси брякнул стационарный коммуникатор. Вопреки ожиданиям, над ним не всплыла голосфера, и Люси пришлось склониться над аппаратом, чтобы прочесть написанное на крошечном мониторе.

— Марта отменяется, — с удивлением констатировала женщина. — Вас вызывают, аэромоб ждёт внизу, на стоянке. Пишут, что срочно.

— Куда это меня вызывают?

Люси смотрела на Гюнтера. Во взгляде её пряталось беспокойство.

— Научразы, доктор.

— Кто?!

Воображение мигом нарисовало компанию членистоногих монстров.

— Научная разведка. Вас вызывают в управление.

— Зачем?

— Понятия не имею. Ешьте бутерброд, машина обождёт.

Гюнтер сглотнул и едва не подавился.

III

— Олаф? Барбара?

— Николь?!

— Гюнтер! Сколько лет, сколько зим!

— Ты где? Как?

— Седрик? И ты здесь?!

— Ха, да тут все наши!

Его хлопали по плечам. Ему жали руку. Его наперебой о чём-то расспрашивали. Хлопать в ответ Гюнтер стеснялся, но руки пожимал с удовольствием. Улыбался направо и налево, отвечал впопад и невпопад. Когда Николь полезла обниматься, да ещё и ноги поджала, повиснув на долговязом кавалере Сандерсоне, уши Гюнтера вспыхнули парой коптящих факелов. Вокруг засмеялись, но совсем не обидно. Менталы умели прощать слабости друг друга. Силу менталы тоже умели прощать — случалось и такое.

— Да ты ничуть не изменился!

— Очаровашка!

— Пять лет коту под хвост! Как и не было!

— Семь!

Правы были и Седрик, и Магда — оба слушали Саркофаг, «тянули лямку» на Шадруване вместе с Гюнтером, но в разные годы. Тревога отпустила Гюнтера, напряжение рассосалось, исчезло — впервые с того момента, как безукоризненно вежливый чиновник в безукоризненно сшитом костюме пригласил кавалера Сандерсона проследовать в здание Управления научной разведки Ларгитаса.

Научная разведка — это не СБЛ. Не полиция. Не Т-безопасность. Вот что твердил себе Гюнтер Сандерсон по дороге к неприметному «Талингу-комби» цвета «металлик». Твердил в мягком кресле чартерного стратосферника на четырнадцать пассажиров, где они с Безукоризненным разместились вдвоём — не считая, понятное дело, пилота и стюардессы. Твердил на заднем сиденье роскошного лаково-чёрного «Кондора», ждавшего их в стратопорте. О чём беспокоиться? Совершенно не о чем. Научная разведка — научразы, по словам язвы Люси — нуждается в его профессиональных услугах. Они нуждаются, он предоставит. Проект «Шадруван», в котором Гюнтер успел поучаствовать, курировало то же ведомство. С другой стороны, тогда от него не требовалось лично являться в Управление, да ещё в срочном порядке.

Что изменилось? Почему такая спешка?

— Не волнуйтесь, — в десятый, наверное, раз повторил Безукоризненный. Он дружески улыбнулся Гюнтеру. От его улыбки, идеальной, как и все остальное, молодого человека уже начало подташнивать. — Расслабьтесь.

— Спасибо. Я не волнуюсь.

— Глоточек бренди? У нас есть встроенный мини-бар.

От бренди Гюнтер отказался, а теперь жалел. В Управлении его ждали пять ступеней контроля. Пожалуйста, приложите ладонь к папиллярному сканеру. Будьте любезны, ответьте на наши вопросы. Вам не о чем беспокоиться. Нечего опасаться. Управление заинтересовано в вашем сотрудничестве, господин Сандерсон. С каждой такой репликой опасения Гюнтера лишь возрастали. Они достигли максимума, когда у него изъяли уником, пообещав вернуть через два, максимум, через три часа.

Взамен Гюнтер получил миниатюрный золотой значок в виде переплетённых литер «W» и «E». Значок, временный спецпропуск в здание Управления, следовало прикрепить на лацкан пиджака. Данные пропуска автоматически считывались сканерами, а в случае необходимости над значком воспаряла голосфера с дополнительной информацией для идентификации личности и выяснения степени допуска.

Какая у меня степень допуска, размышлял Гюнтер. Высокая? Низкая? Отчего меня так тревожит дурацкий, в сущности, вопрос?!

Они с Безукоризненным спустились на лифте под землю. Гюнтер не знал, насколько глубоко. Вместо сенсоров с номерами этажей лифт был оснащён управляющей матрицей. На матрице Безукоризненный стремительно — не уследить! — набрал какой-то код. Едва ощутимое падение, двери разъехались…

— Здесь я вас оставлю, господин Сандерсон.

— Олаф? Барбара?

— Николь?!

— Гюнтер! Сколько лет, сколько зим!

— Кто знает, зачем нас собрали?

Просторное фойе меньше всего напоминало подземные застенки спецслужб из сериала про Генерала Ойкумену. Бежевый с кремовыми разводами биопласт стен — успокаивающие тона, оценил Гюнтер. Мягкий, рассеянный фильтрами свет. Пол с паркетной фактурой. Нет, настоящий паркет. Круглые столики с лёгкими закусками. Канапе, тарталетки, бутерброды (вспомнилась Люси!). Миниатюрные пирожные. Стаканчики с лимонадом и соками. У Гюнтера внезапно свело живот от голода. Суетясь, браня себя за неприличную поспешность, он воздвиг на тарелке горку бутербродов: сыр с зеленью, балык со сладким перцем, красная рыба с оливками. Под это дело слушать Седрика, известного всезнайку, было гораздо приятнее.

— …новый спецпроект!

— Врёшь!

— Разуй глаза! Научная разведка, военные, Королевский совет — все в деле. Финансирование по высшему классу. Сам видишь, сколько менталов собрали. И не абы кого, заметь! Лучших пригласили!

Гюнтер засомневался, что он лучший, но Седрика так и распирало от гордости. Наверное, Седрик прав: чёртова дюжина из пятнадцати собравшихся успела отметиться на Шадруване. Туда отбирали с исключительной строгостью: максимальная мощность кси-трансляции для активных, предельная глубина проникновения для пассивных. Все — эмпаты, как и сам Гюнтер. Двое были ему незнакомы: солидные вислоусые мужчины, старше остальных, похожие друг на друга, как две капли воды, они держались вместе и помалкивали.

Близнецы?

— Братья Виртанен, — Седрик проследил за его взглядом. — Универсалы.

Про универсалов, совмещавших телепатические и эмпатические способности, Гюнтер слышал, и только. Любой ментал — редчайшее исключение, белая ворона в человеческой стае. Что уж говорить об универсалах?! Таких, как братья Виртанен, на Ларгитасе насчитывался в лучшем случае десяток. Двоих из десятка привлекли к новому проекту.

Это говорило о многом.

— Опять Шадруван? Саркофаг дал отклик?

— Новую методику разработали?

— Не в курсе, — был вынужден признать Седрик. — Скоро нам всё расскажут! Иначе зачем собирали?

Гюнтер кивнул, поперхнулся куском рыбы и ухватил со столика стакан яблочного сока — запить. Ф-фух, проскочило! Вокруг царила атмосфера лёгкой экзальтации. Возбуждение. Ожидание. Предвкушение. Любопытство. Ментальные блоки у всех работали исправно, эмоции и мысли были надёжно скрыты от посторонних, но даже те жалкие крохи, что просачивались наружу, суммировались, накладывались друг на друга, усиливались, создавая коллективный эмо-фон. А ещё румянец на щеках, азартный блеск глаз, тон реплик, голоса, звучавшие громче обычного — никакой эмпатии не нужно…

Мимо воли Гюнтера захлестнула эта будоражащая волна. Заинтригованность, ожидание грандиозного события — всё лучше тревоги и настороженности. С другой стороны, это были не его эмоции! Опомнившись, Гюнтер усилил внешний блок, наглухо отрезая себя от истеричного, как показалось ему, предвкушения — и пропустил момент, когда в дальнем конце фойе открылась дверь.

— Дамы и господа! — торжественно возвестил Безукоризненный. — Прошу вас в зал для совещаний. Мы начинаем.

IV

— …вот это да! Круто завернули!

— А что? Нормально.

— Сложное задание. Но ничего невозможного.

— Вот и я о том…

Из зала совещаний менталы выходили, по меткому выражению Седрика, как пыльным мешком по голове ударенные. Столики вновь ломились от закусок — потери, которые молодой аппетит нанес боевым порядкам кулинарии, были восполнены с лихвой. Но к еде никто не притронулся, руки тянулись к стаканчикам с напитками. Похоже, в горле пересохло у всех. Кое-кто оглядывался в поисках чего-нибудь более существенного, нежели сок и лимонад. Увы, алкоголь на столах отсутствовал.

— Не нравится мне эта затея…

— В смысле? Сколько платят, слышал? Нравится?

— Нравится.

— И работа интересная…

— Ага, интересная. Вся зарплата на похороны уйдёт.

— Это если останется, что хоронить…

— Тьфу на вас! Раскаркались, вороны…

— А по-твоему, риска нет?

— Есть. Риск всегда есть.

— Жить вообще опасно! От этого помирают.

— Главное, всё отработать до мелочей. Синхрон, резонанс…

— Дамы и господа!

Безукоризненный стоял в противоположном конце фойе. Там имелась ещё одна дверь, и она была гостеприимно распахнута. Чиновник выдержал паузу, дождался, пока шум смолкнет и взгляды молодых людей обратятся на него. Ждать ему, к слову, пришлось недолго.

— На принятие решения об участии или неучастии вам отводится десять минут. Условия вам известны, как и характер предстоящей работы. Могу лишь заверить вас, что и мы, и наши коллеги из Министерства Обороны сделаем всё возможное, чтобы обеспечить вам максимальную безопасность. Вас никто не принуждает, всё сугубо добровольно. В случае согласия ваш вклад в наше общее дело будет оценён родиной по достоинству. Отказ же не повлечёт для вас никаких последствий.

— Абсолютно никаких? — выкрикнул Седрик.

— Абсолютно. Это мы вам гарантируем. Решайте, время пошло.

Безукоризненный указал на цифровое табло над входом. Как раз в этот момент на нём сменилась очередная цифра. Теперь часы показывали 20:00. Эффектно подгадал, оценил Гюнтер.

— Участников проекта прошу сюда, — широким жестом чиновник указал на распахнутую дверь. — Остальные пусть идут к лифту. Дадите подписку о неразглашении, получите назад свои коммуникаторы — и вас отвезут по домам.

У лифта ждал другой чиновник. Выглядел он неприветливо, и костюм на нем был угольно-чёрным, казённого кроя. Элементарный приём психологического давления. Казалось бы, на менталов детские уловки действовать не должны. Однако действовали: как говорится, ничто человеческое…

Минута, другая, и народ потянулся к двери для участников. Лишь Олаф Ларсен решительно направился к лифту. Готов нести убытки, говорила походка Ларсена. Сам Гюнтер всё ещё колебался, когда его тронули за плечо. Пара секунд, и он вспомнил пожилого, плотно сбитого мужчину — одежда делала научраза стройнее, чем тот был на самом деле. Гюнтер видел его лишь однажды, пятнадцать лет назад.

Да, пятнадцать лет назад.

Мне едва исполнилось десять, припомнил Гюнтер. Зябкий осенний дождь. Кладбище. Мокро блестит обелиск над могилой. Я знаю, что могила пустая. Возле обелиска стоит человек с большим чёрным зонтом. Стоит, не уходит. Как его звали? Да, Бреслау. Ян Бреслау. Я сам нашёл этого человека. Надо было передать ему весточку, уникальное послание. Я получил его под шелухой от женщины с флейтой… Как её звали? Да, Регина. Регина ван Фрассен. Замурованная в Саркофаге, госпожа ван Фрассен чудом изыскала способ связи, который вот уже много лет безуспешно пытаются воспроизвести — или открыть заново — лучшие менталы Ларгитаса. «Вы ищите, — сказал я. — Хорошенько ищите. А если у вас не получится… Не бойтесь, я быстро расту». Расти быстрее, попросил он. И обещал подождать. Вот, я вырос. Я ничего не нашёл. Я даже не искал. Он, наверное, искал, но тоже не нашёл. Я помню нашу встречу до мельчайшей детали. Капли воды на обелиске. Шелест гравия под ногами. Его слова. Мои слова.

Профессиональная память людей с татуированными ноздрями.

— Господин Бре…

— Тс-с-с!

Бреслау заговорщицки поднёс палец к губам. Он подмигнул Гюнтеру с нарочитой хитрецой, будто играл в разведчика, а не являлся им в действительности. Такие чудачества мог позволить себе лишь начальник не из последних.

— Рад, что вы меня помните, господин Сандерсон. Но давайте обойдёмся без формальностей.

— Без формальностей? Тогда я Гюнтер, просто Гюнтер, — он так часто говорил это пациентам, что слова вырвались сами собой. — Как мне обращаться к вам?

— Жаль, не могу ответить вам той же любезностью, Гюнтер. Сказать: зовите меня просто Яном? Нет, это вызовет у вас дискомфорт. Видите, я тоже кое-что смыслю в психологии. Зовите меня Тираном, хорошо?

— Вы шутите?

— Ничуть. Это мой оперативный псевдоним. Прошу за мной.

— А как же…

Гюнтер оглянулся на товарищей. Товарищей по несчастью, каркнула, впорхнув в голову, непрошеная мысль. Дверной проём превратился в жадную пасть, поглощавшую молодых людей одного за другим. Когда войдёт последний, пасть захлопнется…

— У вас, дорогой мой Гюнтер, особая роль.

— В проекте «Кольцо»?

— Именно. Вы — палец, на который ваши товарищи наденут кольцо.

Гюнтер смутился. От слов Тирана у него в мозгу возникла чрезвычайно похабная ассоциация, хотя собеседник не произнёс ничего неподобающего. Смущение усиливалось ещё и тем, что Гюнтер знал: у менталов не возникает случайных, необоснованных ассоциаций.

— Но я ещё не решил…

— Вы? Мальчик, который в десять лет не побоялся выполнить ответственное и, сказать по чести, безумное поручение? Юноша, который слушал шадруванский Саркофаг? Пситер, согласившийся возиться с малолетками-психопатами? Я не сомневаюсь, что вы уже приняли решение. Единственно верное решение.

Покупает, отметил Гюнтер. К телепату не ходи, покупает.

— И тем не менее…

— Для начала хорошо бы узнать, о чём вообще идёт речь. Не находите, Гюнтер?

«Отказ же не повлечёт для вас никаких последствий. Это мы вам гарантируем».

— Вы правы.

— Не здесь. Пройдёмте в мой кабинет.

V

— Вот, — сказал генерал Бхимасена. — Смотрите.

Гуру повернулся к сфере.

Большая, полтора метра в диаметре, сфера до краев была наполнена чёрным киселем космоса. В киселе болтались сверкающие крупинки звёзд. Через кисель брела усталая комета. К сфере с боков прилепились ещё три сферы поменьше. В них тоже было полно киселя.

— Что это, Рама-джи?

— Альфа Лучника, сразу за астероидным поясом. Сейчас, минуточку…

В маленькой сфере, второй справа, объявился звездолёт.

— Что это? — повторил гуру.

— А вы считайте ауру, — съязвил генерал. — Вам это раз плюнуть!

Гуру кивнул:

— Остроумно. Люблю солдатский юмор. У меня от него растёт энергоресурс.

Отвернувшись от голографических сфер, он подошёл к генералу вплотную:

— Нет, Рама-джи. Я не умею читать ауры боевых кораблей. Зато я умею читать ауры людей. Вот вы, в частности, крайне взволнованы. Я бы сказал, что вы на грани паники. Вы не хотели задеть меня, но не смогли удержать себя в руках. Причина ваших волнений — не я, но это не имеет значения. Когда люди, подобные вам, обеспокоены, они находят успокоение в унижении других. Не обижайтесь, это правда. Мы квиты?

Звездолёт за это время прополз от края сферы к центру.

— Торпедный катер «Шерхан», — генерал сделал вид, что его реплики про ауру и ответного монолога Вьясы Горакша-натха не существовало в природе. Даже воздух, и тот не колебался. — Тип «Гандива», подсерия SSA. Переоборудован на верфях Ашваттхи, снабжён комплексом силовых ловушек повышенной мощности. Вооружением не уступает пресловутым «Ведьмакам», скоростью превосходит любой из известных нам рейдеров.

— Охотник, — согласился гуру. — Ловим блудного антиса?

— Ловим. И не только мы.

— Объяснитесь.

— У охотника есть конкуренты.

— Ларгитас?

— Если бы! Я неудачно выразился, Вьяса-джи. Блудного антиса ловим мы, но не просто мы, а мы в расширенном составе. И да, у «Шерхана» есть конкуренты. Вот, извольте видеть…

В мелкой сфере, расположенной рядом с той, что вмещала катер, возникла радужная рябь. Она колебалась, вспучивалась и опадала вновь, напоминая пленку мыльного пузыря, готового лопнуть в любой момент. Если пристально смотреть на рябь, начинала кружиться голова.

— Антисы, — догадался гуру. — Чьи?

— Наши.

— Помогают катеру? Гонят добычу на него?

— Гонят катер от добычи.

— Что?

Впервые невозмутимость гуру дала трещину.

— Вас удивляет, что я на грани паники? Это, — генерал ткнул пальцем в сторону ряби с такой яростью, словно хотел, чтобы чёртов пузырь лопнул, — три брамайнских антиса. Лидер-антис Кешаб Чайтанья, прошу любить и жаловать, а также Вьюха и Капардин. Видите горб на пузыре?

— Вижу.

— Это Кешаб. Он движется в сторону «Шерхана», видите?

— Вижу.

— Он угрожает. Он готов атаковать. Проклятье! Брамайнский антис угрожает брамайнскому военному кораблю. Видите? Жаль, что я дожил до этого дня…

— Не вижу.

— Ну да, конечно. Включаю анимацию.

Радужная рябь превратилась в три фигуры. На заднем плане возвышались два чудовищных зверя: лев и буйвол. Лев ревел, мотая косматой головой, буйвол трубил, взрывая космос жуткого вида копытом. Звук отсутствовал, но воображение само дорисовывало грозный рёв и утробное мычание. Зверей возглавлял монстр. Гигант с синей кожей, с клыками, высовывающимися изо рта, монстр размахивал восемью руками, и в каждой было зажато оружие.

Анимация моделировала облики антисов, как если бы зритель смотрел из-под шелухи. Никто из зрителей в космосе под шелухой не бывал, аниматоры — тоже: они основывались на обрывочных свидетельствах, большей частью недостоверных, и легендах расы Брамайн.

— Он гонит катер прочь! — Бхимасена мерил шагами кабинет от стены к стене. — Он мешает нам осуществлять поиски! Я не знаю, что он сделает, если мы найдём беглеца первыми, и Кешаб окажется неподалёку. Если он нападёт на «Шерхана», это будет катастрофа…

Сорвав тюрбан, генерал запустил им в стенной шкаф.

— Кешаб отправился за беглецом, — задумчиво произнёс гуру. — Вы не знаете, что он сделает в том или ином случае? Это пустяки, главное в другом. Кешаб сам не знает, что сделает, когда найдёт беглеца. Может быть, убьёт. Может быть, приведёт домой. Природа антиса требует и того, и другого. Кешаб надеется, что примет решение спонтанно, по ходу дела, в момент поимки. Он зря надеется. Тут возможно третье решение: противоречие сведёт Кешаба с ума. И в придачу к антису-беглецу мы получим антиса-безумца. Взрослого антиса-безумца, в силе и славе. Если он так нервничает сейчас, что произойдёт с его нервами в ключевой фазе?

— О да, — буркнул генерал. — Вы знаете, как успокоить старого больного человека. Сейчас меня хватит удар, и вы будете ковыряться в моей ауре до подхода врачей. Как у вас с реанимацией чужой ауры, Вьяса-джи?

Гуру пропустил шпильку мимо ушей.

— Поставьте на паузу, — попросил он.

— Нет проблем. Кто бы поставил на паузу весь этот цирк?

В грозди сфер воцарился покой. Злюка Кешаб грозил ловчему катеру тремя руками из восьми. Лев ревел, бык мычал. Комета, вильнув хвостом, свернула в сторону, подальше от бедлама. Ну да, такой вот специфический покой — другого, судя по лицу генерала, в обозримом будущем не предвиделось.

— А теперь, — гуру сел на пол и скрестил ноги, — когда нам ничего не мешает, я жду объяснений.

Генерал достал платок, вытер пот со лба:

— Каких, Вьяса-джи? Какие тут могут быть объяснения?!

— Самые простые и максимально доступные. Зачем вы попросили меня приехать к вам в центр? Зачем показываете запись инцидента? У меня нет допуска, запись, вне сомнений, секретна, но вы притворяетесь, будто ничего особенного не происходит. Или вы объясняетесь, или я ухожу.

— Кто я? — в ответ просил Бхимасена.

— Вы? Руководитель антического центра на Чайтре.

— Мой чин?

— Генерал.

— Я — пустое место, гуру, — забывшись, а может, осознанно, Бхимасена назвал собеседника гуру, и йогин не стал поправлять. — Моя должность — почётная синекура, не имеющая реального влияния. Считается, что в ведении центра, возглавляемого мной, находятся антисы расы Брамайн. В ведении, ха! Мы регистрируем антисов, храним личные данные, связываемся с ними в обыденном или срочном порядке…

— Сообщаете, что некий корабль в опасности, — добавил Горакша-натх. — Приказываете зачистить ту или иную трассу от флуктуаций.

— Приказываю? Трижды ха! Во-первых, это большей частью делают диспетчеры космопортов, расположенных близко к опасным трассам — или те, кто первым получил информацию о корабле, подвергшемся нападению флуктуаций континуума. А во-вторых, антисам приказывать нельзя. На них можно орать, брызгать слюной, требовать, но ты всегда понимаешь, что только от них зависит: подчиниться или нет. Я был боевым офицером, но перебравшись сюда, стал мальчиком на побегушках, посредником между расой Брамайн и стихийными бедствиями. А вы говорите: приказываете… Ладно, оставим лирику.

Генерал внезапно тоже сел на пол, напротив йогина:

— Вы хотели быть включенным в группу воспитателей нашего беглого выродка? Я имею в виду, после поимки? Хорошо, я гарантирую вам статус воспитателя. Взамен… Как вы думаете, чего я попрошу взамен?

— Обещания являться по первому вашему зову, — спокойно откликнулся гуру. — Начиная с сегодняшнего дня. Выслушивать ваш рассказ о событиях, что бы ни произошло. Высказывать свои некомпетентные соображения. Молчать, когда вы орёте. Говорить, когда вы запрещаете это делать. Не один Кешаб Чайтанья на грани безумия. Вы тоже в кризисе, Рама-джи. Вы нуждаетесь в человеке, в чужом человеке со стороны, заслуживающем доверия и находящемся вне системы — как не вписывается в систему всё происходящее. Вам нужен кто-то, с кем вы можете быть сами собой. Генерал? Руководитель антического центра? Мальчик на побегушках? Нет, просто Рама Бхимасена, крайне озабоченный сложившимся положением вещей.

— Да, гуру, — кивнул генерал. — Вы правы.

— Не зовите меня так, — попросил Горакша-натх. — Между нами нет отношений наставника и последователя. И не будет, если мы верно поняли друг друга.

VI

— Прежде чем ввести вас в курс дела, я должен задать вам ряд вопросов.

— Да-да, конечно. Спрашивайте.

Кабинет Гюнтеру нравился: стильный минимализм, ничего лишнего. И кресло удобное. Кабинет нравился, а Тиран — нет. Почему, удивился Гюнтер. Почему?! И сам себе объяснил: потому что я помню его другим. Бреслау пятнадцатилетней давности — зонт, дождь, просьба расти быстрее, обещание подождать — да, тот Тиран нравился маленькому Гюнтеру куда больше. Эмпат, Гюнтер многое строил на базе эмоций. Увы, отметил он. Синдром обманутых ожиданий. Дело не в Тиране, дело во мне.

— Ваша первая вахта на Шадруване. Помните?

— Разумеется.

Сказать по чести, Гюнтер не ожидал такого поворота разговора.

— Следующий мой вопрос вам наверняка не понравится. Но поверьте: это важно. Очень важно. Во время первой вахты у вас был сексуальный контакт с Миррой Джутхани? Если вы не знаете, как её зовут, уточняю: с молодой брамайни?

Лицо Гюнтера налилось багрянцем. Стало жарко, несмотря на кондиционированную атмосферу кабинета — прохладную во всех отношениях. Кресло сделалось жёстким, превратилось в пыточное.

— Мирра? — свой голос он слышал как со стороны. — Она не назвала свою фамилию. Только имя. Да, мы с ней… Ну, вы поняли. Короче, да.

Язык не отвалился. Пол не разверзся. Почему Тиран интересуется? Какое дело научной разведке до личной жизни кавалера Сандерсона?! Здесь не полиция нравов! Или… Гюнтер похолодел. Неужели Мирра была шпионкой?! Что я ей выболтал? О чём мы беседовали в постели?! Мысли путались, пульс острым клювом долбил виски. Успокойся. Успокойся, балбес! Может, всё не так плохо…

— Я в вас не ошибся, — кивнул Тиран. — Благодарю, вы честный человек. Увы, мне придётся уточнить подробности. Она предохранялась?

— Зачем?!

— Чтобы не забеременеть.

— Зачем вы меня об этом спрашиваете?!

Тиран сцепил руки, хрустнул пальцами.

— В шпионском фильме вам бы напомнили, что вопросы здесь задаю я. Но мы не в фильме. Я не хочу, чтобы между нами остались недоговорённости. Всё это может иметь прямое отношение к проекту «Кольцо». Вам придётся пережить ещё несколько неприятных минут. Ответить на ряд интимных вопросов. Эти ответы очень важны для нашего общего дела. Понимаете, Гюнтер?

— Д-да, понимаю.

Ничего он не понимал. При чём тут его мимолётная связь с ветреной брамайни? Больше семи лет прошло… Если Мирра не шпионка, то кто она? Угроза разглашения государственной тайны отодвинулась, но всё ещё висела над головой.

— Повторяю вопрос: она предохранялась?

— И я повторяю: зачем?

Гюнтер нашёл в себе силы кисло улыбнуться. Уши его пылали. Губы дрожали, но он говорил дальше, не останавливаясь:

— Вы лучше меня знаете: женщинам… в смысле, девочкам в детстве делают коррекцию. Им больше не нужно предохраняться. Наоборот, таблетку следует принять, чтобы зачать ребёнка.

— Н-да… — Тиран барабанил пальцами по столу. — Гюнтер Сандерсон, наивное дитя цивилизации. Это у нас, на Ларгитасе, коррекцию делают всем девочкам без исключения. Разве что родители будут против по религиозным соображениям, но такое случается редко. А на других планетах, которые победнее… На Чайтре, где родилась Мирра Джутхани, коррекцию делают только тем, чьи родители способны заплатить за процедуру. По брамайнским меркам это богачи. Мирра родилась в бедной семье, так что о коррекции мы можем забыть. В третий раз повторяю вопрос: она предохранялась?

Память, подумал Гюнтер. Профессиональная память людей с татуированными ноздрями. Ему чертовски не хотелось ворошить грехи былого.

— Таблетки? Свечи? Капсулы?

— Нет.

— Мазь? Маточный колпачок? ВДС?

— Что?

— Волновой деструктор сперматозоидов.

— Нет. Вроде, ничего такого… По крайней мере, при мне. Но я мог и не видеть: она выходила в душ.

— А вы?

— И я выходил…

— Ясно. Вы, как я понимаю, тоже не предохранялись.

— Она меня чем-то заразила? Чем-то опасным?! С инкубационным периодом в семь лет?!

— Ларгитасской науке такие болезни неизвестны. Полагаю, вы совершенно здоровы. Меня интересуют обстоятельства вашей близости. Опишите всё как можно подробнее. И нет, я не извращенец. Думаете, мне доставляет удовольствие копаться в вашем грязном белье? Это необходимо для дела.

Гюнтер отвернулся. Ему хотелось разбежаться и удариться головой об стену.

— Ладно, начнём с самого безобидного. Вы что-то ели? Пили?

— Да.

— Что именно?

— Перед тем, как она обратилась ко мне, я ел омлет. Пил сок. Мультивитаминный. Она ела салат. Фруктово-овощной. С сыром и орехами. Что-то пила. Прозрачная бесцветная жидкость. Что именно, не знаю. Полагаю, что-то слабоалкогольное.

— Позже вы употребляли алкоголь? Стимуляторы?

— Нет.

— Нейроволновые возбудители?

— Нет!

— Наркотики?

— Нет!!!

— Хорошо. Дальше.

— Когда мы пошли ко мне, она попросила взять черничный ликёр. Я купил бутылку. Она пила ликёр с тоником и лимоном. Я пил апельсиновый сок.

— Вы сказали, что не употребляли алкоголь.

— Я не употреблял. Я говорил о себе.

— Что ещё вы взяли?

— Пакет шоколадного печенья. Фрукты.

— Вы курили?

— Да.

— Табак?

— Траву.

— Привозную? Откуда? Кто завёз?

— Местную. В городке её называли «пу́танкой».

Гюнтер сделал отчетливое, сильнее, чем нужно, ударение на «у». Ему не хотелось, чтобы прозвучала «пута́нка».

— Ясно. Дальше?

— Дальше мы… У нас был секс. Два раза, если это вас интересует. Рано утром она ушла. Вернулась на «Вкусняшку».

— Куда она вернулась?!

— Так назывался её корабль.

— Вы видели, как она ушла? Проводили её?

— Нет. Я спал.

Тиран молчал так долго, что Гюнтер, не в силах более сидеть без движения, заёрзал в кресле. Молчание Тирана, а также спокойствие, излучаемое всей позой научраза, было своего рода двойным периметром обороны, вросшей в плоть и кровь бронёй, о которой хорошо известно любому выпускнику специнтерната «Лебедь». Тиран не умел читать мысли, но, как и в случае с выпускниками, из-за периметра в любой момент могли выехать штурмовые танки.

Гюнтера подмывало сунуться дальше, в лабиринт эмоций этого человека, чтобы хоть чуточку разобраться в ситуации. Но мощный самоконтроль, закреплённый в своё время жестоким экзаменом по соцадаптации, удерживал молодого человека от опрометчивого поступка. Кроме того, окажись в соседнем помещении эксперт, способный засечь несанкционированное вторжение в чужой мозг, и ни один суд на Ларгитасе не оправдал бы кавалера Сандерсона.

— Я в курсе, что такое память ментала, — холодно произнёс Тиран, когда тишина стала невыносимой. — При необходимости или, если угодно, при желании вы можете извлечь любое воспоминание со всеми подробностями. Для вас это легче, чем для меня — ковыряться в носу. Но на мои вопросы вы отвечаете, как отвечал бы обычный человек. Меня это не устраивает. Да, вам стыдно. Вам неприятно вспоминать. Вернее, вам неприятно делиться пикантными подробностями с посторонним человеком. Понимаю, но вынужден настаивать.

Он встал:

— Вам придётся пройти ментальное сканирование.

«Я отказываюсь!» — хотел выпалить Гюнтер.

— Конечно, вы можете отказаться. Сказать по правде, этим вы сильно осложните жизнь нам. Но в первую очередь, себе.

Кавалер Сандерсон ощутил себя персонажем шпионского фильма, о каком недавно шла речь. Сейчас он, то есть его герой должен воскликнуть: «Вы мне угрожаете?» А Тиран с отменным хладнокровием ответит: «Я? Я никогда не угрожаю. Просто сообщаю, как факт».

— Вы даёте согласие на сканирование?

— Да.

Теперь Гюнтер точно знал, за что Ян Бреслау получил свой оперативный псевдоним.

Контрапункт

Хух, йух, йух, или Разговор с глазу на глаз

«Атом всегда жив и всегда счастлив, несмотря на абсолютно громадные промежутки небытия. А так как воплощения неизбежны, они сливаются в одну субъективно-непрерывную прекрасную и нескончаемую жизнь. Вычисление показывает, что в среднем надо сотни миллионов лет, чтобы он снова воплотился. Это время проходит для атома, как нуль. Его субъективно нет. Значит, смерть прекращает все страдания и дает субъективно немедленное счастье».

Константин Челковцев, «Грезы о земле и небе»

— Папа уходит от нас, хух, йух, йух!

Да, уходит Папа!

Сердцем своим мы возносим его, хух, йух, йух!

Да, возносим и пляшем!

Во дворе частного дома, где проживал Лусэро Шанвури, царил настоящий бедлам. Многочисленные жёны хозяина дома — голые по пояс, в юбочках из пальмовых листьев, с цветочными гирляндами на шеях, с перьями белой цапли и птицы гуйя в волосах — плясали некий танец, настолько же дикий, насколько и захватывающий. Тряслись груди, полные и обвисшие. Пот тёк по телам, упругим и дряблым. Дробно топали ноги, гладкие и высохшие от возраста, оплетённые синими змеями вен.

— Никто не будет нас больше бить,

Таскать за волосы, да,

Никто не будет нас бить рукой,

Никакой ублюдок не будет!

Пахло спиртным. Очень сильно пахло спиртным. Кажется, пахло и от детей: орды малышни и подростков танцевали за компанию с матерями, сестрами, тётками, бабушками. Били в бубны, стучали маракасами. Горланили сорванными голосами:

— Папа уходит от нас, хух, йух, йух!

Да, уходит Папа!

Встань, будем петь ему хвалу, хух, йух, йух!

Да, хвалу во всю глотку!

Оглохнув от воплей, ослепнув от бликов солнца на потных телах, чувствуя себя лишним, комиком на похоронах, или скорее могильщиком на свадьбе, Гай Октавиан Тумидус хотел сбежать — и не мог. Поручение, которое привело военного трибуна в дом Папы Лусэро — антиса, собравшегося в последний полёт — было такого свойства, что разверзнись земля под ногами одуревших жён, и землетрясение не остановило бы помпилианца.

Скорбная маска, подумал Тумидус. Скорбь на моём лице. Надо срочно вернуть скорбь обратно. Неловко идти к умирающему с челюстью, отвалившейся до самой земли. Опять же, нам надо поговорить, а как говорить с такой-то челюстью?

— Никто не будет нас больше бить,

Пинать по заднице, да,

Никто не будет нас бить ногой,

Никакой ублюдок не будет!

Тумидуса заметили:

— Бвана!

— Белый бвана! Белее снега!

— Жадный бвана! Жаднее Папы!

— Военный бвана! Военней танка!

— Куум! Куум!

— Ку-у-у-у-ммм!!!

Окружили. Прижались. Втащили в круг:

— Папа уходит от нас, ай, умм, о-о-о!

Йе-е, уходит Папа!

Кого нам страшиться теперь, ай, умм, о-о-о?

Некого нам страшиться!

— Брысь отсюда!

На крыльце стоял Папа Лусэро. Карлик выглядел плохо: кожа цвета золы, морщины словно резцом навели. Слепой, он и стоял как слепой. Если обычно два перепелиных, сваренных вкрутую яйца, что белели в Папиных глазницах, воспринимались окружающими как очередное издевательство карлика — так легко и уверенно он двигался — то сейчас Папа левой рукой держался за косяк двери, а правой щупал воздух перед собой.

Впрочем, это тоже могло быть очередным издевательством.

— Брысь, — согласился Тумидус, вырываясь из цепких рук женщин и детей. — Отпустите меня, живо!

И добавил, кивком указав на Папу:

— Слышали?

— Это я тебе, — пояснил Папа, ответным кивком указав на военного трибуна. — Я тебя на когда приглашал? А ты когда явился? Брысь, говорю! Сгинь! Все придут, тогда и ты приходи. А пока что мы сами, по-семейному…

— Все не придут, — брякнул Тумидус. — В смысле, придут, но не все.

Это я молодец, отметил он. Это по-нашему, по-солдатски. Бряк, и наповал. А я, дурак, ещё прикидывал, как бы половчее озвучить скользкую тему. Озвучил, дипломат хренов.

— Кто не придёт?

— Кешаб.

— Злюка Кешаб?

— Да.

— Не придёт ко мне на проводы?

— Да.

— Почему?

— Он занят.

Папа сел на крыльцо. Не сел, упал. Шлепнулся на тощие ягодицы — всей радости, что падать было невысоко, при его-то росте. Встречать Тумидуса карлик вышел в цветастой пижамной куртке, но без штанов. Голые, худые, высохшие как палки ноги антиса смешно торчали над краем крыльца. Голени темнели синяками и струпьями по краям плохо заживших ссадин. Чувствовалось, что в последнее время Лусэро Шанвури редко взлетал, зато часто падал.

— Чем он занят? — спросил Папа.

И сам себе ответил:

— Ну да, конечно. Он гоняется за этим придурком.

— За каким придурком? — опешил военный трибун.

— За этим. Ты что, не в курсе?

Тумидус обиделся:

— Я в курсе. Я не знал, что он придурок, — разговор о гипотетическом беглеце, нападающем на корабли, складывался всё хуже и хуже. — Я думал, он антис-псих. Антис-брамайн. Вероятно, антис-ребёнок…

— Одним словом, придурок, — карлик вздохнул. — Ты Кешаба видел? Тоже придурок, мозги набекрень. И не спорь со мной!

— Я и не спорю.

— Жалко, что я умираю. Я бы отправился на охоту вместо Кешаба. В крайнем случае, вместе с Кешабом…

— Куда это ты бы отправился? — проклятое «я умираю» билось в ушах военного трибуна. Торчало кляпом в глотке, мешало слушать и говорить. — Так бы Кешаб тебя и взял в компанию! Он сказал, это только их дело…

— Да, это дело антисов. Наше дело.

— Болван!

Нехорошо так называть умирающего. Некрасиво. Орать на умирающего и вовсе скверно. Но Тумидус не мог сдержаться:

— Каких ещё антисов?

Он сорвал фуражку, ударил кулаком внутрь, словно там была голова врага:

— Брамайнов! Кешаб так и сказал на Совете: «Это дело брамайнов!» Пусть, мол, никто другой даже не суётся…

— А что Рахиль? Она стерпела?

— Рахиль? Рахиль возразила, что дело общее, так он ей чуть в глотку не вцепился.

Папа дернул щекой. Облизал воспалённые губы:

— И Рахиль прислала тебя ко мне. От имени Совета антисов. Они не знают, что делать, и рискнули потревожить меня. Ну да, в другой ситуации они никогда бы…

Вот, напрягся Тумидус. Вот мы и добрались до главного.

— Нет, Папа, — глотку забили кляпом. Рот зашили суровыми нитками. Язык выдрали клещами. Военный трибун говорил, как толкал в гору неподъёмный камень: — Они категорически запретили мне тревожить тебя. Я, старый ты дурачина, здесь по собственной воле, вопреки мнению Совета. Когда они узнают о моей инициативе, они открутят мне голову. Они добрые, понимающие гуманисты, они сочувствуют и входят в положение. А я — злобный помпилианец, волк-рабовладелец. Я единственный, кто даже мёртвого поднимет, если это будет надо.

— Ай, молодец!

Папа запрыгал на заднице. Заколотил пятками по крыльцу:

— Бвана! Злобный бвана!

— Злобней всех! — откликнулся хор жён и детворы.

— Жестокий бвана!

— Палач! — ликовал хор. — Мучитель! Трупоед!

— Я не ошибся в тебе!

— Любимец Папы! Лучше всех!

— Хух, йух, йух!

— Значит, вопреки мнению? Хо-хо!

— Вопреки.

— Ай, умм, о-о-о!

— Значит, Рахиль идёт к чертям? Нейрам к чертям? Кешаб…

Папа замолчал. Повторил хриплым шёпотом:

— Значит, Кешаб не придёт ко мне на проводы? Только Рахиль и Думиса М’беки? Из антисов только Рахиль и молодой М’беки?! Нейрама я не приглашал, мы никогда не были с ним близки…

Тумидус вздрогнул. В бормотании карлика ему почудился страх. Ужас. Паника. Всё то, чему не было места рядом с Лусэро Шанвури в течение его долгой и насыщенной жизни. Жёны и дети продолжали плясать, распевая гимн, но вокруг крыльца образовался круг, нет, пузырь, кокон, откуда злые демоны выкачали весь воздух. Я задохнусь, подумал военный трибун. Мне нечем дышать. А дышать его страхом я не могу, нет.

— Кешаб не придёт, — раз за разом повторял Папа. Казалось, он приучает себя к мысли о крахе, катастрофе, провале архиважнейшего дела, вопроса жизни и смерти. — Кешаб сдурел, Кешаб бегает за придурком. Злюка Кешаб не придёт, не придёт…

— Папа уходит от нас, ой, вау, ой!

Да, уходит Папа!

Встань, будем петь ему всей душой, ой, вау, ой!

Петь будем: «Кыш отсюда!»

— Кешаб не придёт… Надо звать Нейрама. Великий Джа! Они вдвоём не удержат! Они не смогут, им не хватит сил…

— Кого не удержат?

— Меня!

Папа Лусэро выкрикнул это с таким отчаянием, что Тумидус похолодел. Плохо понимая, что делает, даже не догадываясь, откуда, из каких недр волчьей души взялся этот нелепый порыв, военный трибун обхватил карлика обеими руками, прижал к себе, спрятал в объятиях от горестей Ойкумены, словно отец, защищающий ребёнка. Если говорить о возрасте, это помпилианец годился киттянскому лидер-антису в сыновья, а может, во внуки, но сейчас время приобрело новое измерение: кто сильней, тот и старше.

— Вот, я тебя держу. Не бойся, я держу тебя…

Он же плачет, вдруг понял Тумидус.

— Держишь, да, — пробормотал Папа срывающимся голосом. — Дружище, ты держишь меня здесь. А они… Им придётся держать меня там. Думаешь, почему я не пригласил на проводы весь твой коллант? В полном составе?

Тумидус пожал плечами:

— Ты звал только своих. Близких. Тех, кого хотел.

— Это правда. Но будь здесь твой коллант целиком, вы бы попёрлись за мной туда, — тонкая, перевитая вздутыми жилами рука высвободилась, ткнула в небо. — Попёрлись, не спорь. Вы стали бы помогать и погибли бы. У вас недостаточно сил. Я даже не был до конца уверен, что они справятся втроём: Рахиль, Кешаб и М’беки…

— С чем справятся?!

— Со мной, волк. Со мной, рабовладелец. Хотя какой ты теперь рабовладелец… М’беки вполне мог испугаться, для него это впервые. Ему пора узнать правду, я на него рассчитываю, но если бы он испугался… Кешаб с Рахилью — да. Но Рахиль без Кешаба, только с М’беки — вряд ли. Они не удержат, надо звать Нейрама…

Тумидус понял, что сходит с ума. Пляски многочисленной Папиной семьи, их восторженные песнопения, слезы Лусэро Шанвури, истерика престарелого карлика, его плохо объяснимый страх — всё это доконало бы и гранитный монумент. С необычайной ясностью военный трибун представил себе открытый космос на орбите Китты, Папу в большом теле, в виде сгустка волн и лучей, или в галлюцинативном образе паука-гиганта — как бы то ни было, Тумидус видел Папу, бегущего от смерти, старухи с косой, явившейся за Папиным малым, за Папиным жалким телом — «…рядом покрутимся и назад. Они не любят, если долго рядом тусоваться. Долгие проводы — лишние слезы. Почти сразу улетают, и привет…» Согласно доктрине молодого антиса Думисы М’беки, изложенной за бокалом пальмового вина, Папа Лусэро, окончательно расставшись с судорогами плоти, стремительно терял интерес к человечеству — «…к тебе, ко мне, вон к той бабе. Дети, внуки, и те забываются…» — а Рахиль, М’беки и Нейрам Саманган, если, конечно, Папа таки решится пригласить вехденского антиса, силой удерживали энергичного полупокойника на орбите, не позволяя встать на путь добровольного отшельничества — «…ты теперь типа странник вселенной. Ну, ангел. Летаешь сам по себе, одинокий волк, познаёшь, мать её, истину…» — и вот Папа отбивается, рвётся на свободу, а живые антисы держат, а мёртвый рвётся — «…они не удержат, они не смогут, им не хватит сил…» — и хорошо, что на про́водах нет Тумидусова колланта в полном составе, а то ведь взлетел бы, кинулся на подмогу, взялся держать и не совладал, размётанный Папиной мощью, поплыл бы во тьме хороводом тел, смёрзшихся в ледышки…

Они будут рыдать, сказал себе Тумидус, имея в виду семью Лусэро Шанвури: жён, детей, внуков, правнуков. Будут рыдать, размазывать слезы по лицу, расцарапывать щёки и рвать одежду в клочья. Но всё это они будут делать потом, когда Папа уйдёт окончательно и бесповоротно. Сейчас же они будут плясать и петь, излучая восторг, с одной-единственной целью — чтобы всё было, как всегда, чтобы их возлюбленный, их единственный, их обожаемый тиран и мучитель хоть чуть-чуть, на шажок, на расстояние часового пути улитки отошёл от того кромешного ужаса, который охватывает его при мысли о смерти малого тела и бессмертии большого.

Бессмертии?

— Папа, — Тумидус выхаркнул кляп и удивился, что у него не идёт кровь горлом. — Папа, скажи мне… Как умирают антисы? Как они гибнут, я знаю. Как они умирают в своей постели?

Папа высвободился.

— Если я велю тебе убираться к чёрту, — спросил карлик, — ты же не уйдёшь?

— Ни за что на свете, — согласился военный трибун.

— А если я отменю своё приглашение на проводы?

Гай Октавиан Тумидус улыбнулся:

— Тогда я явлюсь без приглашения. И ты пожалеешь, что не умер раньше.

При виде его улыбки жёны сбились в кучу, а дети расплакались.

Глава пятая

Снова красный код, или Икра полярной белуги

I

— Красный код! Повторяю: красный код!

— Экипажу и спецкоманде занять места согласно боевого расписания! Готовность шестьдесят секунд.

И никаких тебе цивильных минут. У вояк счёт всегда идёт на секунды. Седрик Норландер активировал фиксаторы: две нанополимерные ленты со змеиным шелестом выскользнули из гнёзд на спинке кресла, метнулись крест-накрест через грудь и вросли в сиденье. Я тоже вояка, ухмыльнулся Седрик. Я видел пулемётные ленты у бойцов древности в ретро-фильмах — точь-в-точь эти, только кожаные.

Есть фиксация.

Он коснулся пульта, выводя системы поста из спящего режима. Вспыхнуло созвездие индикаторов. Так, что у нас? Диагностика — норма. Внутренняя связь. Внешний обзор. Локальная сеть. Сервисные системы включены, аварийный выход разблокирован, скафандр на месте.

— Четвёртый готов!

Он справился на семнадцать секунд раньше срока.

— Второй готов!

— Пятый готов!

— Ядро — готовы!

— Третий…

— Спецкоманда, внимание! Проверка Т-связи. Даю отсчёт: пять… четыре…

Ментальная связь в проверке не нуждалась — эмпаты были на связи с момента объявления красного кода. Ладно, у вояк свои порядки. Тест — стандартный эмо-импульс тревоги — следовало прогнать по кольцу от Первого до Шестого и сбросить в Ядро за одну секунду. На самом деле секунда требовалась, чтобы каждый успел коснуться сенсора подтверждения. Скорость распространения ментальных импульсов до сих пор не была точно определена, но то, что она выше скорости света, ни у кого не вызывало сомнений.

— …ноль!

Ритм болеро сотряс Седрика. Он рефлекторно отправил импульс дальше — Пятому, то есть Николь — коснувшись сенсора подтверждения. Откликнулось Ядро, где засели братья Виртанен с Барбарой. Мика Виртанен доложил по внутренней связи:

— Тест прошёл. Есть Т-связь.

Дублировать голосом все команды, доклады и подтверждения — корабельное правило. Менталам тоже было не в новинку проговаривать вслух то, что можно передать мысленно — иначе как общаться с обычными людьми, каких большинство?

— Начать синхронизацию!

— Есть начать синхронизацию!

— По готовности доложить.

Синхрон Седрику дался без труда. Всех дел: извлечь из памяти энграмму настройки, воспроизвести эмо-посыл в четверть мощности, влить его в ментальное поле — и влиться самому. Главное, вовремя корректировать непроизвольные искажения, чтобы оставаться с командой на общей кси-волне. Генерируя импульс энграммы и прогоняя через мозг комплекс чувств, уже ставших привычными — вначале, кстати, они чертовски раздражали! — Седрик активировал голосферы сервисных систем. Этого делать не рекомендовалось, дабы не отвлекать менталов от основной задачи, но рекомендация — не приказ. Седрик с детства привык делать пять-шесть дел сразу, и сегодня явно не тот случай, когда требуется предельная концентрация на задаче.

Ну, красный код. Что с того?

С синхронизацией он справлялся играючи.

В ближней сфере возникло схематичное изображение «Ловчего» — после модификации рейдеру оставили прежнее имя. Корабль было не узнать: связка гигантских сигар больше смахивала на тележную ось с насаженным на неё огромным колесом-бубликом о шести спицах. Посередине оси нарастили сферическое вздутие — Ядро — к которому и сходились спицы. На схеме они казались хрупкими и ненадёжными, но в реальности каждая спица имела добрых шесть метров в толщину. Четыре слоя герметичной обшивки, рёбра внутреннего каркаса, термосиловая броня, коммуникации жизнеобеспечения, шлюзовая система — и внутренние проходы двухметрового диаметра, соединявшие Ядро с шестью постами в бублике.

Рабочие места спецкоманды: одно из них сейчас занимал Седрик Норландер.

Волна синхрона накрыла Седрика. Растворила в себе, как сахар в кипятке, соединила с остальными менталами. Границы «я» поплыли, сделались зыбкими. Впрочем, кси-волна несла единственную эмоцию-доминанту, что позволяло сохранять контроль. За пределами волны каждый оставался прежней уникальной личностью.

— Есть синхрон.

— Запускайте резонанс.

— Есть запустить резонанс.

Пульс зачастил. Шестёрка менталов превратилась в сердце рейдера, и сердце это билось всё мощнее, гоня по кругу набирающий силу эмо-поток, готовясь по команде извергнуть его в окружающее пространство. Связь разносила деловитые команды и подтверждения, все секции «Ловчего» на объёмной схеме светились зелёным. В соседней сфере бежали строки технической информации.

— Нас атакуют! Красный код!

Корабль содрогнулся. Ленты безопасности прижали Седрика к креслу.

— Волновой удар!

— Сбой в реакторе!

— Спецкоманда — импульс! Полная мощность!

Нет, они не подвели. Эмо-импульс колоссальной силы ушёл в космос. Седрику представилось, как от камня, брошенного в воду, разбегаются круги, превращаясь в сокрушительный кошмар цунами.

— Импульс! Ещё!

Шестикамерное сердце толчками выбрасывало из корабля волну за волной, но запасы «ментальной крови» имели предел. Ослабел пульс, истончилась связь. Кси-волна задрожала перетянутой струной, в неё влились паразитные гармоники…

— Импульс!

«Ловчего» снова тряхнуло. Два отсека на схеме загорелись красным.

— Волновые деструкторы — огонь на поражение!

— Плазматоры — огонь!

— Межфазники к бою!

— Повреждение обшивки! Разгерметизация в отсеках два, три и пять!

— Задраить межсекторные переборки!

— Всем надеть скафандры! Повторяю: всем надеть скафандры!

Теперь «Ловчего» трясло непрерывно. Разъярённый исполин ухватил корабль могучими ручищами и в раздражении пытался вытряхнуть из жестянки её жалкое содержимое.

— Межфазники — огонь!

— Реактор в критическом режиме!

— Заглушить реактор!

— Есть заглушить реактор!

Единство менталов распалось. Чувство было болезненным — словно теряешь части тела. Несущая кси-волна расплескалась брызгами, в оголённое, лишённое защитных блоков сознание Седрика ворвались паника и боль — свои, чужие, не разобрать…

Он закрылся, возвращая ясность мыслей и чувств. Скафандр! Был приказ надеть скафандры! Непослушными пальцами Седрик отстегнул страховочные ленты — и очередной толчок буквально вышвырнул его из кресла. Упав на колени, Седрик на карачках рванул к скафандру, закреплённому возле аварийного выхода. Три метра, два…

— Повреждение Кольца! Повторяю: повреждение Кольца!

— Всем членам спецкоманды…

Он уже втискивался в скользкое нутро скафандра, чувствуя, как полимер «змеиной кожи» плотно облегает тело, когда что-то оглушительно затрещало. Треск сменился свистом, зловещим и пронзительным, и наступила тишина.

Тишина безвоздушного космического пространства.

«Шлем! — Седрик разевал рот, как рыба, выброшенная на берег. — Надо надеть шлем! Я успею…»

Он не успел.

II

Гюнтер налил себе лимонаду из кувшина, поглядел на просвет. Мутноватая золотистая жидкость искрилась в свете заходящего солнца. В ней кружились тонкие волоконца, утверждая: напиток — натуральней не бывает. Родниковая вода, свежевыжатый лимон, сахар, чуточку соды. Звонкие кубики льда. Гюнтер приложил холодный стакан к пылающему лбу: нет, бесполезно. Осушив стакан в три жадных глотка, он налил ещё. Лоб и виски гадко ныли, словно застуженные на холоде суставы, но принимать болеутоляющее кавалер Сандерсон не желал из странного, плохо объяснимого упрямства — хотя в аптечке имелась дюжина препаратов, один другого эффективнее.

Да что аптечка? Ему выделили не дом — выражаясь фигурально, полную чашу! Два этажа: шесть комнат на первом, четыре — на втором. Это не считая мансарды и подвала, куда он ещё только собирался заглянуть. Широченная, хоть на грузовике катайся, веранда. Два балкона с видами на ухоженный парк и крошечное озеро. Мебель в стиле «эко-модерн» — элегантная, удобная, в кремово-кофейных тонах. Гарнитур не серийный, изготовлен на заказ: от письменного стола и троицы рабочих кресел (кабинет на втором этаже) до грандиозного сексодрома с изменяемой конфигурацией и встроенными антигравами (спальня на первом этаже, со смежной ванной комнатой). Спален в доме имелось три, но в остальные Гюнтер побоялся заглядывать. Час или полтора он угрюмо забавлялся с настройками контроль-системы: менял цвет стен, прозрачность стёкол в окнах, степень сцепления самоочищающегося напольного покрытия, температуру, влажность и освещённость. Перебрал два десятка фоновых ароматов, в итоге запустил очистку воздуха и выставил «нейтрал». Отыскал матрицу управления защитными функциями особняка: конфидент-поля и оптические иллюзии. Накрыть дом иллюзорным кукишем? Глупое ребячество, дерзость молокососа. Кому он собирается показывать кукиш? Тирану? Доктору Йохансону? Управлению научной разведки, чей серебристый гриб мозолил Гюнтеру глаза всякий раз, едва он бросал взгляд в окно?!

Бормоча нелепые, смешные ругательства, он ушёл в другую комнату: отсюда гриб виден не был. Перебрал эмоции, доставшие его до печёнок: злость, растерянность, бессилие, раздражение вплоть до бешенства. Сегодня Гюнтер, считай, потерял невинность: ментальную и гражданскую. Сегодня с него впервые в жизни сняли энграмму. Казалось бы, что тут особенного? Сам Гюнтер десятки раз снимал энграммы, копии чужих воспоминаний, и загружал их в мозги пациентов. Но знаете ли… Как выяснилось, одно дело — самому копаться в чужих закромах, и совсем другое дело — добровольно пускать чужаков в свои собственные, тщательно охраняемые закрома.

Добровольно? Будем точны: добровольно-принудительно.

Да, он дал согласие. Он честно старался помочь доктору Йохансону. Ну, хотя бы не мешать. Ничего не получалось: двадцать лет из двадцати пяти, прожитых на свете, Гюнтер учился ставить и держать ментальный блок на двойном периметре. В итоге защита намертво вросла в его естество, в сущность кавалера Сандерсона. Разумеется, он умел ослаблять блоки до минимума, а при необходимости — снимать полностью. В конце концов, это была часть его работы! Но сегодня подсознание взбунтовалось, захватив рычаги управления. Гюнтер не желал вспоминать время, проведенное с Миррой в его коттедже на Шадруване. Вернее — прав Тиран, чёрт бы его побрал! — он не желал делиться этими воспоминаниями с посторонними. Умом понимал, что надо, что выбора нет, что все мы взрослые люди, что интимные связи на стороне — это естественно для человека его возраста, холостого, кипящего от гормонов…

Понимал — и ничего не мог с собой поделать.

— Успокойтесь, коллега. Прошу вас…

Голос доктора Йохансона, мягкий и доверительный бас, стереосистемой звучал в ушах и в мозгу Гюнтера. Йохансон был отличным профессионалом. Он умел убеждать, уговаривать — и ментально, и вслух.

— Расслабьтесь. Я буду очень осторожен. Медленно снимайте защиту. Вот так, потихоньку… Куда нам торопиться? Мы сделаем это вместе — аккуратно, можно сказать, ювелирно, без побочных эффектов. Вы, главное, не мешайте, хорошо?

Аккуратно не вышло. Ювелирно не получилось. Ни черта не получилось: коса нашла на камень. Гюнтер чувствовал себя жертвой на принудиловке, малолетним преступником, которого насильно подвергают ментальному сканированию. Никакое понимание действительной ситуации, никакое формальное согласие уже не имели значения. В игру вступил конфликт сознания и подсознания. Конфликт между решением, принятым разумом, и острейшим подспудным нежеланием это решение исполнять. На стороне разума сражалась сила воли Гюнтера Сандерсона. На стороне подсознания — рефлексы, вбитые в подкорку за двадцать лет и стыд, стыд, стыд, будь он проклят.

— Извините, коллега. Придётся немного потерпеть…

Доктор Йохансон вломился в его память, как слон в посудную лавку, преодолевая сопротивление. Йохансону было неловко перед коллегой, но это не ослабило навыки взлома. Гюнтера в свою очередь жгло отчаяние: хорош ментал, неспособный укротить собственное подсознание!

Увы, это скорее мешало, чем помогало делу.

Когда Йохансон закончил, он был бледен как мел и едва держался на ногах. По лицу доктора градом катился пот. Клетчатый платок, огромный, словно полковое знамя, быстро промок насквозь. У Гюнтера от боли раскалывалась голова и дергалось левое веко. Оба врача, один из которых сегодня стал пациентом, избегали смотреть в глаза друг другу, словно между ними только что произошёл некий постыдный акт, сопряжённый с насилием.

В определённом смысле так оно и было.

— Всё, — громко сообщил Гюнтер. — Проехали.

Он знал, что не проехали. Знал, что ещё не всё.

Зачем он извлёк из кармана уником? Зачем вертел в руках? Ну да, вернули. Обещали вернуть, и вернули. Правда, не через два часа, даже не через три. Сколько он уже здесь? Сутки? Двое? Гюнтер потерял счёт времени. Инструктаж, допрос. Анализы, медосмотры. Безликая комната с диваном. На диван он рухнул с облегчением, провалившись в трясину сна: мутного, вязкого. Кажется, ему что-то снилось. Что? Он не помнил. Не знал, сколько проспал. Часовой браслет-татуировка лгал: цифры, сколько ни пялься, не соотносились в его сознании с минутами и часами, проведенными в Управлении. Да, после сна, заполучив уником, Гюнтер позвонил маме. Не волнуйся, мам. Со мной всё в порядке. Новый исследовательский проект. Без подробностей, извини. Условия отличные, я на всём готовом. Скажи он что-то другое, попытайся сболтнуть лишнего — и перепрошитый научразами уником попросту не донёс бы его слова до абонента на другом конце линии.

Конечно, мам, я буду звонить…

Располагайтесь, сказали ему люди, которые привели Гюнтера сюда. Чувствуйте себя как дома. Собственно, это и есть ваш дом на ближайшее время. Отдыхайте. В вашем распоряжении домашняя линия доставки. Любые блюда, какие найдутся в меню — за счёт Управления. Не стесняйтесь, господин Сандерсон, ни в чём себе не отказывайте. Приятного вам вечера.

В меню имелось девятьсот двадцать семь позиций. Если бы он ни в чём себе не отказал — сдох бы от заворота кишок. Паутинный гриб, запечённый в листьях горного папоротника. Сякконские крабы под устричным соусом. Икра полярной белуги. Хорошо, возьмём икру. Двойную порцию. Гарнир: яичный желток, свежий лук, пищевое золото. Куда ж без золота? И хлеба: пишут, что свежая выпечка. В ожидании доставки кавалер Сандерсон пролистал другое меню — визор-центра. Двести тридцать шесть каналов: наука, новости, спорт. Фильмы, ток-шоу. Семнадцать — с пометкой «защищено от детей». Знаем мы эти пометки.

Шикарно живёте, научразы!

Насчёт выхода в вирт Гюнтер не обольщался. Наверняка он мог запросить и получить практически любую информацию. Но попытки связаться с кем-либо или отправить сообщение будут отслеживаться — и, если что, жёстко пресекаться. Разглашать секретные сведения Гюнтер не собирался, даже если бы знал их. Его бесил сам факт контроля над собой. Застенчивый по природе, склонный к компромиссам, после снятия позорной энграммы он, пожалуй, с удовольствием набил бы кому-нибудь морду. Вот только кому? Тирану? Доктору Йохансону? Вежливым сопровождающим?! Гюнтер вспомнил квадратные плечи Тирана, исполинский рост доктора, бицепсы сопровождающих — и решил, что на территории Управления вряд ли найдётся много людей, кому он сумел бы набить морду без грустных последствий для себя.

Линия доставки мелодично звякнула. Весь на нервах, Гюнтер подпрыгнул: ему показалось, что линия заревела белугой. В приёмнике возникла хрустальная вазочка с икрой, искрящейся кристалликами льда. В комплекте с икрой, желтком, луком, золотой пудрой и сливочным маслом шло блюдце с поджаристыми тостами. Живот, скотина, заурчал, рот наполнился слюной. Но едва Гюнтер намазал тост маслом и водрузил сверху горку икры, чёрную и блестящую, как уником ожил и затрепыхался.

— Чёрт бы тебя подрал!

С хрустом, ни в чём, так его перетак, себе не отказывая, кавалер Сандерсон вгрызся в тост, ощутил на языке солоноватый вкус деликатеса — и лишь тогда со вздохом взялся за коммуникатор.

— Привет, Гюнни!

В голосфере объявились веснушки и вздернутый нос Седрика Норландера. Приятное возбуждение, машинально отметил Гюнтер. Все признаки налицо, никакой эмпатии не нужно.

— Привет.

Ответ получился невнятным, с набитым-то ртом.

— Ты как там?

— Нормально. Отдыхаю.

Ничего нормального Гюнтер в своём положении не находил. Но жаловаться Седрику на жизнь? Нет, лучше ложь.

— А я сегодня погиб, — радостно доложил Седрик. — Два раза.

И уточнил:

— Героически. Смертью храбрых.

— Галактику спас?

— Спрашиваешь!

— Поздравляю. С меня венок.

— Тренировки полным ходом! У вояк имитаторы — закачаешься! Пять минут, и вообще забываешь, что ты не в космосе!

— У вояк? — счёл нужным переспросить Гюнтер.

— Ага! Центр переподготовки ВКС, или что-то в этом роде. Синхрон, резонанс, коллективный эмо-импульс… Импульсы слишком расходные, будем пробовать градиентную накачку фона — так нас на дольше хватит. Вояки аварийными ситуациями задолбали. Круть! Атака фагов, сбой реактора, отказ систем. Разгерметизация, невесомость, экстренная эвакуация… Я тебе уже говорил, что погиб?

— Говорил. Два раза.

Чистый, как спирт, восторг Седрика хлестал из сферы, хотя Гюнтеру было прекрасно известно: эмо-волны через коммуникатор не передаются. По странной случайности кавалер Сандерсон знал, кем работает Норландер: Т-психолог при молодёжной сборной Ларгитаса по хоккею с шайбой. Настрой на победу, дух коллективной игры, позитивные мотивации, снятие стресса от поражений… Профессиональная деформация, угрюмо думал Гюнтер, разглядывая увлечённо жестикулирующего Седрика. Уволиться, что ли? Устроиться психологом в сборную по вольной борьбе…

— Хотел бы я быть с вами… — пробормотал он.

— Да ладно тебе! Нам сказали, ты в этом деле вообще главный!

— Я? В каком это деле я главный?!

— В проекте «Кольцо»! Мы всей командой на тебя работаем!

— На меня? Каким образом?!

— А это уж тебе виднее! Не парься, Гюнни! Я же понимаю: секретность, все дела. Если нельзя, ты помалкивай. Никаких обид! Потом, когда всё закончится… Ну, если разрешат…

Взгляд Седрика сместился ниже. Куда он смотрит? Чёрт! Похоже, вазочка с икрой попала в поле зрения новопреставленного спасителя Ойкумены. Икра окончательно убедила Норландера, кто тут главный.

— Извини, меня зовут, — Седрик отвернулся, кивнул собеседнику-невидимке. — Разбор полётов, головомойка. Всё, я побежал!

Сфера погасла.

Без всякого аппетита Гюнтер взялся за надкушенный тост, желая подсластить, вернее, подсолить горечь разговора. Увы, сегодня фортуна не была расположена к кавалеру Сандерсону: дверной звонок пришёл на смену уникому. «Тиран пожаловал, — решил Гюнтер. — Не пустить из вредности? Всё равно войдёт, у него код от двери есть. Может, хоть зло на нём сорву?» Пульт управления лежал под рукой. Гюнтер коснулся сенсора, отпирающего замо́к:

— Входите.

В дверном проёме полыхал закат. На его фоне замерла фигура — силуэт цвета летней ночи. Нет, не Тиран. Слишком стройная, слишком хрупкая… Дверь мягко закрылась, отсекая закат, свет упал на смуглое, с тонкими чертами, лицо молодой брамайни.

— Мирра?! — задохнулся Гюнтер.

Встреча, что случилась семь лет назад. Энграмма этой встречи, извлеченная сегодня доктором Йохансоном. Любовь и насилие, насилие и любовь. В памяти остались рубцы, и они саднили.

— Если хочешь, красавчик, зови меня Миррой.

Лукавая улыбка на губах. Шелест струящегося шёлка. Женщина просто шла, приближалась, делала шаг за шагом, а казалось, что она танцует. Тёмно-синее сари текло по её телу, словно морская вода.

— Кто вы?

— Я? Миранда. Сократим до Мирры?

Имя было не брамайнское, скорее всего, ненастоящее. Это слегка отрезвило Гюнтера:

— Что вы здесь делаете?! Мы на охраняемой территории…

— О, я шпионка! У тебя есть тайны, красавчик?

Брамайни рассмеялась:

— Я люблю тайны!

Она присела на край стола — близко к кавалеру Сандерсону, но в то же время сохраняя дистанцию. Это соблазняло больше, чем объятия.

— Всё в порядке, милый. Меня пригласили.

Брамайни продемонстрировала приколотый к сари золотой значок-пропуск: переплетение литер «W» и «E», такое же, как у Гюнтера.

— Кто пригласил? К кому?

— К тебе, солнышко. Я — твой сюрприз.

С милой непосредственностью Миранда намазала тост маслом с икрой. Откусила, блаженно закатила глаза:

— У тебя есть стиль. И, думается, не только в еде. Я тебе нравлюсь?

— Д-да! — выдохнул честный Гюнтер.

Ещё секунду назад он твёрдо вознамерился выставить Миранду из дома.

— Это хорошо, — оценила Миранда. — Так гораздо проще.

Без малейших видимых усилий она скользнула по гладкой столешнице. Придвинулась вплотную, коснулась пылающей щеки Гюнтера. Отстраниться? Отодвинуть кресло? Вступив в заговор с брамайни, кресло отказалось двигаться наотрез.

— Послушай, Ми…

Тонкий пальчик запечатал ему губы:

— Ми! С этой ноты мы и начнём.

Морская волна стекла с женщины на пол.

Ни в чём себе не отказывать, вспомнил Гюнтер. В конце концов, почему бы и нет? Кто главный в проекте «Кольцо»? Я главный. На кого работает вся команда? На меня работает…

«Я сегодня погиб, — встрял издалека Седрик Норландер. — Два раза».

Иди к чёрту, отмахнулся Гюнтер. Я занят.

III

Я голый. Снизу. Навзничь.

Она сверху. Голая.

Скачет.

Смешно. Очень смешно. Между ногами смешней всего.

Снизу — красный. Сверху — фиолетовый.

Перистый, как закат.

Груди подпрыгивают. Прыг-прыг. Во рту солоно. Чем быстрее подпрыгивают её груди, тем солоней во рту. Словно вяленой рыбы наелся, а пить не дают. Торчащие соски́ — синкопы в регтайме «Конферансье».

Ещё смешнее.

Пахнет фиалками и сбежавшим молоком. Кто пахнет? Что пахнет.

Свет из окна. Он пахнет.

Капля пота стекает на щеку. Грохочет. Грохочет.

Щекочет.

— А-а-а! Прекратите!

— Что с вами? Вам плохо? Позвольте, я взгляну…

— А-а-а!

Двигаюсь. Двигаюсь. Двигаюсь.

Движение — пространство. Движение — время.

Время горит во мне. Сгорает. По́том выходит наружу, сочится из пор.

Она подо мной. Двигается. Движение — чёрный хлеб.

Я на ней. Двигаюсь. Минута — ля-бемоль.

Регтайм «Конферансье» тычется мне в рот. Приплясывает.

Фиолетовый бемоль. Полтона. На ощупь — яичница.

С беконом.

Смеюсь. Смеюсь.

Взрыв мокрый, взрыв разлетается брызгами.

Кричу.

Крик — туман над клумбой с лилиями.

Я контролирую свои чувства. Мои чувства контролируют меня. Контроль чувствует, что это я. Чувства чувствительно бесконтрольны. Кан-кан. Троль-троль. Тролль. Свободен. Свободен. Ну его к чёрту, этот периметр.

Двигаюсь. Двигаюсь.

Не двигаюсь.

— Что это было?

— Не знаю, — доктор Йохансон пожал широченными плечами. Жест вышел детским. Казалось, он говорит, что не знает, кто разбил сахарницу. — Я не вникал в содержимое энграммы. Я просто остановил процесс повторного переживания. Извините, это нельзя сделать мгновенно, не рискуя повредить ваш рассудок…

— Вы изъяли это воспоминание из мозга кавалера Сандерсона…

Тиран полагал, что кричит. На самом деле он шептал: едва шевеля губами, упёршись в доктора стеклянным взглядом:

— Вы поместили энграмму в мой мозг…

— По вашему требованию, — оскорбился Удо Йохансон. — И, замечу, вопреки моим рекомендациям. Я предупреждал, что это может быть опасно.

— И после этого вы…

— Что я? В чём вы хотите обвинить меня?!

— …вы утверждаете, что не знакомы с содержанием энграммы?

— Утверждаю. И готов доказать это на любом суде. Допустим, хирург вырезал больному печень и отдал её в лабораторию. Пока больной в капсуле регенератора отращивает себе новую печёнку…

— В лабораторию? — буркнул Тиран. Он уже начал приходить в норму. — Почему не приятелю-людоеду?

— Хорошо, людоеду. Людоед поджарит печень с луком. Лаборатория проведёт анализы. Людоед отметит исключительно нежный вкус с пикантной горчинкой. Лаборатория укажет состояние внутридольковой дегенерации и очаговых некрозов. В любом случае хирург не будет знаком ни со вкусом печени, ни с внутридольковой дегенерацией.

— Вы хирург?

— В данном случае, да. Я психир. Я извлёк воспоминание, фактически скопировал его и передал вам в целости и сохранности. Оба действия я совершил в законном порядке, с разрешения носителя энграммы. Что помнил Гюнтер, что пережили вы — мне это неизвестно. Что не так с этой энграммой? Вы кричали…

— Посмотрите сами.

— Я не имею права.

— Я разрешаю. Нет, я настаиваю.

— Вы в курсе, что произнесённые вами слова приравниваются к письменному разрешению? Учитывая ваше звание и положение, к приказу. Любой эксперт, которому я передам энграмму нашей беседы, подтвердит…

— Смотрите, доктор. И будьте осторожны.

Удо Йохансон окаменел. Лицо его утратило всякое выражение, взамен приобретя сходство с гипсовой посмертной маской. Глаза доктора… Пьеса, вспомнил Тиран. Древняя пьеса для театра. Там была реплика: «повернул глаза зрачками в душу». Вот что сделал Удо Йохансон. Секунда, другая, и на маске, вылепленной из мёртвого гипса, забилась синяя жилка. Она билась так, что оттягивала нижнее веко. Гюнтер Сандерсон, отметил Тиран. Когда у парня сняли энграмму о его похождениях на Шадруване, у кавалера Сандерсона точно так же дергалось левое веко. Да, точно так. Гюнтер не знал, что за ним следят, но Тиран был свидетелем всей операции от начала до конца.

— Потрясающе! — выдохнул доктор.

Ну да, вздохнул Тиран. Чёртовы менталы! То, что грозило свести меня с ума, то, что я назвал бы пыткой, приводит Йохансона в восторг. С другой стороны… Тиран вспомнил содержание подсаженной энграммы — не пережил заново, а просто вспомнил, мельком, без подробностей, как подзабытую с годами книгу — и вдруг понял, что не прочь повторить. Когда знаешь заранее, что тебя ждёт, когда ты готов, сюрреализм может превратиться в деликатес.

Я голый. Снизу. Навзничь.

Она сверху. Голая.

Скачет.

Смешно. Очень смешно. Между ногами смешней всего.

Снизу — красный. Сверху — фиолетовый…

— Супер! — глаза Удо Йохансона вернулись к обычному состоянию. — Вы понимаете, чему стали свидетелем?

— Половому акту, доктор. Вы не знакомы с этим явлением?

— Фи! Вы вульгарны, господин Бреслау.

— Зато точен. Любой эксперт, которому я передам энграмму парня, — язвительность Тирана не знала границ. Ему до смерти хотелось отомстить доктору за то, что Йохансон стал свидетелем его слабости, — подтвердит, что я прав.

Йохансон тряхнул льняными кудрями:

— Чепуха! Любой эксперт-ментал, ознакомившись с воспоминанием кавалера Сандерсона, придёт в восторг от увиденного. Чувства, Бреслау! Чувства мальчика! Зрение, слух, вкус…

— Обоняние, доктор. Осязание. Не считайте меня идиотом.

— Чувство времени. Чувство положения в пространстве. Чувство равновесия. Чувство ритма. Чувство юмора, наконец! У кавалера Сандерсона всё перепуталось! Фрикции вызывают… Извините, вызывали. Я ещё не до конца оправился от потрясения. Так вот, фрикции вызывали у него смех. Ритм влиял на вкус. Вкус оборачивался звуком. Регтайм «Конферансье»? Не знаю эту пьесу. Надо будет прослушать…

— Пу́танка! — выдохнул Тиран.

— Что?

— Он признался, что курил местную травку. На Шадруване её зовут «пу́танкой». Полагаете, трава смешивает чувства курильщика? Меняет связи раздражителя и реакции?

— Вероятно. Нет, путаница связей налицо! Я просто не готов сказать со стопроцентной уверенностью, что это — влияние наркотических веществ, содержащихся в траве…

— Доктор, вы зануда.

— А вы?

— А я — человек действия. Надеюсь, вам не надо напоминать о необходимости держать всё, происходящее здесь, в тайне? Добавлю, в государственной тайне!

Йохансон наклонился вперёд:

— Дорогой мой Бреслау! Я буду нем, как рыба. Вы можете выпотрошить меня и поджарить на оливковом масле. Главное, не лишайте меня возможности исследовать этот архичудесный феномен. Я эксперт не из последних. В любое время дня и ночи я в вашем распоряжении!

— Отлично, доктор.

Тиран встал. Колени ещё тряслись, но дрожь мало-помалу проходила. На смену ей пришла иная дрожь: озноб счастливого предчувствия, вибрация струны, исторгнувшей верную ноту. Женщины, сказал себе Тиран. Молодые женщины, опытные в соблазнении мужчин. Энергетки: брамайни, вехденка, вудуни. Каждая способна растлить статую. Для страховки — дикарка с Кемчуги. График визитов в спальню к Гюнтеру Сандерсону. Препараты, гарантирующие зачатие. Деньги решают всё: отказ от родительских прав эти ходячие инкубаторы подписали заранее. Лишь гематрийка, нищая дрянь с Элула, после каких-то головоломных расчётов ушла, не попрощавшись. Чёрт с ней, с гематрийкой. Не обязательно, что дети кавалера Сандерсона родятся антисами, не обязательно и даже крайне сомнительно. Но я должен проверить и этот вариант, сколь бы шатким он ни казался. Я начал с женщин, а следовало начинать с травы. Сегодня же отправлю курьера на Шадруван за «пу́танкой»! Пусть отдел кадров наймёт вторую партию энергетических самок: первые зачнут от некурящего Гюнтера, а следующие — от обкуренного. И сами пусть курят! Обязательство курить «пу́танку» перед спариванием юрист отдела внесёт в соглашение. Ничего нельзя упускать, любой пустяк может стать решающим…

— Я ещё обращусь к вам, Йохансон. Днём или ночью, как вы сказали. Оливковое масло для жарки прошу брать с собой! У меня нет времени делать заказы в продуктовых магазинах.

— Угу, — кивнул доктор.

Йохансон сиял, как новенькая монета. Он поминутно облизывал губы, словно в предвкушении грандиозной пирушки:

— Масло я возьму, не извольте беспокоиться. А вы заранее наточите нож. Нож-то у вас найдётся? Или прихватить из дому?!

IV

— Оṁkār ādināthāya namaḥ, — произнёс ученик.

В руке он держал армейский лучевик «Ваджра-16». Оружие ученик минутой раньше достал из наплечной кобуры, снял с предохранителя и направил на гуру.

— Оṁkār ādināthāya namaḥ, — безмятежно откликнулся гуру.

От реки дул холодный ветер. Одетый сегодня так, как подобает офицеру антического центра, ученик зябко ёжился, но вряд ли от ветра. Гуру обошёлся привычной набедренной повязкой. Судя по гуру, холод его не тревожил.

Внизу текла река, грязная как измена.

— Вы приняли меня как сына, — сказал ученик.

В отличие от голоса ученика, излучатель не дрожал.

— Я принял тебя как сына, — согласился Горакша-натх.

— Вы отдали лучшее, что имеете.

— Я отдал тебе лучшее, что имею.

— Это ложь. И про сына, и про лучшее.

— Это правда.

— Это ложь!

— Я принял тебя как сына. Но ты — глупый непутёвый сын. Ты обуян гордыней, ты прыгаешь через ступеньки, и в этом нет моей вины. Я отдал тебе лучшее, что имею. Но ты не сумел это взять. Ты носишь воду решетом и винишь меня в неудаче.

Ученик сделал шаг к йогину:

— Нет. Я глупец, я обуян гордыней, но я не идиот. Вы использовали меня, чтобы узнать содержание запроса Управления научной разведки Ларгитаса. Вы использовали запрос, чтобы втереться в доверие к генералу Бхимасене. Он сейчас только и делает, что вспоминает вас. Говорит, что вы — его советник. И я не сомневаюсь, что теперь вы используете Бхимасену… Зачем?!

— Чтобы достичь цели, священной для любого натха.

— Чепуха! Нельзя стать антисом, если не родился антисом. Теперь я понимаю это так ясно, как никогда раньше. Горе мне! Я соблазнился вашей целью, я нарушил присягу, делясь с вами секретными сведениями… Я застрелю вас, гуру. А потом застрелюсь сам. Не сомневайтесь, у меня хватит решимости сделать это.

Гуру кивнул:

— Я не сомневаюсь, что у тебя хватит решимости. Глупцы и гордецы — неисчерпаемый колодец решимости. Я только попрошу тебя об одной услуге…

— Какой?

— Не называй меня гуру. Между нами больше нет отношений наставника и последователя.

— Отлично. Так мне будет легче убить вас.

— Рад, что оказал тебе услугу.

— Имейте в виду, сейчас я выстрелю!

— Стреляй, прошу тебя.

Ученик нажал на спуск.

— Неудачи — наши лучшие учителя, — заметил йогин. — Попробуй ещё раз.

Ученик попробовал: с прежним результатом. Лучевик превратился в мёртвый кусок металла. «Ваджра-16», новехонькая модель, способная импульсом прошить тридцатисантиметровую бронеплиту, казалось, забыла, как этот импульс исторгается.

— Аккумулятор, — подсказал Горакша-натх. — Он не работает. Он полностью истощён. Конечно, ты всегда можешь ударить меня лучевиком по голове. А потом ударить себя.

— Аккумулятор заряжен! Я проверил его перед встречей с вами!

— Был заряжен, да. Сейчас он истощён. Я дал тебе серьги, но ты — всего лишь человек с дырками в ушных хрящах. Ты не понимаешь, кто такой истинный носитель серёг, шнурка и свистка. Как полагаешь, йогин расы Брамайн умеет управлять собственной аурой?

— Да! Я сам…

— Нет, ты тут ни при чём. Говоря про ауру, ты не видишь дальше своего носа. А я называю моей аурой всё, что окружает меня, включая глупца и его оружие. Если я способен играть с энергией, как ребёнок с мячом — много ли труда мне составит выпить жалкий заряд аккумулятора этой «Ваджры»?

— Я забью вас до смерти!

— Удары — энергия. Страдания — энергия. Попробуй, я не двинусь с места.

Ученик упал на колени. Ученик заплакал.

— Не бойся, — утешил его гуру. — Таких, как я, очень мало. И нет, я не шпион, строящий коварные планы в отношении твоего генерала. Мной по-прежнему движет цель, священная для любого натха. Я намерен стать антисом, не родившись антисом. И я похож на тебя, дитя.

— Мы ни в чём не похожи!

— Глупости. Мы просто близнецы. Я стремлюсь к амбициозной цели, и я тоже хочу прыгнуть через ступеньку, а то и через две сразу. Вложи оружие в кобуру.

Ученик повиновался.

— Сядь напротив.

Ученик повиновался.

— Йогин, одержимый страстями, — Вьяса Горакша-натх разглядывал молодого человека, словно знакомился заново. — Офицер, нарушивший присягу. Ученик, поднявший руку на учителя. Когда ты пытался меня убить, ты делал это в опасениях за судьбу родины — или просто мстил?

— Мстил, — прошептал ученик. — Теперь я понимаю это.

— За что ты мстил?

— За обман.

— Кто тебя обманул?

— Я сам обманул себя, гуру.

— Ты сам обманул себя, — на этот раз йогин не стал поправлять собеседника, требуя иного обращения. — Но мстил ты мне. Тебе не кажется, что в этом есть некое противоречие?

— Я заслуживаю смерти, гуру. Я заслуживаю тысячи возрождений в касте неприкасаемых. Я…

— Я знаю, что ты амбициозен. Ты амбициозен даже в наказаниях, которые назначаешь для себя. Ты заслуживаешь того, ты заслуживаешь сего… Как полагаешь, может быть, ты заслуживаешь повышения по службе?

— Не издевайтесь, гуру!

— Даже и не думаю. Я поговорю о тебе с генералом. Если я — советник Бхимасены, мне понадобится секретарь. Ты ещё помнишь, что секретарь — человек, допущенный к секретам? Оставь мне номер, по которому я мог бы с тобой связаться.

— Номер? У вас есть коммуникатор, гуру?

— Почему бы и нет? У меня есть коммуникатор, и я всегда в состоянии его подзарядить, как и любой брамайн. Нет, лучше, чем любой брамайн. Но сегодня мы обойдёмся без коммуникаторов. Передай генералу Бхимасене от моего имени…

Горакша-натх задумался.

— Пусть не вступает в конфликт с Кешабом, — наконец произнёс йогин. — С Кешабом и другими антисами расы Брамайн. Они ищут беглеца? Пусть ищут. Генерал не знает, что сделает Кешаб, когда отыщет близнеца? Сам Кешаб этого не знает? Пусть не знает, это не имеет значения.

— А что имеет значение, гуру?

— То, что Злюка Кешаб могуч. И его спутники-антисы сильны, как легендарный Марути. Они в состоянии убить беглеца? Да, в состоянии. И поэтому они не в состоянии его поймать.

— Почему, гуру?

— Потому что стаи хищных флуктуаций, с беглецом или без беглеца, боятся Кешаба как огня. Боятся и бегут сломя голову, едва почуяв приближение Злюки. Когда тигр ревёт во всю глотку, бродя по джунглям, много ли у него шансов наткнуться на быстроногого козленка? А у кораблей есть шанс. У кораблей, битком набитых энергетическими деликатесами — вкусными, сладкими людьми. Так и передай генералу: у кораблей есть шанс. Если, конечно, они будут охотиться вдали от громогласного Кешаба; если охотники притворятся добычей…

Внизу текла река, священная как ложь.

V

— Седрик Норландер? У меня к вам вопрос.

— Слушаю вас, господин Тиран.

— Просто Тиран. К оперативному псевдониму не добавляют вежливых форм обращения. Не переживайте, я отвечу вам тем же.

— Да, Тиран. Слушаю.

Конопатая физиономия в сфере коммуникатора утратила бесшабашность, приобретя взамен зубодробительную серьёзность. И так каждый раз, подумал Тиран. Стоит обратиться к ним с вопросом, как они лихорадочно припоминают, где успели напортачить. Зачем мне телепатия, когда у них такие лица?

— Вы хорошо помните себя в детстве?

— Я себя отлично помню в любом возрасте. Какой именно вас интересует?

— Восемь-девять лет. В эти годы у вас бывали… Ну, скажем, видения?

— Я ментал. У всех менталов бывают видения. В детстве — особенно.

А в глаза не смотрит, отметил Тиран. Избегает.

— Я в курсе, Норландер. Но сейчас речь идёт конкретно о вас. У вас случались необычные видения, когда ваше сознание находилось под шелухой? Галлюцинации?

— Насколько необычные?

— Достаточно необычные, — Тиран произнёс это с нажимом, намекая собеседнику, что устал от его виляний, — чтобы вам из-за них пришлось обратиться к интернатскому врачу.

— Ну, была какая-то ерунда…

— Подробнее, прошу вас. Что за ерунда?

Слово «ерунда» не входило в обычный лексикон Яна Бреслау. Но с кем поведёшься, от того и наберёшься. Что же ты медлишь, мысленно скрипнул зубами Тиран. Ну же, парень! Могу пнуть, если тебе от пинка станет легче.

— Норландер! Сказать, о чём вы сейчас думаете?

Седрик вздрогнул.

— Да! — с вызовом заявил молодой ментал.

— Вы думаете: «Я влип!». Вы думаете: «Скажу правду — сочтут психом и отстранят от проекта!» Вы думаете: «Совру — всё равно выяснят и тем более отстранят, как неблагонадёжного». Ну как, я гожусь в телепаты? Так вот, Норландер, поверьте старому кабинетному волку: неблагонадёжность хуже любых отклонений. Мы тут все — сплошные отклонения. А уж я, ваш покорный слуга — псих со справкой.

— Вы?

— Показать справку? Или вам хватит устных гарантий генерал-лейтенанта Юргена ван Цвольфа? Колитесь, юноша, не морочьте мне седую голову. Что вы видели в детстве? Какие страшилки вас пугали?

— Город, — сдался Седрик. — Там, под шелухой, был древний город. Песок, развалины. Из развалин ко мне вышла тётка…

— В смысле, тётка?

— Ну, женщина. Флейтистка.

— Она играла на флейте?!

— Нет, просто держала в руке. Она заговорила со мной. Мол, передай…

— Что?!

— Не знаю.

— Издеваетесь, Норландер?

— И в мыслях не держал. Я так и не узнал — что. Объявился этот… огненный. С меня ростом, на человека похож, только весь из огня. А за ним из руин ящер лезет! Хищный! Морда в складках, глазом косит…

Чувствовалось, что воспоминания Седрику неприятны.

— А вы?

— А что я? Я же маленький? Я и дал дёру!

— …там сначала был цирк. Арена, трибуны… Но цирк быстро занесло песком. Она подошла, и кошка тоже, и мальчик из огня. Мы поговорили, и все. Она сыграла мне на флейте. Это же ничего, если мы поговорили?

Дождь. Кладбище. Капли лупят по зонту.

Пятнадцать лет назад.

Пять лет со дня смерти Регины ван Фрассен, выпускницы интерната «Лебедь» — специального учебного заведения для менталов Ларгитаса, школы, в которой учились все «слухачи» Саркофага на карантинном Шадруване, они же сейчас — команда секретного проекта «Кольцо».

Седьмой «Погребальный» ноктюрн ван дер Линка.

— Ты молодец, — говорит Ян Бреслау, обращаясь к мальчику по имени Гюнтер. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

— Дали дёру? Под шелухой?

— Ну да. Я тогда не думал: шелуха, не шелуха. Испугался и побежал. Вылетел наружу, разорвал контакт. И сразу к доктору: нас предупреждали насчёт последствий галлюцинаторного эффекта. Доктор меня успокоил, таблетки прописал. Недельный курс.

— Видения повторялись?

— Нет.

— А у других?

— В смысле?

Седрик Норландер изобразил такое искреннее недоумение, что в его правдивость не поверил бы и сам Человек-Наивность.

— У ваших приятелей из интерната, — с ангельским терпением разъяснил Тиран. — У других детей-менталов.

— Не знаю.

— Вы никогда не разговаривали об этом?

— Мы страшилки любили. Ночью, в общей спальне. Чёрный Фаг, Корабль-Призрак…

— Флейтистка в руинах? Мальчишка из огня? Ящер-людоед?

— Бывало, да. Я же и запустил.

— Ты мне мозги не пудри!

Тиран точно рассчитал момент, когда следовало взорваться — и взорвался с большим эффектом. Седрик аж пятнами пошёл.

— За идиота меня держишь?! Запустил он! Быстро отвечай: кто ещё из твоих приятелей видел женщину с флейтой?!

— Я не стукач!

Пятна слились воедино. Лицо молодого человека вспыхнуло, словно Седрика мучил жар.

— Норландер! Вы отказываетесь сотрудничать?

— Я не предаю друзей!

— А как насчёт предательства интересов Родины?

Дождавшись, пока Седрик отведёт взгляд, Тиран рявкнул с солдатской прямотой:

— Имена! Фамилии! Живо!

Их было шестеро, включая Гюнтера Сандерсона. Все — выпускники интерната «Лебедь». Все — «слухачи» Саркофага.

— Спасибо, Норландер. Я ценю ваше добровольное сотрудничество. Вы нам очень помогли. Возвращайтесь к тренировкам, не смею вас больше отвлекать.

— Я…

— Остаётесь. Мне нужны честные люди с хорошей памятью.

Отключив связь, он сверился со списком. Всё верно, Седрик назвал всех, чьи личные дела и медицинские карты переслали Тирану из специнтерната после тщательного отсева. В возрасте восьми-одиннадцати лет эти дети обращались к интернатскому врачу, жалуясь на видения, а то и на вторжения в мозг.

В видениях неизменно присутствовала женщина с флейтой.

— Ты молодец, — говорит Ян Бреслау, обращаясь к мальчику по имени Гюнтер. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

— Я потом хотел ещё раз — туда. Не получилось, — взгляд Гюнтера мрачнеет. Похоже, он не доверяет чужой похвале. — Она предупреждала: это случайность. И велела искать способы. Только способы должны искать вы. Мне ещё рано…

Гюнтер Сандерсон, десяти лет от роду, долговязый и нескладный, смотрит на обелиск. Мокрый, тёмно-зелёный гранит. Дождь съел легчайший перламутровый отлив, растворил в воде. Две статуи, мужчина и женщина, Николас Зоммерфельд и Регина ван Фрассен: он обнимает её за плечи, оба смеются, глядя куда-то вперёд. Между ними стоит мальчик, ничем не похожий на Гюнтера. В частности, Гюнтер живой, а мальчик каменный. Ладонь ребёнка лежит на загривке лохматой козы. В обелиске нет ничего трагичного, но маленький Гюнтер смотрит на обелиск так, словно готов заплакать в любой момент.

— Вы ищите, — напоминает он. — Хорошенько ищите. А если у вас не получится… Не бойтесь, я быстро расту.

— Расти быстрее, — просит Бреслау. — Я обожду.

Всё-таки ты не уникум, подумал Ян Бреслау. Ты не уникум, кавалер Сандерсон, а жаль. Я так надеялся… Единственное, что отличает тебя от приятелей-менталов, взъерошенных птенцов «Лебедя», до которых сумела достучаться заживо похороненная госпожа ван Фрассен — это твоя честность. Ты обещал? Ты выполнил обещание. Да, честность и чувство долга. Качества, бесспорно, редкие, похвальные, но вряд ли они имеют касательство к нашему Отщепенцу.

От честности антисы не рождаются.

Увы и ах.

«Я идиот. Нет, я мерзавец. Нет, я мерзавец и идиот, конченый болван. Я должен был сразу после эпизода на кладбище отправить запрос в интернат. Или хотя бы расспросить Гюнтера, одинок ли он в своём контакте с Региной. Она стучалась, ломилась, кричала, пока были силы, а я выслушал мальчишку и ничего не сделал. Наверняка ван Фрассен стучалась и ко взрослым телепатам. Она стучалась, а взрослые воздвигали несокрушимую оборону, пресекая её попытки в зародыше. Взрослым отлично известно: в мозг не ломятся с добрыми намерениями. Её хватило на пять-шесть лет крика из-под земли, а потом… Иссякли силы? Саркофаг сделался непроницаем? Какая разница?! Мы дважды похоронили тебя, флейтистка. Я, Ян Бреслау, своей тупостью убил тебя, закопал и надпись написал: „Сдано в архив“…»

Снимая стресс, он нырнул в рутину. Текстовые выписки, снимки, видео. Графики, диаграммы. Тиран по опыту знал: лишь напряжённая, требующая полного сосредоточения работа способна превратить его из профнепригодного истерика в бесстрастного истукана. С упорством, достойным лучшего применения, Бреслау бился головой в стену. Все материалы, которые он перебирал, были посвящены одному человеку — Гюнтеру Сандерсону.

Кавалер Сандерсон, румяный и долговязый честняга, просто обязан быть особенным, уникальным, единственным в своём роде. Обязан, и баста! Если, конечно, тупой упрямец Ян Бреслау не принимает желаемое за действительное. Что, если чуда не произошло? Что, если Гюнтер — не отец Отщепенца?

В любом случае, это следует выяснить.

Всё остальное, имевшее отношение к проекту «Кольцо», делалось без непосредственного участия Тирана. Процесс запущен, огромная машина набирала обороты. Инструкторы до седьмого пота гоняли экипаж и спецкоманду «Ловчего», натаскивая людей на ситуации возможные и невозможные, штатные и нештатные. Орбитальные верфи Хельмы, находящейся под негласным протекторатом Ларгитаса, который день работали в режиме строжайшей секретности — здесь, в самом сердце охотничьих угодий стаи, полным ходом шло переоборудование рейдера «Ловчий». Это лишь в программах имитаторов корабль был полностью готов и укомплектован — в реальности для модификации требовалось время. Ареал обитания стаи планомерно засеивался зондами слежения. Приказ гласил: ни один волновой объект в этом секторе не должен ускользнуть от внимания научной разведки Ларгитаса! Агенты-внешники на Хиззаце рыли носом землю в поисках сгинувшей в канализации Мирры Джутхани. Очередная томная красотка, готовая зачать ребёнка, стучала в дверь кавалера Сандерсона — врачи-консультанты точно рассчитали период, достаточный для отдыха и восстановления сил упомянутого кавалера. И нёсся к Шадрувану фельдъегерский курьер-корвет, салютуя разрешением для карантинной службы на вывоз растительного груза государственного значения — шестидесяти тюков травы-«пу́танки», свежей и сушёной, для новой серии евгенических экспериментов…

Проклятье! Шадруван потянул за ниточку, и мысли Бреслау опять вывернули на Саркофаг с погребённой в нём флейтисткой — Региной ван Фрассен, менталом экстра-класса.

Аномалия рождает аномалию? Внезапная аналогия ударила поддых: Саркофаг похож на двойную оборону ментала. Ни изнутри наружу, ни снаружи внутрь. Какое-то время Саркофаг был частично проницаем… Ну да, юный ментал тоже не сразу учится закрываться наглухо! Если Саркофаг закрыла именно госпожа ван Фрассен…

Тиран страдальчески сморщился, замотал головой, как лошадь, отгоняющая докучливого овода. Хватит! Нить размышлений рвалась, ускользала. Трава? Пу́танка растёт у Саркофага? Допустим, феномен Саркофага отчасти ментальной природы. Трава, растущая в его окрестностях, вызывает галлюцинаторный эффект, смещая и искажая сенсорные реакции на раздражители. Секс накурившихся эмпата и энергетки — кстати, первой энергетки, волей случая угодившей на Шадруван! — приводит… К чему?

К зачатию и рождению ребёнка-антиса?!

…Нет, не первая. Она — не первая. Там одно время работали гематры. И что? Вряд ли эти ходячие компьютеры предавались на Шадруване сексуальным утехам с инорасцами…

Безумная цепь случайностей. Безумный результат. Может, в Гюнтере Сандерсоне и нет ничего уникального? Окажись на его месте любой другой ментал? — просто любой? — результат был бы тот же?

— Вы не устаёте меня удивлять!

Рядом со сферой, содержащей файлы кавалера Сандерсона, сконденсировалась вторая, поменьше. Из неё на Тирана глядел доктор Йохансон, возбуждённый сверх всякой меры.

— Где вы откопали вашего мутанта?

— Какого мутанта? — не понял Бреслау.

— Вот этого!

Йохансон исчез. На месте доктора возникла спектрограмма Отщепенца. Эксперты «Аномалии» проанализировали спектрограмму вдоль и поперёк, разобрав буквально по пикселям. Сравнение со всеми доступными спектрограммами других антисов, а также флуктуаций континуума и коллантов в большом теле, ни к чему полезному не привело. Семьдесят три процента совпадения с волновым слепком брамайнского антиса. Кое-какие аналогичные сочетания спектральных линий имели сходство со слепками коллантов — два-три процента, можно пренебречь; меньше одного процента соответствий — у флуктуаций низших классов. Результаты нельзя было назвать нулевыми, но стремящимися к нулю — вполне.

— Где вы взяли этот снимок?!

— Взял?! — доктор, вне сомнений, обиделся. — Он пришёл мне по рассылке, вместе с ментограммой Сандерсона!

— По какой рассылке?!

— По внутренней! Для служебного пользования! С вашей, между прочим, маркировкой «срочно». Вы что, Бреслау, издеваетесь?!

Его включили в команду экспертов, сообразил Тиран. Официально зарегистрировали в этом качестве, с полным допуском. Материалы ушли на все адреса в списочном порядке. Кто там разбирался: спектрографист или телепат?

Головотяпство, будь ты благословенно!

— Видите? Здесь и здесь, — световой маркер скользил по спектрограмме, отмечая участки, особо заинтересовавшие доктора. — Это типичные пики эмпата. Эмпата сильного, способного на активное воздействие. Хотя с пассивным чувственным восприятием у вашего мутанта тоже всё в порядке. Кстати, я вижу большое сходство с аналогичными участками ментограммы Гюнтера Сандерсона. Ментальные способности не передаются по наследству, но мало ли? Они случайно не родственники с мутантом?

— Почему вы называете его мутантом?!

Он не знает, вздрогнул Тиран. Не знает, что это — спектрограмма антиса! Йохансон анализирует спектрограмму, как запись деятельности мозга…

— И вы ещё спрашиваете, почему? Потому что всё остальное, кроме этих областей… Это чёрт знает что! Феномен! Ахинея! Гречневая каша! Я даже не представляю, что за мозг…

— Это не мозг, доктор. Это он сам.

— Что?!

— Ничего, доктор. Я уже заговариваюсь. Двое суток не спал. Или больше? Спасибо вам, доктор, большое человеческое спасибо…

— Мутант, — напомнил Йохансон. — Вы меня с ним познакомите?

Тиран расплылся в улыбке:

— Очень на это надеюсь! Очень!

Разорвав связь, он зашёлся хохотом, не в силах остановиться. Он плакал, кашлял, бил кулаком по столу. Истерика? Сколько угодно! Смирительная рубашка? Надевайте! Зато теперь Ян Бреслау знал, какую наживку насадит на крючок, чтобы юркий Отщепенец заглотил её по самые жабры.

Контрапункт

Как умирают антисы, или Проводы Нинки-Нанка

«Страх смерти и ложное воображение убивает людей прежде времени. Он сокращает жизнь, потому что ослабляет все её процессы. Давно известно, что большинство людей умирает преждевременно от горя или от смертного страха. Как происходит это убийство или сокращение жизни? Горе, в данном случае страх смерти, заставляет сосредотачивать на нём все силы. Берегитесь горя! Горе личное — самое ужасное».

Константин Челковцев, автор книги «Грезы о земле и небе», член-соревнователь Общества Любителей Мироведения

Это случилось давно, очень давно.

Мир в ту пору, возможно, и не был молод, а Лусэро Шанвури был, и никто ещё не называл его Папой. О да, Лусэро Шанвури был молод, глуп и слеп, потому что родился каких-то тридцать два года назад, и родился слепым, а мудрым ему ещё лишь предстояло стать со временем, которое поджидало беднягу впереди, за поворотом дороги, и носило имя будущего. Выйдя из утробы матери, Лусэро Шанвури узнал, как рождаются дети; совершив свой первый выход в большое тело, он узнал, как рождаются антисы; и вот для слепца и карлика, ничтожества и исполина, пробил час узнать, как антисы умирают.

Нинки-Нанка разослал приглашения на проводы.

Антисы чуют приближение смерти. Это гибнут внезапно, в бою или катастрофе, а умирают обстоятельно, с душой, до печёнок проникаясь важностью момента. Антисы чуют приближение смерти, а антисы расы Вудун слышат шаги костлявой с особенной чуткостью, потому что лоа, дух жизни, обитающий в них, имеет уши большие, как у слона, а барабанные перепонки тонкие и туго натянутые, как крылья летучей мыши. Нинки-Нанка, лидер-антис расы Вудун, уроженец Китты, райского курорта, если верить галактическим справочникам, и кромешного ада, если верить киттянам, грудью встречающим натиск туристических орд под боевой клич: «Чего изволите?!» — впрочем, мы отвлеклись. Короче, умирающий Нинки-Нанка знал, что за гость крадётся к нему из-за горизонта событий, и собрал друзей во дворе дома, желая как следует попрощаться.

— Ко мне! — вскричал он на всю Ойкумену.

В числе прочих явился к Нинки-Нанка молодой глупец Лусэро Шанвури, которого ещё никто не звал Папой, а вместе с ним — трое других антисов, чьи имена сохранились в истории, но не в этой истории. Они выпили вина, потом они выпили ещё вина, и так прошёл день, два, три, а может, целая неделя. Время не только ждёт за поворотом дороги и называется будущим — оно также горит в сердцах антисов, даруя им великую силу, и называется настоящим. Но когда ты пьёшь вино и опять пьёшь вино, и смеёшься громко-громко, чтобы не заплакать, время сыплется песком сквозь пальцы, и уже трудно сосчитать точное количество песчинок.

— Пора! — сказал Нинки-Нанка.

Смерть стояла у него за спиной. Смерть чесалась у себя в промежности, как делают все смерти этого мира, потому что дурно воспитаны и редко моются; смерть чесалась, кряхтела и ждала, когда же Нинки-Нанка возгласит: «Пора!» Услыхав заветное слово, смерть замахнулась кремнёвым топором, желая размозжить Нинки-Нанка его бритый, его складчатый затылок. Топор смерти размозжил множество затылков, больше, чем вшей на бродяге. Но в этот раз топор взвизгнул от бессилия, ибо могучий Нинки-Нанка был не только могуч, но и быстр — во всяком случае, быстрее какой-то дурно воспитанной смерти.

Выйдя из малого тела в большое, антис молнией ринулся в чёрное небо, и смерть с завистью проводила его взглядом. И все, кто пил вино во дворе дома, с завистью проводили взглядом улетевшего Нинки-Нанка — ведь им, когда смерть встанет у них за спиной с кремнёвым топором в руках, ни за что не удрать от топора в чёрное небо. Не удрать, да, никому не удрать — кроме могучего Нинки-Нанка, а также слепого Лусэро Шанвури, которого ещё никто не звал Папой, и троицы иных антисов, чьи имена мы знаем, но вам не назовём.

Если антисы-провожающие и отстали от Нинки-Нанка, то совсем чуть-чуть. Догнать его не составило труда. На орбите Китты, райского курорта и кромешного ада, нет, за орбитой Китты, чтобы не привлекать внимания диспетчеров и звездочётов, друзья окружили слабо пульсирующего Нинки-Нанка. Они видели его так, как умеют видеть только под шелухой — у могучего Нинки-Нанка было тело крокодила, больше любого крокодила на свете, голова лошади, больше любой лошади на свете, и шея жирафа, длинней, чем у любого жирафа на свете. Нинки-Нанка был страшен для врагов, но это время минуло и нареклось прошлым. Нинки-Нанка был прекрасен для друзей, но и это время минуло, назвавшись прошлым.

— Горе! — воскликнем мы, и будем правы.

Нинки-Нанка пульсировал всё реже. Мощь его расточалась, связи делались тонкими-тонкими, как паутинки. Местами они рвались, и трое антисов постарше знали, что происходит, и грустили, и ждали наготове, поскольку это были не первые проводы, в каких они принимали участие, ждали и надеялись, что их готовность не понадобится. Знал, что происходит, и четвёртый — Лусэро Шанвури, впервые присутствующий на про́водах. Он знал, ибо ему объяснили, чего ждать, и был наготове, ибо его предупредили заранее, и надеялся, что его обманули, зло подшутили над слепым карликом, каким родился Лусэро, и над пауком-гигантом, каким Лусэро виделся в большом теле. Сказать по правде, мало кто осмелился бы шутить с грозным чудовищем, но чувство юмора — самое безбашенное чувство в Ойкумене, с него станется.

Нинки-Нанка умирал. Здесь, в космосе, не было смерти с кремнёвым топором, здесь никто не чесался в промежности, демонстрируя звёздам дурное воспитание, но и в космосе живое живёт, а мёртвое умирает. Друзья и близкие на Китте, во дворе дома, где пахло вином, грустили о том, что Нинки-Нанка ушёл навсегда, и радовались, что там, наверху, он ещё идёт и будет идти вечно. Друзья и близкие горевали о том, что Нинки-Нанка потерял к ним интерес — и ликовали, что новые интересы Нинки-Нанка огромней горы и непостижимей женских капризов. Но друзья, взлетевшие в космос бок-о-бок с Нинки-Нанка, ясно понимали, что весь новый интерес Нинки-Нанка свёлся к одному, как клинок сходится к острию.

Умерев, вернее, недоумерев в малом теле, Нинки-Нанка изо всех сил старался умереть в теле большом, и не мог, потому что хотел жить.

Антис не живёт частями. Без малого тела не существует большого. Ничего большого не существует без малого, это закон мироздания. Чтобы скрутить большой кукиш, нужны маленькие пальцы. Пальцы разжались, кукиш распался, и Нинки-Нанка умирал, умирал, умирал — он очень старался умереть до конца, но у него не получилось.

Издав трубный рев, монстр с телом крокодила, головой лошади и шеей жирафа ринулся назад, во двор дома, где грустили и ликовали земные друзья. Нинки-Нанка спешил вернуться в малое тело, в дарованную при рождении уютную раковину из белковой плоти. Он страстно желал удостовериться, что малое тело до сих пор существует, живёт, а значит, жив он сам, жив по-настоящему. Не разум, но инстинкт самосохранения гнал его в то место, нет, в тот миг, когда топор взлетел, но ещё не опустился на затылок, а значит, жизнь продолжается и смерти нет.

Смерть была.

В матрице Нинки-Нанка был записан предсмертный образ самого себя. При возвращении на планету антис не мог восстановить ничего иного.

Едва могучий, но уже слабеющий Нинки-Нанка вернулся в малое тело и встал посреди двора, как топор продолжил своё движение к его затылку. На любую смертельную угрозу антис в малом теле реагирует одинаково: спасаясь, выходит в большое тело, и скорость бегства равна скорости света. Земной медлительной угрозе не поспеть за антисом: Нинки-Нанка вернулся на чёрные небеса, но страх уже объял всё его существо, сжигая рассудок дотла. Раз за разом Нинки-Нанка возвращался домой, в малое тело, раз за разом приближение топора в руках смерти вышвыривало его в космос — и расстояние между топором и затылком делалось всё меньше, меньше, меньше.

Резонанс — страшная вещь. Хуже пытки. Туда-сюда, сюда-туда, вверх-вниз, и человечский глаз не был в состоянии уследить за метаниями несчастного. Никто из пирующих на поминках даже не знал об этих метаниях и не воскликнул, царапая щёки:

— Горе!

Могли ли антисы-сопровождающие спокойно смотреть, как мучается Нинки-Нанка? Что же до Лусэро Шанвури, так он познал ужас. В мучениях Нинки-Нанка, мечущегося между телами, где каждый рывок приближал момент кончины, но по чуть-чуть, по крупице, по мельчайшей ядовитой капельке — о да, слепой Лусэро видел в этом свою собственную смерть: далёкую, но неотвратимую.

Вы спросите, что сделали друзья-антисы? Вы спросите, мы ответим.

Изо всех сил антисы вцепились в обезумевшего Нинки-Нанка, не позволяя ему вернуться в малое тело. Сгустки волн и лучей перепутались, сплелись, и стало не разобрать, где кто — и как кого зовут. Антисы держали антиса, живые — умирающего, и так продолжалось, пока умирающий не стал окончательно, бесповоротно мёртвым в обоих ипостасях.

Больше держать было некого и незачем, и Лусэро Шанвури, которого ещё никто не звал Папой, побрёл назад, спотыкаясь. Ему казалось, что едва он возвратится на Китту, едва превратится из паука-гиганта в карлика со скверным характером, как смерть встанет у него за спиной и взмахнет кремнёвым топором. Наверное, в борьбе с Нинки-Нанка он слишком сильно перепутался с былым лидер-антисом Китты — что-то от Нинки-Нанка осталось в Лусэро, и будущий Папа догадывался, что эта отрава уже никуда не денется.

Как умирают антисы?

Их держат друзья, чтобы они не очень мучились.

* * *

— Да, — сказал Папа Лусэро, болтая тощей ногой. — Умирая, антисы начинают метаться. Нужен кто-то, кто будет нас держать. Кто-то, кто удержит. Позволит уйти без мучений. Мы недоумираем на земле, сбегая в последний миг. Мы не умеем иначе, мы так устроены. И если друзья не хотят, чтобы мы впали в резонанс, растягивая смертный миг в отвратительную вечность…

— Я тебя не удержу, — буркнул Думиса М’беки. — Ты вон какой здоровенный! Ты и на смертном одре меня сожрёшь, не подавишься.

Молодой киттянский антис сидел прямо на земле, напротив крыльца. Утоптанная множеством бойких пяток, земля была жёсткой, но М’беки не жаловался. Наверное, ему стыдно было жаловаться на мелкие неудобства, когда Папу Лусэро ждали неудобства иного порядка. Шляпу М’беки водрузил на колено, и пожалуй, не будь волосы антиса скручены в плотные дреды, сейчас они стояли бы дыбом.

— Это хорошо, — кивнул Папа.

— Что тут хорошего?

— Что ты поверил. Я боялся, что тебя придётся убеждать. Я сейчас не в том настроении, чтобы убеждать.

— Я не поверил, — с другого конца двора отозвался Тумидус.

Во время рассказа Папы, рассказа долгого, неприятно похожего на страшную сказку, военный трибун расхаживал по двору от крыльца до забора. В руке помпилианец держал стек, которым хлёстко постукивал себя в раскрытую ладонь свободной руки.

— Я не поверил. Убеди меня.

— Иди в жопу, белый бвана, — устало бросил карлик. — Зачем мне тебя убеждать? Верь, не верь, я всё равно не возьму тебя на чёрные небеса. Без колланта ты не взлетишь, да и с коллантом… Не удержать вам меня, кишка тонка.

— И мне не удержать, — напомнил М’беки.

— Одному — да. Вместе с Рахилью — уже под вопросом. Втроём с Кешабом — наверняка, только Кешаб не придёт. Ох, не хочется звать Нейрама! Не хочется, а придётся…

— Давай мы с Рахилью, — предложил М’беки. — Если не хочешь Нейрама, мы вдвоем… Сам же сказал: под вопросом.

Папа лёг на спину. Кажется, ему трудно было сидеть.

— Не хочу Нейрама, — сказал он. — Но под вопросом не хочу ещё больше.

— Почему?

— Боюсь, — объяснил карлик.

— А может, всё-таки розыгрыш? — с детской надеждой спросил М’беки. — Папа, признайся: ты нас разыграл? С тебя станется…

Тумидус наотмашь хлестнул стеком по забору. Стек сломался.

— Хорошо, что я не антис-инивидуалист, — задумчиво произнёс военный трибун, участник первого в истории Ойкумены колланта, то есть коллективного антиса. — Хоть сдохну по-людски, и держать не надо…

Глава шестая

Козленок в джунглях, или Ужас, ужас, ужас

I

— Седрик, заткнись!

— Рехнулась? Я же молчу!

— Это ты ртом молчишь! А мозгом ты орёшь на всю галактику!

Волна негодования хлестнула Седрика по лицу, словно мокрая тряпка. Николь в ярости, понял он. Лучше отшутиться, свести конфликт к анекдоту, иначе Николь сожрёт меня без соли.

— Так значит, у меня всё-таки есть мозг?

— Мелкий! Мелкий и твёрдый, как орех! И тупой, тупой, тупой!

— Николь, в чём проблема?

Седрик сделал круглые глаза. Седрик сгенерировал самое искреннее удивление, на какое только был способен. Сгенерировал и умножил на десять.

— В тебе, придурок! — Николь скривилась, как от оскомины. Искренность Седрика пришлась ей не по вкусу. — В твоих эротических фантазиях. От тебя так и прёт вожделением!

— Да ладно! Не принимай на свой счёт…

— Ах, так это ещё и не на мой счёт?!

— Я не то хотел сказать…

— Козёл! Кобель похотливый!

Вся природа Седрика требовала поставить пси-блок, закрыв сознание от Николь, возмущённой ментальными домогательствами коллеги. Природа требовала, а приказ Тирана категорически запрещал. Пока две силы рвали беднягу на части, Николь решила не ограничиваться эмо-затрещиной и запустила в козла — да-да, и кобеля, похотливого кобеля! — вполне физической тарелкой: к счастью, пластиковой. Тарелка больно рубанула Седрика по уху. Икая от нервного смеха, молодой человек вылетел из кают-компании — и едва не сбил с ног техника в форменном комбинезоне. Техник отшатнулся к стене, шмыгнул носом, красным и распухшим, достал из кармана платок.

«Чёртовы менталы! — ясно читалось на его лице. — Превратили корабль в сумасшедший дом!»

На лице — читалось, зато на уровне психики техник представлял собой натуральный «чёрный ящик» с недоступным содержимым. Пси-блокаду членам экипажа «Ловчего» корабельные медики обновляли дважды в сутки. Носовые инъекторы-пистолеты — по мнению пациентов, инструментарий скорее палача, чем медика. Процедуры с их применением малоприятны, чтоб не сказать, болезненны. На четвёртые сутки полёта весь экипаж, если судить по склеротическим носам, походил на записных алкоголиков, мающихся жесточайшим похмельем. Спецкоманду эмпатов на «Ловчем» тихо ненавидели и грозились по возвращении утопить в сточной канаве. Сточных канав на цивилизованном сверху донизу Ларгитасе было поискать, но для святого дела нашли бы.

«Мы-то тут при чём?! — хотелось крикнуть Седрику при встрече с очередным техником или офицером, кипящим от ярких чувств. — Это всё Тиран! Долой тиранию!»

Разумеется, космолетчики отлично знали, кто швырнул их в это безумие, по нелепой случайности называющееся полётом. Но Тиран был далеко, а молокососы-эмпаты — рядом. Они мозолили глаза, проедали плешь и доводили до белого каления. Временами Седрику думалось, что учебные тревоги — капитан «Ловчего» учинял их по три раза на дню — это всего лишь способ досадить спецкоманде, чтобы менталам, избавленным от болезненных инъекций, жизнь не казалась малиной.

Малина? Сахар-рафинад?! Окажись капитан Линдхольм в шкуре любого члена спецкоманды — небось, по-другому запел бы. Поживите-ка четверо суток заживо освежёванные, с содранной кожей, так, чтобы все нервы наружу — вас от малины будет рвать желчью!

— Приманка, — объяснил Тиран перед вылетом. — Вы — приманка, так и запомните. Живец на крючке, кусок мяса в море с акулами, козлёнок в охотничьих угодьях тигра. Вы должны трепыхаться, истекать кровью и блеять…

— Мекать, — поправила Николь.

— Что?

— Козлята мекают. Это овцы блеют.

Тиран пронзил её огненным взглядом:

— Мекать, блеять, лаять, но в эмоциональном плане вы должны орать так, чтоб вас учуяли за полгалактики! Всё ясно, козлята?

— Ага, — хмуро кивнул Мика Виртанен, старший команды. — Значит, снимаем внешние блоки, усиливаем выход и транслируем чувства наружу по максимуму.

— Снимаете все блоки, — уточнил Тиран.

Тон его не предполагал возражений.

— Зачем?! — возмутилась толстушка Барбара. Щёки её вспыхнули лихорадочным румянцем. — Ладно, внешние: чтобы наружу фонить. А внутренние зачем? Нас же самих и накроет!

— Именно! — возрадовался Тиран. Было в его радости что-то от заплечных дел мастера, готовящегося вырвать особо любопытный ноготь. — Вас и должно накрыть. Фонить? Вы не фонить должны — квазарами сиять!

У Седрика возникло скверное подозрение, что эту идею подсказал Тирану кто-то из менталов. Человек, который отлично представлял, в какой дурдом превратится корабль с десятком обезблоченных эмпатов на борту. Кто же из коллег так удружил?!

Кто бы ни удружил, а худшие ожидания не замедлили оправдаться. Полностью снять блоки? Те, что с детства нарабатывались потом и кровью? Те, что «встали на рефлекс»? О, это была зубодробительная задачка! Одно дело — приоткрыть в двойной броне смотровую щель, и совсем другое — убрать броню без остатка. Не на час-другой для отработки, скажем, коллективного синхрона, а на день, два, неделю, месяц. От тебя требуется сущая малость: жить без защиты, как живут без кожи, сочась кровью чувств, оставляя круго́м дурно пахнущие лужи — если, конечно, круглосуточный кошмар можно назвать жизнью…

Так или иначе, но эмпаты справились. А справившись, выяснили на собственной коллективной шкуре, сколь правы были интернатские учителя, когда дрессировали птенцов, как служебных собак, гоняя до седьмого пота. Экипаж, думал Седрик, с завистью провожая взглядом очередного красноносого офицера. Экипажу хорошо! У них блокада, по ним не шарашит! А мы четвёртые сутки по заветам Тирана пылаем квазаром.

Взорвёмся сверхновой, будут знать!

Без цели, нога за ногу, он брёл по коридору прочь от кают-компании. Как будто расстояние имело значение! Удрать бы на десяток парсеков — другое дело. Пустота, чернота, угольки звёзд, а главное, ни живой души вокруг…

Мечты, мечты…

Едкая щёлочь раздражения. Кисловатая горечь зависти. Конвульсии смеха. Электрические разряды истерики. Свинец дурного предчувствия. Зуд похоти. И не разобрать, что в ядовитом коктейле эмоций твоё, а что — чужое. Сон — по очереди, в три смены. Во сне контроль сознания отключался, и блоки воздвигались сами собой, отсекая мозг от внешних воздействий. Благословенные часы отдыха! Век бы не просыпаться… Но эмо-кровь должна хлестать из «Ловчего» без перерыва, значит, три смены, и никак иначе. За каким фагом ты здесь, Седрик Норландер? Точно, что за фагом! Кого ещё может приманить в космосе дикая какофония человеческих чувств?

«Ловчий» охотится за хищной флуктуацией? Вопи, козленок!

— Внимание экипажу! Внимание спецкоманде!

Акуст-линза внутренней связи, подлая зараза, сконденсировалась над самым ухом Седрика. От испуга молодой человек аж подскочил на месте.

— Начинаем подготовку к РПТ-манёвру. Всем занять места согласно маневрового расписания! Готовность — триста секунд. Повторяю…

Началось, с облегчением выдохнул Седрик. Началось! Бегом в каюту, придурок! Где ты должен быть согласно маневрового расписания?

На бегу он улыбался. В окружающий мир из Седрика Норландера лилось счастье.

II

— Прошу вас, капитан…

Ингмар Линдхольм опустился в стерильное, сияющее белизной медицинское кресло, откинулся на спинку. Наголо бритый затылок коснулся упругого подголовника. Расслабься, велел себе Линдхольм, прекрасно зная: расслабиться не удастся. Никогда не удавалось, так с чего бы сегодня повезло?

Доктор Эдлунд готовил инъекцию молча. Полковник медицинской службы, сухарь по жизни и гений диагностики, он не пытался отвлечь пациента досужей болтовнёй, за что капитан был ему благодарен. Процедура отработана до мелочей, о чём тут говорить? «Потерпите, сейчас будет неприятно»?

О, доктор! Ещё как будет!

Контактные штыри инъектора — титан с пластиковым напылением у основания — вошли в истерзанные ноздри капитана. Линдхольм резко выдохнул и на миг задержал дыхание. Доктор безошибочно уловил нужный момент: впрыск-разряд с треском рвущейся материи ударил в ноздри пациента как раз на следующем вдохе. Он глубоко проник в носоглотку и просочился в лобные пазухи. Ощущение было такое, словно в мозг ввинтился электрический слизень. Из глаз Линдхольма, как у циркового клоуна из скрытых клизм, брызнули слёзы. В ноздрях вспыхнуло жжение, за пару секунд оно взлетело на пик, превратилось в му́ку мученическую — и стало медленно, с неохотой угасать.

Капитан шумно выдохнул через рот.

Теперь надо было ждать. Пять минут — и повторная инъекция. Говорят, лет десять назад цикл состоял из трёх впрыск-разрядов. Теперь, благодаря новейшим достижениям медицины, обходились двумя: слабое утешение. Ещё лет десять — и, наверное, хватит одного. Положительный побочный эффект: пси-блокада не только предохраняет мозги экипажа от воздействий лишённых контроля эмпатов, но и отчасти защищает от атак фагов. Возрадуйтесь, капитан Линдхольм, вам дали бесплатный бонус, дополнительный шанс уцелеть. Вам и вашим людям.

Что же вы не рады?

Я рад, согласился Линдхольм. Дополнительный шанс для экипажа — это хорошо. Ради этого нам стоит потерпеть. У спецкоманды эмпатов не будет даже этого. Щенята с молочными зубами, они окажутся на острие атаки, даже не подозревая, насколько велик риск. Что ж, капитан сделает всё от него зависящее, чтобы эти мальчишки и девчонки вернулись домой живыми. Он будет гонять их в хвост и в гриву, чтобы в момент опасности они не размышляли, не колебались — действовали. Необходимые рефлексы? Рейд-капитан Ингмар Линдхольм изо всех сил старался вбить в них эти рефлексы, как гвозди, за отведённое ему время…

Ему полегчало. Капитан позволил себе на минуту прикрыть глаза. Так ли он представлял себе новое задание, прибыв по вызову в Управление научной разведки? Будем честны: ничего он не представлял, ни о чём не догадывался. Спецпроект? Волновые формы жизни? Вы имеете в виду флуктуации континуума? Это моя работа, сэр. Я и экипаж «Ловчего» готовы приступить… Моё экспертное мнение? Разумеется, сэр! Всё, что окажется в пределах моей компетенции…

Интересно, подумал Линдхольм. Сыщется ли в Ойкумене хоть один человек, в чьей компетенции окажется то, ради чего нас собрали? Поймать антиса, взять антиса в плен! Кто не забьётся в угол, лишь услышав об этом?

«Это невозможно!» — в возбуждении вскочил с места граф волновой космодинамики, седовласый красавец и щёголь, когда им озвучили цель проекта.

Руки графа тряслись.

«Я знаю, что невозможно, — ответил человек, представившийся как Тиран. — Меня интересует, как это сделать».

И все замолчали.

— Вторая инъекция, капитан.

Ноздри утратили чувствительность. Онемение скоро пройдёт, вернётся саднящее жжение, но это ерунда, мелочи. Треск разряда. Новый электрослизень, дружок первого, проник в череп капитана Линдхольма. Мозг превратился в комок сырой ваты. Теперь — пять минут отдыха…

Пяти минут ему не дали.

— Срочное сообщение со станции слежения «Вёр»!

Вскоре капитан был уже в рубке «Ловчего». На объёмном волновом снимке, прошедшем двойную коррекцию, красовался продолговатый объект с размытыми краями, похожий на губку, истекающую лиловой флуоресцентной краской. При дальнейшем увеличении резкость терялась, изображение размазывалось в кашу. Строки компьютерной расшифровки в нижней части демо-сферы сообщали: объект состоит из двадцати пяти волновых образований, предварительно определённых, как флуктуации пространственно-временного континуума.

Время наблюдения — одиннадцать минут назад. Вектор скорости, координаты…

Уже отдавая распоряжения — изменение курса, разгон, подготовка к РПТ-манёвру, координаты точки выхода — капитан уменьшил изображение. Лиловая губка стаи ухнула в глубину, превратившись в едва различимую точку. Вокруг проступили звёзды и туманности, пространство окрасилось переливами магнитных и гравитационных полей, а на краю сферы возник объект — неоновая лазурь. Более тёмный центральный шар окружали ярко-голубые кольца. Из полюсов объекта бил тонкий луч света: спица, раскалённая добела, пронзала космическое пространство.

Капитан Линдхольм знал, что перед ним, но всё равно ткнул в объект пальцем, вызывая текстовую идентификацию. Сверхплотная нейтронная звезда с частотой вращения порядка семнадцати оборотов в секунду. Оптический пульсар с частичным смещением спектра излучения в ультрафиолет. Магнитное поле колоссальной напряжённости, выбросы как светового, так и более жёсткого излучения, гравитационные искажения — всё это служило флуктуациям континуума пищей, а заодно маскировкой. Попробуй-ка засечь стаю на фоне безумства стихий! Пока сектор плотно не засеяли автоматическими зондами слежения, криптидов не получалось обнаружить. Это удалось лишь теперь, когда данные пришли с двух соседних зондов, чьи сектора слежения пересекались. Едва мощный компьютер на «Вёре» сопоставил данные, наложил друг на друга и выдал интегральную картину…

Попались! Больше не нужно бороздить сектор вслепую, терпеть опостылевшие инъекции, наблюдать, как маются, грызутся на пустом месте обезблоченные менталы, бесцельно слоняясь по кораблю и медленно сходя с ума…

— Логово, — прошептал рейд-капитан Ингмар Линдхольм. — У вас там логово, приятели.

И вскоре «Ловчий» услышал:

— Внимание экипажу! Внимание спецкоманде! Начинаем подготовку к РПТ-манёвру. Всем занять места согласно маневрового расписания! Готовность — триста секунд. Повторяю…

III

— Мой мальчик…

Трюм грузовой баржи «Драупади» не был предназначен для перевозки людей. Когда-то, курсируя по маршруту Хиззац — Чайтра, «Драупади» знавала лучшие времена: консервы мясные и рыбные, связки мебельного ротанга, маниока, каучук, джут, табак, нижнее белье, олово, вольфрам, бытовая электроника…

Лучшие времена? Они зовутся лучшими, потому что прошли или не наступили.

Полторы тысячи человек: мужчин, женщин, детей. Раздетые до набедренных повязок. Обритые наголо: профилактика от насекомых. Сбитые в кучу: бок-о-бок, плечом к плечу, рука об руку. Толчея — обыденность. Норма, не заслуживающая внимания или раздражения. Спёртый, редко обновляемый воздух. Скверный запах грязных тел. Не менее, если не более скверный запах из троицы крошечных туалетов — изолированных каморок, примыкающих к «общаку». Шесть санитарных утилизаторов, по два в каждом туалете: работая на износ, утилизаторы едва справлялись с нагрузкой. Судя по индикаторам состояния, они грозили отказать в любой момент. Случись это, и люди столкнутся с проблемой нехватки питьевой воды, которая и так выдавалась по минимуму потребностей. Воду на барже получают путем переработки мочи, очищая её в дистилляционных камерах сантехники: рассол, состоящий из нечистот и солей, выбрасывается в открытый космос, а полученный дистиллят смешивается с влагой, сконденсированной из воздуха, и фильтруется до состояния, пригодного для питья.

На полу — жиденькие коврики из дешевой синтетики. Ковриков на всех не хватает, большинство обитателей трюма спит, как придётся, сунув под голову кулак.

— Мой мальчик! Мой Натху!

Скрестив ноги, Мирра Джутхани сидит в самой гуще. Брамайни откинулась назад, её затылок упирается в безволосую грудь старика: когда-то рослого, широкоплечего, но иссохшего с годами. Старик дремлет. Подбородок его трясётся, временами задевая Мирру. Женщина не замечает этого; впрочем, она вообще мало что замечает.

— Мальчик мой…

Мирра похожа на крысу. Она и есть крыса — тощая, голодная, живучая. Страх выжег в её мозгу способность здраво рассуждать. Остались инстинкты, и хвала Падмахасте, Дарительнице Благополучия, Той, что держит лотос! — рассудок завёл бы крысу в тупик, а так ничего, справляемся. Отсиделись в канализации, сбежали от крысиного волка. Неделю прятались в трущобах, выжив какую-то припадочную из картонной коробки, служившей ей домом. Припадочная хотела вернуться, но у крысы острые зубы. Труп Мирра ночью оттащила к реке и бросила на берегу. Там же, на берегу, крыса поняла, где её ждёт убежище — не временное, как четыре стены из картона, а настоящее.

Сорванный лист прячут в лесу, среди миллионов листьев. Беглую брамайни — на Чайтре, среди миллиардов сорасцев. Нищенку — в толпе нищих. А где вы найдёте больше оборванцев, как не на Чайтре, кишащей брамайнами, чьи страдания — энергия на продажу?

— Мой мальчик! Нет, они не найдут нас…

Мирра была уверена, что Натху с ней. Да вот же он, сидит у неё на коленях! Женщина вдыхает аромат сыновней макушки и улыбается. Натху четыре года, он не станет старше, пройди хоть триста эпох. С того дня, как… Мирра не помнила, верней, боялась вспомнить, что случилось в тот проклятый день, когда Натху сделался невидимкой для окружающих и перестал взрослеть. Для окружающих, да, но не для матери. Без сына Мирра не догадалась бы, как покинуть Хиззац. Это Натху подсказал ей, это он привёл её за руку к счастливым воротам. За воротами, на бетоне, раскалённом безжалостным солнцем Хиззаца, сидели полторы тысячи человек.

Полторы тысячи брамайнов без вида на жительство и рабочего патента. Полторы тысячи брамайнов в ожидании депортации на родину. Пятнадцать сотен брамайнов, у которых не было денег на самостоятельный вылет с Хиззаца, а значит, всех депортируемых привлекли к административной ответственности с обязательством оплаты штрафных санкций из доходов от принудительной продажи их имущества.

Вся Ойкумена знала поговорку: «Здесь Хиззац, здесь пляшут». Туристы плясали один танец, местные жители — другой, нелегалы — третий.

— Мой мальчик…

— Эй, ты! — крикнул ей охранник, скучающий в будке у ворот. — А ну, живо на место!

Мирра видела это, как наяву. Сидя в вонючем трюме «Драупади», она улыбалась: Натху, её сыночек, помог маме так ловко, так близко, так скрытно подобраться к воротам, что охранник принял её за депортируемую, которая, дрянь этакая, замыслила побег. Ворота не запирались, охрана не беспокоилась о том, что их подопечные вдруг возьмут и ринутся прочь. Куда им бежать? С какой целью? Массовый побег карался строго: смерть для зачинщиков, для остальных же — ссылка на вольфрамовые рудники Тратбури, настоящий ад, где конкурировали две вечно голодные чертовки: смертность от силикоза и смертность от укуса ядовитых змей. Вы хотите в Тратбури? Ах, вы ещё не сошли с ума! Конечно, же, брамайны, чьё второе имя Терпение, а третье — Покорность, будут ждать высылки, не создавая охране лишних проблем. Но всегда находился кто-то, чьи мозги солнце превратило в кашу: такие брели к воротам, плохо понимая, куда идут, желая свободы, как желают глоток воздуха, и хватало грозного окрика, чтобы вернуть их на место.

Предположить, что молодая брамайни притащилась к воротам с другой стороны, что она хочет не уйти прочь, а наоборот, явилась сюда, горя желанием добровольно депортироваться, что эта дурища страстно желает усесться голым задом на раскалённый бетон — о, в будке работал кондиционер, и мозг охранника охлаждался в достаточной степени, чтобы такая мысль даже в шутку не посетила его голову!

— На место, говорю!

Охранник показал брамайни дубинку:

— И не вынуждай меня вставать!

Мирра ускорила шаг, затем побежала. Умница Натху вприпрыжку бежал впереди любимой мамочки. Иногда он взлетал в небо, но всегда возвращался. Миг, другой, и толпа грязных уроженцев Чайтры, Пхальгуны и Вайшакхи, потерпевших крах в поисках инопланетного счастья, увеличилась на одного человека. Верней, это все думали, что на одного, а Мирра Джутхани знала, что на двух, знала и улыбалась.

Потом был трюм «Драупади», и прощай, Хиззац.

— Эй, вы! А ну живо на место!

Мирра постаралась сосредоточиться. В последнее время она плохо понимала человеческую речь. Что кричит этот верзила? Охранник? Требует пройти за ворота? Нет, мы уже на барже.

— Пятая бригада! Живо в энергоблок!

Кулак взлетел вверх:

— И не заставляйте меня повторять дважды!

Пятая бригада, сказала себе Мирра. Это я. Натху, слышишь? Это мы. Вставай, малыш, пора на работу. Иначе нас не захотят кормить. Здесь кормят отвратительно, но если мы останемся совсем без еды, мы умрём.

Баржа обходилась без наёмных «толкачей». К чему лишние расходы, когда трюм забит брамайнами, и каждый — ходячий, а главное, дармовой энергоресурс? Депортируемых разбивали на бригады и по очереди загоняли в энергоблок. Страдают? Голодны? Измучены условиями пребывания? Очень хорошо, значит, отдача будет выше. Экипаж «Драупади» также состоял из брамайнов, и те отлично представляли особенности природы своих сорасцев.

Вскоре Мирра уже сидела на рабочем месте у трансформатора, опустив ладони на холодные, чуть шероховатые пластины дублирующего контура, и бормотала освобождающую мантру: «Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…» Вкусняшка, неожиданно вспомнила она. Нет, не так: «Вкусняшка». Грузовой рефрижератор. Там были такие же пластины. Там был смешной, быстро засыпающий Боров. Слышишь, Натху? Твоя мама однажды…

Нет, не помню.

Ничего, кивнул мальчик. Пустяки.

Натху сидел рядом. Его крохотные ладошки покоились на пластинах, сливая в контур внутренний энергоресурс ребёнка. В первый раз, когда Мирра попала в энергоблок, она устроила форменную истерику из-за того, что техники не позволили Натху сесть рядом с ней. Какой-такой мальчик, кричали техники. Сын? Какой ещё сын? Техники оскорбляли Мирру, называли гадкими словами, из которых слово «психованная» звучало гораздо лучше остальных. Техники даже дрались, вернее, били Мирру. Закрыв голову руками, Мирра кричала, что не позволит сыну остаться без матери. Натху маленький, он будет плакать. Когда рядом усадили какую-то чужую женщину, Мирра вцепилась ей в волосы. Ну тебя к чёрту, сказали техники. Идиотка, сказали техники.

Ракшас тебя забери, придурочная.

Это неважно, подумала Мирра. Пусть придурочная. Пусть бьют. Главное, они сохранили место для Натху по правую руку от меня. Мест в энергоблоке было больше, чем брамайнов в бригаде. Одно место пустует? Ну и ладно. Зато живем без проблем, в тишине, и не надо бить истеричку по почкам.

Мирра тайком улыбалась. Она знала, что место не пустует.

— Кто это?

За её спиной стоял наладчик. Тощий, как скелет, с пышными усами, скрывавшими рот полностью, наладчик смотрел на Натху. Смотрел так, словно видел его не хуже Мирры.

— Мой сын, — ответила Мирра.

— Сын, — кивнул наладчик. — Интересное дело. Как его зовут?

— Натху.

— Как?!

— Натху.

— Интересное дело, — повторил наладчик.

Грудь его украшал костяной свисток, подвешенный на чёрную крученую нить.

Наладчика звали Аюс Читраратха, и когда-то он был йогином ордена натхов. Он выбрал путь аскезы, и гуру-махараджа после долгих мучительных испытаний назвал его аугхаром, «не-стоящим-на-месте», обрезал Аюсу волосы, отсекая кармические реакции, и подарил свисток на нити из шести шерстинок. Аюс даже подумывал о серьгах. Он решился, хотя и знал, что не готов. Он обратился к гуру-махарадже, и гуру сказал: «Хорошо. Завтра я жду тебя на западном склоне Кайласы. Мы проведём там три дня, и ты получишь свои серьги». Почему три дня, спросил Аюс. Почему не сорок? Обряд чира-дикши занимает сорок дней. Я должен гармонизировать свой жар. Я буду читать мантру: «Оṁkār ādināthāya namaḥ…» Я откажусь от сна. В качестве пищи я приму лишь мучную кашицу на воде с каплей масла гхи. Я воссяду без движения. Я затворю мои уста для всех, кроме вас, мой гуру-махараджа. Я правильно сказал?

Нет, ответил гуру. Неправильно. Он смотрел на Аюса равнодушно, как смотрят на прах под ногами, но Аюсу казалось, что гуру-махараджа смотрит на него с жалостью. Приходи завтра, сказал гуру, через три дня ты получишь серьги.

Я не приду, ответил Аюс.

И объяснил, хотя гуру не спрашивал, почему Аюс не придёт:

«Я не готов. Вы знаете, что я не готов, но согласны бросить мне серьги, как бросают кость собаке. Разве это путь натхов?»

«А разве путь натхов, — ответил гуру, — означает просить о серьгах, когда мы оба знаем, что ты не готов? Тебе мало нити и свистка? Если мало, получи серьги и не докучай мне глупостями. Если же достаточно, отдай мне нить и свисток. Аугхар значит „не-стоящий-на-месте“. Если ты остановился, ты больше не аугхар».

«Не отдам, — возразил Аюс. — Я больше не аугхар. Пусть нить и свисток напоминают мне об этом. Какая разница, что подумают другие, если я знаю, что я больше не аугхар?»

«Ты уйдёшь в мир, как джигьясу? — спросил гуру. — Как „стремящийся к изучению“? Ты заведёшь семью? Избёрешь достойный труд ради пропитания?»

«Я просто уйду в мир, — объяснил Аюс, больше не йогин. — Да, я изберу достойный труд, чтобы не умереть с голоду. Семья? Возможно, но вряд ли. Я больше не стремлюсь к изучению. В этой жизни я опозорил себя недостойной просьбой, обращённой к вам, гуру-махараджа. Пусть в жизни следующей я окажусь выше гордыни».

Гуру кивнул:

«Да будет так. Прощай».

Новый путь оказался извилист. Поворот за поворотом, спуск за подъёмом, и вот Аюс Читраратха оказался на «Драупади». Корабли, чей бюджет был побогаче, могли отказаться от «толкачей», позволив себе заряженные перед рейсом «гирлянды Шакры». Корабли средней руки, нуждающиеся в «толкачах», могли позволить себе профилактику энергоблока трижды в год. Баржа не могла позволить себе ни того, ни другого. Трансформаторы всё время сбоили, им требовался наладчик, желательно знакомый с практикой йоги — распространив свою ауру на весь энергоблок, он тестировал оборудование, подсказывая техникам, на что обратить внимание в первую очередь.

С первого же визита Мирры Джутхани к трансформатору Аюс обратил внимание на молодую брамайни. Истерика по поводу воображаемого ребёнка его не смутила: Аюс навидался сумасшедших. Его смутило другое: под шелухой, в галлюцинаторном комплексе Вейса, с которым знаком каждый действующий энергет, он увидел ребёнка, о котором пеклась женщина. Под шелухой Мирра не сидела у трансформатора, а молилась о благополучии «Драупади» в храме Падмахасти, Той, что держит лотос, вместе с остальными членами бригады. Ребёнок, зыбкий как воздух в жаркий полдень, бегал вверх-вниз по ступенькам храма. Зыбкий, отметил Аюс. Значит, воспоминание. Навязчивое воспоминание, разрушающее мозг.

Тогда почему он взлетает? Почему всё время взлетает?!

Дитя, бегущее вниз, не вызывало интереса. Зато дитя, бегущее вверх… На третьем шаге мальчик ракетой взмывал в небо и скрывался за облаками. Перед тем, как скрыться, он превращался в богатыря с головой обезьяны и хвостом льва. Грудь богатыря украшала гирлянда из жемчуга и цветов тумми, в правой руке он держал жуткого вида булаву. Каменное навершие булавы было выточено в виде планеты Чайтры, как её представляли древние, с торчащим ввысь острием горы Меру.

Марути, предположил Аюс. Марути Озорник.

Воплощение?

«Я преклоняюсь перед Марути, убийцей демонов, собранием достоинств, перед его стопами, подобными двум лотосам…» Антис, сказал себе Аюс. Однажды эта женщина присутствовала при старте антиса. Присутствовала и запомнила на всю жизнь. Даже в безумии её не оставляет эта память. Ребёнок? Её сын прошёл антическую инициацию?! Горячий старт? Тогда почему она выжила?

Исчезнув за облаками, малыш снова возник на ступенях. Вверх-вниз, вверх-вниз. Оставив дитя в покое, Аюс пригляделся к молящимся «толкачам». Когда ребёнок взлетал, они словно вспыхивали на миг. Навязчивое воспоминание молодой брамайни, вне сомнений, было связано с исключительным страданием, а значит, как любой энергоемкий фактор, оно наслаивалось на галлюцинаторный образ бригады, создавая помехи. Все вспыхивали и гасли, сама же мать оставалась прежней: над ней сгущался белесый колпак, похожий на кокон силового поля.

Горячий старт, уверился Аюс. Вероятно, погибли все, кроме матери. На взлёте юный антис накрыл её силовым полем, уберегая от смерти. Вряд ли малыш сделал это сознательно: любовь действует, не раздумывая.

— Интересное дело, — повторил наладчик в третий раз.

— Натху, — в третий раз повторила Мирра.

Имя, отметил Аюс. Дитя-воспоминание носит имя Натху.

Аюс Читраратха не верил в совпадения. Когда «Драупади» приземлилась в космопорте Чайтры и встала на трёхдневный карантин, он первым делом пошёл в центр связи. По дороге бывший йогин молился благому Рудре Адинатху о том, чтобы Вьяса Горакша-натх, когда-то — гуру-махараджа Аюса, откликнулся на его вызов.

Молитвы наладчика были услышаны.

IV

Стая приближалась.

— Экипажу и спецкоманде занять места согласно боевого расписания! Готовность шестьдесят секунд!

Оптоволновое наложение в сферах сканеров давало подкреплённую цифрами картинку: жадно пульсируя, россыпь клякс неслась к «Ловчему» на девяти десятых скорости света. Позади них полыхал голубой пульсар, нанизанный на уходящую в бесконечность световую ось — столь плотную, что она казался материальной.

Смертоносная, величественная красота.

— Двести сорок секунд до контакта.

— Защитное поле — тридцать процентов мощности.

— Есть тридцать процентов!

— Параметры и классы атакующих флуктуаций?

— Вывожу в центральную сферу.

План сработал, отметил капитан. План, превративший корабль в жестянку с эмоциями, пробитую в десятке мест. Заглотив ментальную наживку, фаги наперегонки мчались к кормушке с деликатесами. Обед! Не зря ребята корячились, не зря сдирали, что называется, «с мясом» вросшие в мозг блоки.

— Двести десять секунд до контакта.

— Второй готов!

— Четвёртый готов!

— Шестой готов!

— Ядро — готовы!..

— Спецкоманда, внимание! Проверка Т-связи. Даю отсчёт: пять… четыре…

— Сто восемьдесят секунд до контакта.

Для выхода на режим кси-резонанса менталам требовалось от сорока трёх до пятидесяти пяти секунд. Должны успеть. Должны, должны — капитан повторял это, как молитву. В центральной сфере, конкурируя в скорости со стремительным приближением стаи, бежали строки данных. Криптиды, первый класс. Два кракена. Головной объект — вожак, чьи параметры зашкаливали. Компьютер тормозил, не успевая обрабатывать поток поступающей информации, класс вожака не определялся, но Линдхольм уже знал, чуял нутром, сердцем, замирающим в груди: это он!

Отщепенец.

— Ноль!

— Тест прошёл. Есть Т-связь.

— Начать синхронизацию!

— Есть начать синхронизацию!

— Докладывает пост связи. Искажения континуума достигли критического предела. Гиперсвязь невозможна.

Подкрепления не вызвать, отметил капитан. Случись что, «Ловчему» придётся справляться самому. Собственно, на этом и строился базовый расчёт: помощи не будет.

— Принято, пост связи. Продолжайте отслеживать параметры континуума. Как только гиперсвязь станет возможной — доложить.

— Есть, капитан!

— Есть синхрон!

— Запускайте резонанс.

— Есть запустить резонанс.

— Сто пятьдесят секунд до контакта…

Впервые на памяти капитана Линдхольма — если не вообще в истории космофлота! — исход операции, а также судьба корабля и экипажа зависели не от волновых деструкторов, плазматоров и межфазников, не от наводчиков и операторов, а от десятка юнцов-менталов. Нет, мысленно поправил себя Ингмар Линдхольм. За всё по-прежнему отвечает капитан, и только капитан. Эмпаты — такая же часть экипажа, как и остальные. Их дар — такое же оружие, как энергопушки корабля. Если у тебя в руке нож, это не значит, что тебе оторвали вторую руку и связали ноги. «Ловчий» получил дополнительных членов команды и дополнительное вооружение, значит, изменилась тактика, но не ответственность.

Исход по-прежнему зависит от тебя, рейд-капитан Линдхольм.

— Наводчикам деструкторов: разобрать цели по секторам!

— Есть разобрать цели!

— Вести́ цели!

— Есть вести́ цели!

— Огонь по моей команде. Повторяю: только по команде! Плазматоры — готовность к режиму заградительного огня.

— Есть готовность!

— Межфазники к бою.

— Докладывает спецкоманда: есть резонанс!

— Приступить к накачке кольцевого фона в первом режиме.

— Есть приступить…

— Сто двадцать секунд до контакта.

— Быть готовыми к переходу во второй режим.

— Есть готовность!

— Девяносто секунд до контакта.

Стая приближалась.

* * *

— …шестьдесят секунд до контакта.

Это не учения, в сотый раз напоминает себе Седрик Норландер. Это не учения! Из последних сил он давит предательское желание активировать голосферы обзорников и сервисных систем. Сосредоточься! Что творится снаружи, в каком состоянии корабль, едят уже вас, чавкая и причмокивая, или только собираются пустить в ход нож и вилку — не твоё дело. Твоё дело — держать синхрон, качать фон. Хор из десяти козлят должен орать на все джунгли, приглашая голодного тигра пообедать. Пульсар, собранный из выпускников «Лебедя», должен гонять по кольцу пси-импульс, увеличивать плотность коллективной звезды, не позволяя энергии чувств вырваться наружу. Но едва прозвучит приказ…

Да, кивает Седрик. Приказ.

Не раньше.

— Тридцать секунд до контакта.

Волнение — убрать. Страх — отсечь. Нетерпение — изолировать. Испарина на лбу. Тремор пальцев на подлокотнике кресла. Не существенно. Можно пренебречь. Держать волну: одну-единственную, ярко окрашенную эмоцию. Раз за разом пропускать через всех участников команды. Наращивать мощность и обороты. Быстрее, быстрее, ещё быстрее…

Контакт!

Он не знает, прозвучало ли слово «контакт» по внутренней корабельной связи. Наверное, да, но Седрик не слышит слов. Мигом раньше в его мозг — в душу?! — проникают щупальца. Холодные и скользкие, они впиваются присосками, и это жуть и мерзость, мерзость и жуть, и Седрик кричит.

Нечто чуждое настолько, что разум отказывается воспринимать его как реальность, исследует сознание, рассудок, саму сущность Седрика Норландера. Так гурман изучает впервые поданный ему деликатес, незнакомый по форме и содержанию, в поисках лакомых кусочков. Тварь колеблется, выбирая, с чего начать, и эта краткая заминка, да ещё рефлекторное отторжение происходящего — защитный барьер, воздвигнутый тренированным мозгом ментала — позволяют Седрику удержать несущую волну, не выпасть из синхрона.

Дарят шанс не ударить впопыхах, раньше времени.

Приказ! Где чёртов приказ?!

Седрику кажется, что его едят целую вечность. На деле проходит секунда, не более, от начала атаки фагов, и голос капитана Линдхольма рявкает так, что впору оглохнуть:

— Спецкоманда — режим два! Импульс!

Убийственный поток извергается в пространство. Не вдоль оси вращения, как у всякого уважающего себя пульсара, а радиально, от Кольца к Ядру. Отработка направленного коллективного эмо-удара, удерживание волны не менее девяноста секунд, без снижения мощности — это стоило менталам Ларгитаса адских усилий и мучительных тренировок.

Козленок заточил рожки до бритвенной остроты.

Ментальный удар такой силы разнёс бы в клочья начинку черепа любого человека, превратив мозг в мутный безмысленный кисель. Человека? Одного-единственного? Взвод штурмовых десантников ползал бы на четвереньках, пуская слюни на асфальт плаца. Фаг, обитатель космоса, ты не человек. Вас там целая стая. Что скажет стая на наше радушное приветствие?

Волновые щупальца судорожно дёргаются, отпускают добычу, скользят прочь. Кажется, что монстра ожгло высоковольтным разрядом. Радоваться рано, знает Седрик. Радость — помеха в бою разумов.

— Держать синхрон! Импульс на максимум!

Седрик держит. Вместе с товарищами Седрик Норландер раскачивает таран и бьёт, бьёт, бьёт.

— Будешь ещё?!

Грязно-белый потолок в разводах мелких трещин. Чёрная змея брючного ремня взлетает к нему. Сверкает жало пряжки, начищенной до блеска. Свист, влажный звук хлёсткого удара. Боль обжигает, рвёт кожу, проникает глубже, глубже, лишая воли, отказывая в сопротивлении…

— Будешь, я спрашиваю?!

— Не надо! Я не бу…

Змея не знает жалости. Змея вновь устремляется к потолку…

Боль, страх, ужас.

Чьи?

Седрика Норландера, помноженного на десять.

Проанализировав чужие чувства на тренировках, изучив специфику и направленность, пропустив их через себя, словно электрический ток, эмпаты делают чужое своим. Это единственный способ усиления эмоций, сгенерированных не тобой. Зацикленная, закольцованная, присвоенная энграмма чистого, как спирт, негатива выжигает Седрика, съедает его изнутри.

Не давая фагу сожрать его снаружи.

Флуктуациям континуума всё равно, что потреблять — радость или ужас. Не люди, вернее, нелюди, флуктуации жадны до любых энергоемких страстей белкового организма — пищи, которой нет в обычном рационе фагов. Но сегодняшний ужас — концентрат, опасный даже для существа, состоящего из волн, лучей и полей.

— Оставь его! Прекрати!!!

Боль отпускает. И отец отпускает. Большой, страшный, багровый от ярости, он дышит с хрипом и присвистом. От отца несёт перегаром. Всем телом он разворачивается к маме:

— Что? Что ты сказала?!

— Не тронь его!

— Повтори!

— Не тронь!

— Учить меня вздумала?

С размаху отец бьёт маму кулаком по лицу. Мама отлетает к стене, ударяется головой, сползает на пол. Мамин рот в крови, из носа тоже течёт кровь.

— Мама! Гад! Убью-у-у-у!!!

Убиваю. Убиваю. Убиваю.

Энграмма — кристалл.

Разные грани единого целого. Каждая дарит новые оттенки негатива, раскрашивает несущую кси-волну чёрным и коричневым, багровым и чернильно-фиолетовым. Эмо-шквал выплескивается в реальность космического океана, тащит тучи из-за горизонта, провоцирует шторм. Карусель ментального пульсара ускоряется, мощность растёт.

Давление нематериального ускорения вжимает Седрика Норландера в кресло. Из носа течёт горячее, липкое. Стекает в приоткрытый рот: солёное. Дёргается левая щека.

Пусть дёргается.

— Я вами недоволен, — Болт наступает папаше на палец.

Папаша издаёт стон.

— Эх, папаша…

Болт шагает к стойке с зонтиками, выбирает зонт. Самое то, гадом буду.

— А ну-ка…

Болт бьёт папашу зонтом по спине. Папаша тыкается носом в пол. Болт думает, с чем бы это сравнить, и сравнивает с овсяной кашей на воде. Овсянку он ненавидит.

— А ну-ка, — повторяет Болт…

Комплексную энграмму, максимально адаптированную для синхронизации, команде эмпатов внедрил пси-диагност Удо Йохансон, член экспертной группы. «Просто прелесть, что за мерзость!» — восхитился при первом знакомстве Мика Виртанен. Остальные засмеялись. Пожалуй, только Седрик смекнул, откуда Йохансон изъял эту энграмму. Для проверки своей догадки, выкроив свободную минутку, Седрик сунулся в вирт: ага, точно. Вот ты где, наш дорогой, наш главный козырь, наша соль проекта, если верить Тирану: Гюнтер Сандерсон, пситер Роттенбургского центра ювенальной пробации.

Бытовое насилие?

Несовершеннолетние?!

Привет, дружище Гюнтер, тебе и карты в руки.

«Страх, — вспоминает Седрик Норландер, пока кровь из носа течёт ему на грудь, заливая одежду, — врождённое оружие эмпата. В первую очередь, это безусловный страх, естественная реакция на силовой прорыв. Безусловно-рефлекторный страх отыскивает болевые, уязвимые точки агрессора, основываясь на жизненном опыте взломщика. Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте».

Седрик не знает, что эту же цитату вспоминал и Гюнтер Сандерсон — статья Фердинанда Гюйса о периметрах обороны ментала, бутерброд с сыром, принятый от Люси Фарринезе, звонок Яна Бреслау, машина ждёт внизу, и жизнь летит кувырком.

Сколько прошло времени? Секунда? Две? Десять?

V

— Контакт!

Вожак стаи обрушился на «Ловчего» первым. Волновая клякса — сгусток полей и энергий колоссальной мощности — ворвалась в Кольцо, легко пробив защитное поле корабля, намеренно ослабленное заранее.

Объект «Отщепенец», блудный антис.

— Спецкоманда — режим два! Импульс!

Ответ запоздал. На обзорниках ничего не изменилось, датчики безмолвствовали — кси-волну приборы «Ловчего» не улавливали. Но по тому, как содрогнулся, пошёл мелкой рябью Отщепенец, ясно видимый в центральной сфере, капитан Линдхольм понял: второй режим вступил в силу!

— Есть импульс!

— Держать волну! Полная мощность!

Вслед за вожаком подоспела стая. Криптиды с разгона ломились в защиту рейдера, размазывались по зыбкой, чуть мерцающей поверхности, сливались с ней, жадно тянули внутрь волновые щупальца. Несмотря на пси-блокаду, капитану чудилось, что котёнок, забавляясь, проводит острыми кончиками когтей по черепу Линдхольма, выбритому наголо. На коже оставались еле заметные царапины; они уже начали понемногу сочиться кровью.

Мыслями? Чувствами?!

Счёт идёт на секунды, подумал капитан. Счёт, он такой. Мысль мелькнула и исчезла: наверное, её высосали.

— Держать волну! Держать!

Отщепенец продолжал оставаться внутри Кольца. Его словно заперли на замок, а ключ выбросили в мусорный бак. Дрожь? Блудного антиса били конвульсии. Клякса сжалась, скукожилась — до смерти перепуганный ребёнок забился в угол, ища убежища от страшного мира взрослых. Сгусток полей отчаянно вибрировал, по нему пробегали сполохи: вспыхивали, гасли…

Перед отлетом капитану показывали запись трагического инцидента на Хельме. Пара ларгитасских чиновников. Молодая брамайни, её ушлёпок-сожитель. Безобразная драка, чумазый мальчишка, вспышка — и рябь безучастных помех. Помнил Линдхольм и слова Тирана:

«Для флуктуаций наши эмоции — пища. Любые эмоции. Чрезмерно мощный импульс способен отпугнуть фагов, но они вернутся и продолжат трапезу. Только тот, кто родился человеком, будет реагировать как человек. А если воспроизвести известную ему стрессовую ситуацию…»

Страх, переходящий в панику, был окрашен в знакомые Отщепенцу тона бытового насилия — знакомые воистину до боли. Прячься, кричал страх. Беги, кричал страх. Ну же! Помнишь, как ты уберегся, малыш? Как менял тела, одно на другое?! В бегстве — спасение, иного выхода нет.

— Ядро — режим три! Повторяю: Ядро — режим три!

— Есть режим три!

Воронка? Глаз урагана? Кольцо мощнейшего негатива бешено вращалось, стекая к центру, где формировалось пульсирующее сердце — оазис, расцвеченный самыми притягательными, самыми позитивными эмоциями: спокойствие, безопасность, домашний уют, тепло, материнская любовь… Плюс и минус. Два полюса. Два разноименных заряда, между которыми должна, обязана была проскочить искра.

В теории всё выглядело убедительно.

На практике же…

— Есть!

Доктор Эдлунд от восторга заорал так, что капитан чуть не оглох. Всё это время, пока длилась атака стаи, доктор наблюдал за одним-единственным объектом: изолированной каютой в самом центре Ядра, вокруг которой располагались внутренние посты четверых менталов, переключившихся с негатива на позитив. Каюта представляла собой точную копию комнаты, в которой разыгралась давняя трагедия на Хельме. Сейчас в углу каюты, ещё миг назад пустом, бился в истерике насмерть перепуганный мальчишка.

Три года, предположил капитан. Три с половиной? Четыре? Почему четыре?! Почему не семь, как предполагалось…

Утереть пот со лба? Нет, на это нет времени.

— Спецкоманда — отбой! Отбой! Всем закрыться!

Он поперхнулся. Нет, на кашель тоже не было времени.

— Защиту — на максимум!

«Волновые деструкторы — огонь! Плазматоры — огонь! Межфазники — огонь!» Рейд-капитан Ингмар Линдхольм уже открыл рот, собираясь отдать приказ — операция завершена, пора распылять фагов на кванты! — и застыл с открытым ртом, впервые в жизни. Центральная сфера демонстрировала капитану невозможное: двадцать четыре волновых объекта, криптиды и два кракена, стремительно набирая скорость, неслись прочь от «Ловчего» во все стороны.

Во все стороны, кроме одной.

— Обнаружены три брамайнских антиса, — севшим голосом доложил штурман. — Согласно реестру Шмеера-Полански, это Кешаб Чайтанья, лидер-антис расы Брамайн, а также Вьюха и Капардин. Совпадение волновых слепков… скорость… координаты…

Грозно мерцая сгустками вихревых энергополей, три антиса надвигались на «Ловчего», отрезая кораблю путь для ухода в РПТ-манёвр.

А потом антисов стало двое.

Контрапункт

Он наш, или Кешаб-Джи, не берите греха на душу

Когда тебя заставят выбирать,

Вбивая в чёрно-белые расклады,

Не выбирай.

Восторженность награды,

Прекрасная возможность умирать

За то и это,

Шанс возглавить рать

И с мертвецами выйти на парады,

Венец терновый, адские услады —

Всё прах.

Всё — тлен.

Всё — пена через край.

Заставят выбирать — не выбирай.

Вениамин Золотой, из сборника «Сирень» (издание дополненное и переработанное к тридцатипятилетию со дня первой публикации)

Он возник в капитанской рубке: великан-брамайн в набедренной повязке.

Капитан Линдхольм встал навстречу гостю, но капитана заслонили двое: штурман и старший помощник. Несмотря на разницу в росте, невзирая на чудовищную, почти нечеловеческую длину рук и ног брамайна, любой здравомыслящий зритель поставил бы на офицеров. Ещё в школе — не в лётной, а обычной — штурман защищал честь Ларгитаса в юниорской сборной по вольной борьбе, а позже, в академии, брал призы на соревнованиях по силовому троеборью. Старпом предпочитал экзотику — сякконский рукопашный бой с зубодробительным названием, которое укладывало противника в госпиталь раньше, чем это сделает кулак старпома. Будь гость просто человеком, офицеры «Ловчего» остановили бы его без особого труда. Но, к их великому сожалению, а может, к ужасу, который офицеры тщательно скрывали, великан не был просто человеком.

Кешаб Чайтанья, известный в определённых кругах как Злюка Кешаб, был антисом — лидер-антисом расы Брамайн. Его горячий старт мог стереть с лица земли город. Что же до «Ловчего», так корабль сгорел бы в пламени горячего старта раньше, чем публика на концерте дважды хлопнет в ладоши.

Судя по лицу Кешаба, по его пылающим глазам и трясущимся губам, концерт должен был вот-вот начаться.

— Он наш! — прохрипел великан. — Отдайте!

— Кто?

Ответ капитана позвучал с отменным хладнокровием. Немногие, имея в рубке взбешённого антиса, сохранили бы самообладание. Впрочем, многие ли видели антиса в состоянии бешенства? Самое большее, что позволяли себе антисы, находясь в малом теле — так это учинить пьяный дебош в кабаке, по примеру Папы Лусэро.

— Отдайте!

Кажется, антис был готов вцепиться капитану в глотку. Забыв, кто перед ним, забыв, кто он сам, Кешаб сделал шаг вперёд:

— Он наш!

— Господа, — обратился капитан к офицерам. — Расступитесь, господа. И займите свои места! Вы заслоняете мне нашего гостя. Господин Чайтанья, присядьте, прошу вас. Хотите кофе?

— Отдайте! Немедленно!

Старший помощник вернулся в кресло. Пальцы его незаметно для гостя ласкали сенсоры пульта управления. «Покой, — команда ушла молодым эмпатам, обессиленным после захвата Отщепенца. Старпом понимал, что молодёжь на пределе, что операция по захвату Отщепенца выпила из парней и девушек все соки, но когда тонешь, хватаешься за соломинку. — Покой, миролюбие, расположение к собеседнику. Накрыть рубку колпаком спокойствия!»

И добавил слово, только что произнесённое антисом:

«Немедленно!»

Следующее сообщение ушло на чип, имплантированный в височную кость капитана Линдхольма. Когда же старший помощник откинулся на спинку кресла и убрал руку от пульта, атмосфера в рубке заметно изменилась. Расслабился штурман, отошёл к стене. Разгладились жёсткие складки у рта Линдхольма. Давление эмоций-транквилизаторов пробивалось даже сквозь пси-блокаду экипажа, изрядно подточенную фагами. Что же тогда говорить о брамайне? Губы Кешаба перестали трястись. Впрочем, безумие в его глазах горело по-прежнему. Спокойствие спокойствием, а старпом знал, чем рискует. Он не зря приказал эмпатам накрыть всю рубку целиком, без малейшей избирательности. Рискни кто из менталов воздействовать персонально на Злюку Кешаба, и это кончилось бы самым скверным образом. Старпом слыхал о мозгах, выжженных дотла, и комфортабельных «грядках» — пансионатах для телепатов, превратившихся в овощи. Кроме того, антис мог счесть прямое эмоциональное давление угрозой, и тогда горячий старт не заставил бы себя ждать. Нет, рубка, вся рубка: рассеянное воздействие без личностной конкретики. Капитан предупреждён, он не сочтёт наведенное спокойствие своим, он будет начеку.

Всё, подумал старший помощник. Теперь от меня мало что зависит.

— Ваши друзья преграждают нам путь, — капитан словно не слышал требований антиса. Брови Линдхольма озабоченно сошлись на переносице. — Более того, в их поведении мы усматриваем угрозу. Мы, исследовательский корабль со специалистами на борту, готовимся к РПТ-манёвру, а вы нас задерживаете силой. Мы пострадали от атаки хищных флуктуаций, а вы, уважаемый господин Чайтанья, вместо того, чтобы преследовать стаю…

Антис вздрогнул. Дрожь в исполнении великана потрясла бы самого искушённого зрителя. Капитан бил в болезненную, ничем не защищённую точку — социализацию антисов. «Глаза, горло, пах». — сказал бы военный трибун Гай Октавиан Тумидус, волк из расы волков, окажись он здесь каким-то чудом. Хуже, ответил бы капитан Линдхольм. Хуже и опаснее. Если контроль мозга подшивался телепатам так, что становился безусловным рефлексом, в отличие от снятия контроля, требующего изрядных усилий — безопасность людей и защита их от напастей, какими изобиловал космос, были сутью и смыслом, плотью и кровью антисов Ойкумены. Злюка Кешаб мог сжечь «Ловчего» ко всем чертям, и Отщепенец — если, конечно, он прятался на корабле! — не пострадал бы ни в малейшей степени. Такой же антис, как Кешаб, при первой угрозе его малому телу Отщепенец вернулся бы обратно «в волну», в тело большое, не нуждавшееся в кислороде для дыхания и защите от космического холода. Ларгитасцы, вне сомнений, погибли бы, но Отщепенец остался бы цел и невредим, после чего перед брамайнскими антисами встал бы выбор: ловить, надеясь поймать — или атаковать, надеясь убить.

Никто на «Ловчем» не знал, что этот выбор пугает Кешаба до потери сознания. Злюка до сих пор не принял окончательного решения. Выбор рвал его на части, оба варианта противоречили друг другу, апеллируя к сокровенным принципам антиса — спасать ребёнка, убивать хищника. Принципы дрались не на жизнь, а на смерть, и Кешаб, боясь признаться себе в этом, оттягивал момент решения как можно дольше. Он требовал, угрожал — и втайне, не рассудком, а чем-то иным, чему и имени-то нет, радовался поведению офицеров «Ловчего», был признателен капитану за его монологи, потому что каждое слово отодвигало миг выбора, откладывало на потом.

Психозы и фобии антисов не описаны в учебниках по психиатрии. Впрочем, вряд ли они сильно отличаются от помешательства любого из обитателей Ойкумены. Если мы, разумные существа, в чём-то и одинаковы, так это в безумии.

Да, ещё в страхе перед выбором.

Неизвестно, что бы произошло в момент этой схватки не на жизнь, а на смерть, этой битвы выбора и невозможности выбрать, но внезапно ожил пост связи:

— Торпедный катер «Шерхан» запрашивает «Ловчего»! Повторяю, торпедный катер «Шерхан», входящий в состав Третьего Чайтрийского флота, запрашивает…

Капитан отвернулся от антиса:

— Прошу меня извинить, уважаемый господин Чайтанья, — Ингмар Линдхольм вёл себя так, словно не висел в космосе, готовясь сгореть в пламени трёх могучих антисов, а отрабатывал рядовой полёт на симуляторе в присутствии посторонних наблюдателей. — Ситуация требует моего участия. Не возражаете, если я свяжусь с вашими земляками?

Линдхольм бросил взгляд на обзорники:

— Ответ на запрос положительный. Дайте связь с «Шерханом»!

«Шерхан», лихорадочно вспоминал старший помощник, глядя, как двойная искорка, обозначающая катер, приближается к «Ловчему» — вернее, к брамайнским антисам, угрожающим «Ловчему». Тип «Гандива», подсерия SSA. Мощность вооружения сравнима с нашей. Скорость выше… Не уйти. Нет, не уйти. «Шерхан», чёрт его дери, явился на подмогу антисам своей расы. На подмогу? Антисы нуждаются в подмоге? Чем ты думаешь, идиот! Задницей?! Какая тебе разница, что здесь делает «Шерхан» и его торпеды, чем тебя, пустую башку, может испугать катер, если у вас на борту один сумасшедший антис, а снаружи — два его сумасшедших приятеля? У тебя есть предпочтения, в чьём огне сгореть?!

— Говорит капитан-рисалдар Джатасура, — в акуст-линзе ожил рокочущий бас. — С кем имею честь?

— Рейд-капитан Ингмар Линдхольм. Приветствую вас, капитан-рисалдар!

— Приветствую вас, капитан. Вы подверглись нападению флуктуаций? Я наблюдаю нештатную ситуацию. Антисы моей расы, полагаю, спасли вас?

— Подверглись, рисалдар, и успешно отбили нападение. Мой корабль исследовательский, но это не значит, что мы беззащитны. Что же до антисов…

Капитан выдержал паузу:

— Антисы вашей расы не позволяют нам уйти в РПТ-манёвр и покинуть опасный сектор. Один из них, хорошо известный вам Кешаб Чайтанья, сейчас находится на борту моего корабля. Он выдвигает требования, смысл которых мне неясен. Боюсь, этот смысл не вполне ясен и самому господину Чайтанье. В случае немотивированной агрессии, рисалдар, я хотел бы, чтобы вы засвидетельствовали наши мирные намерения…

— Повторите, капитан, — бас треснул, задребезжал. — Вы говорите, антисы расы Брамайн не позволяют вам маневрировать? Задерживают поврежденный корабль? После нападения флуктуаций? Я не ослышался?!

— Вы не ослышались, рисалдар.

Они не знают, закричал кто-то в самое ухо старпома. Крик вряд ли был слышен людям в рубке, кроме старшего помощника, чьё имя осталось в архивах военно-космических сил Ларгитаса, но ни разу не прозвучало в этой истории. Они не знают! «Шерхан» прибыл позже, брамайны не в курсе нашей охоты на Отщепенца. Даже если они сами охотятся на того же зверя, они видят всего лишь… Что они видят? Исследовательский корабль Ларгитаса, мирный звездолёт, пострадавший от нападения флуктуаций континуума, находится под угрозой атаки брамайнских антисов во главе с лидер-антисом расы. Катастрофа! Крушение основ! Нарушение всех межрасовых соглашений оптом и в розницу! Конфликт требует немедленного вмешательства, иначе страшно представить, что может случиться…

— Говорит капитан-рисалдар Джатасура, — бас окреп, развернулся в полную мощь. Казалось, предыдущий разговор отменён, перечеркнут крест-накрест, и начат новый, совсем другой разговор. — Кешаб-джи, вы меня слышите?

Великан кивнул.

— Кешаб-джи, вы меня слышите?!

— Капитан-рисалдар вас не видит, — произнёс Линдхольм, обращаясь к антису. — Ваши жесты для него ничего не значат. Да, рисалдар, он вас слышит. Он кивает вам.

— Кешаб-джи, вы понимаете, что делаете?!

Великан кивнул ещё раз.

— Отвечайте словами! Вы понимаете, что делаете?!

Великан кивнул в третий раз. Лицо его было цвета мокрой глины. Тело блестело от пота, словно Кешаб не стоял, свесив руки, а ворочал мешки с углем.

— Кешаб-джи, — молчание антиса окончательно убедило капитана-рисалдара в неадекватном состоянии Злюки Кешаба. Похоже, у Джатасуры имелись и свои собственные мотивы полагать Кешаба близким к помешательству. — Немедленно покиньте чужой борт. Повторяю: немедленно покиньте чужой борт!

Двойная искорка на обзорниках. Она сместилась левее, ещё левее, тусклой вспышкой двинулась вперёд. Торпедный катер занимал самоубийственную позицию, противоречащую всем учебникам по тактике боевых действий в космосе: между антисами и «Ловчим». Катер закрывал «Ловчего» собой, демонстрируя готовность сражаться вместе с ларгитасцами и погибнуть вместе с ларгитасцами в случае антической атаки.

— Я жду вас на борту «Шерхана». Обещаю самым внимательным образом выслушать ваш доклад о сложившейся ситуации. Кешаб-джи, от лица расы Брамайн я прошу, я умоляю вас…

Капитану-рисалдару не хватило воздуха. Хрипло, на всю рубку, он вздохнул и закончил:

— Кешаб-джи, не берите греха на душу. Конец связи.

Когда прозвучало слово «конец», Кешаб Чайтанья ещё находился на борту «Ловчего». Когда отзвучало слово «связи», Кешаба Чайтаньи уже не было на корабле.

И рейд-капитан Линдхольм не стал ждать, пока Злюка Кешаб объяснит Джатасуре, в чём суть конфликта:

— Перерасчёт траектории!

— Есть перерасчёт, — откликнулся штурман.

— Экстренный уход в РПТ!

— Время до ухода в РПТ — одна минута девять секунд…

Всю эту минуту, а в особенности последние девять секунд, старший помощник молился, чтобы ни одна зараза в Ойкумене не помешала «Ловчему» совершить манёвр. Убеждённый атеист, он молился так истово, так горячо, что его мольба была услышана.

Часть третья

Отцы и дети, война и мир

Глава седьмая

Качай любовь, придурок, или «Львы Пхальгуны» едины с народом

I

Стены цвета беж. Пёстрое одеяло на кровати.

Плюшевый медведь на тумбочке.

Ненавижу, подумал Гюнтер. Ненавижу цвет беж. Ненавижу все пастельные тона, какие только есть на свете, столь полезные для детского глаза. Ненавижу красные и синие ромбы на одеяле. Плюш и медведей — вдвойне. Ненавижу эту комнату, идеал интерьера для мальчика от трёх до пяти лет, разработку лучших дизайнеров и психологов Ларгитаса, а также специалистов по скрытому наблюдению и оперативной защите.

Ненависть, да. Как бы она ни пылала, ни капли её не просочилось из кавалера Сандерсона наружу. Но это не значило, что она — фикция, бледная поганка, мираж.

— И что дальше? — вслух произнёс Гюнтер.

Его подняли в шесть утра. Миловидная блондинка, хрупкая как фарфоровая статуэтка, терпеливо ждала, пока молодой человек посетит туалет, примет душ и оденется. «Сколько времени? — размышлял Гюнтер, маясь в туалете. Блондинка расхаживала по комнате, от звука её шагов Гюнтера мучил запор. — Сколько минут (секунд?!) понадобится ей, чтобы завязать меня морским узлом, сложить в дорожную сумку и доставить к месту назначения, если я откажусь выходить наружу?» Сколько времени понадобится ему самому, чтобы в случае силового конфликта устроить блондинке обширный инсульт с параличом левой или правой стороны тела, на выбор — это Гюнтер знал без предварительных расчётов. Морские узлы так быстро не вяжут — если, конечно, блондинка не под блокадой, а она точно под блокадой, можно не проверять… Что за бред? Откуда эти дикие мысли?! Наверное, выброс подспудной агрессии.

Гюнтер вздохнул, встал с санитарного утилизатора и побрёл в ванную.

Два бескаркасных пуфа. Белый коврик на полу, оформленный под овечью шкуру. Фигурка добродушного тираннозавра на шкафчике, тоже белом, в тон коврику. Ненавижу, уже привычно подумал Гюнтер. Шкаф, ковёр, тираннозавра — ненавижу. Особенно тираннозавра. В ванной, где он сегодня утром приводил себя в порядок, не было всего этого: пуфов, фигурок, овечьих шкур. Кафель, мойка, кабина универсального душа: ионного и водяного. Гюнтер прятался в недавнем воспоминании, как ребёнок с головой укрывается одеялом, отгораживаясь от кошмара; прятался с таким ослиным упрямством, словно воспоминания могли позволить ему сбежать из комнаты, куда Гюнтера Сандерсона доставили против его воли.

Модель армейского всестихийника на тумбочке.

Армейский всестихийник во дворе Управления. Когда блондинка сопроводила Гюнтера во двор, машина уже ждала там. Мощная, громоздкая, с куцыми обрубками крыльев, без опознавательных знаков, машина совершенно не походила на яркую детскую игрушку, с которой Гюнтеру ещё только предстояло познакомиться. Техника эмоционально нейтральна, но от всестихийника тянуло скрытой угрозой. А может, у молодого человека просто кошки на душе скребли.

— Грузимся, — велел Тиран. Он прохаживался рядом с машиной, щёлкая пальцами в такт каким-то своим мыслям. — Я взял бутерброды.

— Бутерброды, — машинально повторил Гюнтер.

— С колбасой и сыром. Вас устроит?

— С сыром, — повторил Гюнтер.

— Ну и хорошо. Вам помочь?

— Я хочу пить, — невпопад откликнулся Гюнтер.

— Я взял воду. И термос с кофе. Лезьте в салон, у нас мало времени!

Нервничает, понял Гюнтер. Ему не надо было сканировать чувственный спектр собеседника, чтобы выяснить: Тиран на взводе.

— Всё в порядке? — спросил Гюнтер.

Тиран не ответил.

В салоне поместился бы взвод штурмовиков с полным комплектом десантных платформ и парой-тройкой единиц боевой техники. Гюнтеру с Тираном там было слишком просторно. Жуя бутерброд — из чувства противоречия, с колбасой — Гюнтер то и дело прикусывал язык. Хотелось задать вопрос, десять вопросов, сто; вопросы уже вертелись на кончике языка, и стоило большого труда загнать их обратно в глотку.

Тиран с интересом наблюдал за мучениями кавалера Сандерсона.

— Поздравляю, — вдруг произнёс Тиран.

— С чем?

— Вы теперь отец.

— Кто?!

— Отец. Знаете, кто это такой? Человек, у которого есть дети.

— У меня нет детей. Я точно знаю, что нет.

— Есть.

— Нет!

— Есть, говорю. У вас есть сын.

— Сын?!

Всестихийник поднялся в воздух. Окна в салоне отсутствовали, Гюнтер не знал, куда они летят. В ад, наверное, куда же ещё?

— У вас мальчик, — тоном медсестры из родильного дома доложил Тиран. Его улыбка вызывала желание приложиться к ней кулаком. — Крепкий здоровый мальчик. Зовут Натху, мы выясняли.

— Что это за имя: Натху?

— Обычное имя для брамайнов. Владыка, повелитель. «На» — вечность Творения, «тх» — стабильность постигающего. С точки зрения эзотерики, Натху — тот, кто разрушает невежество и стремится к свободе. Эксперты выдали мне целый манускрипт с разъяснениями. Желаете ознакомиться?

— Идите вы к чёрту с вашими манускриптами! Откуда у меня сын?!

— Его родила вам Мирра Джутхани.

— Когда?!

— Когда вы были на Шадруване? Зачатие произошло около восьми лет тому назад, роды — считай, семь лет… Вашему сыну года четыре, или чуть меньше.

Он сошёл с ума, понял Гюнтер. Ну, или это я сошёл с ума.

— Занимательная арифметика, — хмыкнул Тиран. — Ваш сын родился семь лет назад, а на вид ему четыре года. Вам интересно, почему? Вот и мне интересно.

— Объяснитесь, — хрипло выдохнул Гюнтер.

Машину качнуло.

Пока Тиран объяснялся, Гюнтер, сам не зная как, съел все бутерброды и выпил весь кофе. Сын, думал он, вздрагивая от ужаса. Антис. Блудный сын. Беглый антис. Счастливый отец. Слова теряли смысл: сын, антис, отец, сантис, ынтец… «Нам сказали, ты в этом деле вообще главный! — встрял издалека Седрик Норландер. — В проекте „Кольцо“! Мы всей командой на тебя работаем!» Будь Седрик здесь, в салоне, Гюнтер задушил бы конопатого болтуна голыми руками. Работают они! Всей командой! Привезли сына из космических яслей, и крутись теперь, папаша, как хочешь…

— Что я скажу маме? Что она теперь бабушка?!

— Мне бы ваши проблемы, — вздохнул Тиран. — Маме вы не скажете ничего. Наличие у вас сына… Нет, даже не так: наличие вашего сына на Ларгитасе…

— Государственная тайна?

— Какая там тайна! Брамайны не идиоты, они сейчас поднимут хай на всю Ойкумену. Вы, молодой человек — наш аргумент, наш железный аргумент. Ваше отцовство, подтверждённое генетической экспертизой — якорь, удерживающий парнишку на Ларгитасе. Скрывать факт отцовства мы не станем, нет. Напротив, чем больше шума, тем лучше. Дойдёт черед и до вашей мамы. Не волнуйтесь, мы пошлём к ней самых опытных переговорщиков. Разъяснят в лучшем виде, спасибо скажете.

— Вы позволите ей увидеть внука?

— Ни в коем случае. К контактам с Натху допущен ограниченный контингент специалистов, ваша мама в него не входит. Папа, кстати, тоже, при всем уважении.

— А я?

— А вы входите. Вы в списке номер один. Слушайте, хватит кокетничать! Вы эмпат высшей квалификации, работали с психами, малолетними убийцами, насильниками — уж с родным-то сыном как-нибудь справитесь!

Гюнтер собрался с силами.

— Я отказываюсь, — объявил он.

Тиран только рукой махнул.

— Я отказываюсь! Слышите? Мы летим обратно!

— Мы не летим обратно, — Тиран грустно смотрел на пустой термос. — И вы не отказываетесь. Спишем ваш демарш на нервный шок.

— Шок? Я вам заявляю…

Язык окостенел. Губы смерзлись. Голосовые связки ушли в отказ. Тиран отставил термос в сторону, повернулся к Гюнтеру, и кавалер Сандерсон онемел, потому что такого Тирана он ещё не видел.

— Тряпка, — звенящим шёпотом выдохнул Тиран. Внезапно он стал похож на бульдога за миг до того, как собака вцепится в жертву мёртвой хваткой, вцепится в живое, тёплое, мягкое, чтобы выпустить уже коченеющий труп. — Трус! У нас в руках первый ларгитасский антис, антис, рождённый от смешанного брака. Ценность, не поддающаяся исчислению. Феномен, выигрышный билет, подарок судьбы! И ты мне говоришь, что отказываешься общаться с родным сыном? Устраиваешь дешевые сцены?! Ты будешь с ним общаться, даже если мне придётся загонять тебя к нему пинками! Будешь жить рядом с ним, улыбаться, сюсюкать, создавать комфортную обстановку! Понял? Или повторить?!

— Менять ему памперсы, — буркнул Гюнтер. — Кормить с ложечки. Перестаньте орать, у вас слюна брызжет. Всего меня заплевали…

Тиран пожал плечами:

— Памперсы?

Кажется, ответное хамство молодого человека пришлось ему по вкусу. Командный рык исчез, вернулся прежний голос: обычный, негромкий, слегка усталый. Из глаз пропал лихорадочный блеск, на щеках угас вспыхнувший было румянец.

— Памперсы ему сменят без тебя. И с ложечки накормят, и в постельку уложат. Твоя задача, кавалер Сандерсон — наладить с парнем контакт. Любовь-морковь, приязнь, доброжелательность. Сыновняя привязанность, отеческие напутствия. Менталы на «Ловчем» жизнью рисковали, чтобы заполучить Натху. Жизнью! Мальчишки и девчонки, твои, между прочим, ровесники. Их чуть не сожрали флуктуации. Чуть не сожгли брамайнские антисы. Чуть не разнёс вдребезги торпедный катер. И все эти «чуть» были меньше ногтя! А тебе предлагают сидеть в тепле и сытости, в полной безопасности. И любить, любить, любить собственного сына! Единственное, что от тебя требуется — любить! А ты кобенишься, щенок. Тебе не стыдно ломать комедию?

— Любить? — в свою очередь заорал Гюнтер. Он понимал, что теряет лицо, что вопль — уже, считай, согласие, но удержаться он не мог. — Как мне его любить? Как, если меня трясёт при одном упоминании о нём?! Как мне любить чужого человека? Кстати, он вообще-то человек?!

Тиран ещё раз пожал плечами:

— Внешне — да, человек. А там посмотрим. Делай из него человека, кавалер Сандерсон. Делай ларгитасца. Дай ему семью, дай родину. Тебя трясёт? Пускай, это неважно.

— Почему это неважно?

— Потому что ты, папаша — наш второй выигрышный билет. Эмпат твоего класса не позволит, чтобы ребёнок перехватил даже эхо негативных эмоций. Желай ты его убить, задушить, расчленить и сбросить в канализацию — ты спрячешь эти чувства от сына в бетонный бункер. Ведь спрячешь, а? Сумеешь?

Гюнтер угрюмо молчал.

— Что же до любви…

Щёлкнув пальцами, Тиран подвёл итог:

— Тебе не обязательно любить его по-настоящему. Ты же умеешь моделировать чувства? Умеешь, я знаю. Доброжелательность, расположение, симпатия — твои модели неотличимы от настоящих. Надо быть опытным менталом, чтобы уловить разницу в оттенках. Я консультировался с доктором Йохансоном, он подтвердил мне твою квалификацию.

— Вы предлагаете мне врать родному сыну?

— Родному сыну? Мне нравится твой новый подход к вопросу. Прежний, с чужим человеком, был хуже. Нет, я не предлагаю тебе врать. Разве ты врал своим малолетним психопатам? Ты помогал им, спасал от самих себя. Окружи Натху любовью, опекой, заботой. Пусть он плавает в них, словно в тёплой воде. Модели? Искусственные образования? А какая, собственно, разница?! Пусть злоба с раздражением полежат на дне, где их никто не увидит. А на поверхность поднимай кораблики с парусами из бумаги. Этот ребёнок запуган до смерти. Дай ему хотя бы модель любви, и он потянется к тебе изо всех сил.

— Это дурной сон, — сказал Гюнтер. — Сын, антис, ваши приказы… Это дурной сон, кошмар. Сейчас я проснусь, и всё наладится. Я проснусь у себя дома, хорошо, не дома, в коттедже Управления. Проснусь и пойду умываться…

Тиран кивнул:

— Я тоже так думал.

— Когда?

— Через полгода после свадьбы. Дурной сон, сейчас я проснусь, всё станет, как раньше… Ничего не станет, как раньше, приятель. Просыпайся или спи дальше, но всё останется, как есть.

— Вы до сих пор живёте с этой женщиной? — ужаснулся Гюнтер.

— Нет, она ушла от меня к владельцу магазина кожгалантереи. Ты удивлён? Полагаешь, я не тот человек, которого бросают? Хорошо, что у нас не было детей. Я женился во второй раз, этот сон получше, он длится уже много лет. Но я думал так после первой свадьбы, и я думал так…

Тиран помолчал, кусая губы.

— После трагедии на Шадруване, — наконец произнёс он. — Я думал так после того, как Саркофаг захлопнулся. Когда ты принёс мне весточку от Регины, я решил было, что просыпаюсь, что вот-вот… Ничего не произошло, сон продолжился. С тех пор я плохо сплю по ночам. Кавалер Сандерсон, с чего бы это я разоткровенничался? Вы точно не поощряете меня, господин эмпат? Итак, вернёмся к главному. Ваша задача, как я уже говорил: сидеть в тепле и сытости, в полной безопасности, и любить, любить, любить собственного сына! Вам ясно, кавалер Сандерсон?

— Любить! — с горечью повторил Гюнтер, точно копируя интонации Тирана. — Любить собственного сына! В тепле и сытости, в полной безопасности. О какой безопасности вы говорите? Вы что, держите меня за идиота?!

Тиран наклонился вперёд:

— Минус девятый этаж. Слой за слоем — термосил, ультрабетон, броня. Силовые поля. На каждом этаже — бойцы спецназа Управления. Периметр территории охраняют военные. В ближнем космосе дежурят корабли особого назначения. Новейшие системы защиты. Полный контроль. Днём и ночью, от орбиты до ядра планеты. Если это не безопасность, то я не знаю, что вы понимаете под безопасностью. Чтобы пробиться к вам, надо быть Генералом Ойкуменой!

Гюнтер взял пластиковую бутылку с водой. Он пил долго, жадно, хотя мочевой пузырь криком кричал: хватит! А может, на мочевой пузырь давила не выпитая жидкость, а страх, животный страх, от которого хотелось волком выть.

— Минус девятый, — вытирая ладонью рот, кивнул молодой человек. — От орбиты до ядра. Термосил, ультрабетон. Военные по периметру. Вы учли всё, кроме единственной мелочи, сущего пустяка. Как нас спасут бетон и термосил, спецназ и армия, если мой драгоценный сын вдруг захочет стартовать в большое тело? Предположим, ему надоест моя любовь. Предположим, он соскучится по друзьям-флуктуациям. Горячий старт, а? Что вы предусмотрели на этот случай?

— Ничего, — ответил Тиран со спокойствием смертника-террориста, уже застегнувшего на себе пояс с взрывчаткой. — На этот случай мы не предусмотрели ничего. На Ларгитасе никогда не было своего антического центра. Мы не знаем, как растят маленьких антисов. Не знаем, чем удерживают их от несанкционированных стартов, в первую очередь — от горячих. Как вас удерживали от насилия над чужими мозгами? Я имею в виду, после первичной инициации?

Гюнтер растерялся:

— Как? Ну, объясняли, говорили, что так нельзя.

— И вы слушались?

— В целом, да. Внутри интерната ментальные контакты даже поощрялись: мы приобретали необходимые навыки, в том числе конфликтные…

— А вне интерната? При общении с обычными людьми? С семьей?

— Мы ходили под «Нейрамом». Ну, пока маленькие… «Нейрам» блокирует ментальные усилия. Вы же помните, я вам говорил — тогда, на кладбище! Потом мы выросли, научились не лезть, куда не просят… Сдали экзамен по социализации. Наверное, с малышами-антисами работают по той же методике. Нет, ерунда: выход в большое тело не заблокируешь «Нейрамом». И потом, с нами работали преподаватели-менталы, сильнее нас, гораздо сильнее, а антисов воспитывают обычные люди — энергеты, но обычные… На все центры взрослых антисов не напасёшься!

— Вот-вот. А они всё равно не взлетают, эти дети. Если бы взлетали, была бы информация — о побегах из центров, о разрушениях при «горячке»…

— Запросите антические центры! Вехдены, гематры… Пусть поделятся методикой!

— Запрашивали.

— И что?

— Уходят от прямого ответа. Кое-кто пишет без обиняков: данные засекречены. Мы делимся с энергетами научными открытиями? Технологиями?! Вот и они не торопятся. Вы будете жить с кварковой торпедой, дражайший кавалер Сандерсон. Мы защитим вас от угрозы извне, но жить с торпедой придётся вам, и только вам. Любить торпеду, любить изо всех сил, так, чтобы ей не хотелось стартовать и взрываться. Вы — идеальная кандидатура, потому что страх вы тоже сумеете надёжно спрятать в сейф. Ведь сумеете, а?

Заложив крутой вираж, машина пошла на посадку.

II

— …беспрецедентный акт агрессии и галактического терроризма! Похищение Натху Джутхани, несовершеннолетнего гражданина Чайтры, всколыхнуло все брамайнские планеты! Сколько раз ларгитасский режим бездоказательно обвинял нас в терроризме? Наглый цинизм в отношении семилетнего ребёнка показал всей Ойкумене истинное лицо Ларгитаса! Под фальшивой позолотой «цивилизованности», которой так кичатся техноложцы, скрывается звериный оскал хищника…

Четана Джатасура сделал глоток рома — чёрного, как чайтранская ночь. Визор надрывался, бичуя подлость ларгитасцев. Ведущие — мужчина и женщина, отлакированные имидж-программой до полной кукольности — сменяли друг друга. Позади них мелькала нарезка кадров: шеренги солдат, армады боевых кораблей, огонь, взрывы, плачущие дети… К случившемуся нарезка не имела ни малейшего отношения, но по идее, должна была вызывать сочувствие и возмущение.

— …варварское преступление… волна справедливого гнева… все неравнодушные обитатели Ойкумены! Наши корреспонденты передают…

Джатасура поморщился. Пафос, громкие слова — и минимум реальной информации. Ведущие даже не упомянули, что похищенный ребёнок — антис! Не знают? Вряд ли. Или умалчивают в ожидании отмашки, делая акцент на том, что похищенный — брамайн? Умно́, если так. Правда всё равно выплывет, но пусть уж выплывает по расписанию, в нужный момент. Вирт и так переполнен слухами…

Убьют, сказал себе Джатасура. Разорвут на части. Объяви кто-нибудь посетителям бара, жадно слушающим передачу, какой сукин сын виноват в похищении не меньше злокозненных ларгитасцев — и я превращусь в груду дурно пахнущего мяса. Жаль, что Кешаб не сжёг меня вместе с «Шерханом».

Было бы проще.

* * *

«Он сошёл с ума!»

Капитан-рисалдар Джатасура в ужасе глядел на Злюку Кешаба, возникшего в рубке. Смуглая кожа антиса блестела от пота: чернота космоса с искрами звёзд. Казалось, в рубку «Шерхана» пожаловала сама Вселенная, воплотившись в лидер-антисе расы Брамайн. Вселенную лихорадило: подергивались, словно в припадке эпилепсии, непомерно длинные руки, левую щёку трепал нервный тик, пальцы хватали воздух.

— Он! — прохрипел Кешаб. — Забрали!

— Успокойтесь, Кешаб-джи. Кто забрал? Кого?

— Они! Его!

— Объяснитесь, пожалуйста. Они — это ларгитасский корабль?

— Да!

— Забрали антиса? Того, которого мы ищем?

— Да!

— Это невозможно, Кешаб-джи. Вы лучше меня знаете: антиса нельзя забрать против его воли. Или вы ошибаетесь, или он пошёл с ними добровольно…

— Нет!!!

Старпом и штурман-навигатор вжались в кресла. Мигнули «солнышки» под потолком. Капитан-рисалдар Джатасура не дрогнул лицом, хотя больше всего на свете ему хотелось забиться в самую тёмную щель на дне самого глубокого каньона на самой далёкой планете Ойкумены.

— Забрали! Надо вернуть! Надо!

— Вы видели, как они его забрали?

Антис молчал. Он слегка покачивался, будто стоял на палубе морского судна. Безумец или нет, Кешаб Чайтанья был честен. Я не видел, говорило молчание. Я не видел — и тем не менее, я уверен.

— Кешаб-джи, нам нужны доказательства. У нас есть записи со сканеров «Шерхана». Прошу вас, присядьте. Сейчас нам принесут чаю, и мы вместе…

— Ушли, — выдохнул Кешаб.

Проигнорировав кресло, он сел на пол. Усталый, опустошённый, не антис — обычный человек, отчаявшийся человек.

На обзорнике затухал вихрь — след от ушедшего в РПТ ларгитасца. Быстро же они ретировались! А ведь это был рейдер… Точно, рейдер! Класса «Ведьмак». Капитана-рисалдара ввела в заблуждение странная конструкция в виде исполинского колеса с шестью спицами и сферическим вздутием «ступицы».

— Вывести данные сканеров!

Трёхмерные матрицы данных. Хронометраж. Снимки. Коррекция, обсчёт параметров. Раскладка по объектам. Кешабу принесли чай, но антис к нему не притронулся. Казалось, возбуждение, покинув антиса, передалось Джатасуре, старпому и штурману.

— Фаг меня побери! Двадцать четыре!

— Точно?!

— Три раза пересчитал.

— Проклятье! Он и правда у них!

На подходе к месту столкновения сканеры «Шерхана» засекли две дюжины флуктуаций континуума, стремительно уносящихся прочь. Четыре часа назад, во время последнего наблюдения, в стае было двадцать пять объектов. Обладатель нетипичного волнового спектра исчез. Как ларгитасцам удалось захватить антиса?! Загадочное колесо, насаженное на «ось» рейдера. Новая технология? От ушлых техноложцев можно ожидать любой пакости!

— Кешаб-джи! Приношу вам свои глубочайшие…

Но антиса уже не было в рубке.

— Гиперсвязь с командованием. Немедленно!

* * *

— …правительству Ларгитаса предъявлена нота протеста с требованием немедленно вернуть похищенного ребёнка, наказать виновных и принести публичные извинения. В случае невыполнения требований его величество Аурангзеб XXII Справедливый, махараджа расы Брамайн, оставляет за собой право добиваться освобождения Натху Джутхани любыми способами, включая применение военной силы…

Капитан-рисалдар Джатасура отсалютовал его далёкому величеству керамическим стаканом и опрокинул в глотку остатки рома. Рядом возник бдительный официант:

— Желаете повторить?

— Желаю.

— Ром? Чёрный?

— Чистый. Без льда, без специй, без лимона.

— Желаете чего-нибудь ещё?

— Чай. Чёрный пхальгуни.

— Без молока? Заварить покрепче?

Понятливый, оценил Джатасура. Предыдущему остолопу пришлось втолковывать трижды.

— Да.

Откинувшись на спинку плетёного кресла, капитан-рисалдар с минуту регулировал автоматическое опахало, которое с натугой разгребало влажную духоту над столиком. Лица коснулось блаженное дуновение, даря отдалённый намёк на прохладу, и Джатасура оставил пульт в покое.

С момента, когда гиперпередатчик «Шерхана» отправил доклад командованию, прошла неделя. Сейчас капитану казалось, что это было в другом его рождении. По каким инстанциям гулял доклад? По каким лестницам власти взбирался?! Ответом был приказ: «Шерхану» срочно вернуться на базу на Чайтре. Ну да, конечно: если блудного антиса перехватили ларгитасцы, катеру ловить в космосе больше нечего.

Вернее, некого.

Существовала вероятность, что ребёнок удрал с места столкновения первым, и сканеры просто не успели его засечь. Но Четана Джатасура верил в мудрость древних: «Если пакость может случиться — она случится. Если пакость исключена — она всё равно случится».

К тому же он доверял чутью Злюки Кешаба.

По прибытии на Чайтру его отстранили от полётов на время служебного расследования. Повезло, могли сразу под трибунал отдать. Кто проворонил беглеца? Кто не дал брамайнским антисам забрать мальчишку силой? Боевой офицер, Джатасура отлично представлял, как могли бы развиваться события. Вот он выступает на стороне Кешаба, требует вернуть беглеца. Иначе… Иначе — что? Торпедная атака? При атаке мальчишка-антис неминуемо уйдёт в волну — и лови его снова по всей Ойкумене! Хорошо, допустим, Кешаб с друзьями его поймал бы. Уничтожение ларгитасского корабля — Лига на такое глаза не закроет. Кого избрали бы козлом отпущения?

— Ваш ром.

— …заявление в Совет Безопасности Лиги… поддержать справедливые требования Содружества брамайнских планет… осудить террористические действия Ларгитаса…

— Мой чай?

— Будет готов через пару минут. Хорошего вам отдыха.

— …добиться освобождения несовершеннолетнего гражданина Чайтры. В случае отказа Ларгитаса подчиниться — ввести экономические и военные санкции против…

Завибрировал коммуникатор. На панели нетерпеливо мигал багровый огонёк. Служебный вызов. Прежде чем ответить, Джатасура активировал конфидент-режим.

— Возвращайтесь на службу, капитан-рисалдар, — в голосфере возникло мрачное лицо генерала Бхимасены. — Расследование закончено. Вы восстановлены в прежней должности без всяких взысканий.

У Джатасуры создалось впечатление, что разговор генералу крайне неприятен. Хотел разжаловать, да не вышло? Вряд ли. Тут что-то другое.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Быть на базе к восемнадцати ноль-ноль. Вам всё ясно?

— Так точно. Разрешите обратиться?

Глаза Бхимасены сверкнули:

— Обращайтесь.

— Почему я не получил взыскания? Я готов понести заслуженное наказание…

— Готов? — лицо генерала исказилось от бешенства. — За вас вступились антисы, а вы говорите мне, что готовы понести наказание?! Издеваетесь, да? Я не знаю, какой ценой вы добились антического покровительства за моей спиной, но я клянусь, что не потерплю…

— Антисы?!

Джатасура не поверил своим ушам.

— Да! Вся троица: Кешаб, Вьюха и Капардин. Вломились ко мне в кабинет: «Наша вина, это наша вина!» Мы, мол, спровоцировали ситуацию. Капитан-рисалдар Джатасура — небесный гандхарва, человек чести, он действовал единственно возможным образом, избежал человеческих жертв… Они перед вами в долгу, капитан. И что после этого прикажете делать?!

Джатасура потрясенно молчал, переваривая услышанное.

— Бегом на базу! Опоздаете хоть на минуту — расстреляю! Вы хотели взыскания? Дайте мне только повод!

Сфера схлопнулась. Отключив конфидент-поле, Джатасура осушил стакан с ромом, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Снизу — открытое кафе располагалось на крыше торгового центра — долетал рокот толпы. Смутная многоголосица делалась громче, гомон складывался в скандёж:

— Ан-тис! Ан-тис! На-тху! На-тху!

И следом:

— Вер-нём! Вер-нём!

Началось, понял Джатасура. Теперь они знают. Подозвав официанта, капитан-рисалдар распорядился вызвать аэротакси. Получать взыскание он раздумал.

Джатасура не знал, что полтора часа назад Вьяса Горакша-натх, глава ордена натхов, выступил по видеоканалу «Алмаз Дхармы» с публичным заявлением от имени Совета духовных лидеров: «Юный антис Натху Джутхани, аватара Марути Озорника, похищен ларгитасцами. Мы опечалены этим вопиющим преступлением против расы Брамайн и не считаем возможным далее скрывать правду от своего народа». От комментариев или призывов Совет благоразумно воздержался, но этого хватило.

Планеты брамайнов вскипели.

III

Стены цвета беж. Пёстрое одеяло на кровати.

Плюшевый медведь на тумбочке.

Ребёнок в углу, прямо на полу.

Погружён в воспоминания, блокируя негативные эмоции, которые так и норовили ядовитыми змеями выскользнуть наружу, Гюнтер не сразу заметил ребёнка. Голый, если не считать памперса, смуглый как морёное дерево, с копной чёрных волос, упавших на тощие плечи кузнечика, Натху скорее напоминал элемент мебели или декоративную статуэтку, чем живого человека. Ненавижу, подумал Гюнтер. Ты сломал мне жизнь, парень. И не говори, что это я сломал тебе жизнь. Я подарил её тебе, а ты… Развивать мысль дальше Гюнтер побоялся: блоки, окружавшие разум ментала, могли не выдержать. Ненавижу, повторил он. Ненавижу? Нет, это слишком. Должен любить, но не могу. Не получается. Да, так лучше. Менее точно, но так в сто раз лучше. Если, конечно, я хочу сохранить здравый рассудок.

— Здравствуй, — вслух произнёс он.

И понял, как глупо это звучит.

Ребёнок не шелохнулся. Он даже моргал так редко, что каждое движение век воспринималось событием исключительным, из ряда вон выходящим. Сидел Натху в странной позе: прижав ступню к ступне, ухватившись обеими руками за пальцы ног, он сильно наклонился вперёд, словно хотел прижаться лицом к полу. Голову при этом мальчик держал прямо, глядя на гостя исподлобья. От одного вида Натху у Гюнтера заболели все суставы, какие только есть.

— Давай знакомиться?

Никакой реакции.

Пройдя в комнату, Гюнтер присел на кровать, поверх застеленного одеяла. Шаркнул подошвами по коврику, похожему на овчину, испугался, что испачкает синтетическую шерсть — и успокоился, вспомнив, что переобулся. Ещё при входе в детский блок его заставили разуться и сменить туфли на смешные тапочки-собачки с ушами и носом-пуговкой. Небось, дезинфекция тут сплошная. Идешь по коридору, а тебя обрабатывают, обрабатывают…

Обрабатывай, подсказал Тиран-невидимка. Качай любовь, придурок.

— Тебя как зовут, а?

Натху молчал. Впрочем, ответа Гюнтер и не ждал. Вряд ли этот мальчик умеет говорить, с его-то биографией. Чему мама обучила, всё забыл, наверное. Щёки запали, черты лица резкие, как у взрослого. Рёбра торчат, ключицы. Не кормят его тут, что ли?

— Меня зовут Гюнтер. Я…

Я твой папа? Нет, на это Гюнтера не хватило.

— Я поживу с тобой, ладно?

Тишина. Неподвижность. Плюшевый медведь, и тот выглядел человечней.

— Не прямо здесь, нет. Эта комната твоя. У меня своя есть, взрослая. А к тебе я буду заглядывать. Ты не против?

Звук собственного голоса раздражал.

Веранда с видом на берег моря. Тёплый кокон одеяла. Чай с малиновым вареньем. Сказка на ночь. Трёхколесный велосипед. Шорох палой листвы. Заливистый лай щенка. Коктейль, составленный кавалером Сандерсоном, эмпатом высшей квалификации, был идеален. От трёх до пяти лет. Исключительно положительные эмоции. Уют, покой, забота. Капелька восторга. Щепоть доверия. Оранжевый зонтик улыбки. Три смешные рожицы, вырезанные на глянцевитых оливках.

Все, можно.

«Чувственная или информационная модель, созданная менталом-донором, — писал Фердинанд Гюйс, преподаватель специнтерната „Лебедь“, — для реципиента подлинна по определению, вернее, неотличима от подлинной. Что при этом думает или чувствует сам донор, не имеет значения. Артист на сцене может думать о стаканчике виноградного бренди, который позволит себе после спектакля, и облизывать губы, предвкушая опьянение. При этом публика в зале будет рыдать и смеяться, убеждённая в истинности его переживаний».

Гюнтер приоткрыл дверцу разума. Позволил тщательно смоделированным чувствам пролиться вовне. Еле слышно журча, тонкие струйки потекли в комнату, растворились в кондиционированном воздухе. С насильниками и убийцами было легче — имея на руках официальное разрешение на прямой контакт, Гюнтер работал непосредственно с мозгом пациента, проникал вглубь и отыскивал уязвимые точки для воздействия. Сейчас он не мог себе этого позволить. Ещё в интернате он заучил наизусть: мозг антиса — запретная зона. Такой контакт сродни прогулке по минному полю: слишком легко зацепить те участки, которые отвечают за выход в большое тело. Если же подсознание сочтёт вторжение угрозой…

Телепаты, недооценившие риск, гибли в пламени горячего старта. Эмпаты, оступившись, выгорали дотла. В психиатрических клиниках для менталов хранились истории болезни, где самым подробным образом описывалось прозябание «овощей»: смирных, не доставляющих забот персоналу, и буйных, чей тонко организованный мозг превратился в кучку спёкшегося безумия. Не один барон медицины сделал себе диссертацию на этих материалах. Меньше всего Гюнтер хотел, чтобы очередной психиатр защитился на трагедии кавалера Сандерсона.

— Тебе нравится?

Поза Натху изменилась. Мальчик перелился в новую форму так легко, так естественно, что Гюнтер осознал изменение задним числом, после того, как оно произошло.

— Что ты делаешь? Ты же упадёшь!

Натху стоял, опираясь на ладони. Торс мальчика провис между напряженных рук, ягодицы в памперсе самую малость не доставали до пола. Ноги ребёнок, напротив, задрал к потолку — вернее, одну ногу, правую, потому что левую он заложил себе за голову. Пяткой Натху почёсывал ухо, урча по-кошачьи.

— Сядь немедленно!

Никакой реакции.

— Сядь, пожалуйста. Мне больно на тебя смотреть.

Лицо — камень. Взгляд — слюдяные озерца. Надо вслушиваться, чтобы уловить звук дыхания. В детской комнате, насквозь пронизанной уютом, покоем и заботой, неотличимыми от подлинных, сын Мирры Джутхани и Гюнтера Сандерсона стоял на руках в чудовищной, вызывающей оторопь позе, и это было всё, чего Гюнтер добился при первом визите.

— Я ещё приду, хорошо?

Гюнтер встал и направился к выходу. Каким чудом он пулей не вылетел за дверь? Шаг, другой, третий. За его спиной молчал ребёнок, которого надо было любить.

* * *

— Вы ему понравились.

— Думаете?

— Уверена.

Нянечка посторонилась, освобождая Гюнтеру дорогу. В коридоре хватало места, чтобы нянечка спокойно прошла в детскую, гоня перед собой антиграв-столик с едой для малыша, и без проблем разминулась с новоявленным отцом. Но нянечка задержалась, сделав вид, что пропускает Гюнтера.

Повод затеять разговор, подумал Гюнтер. Она хочет меня ободрить. Если я кавалер пси-медицины, то нянечка, должно быть, маркиза детской психологии. С меньшим титулом сюда не возьмут, да. Ладно, пусть ободряет. Коллега всё-таки.

— С чего вы взяли?

— Во-первых, он всего два раза сменил позу. Обычно он делает это чаще. Я имею в виду, в присутствии посторонних.

— Я ему не посторонний!

— Извините, я оговорилась. В присутствии кого бы то ни было он меняет позы гораздо чаще. Мы полагаем это следствием нервозности. И потом, он не хихикал.

— Не хихикал?!

— Он издает звуки, похожие на смех. Это, скорее всего, не смех, и не рыдание, хотя сходство есть. Мы пытались выяснить значение этих звуков, но не смогли выстроить зависимость. Испуган? Хочет есть? Радуется? Надо сменить памперс? Связи между раздражителем и реакцией установить не удалось. В вашем присутствии он молчал.

— Давайте ваш столик, — сказал Гюнтер.

— Зачем?

— Я его покормлю.

— Это лишнее.

— Давайте, не спорьте со мной.

— Он сам не ест. Его надо кормить с ложечки. В тех позах, которые он предпочитает, это цирковой номер. Вы перемажетесь с ног до головы, как клоун.

— Цирк? — Гюнтер хрипло рассмеялся. — Отлично!

Брови нянечки взлетели на лоб:

— Над чем вы смеётесь? Вы любите цирк?

— Связи, — Гюнтер отобрал у нянечки пульт управления антигравом. Уши кавалера Сандерсона пылали, но голос звучал твёрдо, объявляя городу и миру о неуместности возражений. — Связи между раздражителем и реакцией установить не удалось. Так и запишите в отношении вашего покорного меня. Полагаю, у Натху это наследственное.

IV

— Грядёт воздаяние! Грядёт!

— Грядёт! — с энтузиазмом откликнулась толпа.

— Неминуемое!

— Грядёт!

— Оковы падут, и он вернётся к нам в силе и славе!

— Om mani!

— Его божественная аура озарит нам путь! Её блеск ярче тысячи солнц!

— Om mani!

— …padme hum!

— О, жемчужина! О, сияющая в лотосе!

Гуру свернул к стене дома, собираясь пройти мимо импровизированного митинга, запрудившего улицу, но внезапно передумал, задержался. Блудный антис озарит путь? Оратор был прав, и даже не догадывался, насколько. Шестирукий аскет-проповедник, управлявший колесницей толпы с ловкостью опытного возницы, перестарался лишь с аурой, чей блеск ярче тысячи солнц. Образ сочный, в русле традиции, но слишком уж напоминает «горячий старт». При таком указании пути если и пойдешь, так прямиком на следующее перерождение. Слова — всего лишь слова, и всё же глупо взбивать Молочный океан негодной мутовкой. Кто знает, что явится из вод: сокровище или чудовище?

Опасная ассоциация не смутила толпу. На слова шестирукого митинг ответил ликующим рёвом:

— На-тху!

— На-тху!

— Марути Озорник! Аватара Марути!

— Ма-ру-ти! Ма-ру-ти!

— Om namo bhagavate!..

— …ānjaneyāya mahābalāya svāhā!

— Славь-ся! Славь-ся!

— Безбожники, не желающие слушать! Гром наполнит ваши уши! Огонь насытит ваше чрево!

— Насыти-и-и-ит!

— Безбожники, не желающие видеть истину! Свет наполнит ваши глаза! Пламя сожжёт их!

— Сожжё-ё-о-от!

— Om haṁ rudrāya!..

— …maruti namaḥ!

— Ма-ру-ти! Ма-ру-ти!

Верхнюю пару рук, мощных и жилистых, оратор воздел к небесам. Пальцы средней пары были сложены в мудру «Зуб дракона», нижние же руки свободно висели вдоль тела. Похоже, нижняя пара рук плохо слушалась проповедника: то ли он прошёл модификацию в этом месяце, не успев восстановиться полностью, то ли операция оказалась не вполне удачной. Подобные модификации, уподоблявшие тварный облик пациента божественному, считались особой формой аскезы — они проводились без наркоза и добавляли подвижникам уйму энергоресурса, а заодно уважения низших каст.

Тупиковый путь, отметил гуру.

Впрочем, сейчас и речи оратора, и его облик шли на пользу общему замыслу. Слова находили отклик в сердцах слушателей, тяжёлыми каплями падали в общую чашу. Скоро чаша переполнится, влага хлынет наружу, превратится в потоп, и власть предержащие будут вынуждены сделать следующий шаг.

Вокруг аскета в воздухе висела гроздь съемочных камер, одна — с логотипом Третьего новостного канала Чайтры. Наверняка речь шестирукого попадет в вечерний выпуск новостей.

Толпа стояла плотно, но перед Горакша-натхом, верней, перед жёлтым одеянием йогина люди расступались, словно река перед носом лодки — чтобы, подобно той же реке, сомкнуться за спиной. Многие с почтением кланялись, сложив ладони перед грудью. Гуру шёл дальше, сохраняя невозмутимость — отвечай он каждому хотя бы едва заметным кивком, не добрался бы до цели своего путешествия и к вечеру. Чайтра, думал гуру. Плотский мир. Иллюзия. Гомон и шарканье ног — иллюзия. Подвывание двигунов, стрекот орнитоптеров, проносящихся над головой — иллюзия. Ароматы пряностей и фруктов, вонь прогорклого масла и человеческого пота — иллюзия. Жаркие выхлопы из ветхих пневмоприводов, волны прохлады от водяных форсунок орошения — иллюзия. Глупцы полагают всё это реальностью. Иллюзией они называют галлюцинаторный комплекс, мир, который открывается их внутреннему взору во время отправления энергетических функций организма. Глупцы не знают, что это просто две стороны одной монеты: иллюзии.

На углу проспекта Семи Адитьев и улицы Трипурасундари уличное вещание транслировало политические дебаты в прямом эфире.

— Итак, вы утверждаете, что Верховный Паришад скрывал от народа правду?! — давил на гостя ведущий.

Ведущий был щёголем: белый сюртук-шервани с воротником-стойкой, тюрбан лилового шёлка.

— Не передергивайте, Пиллай-джи, — гость студии, известный политолог, степенно огладил вислые усы. — Рано или поздно народу открыли бы правду о похищенном ларгитасцами малолетнем антисе. Но политика — искусство тонкостей. Мантрины Верховного Паришада просто выжидали подходящий момент. Но после заявления Совета духовных лидеров у правительства не осталось выбора. Волнения растут, и властям волей-неволей приходится действовать с большей решительностью. Лично я могу это только приветствовать: наглость Ларгитаса заслуживает самого жёсткого ответа. Но жёсткость требует гибкости, иначе клинок ломается…

Гуру свернул на Трипурасундари. Политолог был прав: после заявления СДЛ у Верховного Паришада, а значит, и у махараджи Аурангзеба не осталось пространства для политического манёвра. Взаимные уступки, соглашательство, затягивание переговоров — теперь всё это в прошлом. Гнев народа — молот, разящий без разбора, особенно если рукоять молота выточена из древа веры. Одно дело — похищение безвестного мальчишки. И совсем другое — похищение ребёнка-антиса, аватары Марути Озорника. Если первое — преступление, второе — святотатство.

Но политолог лишь разъяснял людям уже случившееся, в то время как Горакша-натх двигался дальше — и в прямом, и в переносном смысле.

Путь истины ведёт к храму, и путь гуру не стал исключением. При взгляде на храм Девяти Воплощений на ум приходили два слова: мощь и слава. Монументальное основание — стены и колонны из красного шраванского гранита — венчала пирамида крыши, устремленная в небеса. Крыша скрывала в себе шесть этажей, основание — три, итого — девять, по числу земных аватар Рудры, Благого Владыки. Скульптуры и барельефы, изображающие сцены из священных сказаний, искусная резьба, чьи завитки воплощали тексты девяти тысяч мантр, покрывали храм снизу доверху.

Обогнув храм с запада, Горакша-натх приблизился к стене, окружавшей внутренние постройки. На стену тратить дорогой привозной гранит не стали, но песчаник подобрали в тон: багровая киноварь. Воздух над гребнем едва заметно мерцал, выдавая присутствие силового барьера. На фоне стены деревянная дверь, ветхая и растрескавшаяся, выглядела смехотворной преградой. Гуру приходил сюда не впервые и знал, что изнутри дверь усилена термостойкой бронёй толщиной в десять сантиметров, а жалкая щеколда — бутафория. Запорному механизму, что прятался в недрах двери, позавидовал бы и сейф банка «Garuḍa Standard».

Он постучал.

Минуло три удара сердца, и дверь бесшумно открылась. Во дворе гуру никто не встретил. Наверняка его просканировали дистанционно во всех мыслимых и немыслимых диапазонах: запрещённых предметов нет, личность подтверждена, допуск в наличии. Куда идти, гостю известно, а значит, ни к чему встречать его, выдавая присутствие скрытой охраны.

Пересекая двор, мощённый старинной брусчаткой, Горакша-натх всё время ощущал, что за ним наблюдают. В небе полыхало беспощадное солнце, камень дышал полуденным жаром чайтранского лета, потел зыбкими струйками раскалённого воздуха. Марево текло над двором, искажая очертания. Со стороны казалось, что йогин плывёт по воздуху, не касаясь земли.

Очередная иллюзия. Впрочем, охранники, наблюдавшие за гостем из укрытий, не удивились бы, окажись, что гуру способен летать. О Горакша-натхе ходила уйма легенд.

Здание приюта для паломников, длинное и приземистое, сейчас пустовало. Официально оно числилось закрытым на ремонт, что подтверждала полуразобранная крыша на дальнем конце здания: рёбра стропил, оголённый хребет коньковой балки. В ближнем, не подверженном разрушениям торце приюта имелась аккуратная дверца — отдельный вход, оборудованный буквально на днях. В коридоре йогина ждал охранник в лёгкой броне и шлеме, с коробочкой силового генератора на поясе, вооруженный лучевиком со стволом, похожим на обрезок бамбука.

— Припадаю к вашим лотосным стопам, гуру-махараджа, — произнося это, охранник не двинулся с места. — Пожалуйста, приложите ладонь к сканеру.

— Не называйте меня так, — Горакша-натх протянул руку к сканеру. Зажёгся зелёный огонек. — Вы не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя.

— Прошу вас, проходите.

За поворотом коридора йогина встретил начальник караула:

— Припадаю к вашим лотосным стопам…

Поймав бесстрастный взгляд гуру, начальник быстро исправился:

— Добрый день, Вьяса-джи. Она занята, у неё сейчас съемочная группа. Сожалею, но вам придётся подождать.

— Я подожду.

Проводив гостя в кабинет регистрации паломников, наскоро переоборудованный для иных целей, начальник вернулся на пост. С прошлого визита гуру здесь ничего не изменилось: светло-салатная побелка стен из шершавого ракушечника, топчан в углу аккуратно застелен узорчатым покрывалом. На низком столике — блок визор-центра, ваза с фруктами, кувшин с водой и две чашки. Узкая панель кондиционера под потолком; на панели горит одинокий жёлтый огонёк готовности. Шкафчик для одежды. Коврик для медитаций. Мягкий приглушенный свет имитирует закат.

Жаропрочная композитная дверь. Три замка́ разных систем. Окон нет.

Из-за стены долетали приглушённые голоса:

— …зачем вы это снимаете?

— Пригодится.

— Нам нужно не это!

— Натху! Мой мальчик!

— Вот, вот оно! Снимайте!

— Снимаю…

— Нужна толпа сочувствующих.

— Без проблем, толпу наложим. У нас есть архивы…

— Натху!..

Съёмки гуру не интересовали. Он опустился на коврик, отрешился от голосов, бубнящих за стеной, и те послушно умолкли. Вслед за голосами ушли мысли. Тишина и покой, окружившие гуру, рождали причудливые образы, но это продолжалось недолго: образы тоже исчезли. Внешнее и внутреннее, «я» и «не-я» — всё ушло, растворилось солью в воде. Самый трудный вид сосредоточения — сосредоточение ни на чём, без цели. Медитация ради медитации. Подобную степень отрешения практиковали единицы. Горакша-натх был в их числе.

— …всё, закончили. Ох, простите меня! Я помешал…

— Вы не помешали.

Легко, одним текучим движением, йогин поднялся на ноги.

— Заходите, госпожа Джутхани, — начальник караула выглянул в коридор. — Вас ждут.

— Кто? Кто меня ждёт?!

В голосе женщины звучала тревога. Её настроение менялось быстрее весенней погоды, ветреной и непредсказуемой, несмотря на все усилия метеорологов. На Мирре Джутхани было голубое сари с золотистой каймой по краю — то же, что и в прошлый визит гуру.

— Зовите меня Вьясой, Мирра-диди.

— Мы знакомы?

— Да, мы уже встречались.

С первой встречи гуру добавлял к имени женщины приставку «диди» — «сестра». Это способствовало доверию.

— Правда?

Женщина наморщила лоб, с подозрением изучая гуру взглядом. Лицо её внезапно просветлело, морщинки разгладились.

— Я тебя помню! Ты приходил.

— Да, я приходил.

— Мы беседовали… Мы говорили о моём сыне! Где он?

— Натху всегда с тобой, Мирра-диди. Ты же знаешь, что он с тобой?

— Да! Да! Он со мной!

В глазах женщины вспыхнули искорки безумия.

— Он с тобой, но не все могут его видеть.

— Да! Да! Они не видят! — Мирра уставилась в угол, где лежал коврик для медитаций. — Натху! Вот ты где! Не прячься! Мама здесь, мама не даст тебя в обиду…

— Ты позволишь и мне его увидеть?

— Да, конечно! Вот мой сын! Видишь?

— Ещё нет. Но очень хочу увидеть. Ты мне поможешь?

Мирра кивнула.

— Очень хорошо. Вы всё подготовили?

— Да, Вьяса-джи, — откликнулся начальник караула. — Один момент!

Охранники внесли в комнату портативный блок энергосъемного устройства. В трансмиттерные гнёзда уже была вставлена разряженная «гирлянда Шакры», изогнутая дугой.

— Ты знаешь, что надо делать, Мирра.

Мягкость в голосе гуру была того особого свойства, когда волей или неволей хочется подчиняться. Женщина не стала исключением:

— Да, мы знаем. Правда, Натху?

Охранник щёлкнул рычажным переключателем. Из блока выехали две пары контактных пластин на выдвижных кронштейнах. Устройство сделалось похожим на голову лося в исполнении скульптора-технокубиста. Мирра села на пол, подобрав под себя ноги, глянула на коврик, ободряюще подмигнула и приложила ладони к контактным пластинам.

— Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…

На корпусе блока затеплились огоньки индикаторов: пошёл процесс зарядки.

Горакша-натх доверял рассказу своего ученика. Аюс видел под шелухой именно то, о чём поведал бывшему наставнику. Из Аюса не вышло хорошего натха, но в честности наладчика гуру не сомневался. Просто он хотел увидеть это сам. Слить свою ауру с аурой женщины было для йогина делом одного удара сердца. Он легко сделал бы то же самое и без контакта Мирры Джутхани с энергосъемным устройством, но тогда йогин воспринял бы только чистую ауру, как отражение энергетических процессов в организме брамайни, а так он получал возможность войти с Миррой в единое пространство галлюцинаторного комплекса, знакомого каждому энергету.

Храм Падмахасти. Богиня восседает на троне. Ряды курильниц источают ароматы восемнадцати благовоний. Женщина возносит благодарственные молитвы. Да, Аюс, ты был точен.

А вот и ребёнок.

Реальность галлюцинации казалась вполне материальной: твердь ступеней, камень пола, вытертый тысячами ног, запах благовонных свечей, эхо молитвы. Мальчишка, напротив, походил на призрака. Иллюзия внутри иллюзии внутри иллюзии… Тем не менее, даже в трижды иллюзорном облике крылась тень истины. Главное, её распознать.

Щуплый мальчик с обезьяньей ловкостью и проворством взбегал по ступеням к трону богини. Гуру даже стало интересно: что случится, когда дитя-призрак доберется до Той, что держит лотос? Но мальчик не добрался. За семь ступенек до подножья трона он взлетел. Своды храма растворились в небесной голубизне, цветом схожей с Мирриным сари, ребёнок подпрыгнул, разворачивая за собой золотую кайму реактивного следа — и прянул в зенит.

Возносясь, Натху сменил облик. Богатырь-велет, исполин с головой обезьяны и хвостом льва, он тряхнул гирляндой, висящей у него на шее, да так, что жемчужные сполохи охватили храм, весело расхохотался и исчез за облаками. Миг, и призрак, прежний мальчишка, кожа да кости, снова нарезает круги по храму, бежит по лестнице к престолу богини…

— Достаточно, — произнёс гуру.

Энергосъёмное устройство пискнуло: «гирлянда Шакры» была заряжена полностью.

* * *

— …радикальная организация «Львы Пхальгуны» выступила с заявлением. Транслируем запись выступления лидера организации, впервые открывшего своё лицо…

Диктора в голосфере, висящей на углу Трипурасундари, сменил пожилой мужчина в сюртуке военного кроя, застёгнутом на все пуговицы. Он хмурил густые брови и поминутно крутил лихие, «по-полковничьи» завитые усы.

— Мы приветствуем тот факт, что раса Брамайн в едином порыве осознала наконец лживую и враждебную нам сущность Ларгитаса!

Голос усача был под стать облику: низкий, рокочущий, словно звук сходящей в горах лавины. Программа обработки звука творила чудеса. Диктор, впрочем, тоже сотворил маленькое чудо, превратив «Львов Пхальгуны» из террористов и экстремистов, как «львов» обычно называли в эфире, в невинных младенцев — всего лишь радикальную организацию.

— Мы едины с нашим многострадальным народом! Мы предпримем все усилия для возвращения малолетнего антиса на родину из ларгитасского плена! «Львы Пхальгуны» неизменно сражались на переднем крае, защищая честь расы Брамайн, и теперь наша борьба выходит на новый уровень! Мы объявляем ашвамедху, священное Жертвоприношение Коня! Конь брамайнов уже двинулся в сторону трижды проклятого Ларгитаса, и везде, где ступит его копыто, прольются реки крови, а гордые владыки техноложцев склонят головы…

Усач вскинул сжатый кулак:

— Или падут во прах!

Усача сменил диктор:

— К заявлению «Львов Пхальгуны» присоединились другие радикалы…

Гуру шёл дальше. Ашвамедха террористов была вне его интересов. У йогина имелся более важный объект для анализа. Присутствуя в галлюцинаторном комплексе Мирры, Горакша-натх лишь наблюдал, уподобясь чистому зеркалу, отражающему мир таким, каков он есть, без чувств и желаний, туманящих отражение. Теперь пришло время размышлений и выводов. Гуру не нуждался для этого в тишине и уединении. Словно острый меч, его разум в любой обстановке отсекал всё лишнее, позволяя владельцу меча сосредоточиться на главном.

Облик Натху Джутхани.

Облик Марути Озорника.

Он прекрасно вписывался в ряд антических обликов, известных гуру. Восьмирукий гигант, белый бык, чудовищный лев, красавица с тигриными клыками и ожерельем из черепов… Это не могло быть совпадением или прихотью рассудка Мирры, блуждающего в потёмках. Образ повторялся: устойчивый и отчетливый. Аюс на корабле видел то же самое.

Йогину были известны обстоятельства исчезновения Натху: генерал Бхимасена любезно поделился с гуру сведениями, добытыми службой антического центра. «Горячий старт», трое погибших — и чудом уцелевшая Мирра Джутхани. Сильнейшее желание ребёнка защитить мать вылилось в рефлекторно сформированный энергетический кокон, спасший женщину. Иного объяснения гуру не видел. До сих пор он знал о двух подобных случаях, но оба были официально не подтверждены.

Третий случай можно было считать подтверждённым.

— Ослеп, что ли?! Куда прёшь? Ох, простите! Простите недостойного! Нижайше припадаю к вашим лотосным стопам…

Горакша-натх обошёл распростёршегося в пыли человека, не прервав размышлений. Несомненно, в памяти женщины отпечатался облик сына в момент его антической инициации. Облик под шелухой. Я понимаю, что произошло, отметил гуру.

Я не понимаю — как?

В момент инициации сына Мирра Джутхани не работала с энергией. Значит, она находилась здесь, в тварном мире, а никак не на обратной стороне иллюзии, именуемой в научных кругах вторичным эффектом Вейса, где Натху уподобился Марути Озорнику. Каким же образом антический облик сына накрепко впечатался в сознание матери? Побочный эффект кокона, которым накрыл её Натху? Вряд ли. Антисы работают с энергиями, а не с образами. Кокон мог защитить мать, но не мог запечатлеть в её мозгу образ уходящего в волну сына. Мирра не имела возможности увидеть сына в облике Марути, когда вокруг неё бушевал «горячий старт».

Тем не менее, она видела.

Загадка, сказал себе Горакша-натх. Полагаю, её решение — важный шаг на пути к заветной цели ордена натхов: не родившись антисом, стать антисом.

Контрапункт

Незаменимых нет, или Я сожгу ваш мозг, наместник

…И сразу, как с белой вершины нисходит лавина,

Великая мощь снизошла на чело исполина.

Утратил могучий герой человека подобье,

Сияя, как звёзды, смотрели глаза исподлобья,

Душа воспылала от радости, буйной и гневной,

Мгновеньем казался ему перелёт многодневный,

Он глянул — и стены столицы рассыпались прахом,

Он прянул — и люди упали, охвачены страхом…

Кирти Сагантара, «Сказание о Вайютхе»

Часть XII, «Шалости юного велета».

— Вас ждут, — доложил портье.

— Кто? — спросил Тумидус. — Где?

— В вашем номере.

— В моём номере? — от возмущения военный трибун даже не заметил ловкость, с которой портье ограничился ответом на второй вопрос из двух заданных. — В моём личном номере? Вы провели туда постороннего человека?! В моё отсутствие?!

Вид разгневанного помпилианца привёл портье в ужас. Ужас этот был зрелищем из зрелищ, достойным продолжительных оваций. Портье задохнулся. Портье прижал руки к груди. Портье пустил слезу. Бесхвостый какаду, имплантированный в плечо портье, разинул клюв и завопил: «Кар-р-р-аул!»

— Ваш номер, баас? Ваш личный номер?!

— Да, мой личный номер.

— Посторонний человек?

— Да, посторонний человек.

— Умоляю простить мою дерзость, баас. Но, с позволения сказать, это не ваш личный номер. Этот номер класса «люкс плюс» в числе дюжины прочих арендован министерством обороны Великой Помпилии для нужд министерства. Аренда оплачена на девяносто девять лет вперёд, тринадцать лет истекли. Как работник отеля, при выборе между желаниями жильца и полномочного представителя арендатора, я должен выбрать последнего, при всём уважении. Вы же не хотите, чтобы меня уволили, баас?

Всё ясно, сказал себе Тумидус. Ещё по прилету на Китту, узнав, что ему забронировали апартаменты в отеле «Макумба», военный трибун удивился такому подозрительному стечению обстоятельств. Именно в «Макумбе» двадцать лет назад состоялся крутой перелом в жизни штурмового легата Гая Октавиана Тумидуса, и в месте перелома успела нарасти громадная, чертовски болезненная костная мозоль. От воспоминаний о том приключении у Тумидуса начиналась зверская мигрень. Мы оба изменились, подумал легат. Мы оба, я и отель. Я больше не легат, я военный трибун. Я — коллантарий, член коллективного антиса. Я утратил способность клеймить рабов, подчиняя их тела и разумы своей воле, взамен же приобрёл умение бродить пешком между звёздами. А ты, отель «Макумба»; ты, грязная дыра, куда я позвонил, потому что мне и зайти-то в твой холл было противно…

На этот раз всё было иначе. Когда Тумидус выбрался из аэротакси, а водитель сцепился со швейцаром за право таскать багаж постояльца, «Макумба» встретил военного трибуна по высшему разряду. Ядовито-розовую облицовку «синтет-коралл» сменила клинкерная плитка, расписанная в этническом стиле: ящерицы, цапли, духовые рожки́. Декоративные лианы оплетали окна и балконы строго по периметру, не вырастая ни на сантиметр больше, чем этого требовал художественный вкус дизайнера. Крышу оформили под стайку шалашей племени овакуруа: сухая трава, скрепленная другой сухой травой, помельче. Мерцание силового поля, слабо заметное снизу, обещало, что ни одной капли дождя, случись такая беда, не проникнет через обманчиво хрупкую крышу. По обе стороны от входа разбили клумбы с герберой, агапантусами и гиднорами, столь же страхолюдными, сколь и прекрасными. Перед высадкой гидноры модифицировали: усилили сходство распустившегося бутона с пастью голодного хищника, а запах дерьма, присущий этим красавцам, превратили в аромат лилий.

Тумидус ещё подумал, что у «Макумбы» нашёлся состоятельный инвестор, раскошелившийся на ремонт. Теперь военный трибун знал, кто этот инвестор.

— Посетитель, — ядовитым тоном произнёс он. — Посетитель в моих апартаментах, которые, как выяснилось, вовсе не мои. Он что, выше меня чином? Напоминаю, что я…

— Выше, баас! Выше!

— Вы уверены? Поскольку я также являюсь представителем вооруженных сил Великой Помпилии…

Портье одернул синий саронг. Портье привстал на цыпочки:

— Выше!

— Каррр-аул! — подтвердил какаду.

— Каррр-аул! — хором откликнулись попугаи от других стоек регистрации, каких в холле было множество. Неразлучники, жако, кеа, толстоклювы, карликовые ара — «Макумба» бережно хранила давнюю традицию: имплантировать птиц в плечи сотрудников администрации.

— Вы случайно не заметили, — яд в голосе военного трибуна набрал опасную концентрацию, — в каком именно чине мой посетитель? Вы даже не представляете, как мне это интересно…

Портье перегнулся через стойку. Портье приблизил губы к уху Тумидуса, чего при других обстоятельствах не сделал бы и под угрозой расстрела. Портье зашептал, знаками показывая имплантанту-какаду, чтобы не вмешивался.

И Тумидус проглотил весь свой яд.

— Благодарю, — кивнул он. — Я иду в лифт. Предупредите моего гостя, что я скоро буду.

На глазах портье выступили слёзы. Оказавшись между молотом и наковальней, он и предположить не мог, что так легко отделается.

* * *

— Я жду вас больше часа, — брюзгливо сообщил Тит Флаций. — Вы что, не могли прийти раньше?

Имперский наместник сидел в кресле у открытого окна. В иных условиях это бы выглядело безумием, но климатизатор стоял на страже интересов клиента — гнал прочь жару, рвущуюся в комнату, и создавал иллюзию прохладного океанского бриза. В руке имперский наместник держал пузатый бокал с мампоэром — здешним самогоном из плодов марулы. Бар был открыт, и Тумидус видел початую бутылку мампоэра. Сам военный трибун третий день ходил вокруг этой бутылки, колеблясь, и всё никак не мог решиться — крепость самогона составляла восемьдесят градусов, что в условиях киттянского зноя наводило на мысли о суициде.

Судя по бутылке, Тит Флаций пил уже не первый бокал. Впрочем, на госте это не отразилось.

— Здравия желаю, господин имперский наместник!

— Вольно, трибун. Присаживайтесь. Не волнуйтесь, я у вас ничего не украл. Так, пошарил по чемоданам.

— Я не знал, что вы меня ждёте. Меня никто не уведомил.

— И не должен был. Я надеялся на вас. Но ваш спинной мозг не почуял мой визит. Вы меня разочаровали, Гай. Кстати, зовите меня Титом. Вам всё равно, а мне будет приятно.

Чувство юмора, отметил Тумидус. Ужас младших по званию — чувство юмора имперского наместника Флация. Мампоэр тут ни при чём. Он и трезвый ведёт себя так же. Сто лет, нет, сто один. В прошлом году праздновали юбилей наместника, а в позапрошлом Тит Флаций оставил должность представителя империи в Совете Лиги, уступив место новому дипломату. Со службы, впрочем, не ушёл. Таких выносят только вперёд ногами. С другой стороны, если средняя продолжительность жизни в Великой Помпилии — сто тридцать два года, а максимальная — сто пятьдесят шесть…

Чин военного трибуна в Ойкумене приравнивался к званию бригадного генерала. Чин имперского наместника был маршальским, высшим из возможных. Семиконечная звезда против дубовых листьев, плюс тридцать лет разницы в возрасте, и даже больше.

«Зовите меня Титом, — подумал Тумидус. — Не знаю, получится ли, но я попробую».

— Благодарю, Тит. Вы не против, если я тоже выпью?

— Пейте на здоровье.

— Вот именно, что на здоровье, — военный трибун надеялся, что взял верный тон. В противном случае он сильно рисковал. — Здешний климат ест меня без соли. Алкоголь — единственное спасение.

— Курорт, — буркнул Флаций. По выражению его лица можно было подумать, что слово «курорт» означает филиал ада. — И мне налейте, у меня уже на донышке.

Тумидус плеснул гостю самогона, себе — бренди, и опустился в свободное кресло. Для простоты он решил думать о Флации, как о госте, хотя если верить портье, наместник был в номере скорее хозяином.

— Завтра, Гай, — Флаций сделал глоток. — Завтра вы вылетаете с Китты. Собирайте вещи. Билет на лайнер «Зартошт» уже выслан вам на коммуникатор. Каюта изолированная, выспитесь как следует. Боюсь, по прилёту вам будет не до сна.

Тысяча вопросов вертелась на языке Тумидуса. Но первым он задал тот вопрос, что был главным в данной ситуации:

— Я завтра вылетаю с Китты. Судя по всему, это служебная командировка. Судя по предупреждению, важная — или, как минимум, рискованная. И вы, Тит, явились лично сообщить мне об этом? Что же я за персона, если имперский наместник служит у меня курьером?

Тит Флаций отсалютовал военному трибуну бокалом:

— Остроумно. Нет, правда остроумно. Я ценю офицеров с чувством юмора. Мне всегда жаль их терять. Гай, я явился с другими целями. Мы с вами практически не знакомы; я имею в виду, лично. Я о вас много знаю, вы много слышали обо мне. Сегодня я пришёл в частном порядке, желая узнать вас поближе. Мне не нужно год просидеть с человеком в спасательной капсуле, чтобы понять, чего он сто́ит. Вы позволите спросить вас кое о чём? О личном?

— Спрашивайте.

— Вы — офицер империи. Достойный офицер, судя по послужному списку. Вы также коллантарий, член первого в Ойкумене коллективного антиса. Фактически вы член разнорасового экипажа, связи внутри которого теснее любых других связей. Вы член Совета антисов, представитель от коллантариев. Я, бывший представитель Великой Помпилии в Совете Лиги, очень хорошо понимаю, что это значит. Теперь ответьте мне, Гай, и будьте честны. Кто вы в первую очередь? Офицер империи, патриот отечества — или коллантарий-космополит?!

Тумидус встал, шагнул к двери на балкон, но выходить раздумал. Так и стоял, лицом к двери, с бокалом в руке. Наместник не торопил его с ответом, цедя мампоэр крошечными глоточками.

— Это неразделимо, — наконец произнёс военный трибун. — Вы просили меня быть честным? Извольте. Я офицер империи, и я коллантарий. Я патриот, и я космополит. Предложите мне выбрать что-то одно, и слово «или» станет ножом, который убьёт меня.

— Как вы поступите, если вам придётся выбирать? Если интересы родины вступят в противоречие с интересами содружества антисов? Вы уже были изгоем, когда империя поставила коллантариев-помпилианцев вне закона. Были изгоем, стали героем. Родина сумела признать свои ошибки. А вы? Чью сторону примете вы в случае конфликта?

— Империя собирается вступить в конфликт с антисами? С коллантариями?!

— Я же сказал: в частном порядке. Мы ведём светскую беседу, предполагая то да сё в гипотетическом порядке. Отвечайте, трибун!

Последняя реплика противоречила частному порядку светской беседы.

— Не знаю, — ответил Гай Октавиан Тумидус, хотя ещё миг назад собирался дать ответ, который наверняка понравился бы высшему воинскому чину империи. — Режьте меня, расстреливайте, спаивайте этим жутким самогоном — не знаю. В случае конфликта интересов я как-то поступлю. Я — человек действия. Но лишь в момент собственно поступка я узнаю, что выбрал. Полагаю, я уволен из рядов вооруженных сил Помпилии?

Флаций повернул бокал так, чтобы солнце ярче заиграло в стекле:

— Не думаю. Напротив, я уведомляю вас, что приказ о повышении вас в звании до консуляр-трибуна уже лежит в канцелярии министерства обороны и ждёт подписи. Только от вас зависит, как быстро он будет подписан, от вас и от выполнения вами задания, о котором сейчас пойдёт речь. Вы не спросили, куда вы летите. Вам неинтересно?

— Куда я лечу?

— На Ларгитас.

— На Ларгитас? И в каком, с позволения сказать, качестве?!

— В качестве атташе по культуре. Имперское посольство на Ларгитасе в курсе вашего прибытия.

— По культуре?

Злее насмешки трудно было придумать.

— Именно так, Гай. А что? Вы считаете себя недостаточно культурным для такой миссии?

— Я считаю себя недостаточно дипломатом. Я вообще не дипломат! Хотите, чтобы я работал в посольстве? Назначьте меня атташе по вопросам обороны! Военным советником!

— Назначить вас военным советником, — бокал сверкнул в глаза Тумидусу. — И провалить вашу миссию ещё до её начала. Хорошенький же совет вы даёте мне, советник! Нет, культура, исключительно культура. Безобидная, бессмысленная, ничего не решающая пустышка. Тогда никто и не заметит, что атташе Тумидуса принял великий князь организмики, член Королевского совета Ларгитаса. С советом договорено, вас ждут.

— Что я скажу великому князю?

— Не сейчас, Гай. Напоминаю, что наш разговор ведётся в частном порядке. Вылетайте на Ларгитас, в посольстве вы получите все необходимые инструкции.

— Полагаете, нас могут подслушивать?

— Дело не в этом. Дело в том, что окончательное решение ещё не принято. За время вашей дороги его примут. От этого будет зависеть, какие инструкции вы получите. Прощайтесь с Киттой, Гай, труба зовёт.

Прощайтесь с Киттой, повторил Тумидус. Почему не с головой?

— Я никуда не лечу, — сказал он.

— В смысле?

— В том смысле, что не лечу на Ларгитас. Я не лечу на Май, Юниус и Октуберан, не лечу на Борго и Хиззац, не лечу на Чайтру и Шравану. Я остаюсь на Китте. Вы спрашивали, какое решение я приму в случае конфликта? Вот, я принял.

— Мальчишка!

Имперский наместник вскочил, как юноша:

— Щенок! — содержимое бокала выплеснулось в сторону Тумидуса и, не долетев, оросило ковёр. — Ты забыл, что бывает за невыполнение приказа?!

— Приказа? — изумился Тумидус. — Какого приказа?

— Приказа старшего по званию!

— Минуточку, Тит. Неужели я ослышался?

Дороги назад не было. Дороги вперёд, впрочем, тоже, и это наполнило душу военного трибуна гибельным восторгом. Казалось, он помолодел на двадцать, нет, на двадцать пять лет, и вновь делает невозможное: высаживает свой штурмовой легион на Малой Туле.

— Вы сказали, что мы беседуем в частном порядке. Откуда взялся приказ? Разница в чинах? И потом, мы ведь собирались узнать друг друга поближе. Я был честен с вами, будьте честны со мной. Империя что, решилась на открытый конфликт с антисами? Как по мне, это безумие. Это я вам говорю, как атташе по культуре.

— Конфликт? С антисами?

— А как по-вашему, что держит меня на Китте? О чём мы говорили на последнем Совете антисов? О погоде на побережье Йала-Маку?!

— О брамайнском выблядке! О пленнике ларгитасцев!

— Я смотрю новости. Я в курсе, что ларгитасцы поймали брамайнского антисёныша и назвали своим. Да, на Совете мы обсуждали эту тему, ещё до поимки. Но о чём мы говорили ещё?

— Не знаю. Ваш номер не прослушивается.

— Тогда откуда вам известна тема разговора?

— Даже умственно неполноценный чистильщик обуви догадался бы, что интересует Совет антисов в данной ситуации. Ладно, оставим. О чём вы говорили ещё?

— Вы спрашиваете, как старший по званию? Или в частном порядке?

— В частном.

— Вы понимаете, что сейчас я делаю выбор между антисами и империей? Прямо сейчас, раскрывая вам содержание разговора?

— Понимаю.

Тумидус мысленно утёр пот со лба. Воображение разыгралось, он чувствовал, как прохладная ладонь скользит по лбу, снимая напряжение. Блеф, отметил военный трибун. Блеф удался. Представитель империи в Совете Лиги, Тит Флаций просто обязан был клюнуть на такой крючок. Небось, сам тысячу раз искал компромисс между вывертами галактической дипломатии и вечным голодом Великой Помпилии. Сейчас я раскрою ему секрет — секрет Пульчинелло, как говаривал сукин сын Лючано Борготта, ходячая катастрофа, когда хотел намекнуть на тайну, известную всей Ойкумене.

— Папа Лусэро, — сказал Тумидус. — Лусэро Шанвури, лидер-антис Китты. Вам известно, что он умирает?

— Что?!

Похоже, Тит Флаций сказал правду, утверждая, что апартаменты Тумидуса не стоят на прослушке. Удивление имперского наместника было искренним, высшей пробы.

— Он умирает. Антисы чуют приближение смерти. Я имею в виду смерть малого, физического тела.

— Скверное качество, — буркнул Флаций. — Полезное, но скверное.

— Я приглашён на проводы. Это традиция антисов — приглашать на проводы тех, кого они считают друзьями. Я не знаю, когда состоятся проводы. В обозримом будущем — несомненно. Но когда именно? Я не могу покинуть Китту, Тит. Если я опоздаю, если не явлюсь на проводы…

Тумидус замолчал, давая собеседнику возможность представить последствия. Военный трибун был уверен, что Флаций с его биографией вообразит их куда ярче и ужасней, чем сам Тумидус.

— Да, — после долгого молчания кивнул наместник. — Вы правы. Конфликт с антисами — последнее, в чём нуждается империя. Даже если мы способны вступить в конфликт с антисами отдельной расы, противостояние с антисами вообще может нас погубить. Особенно сейчас, когда антисы — плод раздора…

— Конфликт с антисами? С антисами отдельной расы? Это имеет отношение к моей миссии?

— Не ловите меня на слове. Решение ещё не принято, я не стану обсуждать эту тему. Ваш билет на «Зартошт» аннулирован. Ваше назначение на должность атташе остаётся в силе. Во всяком случае, пока. Сидите на Китте, провожайте господина Шанвури в последний полёт. Я что-нибудь придумаю.

— Я что, незаменим?

— В смысле?

— Пошлите на Ларгитас другого офицера. В чём бы ни заключалась миссия, уверен, мне найдётся достойная замена. Выше званием, умнее, осведомлённей… Дипломатичней, наконец! Пошлите дипломата!

— Диплома-а-ата, — со странной, не свойственной ему интонацией протянул наместник. — Незаменимых нет, Гай. И всё же… Кого бы мы ни послали на Ларгитас — дипломата, военного, клоуна, механика по ремонту кондиционеров — все они будут помпилианцами.

— А я? Я, по-вашему, не помпилианец?!

«Кто вы? — вспомнил Тумидус вопрос наместника. — Кто вы в первую очередь? Офицер империи, патриот отечества — или коллантарий-космополит?!»

Тит Флаций вздохнул:

— Вы помпилианец, господин военный трибун. По праву рождения, по гражданству, по принадлежности к расе, наконец. Но вы коллантарий, а значит… У меня триста двадцать шесть рабов. И я не прочь заклеймить ещё дюжину. У меня от рождения сильное клеймо, с годами я не утратил хватки. Я способен выдавить свободу из любого, выдавить всю, до последней капли, как зубную пасту из тюбика. Превратить в живую батарейку, в бессловесную вещь. Сколько у вас рабов, Гай? Когда-то их было много, не меньше моего. Вы тоже родились с сильным клеймом. Сейчас у вас нет ни одного раба. Вы не способны заклеймить двухмесячного младенца. Такова плата за возможность ходить пешком среди звёзд в тёплой компании разнорасцев…

Это была правда. Гай Октавиан Тумидус по сей день не знал, что значит эта правда в устах помпилианца, рабовладельца, такого же, каким был он сам. Презрение, говорившее собеседнику, что он — потенциальный раб? Или фиксация факта, замена одного преимущества на другое?

— Я в курсе, — спокойно ответил он.

Спокойствие далось колоссальным напряжением воли. В затылке заломило, пальцы сжались в кулаки.

— Вы не сказали мне ничего нового, Тит. Да, я утратил способность клеймить рабов. Это делает меня незаменимым? Уникумом? Супергероем на поприще дипломатии?

— Да, делает.

— Каким же образом?

— Вас не боятся. Пошли я на Ларгитас кого другого, и его будут бояться. Это инстинкт, безусловный рефлекс. Все боятся нас, помпилианцев. Разговаривая с нами лицом к лицу, с глазу на глаз, они подсознательно примеряют на себя участь раба. А я не хочу, чтобы власти Ларгитаса боялись нашего переговорщика. Мы сделаем им предложение, от которого они не смогут отказаться, и всё равно я не хочу, чтобы они нас боялись. Поэтому я выбрал вас, Гай.

— Пошлите другого коллантария!

— Среди наших коллантариев вы единственный обладаете достаточно высоким званием для нашей миссии. Званием и уровнем допуска к государственным тайнам. Незаменимых нет, и всё-таки вы незаменимы. Знаете, иногда мне хочется проверить…

Тит Флаций подошёл вплотную. Не глядя, поставил бокал на подоконник, одернул китель, сшитый из натуральной мериносовой диагонали стального цвета, взял Тумидуса за пуговицу.

— Интересно, — звенящим шёпотом произнёс наместник, — смогу ли я заклеймить вас? Превратить в раба? Если смогу, значит, вы не помпилианец. Значит, все вы, коллантарии Великой Помпилии, восстановленные в правах — ботва…

Ботва, оценил Тумидус. Так абордажная пехота империи называет пленников, захваченных для обращения в рабство. Так Флаций назвал меня; нет, ещё не назвал, но уже намекнул.

— Поправка, Тит. Поправка к закону. Помните? «Гражданам империи запрещается брать в рабство участников коллантов любой расовой принадлежности. Нарушение данного пункта влечёт за собой уголовное наказание в виде каторжных работ сроком на двадцать лет по унифицированному летоисчислению…»

— Помню, — лицо наместника было совсем рядом. Казалось, он раздумывает: поцеловать военного трибуна или вцепиться ему в глотку. — Закон есть закон. А желание есть желание. Мне хочется попробовать. Очень хочется. Представляете, что это: когда чешется, а ты не можешь почесать?

— Почешите, — предложил Тумидус. — Почешите, и я убью вас. Я сожгу ваш мозг, наместник. Сожгу к чёртовой матери и помочусь на пепел. Думаете, закон защищает нас, коллантариев? Он защищает нас, помпилианцев.

— Вас, помпилианцев. Вы хотели сказать: «Закон защищает вас, помпилианцев».

— Нет, я сказал то, что хотел. Вы слышали хотя бы про одного нарушителя? Каторжные работы сроком на двадцать лет — хоть кто-нибудь получал этот приговор за клеймение коллантария? Не получал и не получит. Не только у вас чешется, наместник. Все, кто рискнули почесаться, мертвы. Не верите? У вас есть возможность убедиться.

Пуговица оторвалась. Покрутив её в пальцах, Тит Флаций бросил пуговицу в угол, пошёл к бару, взял чистый бокал и наполнил его на треть.

— Вам налить, Гай?

— Налейте.

— Отлично. Сперва я был курьером, теперь меня повысили до раздатчика по офицерской столовой. Бренди?

— Да.

— Вы порадовали меня. Порадовали старика, и даже не понимаете, чем. Помните, я спрашивал, кто вы? Офицер империи — или коллантарий-космополит?! Вы только что ответили, Гай. Вы офицер империи, помпилианец, волк среди волков. Почуяв угрозу, вы скалите клыки. Видели бы вы свою физиономию! «Я сожгу ваш мозг, наместник. Сожгу к чёртовой матери и помочусь на пепел!» Будь я помоложе, я поджал бы хвост. Я бы ползал на брюхе! Вас не будут бояться, и зря. На их месте я боялся бы вас куда больше любого другого переговорщика. Владей он тремя, четырьмя, пятью сотнями рабов, клейми всех направо и налево — вы страшнее, страшнее и опасней. Я не ошибся с выбором.

Он отсалютовал военному трибуну бокалом:

— Сидите на Китте, я свяжусь с вами. Так даже лучше. Первые переговоры на нейтральной территории? Спасибо, Гай, вы мне очень помогли.

Глава восьмая

Алмаз неслыханных размеров, или Гнев брамайнов

I

— …заявление чайтранских властей о похищении Ларгитасом несовершеннолетнего гражданина Чайтры не соответствует действительности по всем пунктам. Во-первых…

Озвучивать ответ Ларгитаса брамайнам — дело серьёзное. Диктора для него подбирали тщательней, чем быка для осеменения коровы-медалистки, чемпионки секторального конкурса по надоям. Загорелая, а может, смуглая от рождения кожа, чёрные волосы слегка вьются — диктор ничуть не походил на ларгитасца. Судя по внешности и тонкокостному телосложению, в его жилах вполне могла течь толика брамайнской крови. Скулы и разрез глаз наводили на мысль о сякконских предках. Пухлые губы намекали на вудунские корни. Нос с горбинкой, выразительность карих глаз и запальчивость речи — на бисандийское происхождение…

Аримы, коренные обитатели Кемчуги, столпившиеся у трансляционной демосферы посольства Ларгитаса на их родной планете, также без труда усмотрели бы в облике диктора нечто родственное. Рубашка навыпуск, ткань цвета морской волны, ворот расстёгнут на две пуговицы — чем не арим?

— …то, что брамайнские СМИ цинично именуют похищением, мы называем спасением. Да, спасением человека, терпящего бедствие в экстремальных условиях! Когда ларгитасский корабль обнаружил мальчика-антиса, тот находился в космосе в большом теле, — диктор возвысил голос. — Да, в космосе, в окружении стаи фагов посреди нейтрального сектора пространства…

Камера отъехала, явив зрителям диктора в полный рост. Позади брюнета распахнулась очень чёрная бездна космоса, мерцая очень тревожными искрами звёзд. Бездна оказалась проворной — она стремительно рванулась на зрителей, намереваясь поглотить всё вокруг. Звёзды, приблизились, увеличились в размерах. На переднем плане бешено вращался шар синего пламени, нанизанный на спицу белого света. Вокруг шара пронзительной голубизной сиял аккреционный диск раскалённой звёздной плазмы.

— Ребёнок был обнаружен в окрестностях пульсара POUV-2713-17, — под шаром возник ряд координат. — Легко убедиться, что этот сектор пространства не принадлежит ни одной из рас Ойкумены. Следовательно, в нем действуют положения Межзвёздного Кодекса Лиги. Пункт семь третьего раздела гласит: «Оказание помощи находящемуся в опасности кораблю или человеку есть неотъемлемое право и первейшая обязанность любого оказавшегося рядом…»

В космосе открылось окно. Заполняя оконный проём, двинулись в путь строки текста Кодекса, подсвеченные голубой лампой пульсара.

— Ложь! Дешёвая пропаганда!

Голый, если не считать набедренной повязки, брамайн-эмигрант выглядел так, словно не ел с самого рождения. Подхватив с земли камень размером с кулак, он швырнул камнем в сферу. Метательный снаряд угодил диктору в лоб и, не ощутив сопротивления, полетел дальше.

— Враньё! — поддержал дебошира приятель, тоже брамайн. Власти Кемчуги были лояльны к энергетам, раздавая гражданство направо и налево: лишь бы работали. — Все ларгитасцы брехуны!

И плюнул с невыразимым презрением, подтверждая сказанное.

— Таким образом, — камень, похоже, пошёл диктору на пользу. Затмевая свет звёзд, брюнет сверкнул ослепительной улыбкой, — гнусные измышления брамайнской пропаганды не выдерживают никакой критики. Ларгитасский корабль пришёл на помощь ребёнку-антису, окружённому хищниками-фагами. Действуя с риском для собственных жизней, экипаж корабля огнём волновых орудий разогнал стаю. При помощи передовых ларгитасских технологий, известных всей Ойкумене, отважные космолётчики сумели наладить контакт с ребёнком и убедить его перейти в малое тело внутри корабля.

Космос и диктора сменила анимация: россыпь вихрящихся клякс окружила жертву — голенького младенца. Сбоку вывернул звездолёт благородных очертаний, полыхнул залп, второй, третий. Звездолёт расцвёл победными радугами, часть клякс расточилась без следа, остальные бросились врассыпную. К младенцу протянулись две бережные, две спасительные руки, приняли дитя в ладони…

— Спасённый мальчик в данный момент находится на Ларгитасе. Ему предоставлены самые комфортные условия и медицинская помощь. Жизни и здоровью юного антиса ничто не угрожает. Он ни в чём не нуждается и не изъявляет желания покинуть Ларгитас.

Роскошь детской комнаты, достойной внука махараджи. Пушистый ковёр так и манил всласть поваляться. Кресла хвастались изменяемой конфигурацией и хайтековской начинкой — такие разве что на орбиту не выходят. Визор-центр последнего поколения. На столе — ваза с фруктами: нарезанные дольками ананасы, розоватые грозди винограда, кивуши, мандарины, краснобокие яблоки. Кувшины с натуральными, сразу видать, соками. Кровать-трансформер, в изголовье — медицинский диагностический блок…

Мальчика, сидевшего на кровати, показали мельком, в отличие от предметов интерьера. Желания сбежать из рая мальчик действительно не проявлял. Зато у зрителей было хоть отбавляй и желаний, и мнений, и страстей:

— Собаки!

— Воры!

— Грязные техноложцы!

— Мерзкие похитители!

Брамайнов собралось уже больше дюжины. К ним подтягивались новые уроженцы Пхальгуны, Чайтры и Шраваны. Аборигены с вялым интересом следили за неистовством приезжих, жуя бетель и сплевывая себе под ноги кровавой слюной. Брамайны тоже жевали бетель, который называли по-своему — пан масала — и тоже плевали, но в сторону трансляционной сферы, вернее, в сторону злокозненного Ларгитаса.

Над решётчатой оградой, окружавшей здание посольства, замерцал воздух: включилось силовое поле. Двое аримов, татуированных с головы до пят, синхронно покрутили пальцами у висков — и пошли прочь, жуя на ходу вяленую рыбёшку из мятых бумажных пакетиков.

— Можно ли похитить антиса? — риторически вопросил диктор. — Похитить исполина космоса? Принудить? Заставить? Пленить?! Да он просто сожжёт похитителей горячим стартом! Всякий здравомыслящий человек отметит добрую волю ребёнка…

Над брамайнским пикетом всплыли агитки-голограммы, слепленные в коммуникаторах на скорую руку: «Нет ларгитасскому террору!», «Похитителей к ответу!» Две женщины развернули над головами матерчатый лозунг: «Антис — наш!»

— …вторая ложь брамайнской пропаганды: якобы спасённое дитя — брамайн, а значит, должен быть возвращён на родину…

Толпа притихла. Молчание пикетчиков было сродни затишью перед бурей.

— …действительно, мать ребёнка — брамайни. Но кроме матери, у каждого нормального ребёнка есть отец! Достоверно установлено, что биологически и юридически отцом Натху Сандерсона является Гюнтер Сандерсон, уважаемый гражданин Ларгитаса…

— Ложь!

— Подлая ложь!

— Бредни ларги́!

— Верните нашего антиса!

— Генетическая экспертиза полностью подтвердила отцовство Гюнтера Сандерсона. Данные экспертизы заверены специалистами девяти планет и четырёх рас Ойкумены…

В голосфере возник текст экспертного заключения с длинным столбцом подписей: фамилии экспертов, гражданство и расовая принадлежность.

— Фальшивка!

— Верните Натху!

— На-тху! На-тху!

— Сейчас Гюнтер Сандерсон пребывает вместе со своим сыном. У господина Сандерсона есть большой опыт по работе с детьми. Он делает всё возможное, чтобы привить сыну утерянные навыки человеческого общения и помочь Натху Сандерсону влиться в цивилизованное общество…

— Самозванец!

— Грязный ларги́!

— Верните Натху!

— Вер-ни-те! Вер-ни-те!

Брамайнов собралось уже под сотню. Зевак-аримов оттеснили от ворот, дабы не мешали скандировать и плевать в ненавистный пузырь. Охочие до бесплатных зрелищ аримы не спешили уходить далеко. На сонной Кемчуге рёв осла, и тот был в диковинку.

— …Что же до гражданства Натху Сандерсона и его матери, то Мирра Джутхани направила официальное заявление в планетарную миграционную службу Ларгитаса, где признала Гюнтера Сандерсона отцом ребёнка, — о том, что заявление поступило в ПМС три года назад, диктор тактично умолчал. — В связи с этим госпожа Джутхани просила предоставить ей и её сыну ларгитасское гражданство. Просьба была удовлетворена…

Взглядам явился текст выписки из постановления ПМС Ларгитаса. Толпа вскипела — казалось, костёр под котлом едва тлел, и вдруг кто-то бросил на угли термитную шашку. Отдельные выкрики слились в рёв урагана. Людской шторм набирал силу, ярился. Финальное заявление диктора прозвучало для брамайнов откровенной пощёчиной:

— …правительство Ларгитаса требует от чайтранских властей немедленного освобождения Мирры Джутхани, гражданки Ларгитаса, которую незаконно удерживают на Чайтре. Все расходы по доставке госпожи Джутхани на Ларгитас для воссоединения с семьёй берет на себя миграционная служба…

В небе над посольством что-то блеснуло. На серебристый высверк никто не обратил внимания: пикетчики бушевали, охрана следила за пикетчиками. Позже, изучив записи с камер наблюдения, эксперты придут к выводу, что это был тилонский беспилотник AFGR-34-2а «Горняк», модифицированная полуавтономная модель, предназначенная для геологоразведки. Надёжная и простая в управлении, машина могла нести в грузовом отсеке до семи килограммов геологических образцов.

Сегодня в грузовом отсеке «Горняка» лежали не образцы горных пород.

Звон разлетающегося стекла бритвой полоснул по гомону толпы. Миг, и крыша посольства треснула яичной скорлупой, рождая возносящегося ввысь огненного феникса. Окна взорвались: мириады сверкающих, плавящихся на лету стеклянных осколков брызнули во все стороны; следом ударила волна испепеляющего, почти зримого жара. Исполинскими факелами вспыхнули волосатые стволы пальм у главного входа. Термостойкие бронедвери покоробились, маскирующий слой декоративного пластика потек, загорелся, но двери, как ни странно, выдержали.

Впору было поверить, что ярость пикетчиков нашла выход из ментального мира в реальный, смерчем пламени поразив мерзких ларгитасцев. Но пострадали и пикетчики. Авангард опалило жаром, сжигая волосы, ресницы и брови; многих посекло осколками. Тела, одежда и земля перед воротами окрасились кровью. Толпа отпрянула от ограды, с криками бросилась врассыпную. В здании тоже кричали. Казалось невероятным, что кто-то мог уцелеть в этом аду, и тем не менее в посольстве ещё оставались живые.

К вечеру установят: плазменный заряд мощностью в семьсот — восемьсот килограммов тротилового эквивалента, который нёс в себе «Горняк», сработал в рабочем кабинете посла. Посол и секретарша погибли мгновенно — от них не осталось даже пепла. Жаропрочные перегородки и межэтажные перекрытия, снабженные прослойками термосила, частично сдержали напор плазмы, кое-кто из персонала уцелел, отделавшись контузией и ожогами разной степени тяжести.

Из окон изувеченного посольства валил дым. Метались багровые отсветы, что-то трещало, рушилось. Тлели стволы пальм, курчавились обугленным волосом. Голосфера над воротами погасла, разбежавшиеся было пикетчики начали возвращаться.

— Кара!

— Кара богов!

— Огонь! Огонь сошёл с небес!

— Дрожите, подлые ларги́!

— Так будет с каждым!

— На-тху! На-тху!

Уши вспорол отчаянный скрежет. Покорёженные двери посольства с натугой распахнулись, из дыма на ступеньки, шатаясь, выбрался чёрный человек. Форма охранника свисала дымящимися клочьями, лицо и руки были в саже и копоти, но человек крепко сжимал мультирежимный лучевик «Balk». Тяжёлый взгляд уперся в толпу, в наступившей тишине щёлкнул предохранитель. Охранник постоял, чуть покачиваясь, и двинулся к воротам, с трудом переставляя непослушные ноги.

Позади него выносили импровизированные носилки с ранеными и обожженными. Кто-то плакал, кто-то выл на одной жуткой ноте, кто-то связывался по коммуникатору с медиками, а чёрный человек шёл и шёл. Толпа попятилась, людей накрыл вой сирен. Под суматошные сполохи мигалок с неба валились полицейские и медицинские аэромобы. Похоже, службы экстренного реагирования кемчугийской столицы пригнали сюда весь свой скудный парк летающей техники. Над посольством зависли пожарные аэроцистерны, поливая здание мощными струями воды и пены.

— Всё в порядке, брат, — арим, одетый в форменные шорты и безрукавку полицейского, осторожно тронул за плечо безмолвного охранника. — Ты не стреляй, не надо. Слышишь? Мы уже здесь. Они ответят, брат, они за всё ответят. Ты только не стреляй, хорошо?

Чёрный человек молчал.

II

— Можно войти?

Она сперва вошла, а потом спросила, но всё-таки спросила. Такая вот вежливость, собранная из бесцеремонности и застенчивости.

Гюнтер прекрасно чуял их обеих: бесцеремонность и застенчивость. Первая — напускная, вторая — природная. Он лежал на кровати в спальне — в комнате, которую ему отвели как спальню — поверх атласного покрывала, раздевшись до трусов, широко раскинув руки. Внешние блоки ослаблены, чего Гюнтер ещё утром не позволил бы себе ни под каким соусом. Периметр в дырках, чужой ветер задувает в голову. Весь день молодой человек провёл с Натху, ослабляя внутренние блоки разума и укрепляя внешние, транслируя любовь, гори она синим пламенем, и не позволяя истинным чувствам — даже такому невинному, как раздражение! — пробиться наружу. Задачка не из легких, к тому же каждую минуту приходилось сдерживаться, чтобы во время трансляции не сунуться прямиком в львиную пасть — в убийственный мозг антиса. Сейчас Гюнтер отдыхал и категорически не желал напрягаться, восстанавливая периметр в полном объёме. Напрягаться — сильно сказано, защитный периметр давно встал на рефлекс, держать его было проще, чем не держать, и уж тем более — держать частично. Но если Гюнтер сейчас чего-то и хотел, так это бросить вызов (кому?!) или хотя бы плюнуть в кастрюлю с супом — вот, бросал и плевал.

Запрещено? Ментал не имеет права так себя вести? Экзамен на социализацию? Катитесь вы к чёрту с вашими запретами и социализацией! А держать скромного законопослушного ментала в тюрьме для антиса, на минус девятом этаже, требуя от ментала любить блудного сына, притащенного за шкирку из галактического зажопья — это разрешено?!

Я бунтарь, вяло подумал Гюнтер. Я мятежник. Да, чуть не забыл. Я ещё и хам. Натуральный хам, пробы негде ставить.

— Чего тебе надо?

— Вы знаете, чего.

Это сказала застенчивость. А бесцеремонность, опоздав на секунду, добавила:

— А вам этого не надо? Не верю.

Красивая девчонка, оценил Гюнтер. Ноги, сиськи, всё такое.

— Ты брамайни?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Сунгхари.

— Имя ненастоящее?

— Нет. Так звали мою бабушку.

— Она жива?

— Умерла. В рабстве, на помпилианской галере.

— Соболезную.

— Ничего, это случилось давно. Двадцать лет назад. Я её плохо помню, бабушку. Я тогда была совсем маленькой.

— Садись, — Гюнтер похлопал по краю кровати. — Не бойся, у меня запросы обычные. Надолго не задержу.

— Спасибо.

Хамство давалось всё легче и легче. Скоро, наверное, грудь обрастёт курчавыми волосами, а кулаки превратятся в пудовые гири. Если бы ещё не это жалкое «спасибо»… В Управлении, принимая у себя в коттедже одну девушку за другой, Гюнтер выяснил два неприятных момента. Первым пришло осознание, что предыдущий сексуальный опыт кавалера Сандерсона был, прямо скажем, куцым. Вторым пунктом кавалер Сандерсон понял, что не слишком-то горит желанием расширять этот опыт таким специфическим образом. Он смущался женщин, с которыми не мог поговорить ни до, ни после секса, смущался, когда они сразу, можно сказать, с порога приступали к любовным играм, возбуждая его сперва для полового акта, а потом — для закрепления эффекта; смущался, когда, организовав дубль и зафиксировав семяизвержение, они одевались, прощались и уходили, не задерживаясь ни на минуту. Молодость брала своё, похоть срабатывала безотказно, гормоны-феромоны, раз-два, туда-сюда — Гюнтер честно выполнял постельную обязанность. Для этого ему действительно хватало малого, но всё превращалось в рутину, а значит, отшибало любые порывы искать новизну приёмов, и уж тем более какие-то чувства, кроме первобытных.

Сейчас, после знакомства с Натху, узнав обстоятельства рождения мальчика, кавалер Сандерсон ясно понял третий, самый отвратительный момент. Мама, папа, отвернитесь, заткните уши! Ваш сын, который шарахался от сверстниц, не зная толком, как с ними общаться, превратился в участника евгенических экспериментов. Если ваш сын сумел зачать одного небывалого антиса — отчего бы ему не зачать и другого? Методом проб и ошибок, раздвигая ноги идеальным образцам женственности, отобранным лично Тираном для вящей славы Ларгитаса.

«Седрик, дружище, ты мне завидуешь? Не ври, я же знаю, что завидуешь…»

Девушка села на кровать, на самый краешек.

— Сейчас, — Гюнтер похлопал Сунгхари по бедру. — Сейчас начнём, не переживай. Чем тебе заплатили за визит ко мне?

— Ничем.

Всё-таки она отличалась от женщин, приходивших раньше. У тех были замашки шлюх. Наверное, Сунгхари биологически очень хороша для поставленной Тираном цели. Гюнтер понятия не имел, какими качествами должна обладать возможная мать гипотетического антиса, рождённого от смешанного брака, но он не сомневался, что на Тирана работают лучшие эксперты планеты.

— Ты что, согласилась просто так? Из любви к искусству?

— Из любви к искусству.

— Не надо. Не ври мне. Хочешь молчать — молчи, только не ври.

— Из любви к искусству. Ваши доверенные лица оплатили мне полный курс обучения в Вюскерской консерватории, по классу виолончели. Ближе к родам мне оформят академический отпуск. После родов я продолжу обучение. С дипломом Вюскера меня возьмут в симфонический оркестр под управлением Ямари Пхета. Художественный руководитель оркестра уже подписал гарантийное письмо. Вы любите музыку?

Оплатили, подумал Гюнтер. Гарантийное письмо Ямари Пхета. Для нищей брамайни, влюблённой в виолончель — подарок судьбы. Ей повезло, что Тирановы эксперты сочли её подходящей для вынашивания ребёнка кавалера Сандерсона. Ей сказочно повезло. Секс с незнакомцем, беременность, роды, отказ от сына или дочери — ничто в сравнении с блистательной карьерой солистки оркестра. Выходя на поклон, она будет вспоминать меня с благодарностью. А я, должно быть, через неделю не вспомню её лица. Какое ещё лицо? Ноги, сиськи, всё такое.

— Извините, — девушка встрепенулась. — Совсем забыла.

Она пододвинула туалетный столик:

— Нам велели сделать это перед… Ну, сначала. Остальное — потом.

Гюнтер смотрел, как она достает из пакета, принесенного с собой, расшитый бисером кисет, упаковку бумаги для самокруток, фирменную карточку «Hizzatc Tobacco», золотой цилиндрик электрозажигалки и деревянную доску средних размеров.

— Рисовая, — Сунгхари развернула два бумажных листка, показала Гюнтеру. — Самая лучшая, ароматизированная. Запах тропических фруктов. Всё натуральное, без синтетики.

Из кисета на доску она высыпала две горки табака. Нет, пожалуй, не табака. Чем бы это ни было, Сунгхари разровняла горки карточкой, придав им форму сигар. Затем девушка взяла бумагу, согнула её в виде желоба и стала набивать самокрутку. Длинные, нервные пальцы разравнивали содержимое по всей длине.

— Они сказали, надо без фильтра…

Свернув самокрутку, Сунгхари лизнула краешек бумаги, заклеила импровизированную сигарету и приступила к другой.

— Тут клейкая полоска. В инструкции написано, что для здоровья безвредно. Мне лизнуть для вас, или вы сами заклеите?

— Лизни, — машинально согласился Гюнтер. — Что это вообще?

— Трава. Сушёная трава.

— Зачем?

— Они сказали, вы знаете. Сказали, вы уже курили.

Гюнтеру стало зябко. В спальне с превосходным климатизатором, создающим идеальное сочетание температуры и влажности воздуха, Гюнтера пробил озноб, а всё тело покрылось «гусиной кожей». Я, значит, знаю, подумал он. Я, значит, уже курил.

«Пошли, ларги́. Купишь мне вашей чудо-травки. Будет интересно, обещаю».

О да, было интересно. По сей день интересно.

— Мне велели не бояться, — щебетала Сунгхари, не замечая, что творится с кавалером Сандерсоном. — Нет, не вас. Они сказали, от этой травы оригинальный приход. Без вредных последствий, так что всё хорошо. Они сказали…

— Убирайся, — велел Гюнтер. Мигом раньше он даже предположить не мог, что способен так разговаривать с девушкой. Мама услышала, убила бы. — Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Я…

— Вон отсюда!

— Я вас чем-то обидела?

В другой ситуации Сунгхари вылетела бы из спальни, не задержавшись ни на секунду. Это ясно читалось на исказившемся лице брамайни. Но сейчас рядом с ней лежал не отъявленный грубиян, какому место в обезьяннике, а живой курс обучения в Вюскерской консерватории и гарантийное письмо за подписью Ямари Пхета. Ударь Гюнтер девушку, и она с места бы не двинулась.

— Я вас прошу, — она наклонилась к Гюнтеру. — Я вас умоляю…

— Я не курю.

— Я для вас что угодно сделаю…

— Уходи! И траву свою забери!

— Я…

— Прекратить! — рявкнул Тиран. — Отставить истерику!

Гюнтер резко сел на кровати. Завертел головой, высматривая непрошеного гостя. В спальне Тирана не было, голос нёсся из визора, через акустические линзы прибора. Молодой человек ждал, что вот-вот всплывёт голосфера, явив паре зрителей не выпуск новостей, но гневный лик начальства — нет, ожидания не оправдались. Тиран присутствовал в спальне лишь голосом.

— Не кричите на девушку, — обычным, слегка брюзгливым тоном произнёс Ян Бреслау. — Она-то здесь при чём? Знали бы вы, каких усилий нам стоила доставка этой травы… Оперативный курьер — раз. Сопутствующие документы — два. Разрешение на вывоз биологического материала из карантинной зоны — три. Сбор травы — четыре. Нельзя ошибиться, перепутать, взять не то растение, а каждый сотрудник станции, чтоб их черти взяли, корчит козью морду. Не в курсе, не при делах, не курю, не знаю, слыхом не слыхивал… Сперва уговаривали добром, потом нажали. Вы мне сочувствуете?

Гюнтер вскочил, испугав брамайни.

— Нет! Не сочувствую! Вы что, подглядываете за мной?!

— Очень вы мне нужны, — обиделся Тиран. — Нашли старого вуайериста… Невелико счастье, молодой человек — любоваться вашими капризами. Покурите травки, обнимите девушку — и я преспокойно отправлюсь спать. Хотите избавиться от гнусного Тирана? Курение и любовь, вот лучший рецепт.

— А если я откажусь?

— Откажетесь? — визор захрипел: наверное, сбой акустики. — Не будете курить, сделаем вам укольчик травяной вытяжки. Не будете любить, возьмём у вас сперму для искусственного осеменения. Я что, цацкаться с вами должен? Вы — алмаз, драгоценный камень неслыханных размеров. Вы — случайность, подарившая уникальную возможность. И мы будем гранить этот упрямый алмаз, превращая его в бриллиант. Будем зажимать вас в тиски, орудовать борами и шлифовальными дисками! Вы у нас засверкаете! А когда вы засверкаете, вы поймёте, что это — меньшее, что вы в силах сделать для Ларгитаса. Для родины, которая вас вырастила, дала образование, развила ваш уникальный талант, позволила жить припеваючи, ни о чём не заботясь! Скажете, я перегибаю палку? Нет, мне просто надоело вас уговаривать. Сперва во время полёта, теперь здесь, в спальне… Я вам кто, кавалер Сандерсон? Нянька? Сиделка? Гувернёр?!

— Вот! — Гюнтер схватил готовую самокрутку. — Нате!

Не обращая внимания на готовую разрыдаться Сунгхари, он сунул самокрутку в рот и поджёг её зажигалкой. Глубоко затянулся: раз, другой, третий. Окутался облаком дыма:

— Нате! Подавитесь!

Не понимая, радоваться ей или горевать от такой специфической уступчивости «золотого шанса», Сунгхари понесла ко рту вторую самокрутку, лизнула край, собираясь заклеить её — вернее, попыталась лизнуть. Губы девушки тряслись, руки — тоже, она промахивалась, тыкала самокруткой в нос, в подбородок.

— Нате!

— Ну как? — с нервным интересом спросил Тиран.

Гюнтер упал на кровать:

— Никак. Никакого эффекта.

— Уверены?

— Абсолютно. А вы уверены, что вывезли с Шадрувана ту самую траву?

— Абсолютно.

— Тогда почему я ничего не чувствую? В горле першит, и всё.

— Подойдите к визору.

— Зачем?

— Подойдите и включите конфидент-поле. Третий справа сенсор на панели.

Когда конфидент-поле окутало визор и Гюнтера, топчущегося у подставки, сделав разговор неслышным для брамайни, Тиран устало продолжил:

— «Путанка» не дает эффекта вне зоны Саркофага. Даже внутри зоны — чем ближе к краю, тем эффект слабее. Закури «путанку» на том же Шадруване, но в горах или на побережье — толку ноль. Что тогда говорить о Ларгитасе? Говорите, в горле першит? Выпейте водички. Докурите до конца, и выпейте водички.

— Что за чушь? — изумился Гюнтер. Он чувствовал себя героем скверной комедии. — Зачем мне докуривать, зачем курить вообще, если мы заранее знаем, что эффекта нет?!

Тиран вздохнул:

— А затем, молодой человек, что мы хватаемся за любую соломинку. Ничего не исключено, и значит, надо пробовать всё. Вдруг трава даст эффект на молекулярном уровне? Вдруг это связано с вашими ментальными способностями? Вдруг вы феномен? Кстати, эффект, не эффект, а секса это не отменяет. Покурили? Все, конец связи. И успокойтесь, я не буду за вами подглядывать. Никто не будет, слово чести.

Выключив конфидент-поле, Гюнтер смотрел на заплаканную, дымящую самокруткой Сунгхари. Меня тянет к ней, думал он. Я всё прекрасно понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Тиран, сукин сын, ты отличный психолог. Я тоже недурной психолог, поэтому я вижу твои подлые приёмчики. Ты сознательно унижал меня в присутствии девушки. Более того, разыгрывая гнев, ты не произнёс вслух ничего лишнего. Ничего такого, что Сунгхари могла бы запомнить, что могли бы вытащить из неё когда-нибудь, вытащить и использовать во враждебных целях. Не прозвучало ни одного топонима, ни одного имени. Зато я, мужчина, оскорблён в присутствии женщины, оскорблённой изначально, и мы тянемся друг к другу: несчастные, подневольные, две жертвы. Тот факт, что я отлично понимаю механизм влечения, самого влечения не отменяет.

— Я никуда не уйду, — предупредила Сунгхари.

Она старалась говорить твёрдо, но у неё не получалось.

— Не уходи, — кивнул Гюнтер. — Останься.

III

— Докладывает корвет-капитан Ластбадер. «Тень» вышла в заданный район. Камуфляжное поле включено, зонды запущены, ведём сканирование приграничных секторов.

— Есть данные?

— Так точно, господин вице-адмирал! Первые данные с зондов и сканеров уже поступили.

— Перешлите интегральную картинку и расшифровку.

— Есть переслать! Будет отправлено в течение шестидесяти секунд.

Текстовый ответ ушёл через гипер в генштаб. Почти сразу в акуст-линзах мелодично звякнуло. Центральный компьютер «Тени», разведчика спецназначения, извещал: обсчёт и расшифровка данных завершены. Через тридцать две секунды корвет-капитан Ластбадер отправил в генштаб сжатый пакет информации. Теперь оставалось ждать дальнейших распоряжений с Ларгитаса и продолжать сканировать приграничные сектора пространства.

В девятнадцати парсеках от зависшей в космосе «Тени», в штаб-квартире ларгитасских ВКС, в свою очередь звякнули акуст-линзы. Звук был таким же, как и в рубке корвета: разнообразие сигналов в ВКС Ларгитаса не поощрялось. Штаб-квартира представляла собой исполинское матово-чёрное яйцо, до половины вросшее в землю — или до половины вылезшее из земли, это ещё как посмотреть. Сорок три надземных этажа, тридцать девять подземных. «Яйцо чёрной дыры» — шутили цивилы. В шутке крылась доля правды: никакими известными современной науке методами нельзя было просканировать «яйцо» и выяснить, чем занимаются сидящие в нём «птенцы» разных рангов: с нарукавными нашивками, серебряными и золотыми «крабами» на фуражках, при адмиральских эполетах.

Вице-адмирал ван Фрассен, заместитель начальника генштаба по оперативно-тактическому планированию, взял аккорд на сенсорной матрице, выводя присланные данные в контрольную сферу.

— А вот и вы, красавцы, — пробормотал он себе под нос.

Не в силах более усидеть в кресле, вице-адмирал вскочил на ноги и принялся сновать по кабинету из угла в угол с впечатляющей резвостью. В свои восемьдесят шесть Теодор ван Фрассен пребывал в отличной физической форме: жилистый, подтянутый, с движениями быстрыми и точными. Не всякий сорокалетний офицер мог потягаться с вице-адмиралом. Час гимнастики ежедневно, дважды в неделю — поход на корты: ван Фрассен до сих пор был неплох в любимом с юности батутеннисе. Первенство ВКС, как в двадцать восемь, ему уже не выиграть, но задать жару девяти из десятка соперников-любителей адмирал ещё мог.

Сидеть на месте было для ван Фрассена пыткой. На ходу ему лучше думалось, да и вообще лучше жилось.

Результаты гравитационного сканирования полностью подтверждали предварительные данные агентурной разведки: в нейтральной зоне, у границы ларгитасского сектора пространства, разворачивались две усиленные эскадры Второго Чайтранского флота брамайнских ВКС.

Ойкумену лихорадило. Новостные каналы планет давали экстренные выпуски каждый час. Аккредитованные корреспонденты слали в головные офисы видеосюжеты, не считаясь с расходами на гипер. Расходы окупались сторицей: люди прилипли к домашним визорам, у сфер уличного вещания собирались толпы. Вирт распухал от потоков информации, чудовищных слухов, жарких дискуссий, вспыхивающих на пустом месте и быстро переходящих в безобразные свары, где оппоненты, не стесняясь в выражениях, вываливали друг на друга гигатонны дерьма.

Переведи дерьмо в тротиловый эквивалент — Ойкумену трижды распылило бы на кванты с кварками. Стоило поблагодарить того гения древности, что изобрёл вирт: бо́льшая часть пара уходила в свисток. Увы, в реальности пара тоже хватало.

Теракт в ларгитасском посольстве на Кемчуге: семеро погибших, четырнадцать раненых и обожжённых. Попытка теракта у посольства на Хиззаце: полиция проявила бдительность, но при задержании брамайн-смертник привёл в действие взрывное устройство. Погибли трое полицейских и семеро случайных прохожих; одиннадцать человек госпитализированы. Кутха, атака на военный городок отбита силами гарнизона: дюжина погибших со стороны нападавших, один убитый и пятеро раненых среди лагитасских военных. Взрыв в офисе филиала горнорудной компании «Металлимпэкс» на Тилоне, тринадцать погибших: семь ларгитасцев, шесть тилонцев. В мегаполисе Хунгакампа на Китте предотвращена попытка теракта. Арестованы пятеро членов террористической организации «Львы Пхальгуны». Изъяты плазменные взрывные устройства, оружие, боеприпасы, два модифицированных беспилотника тилонского производства и пропагандистские материалы экстремистского характера. Погромы в офисах компаний и нападения на ларгитасских граждан и других техноложцев, принятых за ларгитасцев, на брамайнских планетах…

Правительство Ларгитаса реагировало быстро. Нота протеста в Верховный Паришад Содружества брамайнских планет. Заявление в Совет Безопасности Лиги. Проект резолюции, осуждающей насилие. Отзыв послов с брамайнских планет. Закрытие ряда консульств. Усиление мер безопасности и охраны посольств по всей Ойкумене, вплоть до оснащения представительств средствами локальной ПВО. Ларгитасским гражданам было настоятельно рекомендовано воздержаться от посещения брамайнских планет, а также районов компактного проживания брамайнов в любой точке Ойкумены. Компании Ларгитаса спешно сворачивали представительства в брамайнских мирах, соревнуясь в оперативности с местным персоналом — аборигены массово увольнялись.

И, наконец, приведение армии и ВКС Ларгитаса в повышенную боевую готовность.

Брамайны только этого и ждали. «Ларгитас отказывается выполнять наши законные требования! Ларгитас продолжает удерживать в плену юного чайтранского антиса! Ларгитас бряцает оружием, нарушая все нормы галактического права! Наш ответ ларгитасской военщине не заставит себя ждать!»

Ответ, подумал вице-адмирал. Вот и обещанный ответ. Две усиленные эскадры: четыре линкора, две многоцелевые платформы, способные нести до восьмидесяти волновых истребителей каждая, шесть фрегатов, двенадцать корветов, столько же торпедных катеров. Корабли энергоподдержки и связи, лёгкие разведчики…

Пришёл доклад со второго разведчика — «Зоркого». Ну разумеется! Кто бы сомневался? Ещё одно брамайнское соединение — крейсерская группа из двадцати четырёх тяжёлых кораблей — разворачивалось у границ ларгитасского сектора пространства в четырёх с половиной парсеках от необитаемой системы красного карлика RD-4126, где на трёх пустынных планетах велись рудные разработки. Агентурная разведка докладывала о третьей группе брамайнских кораблей: те запаздывали, но обещали объявиться в самом скором времени. Три дополнительных ларгитасских разведчика, скрытые камуфляжным полем и в режиме полного радиомолчания — связь только через гипер! — уже выдвинулись на позиции.

«Проклятье! Крадёмся под камуфляжем в собственных секторах, как воры в чужом доме! Следим, выжидаем, осторожничаем…»

Чрезвычайное заседание генштаба состоялось позавчера. На нём ван Фрассен получил все необходимые полномочия. А вместе с полномочиями — чёткие инструкции, когда, при каких обстоятельствах и в каком объёме вице-адмирал может их применять. Ограничения, да. Необходимое условие счастья; общественного счастья — в особенности. Так сказала однажды супруга Теодора ван Фрассена, верней, будущая супруга — про ограничения она завела речь при первом знакомстве. Графиня ценольбологии на момент встречи, ныне же королева этносоциологиии и член Королевского Совета Ларгитаса, Анна-Мария ван Фрассен была права. Ограничения, наложенные на вице-адмирала, несомненно способствовали общественному счастью — или, как минимум, безопасности родной планеты.

Не провоцировать. Не поддаваться на провокации. Предпринимать только ответные симметричные действия. Все манёвры в секторе осуществлять по возможности скрытно. Вы счастливы, вице-адмирал?

Это не война, в сотый раз напомнил себе Теодор ван Фрассен. Это ещё не война. Это её призрак, тень старухи с косой, прогуливающейся вдоль наших границ. У нас есть время перегруппироваться, подтянуть резервы, укрепить пояс планетарной обороны, перебросить в сектор экспедиционные флотилии из других звёздных систем…

И оголить форпосты Ларгитаса по всей Ойкумене?

При подобной стратегии брамайны легко перехватят контроль над протекторатами, колониями и сырьевыми придатками Ларгитаса. Перекроют грузовые трассы, дождутся, пока экономика оставшейся в изоляции планеты начнёт приходить в упадок… Нет! Им нужен антис, которого они считают своим. Начни брамайны захват колоний, устрой блокаду трасс — Лига обрушит на них санкции. И тогда мы посмотрим, чья экономика рухнет раньше! А Натху Сандерсон по-прежнему останется на Ларгитасе. Решись брамайны на открытый военный конфликт, им придётся действовать быстро.

Их целью будет планета Ларгитас, где находится мальчик.

Три ударные группировки на границах сектора? С ними ларгитасские ВКС разделаются без особого труда. Но это всего лишь угроза, демонстрация намерений. Для вторжения к сектору подтянутся все силы Содружества брамайнских планет. Эти фанатики мелочиться не станут, а их объединённые флоты численностью превосходят наши вдвое. Ну, почти вдвое. Да, вооружение у нас лучше, корабли новее, и всё же, всё же…

Не остановим, нет. Часть кораблей прорвётся к планете. Чем встретим? Два эшелона планетарного пояса обороны. Второпях создаётся третий. Наземные средства ПКО. Это значит носить воду решетом. Одна-единственная ошибка, и здравствуй, фрегат-штурмовик, торпедный катер, бомбардир-корвет, бот-беспилотник с ядерным зарядом. Будут жертвы. Много жертв. Речь не о военных — гражданские, женщины, дети.

Тысячи. Миллионы.

Войны, сказал себе вице-адмирал. Четыре столетия Ларгитас не вёл серьёзных, настоящих войн. Пограничные стычки. Локальные конфликты. Участие в миротворческих акциях Лиги. Но четыре сотни лет на планету не падали криобомбы и плазменные фугасы, не рушился с небес огненный дождь из обломков кораблей, сражающихся в стратосфере. Стоит ли игра свеч? Может, отдать брамайнам мальчишку — пусть подавятся! Жили мы без своего антиса, и дальше проживём.

Отдать? Вот так просто взять и отдать?!

Чаще застучало сердце. Вспотели ладони. Такого с Теодором ван Фрассеном не случалось давно, очень давно, с того чёрного дня, когда ему сообщили… Стоп! Не время и не место. Вице-адмирал загнал воспоминание о погибшей дочери в самый дальний и тёмный чулан памяти, загнал и накрепко запер дверь. Промокнул ладони и лоб ароматической салфеткой, бросил использованную салфетку в утилизатор. Он в порядке. Он в полном порядке. Он способен рассуждать холодно и здраво.

Отдать брамайнам антиса? Потерять лицо перед всей Ойкуменой? Перед собственными гражданами? Потерю лица Ларгитас как-нибудь переживёт. Но антис! Наш антис! Антис, чей отец — ларгитасец! Сила? Мощь? Чудо?

Символ? Мечта?!

Если тебе даровано чудо, за него надо драться. Рвать зубами и когтями, идти на таран. Иначе на этом твой лимит чудес будет исчерпан.

Когда, вернувшись к терминалу, ван Фрассен начал вносить коррективы в оперативно-тактические планы обороны, руки его не дрожали.

IV

Нет, он не ждал беды.

Он жил с бедой под одной крышей, вернее, под девятью этажами защитных перекрытий. Спал, ел, пил с бедой, но та, что подкралась — нет, этой он не ждал.

Дни шли один за другим, гуськом. Гюнтер утратил чувство времени. Здесь, под землей, лишённый закатов и рассветов, пленник искусственного света и кондиционированного воздуха, Гюнтер иногда представлял себя мертвецом, обитателем глубочайшей могилы в мире, и не испытывал по этому поводу никаких чувств, словно и в самом деле умер. Ему говорили: «Обед!» Не прекословя, даже не вникая, голоден он или нет, Гюнтер шёл обедать. «Не хотите ли поужинать?» Иногда он хотел, иногда — нет, но всё равно ужинал. Ночь обозначалась тем, что в его спальню приходили девушки, всякий раз — другие. Кавалер Сандерсон делал то, что от него требовалось: курил шадруванскую «путанку», заранее зная, что это не даст результата, совершал половой акт, отстраненно следя за желаниями собственного тела.

Сон, туалет, еда.

Остальное время он проводил с Натху. Неожиданно для самого Гюнтера ребёнок сделался для него идеей фикс, точкой приложения сил. Добиться от мальчика реакции, которую можно было бы счесть понятной, соответствующей требованию, просьбе или физическому раздражителю, стало жизненно важным, чем-то, в чём Гюнтер нуждался, как в воздухе. Он действовал, пробовал, сочинял оригинальные подходы к цели, которую даже не формулировал в более-менее приемлемом виде — так не замечают тот же воздух, пока не выясняется, что дышать-то нечем.

Причин такого упорства, чтоб не сказать, помешательства, он не знал. Любовь? Гюнтер транслировал любовь, которой не испытывал. Ну конечно же, не испытывал! Модель эмоционального коктейля всё усложнялась, у любви появлялись оттенки, нюансы, подтексты и вторые планы. Гюнтер из штанов выпрыгивал, создавая чувство за чувством: смешивая, взбалтывая, добавляя щепотку специй. Помимо чувственных сеансов, он разговаривал с Натху, пытался играть в развивающие игры, читал сказки, кормил с ложечки, менял памперс, объяснял, что большие дети ходят на горшок, если, конечно, они хорошие дети, демонстрировал горшок, притащенный в детскую по его требованию, и то, как на него ходят…

Единственное, чего он добивался — ребёнок менял позу.

— Ты слушай, слушай!

Правая рука — упор в пол, локоть выпрямлен. Правая нога — упор в пол, колено выпрямлено. Тело — струна, натянутая по диагонали. Левая рука — прямо вверх, к потолку. Левая нога заброшена за левую руку и за голову. Бедро вдоль корпуса, колено согнуто.

— Это ван дер Линк. «Прелюдии», переложение для клавинолы.

Стойка на двух руках. Прогиб в пояснице. Ноги плетями свисают вниз. Подошвы «стоят» на темени. Волосы падают на лицо.

— Нравится?

Труп. Лежит, не шевелится.

— Ты хоть дышишь? Ты дыши, не волнуй меня.

Иногда на Гюнтера находило просветление. Глядя на ребёнка, которого он по-прежнему не мог назвать сыном — ни вслух, ни мысленно — кавалер Сандерсон понимал, что постановка задачи, столь же безумной, сколь и очевидно недостижимой, помогает ему не думать о главном. Живя с кварковой торпедой, пользуясь выражением Тирана, меняя торпеде памперсы, слушая, как тикает часовой механизм, и не зная, сколько времени тебе отпущено до взрыва, трудно сохранить здравый рассудок. Страх терзал Гюнтера ежеминутно. Страх выедал мозг, вязал узлы из кишок, булькал в желудке. Кислой отрыжкой страх подступал к горлу. Гюнтер всё время икал, не в силах справиться с икотой.

— Почему ты не стартуешь?

Да, он говорил мальчику и такое. Тиран не вмешивался с запретами, да Гюнтер и не подчинился бы Тирану. Когда нянечка намекнула молодому человеку, что разговоры с малолетним антисом о старте, выходе в большое тело, мягко говоря, неуместны в их положении — кавалер Сандерсон битый час кряду орал на нянечку благим матом, не стесняясь в выражениях. Нянечка выслушала его истерику, не меняясь в лице, и больше не возвращалась к затронутой теме. Вне сомнений, нянечка тоже боялась, нянечка тоже была смертницей, как и все обитатели подземного укрытия, но женщина владела собой куда лучше Гюнтера.

— Ты же свободен! Это я заперт, а ты свободен. Ты можешь уйти в любую секунду. На орбите дежурят, но я сомневаюсь, что они в силах тебя остановить. Во второй раз ты же не попадёшься, правда?

Лежит на полу. Ягодицы приподняты, оторваны от пола. Голова тоже приподнята. Ноги прижаты к туловищу, заброшены назад. За плечи, за голову. Ступни — подушка, затылок упирается в них. Ладони сложены вместе, пальцы направлены к лицу.

Нет, это неописуемо. Это кошмар.

— Ты можешь стартовать не по-горячему? Тут люди, живые люди. Ты же не захочешь нас всех убить? Как с вами справляются в антических центрах? У нас на Ларгитасе это первый такой центр. Мы бредём вслепую, наощупь. Ты извини, если что не так, мы новички…

Стойка на руках. Нет, на локтях.

На предплечьях.

— У меня тоже была инициация. У тебя антическая, у меня ментальная. Первичная инициация, прорыв способностей. Я чуть не погубил уйму детей. Да, детей. «Солнышко», средняя группа. Воспитательницу зацепило. Эмпатака накрыла всех, кто рядом. Я решил, что я клоун…

Согнул ноги. Головой уперся в пол между ними. Руки забросил назад, обнял бедра. Пальцы сцеплены в замок на пояснице.

— У меня от тебя всё болит. Я смотрю, и оно уже болит. На чём мы остановились? Ага, клоун. Я подчинил себе всех. Накрыл эмоциями, принудил. Они смеялись. Они бы умерли от смеха, не прилети в «Солнышко» госпожа ван Фрассен. Нас выводят из первичной инициации: опытные менталы спешат, помогают, уговаривают отпустить заложников. А как выводят вас, антисов? Вы возвращаетесь сами? Если верить статистике, большей частью вы возвращаетесь…

Морской узел. Равнодушный блеск глаз.

— Если вы не возвращаетесь, вас находят и возвращают. Кое-кто гибнет? У нас то же самое. Гибнут заложники, взятые менталом в плен. Гибнет ребёнок-ментал: первичная инициация очень мощная. Если вовремя не остановиться, можно разрушить собственный мозг. Потом, в интернате, мы всё время пробуем свои силы. А вы? Почему ты не пробуешь свои силы?

Никакой реакции.

— Ты чувствуешь себя одиноким? Я чувствовал. Несчастным, одиноким, всеми брошенным. Потом я понял, что я другой. Не такой, как другие. Другой, не такой, как другие? Ну, ты меня понял. Или не понял, какая разница? Я учился жить с этим… Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь, а?

Ноги скрещены. Ступни на бедрах. Пятки к животу.

— Я тебя боюсь, Натху. Знаешь, мы боимся всего, чего не понимаем. Мы так устроены. Боимся, ломаем, чтобы выяснить: что там, внутри? Как оно работает? А когда выясним, то уже ничего. Уже легче. Оно даже иногда работает. Только оно всё равно сломанное…

Тут и началось. Без звука, без движения.

Чуткие пальцы прикоснулись к Гюнтеру. Пальцы? Нет, Натху сидел, не шевелясь. Да он бы и не дотянулся до кавалера Сандерсона из угла, где сидел. Гюнтер назвал это пальцами и прикосновением, потому что весь опыт молодого человека говорил о невозможности того, что происходило на самом деле. Разум Гюнтера излучал покой и уют, защитный периметр не пропускал внутрь ничего, выдавая наружу, в пространство комнаты, строго отмеренные порции чувств со знаком «плюс» — и чьи-то касания, легче крыльев мотылька, раздражали периметр, укрепляли оборону, прекращали трансляцию. Изощрённый, обученный мозг эмпата высшей квалификации закрывал все щели во избежание случайного допуска посторонних в святая святых, а кто-то скрёбся, просил, умолял.

— Натху?

Окажись в подземном убежище другой ментал, эмпат или телепат, не важно — Гюнтер знал бы, что делать. Пожалуй, он почуял бы коллегу прежде, чем тот стукнулся в Гюнтерову калитку — для контакта ментал бы раскрылся, и это произошло бы на мгновение раньше, чем собственно контакт. Так боксер отслеживает начало удара соперника до того, как кулак прилетит ему в челюсть.

— Натху, это ты?

Я дрожу, подумал Гюнтер. У меня стучат зубы. Озноб? В последний раз я так дрожал, гриппуя, с высокой температурой. Ментальные способности у сына? Это невозможно! Закон Ойкумены не знает исключений: у рас энергетов рождаются антисы, у техноложцев и варваров — менталы. Ещё не было случая, чтобы телепат родился в семье брамайнов или гематров. Не было и случая, чтобы у ларгитасцев или кемчугийцев родился антис. Где, у кого может родиться антис-ментал, владелец сразу двух уникальных способностей? В сказке, в фантастическом комиксе, больше нигде…

«Мы боимся всего, чего не понимаем. Мы так устроены. Боимся, ломаем, чтобы выяснить: что там, внутри? Как оно работает? А когда выясним, то уже ничего…»

Он даже не заметил, что впервые назвал Натху сыном — пусть в мыслях, но назвал. Страх ушёл — страх «горячего старта», гибели в антическом пламени. Ментал не может быть антисом. Гюнтер знал это наверняка, без исключений, и наивная попытка сына забраться в мозг отца исключала для Гюнтера всякую возможность «горячего старта». Это было ошибкой, возможно, роковой, убийственной ошибкой, но сердцу не прикажешь — Гюнтер Сандерсон успокоился. Король в золотой короне, сейчас он находился на своей территории — контакт разумов был знако́м Гюнтеру во всех его проявлениях.

— Ты хочешь войти?

Беззвучный шорох: Натху скрёбся в стену.

— Ты только не спеши. Если влезешь силой, я шваркну тебя так, что костей не соберёшь. Я не со зла, просто мой мозг лупит по агрессору из всех орудий. Ты же не агрессор? Ты хороший мальчик, ты разуешься в прихожей, вымоешь руки…

Шорох усилился, ослабел.

— Погоди, я открою дверь…

Я не говорю вслух, отметил Гюнтер. Это мысли, вернее, целевые чувственные настроения: «Ты хочешь войти?», «Ты только не спеши», «Ты хороший мальчик», «Погоди, я открою дверь». Он что, улавливает? Реагирует? Поди пойми, если парень — и не парень вовсе, а руки-ноги в жутких конфигурациях.

— Вот, давай. Ну же!

Нет, Гюнтер не ждал беды. Откуда ему было знать, что маленькие дети чаще всего лезут туда, куда им лазить запрещено? Спроси он об этом у матери или отца, и родители охотно просветили бы сына, но бабушка с дедушкой находились далеко, а их драгоценный, их уникальный внук Натху Сандерсон — близко, и Сандерсон-младший только что сделал первый шаг в космосе памяти Сандерсона-старшего.

Контрапункт

Спасение Папы Лусэро, или Я тебя тоже люблю

«Я хочу привести вас в восторг от созерцания Вселенной, от чудесной истории прошедшего и будущего каждого атома. Это увеличит ваше здоровье, удлинит жизнь и даст силу терпеть превратности судьбы. Вы будете умирать с радостью и в убеждении, что вас ожидает счастье, совершенство, беспредельность и субъективная непрерывность богатой органической жизни.

Мои выводы более утешительны, чем обещания самых жизнерадостных религий».

Константин Челковцев, автор книги «Грезы о земле и небе», член-соревнователь Общества Любителей Мироведения

— Папа! Папа!

Двор был пуст. Ни танцующих женщин, ни горластой детворы. Одинокий вудунёнок лет шести, курчавый и чёрный, как деготь, подошёл к Тумидусу и, задрав голову, стал смотреть на военного трибуна.

— Куум, бро, — пискнул вудунёнок. — Деньги есть? Дай, если есть.

— Бвана жадный, — машинально ответил Тумидус, вспомнив характеристику, которую однажды дал ему Папа Лусэро. Тогда эта характеристика спасла Тумидуса от домогательств Папиного семейства, и он надеялся на повторный эффект. — Бвана очень жадный. И вообще, какой я тебе бро?

Вудунёнок почесался в паху:

— Ты кричишь: «Папа! Папа!», — объяснил он, приплясывая на месте. — Если он тебе папа, значит, ты мне бро. Дай денег за науку. У тебя есть, я вижу, что есть.

— Отстань от бваны, Пунга, — донеслось с крыльца. — Будешь приставать, бвана возьмёт тебя в рабство. Видишь, у него орел в петлицах. Клюнет в задницу, станешь рабом.

Недоверчиво хмыкнув, Пунга нога за ногу свалил прочь.

— Чего надо? — без особой приязни спросил Папа Лусэро.

Как и в прошлый раз, он был в пижамной куртке без штанов. Выглядел карлик лучше, здоровее, что ли, но это могло оказаться и обманом зрения. Очки надежды — они такие, в них линзы не с теми диоптриями. Тумидус представил, как он сам выглядит для Папы, нет, не для Папы, Папа слепой, ну, скажем, для нахала Пунги: китель расстёгнут, галстук сполз, фуражка сбита на затылок. Хорош офицер, в какие очки ни глянь!

— Чего орёшь?

— Ору, — невпопад согласился Тумидус.

— Ты в курсе, который час? Полшестого утра, все спят.

— А я пьяный, — Тумидус блаженно улыбнулся. — Я их разбудил?

— Вижу, что пьяный. Полицию вызвать?

— Я их разбудил? — упорствовал военный трибун.

— Разбудишь их, как же… Вон, один Пунга вышел, и тот по нужде, — Папа указал на вудунёнка, справлявшего нужду в дальнем конце двора, под мастиковым деревом. — Зачем явился? С кем пил?

— С имперским наместником, — справедливо полагая, что конец — делу венец, Тумидус начал с ответа на второй вопрос. — Я пил бренди, он — мампоэр. Потом я пил мампоэр, а он — бренди. Потом мы пили пиво. Потом он вызвал аэротакси, а я спустился в бар. В баре я пил с барменом. Я спрашивал, боится ли он меня, он говорил, что боится, и мы за это пили. Я — текилу, бармен — содовую. Потом я присел за столик. Там кто-то сидел и тоже меня боялся. Это всё наместник Флаций, он врал, что меня не боятся. Я проверил: ничего подобного. Я только спрошу, а они уже боятся, как сговорились. Потом я спал в номере, но, кажется, не спал. Или не в номере? Ты что-то спрашивал? Что-то ещё? Повтори, а то я забыл.

— Зачем явился, говорю?

— Тебя спасать.

— Меня?

— Да. Я знаю, как тебя спасти, а ты со мной неприветлив. Ты не хочешь спастись? Тебе что, жить надоело?

— Иди сюда, придурок, — ласково сказал Папа. — Садись.

Тумидус сел, верней, плюхнулся на крыльцо. Его распирало от желания поделиться с Лусэро Шанвури рецептом спасения. Всё выглядело так логично и безукоризненно, что военный трибун гордился своей выдумкой больше, чем знаменитой высадкой на Малой Туле.

— Ты меня не боишься? — на всякий случай спросил он у карлика. — Только честно, да?

— Боюсь, — Папа сел рядом с гостем.

— А почему? Потому что я помпилианец?

— Потому что ты пришёл меня спасать. Валяй, спасай, что ли? Ты меня спасёшь, я тебя испугаюсь и пойду спать дальше. Ты только похмелиться не проси. На вас, спасателей, не напасёшься.

— Дурак, — обиделся Тумидус. — Ладно, я тебя всё равно спасу. Вот смотри, ты мне говорил про резонанс. Ты умираешь, это угроза, ты взлетаешь, выходишь в волну, в большое тело…

Ладонью Папа прихлопнул Тумидусу рот. Ладонь у карлика-антиса была узкая, маленькая, холодная. Очень холодная, даже неприятно. Папа сложил её лодочкой, отчего Тумидус вдруг вспомнил ладью из мифологии своих предков — ладью и старика-лодочника, перевозившего души умерших на тот свет.

— Я в курсе, мудрый белый бвана. Это я тебе всё и рассказал. Надеюсь, ты не кричишь об этом на каждом углу?

— Нет, я об этом думаю. Тихо-тихо думаю.

— Ну и хорошо.

Лусэро Шанвури внезапно качнулся к военному трибуну и ткнулся лицом, нет, губами, такими же холодными, как ладонь, в шею Тумидуса. Он метил в щёку, но промахнулся. Слепой, что с него взять, да и ростом карлик не выдался, чтобы с первого раза дотянуться до щеки.

У Тумидуса защипало в носу. Выжидая, пока рассосётся ком в горле, он обнял Папу за тощие костлявые плечи и прижал к себе:

— Мерзнешь? Ничего, сейчас согреешься.

— Дальше, — попросил карлик. — Спасай дальше.

— Спасаю, не переживай. Ты же ещё не умираешь? Ещё время есть?

— Есть.

— Вот и взлетай, дубина. Взлетай!

— Куда?

— Туда! — военный трибун ткнул пальцем в небо. — Смотри, как складно всё выходит. Ты взлетаешь прямо сейчас, так?

— В полшестого утра?

— А что?

— Ничего. Что дальше?

— Ты взлетаешь. Ты в большом теле, свободный, как этот, — Тумидус пощёлкал пальцами, ища сравнение, не нашёл и махнул на метафоры рукой. — Короче, свободный. Лети куда хочешь. Тут, главное, назад не слишком часто возвращаться.

— А можно? Возвращаться-то можно?

— Можно. Ты же взлетел ещё не умирающий? Значит, в матрице записано живое малое тело. Вернулся, и живёхонек. Правда, ты сразу начнёшь умирать дальше, поэтому лучше на планете не задерживаться. Раз, и обратно. А в большом теле живёшь-живёшь, живёшь-живёшь, и никакого резонанса. Потому что в матрице записано, понял?

— Идиот, — пробормотал Папа. Он, кажется, согрелся и боролся со сном. — Тупой белый бвана. Айсберг без мозгов. Значит, взлетаю и летаю себе на здоровье?

— Да!

— Главное, не часто возвращаться? А если приспичит, так ненадолго? Завещание написал, у нотариуса заверил и бегом в космос?

— Да!

— Взлетаю, и в дамках?

— Да!!!

— Эх ты, — прошептал карлик. От его шёпота Тумидуса вдруг затошнило, словно он сам летел-летел и ухнул в воздушную яму. — Вот как тебя такого бояться, а? Дружище, я позвал тебя на проводы?

— Позвал.

— Я знаю, что скоро умру?

— Знаешь.

— Ты веришь мне, что я это знаю?

— Верю.

— А откуда я это узнал, по-твоему? Барон Суббота предупредил? Птичка начирикала?! Откуда я знаю, что жизнь на исходе?! Отвечай!

Тошнота усилилась. Тумидус вскочил, бегом добежал до мастикового дерева и долго блевал на корни, выпирающие из-под земли. К счастью, Пунга куда-то сгинул, а то один-единственный ехидный комментарий, и военный трибун убил бы вудунёнка голыми руками. Нет, не убил бы. Желудок выворачивался наизнанку, во рту царил мерзкий вкус желчи, мир катился в тартарары, и всё это было пустяком в сравнении с тем, что творилось в мозгу Гая Октавиана Тумидуса.

«Вот! — кричал кто-то, голосом похожий на Тита Флация. — Вот!» Что вот, кто вот — Тумидус не знал. Он знал другое: вот так рушатся самые привлекательные, самые оптимистичные планы, и ты барахтаешься под обломками, задыхаясь.

Когда он вернулся на крыльцо, Папа молчал. Военный трибун был благодарен антису за его молчание, но это был не выход. Если начал, сказал трибун себе, заканчивай. Боишься? Ну да, тебя все боятся, даже ты сам.

— Ты не можешь взлететь? — спросил Тумидус.

Трезвый как стёклышко, готовый разлететься вдребезги от малейшего щелчка, он заранее знал ответ. Ну и что? Он должен был выслушать ответ от Папы, выслушать и принять как факт. Без звука Папиного голоса надежда, змея подколодная, всё поднимала треугольную гадючью голову, всё шипела, обещая несбыточное.

— Не могу.

— Не можешь выйти в большое тело?

— Не могу.

— Ты теперь просто слепой карлик?

— Я теперь просто слепой карлик. Когда антис теряет способность уходить в волну, это значит, что смерть на пороге. Просто взлететь? Взлететь и не возвращаться надолго? Не могу, извини.

— Ты взлетишь только перед самой смертью?

— Я взлечу только перед самой смертью. И даже не перед, а во время. Мы узнаем о невозможности взлететь постфактум, не имея шанса подготовиться заранее. Мы всегда откладываем это на потом, тянем резину, и вдруг хлоп, и ты прикован к куску мяса. Это шок, приятель. Это шок, но мы как-то справляемся. Благодари судьбу, что ты не такой.

— Шок, — повторил Тумидус. — Я бы, наверное, застрелился, выяснив, что произошло. Точно, застрелился бы… Застрелился?

Он вытащил лучевик из кобуры:

— Папа! Это выход! Папа, я тебя спасу!

— Иди ты к чёрту, — карлик отодвинулся подальше. — Ты что, с оружием? Убери, слышишь! Убери сейчас же! Совсем умом тронулся…

— Нет, ты погоди! Ты не отмахивайся! Вот, смотри: я стреляю тебе в голову…

— Не хочу я смотреть! Не могу я смотреть!

— Ты смотри гипотетически!

— Я слепой! Убери пушку!

— Я стреляю тебе в голову. Не можешь смотреть? Слушай! Я стреляю, ты взлетаешь. Хочешь, я выстрелю пулей, она медленней луча? Ты слепой карлик, но ты же антис, ты всё-таки антис…

— Я слепой карлик! А ты штопаный имперский контрацептив!

— Если пулей тебе удобнее, я принесу пистолет. Я где-нибудь достану, в музее, что ли… Значит, я стреляю, ты взлетаешь. У тебя рефлекс. Ведь взлетаешь, а?

— Взлетаю, — Папа Лусэро внезапно успокоился.

Он так успокоился, что военному трибуну поплохело от Папиного спокойствия едва ли не больше, чем от Папиного признания. Хоть опять беги под дерево блевать, да.

— Ты стреляешь, я взлетаю, — карлик опустил ладонь на предплечье Тумидуса, безошибочно коснувшись той руки, что держала лучевик. — Только я умираю, бро. Я умираю прямо сейчас. Знаешь, что в старости бывает с рефлексами? Я взлечу с запаздыванием, с махоньким таким запаздыванием. Совсем крошечным, по нашим часам и не засечёшь, каким. Я уйду в волну, и в матрице запишется малое тело с твоим лучом в голове. Ещё живое, но уже… Я не могу объяснить. Я не физик, не биолог, не врач. Я старый пьяница и дебошир. Ты просто поверь мне на слово: ты стреляешь, и дальше всё идёт так, как если бы за мной пришла смерть с кремнёвым топором. Я впаду в резонанс, но рядом не будет других антисов, чтобы держать меня в космосе. Рядом будешь только ты, и даже не рядом, а внизу, на Китте. Ты стреляешь, и я умираю в мучениях. Веришь?

— Чтоб ты скис! — Тумидус вернул лучевик в кобуру. — Верю, не верю… Какие идеи! Одна другой лучше! Всё погубил, скотина, всё пустил по ветру…

— Я тебя тоже люблю, — улыбнулся Лусэро Шанвури.

— Ты уже договорился? Кто тебя удержит на про́водах, раз Кешаба не будет?

— Удержат. Рахиль прилетит с братом. Ты знаком с Самсоном?

— Нет.

Это было правдой. Тумидус знал, что у Рахили есть брат-близнец, тоже антис, но встречаться с Самсоном лично ему не доводилось.

— Рахиль, Самсон, М’беки. Ещё Нейрам, он сам предложил. Я его не позвал, а он сам — узнал, что Кешаб в отказе, и предложил…

Папа отвернулся. Слезу, скатившуюся по щеке, он спрятал, а вот предательскую дрожь в голосе — не сумел.

— Удержат, эти удержат. Потом Борготта с женой…

— Борготта? Ты с ума сошёл? Этот тебя удержит…

— Нет, я не в смысле: держать. Просто позвал, по старой памяти. Ещё племянник твой, Марк…

— Марка-то зачем? Нашёл себе приятеля…

— Он за дочку мою вступился, в баре. Я добро помню… Вамбугу, адвокатша — защищала меня, когда я куролесил. Профессор Штильнер — он со мной сидел, с больным, когда я из Крови вернулся. Тюремные братки, ты их не знаешь. Якоб ван дер Меер, ларгитасец, его ты тоже не знаешь…

— Папа! Папа!

В ворота ломились.

— Ты их запер? — удивился карлик. — За собой?

Тумидус кивнул:

— Выходит, запер.

— Как? Когда? Ты же лыка не вязал?!

— Папа!

Над кромкой забора взлетело воронье гнездо. Нет, не гнездо — чья-то макушка, вся в туго крученых дредах. Гость прыгал, стараясь заглянуть во двор:

— Папа! Ну Папа же!

— М’беки, — безошибочно определил военный трибун. — Он-то чего явился?

Папа Лусэро похлопал друга по колену:

— Спасать меня прибежал. Тоже, видать, осенило.

Глава девятая

Блудный сын, или Стимулирующий выстрел в голову

I

Как и все ларгитасцы, Гюнтер не был религиозен. Если он и посылал кого-то ко всем чертям, то видел в чертях исключительно персонажей фольклора, древнего и полузабытого. Интернатский ребёнок, лишённый семейного уюта, он был искренне благодарен своей неугомонной бабушке — Хилда Сандерсон, графиня научного атеизма, записала сотни полторы «сказок на ночь», чтобы маленький Гюнтер мог крутить их себе перед сном, слушая родной голос, а не чужую декламаторшу. В сказках Гюнтер видел лишь забавные приключения. Позже, с годами, он понял, что часть сказок была притчами, которые бабушка почерпнула из своего богатого профессионального опыта — и адаптировала для внука.

Больше других Гюнтер любил сказку о блудном сыне. Дерзкий мальчишка бросил дом, семью, школу, удрал на другую планету, в дальнем секторе галактики, где попал в дурную компанию, дрался, воровал, отощал, нахватался болезней от кори до скарлатины — и наконец решил вернуться к родителям под крыло. Но когда он вернулся, выяснилось, что за время странствий блудный сын забыл родную речь. Не в силах позвать отца по имени, он закричал под забором, заорал во всю глотку, завыл как дикий зверь — и отец узнал сына по звуку его голоса. Дальше всё было хорошо, и пир горой.

В детстве Гюнтер представлял себя блудным сыном — куча приключений, местами неприятных, зато увлекательных, и счастливый конец. Скажи кто-нибудь, что ему доведётся побывать в шкуре отца, и Гюнтер рассмеялся бы в ответ.

Сказку о блудном сыне кавалер Сандерсон вспомнил сегодня, пока Натху шарил у него в мозгу. Забыв родную речь, исковерканный скитаниями в космосе, в дурной компании, не имевшей за душой ничего человеческого, мальчик в отчаянии закричал под забором — и звук его голоса был знаком отцу. Звук голоса, контакт двух разумов, двух менталов, разница между которыми заключалась в том, что ноздри кавалера Сандерсона были татуированы согласно законам Ларгитаса, а ноздри Натху — нет.

Пир горой, сказал себе Гюнтер. Счастливый конец и пир горой.

— Эй? Ты куда?

Натху не отозвался. Обжившись в чужом сознании, нахватав полные руки воспоминаний, как дитя хватает вкусняшки с магазинных полок — одну за другой, подряд, не слишком утомляя себя проблемой выбора — он вдруг, что называется, «встал на рельсы» и пошёл, побежал, попёр штурмовым танком к воспоминанию, которое Гюнтер меньше всего хотел демонстрировать кому бы то ни было, а уж сыну — и подавно.

«Пошли, ларги́. Купишь мне вашей чудо-травки. Будет интересно, обещаю».

Мирра. «Пу́танка».

Секс.

— Сюда нельзя!

Так отец кричит на сына, когда тот лезет в родительскую спальню, где папа с мамой уединились для интима. Стеснительный от природы, Гюнтер почувствовал, как уши его вспыхивают парой факелов. Что же это такое! Ну просто вся Ойкумена лезет к нему в постель, от Тирана до доктора Йохансона, от брамайнских шлюх до блудного сыночка!

— Нельзя, кому сказано!

Натху оставил мысленный окрик без внимания, прорываясь дальше, глубже, в самую сердцевину энграммы. Сандерсон-старший легко мог бы остановить сына — хоть затрещиной, вышвырнув нахала из своего разума, хоть стеной, воздвигнув на пути бесстыдника непреодолимую преграду. Сделать это было проще простого; не сделать — трудней трудного.

Первый контакт. Первая ниточка близости.

Чувство родства.

Умоляющий крик под забором.

— Ну, валяй. Нравится?

Натху нравилось. В воспоминании, связанном с Миррой, он застрял всерьёз и надолго. Объективного времени прошло не так уж много, но действия эмпата измеряются временем субъективным, и Натху тратил это время не скупясь. Мать, предположил Гюнтер. Ребёнка привлёк образ матери. Гюнтер прислушался и не уловил чувств, которые по идее должен испытывать мальчик четырёх (семи?) лет, наткнувшись на материнский призрак. Натху оставался чёрной дырой, не выпуская наружу ни фотона эмоций.

Двигаюсь. Двигаюсь. Двигаюсь.

Движение — пространство. Движение — время.

Время горит во мне. Сгорает. Выходит наружу, сочится из пор.

Она подо мной. Двигается. Движение — чёрный хлеб.

Я на ней. Двигаюсь. Минута — ля-бемоль.

Фиолетовый бемоль. Полтона. На ощупь — яичница.

Смеюсь. Смеюсь.

Взрыв мокрый, взрыв разлетается брызгами.

Кричу.

Крик — туман над клумбой с лилиями.

— Ну хорошо, малыш. Начнём с начала. Значит, ты у нас ментал?

Натху не ответил, с головой уйдя в историю собственного зачатия. Впрочем, Гюнтер и не ждал ответа. Разговаривая с сыном, он разговаривал сам с собой — так стыд мучил слабее.

— Ты у нас антис, и ты у нас ментал. Чудо, которого быть не может. Универсал, противоречащий законам природы. Ладно, чудо, давай по порядку. Как антис, ты невозможен вдвойне. Энергетические способности не передаются при смешанных браках, а все антисы — энергеты. Как ментал… Как ментал, ты вполне возможен. У меня и Мирры рождается обычный ребёнок, не-энергет, и телепатические способности ты вполне мог унаследовать от меня. Нет, они, кажется, не передаются по наследству. Ну, допустим, совпадение. В целом, ничему фундаментальному не противоречит — ты обычный человек, и ты ментал. Но тогда почему ты взлетел? Случись у тебя ментальная инициация, спровоцированная шоком…

Историю «горячего старта» Гюнтер знал. Гюнтер? Эту историю уже знала вся Ойкумена сверху донизу. Искажения, как результат битвы двух пропаганд — не в счёт.

— Что бы ты сделал при инициации? Взял бы в плен мозги окружающих, творил бы с ними, что хотел, спасал бы любимую мамочку… Я, например, творил. Видел бы ты меня во время инициации! И всё-таки — почему ты взлетел?! Инициируйся ты, как ментал — никаких чудес, жил бы припеваючи. Я бы о тебе и не знал, и не ведал… Но антис?

Слабый звук. Эхо звука, эмоциональный шёпот. Кажется, Натху сопел, ковыряясь в грязном белье родителей. От удовольствия? От возбуждения? Интеллектуальный насморк?

— Жил бы припеваючи, — повторил Гюнтер. — А может, и не жил бы вовсе. Выплеск при инициации — мощнейший, мы в течение всей жизни редко достигаем этого пика. После купированной инициации мы лежим пластом, вычухиваемся. Доктора над нами бдят, да. А после некупированной? Ну, сразу бы ты не загнулся, это вряд ли. Свалился бы с дичайшим нервным истощением, вплоть до комы. Лекарств нет, врачей нет, денег на лечение нет. Знаю я, где вы с мамой жили… Мог и умереть, малыш, и никто бы о тебе не вспомнил. Откуда же «горячий старт»?

Сопение усилилось. Натху копировал энграмму. Действия сына мало походили на стандартное поведение ментала в подобном случае, но Гюнтер готов был поручиться, что мальчик делает копию воспоминания. Помешать? Запретить? Ну его, пусть берет. Это не ребёнок, это натуральная флуктуация, хищник космоса — идёт на запах и жрёт, причмокивая.

— Инициация ментала. Инициация антиса. Путаница раздражителей и реакций…

Снизу — красный. Сверху — фиолетовый.

Перистый, как закат.

Груди подпрыгивают. Прыг-прыг. Во рту солоно. Чем быстрее подпрыгивают её груди, тем солоней во рту. Словно вяленой рыбы наелся, а пить не дают. Торчащие соски́ — синкопы в регтайме «Конферансье»…

Озарение ударило наотмашь:

— Натху! Ты что, перепутал инициации?

II

— Вьяса-джи? Вы очень вовремя!

— Добрый день, Рама-джи. У вас хорошие новости?

Чтобы это понять, не надо было считывать ауру генерала или быть выдающимся физиономистом. Возбуждение и общую приподнятость Бхимасены не заметил бы разве что камень.

— У нас хорошие новости. У всех нас!

— Неужели? Я готов порадоваться вместе со всеми.

— Вы слышали об эффекте расового синергизма?

Гуру задумался, извлекая из памяти нужную информацию, и осторожно кивнул:

— Да, я слышал.

— Но лично не переживали?

— Я родился после Вайшакхской трагедии.

— А я её застал. И скажу вам, это ничто перед тем, что происходит сейчас!

Вайшакха, четвёртая планета в системе голубой Тритьи Хобота, была вторым после матери-Чайтры миром, заселённым расой Брамайн. Пятьдесят два года назад в системе Вайшакхи случилась катастрофа. Никто так и не узнал, почему тяжёлый рудовоз «Кумбханд» потерял управление и врезался в лишённый атмосферы планетоид в поясе астероидов, где велись разработки иридиевых и кобальтовых руд. Плазменная вспышка мощностью в полсотни мегатонн уничтожила одиннадцать внешних ярусов шахтного города. Повреждённые взрывом цепи автоматической блокировки шахт и жилых отсеков не сработали. Те люди, кто находился глубже и дальше от эпицентра, задохнулись из-за разрушения атмосферного купола. Полтора миллиона погибших…

Трагедия всколыхнула расу Брамайн. Горе, боль утраты, скорбь по погибшим — мощная волна общего страдания, ширясь, покатилась от планеты к планете. В течение двух недель траура энергоресурс брамайнов по всей Ойкумене вырос в среднем на пять с половиной процентов.

Вайшакха была третьим подобным случаем в истории брамайнов. Если верить хроникам, массовый рост энергоресурса в связи с общим страданием расы случался три века и пять веков назад. Похищение Натху — четвёртый случай? Горакша-натх склонен был верить генералу. Почему нет? Который день подряд гуру с момента пробуждения ощущал заметный прилив внутренней энергии — и удивлялся этому. Йогин прекрасно чувствовал свой энергоресурс. Точное знание энергетических запасов, умение контролировать приход и расход — главная из духовных практик ордена натхов. Горакша-натх владел этим умением если не в совершенстве — никто из смертных не совершенен! — то настолько близко к оному, насколько это возможно для человека. Он знал: излишку взяться неоткуда.

Тем не менее, излишек имел место.

Эффект расового синергизма. Вот, значит, в чём дело! У гуру отсутствовал опыт, каким обладали старшие сорасцы, свидетели Вайшакхской трагедии. Иначе он и сам понял бы, что происходит.

— Благодарю за пояснение, Рама-джи. На сколько процентов возрос ресурс расы в связи с пленением нашего антиса?

— Сейчас посмотрим…

Бхимасена мазнул ладонью по россыпи сенсоров на контрольной панели. Над столом всплыла целая гроздь голосфер. Многотысячные толпы демонстрантов запрудили улицы городов. Плакаты, транспаранты, голограммы. Жилистые руки вскинуты в едином порыве, грозно сжаты в кулаки. Суровые лица, воодушевленные лица. Ряды боевых кораблей на взлётном поле. Шеренги солдат с лучевиками. Снова демонстрации. Толпы на площадях перед дворцами, посольствами, административными зданиями. Захлёбывается энтузиазмом ведущий политического шоу — звук генерал включать не стал. В нижней части каждой сферы, сияя золотом, возникло число: 14,7 %.

— Средний по расе подъём энергоуровня — четырнадцать целых, семь десятых процента, — Бхимасена озвучил то, что гуру уже и сам видел. — Уверен, это не предел! Вайшакха покажется детским лепетом в сравнении с тем, что творится сейчас. Душевные страдания — мы знали их по именам: горе утраты, скорбь, печаль… — сейчас генерал до странности походил на ведущего известного политического шоу: те же слова, те же интонации. — Раньше так и было. Но сегодня возмущение, а главное, народный гнев, жаждущий утоления, оказались сильнее!

Воодушевлённый генерал не слишком походил на страдающего человека. По бесстрастному лицу гуру невозможно было определить, что йогин чувствует, и чувствует ли вообще хоть что-нибудь. Эволюция, думал Горакша-натх. Физиологическая, духовная, энергетическая. Мы можем смеяться или плакать, хранить спокойствие или гневаться — и при этом испытывать страдания, повышающие наш энергоресурс. Пришла пора сделать следующий шаг на пути эволюции.

— Насколько я помню историю, после катастрофы «Кумбханда» бо́льшая часть доходов с излишков энергии пошла в фонд помощи семьям погибших. Куда употребят нынешние излишки? На спасение Натху?

— Ваша мысль остра, Вьяса-джи. Она летит впереди событий. Уверен, что так и произойдёт. Вся раса с радостью поделится излишками — и не только излишками! — лишь бы вернуть нам украденного антиса.

Горакша-натх кивнул:

— Благородная цель. Но, возможно, в этом не будет надобности.

До этих слов генерал расхаживал взад-вперёд по кабинету. Теперь же он резко остановился, обернулся к йогину и некоторое время разглядывал его, словно увидел впервые.

— Натху ребёнок, — объяснил гуру. — Детям свойственна непоседливость. За три года он привык к космосу, к жизни в большом теле. Рано или поздно ему надоест торчать на Ларгитасе, под присмотром, несмотря на все старания техноложцев. Он стартует и уйдёт в волну. Полагаю, наши антисы уже дежурят поблизости, в системе Ларгитаса? Если нет, передайте им, что Натху следует перехватить, когда малыш выйдет в большое тело.

«Он сумел меня удивить», — отметил Горакша-натх, когда после секундной паузы генерал рассмеялся. Гуру ждал любой реакции, кроме смеха.

— Что смешного я сказал, Рама-джи?

— Я покажу вам кое-что…

Генерал склонился над панелью управления. Все сферы, кроме одной, дружно схлопнулись. В оставшейся бушевал ураган: глаз не успевал выхватить что-то конкретное из калейдоскопа образов, стремительно сменяющих друг друга. Похоже, Бхимасена искал какую-то запись. Ага, нашёл: изображение замерло.

— Прошу вас, смотрите внимательно.

Сфера раздулась, увеличив изображение. Картинка пришла в движение. Мальчишка-брамайн, лет восьми от роду, боязливо жался в угол. Присел на корточки, обхватив плечи мосластыми руками. В больших, словно у персонажа анимации для подростков, глазах блестел нешуточный испуг. Над мальчишкой нависли две горы: взрослые мужчины. Звука не было, но гуру быстро уверился: насилием тут и не пахнет. Взрослые не кричали на ребёнка, не делали угрожающих жестов, не собирались бить мальчика или наказывать. Напротив, судя по всему, его успокаивали, убеждали: спокойно, малыш, всё в порядке, никто тебя не обидит. Один мужчина отступил в сторону, другой с нарочитой медлительностью тоже присел на корточки, заглянул мальчишке в глаза. Но ребёнок лишь сильнее вжался в стену, отводя взгляд. Камера сменила фокус, приблизив мальчика, и стало видно: того колотит, как в лихорадке. Без сомнения, мальчишка пережил какой-то ужас — и не мог успокоиться, несмотря на усилия взрослых.

Изображение мигнуло. Картинка изменилась.

Мальчишка больше не прятался в углу. Он угрюмо бродил по комнате, теребил мочку уха, с недоверием косился на взрослых. Мальчишка тот же, мужчины те же, но у гуру сложилось впечатление, что между первым и вторым фрагментами записи прошли недели. Никаких формальных оснований для такого вывода у йогина не было, но Горакша-натх привык доверять своим ощущениям: они редко подводили.

Примечательные детали интерьера в комнате отсутствовали. Светло-бежевые панели стен. Ковёр на полу, узорчатый и мохнатый, в красно-чёрных тонах. Кровать аккуратно застелена. На столе — ваза с фруктами.

Что-то эта ваза напомнила гуру. Что?

Мальчишка тоже был самый обыкновенный. Смуглый, худой и жилистый брамайн в набедренной повязке — таких на Чайтре двенадцать на дюжину. Ну, разве что излишне долговязый для своего возраста. Кстати, подумал Горакша-натх. С чего я решил, что парню восемь? Может, все девять или десять? Да, верить следует первому впечатлению; да, оно, как правило, оказывается самым верным, не затуманенным сомнениями и шаткими построениями рассудка. И тем не менее…

Гуру сосредоточился на мужчинах. По виду — уроженцы Пхальгуны: тёмная кожа, толстые губы, широкие носы с вогнутой переносицей. Молодые, вряд ли старше сорока. Один в сюртуке-шервани песочного цвета, в свободных шальварах. Другой — в белом дхоти. Широкую полосу льняной ткани мужчина повязал по-шравански, обернув вокруг себя на манер своеобразного комбинезона. Взрослые что-то объясняли ребёнку, втолковывали, уговаривали. Звук по-прежнему отсутствовал, но жесты мужчин не оставляли сомнений. Мальчишка хмурился, отрицательно мотал головой. В угол не забивался, и на том спасибо.

За миг до того, как человек в дхоти глянул прямо в камеру, в мозгу йогина выстроилась ассоциативная цепочка. Ваза с фруктами — что может быть банальнее? Но именно ваза и послужила камешком, сдвинувшим лавину ассоциаций. Ваза с фруктами в комнате Мирры Джутхани. Ваза с фруктами в комнате Натху — гуру помнил запись с Ларгитаса. Ваза с фруктами в комнате долговязого мальчишки. Никакой связи. Простое совпадение…

Это антис, уверился Горакша-натх. Ребёнок — антис.

Человек в дхоти поднял руку в приветствии или прощании, обернулся к мальчику, что-то сказал — и исчез. Просто исчез, без спецэффектов. Лишь слабый порыв ветра пронёсся по комнате, взъерошив мальчишке волосы. Наверное, взрослый антис мог бы обойтись без этого, но захотел попрощаться с малышом, а может, ободрить его.

Мужчина в сюртуке с улыбкой развёл руками. Мол, видишь, парень, всё проще пареной репы. Ничего страшного, да? Не поддавшись на уловку, мальчик попятился. Губы ребёнка тряслись, плечи ходили ходуном. Казалось, сейчас он закатит истерику. Нет, справился. Шмыгнул носом, крепко сжал кулаки…

И уставился на антиса в дхоти.

Тот объявился ещё незаметней, чем ушёл в волну. Весь вид антиса демонстрировал: вот он я, жив-здоров, и всё со мной в порядке, и всё у меня хорошо, чего и вам желаю…

Голосфера мигнула.

Бескрайнее поле от горизонта до горизонта. Высокая трава ходит волнами под ветром, прикидывается океаном. Тёмная зелень и серебро сменяют друг друга. В глубине вспыхивают алые морские звёзды — цветут, красуются маки. А вот и старые знакомые: мужчины и мальчик. Взрослые смеются, один треплет мальчика по плечу. Лицо ребёнка серьёзно не по годам, как перед прыжком со скалы в воду. Антис в дхоти кивает, отвечая на неслышимый вопрос, картинно раскидывает руки, исчезает. Кажется, что за ним в зенит протянулась мерцающая лента инверсионного следа, но скорее всего, это иллюзия.

Антис в сюртуке обходится без эффектных жестов. Он лишь заговорщицки подмигивает мальчику — и тоже исчезает. Мальчишка медлит. Грудь его судорожно вздымается, кожа на вдохе туго обтягивает рёбра. Страх, волнение, неуверенность — всё это ясно читается в позе мальчика, во взгляде, устремлённом ввысь…

Решился, понял гуру.

Выражение лица мальчика меняется. Ребёнок исчезает вслед за взрослыми. Прянул в небо? Серебристый круг смятой травы — всё, что оставляет порыв ветра на том месте, где стоял юный антис.

Новая картинка: звёзды, космос. Три вихрящихся сгустка чистой энергии переливаются всеми цветами спектра. Два побольше, один поменьше. Наложение данных с волновых и оптических сканеров слежения.

Горакша-натх уже видел подобные компиляции.

Изображение со сканеров сменяет анимация. Сквозь космос летит троица антисов в обликах, подаренных галлюцинаторным комплексом. Исполинский змей-наг с человеческим торсом. Слоноголовый толстяк с топором в правой руке и лотосом в левой. Восьмирукий великан с детским лицом. Даже клыки, выступающие наружу, не делают это лицо взрослее.

Мальчик. Антис.

Кешаб Чайтанья, нынешний лидер-антис расы Брамайн.

— Сбой анимации, — с раздражением говорит генерал Бхимасена. — Змей и слоноглавец. На самом деле они лев и буйвол. Надо будет вызвать наладчика.

* * *

— Полагаю, вы уже сами всё поняли.

— Они убеждали Кешаба выйти в большое тело? Уговаривали не бояться?

— Именно так, Вьяса-джи.

— Я понимаю, что я увидел. Но я не понимаю, почему это происходило. Чего боялся Кешаб? Это ведь такое приключение! Любой ребёнок всё отдаст, лишь бы…

— Они боятся. Все антисы, не только наши. Независимо от расы.

— Чего?

— Смерти, Вьяса-джи. Они боятся смерти.

— Смерти?!

— Вы действительно думаете, что первый выход в большое тело — это увлекательное приключение? Полёт, космос? Свобода? Сила? Небывалые возможности?

— Признаться, да. Я всегда так думал.

— И всегда ошибались. Для детей антическая инициация — ужас смерти. Выход в волну ребёнок ощущает, как собственную гибель, уничтожение малого, физического тела. Нет кошмара страшнее. Дети-антисы переживают сильнейшую травму. Фактически они умирают и рождаются заново. И то, и другое — стресс, шок. Вернувшись, они не просто боятся снова выйти в волну. При одной мысли об этом их начинает трясти. Да что я вам рассказываю! Вы сами видели. Кстати, вы ведь пробовали дуриан? По первому разу от него всех воротит. Вонь, жуткая вонь! Но если перебороть себя, распробовать… К вони привыкаешь, перестаёшь её замечать, а божественный вкус остаётся. Так и с антисами. Если ребёнок сумеет перебороть страх — дальше всё легко. Это знаем мы, вехдены, вудуны, гематры…

— Но не знают варвары и техноложцы. У них нет антисов, нет антических центров. Нет информации. А делиться ею с Ларгитасом никто не спешит.

— Вы правы, Вьяса-джи.

— Ларгитасцы тоже боятся. Они ждут, что Натху уйдёт в волну. Им даже в голову не приходит, что уходу в волну его надо учить. Уговаривать, убеждать…

— Уговоров мало. Методик, воспитателей — мало. Важен личный пример. Как правило, это единственный способ убедить малыша стартовать.

— Единственный?

Гуру наклонился вперёд:

— А как насчёт опасности, Рама-джи? Смертельной опасности?

— Что вы имеете в виду?

— Допустим, кто-то выстрелит нашему мальчику в голову?

III

Глупо ждать чуда от чуда.

После ментального контакта Гюнтер заходил к Натху по двадцать раз на дню. Заходил? Забегал, заскакивал, подкрадывался, вползал тихой сапой, пробовал способ за способом — и вылетал прочь, бормоча: «Ничего, ничего…» Что означало это сакраментальное «ничего»? Что пытался сделать молодой человек — успокоить себя? Отметить полное отсутствие прогресса? Обозначить надежду на прогресс в будущем?

Ах, если бы он знал это сам!

Кажется, позы, принимаемые ребёнком, стали менее кошмарными. И ещё вяленая рыба. Ох уж эта рыба! Гюнтер не заметил, с чего всё началось. Наверное, вспомнил про кружку пива с закуской в виде распластанного, блестящего от жира леща. Что-то из эмоционально насыщенного образа прорвалось сквозь периметр защиты, и Натху вдруг сел по-человечески, просто поджав ноги под себя, а не устроив из них натуральную катастрофу. Гюнтер прислушался, как умеют слушать только эмпаты. От ребёнка веяло покоем и удовольствием. Из любопытства кавалер Сандерсон усилил чувственные волны, связанные с вяленой рыбой, и Натху в ответ усилил состояние покоя, лучась удовлетворением физиологического характера.

С этого момента, стоило Гюнтеру «включить леща», как Натху садился и успокаивался. О причинах такой связи лучше было не задумываться. Гюнтер даже выстроил карточный домик гипотезы, объединяющей шадруванское сексуальное воспоминание («…чем быстрее подпрыгивают её груди, тем солоней во рту. Словно вяленой рыбы наелся…») с образом материнской груди — выстроил, дунул, и домик рассыпался, как в сказке про трёх поросят.

В остальном всё вернулось к исходному варианту. Время, проведенное с сыном, ничем не отличалось от такого же времени, ставшего прошлым чуть раньше, чем это, новое. Натху ел, пил, спал, завязывался узлом. Глаза его блестели двумя стёклышками, в которых не отражался ни Гюнтер, ни кто-либо другой. Сын неприятно напоминал отцу сытого удава, переваривающего добычу во сне — петли, кольца, равнодушие, холодная кровь, зацикленность на пищеварении. Что именно переваривает Натху, Гюнтер не знал.

Он хотел рассказать Тирану о ментальном контакте, о своих догадках про путаницу инициаций — нет, промолчал. Уже готов был поделиться, уже открыл рот, но тут Ян Бреслау решил первым пойти на откровенность.

— Телепаты, — сказал он, и по тону, верней, по эмоциональному фону вокруг собеседника Гюнтер понял, что Тиран рассчитывает на сочувствие. — Вы, телепаты, вы все…

— Мы, менталы, — поправил Гюнтер. — Мы разные: телепаты, эмпаты. Скажем, телепакт — телепат активный, транслирующий, способный навязать свою информацию, а телепасс — пассивный, искатель, способный откопать что угодно из-под завалов памяти. У нас даже татуировка на ноздрях разная. Это как паспорт…

— А-а! — отмахнулся Тиран. — Для меня вы все телепаты, и ладушки. Ценный выверт матушки природы, редкость, граждане с особыми правами. Я вот думаю: может, дело не в траве и Шадруване? Вернее, не только в траве? Может, дело в вас? Вы — телепат, вот и родилось у вас… В смысле, родился. Я подал заявку на эксперимент.

— Какой?

— Евгенический. С привлечением других телепатов. С травкой, без травки, на Ларгитасе, на Шадруване, возле Саркофага…

— И что?

— Отказали. Спросили ваших, они уперлись рогом. «Мы вам кролики, что ли? Жиголо?» Гордые очень. Или расисты: не хотят энергеток любить. Импотенты? Я бы в юности бегом побежал, только маякни… А без телепатов какой эксперимент? Принудить я вас не могу, общественность дыбом встанет. Начальство, опять же…

— А я? — напомнил Гюнтер. — Наших, значит, принудить нельзя, а меня можно?!

— Кто вас принуждает? — удивился Тиран. — Вы доброволец, так в деле и записано…

— Я пойду. Меня Натху ждёт.

Вряд ли Натху так уж ждал отца, но доброволец хотел откланяться побыстрее. Разговор о контакте с сыном застрял у Гюнтера в горле. Не выбравшись наружу, опасная тема спустилась ниже: в желудок, что ли? Во всяком случае, переварилась она без остатка.

Злясь, ведя с воображаемым Тираном яростный внутренний монолог, чего с точки зрения психиатрии не рекомендовалось делать категорически, Гюнтер быстрым шагом миновал коридор и вошёл, вбежал, влетел в детскую.

— А-а-а!

Натху завопил, как резаный. Сорвавшись с места, мальчик забился в угол. Ребёнка трясло, он стучал зубами. Никаких головоломных поз, просто обезумевший комок плоти:

— А-а-а!

Всхлипы. Судороги. Лицо спрятано в колени.

— Натху? Что с тобой?!

— А-а…

— Кого ты испугался? Меня?!

— А-а-а!

Отбросив запреты, въевшиеся в мозг, Гюнтер сунулся — вошёл, вбежал, влетел! — в чувственную ауру сына. Страх. Ужас. Всё чужое. Все чужие. Плохо. Непривычно. Очень плохо. Ужас. Страх. Эмоциональный спектр Натху очень напоминал механизм психотравмы рождения. Кошмар обособления от материнской матки — изгнание из рая, где потребности удовлетворялись сразу, без проблем, без приложения каких-то усилий. Разлука. Обособление. Разрыв пуповины. Тяжесть. Стресс. Боль. Нет знакомых ориентиров. Надо дышать. Надо глотать. Надо выводить отработанные вещества. Надо мыслить. Надо приспосабливаться. Надо, надо, надо, когда ещё миг назад всё было иначе.

— Натху, успокойся!

Килотоннами он гнал в сына покой и комфорт — без толку. Блудный сын орал под забором, как дикий зверь, и отец ничего не мог с этим поделать. Тащил в дом, манил жарким из откормленного тельца, дарил лучшую одежду, и перстень на руку, и обувь на ноги — пустое дело, хоть наизнанку вывернись.

— А-а-а!

Нянечки ворвались разъярёнными слонихами:

— Что вы с ним делаете? Зачем вы мучите ребёнка?!

— Я? — задохнулся Гюнтер.

— А кто, мы? Натху, миленький, всё хорошо…

Ребёнок кричал. Нет, уже молчит. Сидит, как ни в чём не бывало. Смотрит на отца двумя блестящими стёклышками. Нет, не стёклышками — глазами. Гюнтер прислушался: страх исчез. Чувственная аура избавилась от негатива: быстрее, чем любая другая, с какой кавалер Сандерсон сталкивался по долгу службы. Чистый позитив: удовлетворение от хорошо сделанной работы, ожидание заслуженной похвалы…

— Вон отсюда! — заорал кавалер Сандерсон. — Вон, курицы!

Откуда и хамство взялось?

Нянечки замешкались, изумлённые таким подходом к их тонким натурам, и Гюнтер подхлестнул их эмоциональным посылом. Запреты? Кодекс ментала? Горите огнём! Кавалер Сандерсон слишком хорошо помнил недавний ужас сына, чтобы не соорудить из него отменную плеть.

— Вон!

Нянечек как ветром сдуло.

— Молодец, — сказал Гюнтер. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

Натху заулыбался. Нельзя сказать, чтобы улыбка получилась у мальчика с первого раза. Она и с третьего-то была не очень, но с каждым повторением делалась всё лучше и лучше.

— Значит, страх? Так ты его представляешь?

Натху умильно заглянул отцу в лицо.

— Так ты меня боялся, когда я пришёл к тебе впервые?

Натху захлопал в ладоши.

— Ты взял у меня не только энграмму Шадрувана, да? Ты взял слепки реакций на раздражители. Их много, ты путаешься, вот и выбрал самую яркую, самую привычную: страх. Выбрал и показал мне?

— А-а-а! — тихонько шепнул Натху.

— Вот-вот. Ты боялся всего на свете, а меня в особенности, потому что мы похожи, похожи в главном. Только я большой, сильный, опасный. Я могу съесть тебя, так? Ты меня не можешь, а я тебя — запросто. Представляю, какой отвагой надо обладать, чтобы рискнуть на прямой контакт. Герой! Ты же сунулся в берлогу к медведю! Ну-ка, давай попробуем вместе…

Гюнтер создал образ лимона, разрезанного на дольки. И рассмеялся, когда у Натху из уголка рта потекла слюна — тонкая струйка, прямо на подбородок.

— Что там у вас? — рявкнул Тиран из акустической линзы.

По всей видимости, ему уже доложили о чрезвычайном происшествии.

— Играем, — откликнулся Гюнтер.

— Во что?

— В лимон.

— Какой ещё лимон?

— Кислый.

— В лимон, значит, — задумчиво повторил Тиран. — В кислый.

И, забыв отключить звук в детской, обрушился на кого-то:

— Идите вы к чёрту! Они играют, ну и пусть играют…

IV

Стена из песчаника цвета крови.

Уверенный стук.

Дверь открылась мгновенно. У гуру создалось впечатление, что его ждали, хотя он никого не предупреждал о сегодняшнем визите. Желание навестить мать Натху возникло у него спонтанно. Просто навестить, без всякой конкретной цели.

Небо затянула блёклая дымка. Просвечивая сквозь неё, солнце превращало дымку в сияющий перламутр, а небо — в створку раковины-жемчужницы, внутри которой покоилась мать-Чайтра. Жара спа́ла, вместо неё в раковине копилась влажная духота.

Мир просил если не о дожде, то хотя бы о ветре.

Пустой двор. Знакомое ощущение, что за тобой наблюдают. Расширив ауру, Горакша-натх легко бы определил, где прячутся охранники. Нет, это не его дело. Охрана следует своей дхарме, проявляя бдительность, и это заслуживает уважения.

Его действительно ждали. Отстранив охранника, начальник караула порывисто шагнул навстречу йогину.

— Припадаю к вашим лотосным… Простите, Вьяса-джи! Я знаю, это не по уставу, нам не положено…

— Что именно вам не положено?

— Пускать! Не положено пускать! Это нарушение…

— Вам запретили меня пускать?

— Ни в коем случае, Вьяса-джи!

— Не пускать меня ни в коем случае?

Сегодня Мироздание всерьёз вознамерилось проверить невозмутимость гуру на прочность. Для этого оно избрало генерала Бхимасену, и вот теперь — начальника караула.

— Простите меня, гуру-махараджа! Простите недостойного!

— Не называйте меня так. Вы не мой ученик…

Эту фразу йогину приходилось повторять по двадцать раз на дню. Каким бы путём ты ни шёл, сколь бы далеко ни продвинулся, не стоит забывать о терпении и смирении. Ибо, как известно, на дне терпения находится небо.

— Извините моё косноязычие! Я неверно выразился. У вас по-прежнему есть допуск. Вам мы всегда рады! В любой день, в любое время…

Взволнован, растерян, сбит с толку, начальник не мог остановиться. Слова сыпались из него, как зёрна риса из прохудившегося мешка.

— Кого же вам не положено пускать? И почему я должен об этом знать?

— Их! Но поди попробуй их не пустить!

— Вы пробовали?

— И не пытался. Они там, у неё! Я решил, что будет правильно вас предупредить…

— Я могу пройти к госпоже Джутхани?

— Да, конечно! Но они там, у неё…

— Вы меня предупредили. Спасибо.

Горакша-натх приложил ладонь к папиллярному идентификатору, дождался зелёного огонька и прошёл через турникет. Ни охранник, ни начальник не последовали за гуру, как если бы он шёл прямиком в пасть голодному тигру.

Дверь в комнату Мирры была приоткрыта. Йогин задержался на пороге.

* * *

— Виноват! Я очень виноват перед вами, Мирра-диди!

Двое пожилых брамайнов безмолвно подпирают стену. Третий стоит на коленях.

— Мы виноваты! Нам нет прощения!..

Те, что у стены, кивают: да, виноваты. Да, прощения нет. Кивают и почтительно складывают ладони перед грудью, словно молятся перед статуей богини.

— Мы не уследили!

Третий, жилистый великан, бьёт поклоны, как заведенный:

— Упустили! Натху, ваш сын! Мы, ничтожные…

Женщина в кресле склоняет голову набок. Она смотрит на коленопреклонённого великана, но видит, похоже, что-то своё. Ничтожным великана назвать трудно, впрочем, женщину не интересует это противоречие.

— Натху хороший мальчик.

— Натху!

— Он во дворе. Играет. Я ему разрешила.

Женщина рассеянно улыбается. Тянется к вазе с фруктами, берет сочный краснобокий персик, покрытый нежным пушком. Вертит персик в руках. На кожице остаются круглые вмятины от её пальцев.

— Теперь он у них! У подлых техноложцев!

— Он всё время убегает. Такой непоседа!

— Мы должны были, должны… Мы всё испортили!

— Он возвращается, он всегда возвращается, — женщина тихо смеётся. — Я разрешила. Пусть бегает, пусть играет…

— Простите нас, Мирра-диди!

— Натху любит свою маму. Он тут, рядом. Я знаю…

Безумие бродит по комнате. Останавливается, заглядывает в глаза великану. Косится на брамайнов у стены. Те каменеют, даже дыхание незаметно. Женщина протягивает великану персик:

— Хотите? Мне тут нравится. Тут хорошо.

— Персик?

— Никто не беспокоит. Кормят превосходно. Три раза в день! Берите, не стесняйтесь. Тут много, хватит и вам, и мне, и Натху…

— Натху?

Великан смотрит на персик, но брать не спешит. Медленно, словно у него остеохондроз, поворачивает голову, окидывает помещение тяжёлым взглядом. Кажется, что его глаза — два прожектора, что они испускают лучи в неизвестной людям части спектра. Лучи высвечивают двух брамайнов и движутся дальше. Голова великана поворачивается, поворачивается — есть в этом что-то нечеловеческое. Так поворачивают головы совы, заглядывая себе за спину. Наконец великан замечает гуру, терпеливо ждущего в дверях.

— Это вы, гуру-махараджа?! Это правда вы?!

Кешаб Чайтанья вскакивает, едва не ткнувшись макушкой в потолок. Одним широченным шагом он преодолевает расстояние между собой и гуру — лишь для того, чтобы снова бухнуться на колени, на сей раз перед йогином:

— Припадаю к вашим лотосным стопам! И молю…

— Меня не надо молить, шри Чайтанья. Меня достаточно попросить.

Горакша-натх не стал поправлять антиса. Йогин и сам избрал официальную форму обращения — по фамилии с вежливой приставкой «шри» — давая понять, что внимательно слушает, готов пойти навстречу, но сохраняя дистанцию. Душевное здоровье Кешаба оставляло желать лучшего, и гуру опасался сбить антиса с мысли. Если рассудок связывает с реальностью тонкая нить — глупо испытывать её на прочность. Мирра Джутхани тому свидетель.

— Дайте мне совет! Наставьте на путь, ибо я сбился с пути!

— Я слушаю вас, шри Чайтанья.

— Как наставник ученика?

— Нет. Как путник путника, я слушаю вас.

Ободрённый этими словами, Кешаб поднялся на ноги. Глянув на йогина с высоты своего роста, он смутился, сгорбился — и поспешил сесть на пол, скрестив длинные ноги. Брамайны за его спиной — антисы Вьюха и Капардин — как по команде, приняли ту же позу. Когда-то они помогли мальчишке-Кешабу справиться со страхом смерти и повторно выйти в большое тело, стать полноценным антисом. Теперь же Вьюха и Капардин безоговорочно признавали первенство Злюки Кешаба, лидер-антиса расы Брамайн, и во всём следовали за ним. Такое случается не так уж редко, Горакша-натх сам был тому живым примером.

Гуру принял позу священного лотоса напротив Кешаба. Мирра Джутхани поглядела на мужчин, слезла с кресла и тоже уселась на полу.

— О чём вы хотите спросить меня, шри Чайтанья? Какой вам нужен совет?

— Я запутался, гуру! Я преследовал цель — и не достиг её. Я хотел вернуть ребёнка-антиса на его родину, и стал причиной его пленения. Я хотел, я много чего хотел, я искал средства и способы… Но пока я искал способы, я потерял лицо!

— Объяснитесь, шри Чайтанья.

— Я предал своего друга! Он воззвал ко мне, как к близкому человеку, а я предал его!

Грудь Кешаба тяжело вздымалась. Сейчас он до боли напоминал мальчика, который отчаянно боролся со смертным ужасом, охватывавшем его при одной мысли о новом уходе в волну. Мальчику Кешабу помогли, теперь взрослый Кешаб опять нуждался в помощи.

— Кого вы предали, шри Чайтанья? Чем?

— Я нанес непрощаемое оскорбление Лусэро Шанвури. Вы знаете, кто это?

— Знаю. Продолжайте.

Кешаб понурился:

— Папа Лусэро умирает. Он позвал меня на проводы. Это традиция, это большая честь. И это очень трудная работа, поверьте мне. От такого приглашения не отказываются. Папа лучше меня. Мудрее, опытнее…

Голос великана понизился до шёпота. Гуру приходилось напрягать слух, чтобы разобрать, о чём говорит антис.

— Я отказался! Пообещал и отказался. Я преследовал Натху. Я гонялся за ним по всей Ойкумене. Хотел убить, хотел спасти; сам не знаю, чего хотел. И вот результат. Натху я потерял. Лицо потерял. Уважение потерял. Друзей потерял. Жизнь, смерть — всё потерял. Зачем мне жить, гуру? Зачем, если жизни — нет, смерти — нет? Жить я не могу. Умереть тоже не могу!

Папа Лусэро умирает? Это было для йогина новостью. Впрочем, что значит смерть? И что значит смерть для антиса? Умрёт лишь малое, физическое тело — оно не вечно даже у исполинов космоса. Куколка раскроется, выпуская на свободу прекрасную бабочку… О какой работе упомянул Кешаб? «Очень трудная работа…»

Великан расхохотался. Смех его походил на лай.

— Я не могу умереть! Прыгнуть со скалы? Застрелиться? Принять яд? Я уйду в волну прежде, чем…

Горакша-натх пропустил момент, когда смех перешёл в глухие рыдания. У гуру мелькнула мысль, что в большом теле Кешаб мог бы броситься в объятия ближайшей звезды и таким образом свести счёты с жизнью. Он знал минимум о трёх антисах, погибших подобным образом — случайно или намеренно. Но меньше всего на свете йогин собирался давать лидер-антису советы, как тому наложить на себя руки.

— Кто не знает сомнений, тот стоит на месте, — Горакша-натх подбирал слова с величайшей осторожностью. Он словно шёл по хрупкому льду. — Кто стоит на месте, тот не придёт к истине. Разве нам обещали, что путь будет прямым? Будет единственным? Вы выбрели на перекресток, шри Чайтанья. Дороги разделились, и вы растерялись, не зная, какую выбрать.

— Да, гуру!

— Но растерянность не приговор, и не повод для осуждения.

Жестом йогин остановил Кешаба, уже открывшего рот, чтобы возразить — и антис промолчал, весь обратившись в слух. Многие ученики слушали гуру внимательно, но лишь сейчас Горакша-натх видел, как затасканный оборот речи обретает наглядное воплощение.

— Лусэро Шанвури ещё жив, как я понимаю?

— Да, гуру.

— Натху тоже жив. Да, он в плену, но нет ничего вечного. Плен — тоже не навсегда. Совершать ошибки — это в человеческой природе. В этом нет стыда. Стыдно не признавать своих ошибок, упорствовать в заблуждении. Путь упрямства ведёт в тупик, но вы, шри Чайтанья, избежали тупика. Иначе вы бы не обратились за советом.

Антис смотрел на йогина с такой надеждой в глазах, что гуру сделалось зябко. На миг ему показалось, что Кешаб явился к нему за серьгами даршани, и сейчас Горакша-натх взрежет просителю ушной хрящ, зная, что проситель недостоин серёг.

— Стыдно впадать в уныние. Стыдно отчаиваться. Стыдно опускать руки. Признать ошибку значит встать на путь исправления. Встать и сделать первый шаг.

Тишина. Не слышно даже дыхания людей. Лишь за дверью мерно поскрипывал пол: начальник караула не находил себе места. Он очень старался не шуметь, и у него даже получалось, пока тишина не разоблачила начальника.

— Выбор, — голос подвёл Кешаба. Великану пришлось откашляться, прежде чем он сумел продолжить. — Скажите, гуру… Что бы выбрали вы?

Горакша-натх молчал.

— Доведись вам выбирать между жизнью и смертью, а? Что выбрали бы вы сами?!

— Я выбрал бы жизнь.

Гуру улыбнулся: едва заметно, одними уголками губ.

— Почему?

— Потому что смерти не существует.

Не вставая, лидер-антис расы Брамайн почтительно склонился перед йогином, коснувшись лбом пола.

— Благодарю вас, гуру-махараджа. Теперь мне есть, ради чего жить.

Он поднялся на ноги, сложил ладони перед грудью — Вьюха и Капардин в точности повторили его жест — и вся троица покинула комнату.

— Мой мальчик, — сказала Мирра Джутхани. — Он скоро вернётся.

V

Горакша-натх не чурался благ цивилизации. «Всё мне дозволено, но не всё мне полезно, — говаривал его престарелый учитель. — Всё мне дозволено, но ничто не должно владеть мною». В последнем Горакша-натх был полностью согласен со своим гуру. В частности, у него имелся вполне современный визор-центр с тремя сотнями каналов и выходом в вирт, но включал его йогин редко.

Новости были ему дозволены, но не все — полезны. Новости были ему дозволены, но они не владели Горакша-натхом.

Желая отсеять несущественное и устаревшее, гуру запустил программу сортировки. Приоритеты: тематика, персоналии, новизна, повторяемость, рейтинг канала и рейтинг сообщения. Сортировщик не подвёл:

— …всколыхнуло всю Ойкумену!

Пиллай Рао, диктор канала «Чайтра сегодня», сиял сверхновой звездой:

— Мы повторяем это беспрецедентное заявление для тех наших зрителей, кто пропустил два предыдущих спецвыпуска…

В сфере возник Кешаб Чайтанья. Для выступления антис облачился в ярко-красное дхоти, повязанное традиционно, по-чайтрански. Кешаб был гладко выбрит, по обыкновению хмур и сосредоточен. Похоже, недавнее безумие полностью покинуло антиса.

Надолго ли?

— Мы, антисы расы Брамайн, заявляем, — без всяких предисловий заговорил Кешаб. Голос великана звучал сухо, невыразительно, хотя произносимый им текст предполагал богатство интонаций. — Натху Джутхани — наш брат. Он наш по плоти и крови, по волне и лучу. Оставить его в руках похитителей означает для нас вечный позор. Если Верховный Паришад и махараджа Аурангзеб решат применить военную силу для спасения Натху Джутхани, мы поддержим священный поход наших братьев. Восстановление справедливости — не агрессия. Спасение пленника — защита родины, где бы пленник ни находился в данный момент. Антисы расы Брамайн вернут мальчика на Чайтру любой ценой.

— Другие брамайнские антисы, — вмешался диктор, — подтвердили: они полностью согласны с заявлением Кешаба Чайтаньи. В случае военного конфликта с Ларгитасом они готовы выступить…

Кешаб выбрал путь жизни. На этом пути его ждали миллионы смертей. Но ведь смерти не существует? Так сказал наставник, а наставник всегда прав. Антисы, подумал гуру. Антисы идут на войну.

И увидел Ойкумену — дерево, треснувшее от удара молнии.

Контрапункт

Интересное дело, или Гений дипломатии

«Как мало надо подсказать таланту! Достаточно пальцем указать: вот здесь порог. И талант сам шагнет, перешагнет, войдет и пойдет дальше. Но как же много надо подсказывать бездарности, и как это бессмысленно! Хороший, в сущности, человек, бездарность завалит тебя вопросами. Окружит похвалами. Уточнит и переуточнит тысячу раз. Сошлётся на твои слова в сотне публичных бесед. Предложит рассмотреть все мелочи, перебрать весь бисер.

Бездарность не умеет ходить сама. Её надо водить за руку, занимать приятным разговором, да ещё и поддерживать под поясницу».

Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих, «Мемуары».

— Внимание всем кораблям! Приготовиться к групповому развороту. Азимут на Ларгитас, с поправкой на орбитальное смещение. Координаты: 046-313-007. Строй — «Слоны Ману» стандартного эскадренного диаметра. Объявляется двухсотсекундная готовность. Даю отсчет на рабочей частоте…

Выстроившись походными кольцами, военный флот брамайнов входил в звёздную систему. Эскадры направлялись к Ларгитасу, флагман первым начал разворот. Прямо по курсу полыхало могучее светило. Позади эскадр космос превращался в долину цветущих тюльпанов с венчиками из кипящей смолы, обозначавших места выхода из РПТ-манёвра. Панорама системы вращалась на обзорниках и контрольных дисплеях, пока не застыла в нужном положении. В сопровождении боевых кораблей шёл десяток громоздких транспортов. В их трюмах ждали своего часа планетарные десантники — четвёртый гвардейский полк «Нараяна».

— Говорит орбитальный диспетчерский центр Ларгитаса! Повторяю: говорит орбитальный диспетчерский центр Ларгитаса! Немедленно измените курс следования! Если по первому требованию вы не покинете систему…

Ларгитас скалил зубы. Боевые корабли просвещённейшего из обитаемых миров, колыбели прогресса и технологий, уже выстраивались двойным кольцом по всему оборонительному периметру вокруг родной планеты. Брамайнскую флотилию ожидал радушный приём.

— Всем кораблям соединения! — как и предполагалось, брамайны проигнорировали требования хозяев системы. — Перестроиться в боевой порядок «Арджуна-3». Транспортам отойти под прикрытие. Направление движения сохранять прежнее…

«Слоны Ману» разбрелись в стороны и сошлись заново. Временный хаос обрёл новую структуру. В мишень Ларгитаса нацелился мощный, остро заточенный наконечник стрелы. В наконечнике сосредоточилась главная ударная мощь соединения: крейсеры с плазменно-лучевым вооружением и торпедные катера, способные поражать врага многоцелевыми квант-торпедами на субсвете. Впереди всех шло звено «колесниц» — волновых истребителей, оснащённых энергопушками-сифонофорами. Оперением для стрелы служили корабли энергетической поддержки. Прикрывая с флангов транспорты, они обеспечивали накрытие флота коллективным защитным полем.

— Флагман — «Царю Справедливости»! Поставить в фиксируемом секторе «дымовую завесу»…

— Баланс радиационных эмиссий?

— Есть!

— Навигационный дефлектор?

— Создана сеть аннулирующих ядер!

— Обеспечить дубль-контур питания орудий…

— Торпедный отсек! Даю координаты цели…

— Флагман — «Царю…»

— Хватит, достаточно. Выключите, пожалуйста, симулятор.

Космос, накалённый до предела, исчез. Его сменила крыша отеля «Макумба», где по распоряжению администрации после ремонта был обустроен открытый бар. В сезон дождей бар накрывали силовым колпаком, позволяя клиентам любоваться стеной бурлящей воды — и заказывать в среднем на полтора коктейля больше, чем в жаркое время года.

— Интересное дело, — сказал Теодор ван Фрассен, откидываясь на спинку кресла. — Вот, к примеру, я, вице-адмирал ВКС Ларгитаса, заместитель начальника генштаба по оперативно-тактическому планированию. В ситуации, когда моё отсутствие на службе — преступление, меня берут за шкирку, как напроказившего котёнка, и отправляют во внеочередной отпуск. Билет на Китту, каюта-люкс, номер в приличном отеле — номер, который по нелепой случайности забронирован министерством обороны Помпилии и любезно предоставлен нашему генштабу. Вам это не кажется странным?

— Нет, — мрачно отозвался Тумидус.

— Вот и мне не кажется. Я заселяюсь, иду в бар и совершенно случайно встречаю военного трибуна империи. Военный трибун империи приглашает меня к себе за столик, включает симулятор — и мы развлекаемся стратегическими играми. При этом военный трибун…

— Атташе, — поправил Тумидус. — Атташе по культуре.

— Да, конечно. А я массовик-затейник из пансионата «Два прихлопа». Кстати, баталия смоделирована отвратительно. Во-первых, это подделка. Брамайны? Ларгитас? Это скверный парафраз разгрома миротворческого контингента под командованием консуляр-трибуна Марцелла. Разгром состоялся двадцать лет назад в системе Йездана-Дасты. Ваша работа, атташе?

— Разгром контингента? Нет. Но я был неподалёку.

— Оставим разгром. Я о подделке. Ваша?

— Нет, — Тумидус сделал глоток. Поморщился: коктейль оказался сладковат. — Это работа курсанта Сальвия, у которого я позаимствовал запись и внёс кое-какие коррективы. У вас зоркий глаз, вице-адмирал.

На дальнем конце крыши, протирая бокалы, грустил лопоухий бармен. Симуляция космических сражений нравилась бармену куда больше, чем болтовня немолодых офицеров — болтовня, которой он даже не слышал из-за конфидент-поля.

— Атташе, — повторил ван Фрассен, будто пробуя слово на вкус. — Дурная шутка. У вас плохо с дипломатичностью, трибун. Не обижайтесь, у меня не лучше. Зачем вы показали мне запись? Я и без вас знаю, что часть брамайнских эскадр прорвётся к Ларгитасу. Мы будем стоять насмерть, но всех не удержим. Разгром Марцелла, победа двадцатилетней давности — на такое мы даже не рассчитываем. Отбросим ли мы брамайнов? Да, пожалуй, отбросим. Выставим вон из системы. Но планету зацепит не по-детски. Брамайнам нужна высадка, и они будут рвать глотку за коридор к земле.

— Вы спрашиваете: зачем? Хорошо, я отвечу. Вы помните, что позволило вехденам разбить консуляр-трибуна Марцелла? Разбить наголову?

Вице-адмирал пожал плечами:

— Отлично помню. Первый Квинтилианский галерный флот был атакован антисом. Нейрам Саманган ударил с Михра, и ваши соотечественники бежали. Задержись они, и Ростем I поднял бы с Хордада Второй Гвардейский флот. В таком случае бегство можно было бы счесть большой удачей. Трупы, трибун, уйма трупов и вымороженные космосом галеры.

— Да, антис.

Руки военного трибуна мелькнули в воздухе. Симулятор остался выключенным, но жесты Тумидуса ясно обрисовали ван Фрассену картину: вот Ларгитас, вот брамайнские армады.

— У вас есть антис, адмирал. Теперь — есть. Ударь он с планеты в разгар баталии, ударь вот сюда, как это сделал Нейрам, — руки двигались, вице-адмирал смотрел и кивал, — и Чайтранский флот брамайнов разлетится пылью по ветру. Но я бы не стал рассчитывать на его участие в сражении. Значит, вашим антисом мы можем пренебречь. Зато мы не можем пренебречь антисами брамайнов…

— Вы уже в курсе?

— Вся Ойкумена в курсе. Антисы идут на войну? Курорты ленивы, но даже Китта обгрызла эту новость, как кость — дочиста. Чайтранский флот при поддержке антисов расы Брамайн? У Ларгитаса нет шансов, адмирал. Вы будете драться до последнего, вы сильно потреплете агрессора, но всё закончится оккупационной администрацией брамайнов на Ларгитасе и требованием выдать им похищенного ребёнка. В лучшем случае, если брамайны знают, где вы держите мальчика — они захватят его силой. Тогда оккупация отменяется.

— Я ошибся.

Щелчком пальцев ван Фрассен велел бармену принести что-нибудь выпить, и не дурацкий коктейль, а покрепче, двойную порцию, и сразу на двоих клиентов. Бог весть, как ему удалось вложить столько информации в один-единственный щелчок, но бармен всё понял. Пока он нёс заказ, офицеры молчали.

— Я ошибся, — вице-адмирал поглядел вслед бармену. — Вы просто гений дипломатии. Кратко, убедительно, обидно. И не возразишь. Меня прислали на Китту за этим? Зря тратили деньги, я это знал на Ларгитасе. Скажите, а почему именно вы? Это мог сказать мне любой другой имперский офицер, имеющий полномочия. Нет, не отвечайте, я сам догадаюсь. Кавалер ордена Цепи, малый триумфатор, охотник за рабами, первый коллантарий империи… Офицер с вашей биографией заслуживает, чтобы о нём сочиняли романы. Да, понимаю. Вы утратили способность клеймить. Вы не можете взять меня в рабы, и это по идее должно располагать меня к вам. Других помпилианцев я бы боялся, а вас не боюсь.

— Вот и хорошо, — буркнул Тумидус.

— Передайте вашим кураторам, что они идиоты. Вас я боюсь больше, чем любого другого помпилианца. Взять меня в рабство? С вами дело обстоит ещё хуже, вам я начинаю доверять. Сейчас вы сделаете мне предложение, и я не сумею отказаться. Делайте, я жду.

Тумидус встал. Одернул китель, сунул большие пальцы рук за ремень. Идея передать имперскому наместнику Флацию, что тот — идиот, чертовски нравилась военному трибуну. Но с этим Тумидус решил повременить. Делу — время, потехе — час.

— У вас есть антис, — произнёс он, глядя на ван Фрассена в упор. — Антис, которого не может быть. Ларгитас возьмёт на себя обязательства делиться с империей всей информацией, какая будет собрана по вашему антису и причинам его рождения. Вы будете делиться честно, ничего не скрывая. Вы допустите наших специалистов к контактам с ребёнком. Великая Помпилия тоже хочет своего антиса, и Ларгитас поможет ей в этом. Взамен же…

— Что взамен?

— Чайтранский флот при поддержке антисов расы Брамайн атакует Ларгитас. Вы будете драться до последнего. Ваш антис не поддержит вас? Пусть так. Но в решающий момент боевые галеры Великой Помпилии ударят в тыл брамайнам, ударят всеми силами наших флотов. Антисы расы Брамайн? Эскадры Чайтры и Пхальгуны? Посмотрим, выстоят ли они против объединенной мощи Помпилии и Ларгитаса. Я предлагаю вам военный союз, адмирал.

Бармен во все глаза смотрел, как второй офицер тоже встаёт — и клиенты пожимают друг другу руки. Любовники, решил бармен. Сейчас обнимутся.

Нет, не обнялись.

Эпилог

— Заявление г-жи Джутхани было написано под давлением её сожителя-техноложца в его корыстных целях, а потому является юридически ничтожным. У властей Чайтры имеется официальное контр-заявление и письменный отказ г-жи Джутхани от ларгитасского гражданства для себя и сына. Всё остальное — наглая ложь и фальсификация Ларгитаса, включая экспертизу ДНК Натху Джутхани. Научно доказано, что энергетические свойства при межрасовых браках не передаются. Таким образом, Гюнтер Сандерсон не может являться биологическим отцом мальчика-антиса. Натху Джутхани — антис расы Брамайн, что подтверждает волновой слепок его большого тела, и гражданин Чайтры. Содружество брамайнских планет требует немедленного возвращения похищенного ребёнка на Чайтру, к его безутешной матери…

Щелчок. Переключение на другой канал.

— Хотелось бы напомнить про завершившийся полным успехом эксперимент профессора Штильнера по передаче детям расовых энергетических свойств при межрасовом браке. Этот прецедент целиком и полностью опровергает утверждения брамайнов о том, что кавалер Сандерсон ни при каких обстоятельствах не может быть отцом ребёнка…

Щелчок.

Брамайнский храм. Фрески, мраморные скульптуры. Зеркала в рамах, украшенных гирляндами цветов. Крупный план: рыдающая Мирра Джутхани. Женщина раз за разом повторяет: «Мой мальчик! Мой Натху!» Комментарий диктора: «Вот до чего подлые ларгитасские похитители довели несчастную мать! Она вне себя от горя. Верните матери сына!»

Щелчок.

Детская комната. Комфорт и сервис-технологии на высшем уровне. Мальчишеский голос: «Мама, я жду тебя!» Крупный план: Натху протягивает руки к зрителю. На лице — ожидание, в углу глаза — слезинка. Комментарий диктора: «Брамайны! Верните ребёнку мать! Позвольте ей прилететь на Ларгитас к сыну!»

Щелчок.

Сфера гаснет.

Война, сказал себе Тиран. Война пропаганд. Бряцание оружием. Выпады и контрвыпады дипломатов. Борьба за общественное мнение Ойкумены. Энергоресурс расы Брамайн пухнет, как на дрожжах. Ширится ненависть ларгитасцев к «вонючим эникам». Со дня на день котёл вскипит, пена хлестнёт через край, обварит всех, кто стоит близко к котлу. Знали ли мы, что так будет? Пожалуй, знали. Хотели ли мы этого? Пожалуй, хотели.

— Доброй ночи, Бреслау-сан.

— Кто вы такой?

Кабинет Тирану выделили на минус восьмом этаже, этажом выше детского комплекса Натху. Аскетическая обстановка: стол, кресло, визор. Селектор внутренней связи. Кушетка в углу — не в первый раз Ян Бреслау оставался здесь ночевать. Початая бутылка виски на подоконнике. Окно было ложным, психологи решили, что так уютнее.

И незваный, незнакомый гость в дверях.

— Как вы здесь оказались?

— Не кричите, Бреслау-сан. Это лишнее.

Стараясь держать себя в руках, Тиран потянулся к селектору. Сфера визора распалась на пять маленьких сфер. Ага, пост на выходе с этажа. Охранник бдит, дверь заперта. Смотреть другие посты Тиран не стал.

— Кто вам открыл? Кто впустил вас?!

— Это очень просто. Извольте убедиться…

Охранник в сфере встал. Потянулся, разминая спину, подошёл к двери. Набрал код на панели, приблизил лицо к идентификатору, давая возможность отсканировать сетчатку глаза. Открыл дверь, постоял тридцать секунд без движения. Закрыл дверь, набрал другой код. Вернулся на место, откинулся на спинку стула. Улыбнулся не пойми чему.

Заснул, что ли?

— Пусть отдохнёт. Я удалил ему воспоминания о последних действиях. Кратковременный сон — лучшее лекарство для рубцевания памяти.

Плоское лицо. Высокие скулы. Узкие глаза без двойного века. Чёрные волосы. Тонкие губы. Уши с маленькими аккуратными мочками.

— Яёй, — любезно подсказал гость.

— Что?

— Яёй. Так называется мой тип внешности. Мне нравится ваше хладнокровие, Бреслау-сан. Вы быстро вернули самообладание. Беседовать со вспыльчивыми труднее, они не слышат аргументов.

— Вы мне льстите.

— Ничуть. В ящике вашего стола лежит парализатор. Вы сразу подумали о нём, когда увидели, что делает охранник. Вы даже потянулись за ним — и остановили движение. Мне не пришлось устраивать повторную демонстрацию силы, захватывая контроль над вашими двигательными центрами. Поздравляю, вы произвели на меня впечатление.

Кимоно. Три кимоно, одно поверх другого. Верхнее — тёмно-синее, с матовым узором. Штаны, больше похожие на юбку, заправлены в наголенники. Пояс завязан на спине. На плечах — лёгкая накидка, схваченная на груди шёлковым шнуром. Над сердцем — герб. Герб?

Золотой скорпион в чёрном круге.

— Сякконец?

— Вы проницательны. Да, я родился на Сякко.

— Вы телепат, — пробормотал Тиран. — Вы телепат, а я идиот. Я должен был принять во внимание…

— Что именно?

— Что брамайны наймут сильного телепата.

— Да, я тоже удивился. Я ждал, что охрана будет под блокадой. Ждал, что на входе встречу менталов, обученных конфликту разумов. Атака на зрительные бугры. Атака на мозжечок. Угнетение бледного тела, вплоть до паралича. Почему вы не пригласили менталов, Бреслау-сан?

— У нас нет своих антисов. Во всяком случае, не было до последнего времени. У энергетов нет своих телепатов. Я и помыслить не мог, что брамайны сумеют нанять кого-то из телепатов Сякко. Вернее, не думал, что кто-то из ваших согласится на такой найм.

Гость улыбнулся:

— Обижаете, да? Напрасно, Бреслау-сан. Меня очень трудно обидеть. Пока ты не принял чьи-то оскорбления, они принадлежат не тебе, а оскорбителю. Но уж если я приму оскорбление на свой счёт…

— Угнетение бледного тела?

Гость улыбнулся ещё раз, показывая, что ценит остроумие.

— Вы пришли за мальчиком?

— За каким мальчиком?

Тиран не имел возможности заглянуть в мысли гостя, но удивление сякконца выглядело искренним.

— Не лгите мне, — Ян Бреслау постарался вложить в слова всю силу, которой не обладал в сложившейся ситуации. — Вас наняли брамайны. Вы пришли за Натху Сандерсоном. Брамайны хотят избежать войны — и прислали вас.

— Вы ошибаетесь. Я не работаю на брамайнов. И меня абсолютно не интересуют все мальчики Ойкумены, которые имеют счастье находится здесь, под вашим покровительством.

— Тогда зачем же вы пришли?

— Я пришёл за вами, Бреслау-сан. Вернее, я пришёл к вам. Если наша беседа не сложится, как мне хотелось бы, в следующий раз я приду за вами.

— Как мне обращаться к вам?

— Зовите меня Скорпионом.

— Вы Скорпион? Скорпион клана психиров Сякко?!

Всё хладнокровие, столь ценимое гостем, всё самообладание понадобилось Тирану, чтобы задать вопрос нейтральным тоном. Обмануть Скорпиона нельзя, но со стороны могло показаться, что Бреслау просто уточняет детали.

— К вашим услугам, Бреслау-сан.

— Я слышал о Скорпионах. Вас выпускают из банки, если кто-то решает подвергнуть насилию телепата-сякконца…

— Или прошедшего обучение на Сякко, — уточнил Скорпион. — Все выпускники под защитой клана. Профсоюза, если вам угодно. Убейте такого человека, принудьте к чему-либо, подвергните шантажу, и клан выпустит нас из банки. И мы не вернёмся в банку, пока наша жертва не заплатит по счетам. Наша жертва и её семья. Вам это кажется негуманным?

— Мне это кажется очень убедительным. Скажу вам по секрету, мне нравятся ваши методы. Но при чём здесь я? Я и пальцем не тронул ни одного телепата. Добровольцы, только добровольцы. И все они, если не ошибаюсь, живы.

Кто-то умер, лихорадочно соображал Тиран. Кто-то из группы менталов «Ловчего»? Он умер, а Скорпионы обвинили меня в его смерти?!

— Вы позволите?

Пройдя в кабинет, Скорпион присел на кушетку:

— Я расскажу вам историю, Бреслау-сан. Не беспокойтесь, я буду краток. В начале этого года, будучи на Джеоне, некий господин Аббинк обратился за помощью к пси-хирургу Юсико Танидзаки, уроженке Сякко, ранее имевшей практику на Хиззаце, но по семейным обстоятельствам перебравшейся на Джеон. У господина Аббинка умерла жена. Перед смертью она имела с мужем неприятный разговор на повышенных тонах, и память об этом эпизоде очень мучила господина Аббинка. Эпизод был удалён, память успешно зарубцевалась, и господин Аббинк вернулся домой. Но пси-хирурга заинтересовал ещё один эпизод из памяти клиента. Понимая, что действует незаконно, Юсико-сан поставила интересы клана выше закона — и скопировала энграмму второго эпизода. Её госпожа Танидзаки лично доставила на Сякко с комментариями.

— Что содержала энграмма?

Спрашивая, Ян Бреслау знал, о чём идёт речь. Он только не знал, копается Скорпион в его мозгу, устраивая собеседнику проверку на импровизированном «детекторе лжи» — или пока что воздерживается от вторжения в чужой разум.

— Пятнадцать лет назад господин Аббинк по заказу частного клиента организовал авиакатастрофу. «Стрекоза» с тремя пассажирами разбилась на подлёте к гостевым террасам храма Ма-А’рих. По официальной версии, причиной катастрофы послужила птица, ударившаяся в лобовое стекло, и алкогольное опьянение дипломата Зоммерфельда, управлявшего машиной. Господин Аббинк очень гордился тем, как он сумел скрыть истинную причину: направленный взрыв на борту. В катастрофе погибли три человека и одно животное, химера-полиморф. Опознания на Джеоне не проводили, тела были сразу доставлены на Ларгитас, где состоялась экспертиза, а после — кремация и захоронение.

— Так всё и было, — кивнул Тиран. — За исключением направленного взрыва. Птица, дрянная птица, несчастный случай.

— Господин Аббинк, — Скорпион не отреагировал на комментарий, — не занимался пересылкой тел. Катастрофа, только катастрофа. Телами занимались другие, в частности, вы, как руководитель операции. И тут мы приходим к нескольким вариантам развития событий. Допустим, пассажиры «стрекозы» погибли в подстроенной аварии. Тогда вы, Бреслау-сан, виновны в их смерти. Причина меня не интересует, только вина. Допустим, в упавшей «стрекозе» были найдены трупы совсем других людей. Но на Ларгитасе состоялись похороны несчастных, и значит, вы в курсе, что произошло с дипломатом Зоммерфельдом и его спутниками. Если они мертвы, вы, скорее всего, опять же виновны в их гибели. Если они живы…

Скорпион привстал:

— На борту «стрекозы» находилась доктор ван Фрассен, телепат-универсал. Она прошла обучение на Сякко, следовательно, была под защитой клана. Если вы — виновник её смерти, отвечать будете вы, и никто другой.

— Пятнадцать лет, — пробормотал Тиран. — Чёрт возьми, пятнадцать лет…

Он не просил о снисхождении. Он говорил о другом, о том, как безжалостно, как стремительно летит время, как призраки прошлого ходят за тобой по пятам, лезут из щелей, и оглядывайся, не оглядывайся, жди, не жди — всё равно. Бреслау сам не знал, что имеет в виду, но Скорпион понял его неправильно, а значит, сякконец не читал мысли Тирана.

— Дела о покушении на членов клана не имеют срока давности. Мне очень жаль, Бреслау-сан.

Тиран едва не выхватил парализатор, когда Скорпион вскочил. Он понимал, что не успеет, не сможет, что физическое действие вчистую проигрывает психическому по скорости реакции, но рука сама потянулась к ящику стола. Дверь распахнулась, и на пороге встал…

— Здравствуйте, Сандерсон-сан, — Скорпион поклонился новому гостю. — Я рад, что вы находитесь в прекрасной форме. Вы отследили ментальное воздействие на охранника? Если это произошло, когда вы спали — примите мои поздравления. Дельта-ритм понижает внешнюю чувствительность, так что вы большой молодец. Не торопитесь, прошу вас. В вашей защите нет нужды.

Атака на зрительные бугры, вспомнил Тиран. Атака на мозжечок. Угнетение бледного тела, вплоть до паралича. Такого Гюнтера Сандерсона он ещё не видел. Встрепанный, нескладный, с всклокоченными волосами, одетый в смешную цветастую пижаму, Гюнтер излучал опасность, как леопард, присевший для прыжка.

— Уходите, — прохрипел Гюнтер. — Немедленно!

Было ясно, что менталы разговаривают вслух для Тирана. Им самим вряд ли требовались слова, медлительная человеческая речь.

— Уже ухожу, — Скорпион одернул кимоно, поправил накидку, сползшую на левое плечо. На щеках сякконца зажёгся бледный румянец. — Я сказал всё, что требовалось. Бреслау-сан, клан даёт вам шесть месяцев. Ваша задача — собрать убедительные доказательства вашей невиновности в гибели доктора ван Фрассен. Собрать и предоставить клану. Через полгода я приду за ними, и надеюсь, что клан сочтёт доказательную базу исчерпывающей. Спокойной ночи, господа! Не провожайте меня, я найду дорогу.

Гюнтер посторонился, и Скорпион оставил кабинет.

— Зачем он приходил? — спросил молодой человек.

Зачем, отметил Тиран. Кавалер Сандерсон не спросил, кто это был. Кавалер Сандерсон интересовался только целью визита, а значит, имел представление о Скорпионах.

— Хотел пожелать нам спокойной ночи, — шагнув к ложному подоконнику, Бреслау взял бутылку виски. — Зачем же ещё? Думаю, теперь я не засну. Это не бункер, это какой-то проходной двор! Хотите выпить?

— Хочу, — без колебаний откликнулся Гюнтер.

Content

Генри Лайон Олди
Блудный сын, или Ойкумена: двадцать лет спустя
(космическая фуга)
Книга первая. Отщепенец

Пролог

Часть первая Дитя раздора

Глава первая Красный код, или «Аномалия» снова в деле

Контрапункт Двадцать лет спустя, или Дерьмо без перспектив

Глава вторая Как размножаются флуктуации, или Время гипотез

Контрапункт Редкая дрянь, или Костры во тьме

Глава третья Принуждение к сексу, или Живой кукиш энергетам

Контрапункт Совет антисов, или Тёмное слово dāsîputra

Часть вторая Охота на блудного сына

Глава четвёртая Отцы и дети, или Грязное бельё кавалера Сандерсона

Контрапункт Хух, йух, йух, или Разговор с глазу на глаз

Глава пятая Снова красный код, или Икра полярной белуги

Контрапункт Как умирают антисы, или Проводы Нинки-Нанка

Глава шестая Козленок в джунглях, или Ужас, ужас, ужас

Контрапункт Он наш, или Кешаб-Джи, не берите греха на душу

Часть третья Отцы и дети, война и мир

Глава седьмая Качай любовь, придурок, или «Львы Пхальгуны» едины с народом

Контрапункт Незаменимых нет, или Я сожгу ваш мозг, наместник

Глава восьмая Алмаз неслыханных размеров, или Гнев брамайнов

Контрапункт Спасение Папы Лусэро, или Я тебя тоже люблю

Глава девятая Блудный сын, или Стимулирующий выстрел в голову

Контрапункт Интересное дело, или Гений дипломатии

Эпилог