Ольга Токарчук

Веди свой плуг над костями мертвых

Prowadź Swój Pług Przez Kości Umarłych (2009)

(с использованием перевода на украинский Божены Антоняк)

1. А теперь остерегайтесь!

То, выбрав себе опасную дорогу,

Праведный муж смиренно шел

Долиной смерти[1]

Я уже в таком возрасте и в придачу в таком состоянии, что перед сном должна всегда тщательно мыть ноги, на случай, если Ночью меня заберет «скорая».

Если бы в тот вечер я проверила в «Эфемеридах», что происходит на небе, то вообще бы не ложилась спать. Между тем, я заснула очень крепко; выпила на ночь чая с хмелем, а кроме того, проглотила две таблетки валерьянки. Поэтому, когда посреди Ночи меня разбудил стук в дверь — неожиданный, непрерывный и потому зловещий — я никак не могла прийти в себя. Вскочив, я стояла у кровати, покачиваясь, потому что сонное, дрожащее тело никак не могло перепрыгнуть от невинности сна к реальности. Мне стало нехорошо, я оступилась, будто теряя сознание. Иногда, к сожалению, такое со мной случается, это связано с моей Болезнью. Пришлось сесть и несколько раз повторить себе: я дома, на улице Ночь, кто-то стучится в дверь, и только тогда мне удалось овладеть собой. Нащупывая в темноте тапочки, я услышала, как тот, кто стучал, обходит дом вокруг и что-то бормочет. Внизу, в нише для электросчетчика, я держу паралитический газ, который дал мне Дионизий для защиты от браконьеров, и именно о нем я сейчас и подумала. Я нащупала в темноте знакомый холодный баллончик с аэрозолем и, вооружившись им, зажгла свет на крыльце. Выглянула в боковое окошко. Снег заскрипел, и в поле моего зрения появился сосед, которого я называю Матогой. Он придерживал руками полы старого кожуха, в котором я часто видела его за работой возле дома. Из-под кожуха виднелись ноги в полосатых пижамных штанах и тяжелых горных ботинках.

— Открой, — сказал он.

С нескрываемым удивлением посмотрел на мой летний льняной костюм (я сплю в том, что летом собирались выбросить Профессор с женой, потому что это напоминает мне мои молодые годы и тогдашнюю моду — и таким образом совмещаю Полезное с Сентиментальным) и бесцеремонно зашел внутрь.

— Пожалуйста, оденься. Большая Ступня мертв.

Пораженная, я на мгновение замерла, молча надела высокие сапоги и набросила первую попавшуюся куртку, которую стащила с вешалки. Снег на улице в пятне света от лампы на крыльце превращался в медленный, сонный душ. Матога молча стоял напротив меня, высокий, худой, костлявый, похожий на фигуру, набросанную несколькими взмахами карандаша. С каждым движением с него осыпался снег, будто с присыпанного сахарной пудрой печенья.

— Как это «мертв»? — наконец выдавила я из себя, открывая дверь, но Матога не ответил.

Он вообще неразговорчив. Наверное, у него Меркурий в знаке, определяющем молчаливость, думаю, что в Козероге или в конъюнкции, квадрате или, может, в оппозиции к Сатурну. Это также может быть Меркурий в ретроградации — тогда он дает скрытность.

Мы вышли из дома, и нас сразу окутал хорошо знакомый холодный и влажный воздух, который каждую зиму напоминает о том, что мир не был создан для Человека, и по крайней мере в течение полугода он демонстрирует нам свою неприязнь. Мороз жадно накинулся на наши щеки, изо ртов поплыли белые облака пара. Свет на крыльце погас автоматически, и мы шли по скрипящему снегу в полной темноте, если не считать маленькой лампочки на голове Матоги, которая дырявила темноту только в одном месте, как раз перед ним. Я семенила во Мраке за соседской спиной.

— У тебя нет фонарика? — спросил он.

Уверена, что был, но где именно, выяснилось бы только утром, при дневном свете. С фонариками всегда так бывает, что их видно только днем.

Дом Большой Ступни стоял несколько в стороне, выше других домов. Был одним из трех, где люди жили круглый год. Только он, Матога и я жили здесь, не боясь зимы; остальные жители плотно закрывали свои дома уже в октябре; выпускали воду из труб и возвращались в города.

Теперь мы взяли вбок с более-менее расчищенной дороги, которая проходит через наше поселение и делится на тропинки, ведущие к каждому из домов. К Большой Ступне вела тропка, вытоптанная в глубоком снегу, такая узкая, что приходилось ставить ноги одну за другой и постоянно сохранять равновесие.

— Это будет неприятное зрелище, — предупредил Матога, обернувшись ко мне и на мгновение совсем ослепив светом лампочки.

Я не ожидала ничего другого. Минутку он помолчал, а потом сказал, как бы оправдываясь:

— Меня побеспокоил свет у него на кухне и лай суки, отчаянный такой. Ты ничего не слышала?

Нет, не слышала. Я спала, как мертвая, после хмеля и валерианы.

— А где она сейчас, эта Сука?

— Я ее оттуда забрал, взял к себе, накормил и она, кажется, успокоилась.

Новая минута молчания.

— Он всегда ложился спать рано и выключал свет, экономил, а в этот раз свет горел и горел. Светлая полоса на снегу. Видно из окна моей комнаты. Я туда пошел, думал, может, он напился или что-то делает с этим псом, что он так воет.

Прошли разрушенный сарай, и через мгновение фонарик Матоги выхватил из темноты две пары зеленоватых глаз, которые светились и мерцали.

— Смотри-ка, Косули, — прошептала я возбужденно и схватила его за рукав кожуха. — Подошли так близко к дому. Не боятся?

Косули увязали животами в снегу. Смотрели на нас спокойно, как будто мы застали их во время ритуала, смысл которого невозможно понять людям. Было темно, и я не могла разглядеть, это те же Панночки, которые приходили сюда осенью из Чехии, или какие-то новые? Тех было по меньшей мере четыре.

— Идите домой, — сказала я им и замахала руками. Они встрепенулись, но не сдвинулись с места. Спокойно проводили нас взглядом до самой двери. Я вздрогнула.

Между тем Матога, топая перед дверью заброшенного домика, отряхивал снег с ботинок. Маленькие окошки были законопачены фольгой и бумагой, деревянные двери покрывал черный тол.

Стены в сенях были обложены дровами, неровными поленьями. Это было неприятное помещение, что и говорить. Грязное и заброшенное. Всюду слышался запах влаги, древесины и земли, мокрой, жадной. Многолетняя вонючая копоть осела на стенах жирным слоем.

Двери в кухню была приоткрыта, и я сразу увидела тело Большой Ступни, вытянувшееся на полу. Мой взгляд едва скользнул по нему, и тут же отскочил. Через некоторое время я снова решилась туда посмотреть. Это было ужасное зрелище.

Мертвец лежал, съежившись, в причудливой позе, с руками у шеи, словно пытался разорвать воротник, сжимающий горло. Медленно я подходила ближе, как загипнотизированная. Рассмотрела открытые глаза, взгляд, направленный куда-то под стол. Грязная майка разорвана у горла. Казалось, будто тело боролось же с собой и, побежденное, умерло. Я оцепенела от ужаса, кровь застыла в жилах и, казалось, ушла куда-то вглубь меня. Еще вчера я видела этого человека живым.

— Боже мой, — прошептала я. — Что случилось?

Матога пожал плечами.

— Не могу дозвониться до полиции, снова чешское покрытие.

Я вытащила из кармана свой мобильник, набрала известный по телевидению номер девятьсот девяносто семь — через мгновение в моем телефоне заговорил чешский автоответчик. Так здесь бывает. Покрытие блуждает, не обращая внимания на границы государств. Иногда граница между операторами надолго останавливается на моей кухне, бывало, что стоит несколько дней у дома Матоги или на террасе, но ее причудливое поведение предсказать трудно.

— Надо подняться выше, за домом, на горку, — не подумав, посоветовала я.

— Пока они приедут, тело совершенно окоченеет, — сказал Матога тоном, который я особенно у него не любила; этакий всезнайка. Он снял кожух и повесил на спинку стула. — Не годится его так оставлять. Выглядит он ужасно, а был, как ни крути, нашим соседом.

Я смотрела на несчастное, скорченное тело Большой Ступни, и трудно было поверить, что только вчера я боялась этого Человека. Он мне не нравился. Может, это мягко сказано — не нравился. Если честно, то он казался мне отвратительным, уродливым. Собственно говоря, я не считала его человеческим Существом. Сейчас он лежал на покрытом пятнами полу, в грязном белье, мелкий и худой, бессильный и безвредный. Просто кусок материи, который вследствие непостижимых изменений стал обособленным от всего непрочного существования. Мне стало грустно, страшно, потому что даже такой дрянной человек, как он, не заслужил смерть. А кто заслуживает? Меня ждет то же самое, и Матогу, и этих Косуль на улице; все мы станем прежде всего мертвой материей.

Я посмотрела на Матогу, ища у него хоть какого-то утешения, но он уже стал убирать разбросанную постель, гнездо на сломанном диване, поэтому я мысленно утешала себя сама. Тогда мне пришло в голову, что смерть Большой Ступни, в определенном смысле, была чем-то хорошим. Освободила его от беспорядка, который сопровождал его в жизни. И освободила других живых Существ от него. О да, вдруг я осознала, какой хорошей может быть смерть, справедливой, будто дезинфицирующее средство, как будто пылесос. Признаюсь, я так и подумала, и, если честно, продолжаю так думать дальше.

Он был моим соседом, наши дома отделяло не более, чем полкилометра, но я редко имела дело с Большой Ступней. К счастью. Видела его чаще издалека — невысокую, жилистую фигуру, которая передвигалась на фоне пейзажа, едва покачиваясь. По ходу он бормотал что-то себе под нос, и порой ветер Плоскогорья доносил до меня обрывки этого монолога, примитивного и немногословного. Его словарь состоял преимущественно из мата, к которым он добавлял разве что чьи-то имена.

Здесь он знал каждый клочок земли, потому что, кажется, здесь родился и никогда не ездил дальше, чем до Клодзка. Знал о лесе все — на чем можно заработать, кому что продать. Грибы, ягоды, ворованные дрова, сушняк на розжиг, ловушки, ежегодные гонки на джипах, охота. Лес кормил этого мелкого гнома. Он должен был уважать лес, но не уважал. Как-то в августе, во время засухи, поджег целый черничник. Я позвонила пожарным, но спасти удалось немного. Так никогда и не узнала, зачем он это сделал. Летом мыкался по окрестностям с пилой и срезал деревья, полные соков. Когда я вежливо обратила на это его внимание, с трудом сдерживая гнев, он ответил просто: «Пошла ты…, старая дура». Разве что грубее. Ему всегда удавалось что-то украсть, стянуть, свистнуть, этим он подрабатывал; когда дачники оставляли во дворе фонарик или секатор, Большая Ступня не проходил мимо такой возможности и сметал все, потому что это можно было впоследствии продать в городе. Как по мне, он уже несколько раз должен был получить какое-то наказание или даже сесть в тюрьму. Не знаю, почему все ему сходило с рук. Может, его охраняли какие-то ангелы; иногда такое случается, что они защищают не того, кого надо.

Я также знала, что он занимается браконьерством всеми возможными способами. Лес был его владением, все здесь принадлежало ему. Это был типичный грабитель.

Из-за него я не спала много Ночей. От бессилия. Несколько раз звонила в Полицию — когда брали трубку, мое сообщение вежливо выслушивали, но реакции не было никакой. Большая Ступня снова отправлялся в свой поход, с охапкой ловушек на спине и зловещими криками. Мелкий, злой божок. Злобный и непредсказуемый. Он всегда был слегка навеселе и это, видимо, подпитывало в нем ярость. Бормотал себе под нос, палкой бил стволы деревьев, словно желая прогнать их со своего пути; мне казалось, что он уже родился слегка причумленным. Не раз я ходила за ним и собирала примитивные проволочные сети на Зверей, петли, привязанные к молодым согнутым деревцам так, что пойманное Животное взлетало вверх, как из пращи, и зависало в воздухе. Иногда встречала мертвых Зайцев, Барсуков и Косуль.

— Надо перенести его на кровать, — сказал Матога.

Мне эта идея не понравилась. Не хотелось его касаться.

— Думаю, лучше дождаться Полицию, — ответила я. Но Матога уже приготовил место на диване и засучил рукава свитера. Внимательно посмотрел на меня своими ясными глазами.

— Ты, наверное, не хотела бы, чтобы тебя так нашли. В таком состоянии. Это же не по-человечески.

О да, конечно, человеческое тело выглядит не по-человечески. Особенно мертвое.

Разве это не парадокс, что именно мы должны заниматься телом Большой Ступни, что это нам он оставил эту последнюю заботу? Нам, соседям, которых не уважал, не любил и ни во что не ставил.

Как по мне, после Смерти должна происходить аннигиляция материи. Это был бы наилучшим способом избавиться от тела. Аннигилированные тела возвращались бы таким образом просто в черные дыры, из которых появились. Души путешествовали бы с неистовой скоростью к свету. Если Душа вообще существует.

Преодолевая невероятное отвращение, я поступила так, как приказал Матога. Мы вдвоем подняли тело и перенесли его на диван. Я удивленно почувствовала, что оно тяжелое и нисколько не кажется безвольным, скорее упрямо негнущееся, неприятное, как накрахмаленная простыня в прачечной. Увидела и носки, или скорее, то, что вместо них было на ногах — грязные тряпки, портянки, сделанные из разорванной на полосы простыни, серой и покрытой пятнами. Не знаю, почему вид этих портянок меня поразил так сильно, что ударил в грудь, диафрагму, во все мое тело, я не могла удержаться от рыданий. Матога едва взглянул на меня, холодно и с заметным укором.

— Надо его одеть, пока они не приехали, — сказал Матога, и я видела, что у него тоже дрожит подбородок от вида этого человеческого убожества (хотя он почему-то не хочет в этом признаться).

Сначала мы попытались стащить с него майку, грязную и вонючую, но ее невозможно было снять через голову, поэтому Матога достал из кармана какой-то хитроумный нож и разрезал ткань на груди. Теперь Большая Ступня лежал перед нами на диване полуголый, заросший волосами, как тролль, со шрамами на груди и руках, с неразборчивыми уже татуировками, на которых нельзя было ничего понять. Насмешливо прищурившись, наблюдал, как мы ищем в его полуразвалившемся шкафу какую-нибудь приличную одежду, чтобы одеть его, прежде чем тело окоченеет навеки, снова превращаясь в то, чем, собственно, оно и было — кусок материи. Рваные трусы виделись из-под новеньких серебристых спортивных брюк.

Я осторожно развернула отвратительные портянки и увидела его ступни. И удивилась. Мне всегда казалось, что ступни — наша интимная, наиболее личная часть тела, а вовсе не гениталии, не сердце и даже не мозг, органы без особого значения, которые так высоко ценят. Именно в ступнях сосредоточено существенная информация о Человеке, кто мы на самом деле, и каково наше место на земле. В столкновении с землей, на границе с телом содержится вся тайна — что мы построены из элементов материи и одновременно чужды ей, отделены. Ступни — наша вилка в розетку. А теперь эти ступни стали для меня доказательством его необычного происхождения. Он не мог быть Человеком, был какой-то безымянной формой, одной из тех, которые, как говорил наш Блейк, растворяют металлы до бесконечности, превращают порядок в хаос. Может, он был чем-то вроде демона. Демонических существ всегда узнавали по ступням, они оставляют на земле иные следы.

Эти ступни — очень длинные и узкие, с худыми пальцами с черными, бесформенными ногтями, казалось были созданы для хватания. Большой палец несколько отстоял от остальных, так же, как на руках. Все они поросли густыми черными волосами. Неужели такое бывает? Мы переглянулись с Матогой.

В почти пустом шкафу разыскали костюм кофейного цвета, немного потертый, но в принципе, почти неношеный. Никогда не видела его в нем. Большая Ступня всегда ходил в валенках и истертых штанах, а к ним надевал клетчатую рубашку и стеганую телогрейку, независимо от времени года.

Одевание покойного ассоциировалось у меня с ласками. Не думаю, чтобы он при жизни знал такую нежность. Мы слегка поддерживали его под руки и натягивали на него одежду. Своей тяжестью он налегал мне на грудь и, преодолев волну понятного отвращения, от которого подташнивало, я подумала, что стоит обнять это тело, похлопать по спине, сказать что-то успокоительное: не расстраивайся, мол, все будет хорошо. Однако я не сделала этого из-за присутствия Матоги. Он мог воспринять это как извращение.

Нереализованные действия превратились в мысли, и мне стало жаль Большую Ступню. Может, его бросила мать, и он был несчастным всю свою горемычную жизнь. Долгие годы страданий разрушают Человека сильнее, чем смертельная болезнь. Я никогда не видела, чтобы у него кто-то гостил, здесь не появлялись никакие родственники или друзья. Даже грибники не останавливались возле его дома, чтобы поговорить. Люди боялись и не любили Большую Ступню. Кажется, он общался только с охотниками, и то редко. На вид ему было под пятьдесят, и я бы много дала, чтобы увидеть его восьмой дом, нет ли там случайно объединенных каким-то аспектом Нептуна с Плутоном и Марса где-нибудь на Асценденте, так как он со своей зубастой пилой в мускулистых руках напоминал хищника, который живет только для того, чтобы сеять смерть и причинять страдания.

Чтобы надеть пиджак, Матога поднял и посадил покойника, и тогда мы увидели его большой, распухший язык, который во рту что-то придерживало, поэтому, поколебавшись минуту, стиснув от отвращения зубы и раз за разом отдергивая руку, я легонько схватила это «что-то» за кончик, потянула и увидела, что держу в пальцах косточку, длинную и тонкую, острую, как стилет. Рот мертвеца испустил гортанное бульканье и воздух, тихий свист которого очень напоминал вздох. Мы отскочили от покойника, оба, и Матога, видимо, чувствовал то же, что и я: Ужас. Особенно после того, как через мгновение на губах Большой Ступни показалась темно-красная, почти черная кровь. Зловещий ручеек, вытекающий наружу.

Мы оцепенели, напуганные.

— Ну, что ж, — дрожащим голосом сказал тогда Матога, — он подавился. Подавился костью. Кость стала в горле, застряла в горле кость, подавился, — повторял нервно. А потом, будто успокаивая сам себя, бросил:

— За работу. Конечно, это неприятно, но не всегда наши обязанности по отношению к ближним должны быть приятными.

Я поняла, что он назначил себя руководителем этой ночной смены, и покорилась ему.

Теперь мы полностью погрузились в неблагодарную работу, чтобы втиснуть Большую Ступню в бежевый костюм и достойно уложить покойного. Я давно не касалась чужого тела, не говоря уже о мертвом. Чувствовала, как с каждой минутой в него вливается неподвижность, как с каждым мгновением он коченеет; поэтому мы так спешили. И когда Большая Ступня лежал уже в праздничном костюме, лицо совсем утратило человеческое выражение, он превратился в труп, без сомнений. И только указательный палец правой руки не желал укладываться в традиционно сложенные ладони, а торчал вверх, словно хотел этим привлечь наше внимание, остановить на мгновение наши нервные, торопливые усилия. — А теперь берегитесь! — говорил этот палец. — Теперь берегитесь, потому что это то, чего вы не видите, важный начальный этап скрытого от вас процесса, достойный наибольшего внимания. Благодаря ему все мы оказались в этом месте и времени, в маленьком домике на Плоскогорье, среди снега и Ночи. Я, как мертвое тело, а вы — как не слишком важные, пожилые человеческие Существа. Но это только начало. Только теперь все начнет происходить.

Мы стояли с Матогой в холодной, сырой комнате, в морозной пустоте, воцарившейся в этот неопределенный серый час, и я подумала: то, что оставляет тело, уносит с собой кусок мира, и каким бы оно ни было, хорошим или плохим, грешным или непорочным, оно оставляет после себя большое ничто.

Я посмотрела в окно. Светало, и постепенно эту пустоту стали заполнять ленивые снежинки. Они падали медленно, танцуя в воздухе и кружась вокруг своей оси, как перья.

Большая Ступня уже отошел, поэтому сложно было испытывать к нему какое-либо сожаление или обиду. Осталось тело, мертвое, облеченное в костюм. Сейчас он казался спокойным и довольным, как будто дух радовался, что наконец освободился из материи, а материя радовалась, что наконец избавилась от духа. В течение этого короткого времени произошел метафизический развод. Конец.

Мы сели у открытой двери кухни, и Матога протянул руку к початой бутылке водки, стоявшей на столе. Нашел чистую рюмку и налил, сначала мне, потом себе. Через заснеженные окна медленно слоился рассвет, молочный, как больничные лампочки, и в этом свете я заметила, что сосед небрит, а его щетина такая же седая, как мои волосы; что его полосатая застиранная пижама выбилась из-под кожуха, а кожух испачкан всеми возможными видами пятен.

Я выпила большую рюмку водки, которая согрела меня изнутри.

— Думаю, мы выполнили свой долг по отношению к нему. Потому что кто бы еще это сделал? — говорил Матога, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — Он был маленьким, жалким сукиным сыном, ну и что?

Налил себе следующую рюмку и выпил ее залпом, а потом вздрогнул с отвращением. Было заметно, что он не привык пить.

— Пойду позвоню, — сказал он и вышел. Мне показалось, что его стошнило.

Я встала и начала присматриваться к этому ужасному беспорядку. Надеялась, что отыщу где-нибудь паспорт с датой рождения Большой Ступни. Мне хотелось знать, проверить его Счета.

На столе, застеленном истертым клеенкой, стояла гусятница с печеными кусками какого-то Животного, в кастрюле рядом, покрытый слоем белого жира, застыл борщ. Кусок, отрезанный от хлеба, масло в бумажке. На старом линолеуме валялось еще несколько костей, которые упали со стола вместе с тарелкой, так же, как стакан и кусочки печенья. Все это было раздавлено и втоптано в грязный пол.

И вдруг на подоконнике, на жестяном подносе, я увидела то, что мой мозг, защищаясь от увиденного, распознал только через несколько минут: это была ровно отрезанная голова косули. Рядом лежали четыре ножки. Полуоткрытые глаза все время чутко наблюдали за нашими действиями.

О да, это была одна из этих изголодавшихся Панночек, которые доверчиво позволяют увлечь себя зимой мёрзлыми яблоками, и которые, попав в ловушку, умирают в муках, задушенные проволокой.

Когда я медленно представила, что здесь произошло, воспроизводя минуту за минутой, меня охватил Ужас. Он поймал Косулю в капкан, убил, а тело разорвал, зажарил и съел. Одно Существо поедало другое, в тишине, Ночью, молча. Никто не протестовал, гром не раздался с небес. И все-таки Кара пала на демона, хотя смертью не управляла ничья десница.

Быстро, дрожащими руками, я собирала объедки, маленькие косточки, в одно место, в кучку, чтобы позже их похоронить. Нашла старый целлофановый пакет и туда их складывала, эти косточки, одну за другой, в этот полиэтиленовый саван. И голову тоже осторожно положила в пакет.

Мне настолько хотелось узнать дату рождения Большой Ступни, что я начала нервно искать его паспорт — на буфете, среди бумаг, листов календаря и газет, затем в ящиках; там в сельских домах держат документы. Там он и был — в потрепанной зеленой обложке, наверное, уже и недействительный. На фотографии Большой Ступне было лет двадцать, продолговатое, асимметричное лицо и прищуренные глаза. Он не был красив даже тогда. Огрызком карандаша я переписала дату и место рождения. Большая Ступня родился 21 декабря 1950 года. Здесь.

Должна добавить, в этом ящике было еще кое-что: пачка фотографий, совсем свежих, цветных. Я быстро пересмотрела их, и одна привлекла мое внимание.

Посмотрела вблизи и уже хотела ее отложить. Долго не могла понять, что я вижу. Вдруг воцарилась тишина, а я оказалась как раз в ее эпицентре. Смотрела. Мое тело напряглось, я была готова к борьбе. В голове вскипел шум, в ушах нарастал зловещий гул, гомон, будто из-за горизонта наступала многотысячная армия — голоса, звон железа, скрип колес, все вдали. Гнев приводит к тому, что ум становится четким и проницательным, можно больше увидеть. Он вытесняет другие эмоции и господствует над телом. Нет сомнения, что в Гневе рождается любая мудрость, так как Гнев способен преодолеть любые границы.

Дрожащими руками я запихнула фотографию в карман и сразу после этого почувствовала, как все трогается вперед, как заводятся мировые двигатели, и механизм начинает действовать — скрипнула дверь, вилка упала со стола на пол. Из моих глаз хлынули слезы.

Матога стоял на пороге.

— Не стоит он твоих слез.

Он крепко сжал губы и сосредоточенно набирал номер.

— Опять чешский оператор, — бросил Матога. — Придется подняться на горку. Пойдешь со мной?

Мы тихо закрыли за собой дверь и двинулись через заносы. На горке Матога начал крутиться во все стороны с обеими мобильниками в вытянутых руках, ища покрытие. Перед нами лежала вся Клодзкая долина, омытая серебряным, пепельным рассветом.

— Привет, сынок, — заговорил Матога в телефон. — Я тебя не разбудил, а?

Невнятный голос ответил что-то, чего я не поняла.

— Потому что наш сосед умер. Думаю, он подавился костью. Сегодня. Сегодня ночью.

Голос оттуда опять что-то сказал.

— Нет, сейчас позвоню. Не было покрытия. Мы его уже одели с пани Душейко, знаешь, моей соседкой, — Матога посмотрел на меня, — пока он не окоченел…

Опять голос, только на этот раз более раздраженный.

— Так или иначе, он уже лежит в костюме…

Тогда кто-то там, в трубке, начал говорить много и быстро, поэтому Матога отодвинул телефон от уха и посмотрел на него недовольно.

После мы позвонили в Полицию.

2. Тестостероновый аутизм

Пес верный, что от голода сдыхает,

Упадок этим Государства предвещает.

Я была благодарна, что он пригласил меня выпить горячего чая. Чувствовала себя совершенно разбитой, и от мысли, что придется возвращаться в свой пустой, холодный дом, мне стало грустно.

Я поздоровалась с Сукой Большой Ступни, которая уже несколько часов, как жила у Матоги. Она узнала меня и, очевидно, обрадовалась. Виляла хвостом и, видимо, уже не помнила, что когда-то убежала из моего дома. Некоторые Собаки бывают простодушны, так же, как и люди, и эта Сука, наверное, принадлежала к таковым. Мы сели на кухне у деревянного стола, такого чистого, что хоть ложись на него лицом. Я так и сделала.

— Ты устала? — спросил Матога.

Все здесь было светлое и чистое, теплое и уютное. Какое это счастье в жизни, когда тебе попадается чистая и теплая кухня. Со мной такого никогда не бывало. Я не умела соблюдать порядок вокруг себя и смирилась. Никак мне с этим не справиться.

Прежде, чем я успела оглянуться вокруг, передо мной уже стоял стакан чая. В красивом металлическом подстаканнике с ушком, на подставке. В сахарнице был рафинад — эта картина напомнила о сладких временах моего детства и действительно улучшила настроение.

— Может, действительно не следовало трогать, — сказал Матога и открыл ящик стола, чтобы вытащить ложечки для размешивания сахара.

Сука крутилась под ногами, будто не хотела выпустить его из орбиты своего мелкого, худого тельца.

— Уронишь меня, — сказал Матога с неуклюжей нежностью. Было заметно, что это первый Пес в его жизни, и он не очень знает, как с ним обращаться.

— Как ты ее назовешь? — спросила я, когда первые глотки чая разогрели мне нутро, и клубок переживаний, который застрял в горле, немного растаял.

Матога пожал плечами.

— Не знаю, может, будет Муха или Шарик.

Я ничего не ответила, но мне эти клички не понравились. Это не были имена, которые подходили этой Суке, учитывая ее недавнюю жизнь. Надо было что-то для нее придумать.

Официальные имена и фамилии просто бессмысленны. Никто их не помнит, настолько они оторваны от личности и банальны, потому что ничем ее не напоминают. К тому же, каждое поколение имеет собственную моду и на тебе, ни с того, ни с сего, всех зовут Малгожата, Патрик или, не дай Бог, Янина. Поэтому я стараюсь никогда не использовать имен и фамилий, а использую прозвища, которые приходят в голову сами, когда мы впервые кого-то видим. Я уверена, что это самый правильный способ использования языка, совсем не похожий на жонглирование словами, лишенными значений. Например, фамилия Матоги — Сверщинский, так написано у него на дверях, и еще инициал «С.» — интересно, как его зовут? Он всегда называл себя так: «Сверщинский», однако, видимо, не ожидал, что кто-то будет ломать себе язык, чтобы это сказать. Мне кажется, каждый из нас видит другого Человека по-своему, поэтому имеет право дать ему имя, которое он считает соответствующим и подходящим. Таким образом, мы становимся многоименными. У нас столько имен, со сколькими людьми мы общаемся. Я назвала Сверщинского Матогой и думаю, это прозвище хорошо передавало его Сущность и Свойства.

Но сейчас, когда я посмотрела на Суку, мне в голову сразу пришло человеческое имя — Марыся. Может, из-за сиротки, которая была такая же бедная-несчастная.

— А она случайно не зовется Марысей? — спросила я.

— Возможно, — ответил тот. — Да, пожалуй, что да. Ее зовут Марыся.

Похожим образом появилось и прозвище Большой Ступни. Это было несложно, пришло само, когда я увидела его следы на снегу. Матога сначала говорил на него «Мохнатый», но затем принял от меня «Большую Ступню». Это лишь означает, что я придумала для него правильное имя.

К сожалению, сама себе я не могла выбрать ни одного нормального имени. Считаю, что то, которое значится в документах, мне ужасно не подходит и обижает меня — Янина. Думаю, на самом деле меня должны звать Эмилия или Иоанна. Иногда думаю, это должно быть что-то вроде Ирмтруд. Или Божигнева. Или Навоя.

Матога же как огня избегает обращаться ко мне по имени. Это тоже что-то да значит. Всегда как-то так у него получается, что он сразу говорит мне «ты».

— Подождешь со мной, пока они приедут? — спросил сосед.

— Конечно, — охотно согласилась я и осознала, что не смогла бы назвать его Матогой. Близкие соседи не нуждаются в именах, чтобы общаться друг с другом. Когда я прохожу его дом и вижу, как он пропалывает огород, мне не нужно его имя, чтобы поздороваться. Это особый вид близости.

Наш поселок — это несколько домов, которые стоят на Плоскогорье, в стороне от остального мира. Плоскогорье — дальний геологический родственник Столовых гор, их неблизкое будущее. До войны наше поселение называлось Люфтцуг, то есть Сквозняк, сейчас осталось разве что неофициальное Люфтцуг, потому официального названия нет. На карте видно только дорогу и несколько домов, никаких букв. Здесь всегда дует ветер, массы воздуха перекатываются через горы с запада на восток, из Чехии к нам. Зимой ветер становится резкий и свистящий; завывает в каминах. Летом зарывается в листья и шуршит, здесь никогда не бывает тихо. Многие люди могут себе позволить иметь один дом в городе, круглогодичный, официальный, а второй — такой легкомысленный, детский — в селе. Именно так эти дома и выглядят, по-детски. Небольшие, приземистые, с крутыми крышами и маленькими окошками. Все построены перед войной и все расположены одинаково: длинными стенами на восток и запад, одной короткой на юг, и второй, к которой прилегает сарай — на север. Только дом Писательницы немного отличается эксцентричностью. К нему со всех сторон достроены террасы и балконы.

Оно и не удивительно, что люди покидают Плоскогорье зимой. Здесь трудно жить с октября по апрель, и я об этом хорошо знаю. Ежегодно здесь лежит глубокий снег, а ветер старательно вырезает из него сугробы и дюны. В результате последних климатических изменений потеплело везде, только не у нас на Плоскогорье. Напротив, особенно в феврале, снега стало больше, и держится он дольше. Мороз часто доходит до двадцати градусов, а зима полностью заканчивается в апреле. Дорога неважная, мороз и снег уничтожают то, что пытается отремонтировать волость со своими скромными финансовыми возможностями. До асфальта приходится ехать четыре километра ухабистым проселком, но все равно там, внизу, нечего делать — автобус до Кудовы уезжает утром и возвращается после обеда. Летом, когда у немногочисленных местных бледных детей наступают каникулы, автобусы не ездят вовсе. В селе есть дорога, которая незаметно, словно волшебная палочка, превращает его в пригород небольшого городка. При желании, по этой дороге можно добраться до Вроцлава или Чехии.

Однако находятся такие, кого все это устраивает. Можно было бы выдвинуть немало Гипотез, если бы пришлось исследовать, почему. Психология и социология способны многое подсказать, но меня эта тема совершенно не волнует.

Например, я и Матога мужественно сопротивляемся зиме. На самом деле, это не совсем точное определение — «сопротивляемся»; мы скорее воинственно выпячиваем нижнюю челюсть, как эти мужчины на мостике в селе. Если их зацепить каким-нибудь нехорошим словом, они отлаиваются задиристо: «Ну что? Ну что?». В определенном смысле, мы тоже цепляем зиму, но она с нами не считается — так же, как и остальной мир. Старые эксцентрики. Хиппи божьей милостью.

Зима бережно окутывает все вокруг белой ватой, сокращает день так, что когда опрометчиво засидишься ночью, можно проснуться в Сумерках на следующий день. Признаюсь, такое все чаще случается со мной с прошлого года. Небо здесь висит темное и низкое, словно грязный экран, на котором продолжаются непрерывные битвы облаков. Именно для того и стоят наши дома — чтобы защищать нас от этого неба, иначе оно проникло бы внутрь наших тел, где, словно маленький стеклянный шарик, находится Душа. Если она вообще существует.

Не ведаю, что в течение этих темных месяцев делает Матога, мы не поддерживаем слишком близких отношений, хотя — не буду скрывать — я бы рассчитывала на большее. Видимся раз в несколько дней и тогда обмениваемся парой слов. Не для того мы сюда перебрались, чтобы устраивать совместные чаепития. Матога купил дом на год позже меня и похоже, что он решил начать новую жизнь, так же, как любой, у кого закончились идеи и деньги на старую. Кажется, работал в цирке, но не знаю, был ли он там, скажем, бухгалтером или акробатом. Предпочитаю думать, что акробатом, и когда он прихрамывает, представляю себе, что когда-то давно, в замечательные семидесятые, во время какого-то особого номера случилось так, что он не дотянулся рукой до перекладины и рухнул с высоты на посыпанную опилками арену. Но хорошенько подумав, я признаю, что профессия бухгалтера совсем неплоха, и любовь к порядку, им присущая, вызывает мое уважение, одобрение и неописуемое почитание. Восхищение к порядку в небольшом хозяйстве Матоги бросается в глаза сразу: дрова на зиму лежат, сложенные причудливыми кипами, напоминающими спираль. Таким образом образуется хорошенький, безупречно пропорциональный конус. Его кипы можно воспринимать как местные произведения искусства. Трудно не заметить этот прекрасный спиральный порядок. Минуя дом Матоги, я всегда останавливаюсь на минутку и восхищаюсь этим творческим сотрудничеством рук и разума, которое с помощью такой банальной вещи, как дрова, выражает само движение во Вселенной.

Тропа перед домом Матоги аккуратно посыпана гравием, и создается впечатление, что это какая-то особая дресва, одинаковые камешки, отобранные вручную в подземных скальных фабриках, где работают кобольды. На окнах висят чистые занавески, и все складки на них одинаковые; видимо, он пользуется каким-то специальным устройством. И цветы в его саду чистые и здоровые, прямые и стройные, как будто фитнесом занимаются.

Сейчас Матога, подавая мне чай, распоряжался на кухне, и я видела, как ровно стоят стаканы в его буфете, какая безупречная салфетка лежит на швейной машинке. Так у него даже швейная машинка есть! Я смущенно зажала ладони между коленями. Давно я не уделяла им должного внимания. Ну что ж, я честно скажу, что мои ногти просто были грязными.

Когда сосед вытаскивал чайные ложечки, передо мной на мгновение открылся его ящик, и я не могла оторвать от него взгляда. Он была широкий и неглубокий, как поднос. Внутри, в ячейках, лежали тщательно рассортированные приборы и другие нужные на кухне Орудия. Каждая вещь имела свое место, хотя большинство из них я никогда не видела. Костлявые пальцы Матоги деликатно выбрали две ложечки, которые сразу легли на салатовые салфетки у стаканов с чаем. К сожалению, немного поздно, я свой чай уже выпила.

Разговаривать с Матогой сложно. Он совершенно неразговорчив, а если нельзя говорить, следует молчать. С кем трудно бывает разговаривать, так это с мужчинами.

У меня на этот счет есть собственная Теория. Многие мужчины с возрастом начинают страдать тестостероновым аутизмом, который проявляется в постепенном снижении умственной деятельности, потере способности к общению и появлении проблем с формулировкой мыслей. Человек, страдающий этим Недугом, становится молчаливым и кажется погруженным в размышления. Таких больше интересуют различные Орудия и механизмы. Их привлекает Вторая мировая война и биографии известных людей, преимущественно преступников и политиков. Практически исчезает способность читать романы, потому что тестостероновый аутизм нарушает психологическое восприятие героев. Думаю, Матога страдал этой Болезнью.

Но в тот день под утро сложно было требовать от кого-либо красноречия. Мы были совершенно оглушены.

С другой стороны, я чувствовала огромное облегчение. Иногда, если подумать шире, несмотря на определенные Привычки Разума, сделав Подсчет поступков, можно понять, что чья-то жизнь ничуть не хороша для других. Думаю, каждый со мной согласится.

Я попросила новый стакан чая, собственно говоря, только для того, чтобы помешать его этой хорошенькой ложечкой.

— Я как-то пожаловалась в Полицию на Большую Ступню, — сказала я.

Матога на мгновение перестал вытирать насухо тарелочку для печенья.

— Из-за собаки? — спросил.

— Да. И из-за браконьерства. Я писала на него жалобы.

— И что?

— И ничего.

— Ты хочешь сказать — хорошо, что он умер, да?

Еще перед последним Рождеством я поехала в волость, чтобы лично подать заявление. До тех пор писала письма. Никто никогда на них не реагировал, хотя существует обязанность отвечать гражданам. Участок оказался небольшим и напоминал коттеджи, построенные во времена социализма, из заполученных различными способами материалов, какие попало и невеселые. И настроение здесь царило такое же. На крашеных стенах висели листы бумаги, и на всех было написано «Объявление»; какое же это отвратительное слово. Полиция использует кучу ужасных слов, таких, например, как «потерпевший» или «обвиняемый».

В этой Плутоновой обители от меня сначала пытался избавиться молодой человек, сидевший за деревянной перегородкой на входе, а затем какой-то его начальник. Я хотела поговорить с Комендантом и настаивала на этом; была убеждена, что в конце концов у обоих лопнет терпение, и меня допустят к нему. Пришлось долго ждать, я уже боялась, что магазин закроют, а мне надо еще купить продуктов. За окном посерело, это означало, что было около четырех, и я прождала больше двух часов.

Наконец в конце рабочего дня в коридоре появилась какая-то молодая женщина и сказала:

— Пожалуйста, заходите.

Я немного замечталась, ожидая, поэтому сейчас пришлось сосредоточиться. Я направилась за женщиной к Коменданту местной Полиции — на второй этаж, где был его кабинет.

Комендант был полным мужчиной примерно моего возраста, но обращался ко мне, словно я была его матерью или бабушкой. Он едва взглянул в мою сторону и сказал:

— Пусть пани садятся.

И чувствуя, что этой формой множественного числа он выказал свое сельское происхождение, кашлянул и поправился:

— Прошу садиться.

Я почти читала его мысли — наверное, он называл меня «женщиной», а когда моя обвинительная речь набрала силы — «бабой». «Ненормальная баба», «сумасшедшая». Я осознавала, с каким отвращением он наблюдает за моими движениями и как отрицательно оценивает мой вкус. Ему не нравились ни моя прическа, ни одежда, ни отсутствие покорности. Комендант смотрел мое лицо с растущим пренебрежением. Однако и я видела немало — это апоплектик, много пьет и имеет слабость к жирной пище. Во время моей речи его большая лысая голова покраснела от затылка до кончика носа, а на щеках стали заметны расширенные кровеносные сосуды, похожие на необычные военные татуировки. Он, наверное, привык командовать, тогда как другие должны были его слушаться, и легко взрывался Гневом. Тип Юпитера.

Я видела и то, что он не понимает ничего из того, о чем я говорила — во-первых, потому, что я приводила непонятные для него аргументы, а во-вторых, не знал многих слов. И что это тип Человека, который презирает то, чего не понимает.

— Он представляет угрозу для многих существ, человеческих и нечеловеческих, — закончила я свою жалобу на Большую Ступню, рассказав о своих подозрениях и наблюдениях.

Комендант не мог понять, шучу ли над ним, или, может, он наткнулся на сумасшедшую. Других вариантов не было. Я видела, как кровь прилила к его лицу, несомненно, это был пикнический тип, который в итоге умрет от апоплексического удара.

— Мы понятия не имели, что он занимается браконьерством. Возьмемся за это дело, — сказал он сквозь зубы. — Возвращайтесь домой и не переживайте об этом. Я его знаю.

— Ладно, — примирительно ответила я.

А он уже встал, опираясь на ладони, и это было явным сигналом того, что визит завершен.

Когда ты уже немолод, следует смириться с тем, что люди постоянно будут относиться к тебе с нетерпением. До сих пор я никогда не задумывалась над существованием и значением таких жестов, как торопливое притопывание, стремление не смотреть в глаза, повторение «да, да», похоже на подражание тиканью часов. Или поглядывание на циферблат, вытирание носа — теперь я хорошо понимаю весь этот спектакль, который должен выражать простую фразу: «Оставь меня в покое, старая баба». Я часто размышляла, сказал он так, если бы то же, что и я, говорил какой-нибудь хороший, молодой, сильный человек, или тоже так бы к нему отнесся? Или красивая брюнетка?

Он, видимо, ждал, что я подскочу со стула и выйду из комнаты. Но мне надо было сообщить еще одну, не менее важную вещь.

— Этот Человек закрывает свою Суку на целый день в сарае. Пес воет там и ему холодно, потому что помещение не обогревается. Или Полиция не может навести порядок, забрать у него Пса, а его самого как следует наказать?

Он молча смотрел на меня минуту, и то, что я приписала ему в начале, называя пренебрежением, отразилось теперь на его лице очень выразительно. Уголки губ опустились, а губы слегка оттопырились.

Также было видно, что он пытается овладеть этим выражением лица, скрывая его за чопорной улыбкой, открывшей большие, пожелтевшие от сигарет зубы. И сказал:

— Это не дело полиции, пани. Пес — это пес. Село есть село. А чего вы ждали? Собак держат на цепях в конурах.

— Я сообщаю Полиции, что происходит что-то неладное. Куда мне обращаться, кроме как к Вам?

Он захохотал.

— Раз неладно что-то, говорите, то, может, к ксендзу? — бросил он, довольный собственным чувством юмора, но, кажется, понял, что меня не слишком смешит его шутка, потому что сразу приосанился для виду. — Наверное, какие-то общества защиты животных. Поищите в телефонном справочнике. «Общество защиты животных», вон туда идите. Мы Полиция для людей. Позвоните во Вроцлав. У них там есть какая-то служба.

— Во Вроцлав! — воскликнула я. — Как вы можете так говорить! Это входит в обязанности местной Полиции, я знаю закон.

— О! — иронически улыбнулся он. — И вы мне тут будете рассказывать, что входит в мои обязанности, а что нет?

В воображении я уже увидела наши войска, расположенные на равнине и готовые к битве.

— Да, с удовольствием, — я уже было собралась произнести длинную речь.

Он запаниковал и взглянул на часы, и пришел в себя, пряча свое пренебрежение.

— Да ладно, мы рассмотрим это дело, — равнодушно сказал Комендант через мгновение, начал собирать со стола бумаги и складывать их в портфель. Выскользнул.

И тогда я подумала, что он мне не нравится. Более того, почувствовала внезапный приток пренебрежения к нему, жгучего, как хрен.

Он решительно поднялся из-за стола, и я увидела, что у него огромное брюхо, которое не мог охватить кожаный форменный ремень. Стесняясь, он прятал свой живот где-то внизу, в неудобной, забытой области гениталий. Шнурки на его обуви были развязаны, видимо, он сбросил ботинки под столом. Сейчас надо было поскорее обуться.

— Можно узнать дату вашего рождения? — вежливо спросила я уже с порога.

Он остановился, озадаченный.

— А зачем она вам? — спросил подозрительно, открывая передо мной дверь в коридор.

— Я составляю Гороскопы, — сказала я. — Хотите? Могу и ваш составить.

На его лице появилась веселая улыбка.

— Нет. Спасибо. Меня астрология не интересует.

— Вы узнаете, чего можно ожидать в жизни. Не хотите?

Тогда он заговорщицки посмотрел на дежурного полицейского, сидевшего на проходной и, улыбаясь иронически, будто участвуя в забавной детской игре, продиктовал мне все данные. Я записала их, поблагодарила и, надевая капюшон куртки на голову, двинулась к выходу. У дверей успела услышать, как оба фыркнули от смеха, и меня догнали похожи на карканье слова:

— Психопатка ненормальная.

В тот же вечер, сразу после заката, Пес Большой Ступни начал выть снова. Воздух стал голубым, острым как бритва. Матовый, низкий голос наполнял его тревогой. Смерть у ворот, подумала я. Но смерть всегда у наших ворот, в любое время дня или Ночи, ответила я себе. Потому лучше разговаривать с самим собой. По крайней мере, не бывает никаких недоразумений. Я устроилась на диванчике в кухне и лежала, потому что не могла делать ничего другого, только слушать этот пронзительный звук. Когда несколько дней назад я пошла к Большой Ступне, чтобы вмешаться, он меня даже домой не пустил, сказал, чтобы я не совала нос в чужие дела. Правда, этот жестокий Мужчина выпустил Суку на несколько часов, но потом все равно закрыл ее в темноте, где она снова выла целую Ночь.

Поэтому я лежала на диване, пытаясь думать о другом, но у меня, конечно, ничего не получалось. Чувствовала, как к мышцам приливает беспокойная, вибрирующая энергия, еще немного — и она разорвет мне ноги.

Я вскочила с дивана, обула сапоги и надела куртку, схватила молоток и металлический прут, и еще разные Орудия, попавшие мне под руку. Через мгновение, запыхавшись, я стояла под сараем Большой Ступни. Его не было дома, в окнах не было света, из трубы не вился дым. Запер Собаку и исчез. Неизвестно, когда вернется. И даже если бы он был дома, я сделала бы то же самое. Через несколько минут усилий, от которых я совершенно взмокла, мне удалось разбить деревянные двери — доски у замка разошлись, и я отодвинула засов. Внутри было темно и влажно, валялись какие-то старые, ржавые велосипеды, лежали пластиковые бочки и прочий хлам. Сука стояла на куче досок, привязанная за шею веревкой к стене. Мне еще бросилась в глаза кучка ее дерьма, видимо, она всегда гадила на том же месте. Собака робко виляла хвостом. Смотрела на меня влажными глазами, счастливая. Я отрезала веревку, взяла Пса на руки, и мы пошли домой. Пока я не знала, что сделаю. Иногда, когда Человека охватывает Гнев, все кажется ему очевидным и простым. Гнев вводит порядок, показывает мир в реальном масштабе, в Гневе возвращается дар Ясновидения, который сложно получить в другом состоянии.

Я поставила ее на пол в кухне и удивилась, насколько она мала и тщедушна. Судя по ее голосу, этому мрачному вою, можно было бы ожидать, что это Пес размером со Спаниеля. А это был один из тех местных Псов, о которых говорят Страшко Судетское, потому что они не слишком хороши. Небольшие, на тоненьких ножках, часто кривоватых, серо-бурой масти, со склонностью к полноте, а прежде всего — с заметным недостатком прикуса. Ну, что же, красотой она явно не грешила, эта ночная певица.

Она была беспокойна и вся дрожала. Выпила пол-литра теплого молока, от чего ее брюшко стало круглым, как мячик, а потом я поделилась с ней хлебом с маслом. Я не ждала гостей, поэтому мой холодильник был совершенно пустым. Я ласково говорила с ней, рассказывала обо всем, что делаю, а она смотрела на меня вопросительно, явно не понимая, почему все так внезапно изменилось. Потом я легла на своем диванчике, посоветовав ей также найти себе место для отдыха. Наконец, Сука залезла под батарею и уснула. Мне не хотелось оставлять ее одну на Ночь, поэтому я решила переночевать на диване.

Мой сон был беспокойным, в теле все еще перекатывалось возмущение и все время притягивало те же сны о жарких, раскаленных печах, бесконечной котельной с красными, горячими стенками. Пламя, запертое в печах, с гулом требовало освобождения, чтобы, когда это произойдет, выпрыгнуть наружу с ужасным взрывом и сжечь все в пепел. Думаю, эти сны могут быть проявлением ночной лихорадки, связанной с моей Болезнью.

Я проснулась рано утром, когда было еще совсем темно. От неудобной позы шея совсем затекла. Сука стояла у изголовья и в упор смотрела на меня, жалобно повизгивая.

Постанывая, я встала, чтобы ее выпустить — ведь все то выпитое ею молоко должно, наконец, куда-то выйти. Сквозь открытую дверь пахнуло холодным, влажным воздухом, запахло землей и гниением — как из могилы. Сука вприпрыжку выбежала из дома, помочилась, смешно поднимая заднюю лапу, словно не могла решить, Пес она, или Сука. Затем печально посмотрела на меня — могу сказать, что заглянула глубоко в мои глаза — и помчалась в сторону дома Большой Ступни.

Вот так Сука вернулась в свою Тюрьму.

И след за ней простыл. Я кричала на ее, рассердившись, что позволила так легко себя обмануть и оказалась беспомощной против привычки жить в неволе. Я уже начала надевать сапоги, но это страшное серое утро перепугало меня. Иногда мне кажется, что мы находимся в склепе, большом, просторном, многоместном. Смотрела на мир, окутанный серым Мраком, холодным и неприятным. Тюрьма не вне нас, она внутри каждого из нас. Возможно, мы не умеем без нее жить.

За несколько дней, еще до того, как выпал большой снег, я видела полицейский «Полонез» у дома Большой Ступни. Признаюсь, я обрадовалась, увидев машину. Да, я получила удовольствие от того, что Полиция наконец пришла к нему. Я разложила два удачных пасьянса. Представляла себе, что его арестуют, выведут в наручниках на руках, конфискуют запасы проволоки, заберут пилу (на это Орудие следует выдавать такое же разрешение, как на оружие, потому что она сеет среди растений большие разрушения и опустошение). Однако автомобиль уехал без Большой Ступни, быстро сгустились Сумерки и пошел снег. Сука, которую снова закрыли, выла весь вечер. Первое, что я увидела утром на прекрасном, безупречно белом снегу, это неуверенные следы Большой Ступни и желтые пятна мочи вокруг моей серебряной Ели.

Вот что я вспомнила, когда мы сидели на кухне Матоги. И своих Девочек.

Матога, слушая рассказ, сварил яйца в мешочек, и подал их на фарфоровых подставках.

— У меня нет такого доверия к органам власти, как у тебя, — сказал он. — Все нужно делать самому.

Не знаю, что он имел тогда в виду.

3. Вечный Свет

Все, что из земли придет,

В землю снова и падет.

Когда я вернулась домой, уже совсем рассвело, и я совсем потеряла бдительность, потому что мне снова казалось, что я слышу топот Девочек на полу в сенях, вижу их вопросительные взгляды, сморщенные лбы, улыбки. И тело сразу приготовилось к ритуалу приветствия, к нежности.

Но дома царила пустота. Холодная белизна вплывала сквозь окна мягкими волнами, и огромное открытое пространство Плоскогорья настойчиво лезло внутрь.

Я спрятала голову Косули в гараже, где было холодно, подбросила дров в печь. В чем была, пошла к кровати и заснула, будто неживая.

— Пани Янина.

И через мгновение снова, громче:

— Пани Янина!

Меня разбудил голос в сенях. Низкий, мужской, робкий. Кто-то стоял и звал, повторяя мое ненавистное имя. Я рассердилась еще больше: мне снова не давали спать и называли по имени, которое я не воспринимаю и не люблю. Его дали случайно и бездумно. Так бывает, если Человек не задумывается над значением Слов, и тем более Имен, употребляя их наугад. Я не позволяю, чтобы ко мне обращались «пани Янина».

Я встала и отряхнула одежду, потому что вид она имела не самый лучший — я спала одетой уже вторую Ночь, — и вышла из комнаты. В сенях, в луже растаявшего снега, стояло двое сельских мужиков. Оба были высокие, крепкие и усатые. Вошли, потому что я не заперла двери и, пожалуй, справедливо чувствовали себя из-за этого неудобно.

— Мы бы вас хотели попросить, чтобы вы туда пришли, — хрипло сказал один из них.

Улыбнулись, словно извиняясь, и я разглядела, что у них одинаковые зубы. Я знала этих двоих, они работали на вырубке леса. Видела их в магазине в деревне.

— Я только что оттуда вернулась, — пробормотала я.

Они сказали, что Полиция еще не приехала, и все ждут ксендза. Что Ночью замело дороги. Даже дорогой в Чехию и Вроцлав невозможно проехать, и трейлеры застряли в длинных пробках. Но новости быстро разносятся по окрестностям, и пешком пришло несколько знакомых Большой Ступни. Мне было приятно услышать, что у него были какие-то приятели. Казалось, погодные капризы улучшают этим людям настроение. Лучше уж соревноваться с метелью, чем со смертью.

Я пошла за ними, мы двигались вперед в пушистом, беленьком снегу. Он был свежий и от низкого зимнего солнца расцвел румянцем. Мужчины прокладывали мне дорогу. Оба были обуты в прочные резиновые сапоги с войлочными голенищами, это здесь единственная мужская мода. Широкие подошвы вытаптывали для меня узкий тоннель.

Перед домом стояли несколько других мужчин и курили сигареты. Неуверенно поклонились, избегая встретиться взглядами. Смерть кого-то из знакомых лишает человека уверенности в себе. У всех было одинаковое выражение лица — праздничного уважения и официальной торжественной грусти. Переговаривались, понизив голос. Те, кто докурил, заходили в дом.

Все без исключения имели усы. Стояли мрачно вокруг дивана с телом. Ежеминутно открывались двери, и заходили новоприбывшие, занося в комнату снег и металлический запах мороза. Это были преимущественно бывшие работники совхоза, которые сейчас получали пособие по безработице, и время от времени нанимались рубить лес. Некоторые из них ездили на заработки в Англию, но быстро возвращались, напуганные чужбиной. Или упорно хлопотали в своих маленьких хозяйствах, от которых не было никакой прибыли, и которые держались только благодаря евросоюзовским дотациям. Только мужчины. В комнате стало душно от их дыхания, ощущался легкий запах перегара, табака и влажной одежды. Поглядывали на покойника украдкой, быстро. Шмыгали носами, но неизвестно, от мороза или, может, действительно на глаза этим мощным мужикам набегали слезы и, не имея выхода, текли из носа. Не было Матоги или еще кого-нибудь знакомого.

Один из присутствующих вытащил из кармана несколько свечечек в металлических мисках и протянул их мне уверенным таким движением, а я машинально взяла, не слишком понимая, что с ними делать. Только чуть погодя, я оценила его идею. О да, вокруг надо расставить эти свечи и зажечь их, станет важно и торжественно. Может, их пламя освободит слезы, которые зальют эти пушистые усы. И это принесет всем облегчение. Поэтому я принялась за свечи и подумала, что многие из присутствующих неправильно поняли мои действия. Они считали меня распорядительницей церемонии, начальником похоронной общины, потому что когда загорелись свечи, все затихли и вперились в меня своими печальными взглядами.

— Так начинайте, — прошептал тот, которого я, казалось, откуда-то знала.

Я ничего не поняла.

— Начинайте петь.

— А что надо петь? — я не на шутку забеспокоилась. — Я не умею петь.

— Что угодно, — сказал он, — лучше всего «Вечная память».

— А почему я?

Тогда тот, что стоял ближе, решительно ответил:

— Потому что вы женщина.

Вот оно что. Так, значит, они для себя решили. Я не понимала, к чему здесь мой пол, но не хотела в такую минуту противиться традиции. «Вечная память». Я помнила ее с детства; взрослой я не ходила на похороны. Но слов не припоминала. Но оказалось, что достаточно было только начать, и весь хор грубых голосов немедленно присоединился к моему слабому, образуя неуверенную, фальшивую полифонию, которая крепла с каждым последующим повторением. И мне вдруг стало легче, голос стал уверенным, и я быстро запомнила слова о Вечном Свете, который, как мы верили, прольется и на Большую Ступню.

Пели мы так около часа, все время одно и то же, пока слова не перестали что-либо значить, словно были морскими камнями, которые непрестанно обтачивают волны, отчего те становятся круглыми и похожими друг на друга, как две песчинки. Без сомнения, это давало передышку, мертвое тело становилось все менее реальным, пока не превратилось в повод для встречи этих изнуренных людей на ветреном Плоскогорье. Мы пели о Свете, который существует на самом деле, только где-то далеко и пока незаметно, но как только мы все умрем, то его узрим. Сейчас смотрим на него сквозь стекло, в кривое зеркало, однако когда-нибудь окажемся с ним с глазу на глаз. А он нас окутает, из него мы и появились. И даже носим в себе его частицу, каждый, даже Большая Ступня. Поэтому, собственно говоря, смерть должна нас радовать. Так я думала, пока пела, но на самом деле никогда не верила ни в какое персонализированное наделение Светом. Никакой Господь не стал бы заниматься этим, ни один небесный бухгалтер. Трудно было бы столько выстрадать в одиночку, тем более, всеведущему, думаю, он треснул бы под тяжестью этой боли, разве что заранее обеспечил бы себе какие-то защитные механизмы, как Человек. Только машина могла бы нести всю мировую боль. Только механизм, простой, эффективный и справедливый.

Однако, если все должно происходить механически, наши молитвы окажутся ненужными.

Когда я вышла на улицу, выяснилось, что усатые мужчины позвали ксендза — именно его и встречают перед домом. Священник не мог добраться, увяз где-то в сугробах и только сейчас удалось привезти его трактором. Ксендз Шелест (так я назвала его мысленно) отряхнул сутану и ловко спрыгнул с трактора. Не глядя ни на кого, он быстрыми шагами направился внутрь. Прошел так близко от меня, что я почувствовала его запах — одеколона и дыма от печи.

А еще я увидела, как Матога прекрасно все организовал. В своем рабочем кожухе, будто церемониймейстер, наливал из большого китайского термоса кофе в пластиковые стаканчики и раздавал присутствующим. Так мы и стояли перед домом и пили горячий, сладкий кофе.

Вскоре прибыла Полиция. То есть не приехала, а пришла, потому что машину пришлось оставить на асфальтированной дороге — у них не было зимних шин.

Это были двое полицейских в форме и один в штатском, в длинном черном пальто. Прежде чем они, отдуваясь, добрались до дома в своих покрытых снегом ботинках, мы все вышли на улицу. Продемонстрировав, по моему мнению, вежливость и уважение к представителям власти. Оба полицейских в форме вели себя очень официально, разговаривали сухо, и было заметно, что они едва сдерживают злость на весь этот снег, долгий путь и вообще обстоятельства этого дела. Отряхнули ботинки и молча скрылись в доме. Между тем незнакомец в черном пальто подошел ни с того ни с сего прямиком ко мне с Матогой.

— Ну, здравствуйте. Здравствуйте, пани, привет, папа.

Это «Привет, папа» касалось Матоги.

Я бы никогда не подумала, что у него может быть сын в Полиции, который, вдобавок, ходит в таком смешном черном пальто. Матога представил нас друг другу довольно неуклюже, смущенный, но я даже не запомнила имени Черного Пальто, потому что они сразу отошли в сторону, и я слышала, как сын ругал отца:

— Ради Бога, папа, зачем вы трогали тело? Вы что, фильмов не смотрите? Все знают, что, когда происходит такое, к трупу нельзя прикасаться, пока не приедет Полиция.

Матога защищался слабо, будто его угнетал разговор с собственным сыном. Я думала, что все должно быть наоборот, и разговор с родным ребенком только добавляет сил.

— Он ужасно выглядел, сынок. Ты бы тоже так поступил. Он чем-то подавился и был весь съежившийся, грязный… Это же наш сосед, мы не хотели покидать его на полу, как, как… — он подыскивал слово.

— …животное, — помогла я, подходя к ним ближе; не могла стерпеть, что Черное Пальто так укоряет отца. — Он подавился костью убитой Косули. Месть из могилы.

Черное Пальто посмотрел на меня и обратился к Матоге:

— Вас могут обвинить в том, что вы запутываете следствие. И вас, пани, тоже.

— Ты что, шутишь? Вот это да! Как будто у меня сын не прокурор…

Тот решил завершить этот неловкий разговор.

— Папа, хорошо. Скоро вам обоим придется давать показания. Возможно, покойнику сделают вскрытие.

Он похлопал Матогу по плечу, и в этом мягком жесте заметно было и превосходство, как будто сын говорил: хорошо, старик, теперь я беру дело в свои руки.

Потом он исчез в доме покойника, а я, не дожидаясь их решения, пошла домой, замерзшая, с охрипшим горлом. С меня хватит.

Из моих окон было видно, как от села подъезжает снегоочистительная машина, которую здесь все называли «беларуской». Благодаря ей вечером к дому удалось подъехать катафалку — длинному, приземистому, темному автомобилю с черными занавесками на окнах. Но только в одну сторону. Когда около четырех, едва начало темнеть, я вышла на террасу, то заметила вдали движущееся черное пятно на дороге — это усатые мужчины настойчиво толкали катафалк с телом товарища под гору, к вечному упокоению в Извечном Свете.

* * *

Обычно телевизор работает целый день, с самого завтрака. Это меня успокаивает. Когда за окном царит зимняя мгла, или рассвет уже через несколько часов незаметно переходит в Мрак, кажется, что там нет ничего. Можно смотреть в окно, а стекла отражают только кухню, маленький, захламленный центр Вселенной.

Для этого и нужен телевизор.

У меня большой выбор программ; антенну, похожую на эмалированную миску, привез как-то Дизь. Она ловит несколько каналов, но это многовато. Мне и десяти достаточно. И двух тоже. Собственно, я смотрю разве что прогноз погоды. Разыскала этот канал и счастлива, что могу получить все, в чем нуждаюсь, поэтому даже пульт куда-то засунула.

С утра меня сопровождает картина атмосферных фронтов, прекрасные абстрактные линии на картах, синие и красные, они неумолимо приближаются с запада, из-за Чехии и Германии. Несут воздух, которым только что дышала Прага, а может, даже Берлин. Он пришел из-за Атлантики, прошел всю Европу, можно сказать, что это морской воздух здесь, в горах. Я особенно люблю, когда показывают карты атмосферного давления, которые объясняют неожиданную слабость при вставании с постели или боль в коленях, или еще что-то — непонятную грусть, которая очевидно имеет природу атмосферного фронта, капризной змеевидной линии в земной атмосфере.

Меня будоражат спутниковые фотографии и кривизна Земли. Значит, это правда, что мы живем на поверхности шара, открытые перед всеми планетами, покинутые посреди огромной пустоты, в которой после Падения свет собрался в мелкие крошки и рассыпался? Это правда. Нам следует об этом ежедневно напоминать, потому что это забывается. Нам кажется, что мы свободны, а Бог нам простит. Лично я так не считаю. Любой поступок, превратившись в едва ощутимое колебание фотонов, направится в конце концов к Космосу, как будто фильм, который вечно будут смотреть планеты.

Когда я завариваю себе кофе, обычно передают прогноз погоды для лыжников. Демонстрируют неровный мир гор, спусков и долин, и прихотливый снежный покров — шершавая кожа Земли лишь кое-где покрыта белыми лоскутами. Весной на место лыжников приходят аллергики, и картина становится красочной. Мягкие линии обозначают опасную территорию. Там, где красное, природа атакует самых чувствительных. Всю зиму она ждала, усыпленная, чтобы сейчас напасть на хрупкую иммунную систему человека. Когда-нибудь нас вот так совсем сметет. Перед выходными показывают прогноз погоды для водителей, но их присутствие сводится к нескольким линиям немногочисленных у нас автострад. Такое деление людей на три группы — лыжников, аллергиков и водителей — для меня очень убедительно. Это хорошая и простая типология. Лыжники — это гедонисты. Мчатся по горным склонам. Водители предпочитают взять судьбу в собственные руки, хотя от этого часто страдает спина; понятно — жизнь нелегка. Зато аллергики — постоянно на большой войне. Я, несомненно, аллергик.

Мне бы еще хотелось иметь канал о звездах и планетах. «ТВ Космические влияния». Такие передачи, собственно, тоже состояли бы из карт, линий воздействий, полей действия разных планет. «Уважаемые зрители, над эклиптикой начинает всходить Марс, вечером он пересечет пояс влияния Плутона. Просьба оставить ваши автомобили в гаражах и на крытых стоянках, а также спрятать ножи, осторожно спускаться в погреб, а пока эта планета будет проходить через знак Рака, призываем избегать купания и изо всех сил бежать от семейных ссор», — так говорила бы худенькая, эфемерная телеведущая. Мы узнали бы, почему сейчас опоздали поезда, а почтальон увяз в снежном сугробе со своим «Фиатом-чинквеченто», и почему майонез не удался, а головная боль внезапно утихла сама, без таблетки, так же неожиданно, как и началась. Узнали бы о времени, когда можно начать красить волосы и на когда планировать брак.

Вечером я наблюдаю за Венерой, тщательно слежу за изменениями, происходящими с этой прекрасной Панной. Я люблю ее как Вечернюю Зарю, которая появляется словно ниоткуда, как по волшебству, и опускается вниз за Солнцем. Искра вечного света. Именно в Сумерках происходят самые интересные вещи, потому что тогда исчезают несущественные различия. Я могла бы жить в вечных Сумерках.

4. 999 смертей

Не ждите, что поверят вам,

Не веря собственным глазам.

Если б Солнце сомневалось,

Оно бы с неба не сияло.

Голову Косули я похоронила на следующий день на моем кладбище возле дома. Положила в ямку в земле почти все, что взяла из дома Большой Ступни. Пакет, на котором остались пятна крови, повесила на ветке сливы, как памятник. В него сразу нападал снег, а ночной мороз превратил его в лед. Я долго трудилась, чтобы выкопать такую яму в мерзлой каменистой земле. Слезы застывали на моих щеках.

На могиле, как обычно, положила камень. На моем кладбище уже немало подобных надгробий. Здесь лежали: некий старый Кот, чей истлевший труп я нашла в погребе, когда купила этот дом, и Кошка, полудикая, которая умерла после родов вместе со своими Малышами. Лис, которого убили лесорубы, убеждая, что он был бешеный, несколько Кротов и Косуля, которую прошлой зимой загрызли Собаки. Это лишь некоторые Животные. Тех, кого находила в лесу мертвыми, в ловушках Большой Ступни, я только переносила на другое место, чтобы ими по крайней мере кто-то поживился.

С моего маленького кладбища, расположенного на пологом склоне над прудом, было видно, наверное, все Плоскогорье. Я бы тоже хотела здесь лежать и отсюда заботиться обо всем, всегда.

Я старалась дважды в день обходить мои владения. Нужно все время следить за Люфтцугом, если уж я взяла это на себя. Ходила по очереди к каждому из домов, которыми занималась, и наконец еще и поднималась на горку, чтобы бросить взгляд на все наше Плоскогорье.

С этой перспективы было заметным то, чего не увидишь вблизи: следы на снегу фиксируют здесь каждое движение, ничто не могло от этого скрыться, снег старательно, будто летописец, записывал шаги Животных и людей, увековечивал немногочисленные отпечатки автомобильных шин. Я внимательно осматриваю наши крыши — не нависает ли где-то случайно снег, который может затем оборвать желоб, или, не дай Бог, задержаться у дымохода, застрять где-то и медленно таять, а вода будет затекать под черепицу внутрь. Присматривалась к окнам, целы ли стекла, ничего ли я не пропустила во время предыдущего посещения, не оставила ли гореть свет; осматриваю дворы, двери, ворота, сараи, поленницы.

Я была хранителем имущества моих соседей, пока сами они занимались зимней работой и развлекались в городе — я проводила здесь вместо них зиму, защищала их дома от холода и влаги и следила за их бренным имуществом. Таким образом я заменяла их в здешней Тьме.

К сожалению, опять дала о себе знать моя Болезнь. Так бывало, что она усиливалась после стресса или других необычных событий. Иногда достаточно было одной бессонной Ночи, чтобы меня все начинало беспокоить.

Дрожали руки и ноги, казалось, по моему телу пробегает ток, словно его окутывала невидимая электрическая сеть и кто несильно наказывал меня, вслепую. Тогда плечи или ноги схватывала неожиданная, неприятная судорога. Сейчас я чувствовала, как у меня полностью онемела ступня, затекла и покалывала. Уходя, я тянула ее за собой, хромала. И еще одно: уже несколько месяцев у меня постоянно были мокрые глаза; слезы начинали течь внезапно и без причины.

Я решила, что сейчас, несмотря на боль, поднимусь на склон и посмотрю на все сверху. Наверное, мир будет на своем месте. Может, меня это успокоит и поможет моему горлу расслабиться и тогда мне улучшится. Я нисколько не жалела Большую Ступню. И когда проходила вдалеке мимо его дома, то вспомнила мертвое тело кобольда в бежевом костюме, и тогда подумала о телах всех знакомых, живых, счастливых у себя дома. И я сама, моя ступня и худое, жилистое тело Матоги — все это показалось мне невероятно, невыносимо печальным. Я посмотрела на черно-белый пейзаж Плоскогорья и поняла, что печаль — важное слово в понимании мира. Она — основа всего, пятая стихия, квинтэссенция сущего.

Пейзаж, открывшийся передо мной, состоял из оттенков черного и белого, сплетенных между собой линиями деревьев на границах между полями. Там, где травы остались нескошенными, снег не сумел укрыть поля одинаковой белой плоскостью. Стебли пробивались сквозь его покров, и издалека это выглядело так, будто большая рука только начала набрасывать некий абстрактный узор, упражняться в коротких мазках, деликатных, едва заметных. Я смотрела на четкие геометрические фигуры полей, полосы и прямоугольники, каждый из которых отличался по своей структуре, с собственным оттенком, все по-разному отражали торопливые зимние Сумерки. И наши дома, все семь, разбросаны, как часть окружающей среды, словно выросли здесь вместе с границами, и поток, и мостик через него, все это казалось старательно спроектированным и возведенным, возможно, той же рукой, которая упражнялась в эскизах.

Я бы тоже могла набросать карту по памяти. Наше Плоскогорье выглядело бы на ней, как толстый полумесяц, окруженный с одной стороны Серебряными горами, небольшой, невысокой горной грядой, общей для нас с чехами, а с другой, польской стороны — Белым Взгорьем. На нем только одно поселение — наше. Село и городок лежат внизу, на северо-востоке, как и все остальные. Разница уровней между Плоскогорьем и остальной Клодзкой котловиной незначительная, но довольно ощутимая, чтобы чувствовать себя здесь несколько выше и смотреть на все свысока. Дорога с трудом поднимается снизу, с северной стороны достаточно полого, но съезд с Плоскогорья по восточному краю все же заканчивается довольно быстро, и зимой это бывает опасно. Во время суровых зим Управление дорог, или как там называется это учреждение, запрещает движение по этой трассе. Тогда мы ездим ею незаконно, на собственный страх и риск. Если, конечно, у вас хорошая машина. Собственно говоря, я имею в виду себя. У Матоги только мопед, а Большая Ступня передвигался только топтобусом. Эту стремительную часть мы называем Перевалом. Вблизи еще каменистый обрыв, но тот, кто считает его естественным, ошибается. Это осталось от прежней каменоломни, которая вгрызалась когда в Плоскогорье, и наверное совсем поглотила бы его пастями бульдозеров. Кажется, ее планируют вновь открыть, и тогда мы исчезнем с поверхности Земли, так как Машины съедят нас.

Через Перевал в село ведет проселочная дорога, по которой можно проехать только летом. На западе она переходит в другую, более широкую, но еще не главную. Рядом лежит село, которое я называю Трансильвания, из-за общего настроя, который там царит. Там есть костел, магазин, недействующие лыжные подъемники и клуб. Горизонт высокий, поэтому там постоянно царят Сумерки. Так мне кажется. На краю села есть еще боковая дорога, ведет к Лисьей ферме, но я туда не езжу, в тех краях почти не бываю.

За Трансильванией, перед самым выездом на международную трассу, есть крутой поворот, на котором часто происходят несчастные случаи. Дизь назвал его Поворотом Воловьего Сердца, потому что однажды видел, как с грузовика, ехавшего с бойни, принадлежащей одному местному толстосуму, выпал ящик с ливером, и коровьи сердца рассыпались по дороге; по крайней мере так он утверждает. Мне это кажется ужасным, и я действительно не знаю, не привиделось ли ему все это. Дизь иногда слишком уязвим в отношении определенных вещей. Асфальт объединяет между собой города в Котловине. В погожий день с нашего Плоскогорья можно увидеть и дорогу, и нанизанные на нее Кудову, Левин, а далеко-далеко на севере — Новую Руду, Клодзк и Зомбковице, которые до войны назывались Франкенштайн.

Это уже очень далеко. Я обычно своим Самураем ездила в город через Перевал. По нему можно было свернуть налево и подъехать к границе, которая прихотливо извивалась, и ее легко можно было перейти незаметно во время любой длительной прогулки. Со мной такое часто случалось из-за невнимательности, когда во время своего обхода я добиралась сюда. Однако иногда мне нравилось переходить его туда и обратно умышленно, целенаправленно. Несколько, много раз. Я забавлялась так с полчаса — играла в переход через границу. Мне это приносило удовольствие, я помнила времена, когда такое было невозможно. Я люблю преодолевать различные границы.

Обычно сначала я проверяла дом Профессора и его жены, мой любимый. Он был небольшой и простой. Молчаливый, одинокий домик с белыми стенами. Сами хозяева бывали здесь редко, чаще их дети приезжали сюда с друзьями, и тогда ветер доносил оттуда шум. Дом с открытыми ставнями, освещенный и полный громкой музыки, казался мне чуть ошеломленным и оглушенным. Можно сказать, что с этими раскрытыми оконными проемами он был похож на увальня. Приходил в себя, когда молодежь выезжала. Его уязвимым местом была двускатная островерхая крыша. Снег сдвигался оттуда и лежал до мая у северной стены, сквозь которую влага проникала внутрь. Тогда приходилось тот снег убирать, а это обычно тяжелая и неблагодарная работа. Весной моей задачей была забота о садике — посадить цветы и ухаживать за теми, что уже росли на каменистой лоскутке земли перед домом. Я делала это с радостью. Случалось, что надо было выполнить мелкий ремонт, тогда я звонила Профессору или его жене во Вроцлав, а они пересылали мне деньги на счет. Тогда надо было найти мастеров и проследить за их работой.

Этой зимой я заметила, что в погребе Профессорского дома поселились летучие мыши, да еще и немалой семьей. Мне пришлось туда спуститься, потому что почудилось, будто внизу течет вода. Вот была бы неприятность, если бы лопнула труба. И я увидела их — спящих, сбившихся в кучу под каменным сводом; они висели неподвижно, однако мне казалось, что они наблюдают за мной во сне, что свет лампочки отражается в их открытых глазах. Я шепотом попрощалась с ними до весны и, не обнаружив аварии, на цыпочках вернулась наверх.

А в доме Писательницы устроили себе гнездо Куницы. Я не дала им никаких имен, потому что мне не удалось их ни сосчитать, ни различить. То, что этих зверьков нелегко увидеть, является их особой способностью, они будто духи. Появляются и исчезают так быстро, что невозможно поверить, что действительно их видел. Куницы хорошие Животные. Я могла бы взять их на свой герб, если бы он мне понадобился. Они кажутся легкими и беззащитными, но на самом деле это заблуждение. В жизни это опасные и коварные Существа. Ведут свои частные войны с Котами, Мышами и Птицами. Воюют между собой. В доме Писательницы куницы залезли между черепицей и изоляцией чердака, подозреваю, что они сеют там опустошение, уничтожают минеральную вату и прогрызают дыры в деревянных плитах.

Писательница, конечно, приезжала в мае, на машине, доверху набитой книгами и экзотическими продуктами. Я помогала ей распаковывать вещи, потому что у нее больной позвоночник. Она носила ортопедический воротник, кажется, когда-то попала в аварию. А может, ее больной позвоночник — от постоянного писания. Писательница напоминала кого-то, кто пережил гибель Помпеи — вся словно присыпана пеплом; ее лицо было пепельным, и цвет губ, и серые глаза, и длинные волосы, схваченные резинкой и собранные на макушке в небольшую дульку. Если бы я знала ее немного хуже, то наверняка прочитала бы ее книги.

Но так как я знала ее слишком хорошо, то боялась за них браться. Может, я нашла бы там себя, описанную так, что невозможно узнать. Или свои любимые места, которые для нее означают нечто совсем другое, чем для меня. В определенном смысле такие люди, как она, владеющие пером, бывают опасными. Сразу начинаешь подозревать неискренность — что такой человек не является собой, она — око, которое неустанно наблюдает, а то, что видит, превращает в предложения; таким образом лишает действительность всего важного, того, что невозможно выразить.

Она оставалась здесь до конца сентября. Обычно не выходила из дома; только иногда, когда жара, несмотря на наши ветра, становилась невыносимой и липкой, писательница раскладывала свое пепельное тело на шезлонге и неподвижно лежала на солнце, старея все сильнее. Если бы я могла увидеть ее ступни, может, оказалось бы, что она тоже не была Человеческим Существом, а какой-то другой формой существования. Русалкой логоса, Сильфидой. Иногда к ней приезжала ее подруга, темноволосая, сильная женщина с ярко накрашенными губами. На лице у нее была коричневая родинка, что по моему мнению, указывает на то, что Венера в момент ее Рождения находилась в первом доме. Тогда они вместе готовили, будто вспоминая атавистические родственные ритуалы. Несколько раз прошлым летом я ела с ними: пряный суп с кокосовым молоком, драники с лисичками. Они вкусно готовили. Подруга нежно относилась к Пепельной и заботилась о ней, будто та была ребенком. Эта женщина вела себя очень уверенно.

Самый маленький домик, под влажным лесом, недавно купила шумная семья из Вроцлава. У них было двое толстых, избалованных детей-подростков и продуктовый магазин в кишечнике. Здание планировали перестроить и превратить в польское шляхетское имение с колоннами, а сзади должен был быть бассейн. Так мне когда-то рассказывал их отец. Однако сначала вокруг возвели бетонный забор. Они мне щедро платили и просили ежедневно заглядывать внутрь, чтобы никто случайно туда не ворвался. Сам дом был старый и разрушенный и, казалось, хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог дряхлеть и в дальнейшем. Но в этом году его ждала революция, уже привезли кучи песка и выгрузили перед воротами. Ветер все время сдувал пленку, которой его накрыли, и мне стоило немалых усилий, чтобы снова ее натянуть. На их территории был маленький источник, где новые жители планировали создать рыбный пруд, установить гриль. Они звались Колодяжными. Я долго раздумывала, не дать им какое-то другое, свое прозвище, однако затем согласилась с тем, что это один из двух известных мне случаев, когда фамилия подходит к Человеку. Это действительно были люди из колодца — такие, упавшие в него давно и сейчас на его дне они устраивали свою жизнь, думая, что колодец — это целый их мир.

Последний дом, у самой дороги, постоянно снимали. Чаще всего там селились молодые супруги с детьми, которые хотели отдохнуть на природе во время выходных. Иногда любовники. Случались и подозрительные субчики, которые напивались вечером и всю ночь пьяно орали, потом спали до полудня. Все они скользили по нашему Люфтцугу, словно тени. Люди на уик-энд. Однодневки. Маленький, отремонтированный безликий домик принадлежал самому богатому мужчине в округе, который в каждой долине и на каждом плоскогорье владел какой-то недвижимостью. Фамилия этого типа была Нутряк, и это и был тот второй случай, когда она подходила владельцу. Кажется, он приобрел этот дом ради участка, на котором дом стоял. Кажется, он покупал землю, чтобы когда превратить ее в каменоломню. Кажется, целое Плоскогорье может стать каменоломней. Кажется, мы здесь живем на золотой жиле, что называется гранитом.

Мне приходилось действительно стараться, чтобы с этим всем справляться. И еще мостик, все ли с ним в порядке, и вода не подмыла ли опоры, достроенные после последнего наводнения. И не наделала ли вода дыр. Заканчивая обход, я еще осматривалась кругом, и, собственно говоря, должна была чувствовать себя счастливой, что все это есть. Ведь этого могло бы просто не быть. Могла быть только трава — длинные пряди степной травы, которые хлещет ветер, и еще цветущие корзинки девясила. Так оно могло бы выглядеть. Или вообще ничего — пустое место в космическом пространстве. А может, так и было бы для всех лучше.

Путешествуя во время своих осмотров полями и пустошами, я любила представлять, как все будет выглядеть через миллионы лет. Сохранятся те же растения? А цвет неба, останется таким же? Или сдвинутся тектонические плиты и здесь вынырнет комплекс высоких гор? А может, здесь образуется море, и в ленивом перекатывании волн исчезнет причина для употребления слова «место»? Несомненно одно — этих домов здесь не будет, мои усилия слишком скудны, малы, как булавочная головка, собственно, как и моя жизнь. Вот о чем следует помнить.

Дальше, когда я выходила за нашу территорию, пейзаж менялся. Кое-где в нем торчали восклицательные знаки, воткнутые острые иглы. Когда взгляд на них натыкался, у меня дрожали веки; глаза ранились об эти деревянные конструкции, установленные на полях, на межах, на опушке леса. На Плоскогорье их было восемь, я это точно знала, потому что воевала с ними, как Дон Кихот с ветряными мельницами. Их сбивали из деревянных бревен, крест-накрест, они сплошь состояли из крестов. Четыре ноги имели эти уродливые здания, а на них торчали будки с бойницами. Амвоны. Меня это название всегда удивляла и раздражала. Но чему учили с таких амвонов? Какое евангелие несли? Разве это не вершина гордыни, а не дьявольский замысел, чтобы место, с которого убивают, назвать амвоном?

Вижу их очертания. Прищуриваю глаза, и таким образом силуэты расплываются и исчезают. Делаю это только потому, что не могу стерпеть их присутствия. Однако это правда, что тот, кто чувствует Гнев, но не действует, распространяет заразу. Так говорит наш Блейк.

Стоя так и глядя на амвоны, я могла в любой момент обернуться, чтобы поймать взглядом потрепанную, острую линию горизонта, легкую, будто волос. Заглянуть за нее.

Там лежит Чехия. Туда убегает Солнце, когда насмотрится уже на наши ужасы. Туда заходит на Ночь моя Панна. О да, Венера уходит спать в Чехию.

Вечера я проводила так: садилась на кухне у большого стола и занималась тем, что люблю больше всего. Вот мой большой кухонный стол, на нем полученный от Дизя компьютер, в котором я использовала одну-единственную программу. Вот «Эфемериды», бумага для заметок, несколько книг. Сухие мюсли, которыми я лакомлюсь во время работы, и чайник с черным чаем; другого я не пью.

Собственно говоря, я могла бы все вычислять вручную и, может, даже немного жалею, что этого не делала. Но кто сейчас еще пользуется логарифмической линейкой?

Однако, если бы пришлось когда-то составить чей-то Гороскоп в пустыне, без компьютера, без электричества и без каких-либо Приборов, я бы справилась. Мне нужны были только мои «Эфемериды», и потому, если бы кто-то вдруг спросил (но, к сожалению, никто не спросит), какую книгу я взяла бы с собой на необитаемый остров, я бы ответила, что эту. «Эфемериды планет. 1920–2020».

Меня интересовало, можно ли найти в гороскопе людей дату их смерти. Смерть в гороскопе. Как она выглядит. Как получается. Какие планеты играют роли Мойр? Здесь, внизу, в мире Уризена[2], действует закон. От звездного неба к морали и совести. Это строгий закон, безжалостный, он не признает исключений. Если существует порядок Рождения, то почему бы не быть порядку Смерти?

В течение всех этих лет я собрала тысячу сорок две даты рождения и девятьсот девяносто девять дат смерти и продолжаю вести свои скромные исследования. Проект без евросоюзовских дотаций. Кухонный.

Я всегда считала, что астрологию следует изучать на практике. Это полезные знания, в значительной мере эмпирические и так же научные, как, скажем, психология. Надо внимательно наблюдать за несколькими личностями из своего окружения и сравнивать моменты их жизни с расположением планет. Также следует проверять и анализировать те же События, в которых участвуют разные люди. Очень быстро можно заметить, что подобные астрологические примеры описывают похожие события. Тогда и происходит инициация — о да, порядок существует, он рядом. Его определяют звезды и планеты, а небо — это шаблон, по которому возникает нечто вроде нашей жизни. Углубившись в изучение, здесь, на Земле, можно будет по самым незначительным деталям угадывать расположение планет на небе. Послеобеденная буря, письмо, которое почтальон сунул в дверную щель, перегорела лампочка в ванной. Ничто не скроется от этого порядка. На меня это влияет, как алкоголь или какой-то из этих новых наркотиков, которые, как мне кажется, наполняют человека чистым восторгом.

Надо внимательно смотреть и слушать, сопоставлять факты. Видеть сходство там, где другие видят полное отличие, помнить, что определенные события происходят на разных уровнях или, иначе говоря, многие события являются аспектами одного и того же. И что мир — это большая сеть, целостность, и нет ни одной вещи, которая существовала отдельно. Что каждый, малейшая даже частичка мира совмещена с другими сложным Космосом взаимосвязей, которые невозможно понять обычным умом. Вот как это работает. Как японский автомобиль.

Дизь, который умеет рассуждать о причудливой символике Блейка, не разделяет моей страсти к астрологии. Это потому, что он родился слишком поздно. У его поколения Плутон в Весах, а это немного ослабляет их отзывчивость. Они пытаются уравновесить ад. Вряд ли им это удастся. Может, они и умеют писать проекты и представления, однако большинство из них чувствительность потеряли.

Я росла в прекрасное время, которое, к сожалению, прошло. В нем была невероятная готовность к изменениям и умение строить революционные планы. Сейчас никому не достает мужества придумать что-то новое. Без конца говорят только о том, что есть, и развивают старые идеи. Действительность состарилась, стала чудаковатой, так как ею управляют те же законы, как и любым живым организмом, и она стареет. Ее мельчайшие составляющие — сущности, подлежат апоптозу, как и клетки тела. Апоптоз — это естественная смерть, вызванная усталостью и истощением материи. По-гречески это слово означает «опадание листьев». Мир стал безлистным.

Но спустя время должно наступить что-то новое; так всегда было — разве это не смешной парадокс? Уран находится в Рыбах, но когда он перейдет в знак Овна, начнется новый цикл, и действительность родится вновь. Весной, через два года. Изучение гороскопов доставляло мне удовольствие, даже когда я открывала эти законы смерти. Движение планет всегда способно гипнотизировать, оно прекрасно, его невозможно ни остановить, ни ускорить. Приятно подумать себе, что этот порядок выходит далеко за время и место Янины Душейко. Приятно быть в чем-то совершенно уверенным.

Так, в случае естественной смерти следует проанализировать положение хилега, то есть небесного тела, которое впитывает для нас жизненную энергию из Космоса. Для рожденных днем им является Солнце, ночью — Луна, а в некоторых случаях хилегом становится управитель Асцендента. Смерть наступает обычно тогда, когда хилег достигает какого-то особенно негармоничного аспекта с управителем восьмого дома или расположенной в нем планетой.

Я размышляла об угрозе внезапной смерти, поэтому пришлось проверить хилег, его дом и планеты в этом доме. При этом я обратила внимание на то, какая из вредных планет — Марс, Сатурн или Уран — сильнее хилега и образует с ним плохой аспект.

В тот день я села за работу и вытащила из кармана помятый листок, на котором записала данные Большой Ступни, чтобы проверить, наведалась ли его смерть к нему в урочный час. Когда я вводила дату его рождения, то посмотрела на листок с данными. И увидела, что записала их на календаре охоты, на странице «Март». В таблице были помещены фигурки Животных, на которых можно охотиться в марте.

Гороскоп появился передо мной на экране и моментально приковал мое внимание. Сначала я посмотрела на Сатурн. Именно он в постоянном знаке часто предвещает, что человек умрет, подавившись, задохнувшись или повесившись.

Я морочилась с Гороскопом Большой Ступни два вечера, пока не позвонил Дизь и пришлось отговаривать парня от мысли приехать. Его старенький мужественный «Фиатик» погряз бы в размокшем снегу. Пусть этот золотой парень переводит Блейка в своем рабочем общежитии. Пусть в темных закоулках своего разума проявляет английские негативы, которые превратятся в польские фразы. Было бы лучше, если бы он приехал в пятницу, тогда я рассказала бы ему все, и в качестве доказательства продемонстрировала бы точный порядок звезд.

Мне следует быть осторожной. Сейчас я решусь это сказать: к сожалению, Астролог из меня неважный. В моем характере есть некий изъян, который затмевает картину расположения планет. Я смотрю на них сквозь страх и, несмотря на кажущуюся беззаботность, которую мне наивно и простодушно приписывают люди, вижу все, словно в темном зеркале, сквозь закопченное стекло. Я смотрю на мир так же, как другие на затмение Солнца. Да, я вижу затмение Земли. Вижу, как мы продвигаемся ощупью в вечном Мраке словно насекомые, пойманные и запихнутые в коробку жестоким ребенком. Нас легко искалечить и обидеть, поломать на куски наше искусно построенное причудливое существование. Во всем я доискиваюсь ненормального, страшного и угрожающего. Вижу одни только Катастрофы. Но если началом является Падение, неужели можно упасть еще ниже?

В любом случае, я знаю дату собственной смерти, и поэтому чувствую себя свободной.

5. Свет сквозь дождь

«Тюрьмы строят из камней Закона,

бордели — из кирпичей Религии».

Удар, далекий треск, словно кто-то в соседней комнате хлопнул по надутому бумажному пакету.

Я села на кровати с ужасным предчувствием, что происходит что-то плохое, и этот звук мог быть приговором чьей-то жизни. Послышались следующие, и я начала торопливо одеваться, еще не совсем проснувшись. Остановилась посреди комнаты, запутавшись в свитере и осознав внезапное собственное бессилие — что делать? Как всегда в такие дни была отличная погода, бог погоды очевидно пособничает охотникам. Солнце ослепительно сияло, оно только взошло, еще красное от усилий, и бросало длинные, сонные тени.

Я вышла из дома, и мне снова показалось, что меня опередят Девочки, выбегут прямо на снег, радуясь этой погоди, и будут демонстрировать свою радость так откровенно и бесстыдно, что передадут ее и мне. Брошу в них снежком, а они воспримут это как разрешение на любые шалости и начнут свои беспорядочные погони, в которых преследовательница вдруг становится преследуемой и причина их беготни ежесекундно меняется, а радость, наконец, становится такой огромной, что нет другого способа, чтобы ее выразить, только бессмысленно бегать вокруг дома.

Я снова почувствовала на щеках слезы, может, надо обратиться к врачу Али, который, правда, дерматолог, но знает обо всем и все понимает. Видимо, мои глаза очень больны.

Быстро направляясь к Самурая, я сняла со сливы полиэтиленовый пакет, полный льда, и взвесила его в руке. «Die kalte Teufelshand», вынырнуло издалека, из прошлого. Это «Фауст»? Холодная рука дьявола. Самурай завелся с первого раза и безропотно, словно чувствуя мое состояние, двинулся сквозь снега. В багажнике загремели лопаты и запасное колесо. Трудно было установить, откуда доносятся выстрелы; они отражались от стены леса, нарастали. Я поехала в направлении перехода и через какие-то два километра увидела их автомобили — крутые джипы и небольшой грузовик. Какой-то Мужчина стоял возле них и курил сигарету. Я прибавила газу и проехала мимо этого лагеря. Самурай очевидно знал, что мне нужно, потому что упорно разбрызгивал вокруг мокрый снег. Мужчина пробежал за мной несколько метров, размахивая руками, видимо, пытался меня остановить. Но я не обращала на него внимания.

Я увидела, как они шли неплотным строем. Двадцать, тридцать мужчин в зеленых мундирах, защитных пятнистых ветровках и этих глупых шляпах с пером. Я остановила машину и побежала к ним. Через мгновение узнала нескольких. Они меня заметили и смотрели с удивлением, весело переглядываясь.

— Что, черт возьми, происходит? — крикнула я.

Один из них, загонщик, подошел ко мне. Это был тот самый усатый, который заходил на второй день после смерти Великой Ступни.

— Пани Душейко, просим не приближаться, это опасно. Пожалуйста, идите отсюда. Мы стреляем.

Я замахала руками перед его лицом.

— Это вы убирайтесь прочь. Или я звоню в полицию.

К нам подошел второй, отделился от остальных, я его не знала. Одет в классический охотничий костюм с шляпой. Строй двинулся; все держали перед собой ружья.

— Не стоит, сударыня, — вежливо сказал он. — Здесь уже есть Полиция — мужчина снисходительно улыбнулся. Действительно, вдали я разглядела пузатого Коменданта Полиции.

— Что такое? — крикнул кто-то.

— Ничего, ничего, это пожилая дама из Люфтцуга. Полицию хочет вызвать, — в его голосе слышалась ирония.

Я возненавидела его.

— Пани Душейко, не дурите, — примирительно сказал Усач. — Мы действительно здесь стреляем.

— Вы не имеете права убивать живых Существ! — воскликнула я изо всех сил. Ветер выхватил у меня эти слова прямо из уст и понес по всему плоскогорью.

— Все в порядке, езжайте домой, пани. Мы стреляем фазанов, — успокаивал меня Усач, словно не понимая моего протеста. А второй бросил елейным тоном:

— Не спорь с ней, она сумасшедшая.

И тогда меня охватил гнев, истинный, так сказать, Господень. Ударил где-то внутри горячей волной. От этой энергии стало приятно; казалось, что она подняла меня в воздух, маленький и вместе с тем мощный взрыв во вселенной моего тела. В нем пылал огонь, нейтронная звезда. Я вырвалась вперед и толкнула мужика в глуповатой шапке так сильно, что он рухнул в снег, совершенно потрясенный. А когда Усач бросился ему на помощь, я напала на него, пнула в плечо изо всех сил. Он вскрикнул. Я вам не слабая девочка.

— Эй, эй, женщина, это что за шутки? — его лицо исказилось от боли, и он пытался схватить меня за руки.

Тогда сзади подбежал тот, что стоял у машин, и схватил меня как в тиски.

— Я провожу вас к авто, — сказал мне на ухо, но он вовсе не провожал, а тянул назад так, что я упала.

Усач помог мне встать, но я оттолкнула его с отвращением. У меня не было никаких шансов против них.

— Не волнуйтесь, пани. Мы здесь законно.

Он так и сказал: «законно».

Я отряхнула снег и направилась к машине, дрожа от нервов и спотыкаясь. Между тем охотники растворилась в низких зарослях, молодых ивах на заболоченных лугах. Через мгновение снова зазвучали выстрелы; они убивали птиц. Я села в авто и окаменела, положив руки на руль, но пришлось немного подождать, прежде чем я смогла тронуться.

Я ехала домой, плача от бессилия. У меня дрожали руки, и я уже знала, что это плохо кончится. Самурай с облегченным вздохом остановился перед домом, и мне показалось, что он полностью на моей стороне. Прижалась лицом к рулю. Склонила голову на клаксон, прозвучавший, как вопли. Как траурный крик.

Моя коварная Болезнь появляется неожиданно, никогда не известно, когда она придет. Тогда в моем теле что-то происходит, начинают болеть кости. Эта боль неприятная, томительная, как я ее называю. Продолжается без перерыва, не исчезает часами, иногда целыми днями. От нее невозможно спрятаться, нет от нее таблетки или укола. Должна болеть, так же как река должна течь, а огонь пылать. Зло напоминает, что я состою из материальных частиц, которые разрушаются каждую секунду. Может, к ней можно было бы привыкнуть? Жить с ней так, как люди живут в Освенциме или Хиросиме и совершенно не задумываются о том, что здесь произошло прежде. Просто живут.

Однако после боли костей приходит боль в животе, постоянно болит нутро, печень, все, что там у нас внутри. На некоторое время боль можно остановить глюкозой, которую я всегда ношу в кармане во флакончике. Никогда не известно, когда произойдет Приступ, когда мне станет хуже. Иногда мне кажется, что на самом деле я состою из одних только симптомов болезни, я фантом, сделанный из боли. Когда я уже не могу найти себе места, то представляю, что на животе, от шеи до самого лобка у меня есть замок-молния, и я медленно его расстегиваю, сверху вниз. И тогда я вытаскиваю руки из рук, а ноги с ног, и вылущиваю голову из головы. Выскальзываю из собственного тела, и оно слетает с меня, как старое платье. Я меньше и хрупкая, почти прозрачная. Мое тело, будто у Медузы, белое, молочное, мерцающее.

Только эта фантазия приносит облегчение. О да, тогда я свободна.

* * *

В конце недели, в пятницу, мы договорились с Дионизием на более позднее время, чем обычно, потому что мне было так плохо, что я решила пойти к врачу.

Я сидела в коридоре в очереди и вспомнила, как мы познакомились с доктором Али.

В прошлом году меня снова обожгло Солнце. Пожалуй, я выглядела довольно жалко, раз испуганные медсестры провели меня прямиком в отделение. Там пришлось ждать, а я проголодалась, то вытащила из сумки печенье, посыпанное кокосовой стружкой, и уписывала его. Врач появился через несколько минут. Он был светло-коричневый, как грецкий орех. Посмотрел на меня и сказал:

— Я тоже люблю кокосовую стрижку.

И этим сразу мне понравился. Оказалось, что он имел некую Особенность — как те, кто выучил польский уже во взрослом возрасте, и иногда заменял одни слова на совсем другие.

— Сейчас погрожу, что с вами такое, — сказал он.

Этот Человек очень тщательно занялся моей Болезнью, не только кожной. Его темное лицо всегда было спокойным. Он неторопливо рассказывал мне какие-то хитроумные истории, измеряя в это время пульс и давление. О, он, видимо, далеко выходил за обязанности дерматолога. Али, который был родом с Ближнего Востока, применял чрезвычайно традиционные и уважаемые методы лечения кожных болезней — заставлял провизоров в аптеке готовить очень сложные мази и кремы, содержащие очень много компонентов и требующие кучу времени. Я догадывалась, что за это его не слишком любили окружающие аптекари. Его микстуры имели удивительные цвета и потрясающие запахи. Может, Али казалось, что лечение аллергической сыпи должно быть не менее зрелищным, чем сама сыпь.

Сейчас он внимательно осмотрел также синяки на моих плечах.

— Откуда это взялось?

Такому я не придавала значения. Легкого удара всегда было достаточно, чтобы я месяц ходила с красным пятном. Доктор Али заглянул мне в горло, пощупал лимфоузлы и послушал легкие.

— Пожалуйста, выпишите мне лекарства, после которых я бы не чувствовала боли, — сказала я. — Ведь такое средство должно быть. Вот, чего я бы хотела. Чтобы ничего не чувствовать, а не беспокоиться, чтобы спать. Это возможно?

Он стал выписывать рецепты. Над каждым долго думал, грызя кончик ручки, наконец вручил мне пачку бумажек, и каждое лекарство надо было изготавливать на заказ.

* * *

Я поздно вернулась домой. Уже совсем стемнело, со вчерашнего дня дул ветер с пастбища, поэтому снежный покров таял на глазах, и падал густой снег с дождем. К счастью, огонь в печи погас. Дизь тоже опоздал, потому что по нашей дороге снова невозможно было проехать через вязкий, скользкий снег. Он оставил свой маленький «Фиат» у дороги и пришлепал пешком, взмокший и замерзший.

Дизь, Дионизий, появлялся у меня по пятницам, а так как он ехал сразу после работы, то я готовила обед именно в тот день. Раз в неделю, потому что для себя я варю в воскресенье большую кастрюлю супа, который затем ежедневно разогреваю. Обычно мне хватает его до среды. В четверг я питаюсь всухомятку или заказываю в городе пиццу «Маргарита».

У Дизя ужасная аллергия, и поэтому я не могу дать волю своей кулинарной фантазии. Для него надо готовить без молочных продуктов, орехов, перца, яиц, пшеничной муки, что очень ограничивает наше меню. Тем более, что мы не употребляем мяса. Иногда, когда он позарится на что-то запрещенное, его кожа покрывается зудящей сыпью, а маленькие пузырьки наполняются жидкостью. Тогда он начинал сильно чесаться, а царапины на коже превращались в растравленные раны. Лучше было не экспериментировать. Даже Али своими микстурами не удалось унять Дизеву аллергию. Ее природа была таинственной и коварной, а симптомы все время менялись. Ни один тест не поймал ее с поличным.

Дизь вытащил из потрепанного рюкзака тетради и кучу цветных ручек, на которые он нетерпеливо поглядывал за обедом, а потом, когда мы уже съели все без остатка и прихлебывали черный чай (другого не признаем), отчитывался, что ему удалось сделать на этой неделе. Дизь переводил Блейка. Так он решил несколько лет назад и до сих пор тщательно придерживался своего плана.

Когда-то давно он был моим учеником. Сейчас ему было за тридцать, но по существу, парень никак не отличался от того Дизя, который нечаянно заперся в туалете во время выпускного экзамена по английскому и поэтому не сдал экзамен. Постеснялся позвать на помощь. Он всегда был мелкокостный, мальчиковатый, может, даже похожий на девушку, с небольшими ладонями и мягкими волосами.

Неудивительно, что судьба снова свела нас через много лет после этих неудачных концертов, здесь на рыночной площади в городе. Я увидела его, выходя с почты. Он шел получать заказанные через Интернет книги. К сожалению, я наверное, очень изменилась, он не узнал меня сразу, а уставился, разинув рот и хлопая глазами.

— Это вы? — прошептал он погодя, удивленный.

— Дионизий?

— Что вы здесь делаете?

— Живу здесь неподалеку. А ты?

— Я тоже, пани учительница.

И тогда мы, не сговариваясь, бросились друг другу в объятия. Оказалось, что работая во Вроцлаве полицейским информатиком, он не избежал определенных реорганизаций и реструктуризаций. Ему предложили работу на периферии, даже обеспечили временным жильем в общежитии, пока он не подыщет себе подходящее жилье. Однако Дизь не нашел квартиру и продолжал жить в этом местном рабочем общежитии, огромном, отвратительном, бетонном, где останавливались все шумные экскурсии по дороге в Чехию, а фирмы устраивали свои интеграционные забавы с пьянством до самого утра. Была у него там большая комната с коридорчиком, а кухня была на этаже, общая для всех.

Сейчас он работал над «Первой книгой Уризена», и как раз это казалось мне намного сложнее, чем предыдущие «Адские пословицы» и «Песни невинности», в работе над которыми я ему преданно помогала. Мне действительно было трудно, потому что я не понимала ничего из этих прекрасных драматических картин, которые Блейк наколдовывал словами. Неужели он действительно так думал? Что описывал? Где? Где это происходит и когда? Это легенда или миф? Я спрашивала у Дизя.

— Это происходит всегда и везде, — отвечал Дизь с блеском в глазах.

Закончив какой отрывок, он важно перечитывал вслух каждую строку, ожидая моих замечаний. Иногда казалось, что я понимаю только отдельные слова и вообще не улавливаю их содержания. Мне не слишком везло помочь парню. Я не любила поэзию и все стихи на свете были для меня слишком сложными и непонятными. Не могла понять, почему всех этих увлечений нельзя описать по-человечески — прозой. Тогда Дизь терял терпение и горячился. Мне нравилось так его поддразнивать.

Я не думаю, что как-то особенно помогала в переводе. Ему это удавалось лучше, его ум был находчивый, цифровой, так сказать; а мой продолжал оставаться аналоговым. Дизь быстро схватывал смысл и умел посмотреть на предложение, которое переводил, совсем с другой стороны, отбросить излишнюю привязанность к слову, оттолкнуться от него и вернуться с чем-то совершенно новым, прекрасным. Я постоянно подсовывала ему солонку, потому что верю в собственную теорию, что соль значительно усиливает процессы передачи нервных импульсов между синапсами. И он привык погружать в ней наслюнявленный палец, а затем слизывать с него соль. Я свой английский успела накрепко забыть, и мне не помогла бы даже соль со всей Велички[3], а кроме того, такая кропотливая работа быстро мне надоедала. Я чувствовала себя совершенно беспомощной.

А как перевести считалку, с которой могли бы начинать забаву маленькие дети, вместо того, чтобы бесконечно повторять «Эне Бене Рес»:

Every Night & every Morn

Some to Misery are Born

Every Morn & every Night

Some are Born to sweet delight,

Some are Born to Endless Night.

Это самый известный Блейков стишок. Его невозможно перевести, чтобы не потерять ритм, рифму и детскую лаконичность. Дизь брался за него много раз, и это напоминало решение шарады.

Сейчас он съел суп; еда разогрела его, и парень раскраснелся. Волосы наэлектризовались от шапки, и над головой был небольшой, забавный ореол.

В тот вечер нам было трудно сосредоточиться на переводе. Я устала и чувствовала себя ужасно неловко. Не могла думать.

— Что с тобой? Ты сейчас очень рассеянная, — отметил Дионизий.

Он был прав. Боли ослабли, но полностью не утихли. Погода была ужасная, дул ветер, шел дождь. Когда дует ветер с долины, трудно бывает сосредоточиться.

— Какой демон пустоту эту отталкивающую создал? — спросил Дизь.

Блейк подходил к настроению этого вечера: нам казалось, что небо низко нависло над Землей так, что всем сущим Созданиям осталось немного пространства для жизни, немного воздуха. Низкие, темные облака целый день мчались по небу, а сейчас, поздно вечером, терлись о вершины своими мокрыми животами.

Я убеждала его остаться на Ночь, иногда так бывало — тогда я стелила Дизю на диване в моей небольшой гостиной, выключала электрокамин и оставляла открытую дверь в комнату, где спала сама — чтобы мы слышали дыхание друг друга. Но сейчас он не мог. Объяснял, сонно потирая лоб, что комендатура переходит на какую-то другую компьютерную систему; мне не очень хотелось углубляться, на какую именно, важно, что из-за этого у него была куча дел. Должен прийти на работу рано утром. А тут еще и эта оттепель.

— Как ты доедешь? — беспокоилась я.

— Неважно, лишь бы до асфальта.

Мне не нравится было, что он уходит. Я накинула на себя две куртки, надела шапку. Мы были в желтых непромокаемых резиновых плащах, похожие на гномов. Я провела его к дороге и охотно пошла бы с ним дальше, до асфальта. У него под плащом была тонкая куртка, висевшая на нем, как на вешалке, а ботинки, хотя и сушились на батарее, нисколько не высохли. Но он был против, чтобы я шла дальше. Мы попрощались на дороге, и я уже было двинулась домой, как он позвал меня.

Дизь показывал рукой в сторону Перевала. Что-то там светилось, едва заметно. Странно.

Я вернулась.

— Что это может быть? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Может, кто-то ходит там с фонариком?

— Пошли, проверим. — Он схватил меня за руку и потянул, как мелкий скаут, который оказался перед чем-то таинственным.

— Сейчас, Ночью? Успокойся, всюду так мокро, — сказала я, пораженная его упрямством. — Может, это Матога потерял фонарик, и он лежит там и светит.

— Это не свет фонарика, — сказал Дизь и двинулся наверх.

Я пыталась его остановить. Схватила за руку, но в моей ладони оказалась лишь перчатка.

— Дионизий, нет, мы туда не пойдем. Умоляю.

Но он был как сумасшедший, потому что вообще не отозвался.

— Я остаюсь, — это была попытка прибегнуть к шантажу.

— Ладно, тогда возвращайся домой, я сам пойду и проверю. Может, что-то случилось. Иди.

— Дизь! — воскликнула я со злостью.

Он не ответил.

Поэтому я шла за ним, подсвечивая нам фонариком, выхватывая из темноты пятна света, в которых терялись любые цвета. Облака висели так низко, что можно было за них ухватиться и позволить нести себя куда-то далеко на юг, в теплые края. А там прыгнуть с высоты прямо в оливковую рощу, или хотя бы в виноградник в Моравии, где делают невероятно вкусное зеленоватое вино. А тем временем наши ноги увязали в размокшем снегу, и дождь пытался залезть нам по капюшоны курток, чтобы донимать еще и там.

Наконец мы это увидели.

На перевале стоял автомобиль, большой джип. Все дверцы были открыты и внутри горел неяркий свет. Я остановилась в нескольких метрах, боялась приблизиться, чувствовала, что сейчас расплачусь как ребенок, от страха и нервов. Дизь взял у меня фонарик и медленно подошел к автомобилю. Посветил внутрь. Там было пусто. На заднем сиденье лежал портфель, черный, и еще какие-то пакеты, видимо, с продуктами.

— Слушай…, - тихо сказал Дизь, растягивая слова. — Я этот джип знаю. Это «Тойота» нашего Коменданта.

Теперь он ощупывал светом фонарика пространство возле автомобиля. Машина стояла в месте, где дорога поворачивает налево. Справа кустилась чаща; при немцах здесь стояли дом и мельница. А сейчас были разве что поросшие кустарниками руины и высокий орех, к которому осенью сбегались Белки со всей округи.

— Смотри, — сказала я, — посмотри, что тут на снегу!

Луч фонарика выхватил странные следы — множество круглых отпечатков размером с монету, везде их было полно, вокруг машины на дороге. И еще — следы тяжелых мужских ботинок. Они были хорошо заметны, потому что снег таял, и темная вода заполняла каждую впадину.

— Это следы копыт, — сказала я, приседая и внимательно присматриваясь к небольшим, круглым отпечаткам. — Это следы Косуль. Видишь?

Но Дизь смотрел в другую сторону, туда, где размокший снег был вытоптан, уничтожен до основания. Луч фонарика продвигался дальше, к зарослям и через мгновение я услышала, как Дизь ахнул. Он стоял, наклонившись над устьем старого колодца в кустах, у дороги.

— Боже мой, Боже мой, Боже мой, — повторял он как заведенный, и это меня полностью вывело из равновесия. Ведь известно, что ни один бог не придет и не справится здесь со всем этим.

— Боже, там кто-то есть, — вскрикнул Дизь.

Мне стало жарко. Я подошла к нему и выхватила фонарик из его руки. Посветила в отверстие и увидела ужасную картину.

В неглубоком колодце торчало скрюченное тело, головой вниз. За плечом виднелась часть лица с открытыми глазами, страшного, залитого кровью. Из отверстия торчали ботинки, массивные, с грубыми подошвами. Колодец давно был засыпанный и мелкий, этакая яма. Когда-то я сама прикрывала ее ветками, чтобы туда не попали Овцы Стоматолога.

Дизь стал на колени и беспомощно коснулся этих ботинок, погладил их голенища.

— Не трогай, — прошептала я.

Сердце бешено стучало. Мне казалось, что сейчас эта окровавленная голова повернется в нашу сторону, из-под засохших струй крови сверкнут белки глаз, а губы шевельнутся, чтобы произнести какое-то слово, и тогда это тяжелое тело начнет вылезать наверх, назад, к жизни, разъяренное собственной смертью, гневное — и схватит меня за горло.

— Может, он еще жив, — умоляющим тоном сказал Дизь.

Я молилась, чтобы это оказалось не так.

Мы стояли с Дизем окоченевшие и в полном ужасе. Дизь вздрагивал, словно его трясло в судорогах — я испугалась за него. Он стучал зубами.

Мы обнялись, и Дизь заплакал.

Вода хлынула с неба, вытекала из земли, которая, казалось, превратилась в огромную губку, пропитанную ледяным дождем.

— Схватим воспаление легких, — всхлипывал Дизь.

— Пойдем отсюда. Пойдем к Матоге, он знает, что делать. Идем отсюда, не надо здесь стоять, — предложила я.

Мы двинулись назад, обнявшись неуклюже, словно раненые солдаты. Я чувствовала, как у меня пылает голова от неожиданных, волнующих мыслей, я почти видела, как эти мысли парят под дождем, превращаются в дым и присоединяются к черным тучам. И когда мы так шли, скользя по размокшей земле, во мне вдруг родились слова, которыми я возжаждала поделиться с Дизем. Очень хотелось произнести их вслух, но пока что не могла добыть их из себя. Они убегали. Я не знала, как начать.

— Господи Иисусе, — всхлипывал Дизь. — Это Комендант, я видел его лицо. Это был он.

Мнение Дизя всегда для меня много значило, и я не хотела, чтобы он считал, что я сумасшедшая. Только не он. Когда мы уже оказались у дома Матоги, я собрала в кулак все свое мужество и решила сделать очередной шаг и сказать ему, что я обо всем этом думаю.

— Дизь, — начала я. — Это Животные мстят людям.

Он всегда верит моим словам, но на этот раз вообще меня не слушал.

— Это не так уж невозможно, — продолжала я. — Животные сильные и умные. Мы даже не представляем себе, насколько. Когда-то на Животных подавали в суд. И они были даже осуждены.

— Что ты говоришь? Что ты говоришь? — бессмысленно бормотал он.

— Я где-то читала о Крысах, которых вызвали в суд, потому что они причинили большой вред. Дело откладывали, поскольку Крысы не являлись на процесс. В конце концов им даже предоставили адвоката.

— Господи, что ты такое говоришь?

— Это было, кажется, во Франции, в шестнадцатом веке, — рассказывала я. — Неизвестно, чем все закончилось, и наказали их или нет.

Он вдруг остановился, крепко схватил меня за плечи и встряхнул.

— Ты в шоке. Что ты мелешь?

Я знала, что говорю. И решила это проверить при случае.

Матога появился из-за забора с фонариком на лбу. Его лицо в свете выглядело страшным, бледным, как у покойника.

— Что случилось? Чего вы болтаетесь ночью? — спросил он тоном часового.

— Там лежит мертвый Комендант. У своей «Тойоты», — сказал Дизь, стуча зубами, и махнул рукой назад.

Матога открыл рот и беззвучно шевельнул губами. Я уже подумала, что он онемел, но через некоторое время тот сказал:

— Я видел сегодня эту его огромную машину. Когда-то это должно было случиться. Ездил навеселе. Вы сообщили в Полицию?

— А нужно? — спросила я, подумав о почти лишившемся сознания Дизе.

— Вы свидетели, потому что нашли тело.

Матога подошел к телефону, и через мгновение мы услышали, как он спокойным голосом сообщает о смерти человека.

— Я туда не вернусь, — сказала я, и была убеждена, что Дизь тоже не пойдет.

— Он лежит в колодце. Ногами вверх. Головой вниз. Залитый кровью. Везде полно следов. Маленьких, как копыта косули, — бормотал Дизь.

— Будет скандал, потому что это полицейский, — сухо сказал Матога. — Надеюсь, вы не затоптали следов. Вы же смотрите детективы, правда?

Мы вошли в его теплую и светлую кухню, а он остался у дома, ждал Полицию. Мы не разговаривали больше друг с другом. Сидели на табуретках неподвижно, словно восковые фигуры. Мои мысли напоминали тяжелые дождевые тучи.

Полиция прибыла джипом через час. Последним из машины вышел Черное Пальто.

— О, привет, я так и думал, что увижу здесь папу, — саркастически отозвался он, и бедный Матога вдруг сник.

Черное Пальто поздоровался с нашей троицей, по-солдатски пожав нам руки, как если бы мы были какими-то скаутами, а он нашим взводным. Мы же сделали доброе дело, и он нас благодарит. Только на Дизя взглянул с подозрением:

— Кажется, мы знакомы?

— Да, я работаю в комендатуре. Видимо, виделись.

— Это мой друг. Приезжает сюда по пятницам, мы вместе переводим Блейка, — поторопилась я с пояснениями.

Он неодобрительно взглянул на меня и попросил сесть с ним в машину. Когда мы приехали к Перевалу, полицейские огородили место вокруг колодца полиэтиленовой лентой и включили прожекторы. Дождь лил, и в их свете капли становились длинными серебристыми нитями, похожими на елочный серпантин.

Мы просидели в комиссариате все утро, втроем, хотя, собственно говоря, Матога там был совершенно напрасно. Он выглядел испуганным, и я чувствовала себя ужасно виноватой, что втянула его в эту историю.

Нас допрашивали так, как будто это мы собственноручно убили Коменданта. К счастью, у них в отделении оказался необычный автомат, который делал кофе, а кроме того готовил еще и горячий шоколад. Он был вкуснющим, и это сразу меня подкрепило, хотя ввиду своей Болезни, я должна немного больше беречься.

Когда нас отвезли домой, было уже изрядно пополудни. Огонь в печи погас, поэтому пришлось повозиться, чтобы разжечь его снова. Я уснула, сидя на диване. Одетая. Не почистив зубы. Спала как убитая, а под утро, когда за окном еще царила темнота, вдруг услышала странные звуки, и мне показалось, что отопительный котел перестал работать, его ласковое гудение прекратилось. Я накинула что-то на себя и спустилась вниз. Открыла дверь в котельную.

Там стояла моя Мама, в цветастом летнем платье и с сумкой через плечо. Она выглядела озабоченной и смущенной.

— Ради бога, что ты здесь делаешь, Мама? — воскликнула я ошеломленно.

Она сложила губы так, будто хотела мне ответить, и на мгновение бесшумно ими пошевелила. Затем остановилась. Ее взгляд беспокойно скользил по стенам и потолку котельной. Не понимала, куда попала. Снова попыталась что-то произнести, и снова остановилась.

— Мама, — прошептала я, пытаясь поймать ее взгляд, но она все время отводила глаза.

Я рассердилась на нее, потому что она давно умерла. Матери, которые уже ушли от нас, так себя не ведут.

— Как ты здесь оказалась? Здесь не место для тебя, — я начала ей было упрекать, но вдруг мне стало ужасно грустно. Мама посмотрела испуганными глазами и начала присматриваться к стенам, совсем обмякшая.

Я поняла, что нечаянно вытащила ее откуда-то. Что это я виновата.

— Иди отсюда, Мама, — ласково сказала я.

Но она меня не слушала, может, даже и не слышала. Ее взгляд не желал останавливаться на мне. Разнервничавшись, я захлопнула дверь котельной и теперь стояла по ту сторону, прислушиваясь. Слышала только шелест, нечто похожее на шорох Мышей или Короеда в дереве.

Я вернулась на диван. И только я проснулась утром, как все это мне вспомнилось.

6. Тривиальное и банальное

Дикая Серна, в лесу что живет,

Душу Людскую от скорби спасет.

Казалось, Матога был создан для одинокой жизни, так же, как я, но одиночество каждого из нас никак не сочеталось с другим. После этих драматических событий жизнь продолжалась по-старому. Приближалась весна, поэтому Матога упорно стал наводить везде порядок и в несомненном уюте своей мастерской уже готовил различные Орудия, которыми вскоре начнет портить мне жизнь — например, электропилу, секатор и ненавистную для меня вещь — косилку для травы.

Иногда я замечала его худую, слегка сутулую фигуру во время моих ежедневных ритуальных обходов, однако всегда издалека. Как-то даже помахала ему с горки, но он не ответил. Может, не заметил меня.

В начале марта со мной произошел очередной Приступ, невероятно докучливый, и мне на мгновение мелькнула мысль, чтобы позвонить Матоге или доковылять до него и постучать в дверь. В печи погас огонь, а у меня не хватало сил спуститься вниз. Поход в котельную никогда не относился к приятным вещам. Я пообещала себе, что когда мои клиенты приедут летом в свои дома, скажу им, что, к сожалению, в дальнейшем я больше не возьмусь за эту работу. И возможно, это последний год, когда я здесь живу. Может, до следующей зимы мне придется вернуться в свою маленькую квартиру на улице Тюремной во Вроцлаве, у самого университета, откуда можно часами наблюдать, как Одер, будто гипнотизируя, упорно катит свои воды на север.

Хорошо, что меня навещал Дизь и разжигал огонь в этой старой печи. Возил с поленницы тележкой дрова, пропитанные мартовской сыростью. Они давали много дыма и мало тепла. Из банки соленых огурцов и каких-никаких овощей умел сварить вкусный суп.

Несколько дней я лежала, подчинившись своему взбунтовавшемуся телу. Терпеливо переносила онемение ног, и это невыносимое чувство, будто они горят огнем. Мочилась красным и, уверяю вас, что унитаз, заполненный красной жидкостью, производит ужасное впечатление. Заслоняла окна, потому что не могла стерпеть яркого мартовского света, который отражался от снега. Боль терзала мой мозг.

У меня есть некая собственная Теория. Произошла ужасная вещь, а именно то, что мозжечок был неправильно соединен с мозгом. Возможно, это крупнейший сбой в нашем программном обеспечении. Кто-то нас плохо спроектировал. Поэтому мы подлежим замене. Если бы наш мозжечок соединялся с мозгом правильно, мы обладали бы исчерпывающими знаниями о собственной анатомии, о том, что происходит внутри нашего тела. О, говорили бы мы себе, у меня в крови упал уровень калия. Третий шейный позвонок какой-то напряженный. Периферическое кровяное давление сейчас низкое, надо двигаться, а после вчерашних яиц под майонезом уровень холестерина вырос, поэтому следует учитывать, что мы едим.

У нас есть это наше тело, обременительный груз, и, собственно говоря, мы ничего о нем не знаем и нуждаемся в различных Орудиях, чтобы узнать о самых естественных процессах. Разве это не возмутительно, что когда в последний раз врач хотел проверить, что происходит в моем желудке, то назначил сделать гастроскопию? Мне пришлось глотать толстенную трубку, и только с помощью камеры можно было разглядеть, что же там в нем такое. Единственное грубое и примитивное орудие, которым нас одарили, чтобы хоть как-то компенсировать неудобства, это боль. Ангелы, если они, конечно, существуют, видимо, хохочут до умопомрачения, глядя на нас. Получить тело и ничего о нем не знать. Без инструкции по эксплуатации.

К сожалению, погрешность была допущена уже с самого начала, так же, как другие ошибки.

Однако хорошо, что у меня изменились часы сна; я засыпала на рассвете и просыпалась после полудня, может, это была естественная защита от дневного света, ото дня вообще и всего, что с ним связано. Я просыпалась, а может все это происходило во сне, и часто слышала шаги Девочек на крыльце, их топот, и мне казалось, что все, что произошло за последнее время, было страшной галлюцинацией, вызванной лихорадкой. И это были замечательные минуты.

В полусне я также думала о Чехии. Появлялась граница, а за ней эта замечательная, ласковая страна. Все там озарено солнцем, позолочено светом. У подножия столовых гор, которые, казалось, выросли только для красоты, поля дышат спокойствием. Дороги прямые, потоки чистые, а в отрядах возле домов пасутся Олени и Муфлоны; к комбайнам привязывают звонки, чтобы слегка отпугивать и отгонять на безопасное расстояние Зайчат, которые носятся во ржи. Люди не спешат и не соревнуются между собой во всем. Не гонятся за химерами. Им нравится жить так, как есть, радоваться тому, что они имеют.

Дизь недавно рассказывал мне, что в маленьком магазине в чешском Находе он нашел неплохое издание Блейка, и теперь мы себе представляем, как эти добрые люди, которые живут по ту сторону границы и разговаривают между собой на мягком, детском языке, по вечерам разжигают огонь в каминах и читают Блейка. И может, сам Блейк, если бы был жив, увидев это все, сказал бы, что во Вселенной есть такие места, где еще не состоялось Падение, мир не стал с ног на голову и остался Эдемом. Человек здесь не руководствуется законами разума, глупыми и чопорными, а сердцем и интуицией. Люди не переливают из пустого в порожнее, щеголяя своими знаниями, а создают невероятные вещи, пользуясь фантазией. Государство перестало быть кандалами, ежедневным грузом и помогает людям воплотить их мечты и надежды. А Человек не может быть каким-то винтиком в системе, выполнять функцию, он — свободное Существо. Такое беспрерывно вертелось в моей голове, и от этого мое лежание становилось даже приятным.

Иногда мне кажется, что только больной может быть действительно здоровым.

В первый же день, когда болезнь немного отпустила, я что-то накинула на себя и, преследуемая чувством долга, отправилась осмотреть свои владения. Я была слаба, как картофельный росток, выросший в темноте подвала.

Оказалось, что снег, тая, сорвал желоб на доме Писательницы и сейчас вода льется прямо по деревянной стене. Непременно вцепится грибок. Я позвонила ей, но ее конечно, не было дома, а может, и в Польше. Это означало, что с желобом мне придется справляться самой.

Не секрет, что любые трудности пробуждают в нас настоящие жизненные силы. Мне действительно стало лучше, только левую ногу продолжала дергать боль, будто электрический ток, поэтому я переставляла ее, не сгибая, как протез. Затем, когда пришлось принести лестницу, я вообще перестала думать о Недуге. Забыла о боли.

Я стояла на ступенях час, подняв руки вверх, и безуспешно пыталась вставить желоб в хомуты. К тому же, один из них еще и оторвался и, пожалуй, лежал где-то глубоко под снегом возле дома. Можно было подождать Дизя, который должен был приехать вечером с новым четверостишием и вопросами, но мой приятель слишком хрупкий, у него маленькие, почти девичьи ладони, и что там говорить, он немного недотепа. Я говорю это с любовью к нему, не считаю это несовершенством. На свете есть столько черт и свойств, что каждого можно щедро ими одарить, думала я.

И я наблюдала с лестницы за изменениями, которые принесла оттепель на Плоскогорье. Кое-где, особенно на южных и восточных склонах, появились темные пятна — там зима отступала со своим войском, однако она удерживала позиции на границах и на опушке леса. Весь Перевал был белый. Почему распаханная земля теплее, чем поросшая травой? Почему в лесу снег тает быстрее? Почему у ствола дерева образуется в снегу круглое углубление? Или дерево теплое?

Я спросила об этом Матогу. Пошла к нему попросить, чтобы он помог с тем желобом. Он беспомощно посмотрел на меня и ничего не ответил. Ожидая, я разглядывала его диплом участника соревнований по сбору грибов, которые ежегодно организовывало Общество грибников «Боровик».

— Я и не знала, что ты так хорошо собираешь грибы.

Он мрачно улыбнулся и промолчал, как всегда.

Матога пошел со мной в свою мастерскую, которая напоминала операционную — столько там было разных ящичков и полочек, а на каждой было какое-то Орудие, специальное, придуманное для того, чтобы сделать что-то небольшое. Он долго шарил в коробочке, наконец вытащил оттуда кусок плоского алюминиевого провода, скрученного кольцом.

— Хомут, — сказал он.

Слово за слово, медленно, словно соревнуясь с прогрессирующим параличом языка, он признался мне, что за последние недели ни с кем не говорил, и его способность говорить очевидно уменьшается. Наконец, откашливаясь, сообщил, что Большая Ступня умер, подавившись костью. И что это был несчастный случай. Это подтвердило вскрытие тела. Он узнал от сына.

Я засмеялась.

— Мне казалось, что Полиция способна на более впечатляющие открытия. То, что он подавился, было понятно даже на первый взгляд …

— Ничего не видно на первый взгляд, — Матога возразил, как на его характер, слишком резко, так, что эти слова врезались мне в память.

— Ты же знаешь, что я об этом думаю, правда?

— Что?

— Помнишь тех Косуль, стоявших у дома, когда мы шли туда? Это они его убили.

Он замолчал и начал очень внимательно разглядывать хомут.

— Как?

— Как, как. Я точно не знаю. Может, они его просто напугали, когда он, как варвар, поедал их сестру.

— Хочешь сказать, что это была динтойра[4]? Косули наказали его?

Я долго молчала. Кажется, ему нужно много времени, чтобы сосредоточиться, а потом осознать услышанное. Он должен потреблять больше соли. Я уже говорила, что соль помогает быстрее принимать решения. Матога медленно надевал валенки и тулуп.

Когда мы шли по мокрому снегу, я сказала:

— А Комендант в колодце?

— Ты о чем? Хочешь знать причину смерти? Не знаю. Он не рассказывал.

Это он о Черном Пальто.

— Нет, нет, я знаю, какая была причина смерти в колодце.

— Какая? — спросил он так, словно это его нисколько не интересовало.

Поэтому я не ответила сразу, а подождала, пока мы двинемся через мостик к дому Писательницы.

— Такая же.

— То есть он подавился костью?

— Не злорадствуй. Его убили Косули.

— Подержи лестницу, — ответил он на это.

Поднялся по ступеням и возился с желобом, а я продолжала объяснять ему свою теорию. Сослалась на свидетеля — Дизя. Мы с ним знали больше, потому что первыми прибыли на место происшествия и заметили то, чего потом Полиция уже не могла увидеть. Когда Полиция приехала, было темно и мокро. Снег таял на глазах и скрыл то, что было самым важным — эти странные следы вокруг колодца, много, сотни, а может, и больше — маленькие, круглые, словно Человека окружило целое стадо Косуль.

Матога слушал, но не отвечал, на этот раз из-за того, что держал во рту шурупы. Поэтому я продолжала: «Может, сначала он ехал на машине и почему-то остановился. Может, Косуля, одна из убийц, притворялась больной, а он обрадовался, что нашел дичь. И тогда, когда вышел, они окружили его и начали теснить в сторону колодца».

— У него была окровавлена голова, — сказал сверху Матога, прикрутив последний шуруп.

— Да, потому что ударился, падая в колодец.

— Готово, — сказал он, помолчав, и начал спускаться вниз.

И действительно, желоб держался на новом алюминиевом хомуте. А старый, наверное, найдется через месяц, как растает снег.

— Постарайся не рассказывать об этом предположении. Оно очень недостоверное и может тебе навредить, — посоветовал Матога и отправился прямо домой, не взглянув на меня.

Я подумала, что он тоже считает меня сумасшедшей, как и все, и мне стало обидно.

Ну что ж. Блейк писал: «Противопоставление является Настоящей дружбой».

Меня снова вызвали на допрос заказным письмом, которого привез Почтальон. Ему пришлось добираться из города на Плоскогорье, поэтому он был сердит на меня и не замедлил это выразить.

— Следует запретить людям жить так далеко, — заявил он с порога. — Что вам с того, что вы так это спрятались от мира? Он вас все равно достанет. — В его голосе слышалось злорадство. — Подпишите вот здесь, повестка из прокуратуры.

Ох, не принадлежал он к друзьям моих Девочек. Они мне всегда демонстрировали, что не любят его.

— Ну, как оно жить в башне из слоновой кости, над головами мелочи, с носом, задранным к облакам? — спросил Почтальон.

Этого я больше всего не люблю в людях — ледяной иронии. Это трусость; все можно высмеять, никогда ничем не интересоваться, не чувствовать себя ничем связанным. Жить, как импотент, который сам никогда не изведает наслаждения, однако сделает все, чтобы оно стало отталкивающим для других. Ледяная ирония — это главное орудие Уризена. Оружие бессилия. При этом эти умники всегда имеют собственное мнение, которое победно пропагандируют, хотя если начать расспрашивать, интересоваться деталями, окажется, что все их теории состоят из обычных, банальных вещей. Я никогда не решилась бы сказать о ком-то, что он глуп, и не хотела заранее осуждать Почтальона. Я пригласила его сесть и сделала кофе, такой, какой любят Почтальоны — крепкий, заваренный в стакане. Угостила пряниками, которые пекла еще до праздников, надеюсь, они не зачерствели и мой гость не поломает о них зубы.

Он снял куртку и сел к столу.

— Много таких повесток разношу последнее время, думаю, все это касается Комендантовой смерти, — сказал он.

Мне было очень интересно, кому еще Прокуратура направила письма, но решила не показывать этого. Почтальон ждал мой вопрос, которого так и не было. Возился на стуле, пил кофе. Однако я умела молчать.

— Например, я такие повестки разносил всем его дружбанам, — сказал наконец.

— Вот как, — равнодушно ответила я.

— Все они денежками связаны, — начал он медленно, осторожно, и было заметно, что Почтальон заводится и остановиться ему будет нелегко. — Дорвались до власти. Откуда у них такие машины, дома? Этот, к примеру, Нутряк? Неужели вы верите, что это он на бойне так поднялся? — Он красноречиво оттянул нижние веки, показывая слизистую оболочку. — Или на лисицах! Все это маскировка, пани Душейко.

Немного помолчали.

— Все говорят, что это одна банда. Кто-то должен был ему помочь упасть в тот колодец, это я точно говорю, — довольно заметил Почтальон.

Он чувствовал такую огромную потребность перемывать косточки ближним, что его и за язык не приходилось тянуть.

— Все знают, что они играли в покер на большие деньги. А его новый ресторан «Касабланка» — это настоящий бордель, где живым товаром торговали.

Мне показалось, он перегнул палку.

— Говорят, они переправляли дорогие иномарки из-за границы. Ворованные. Рассказывали мне некоторые, не буду называть фамилии, видели на рассвете крутое «БМВ» на дороге. А откуда бы оно взялось? — риторически спросил Почтальон, очевидно убежденный, что такая сенсация меня точно ошеломит.

Наверное, многое из того, что он рассказывал, было высосано из пальца.

— Брали огромные взятки. Потому откуда у них такие тачки, как, например, у Коменданта? С зарплаты полицейского? Скажете, что власть бьет в голову, и будете правы. Человек теряет всякую порядочность. Разбазарили нашу Польшу за копейки. Я Коменданта давно знал. Когда был обычным милиционером, пошел туда, чтобы не идти на стеклокомбинат, как другие. В футбол с ним играл лет двадцать назад. А сейчас он меня даже не узнавал. Так человеческие пути расходятся … Я обыкновенный почтальон, он почтенный Комендант. У меня — «Фиат-чинквеченто», у него — «Джип-Чероки».

— «Тойота», — поправила я. — «Тойота-Лендкрузер».

Почтальон тяжело вздохнул и мне вдруг стало его жалко, потому что видимо, он тоже принадлежал к невинным, а сейчас желчь заливала ему сердце.

Безусловно, трудно так жить. И видимо, из-за этой горечи он такой злой.

— Бог создал Человека Счастливым и Богатым. Но подлость превратила невинных в бедняков, — я неточно процитировала ему Блейка. В конце концов, я сама так считаю.

Только слово «Бог» я беру в кавычки.

* * *

Когда Дизь приехал после полудня, он уже был простужен. Сейчас мы работали над «Mental Traveller» и уже в начале поспорили, слово «mental» следует переводить как «ментальный» или, скорее, «духовный».

Дизь, чихая, читал:

I travel'd thro 'a Land of Men,

A Land of Men & Women too,

And heard & saw such dreadful things

As cold Earth wanderers never knew.

Сначала каждый из нас писал собственную версию, потом мы их сравнивали и начинали переплетать наши идеи.

Это немного напоминало сложные комбинации во время игры в скрэббл.

Я Землями Людей прошел,

Бродил между Мужей и Жен,

И все, что я там нашел,

Пугало, как смертный сон.

или:

Я в странный Край Людей прибился,

В Край Женщин и землю Мужчин,

Я там наслышан был и насмотрелся

Всего — и в ужасе онемел.

— И чего мы остановились на этом «В землю Женщин и землю Мужчин» в конце? — спросила я. — А если сделать так:

«В землю Женщин и землю Мужей …», — тогда бы оно прекрасно рифмовалось с «онемел».

Дизь молча грыз ногти и наконец победно предложил:

Я обошел Юдоль Людей,

В Земле был Женщин и Мужей,

И ужас, что меня настиг,

Неведом пилигримам снов.

Мне эта «Юдоль» не нравилась, но мы сразу продвинулись и до десяти часов весь стих был готов. Затем мы съели запеченные корни петрушки с маслом. И еще рис с яблоками и корицей.

После этого замечательного ужина, вместо того, чтобы анализировать сложные места в поэме, мы как-то вскользь вернулись к делу Коменданта. Дизь достаточно хорошо ориентировался в том, что было известно полиции. Ведь у него был доступ ко всей полицейской сети. Конечно, всего не знал. Следствие по делу Комендантовой смерти проводила высшая инстанция. Кроме того, Дизь должен хранить служебную тайну, но меня это не касалось. Что я могла сделать даже с самым секретным секретом, услышанным от него? Я даже сплетничать не умею. Поэтому он обычно многое мне рассказывал.

Так, например, было известно, что Комендант погиб от удара головой о что-то твердое, скорее всего, когда он неожиданно упал в полузасыпанный колодец. Также выяснилось, что он был пьян, что должно было смягчить падение, потому что пьяные люди всегда гибкие. Вместе с тем, этот удар в голову выглядел слишком сильным для обычного падения в колодец. Он должен свалиться с многометровой высоты. Однако другого объяснения не нашли. Коменданта ударили в висок. Вероятно, Орудие не нашли. Доказательств не было. Собрали немного мусора — обертки от конфет, полиэтиленовые пакеты, старые жестянки, использованный презерватив. Погода была ужасная, а специальная группа прибыла довольно поздно. Дул сильный ветер, шел дождь и молниеносно наступала оттепель. Мы оба очень хорошо запомнили эту Ночь. Сфотографировали странные отпечатки на земле, те, насчет которых я утверждала, что это следы копыт Косуль. Однако Полиция не была уверена, были ли там эти следы вообще, а если и были, то имели ли какую-то связь со смертью. При таких обстоятельствах этого нельзя было проверить. И следы ботинок были слишком нечеткие.

Однако выяснились неожиданные нюансы. Комендант имел с собой двадцать тысяч злотых, в сером конверте, запихнутом за пояс брюк. Деньги ровно разложены на две пачки, перехваченные аптечными резинками. И это больше всего удивило следователей. Почему предполагаемый убийца их не забрал? Не знал о них? А если это был тот, кто дал ему эти деньги? И за что? Когда неизвестно, в чем дело, то наверняка речь идет о деньгах. Так говорят, но я думаю, что это слишком просто.

Предполагали также несчастный случай, но это была очень маловероятная версия. Потому что это должно было выглядеть так: Комендант был пьян и искал, куда бы спрятать деньги, и тогда упал в Колодец и ушибся.

Однако Дизь настаивал, что это было убийство.

— Мне подсказывает это моя интуиция, мы были там первыми. Помнишь, преступление висело там в воздухе?

Я была такого же мнения.

7. Воззвание к Пуделю

Лошадь, которой шкуру исхлестали кнутом,

Молит Небеса Кровью воздать за Кровь.

Полиция мучила нас еще долго. Мы появлялись на допросах, попутно улаживая в городе разные дела — покупку семян, евросоюзовские доплаты, а один раз даже в кино пошли. Так как всегда ездили вместе, даже если вызвали только одного из нас. Матога признался в полиции, что слышал машину Коменданта, которая с завыванием грохотала мимо наших домов тогда, во второй половине дня. Рассказал, что Комендант всегда, как был пьян, гонял окольными путями, поэтому не слишком удивился.

Полицейские, которые прислушивались к его показаниям, наверное чувствовали себя неловко.

К сожалению, я не могла подтвердить того, что сказал Матога, хотя и очень хотела.

— Я была дома и не слышала ни одной машины, и не видела Коменданта. Наверное, я подбрасывала дрова в печь в котельной, а туда не долетают никакие звуки с дороги.

И меня быстро перестало это интересовать, хотя в течение последних недель все вокруг ни говорили ни о чем другом, выдвигая самые невероятные предположения. Я просто старалась не думать об этом — разве мало смертей вокруг, чтобы с маниакальным упорством заниматься только этой?

Я вернулась к одному из моих Исследований.

На этот раз внимательно анализировала распечатанную наиболее полную программу телепередач и устанавливала зависимость между содержанием фильмов, показанных однажды, и расположением планет. Взаимные связи были очень заметными и казались очевидными. Я часто задумывалась, там, на телевидении, человек, который составляет программу, пытается похвастаться перед нами своими глубокими астрологическими знаниями. Или он это делал неосознанно, не ведая о том, что обладает огромной информацией. Ведь может быть так, что зависимость существует вне нас, а мы воспринимаем ее совершенно неосознанно. Мое исследование я решила провести в небольших масштабах и занялась лишь несколькими названиями. Например, как заметила, что некий фильм «Медиум», очень трогательный и удивительный, показывали по телевидению, когда транзитное Солнце входило в какой-то аспект к Плутону и планетам в Скорпионе. Фильм рассказывал о жажде бессмертия и о том, как можно овладеть человеческой волей. Речь там шла также о состояниях на грани смерти, сексуальном неистовстве и других плутонических делах.

Подобная зависимость наблюдалась и в случае с серией фильмов о Чужом, том, что с космического корабля. Здесь нашлись едва заметные корреляции между Плутоном, Нептуном и Марсом. Когда Марс был в аспекте одновременно этих двух медленных планет, телевидение повторяло какую-то из серий «Чужого». Разве это не впечатляет?

Такие совпадения просто удивительны. У меня достаточно эмпирического материала, чтобы написать об этом книгу. Сейчас я остановилась на небольшом количестве примеров и направила результаты в нескольких журналов. Не думаю, что кто-то это напечатает, но по крайней мере, может, над этим Задумаются.

В середине марта, когда я почувствовала себя совсем хорошо, то отправилась на тщательный обход моих владений, то есть не остановилась на осмотре домов, за которыми следила, а решила сделать большой круг, дойти до леса, потом лугами к шоссе и до обрыва.

В это время года мир наипротивнейший. Снег еще лежит большими белыми пятнами, он твердый и комковатый, трудно поверить, что это был замечательный, невинный пух, который падает на Сочельник, чтобы доставить нам удовольствие. Сейчас он похож на лезвие ножа, на поверхность металла. Трудно по нему ступать, вязнут ноги. Если бы не высокие сапоги, можно поранить икры. Небо низкое, серое, кажется, к нему можно протянуть руку с любого высокого холма.

Уходя, я размышляла, что не смогу жить здесь вечно, в этом доме на Плоскогорье, ухаживая за другими домами. Когда-нибудь поломается Самурай, и я не смогу поехать в город. Деревянные ступени истлеют, снег посрывает желоба, испортится печь, лопнут трубы во время какого-нибудь февральского мороза. Да и я становлюсь все слабее. Моя Болезнь уничтожает тело, медленно, неумолимо. Болят колени, каждый год сильнее, а печень очевидно приходит в негодность. Я ведь уже долго живу. Такие у меня возникли мысли, довольно невеселые. Но когда-то надо серьезно об этом подумать.

И тогда я увидела стайку быстрых дроздов-рябинников. Это Птицы, которых никогда не увидишь одиночку. Они передвигаются ловко, как единый крупный, ажурный воздушный организм. Я где-то читала, что если на них нападает какая-нибудь Хищная птица, например, один из этих скучающих Ястребов, висящих в небе, будто Дух Святой, они будут защищаться. Потому что стая умеет бороться, довольно необычно и жестоко, способна и отомстить — она стремительно взлетает в воздух и как по команде обрушивается на преследователя, десятки белых птичьих клякс оказываются на его прекрасных крыльях, жгут их, они слипаются, кислота разъедает перья. Разъяренный Ястреб вынужден в этой ситуации опомниться, прекратить погоню и упасть на траву. Можно умереть от отвращения, настолько испачканы его перья. Он чистится целый день, и на следующий день тоже. Не спит, не может заснуть с такими грязными крыльями. Все ему воняет, он чувствует себя ужасно. Он как Мышь, будто Лягушка, как падаль. Ему не удается убрать клювом затвердевший помет, Птица мерзнет, а на нежную кожу сквозь слипшиеся перья легко проникает дождевая вода. От него шарахаются свои, другие Ястребы. Он напоминает прокаженного, зараженного ужасной болезнью. Куда девается его величавость? Все это ему невыносимо, и случается, что такая Птица погибает.

Теперь Рябинники, осознающие силу своей стаи, красовались передо мной, выделывая в воздухе сложные пируэты.

Еще я увидела двух сорок, удивляясь, что они допутешествовали аж до Плоскогорья. И я знаю, эти Птицы размножаются быстрее других, и вскоре будут везде, как сейчас Голуби. Одна Сорока — несчастье, две — счастье. Так говорили во времена моего детства, но тогда Сорок было меньше. Сейчас их можно увидеть и больше двух сразу. В прошлом году, после того, как осенью вывелись птенцы, я видела, как Сороки сотнями слетались на ночлег. Интересно, указывает это на какое-то невероятное счастье?

Я смотрела на Сорок, что купались в луже. Птицы поглядывала на меня искоса, но видимо, не боялись, потому смело разбрызгивали воду крыльями и погружали в нее головы. Наблюдая за их радостным плеском, не приходилось сомневаться, что такое купание чрезвычайно приятно.

Говорят, Сороки не могут жить без постоянных ванн. Кроме того, это умные и наглые существа. Всем известно, что они крадут материал для гнезд в других птиц и потом тянут туда блестящие предметы. Наслышана я и о таком, что иногда они по ошибке приносят к гнезду тлеющие окурки; так Сороки становятся Поджигателями домов, где свили себе гнездо. На латыни хорошо нам известная Сорока называется очень красиво — Pica pica.

Каким большим и полным жизни является мир.

Очень издалека увидела я знакомого Лиса, которого называю Консулом — такой он изысканный и вежливый. Ходит всегда одними и теми же дорожками; зима показывает его тропы — прямые, как линейка, решительные. Это старый самец, приходит из Чехии и туда возвращается, видимо, имеет какие-то свои трансграничные интересы. Я наблюдала за ним в бинокль: он быстро спускался вниз, легким трусцой, следами, которые оставил на снегу в прошлый раз — может, для того, чтобы его преследователи думали, что он шел по этой тропинке лишь раз. Я считала его старым знакомым. Вдруг заметила, что на этот раз Консул свернул с привычного пути и, прежде чем я что-то поняла, исчез в зарослях на границе. Там стояла охотничья башня, а через несколько метров еще одна. Такие у нас почему-то называют амвонами. Когда-то я уже имела с ними дело. Ноябрь прошел, а других дел у меня не было, я пошла по опушке следом за ним.

Тут было большое поле, укрытое снегом. Осенью его распахали, и теперь кучки полузамерзшей земли образовывали под ногами труднопроходимые участки. Я уже пожалела, что пошла за Консулом, когда вдруг, только подошла ближе, увидела то, что так привлекло его внимание. Большая черная глыба на снегу, засохшие пятна крови. Вблизи, чуть выше, стоял Консул. Посмотрел на меня долгим взглядом, спокойно, без страха, как будто говорил: «Видишь? Видишь? Я тебе показал, а теперь ты должна этим заняться». И убежал.

Я подошла еще немного и рассмотрела — это был Кабан. Скорее подсвинок. Лежал в луже коричневой крови. Снег вокруг был вытерт до самой земли — Животное каталось по нему в судорогах. Вокруг виднелись и другие следы — Лисов и птиц. Косульи копытца. Много Зверей здесь побывало. Пришли, чтобы воочию увидеть преступление и оплакать жертву. Я предпочла поразглядывать эти следы, нежели тело Кабана. Сколько же можно смотреть на мертвые тела? Неужели это никогда не кончится? Мои легкие болезненно сжались, я еле дышала. Села на снегу, и из глаз снова побежали слезы. Я почувствовала огромную, невыносимую тяжесть собственного тела. Неужели нельзя было пойти в другую сторону, не идти за Консулом, не заметить его мрачных троп? Неужели я должна становиться свидетелем каждого Преступления? Тогда этот день был бы совсем другим, возможно, другие дни тоже. Было заметно, куда попали пули — в грудь и живот. Я видела, куда он побежал — в сторону границы, в Чехию, от новых амвонов, стоящих по ту сторону леса. Наверное, это оттуда стреляли, и ему, раненому, пришлось преодолеть еще часть дороги. Он пытался бежать в Чехию.

Скорбь, огромная скорбь, бесконечный траур по каждому мертвому Животному. После одной смерти наступает вторая, и я нахожусь в непрерывном трауре. Вот мое состояние. Я стояла на коленях на окровавленном снегу и гладила жесткий мех, холодный, застывший.

* * *

— Вам больше жаль животных, чем людей.

— Неправда. Мне равно жаль и тех, и тех. Однако никто не стреляет в беззащитных людей, — сказала я работнику Городской Службы Охраны вечером того же дня. — По крайней мере пока, — добавила, погодя.

— Факт. Мы страна, где действует закон, — подтвердил охранник. Мне он показался добродушным и не слишком сообразительным.

Я сказала:

— О стране свидетельствуют ее Животные. Отношение к Животных. Если люди ведут себя по-зверски с Животными, то не поможет им ни демократия и вообще ничего.

В полиции я только оставила заявление. Они меня отфутболили. Дали листок, и я написала все, что надо. Подумала, что Городская Служба Охраны тоже орган защиты правопорядка, поэтому и пришла сюда. Пообещала себе, что если и это не поможет, поеду в прокуратуру. Завтра. К Черному Пальто. И заявлю об Убийстве.

Молодой, красивый мужчина, немного похожий на Пола Ньюмена, вытащил из ящика пачку бумаги и теперь искал ручку.

Женщина в форме пришла из другой комнаты и поставила перед ним полную чашку.

— Выпьете кофе? — спросила она меня.

Я благодарно кивнула головой. Мне было холодно. Опять разболелись ноги.

— Почему они не забрали тело? Как вы думаете? — спросила я, нисколько не ожидая ответа. Оба, казалось, были потрясены моим посещением и не очень понимали, как надо себя вести. Я взяла у этой молодой женщины кофе и ответила себе сама:

— Потому что они вообще не знали, что убили его. Стреляли по всему, что движется, незаконно, поэтому и Кабана подстрелили и забыли о нем. Думали, что он свалится где-нибудь в кустах, и никто не узнает, что они убили Кабана в неположенное время. — Я вытащила из сумки распечатанный лист и подсунула мужчине. — Я все проверила. Сейчас март. Посмотрите-ка, Кабанов уже нельзя стрелять, — удовлетворенно закончил я, и мне показалось, что мой ход мыслей был безупречным, хотя с точки зрения логики трудно было бы убедить меня, что 28 февраля кого-то можно убить, а на следующий день уже нет.

— Послушайте, — сказал Пол Ньюмен. — Это действительно не в моей компетенции. Поезжайте и заявите об этом ветеринару. Он знает, что делают в таких случаях. Может, Кабан был бешеный?

Я грохнула чашкой по столу.

— Нет, это тот, кто убил, был бешеный, — сказала я, потому что хорошо знала этот аргумент; немало Убийств Животных объясняется тем, что Звери могли быть бешеными. — У него пробиты легкие, видимо, он умирал в муках; они подстрелили его и думали, что он сбежал живым. Кроме того, ветеринар — та еще штучка, потому что тоже охотится.

Мужчина беспомощно взглянул на сотрудницу.

— Чего вы от нас хотите?

— Чтобы вы открыли дело. Наказали виновных. Изменили закон.

— Это слишком. Нельзя требовать так много, — сказал он.

— Можно! Я сама знаю, что могу требовать, — меня разозлили его слова.

Он озадачился, ситуация была ему неподвластна.

— Ладно, ладно. Мы вышлем официальный запрос.

— Кому?

— Сначала потребуем объяснений у Союза охотников. Чтобы они ответили, что им известно по этому делу.

— Это не первый случай, потому что по ту сторону Плоскогорья я нашла череп Зайца с дыркой от патрона. Знаете, где? Недалеко от границы. С тех пор называю этот лесок Место Черепа.

— Одного зайца могли не увидеть.

— Не увидеть! — воскликнула я. — Они стреляют во все, что движется. — На мгновение я замолчала, потому что почувствовала, что меня в грудь будто ударило большим кулаком. — Даже в Собак.

— Иногда сельские собаки загрызают животных. У вас тоже есть собаки и помню, что в прошлом году на вас жаловались…

Я замерла. Удар был болезненным.

— Нет у меня больше Собак.

Кофе был противный, растворимый. Я почувствовала в желудке острый спазм.

Согнулась пополам.

— Что с вами? Вам нехорошо? — спросила женщина.

— Нет, нет, пустяки, — сказала я, — у меня разные Болезни. Мне нельзя растворимый кофе, и вам не советую. Он вредит желудку.

Я поставила чашку.

— Так как? Вы напишете рапорт? — я спросила, как мне показалось, очень решительно.

Они снова переглянулись, и человек нехотя пододвинул к себе бланк.

— Ну, хорошо, — ответил он, и я почти услышала его мысли: «Напишу на отвяжись и даже не покажу никому», — так что добавила: «И пожалуйста, дайте мне копию с датой и вашей подписью».

Пока он писал, я пыталась как-то унять мысли, но они, видимо, уже превысили разрешенную скорость и неслись в моей голове, каким-то чудом проникая в тело, в кровь. Удивительно, но меня медленно, от стоп, от земли, окутывало удивительное спокойствие. Это был то состояние, которое я уже знала — состояние ясности, Гнев божий, ужасный, безудержный. Я чувствовала, как у меня чешутся ноги, как в кровь вливается откуда-то жар, и она течет быстро, неся это пламя к мозгу, и теперь мозг ярится, и кончики пальцев наполняются огнем, и лицо, и мне кажется, что все тело окутывает лучезарная аура, приподнимая меня вверх, слегка отрывая от земли.

— Посмотрите, для чего эти амвоны. Это зло, нужно назвать этот факт своим именем: коварное, жестокое, наихудшее зло — построить кормушки, насыпать туда свежих яблок и пшеницы, приманивать Животных, а когда они уже привыкнут, стрелять по ним из засады, с амвона, в голову, — начала я тихо, уставившись взглядом в пол. Почувствовала, что они с тревогой посмотрели на меня и продолжали делать свое. — Хотела бы я знать азбуку Животных, — продолжала я, — знаки, которыми можно было бы писать для них предостережения: «Не приближайтесь сюда». Этот корм несет смерть. Обходите амвоны издалека, из них к вам не обратятся с одним евангелием, не услышите оттуда хорошего слову, не обещать вам спасения после смерти, не смилостивятся над вашей бедной душой, потому что у вас нет души. Не увидят в вас ближнего своего, не благословят вас. Душа есть даже у самого отвратительного преступника, однако ты, хрупкая Косуля, и ты, Кабан, и ты, дикая гусыня, ты, свинья, и ты, собака, ее не имеешь. Убийство стало безнаказанным. А что стало оно безнаказанным — этого никто не замечает. А раз никто не замечает, то оно и не существует. Когда вы проходите мимо витрин магазинов, где висят красные куски изрубленных тел, разве вы задумываетесь, что это такое? Не задумываетесь, правда? Или когда заказываете шашлык или отбивную — что получаете? Нет в этом ничего страшного. Преступление признано чем-то естественным, оно стало общепринятым. Все его совершают. Именно так выглядел бы мир, если бы концлагеря стали обыденностью. Никто не считал бы, что в этом есть что-то плохое.

Так я говорила, пока он писал. Женщина вышла, и я слышала, как она разговаривает по телефону. Никто меня не слушал, но я продолжала эту свою речь. Не могла остановиться, потому что слова сами откуда приходили, и я должна была их произносить. После каждого предложения чувствовала облегчение. А еще больше ободрило меня то, что именно тогда появился какой-то посетитель с небольшим пуделем и, очевидно, взволнованный моим тоном, тихо прикрыл дверь и начал шептаться с Ньюменом. Только его Пудель спокойно сел и смотрел на меня, склонив голову. А я продолжала:

— Ведь Человек имеет перед Животными огромный долг — помочь им выжить, а домашних — отблагодарить за их любовь и кротость, потому что эти существа дают нам несравненно больше, чем получают от нас. И надо, чтобы они прожили жизнь достойно, чтобы оплатили все счета и заработали хорошие оценки в кармическую зачетку — был Животным, жил и ел; паслась на зеленых пастбищах, рожала Малышей, согревала их собственным телом; строил гнезда, исполнил все, что должен был. Когда их убивают, и они умирают в страхе, как этот Кабан, чье тело лежало вчера передо мной, заляпанное грязью и забрызганное кровью, преобразованное в падаль — тогда мы низвергаем их в ад, и весь мир становится адом. Неужели люди этого не видят? Неужели люди не могут понять умом того, что выходит за их мелочное самолюбие? Обязанностью человека по отношению к животным является довести их — в следующих жизнях — до Освобождения. Все мы идем в одном направлении, от отчаяния к свободе, от ритуала к свободному выбору.

Так я говорила, употребляя мудрые слова.

Из каморки появился уборщик с пластмассовым ведром и заинтересованно посмотрел на меня. Охранник и дальше невозмутимо заполнял бланк.

— Это лишь один Кабан, — продолжала я. — А этот ливень мяса со скотобоен, который ежедневно приходит в города, как бесконечный апокалиптический дождь? Этот дождь предвещает резню, болезни, массовое безумие, помутнение и потерю Разума. Ибо ни одно человеческое сердце не может стерпеть столько боли. Вся сложная человеческая психика возникла, чтобы не дать Человеку понять, что он на самом деле видит. Чтобы истина до него не дошла, скрытая за иллюзиями, пустой болтовней. Мир — это полная страданий тюрьма, построенная таким образом, что для того, чтобы выжить, надо причинять боль другим. Слышали? — обратилась я к ним, но на этот раз даже уборщик, разочарованный моими словами, взялся за работу, и я обращалась только к Пуделю:

— Что это за мир? Чье-то тело, переработанное на ботинки, котлеты, сосиски, на ковер на полу, бульон с чьих-то костей … Обувь, диваны, сумка на плече с чьего живота, одежда с чужого меха, поедание чьего-то тела, порезанного на куски и зажаренного в масле… Неужели это возможно, что весь этот ужас происходит на самом деле, это массовое убийство, жестокое, безразличное, механическое, без каких-либо угрызений совести, без малейших рефлексий, которыми вроде бы полны все эти философии и теологии. Что это за мир, где нормой стали убийство и боль? Что с нами не так?

Воцарилась тишина. У меня кружилась голова, и вдруг я закашлялась. Тогда вступил Мужчина с Пуделем.

— Вы правы, сударыня. Совершенно правы, — сказал он.

Я засмущалась. Посмотрела на него сначала сердито, но заметила его волнение. Это был худощавый пожилой человек, хорошо одетый, в костюме с жилетом, я уверена, только что из магазинчика Благой Вести. Его Пудель был чистенький и ухоженный, можно сказать праздничный. Но на охранника моя речь не произвела никакого впечатления. Он принадлежал к тем мудрствующих, которые не любят пафоса, поэтому молчат как рыбы, чтобы случаем им не заразиться. Боятся пафоса больше, чем ада.

— Вы преувеличиваете, — только и сказал он через минуту, спокойно складывая бумаги на столе. — Вообще, мне непонятно, — продолжал он, — почему пожилые женщины… женщины вашего возраста так проникаются животными. Неужели нет каких-нибудь людей, которыми они могли бы заниматься? Может, это из-за того, что их дети выросли, и у них больше не осталось близких, тех, о ком можно заботиться? А инстинкт подталкивает их к этому, потому у всех женщин он есть, правда? — он посмотрел на коллегу, но та никак не подтвердила его Предположение. — Например, моя бабушка, — продолжал он, — имеет семь котов дома да еще и подкармливает всех бездомных в своем квартале. — Прочитайте, пожалуйста, — он протянул мне листок с коротким напечатанным текстом. — Вы очень эмоционально к этому относитесь. Вас судьба животных интересует больше, чем человеческая, — повторил он наконец.

Мне уже не хотелось говорить. Я сунула руку в карман и вытащила оттуда клок окровавленной щетины Кабана. Положила этот клок перед ними на столе. Сначала они хотели рассмотреть, что это такое, но сразу шарахнулись с отвращением.

— Боже, что это? Тьфу, — воскликнул охранник Ньюмен. — Уберите это к черту!

Я удобно оперлась на спинку стула и с удовольствием сказала:

— Это Останки. Я их собираю и храню. У меня дома стоят коробки, все тщательно подписанные, и я туда это складываю. Шерсть и кости. Когда-нибудь можно будет клонировать всех этих убитых Животных. Может, это будет хоть какая-то компенсация.

— Крыша съехала, — пробормотала женщина в трубку, склоняясь над щетиной и морщась от отвращения. — У нее совсем крыша съехала.

Засохшая кровь и грязь испятнали им бумаги. Охранник вскочил со своего места и отодвинулся от стола.

— Брезгуете кровью? — язвительно спросила я. — Но кровянкой любите полакомиться?

— Успокойтесь, пожалуйста. Прекратите эту комедию. Мы же стараемся вам помочь.

Я поставила подпись на всех копиях, и тогда женщина легонько взяла меня под руку и подвела к двери. Как сумасшедшую. Я не сопротивлялась. При этом она все время разговаривала по телефону.

* * *

Мне снова приснился тот же сон. Опять моя Мать была в котельной. И я снова сердилась на нее, что она сюда пришла.

Я смотрела ей в лицо, но ее взгляд где-то бродил, она не могла взглянуть мне в глаза. Мать вела себя так, будто ей сказали о какой-то постыдной тайне. Улыбалась, а потом вдруг становилась строгой, выражение ее лица менялось, расплывалось. Я сказала, что не хочу, чтобы она сюда приходила. Здесь место для живых, а не мертвых. Тогда Мать повернулась к двери, и я увидела, что там стоит еще и моя Бабушка, молодая, крепкая женщина в сером платье. В руках она держала сумку. Обе выглядели так, будто как раз собирались в костел. Я запомнила эту сумку — довоенную, смешную. Что в ней можно носить, когда приходишь из потустороннего мира? Горсть праха? Пепел? Камень? Истлевший платок для несуществующего носа? Теперь они вдвоем стояли передо мной, рядом, мне даже показалось, что я чувствую их запах — выдохшихся духов, простыней, ровно сложенных в деревянном шкафу.

— Уходите отсюда, возвращайтесь домой, — я замахала на них руками, как на Косуль.

Но они не сдвинулись с места. Поэтому я отвернулась первой и вышла оттуда, закрыв за собой дверь на ключ.

Древний способ против сонных кошмаров таков: надо вслух рассказать сон над открытым унитазом, а потом спустить воду.

8. Уран во Льве

Каждая вещь, в которую можно поверить,

является определенным образом истины.

Понятно, что первый Гороскоп Человек всегда составляет для себя, так было и со мной. Тогда у меня вырисовалась первая конструкция, которая базировалась на кругах. Я рассматривала ее удивленно — это я? Передо мной лежал проект меня самой, самый простой и вместе с тем самый сложный из всех возможных, мое собственное «я» в общих чертах. Зеркало, которое превращает выражение живого лица в примитивный геометрический график. То, что казалось мне в собственной внешности знакомым и очевидным, исчезло; остались характерные разбросанные точки, символизирующие планеты на небесном своде. Ничто не стареет, ничто не меняется, места на небесах постоянны и неизменны. Время рождения разделило это пространство круга на дома, и таким образом график стал практически неповторимым, уникальным, как папиллярные линии.

Думаю, каждый из нас, глядя на собственный Гороскоп, испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, можно гордиться, что твоя индивидуальная жизнь обозначена небом, будто почтовым штемпелем с датой на письме, таким образом, тебя выделили из других, ты единственный и неповторимый. Однако, в то же время это заключение в ограниченном пространстве, вытатуированный лагерный номер. От него не убежишь. Нельзя быть кем-то другим, а не тем, кем ты есть.

Это ужасно. Мы хотели бы думать, что мы свободны и в любой момент можем создать себя заново. И что наша жизнь полностью зависит от нас. Эта связь с чем-то настолько большим и монументальным, как небо, подавляет нас. Лучше бы мы были маленькими, тогда и наши грешки можно было простить.

Поэтому я убеждена, что следует основательно познакомиться с нашей тюрьмой.

По специальности я инженер-мостостроитель, я уже упоминала об этом? Я возводила мосты в Сирии и Ливии, а в Польше вблизи Эльблонга и на Подляшье — два. Тот, что в Сирии, был странным — он соединял берега реки, которая появлялась лишь периодически — вода текла в русле в течение двух, трех месяцев, потом ее впитывала раскаленная земля, и русло превращалось в некую бобслейную трассу, по которой носились дикие пустынные Собаки.

Наибольшее удовольствие мне всегда оказывало преобразования воображения в цифры — из них возникала конкретная картина, затем рисунок, потом проект. Цифры опускались на мой лист и там послушно укладывались. Мне это очень нравилось. Алгебраический талант пригодился для Гороскопов, тогда все надо было самой вычислять с помощью логарифмической линейки. Сейчас в этом нет необходимости; существуют готовые компьютерные программы. Кто сейчас помнит о логарифмической линейке, если панацеей от любой жажды знаний стал один-единственный «клик» мышкой? Однако именно тогда, в лучшее для меня время, началась моя Болезнь и пришлось вернуться в Польшу. Я долго пролежала в больнице и невозможно было установить, что на самом деле со мной происходит.

Когда я встречалась с одним протестантов, который работал геодезистом на строительстве автострад, и он мне говорил, цитируя, кажется, Лютера, что тот, кто страдает, видит Бога сзади. Я задумалась — идет ли речь здесь о спине или, может, ягодицах, как выглядит Бог сзади, если мы не можем представить себе перед? Похоже, что тот, кто страдает, имеет к Богу особый доступ, через черный ход, он благословен, узнает какую-то истину, которую без страданий трудно было бы понять. Поэтому в определенном смысле здоровым является лишь тот, кто страдает, как это ни странно звучит. Пожалуй, здесь я права.

В течение года я вообще не ходила, а когда Болезнь начала понемногу отступать, уже знала, что неспособна буду возводить мосты на пустынных реках, и мне нельзя слишком далеко отходить от холодильника с глюкозой. Поэтому я сменила профессию и стала учительницей. Работала в школе, обучая детей разным полезным вещам: английскому, ручному труду и географии. Всегда старалась полностью завладеть их вниманием, сделать так, чтобы они запоминали важную информацию не потому, что боятся получить двойку, а потому, что им действительно это необходимо.

Мне это было очень приятно. Дети всегда привлекали меня больше, чем взрослые, потому что я и сама немного инфантильна. В этом нет ничего плохого. Хорошо, по крайней мере, что я это осознаю. Дети гибкие и податливые, откровенные и нетребовательные. Они не ведут пустых разговоров, small-talks, на которые любой взрослый может спустить всю свою жизнь. К сожалению, чем старше они становятся, тем больше подчиняются власти разума, превращаются, как сказал бы Блейк, в жителей Ульро[5], и не так легко указать им нужный путь. Поэтому меня радовали только маленькие дети. Старшие, которым, скажем, исполнилось десять, были еще противнее, чем взрослые. В этом возрасте дети теряют свою индивидуальность. Я видела, как они закостеневали, неизбежно достигая возраста созревания, и это приводило к тому, что эти дети постепенно попадали в зависимость от того, чтобы быть такими, как другие. Редко у кого еще продолжалась какая-то внутренняя борьба, соревнования по этой новой форме, однако в конечном итоге и они подвергались изменению, почти все. Тогда я никогда не пыталась их сопровождать — это означало стать свидетелем Падения, уже не впервые. Чаще всего я учила детей младше этого возраста, максимум до пятого класса.

Наконец меня выпроводили на пенсию. Я считаю, что рано. Трудно это понять, потому что я хорошо работала и опыт имела немалый, и не имела никаких проблем, разве что кроме моей Болезни, которая проявлялась лишь изредка. Я поехала в отдел образования и там подала соответствующее заявление, документы и просьбу, чтобы мне разрешили дальше работать. К сожалению, ничего не получилось. Это были плохие времена — реформы, реорганизация системы, изменения программ и массовая безработица.

После я искала работы в соседней школе, и еще одной, на полставки и на четверть, почасовую, взялась бы и за поминутную, если бы мне только разрешили, и везде чувствовала, что за мной стоит толпа других, помладше, я слышала, как они дышат мне в затылок, нетерпеливо переминаясь на месте, хотя это работа неблагодарная и низкооплачиваемая.

Только здесь мне удалось. Когда я уже уехала из города, купила этот домик и начала выполнять обязанности сторожа близлежащих домов, ко мне через горы добралась запыхавшаяся молоденькая директор школы. Она, мол, знает, что я учительница. Меня очень тронуло, что эта дама употребила настоящее время, потому что учитель — это состояние духа, независимо от места работы. Она предложила мне несколько часов английского в школе, с детьми, именно с такими, как я люблю. Поэтому я согласилась и раз в неделю начала обучать детей английскому. Семи- и восьмилетки, которые еще относятся к учебе с большим рвением, но и так же быстро начинают скучать. Директор хотела, чтобы я вела еще и уроки музыки — видимо, слышала, как мы пели «Amazing Grace», но это уже было тяжеловато для меня. Мало того, что каждую среду я спускаюсь вниз, в село, в чистом костюме, вынужденная делать прическу и легкий макияж, тогда я подкрашиваю зеленым карандашом веки и припудриваю лицо. Все это требует от меня много времени и терпения. Я могла бы еще взять физкультуру, я высокая и сильная. Когда-то занималась спортом. Где-то в городе еще хранятся мои медали. И как раз на этот предмет у меня не было никаких шансов, учитывая мой возраст.

Должна сказать, что сейчас, зимой, мне нелегко туда добираться. В такой день надо встать раньше обычного, когда еще темно, подбросить дров в печь, очистить от снега Самурая, а иногда, если он стоит дальше, у дороги, добрести до него по сугробам, а это удовольствие ниже среднего. Зимние утра сделаны из стали, у них металлический привкус и острые края. В среду в семь утра, в январе, заметно, что мир не был создан для человека, и уж точно не для того, чтобы ему было удобно и приятно.

* * *

К сожалению, ни Дизь, ни кто-либо из моих друзей не разделяет моей страсти к астрологии, поэтому я стараюсь об этом не распространяться. Меня и так считают чудачкой. Признаюсь только тогда, когда мне нужно узнать о дате и месте чьего-нибудь рождения, ну, как в случае с Комендантом. С этой целью я опросила едва ли не всех людей на Плоскогорье и половину в городе. Сообщая день своего рождения, люди, собственно, называют мне свое настоящее имя, показывают небесный штемпель и таким образом открывают передо мной собственное прошлое и будущее. Однако многие люди никогда не будут иметь возможности об этом спросить.

Получить дату относительно нетрудно. Достаточно паспорта, любого другого документа, иногда ее можно при случае разыскать в Интернете. Дизь имеет доступ к различным реестров и таблиц, но я здесь об этом не рассказывать. Но время, речь идет о времени рождения! Его не записывают в документах, а именно оно и является настоящим ключом к Человеку. Гороскоп без подробного времени немного стоит — мы знаем ЧТО, однако не знаем КАК и ГДЕ.

Дизю, который неодобрительно относится к моей страсти, я всегда объясняла, что когда-то давно Астрология была тем же, чем сейчас является социобиология. Тогда он, по крайней мере, казался более заинтересованным. Нечего возмущаться таким сравнением. Астролог верит, что на личность человека влияют небесные тела, социобиолог — что все происходит из-за таинственного взаимодействия молекулярных тел. Разница в масштабах. Оба не знают, в чем заключается это влияние, и как оно осуществляется. Собственно говоря, они говорят об одном и том же, просто используют разные единицы измерения. Иногда меня и саму поражает это сходство и то, как я люблю Астрологию и не имею ни крошки уважения к социобиологии.

В гороскопе дата рождения определяет и дату смерти. Это понятно — тот, кто родился, должен умереть. Немало мест в Гороскопе указывает нам на время и вид смерти, надо уметь их увидеть и связать между собой. Например, проверить транзитные аспекты Сатурна к хилегу и то, что происходит в восьмом доме. Еще раз поинтересоваться, какое отношение ко всему этому имеют светила.

Все это сложно и здесь заскучает каждый, кто в этом не разбирается. «Да если присмотреться внимательно, — говорила я Дизю, — если связать между собой различные факты, окажется, что совпадение событий здесь, внизу, с расположением планет там, наверху, совершенно очевидно». Меня это всегда очень волнует. И это волнение следует из понимания. Поэтому Дизь ему не поддается.

Защищая Астрологию, я часто вынуждена использовать ненавистные статистические аргументы, которые всегда обращаются к юным умам. Молодые люди абсолютно некритично и почти благоговейно относятся к статистике. Достаточно подать им что-то в процентах или предложить как вероятность, и они уже принимают это за чистую монету. Поэтому я ссылалась на Гокелена и на «эффект Марса» — явление, которое может показаться странным, но его подтверждает статистика. Гокелен доказал, что в гороскопе спортсменов Марс, который является планетой силы, состязательности и тому подобного, статистически чаще занимает определенное место, чем в гороскопе не-спортсменов.

Дизь, конечно, пренебрегал таким доказательством, и всеми другими, которые ему казались неудобными. Даже когда я рассказывала ему о многочисленных примерах осуществления предсказаний. Например, о Гитлере, которому личный Астролог Гиммлера, Вильгельм Вольф, предсказал «eine Grasse Gefahr fur Hitler am 20.07.44», то есть большую опасность для Гитлера в тот день, а известно, что это был день покушения в Вольфшанце. После тот же мрачный Астролог невозмутимо предсказал «dass Hitler noch vor dem 7.05.45 eines geheimnissvollen Todes sterben werde», то есть, что он умрет таинственной смертью до 7 мая.

— Невероятно, — отзывался Дизь. — Разве такое возможно? — спрашивал он сам себя, однако сразу обо всем забывал, и его недоверие вспыхивало снова.

Я пыталась его убедить другими способами, демонстрируя безупречное взаимодействие того, что внизу с тем, что на небе.

— Посмотри, например, внимательно — лето 1980, Юпитер в конъюнкции с Сатурном в Весах. Мощная конъюнкция. Юпитер представляет Власть, Сатурн — рабочих. Кроме того, у Валенсы еще и Солнце в Весах. Видишь?

Дизь с недоверием качал головой.

— А Полиция? Что на небе представляет Полицию? — спросил он.

— Плутон. Он также отвечает за спецслужбы и мафию.

— Да, ага…, - повторял он недоверчиво, но я видела, что парень имеет добрые намерения и очень старается.

— Смотри дальше, — продолжала я и показывала расположение планет. — Сатурн в Скорпионе находился в 1953 году — смерть Сталина и оттепель; 1952–1956 — тоталитаризм, война в Корее, тогда же изобрели водородную бомбу. 1953 был самым тяжелым для польской экономики. Смотри, именно тогда Сатурн восходил в Скорпионе. Разве это не удивительно?

Дизь ерзал на стуле.

— Ну ладно, смотри сюда, — Нептун в Весах — хаос, Уран в Раке — народ восстает, ликвидация колониального режима. Когда Уран входил в созвездие Льва, взорвалась французская революция, произошло январское восстание и родился Ленин. Не забывай, что Уран во Льве всегда представляет революционную власть.

Я видела, что его это утомляет.

Нет, не было возможности убедить Дизя изменить отношение к астрологии. И пусть.

Оставаясь же одна, я раскладывала на кухне мои экспериментальные Орудия и радовалась, что могу исследовать эти необычные зависимости.

Сначала я проанализировала Гороскоп Большой Ступни и сразу после этого — Коменданта.

Если говорить в общих чертах, на склонность человека к несчастным случаям указывают: Асцендент, его управитель и планеты, находящиеся на Асценденте. На естественную смерть указывает управитель восьмого дома. Если он окажется в первом доме, это означает, что смерть произойдет по собственной вине. Например, из-за невнимания. Если сигнификатор связан с третьим домом, человек будет осознавать причину собственной смерти. Если же не связан — жертва даже не поймет, где произошла роковая ошибка. Во втором доме — смерть наступит из-за имущества и денег. В таких обстоятельствах на Человека могут напасть, чтобы ограбить и убить. Третий дом характерен для дорожных происшествий и катастроф. В четвертом — смерть из-за земельной собственности или по вине семьи, особенно отца. В пятом — из-за детей, чрезмерные удовольствия или во время занятий спортом. В шестом доме — мы сами виноваты в собственных болезнях, по неосторожности или из-за переработки. Когда обладатель восьмого дома находится в седьмом, то смерть повлечет супружеской партнер; это может быть поединок, отчаяние из-за измены. И так далее.

В гороскопе Коменданта в восьмом доме (угроза жизни, дом смерти) находится Солнце, тело, которое символизирует жизнь, но, кроме того, и властное положение. Оно находится в квадратуре — невероятно сложном аспекте — к Марсу (насилие, агрессия) в двенадцатом доме (Убийство, покушение, тайное убийство) в Скорпионе (смерть, убийство, грех). Управитель Скорпиона — Плутон, следовательно, власть может быть связана с такими структурами, как полиция, гм, или мафия. Плутон находится в конъюнкции с Солнцем во Льве. Все это, на мой взгляд, свидетельствует о том, что Комендант был очень непростой и таинственной персоной, впутанной в различные грязные сделки. Что он мог быть жестоким и беспощадным, а его должность обеспечивала очевидные выгоды. Вполне вероятно, что кроме официальной работы, в полиции, он занимал видное положение в других местах, в чем-то тайном и зловещем.

В дополнение, управитель Асцендента находится в Овне, который руководит головой, поэтому насилие (Марс) касается его головы; это причина смерти — удар по голове. И еще я вспомнила, что Сатурн в животном знаке — Овен, Телец, Лев, Стрелец и Козерог — предвещает опасность для жизни со стороны дикого или агрессивного Животного.

— В «Аду» Данте говорит устами Вергилия, что у астрологов были устрашающе свернуты шеи, — заметил Дизь в заключение моих размышлений.

* * *

— Шевелись, брат, не позорь меня, — сказала я Самураю, но он только фыркнул что-то в ответ, но сразу и удивил. Это некий вид лояльности. Когда живешь вместе столько времени и ожидаешь взаимной поддержки, рождается нечто похожее на дружбу. Я знаю, что он уже в почтенном возрасте, и с каждым годом ему все труднее передвигаться. Так же, как и мне. Знаю и то, что забросила его, и эта зима сильно на нем отразилась. Как и на мне. Я держу в багажнике все на случай какой-нибудь Катастрофы. Лопату и веревки, электропилу, канистру с бензином, минеральную воду и пачку крекеров, которые, видимо, уже отсырели, я вожу их там с осени. Есть еще фонарик (вот где он!), Аптечка, запасное колесо и оранжевый туристический холодильник. Здесь у меня еще второй баллончик со слезоточивым газом — на случай, если на меня кто-то нападет в дороге, хотя это и маловероятно.

Мы ехали Плоскогорьем в сторону села, лугами и прекрасными пустошами. Едва пробивалась робкая зелень. Из земли торчали листочки молодой крапивы, маленькие и еще слабые. Трудно представить, что за два месяца они будут торчать — чопорные, надменные и опасные, с пушистыми зелеными кистями, полными семян. У самой земли у дороги видны миниатюрные личики маргариток — мне всегда казалось, что они молча наблюдают за каждым, кто проезжает мимо, и строго нас оценивают. Армия гномиков.

Я припарковалась возле школы и к машине сразу подбежали мои малолетние ученики — их всегда восхищала Волчья голова, наклеенная на переднюю дверь Самурая. Потом они провели меня в класс, щебеча и неутомимо болтая друг с другом и дергая за рукава свитера.

— Good Morning, — сказала я.

— Good Morning, — ответили дети.

Была среда, и мы начали свой привычный ритуал. К сожалению, половина класса снова отсутствовала, мальчиков забрали с предыдущего урока для каких-то приготовлений к первому причастию. Пришлось снова повторять пройденный материал. На следующем уроке я учила детей словам, связанным с природой, поэтому немного намусорила и после урока меня отругала техничка.

— После вас всегда в классе, как в свинарнике. Это школа, а не детский сад. Зачем вам эти грязные камни и водоросли?

В этой школе она была единственным человеком, которого я боялась, а ее скрипучий, полный упрека голос, раздражал меня. Уроки очень утомляли, даже физически. Я нехотя поплелась по магазинам и на почту. Купила хлеба, картофеля и кучу других овощей. Позволила себе приобрести такую роскошь, как камбозола, чтобы хотя этим любимым сыром улучшить себе настроение. Иногда я покупаю себе различные журналы и газеты, но обычно чтение их вызывает у меня непонятное чувство вины. Что я чего-то не сделала, о чем-то забыла, не могу справиться с задачами, не успеваю сделать что-то важное и отстаю от остальных. Газеты, несомненно, правы. Но если внимательно понаблюдать за суетой на улице, приходит в голову, что у кучи других людей те же проблемы и они чего-то в жизни не сделали.

В город первые слабые проявления весны еще не дошли, видимо, она хозяйничала на окраинах, в дачных садах, у ручьев, как когда-то враждебные армии. На мостовой еще с зимы остались кучи песка, которым посыпали скользкие тротуары. Сейчас, на Солнце, он поднимался пылью и запорашивал только вынутые из шкафов весенние туфли. Городские клумбы выглядели вялыми. Газоны были загажены собачьим калом. По улицам сновали посеревшие люди с прищуренными глазами. Они казались потрясенными. Выстраивались в очереди к банкоматам, чтобы снять двадцать злотых, которых должно хватить на сегодняшний набор продуктов. Спешили в поликлинику, потому что у них был талончик на 13.35, или направлялись на кладбище, чтобы поменять зимние пластмассовые цветы на живые весенние нарциссы.

Я была до глубины души поражена этим человеческим муравейником. Иногда меня окутывает такое волнение, думаю, что это связано с моей Болезнью; мой иммунитет слабеет. Я остановилась на наклонном рынке и меня охватило мощное чувство общности с прохожими. Каждый был братом и каждая — сестрой. Мы были такими похожими друг на друга. Хрупкие, беззащитные, нас так легко было уничтожить. Мы доверчиво суетились под небом, от которого приходилось ждать ничего хорошего.

Весна — это лишь короткая передышка, за которой наступают мощные войска смерти; они уже осаждают городские стены. Мы живем в осаде. Если присмотреться вблизи к каждому моменту, можно задохнуться от ужаса. В наших телах неудержимо прогрессирует разложение, вскоре мы заболеем и умрем. Нас покинут наши любимые, память о них развеется в темноте; не останется ничего. Только немного одежды в шкафу, кто-то на фотографии, кого иногда уже и не узнаешь. Потускнеют ценные воспоминания. Все исчезнет, будет поглощено тьмой.

Я увидела на скамейке беременную девушку, которая читала газету, и вдруг подумала о том, что любое неведение является блаженным. Как можно знать все это, и решиться иметь детей?

Мои глаза снова начали слезиться; я смутилась, мне стало действительно неудобно. Не могла остановить слезы. Хоть бы Али-то с этим сделал.

Магазин Благой Вести находился на боковой улочке у рынка, войти туда можно было только пройдя через паркинг, что не слишком нравилось потенциальным клиентам секонд-хенда.

Впервые я заглянула сюда в прошлом году, поздней осенью. Я замерзла и проголодалась. Влажные ноябрьские сумерки нависали над городом, и люди стремились к чему-то светлому и теплому.

От порога внутрь вели коврики, чистенькие, красочные, они разбегались между вешалками, на которых одежда была не рассортирована по цветам и оттенкам; пахло ароматическими свечами и было тепло, почти жарко, потому что под окнами установлены большие батареи. Когда-то здесь был швейный кооператив инвалидов, о чем свидетельствовала заметная до сих пор надпись на стене. Огромный вазон в углу, разросшийся комнатный виноград, явно был слишком большим для квартиры бывшего владельца. Сейчас его вьющиеся побеги тянутся по стенам к витрине. Все здесь напоминало кафе времен социализма, химчистку и прокат карнавальных костюмов. А посреди всего этого находилась Благая Весть.

Именно так я ее назвала. Имя для девушки пришло само, именно триумфально пришло в голову. С первого взгляда. Триумфально — замечательно мощное слово; используя его, собственно говоря, не надо больше ничего объяснять.

— Я бы хотела теплую куртку, — робко сказала я, а девушка посмотрела на меня умным взглядом, сверкнув карими глазами. Приветливо кивнула головой.

Поэтому немного помолчав, я продолжала:

— Чтобы она меня грела и защищала от дождя. Чтобы не была похожа на другие куртки — серые или черные, которые легко перепутать где-нибудь в гардеробе. Чтобы были карманы, много карманов, куда можно положить ключи, лакомства для Собак, мобилку, паспорт, тогда мне не надо носить сумку, которая только мешает.

Я сказала это, осознавая, что этой просьбой отдаю себя в ее руки.

— Кажется, у меня для вас кое-что есть, — сказала Благая Весть и мы пошли вглубь этого длинного, как кишка, помещения.

В самом конце стояла круглая вешалка, на которой висели куртки.

Девушка, не задумываясь, протянула руку и вытащила одну из них, хорошую, пуховую, карминного цвета.

— Что скажете? — в ее глазах отражались большие стекла светлых окон, взгляд вспыхнул прекрасным, чистым светом.

Да, куртка была именно на меня. Я чувствовала себя, как Животное, которому вернули содранную кожу. В кармане нашла крошечную раковину и решила, что это маленький подарок от предыдущей владелицы. Некое пожелание: чтобы хорошо носилась.

В этом магазине я купила еще и перчатки, две пары. Затем собиралась пошарить в корзине с шапками и тогда увидела, что там лежал большой черный Кот. А рядом, на шарфах — еще один, такой же, только больше. Я мысленно назвала этих Котов Шапкой и Шарфиком, хотя потом с трудом их различала. Черные Коты Благой Вести.

Эта маленькая милая продавщица с китайской внешностью (на голове у нее была шапка из искусственного меха) заварила мне чаю и подвинула стул к печке, чтобы я могла согреться.

Так началось наше знакомство.

Когда смотришь на некоторых людей, горло сжимается, а глаза наполняются слезами умиления. Они похожи на существ, наделенных более полной памятью о нашей прежней невинности и не разрушенных до основания Падением. Этакая прихоть природы. Может, это чьи-то посланники, как те слуги, что ищут потерявшегося принца, который не помнит о своем происхождении, показывают ему наряд, который он носил когда-то у себя на родине, и напоминают о возвращении домой.

Она тоже страдала от своей болезни. Очень редкой и странной. Не было волос. И бровей, и ресниц тоже. Никогда. Такой родилась. Гены или Астрология. Я, конечно, убеждена, что это Астрология. Да, конечно, я проверила это потом в ее гороскопе: ущербной Марс возле Асцендента, со стороны двенадцатого дома и в оппозиции к Сатурну в шестом (такой Марс вызывает также скрытные и немотивированные поступки).

Поэтому она рисовала себе красивые брови карандашом, а на веках — крошечные черточки, которые должны были напоминать ресницы; видимость была безупречная. На голове она всегда носила тюрбаны, шапки, порой даже парики, или наматывала платок.

Летом я удивленно смотрела на ее руки, полностью лишенные маленьких светлых или темноватых волосков, которые есть у всех нас.

Часто я задумываюсь, почему нам нравятся те, а не иные люди. И насчет этого у меня тоже есть своя теория. Существует определенная идеальная гармоничная форма, в которой инстинктивно стремится наше собственное тело. Мы выбираем в других те черты, которые могли бы дополнить этот идеал. Цель эволюции чисто эстетическая, речь не идет о каком-либо приспособлении. Эволюция стремится к красоте, постижению совершенной гармонии любой формы.

Только наблюдая за этой девушкой, я заметила, каким, собственно говоря, гадким является наш волосяной покров — эти брови посреди лба, ресницы, щетина на голове, подмышки и лобок. Зачем нам эти причудливые стигматы? Думаю, в раю мы все были бы лишены волос. Голые и гладкие.

Она рассказала, что родилась в селе под Клодзком, в очень большой семье. Отец пил и рано умер. Мать серьезно болела. У нее была депрессия и она умерла в больнице, отупевшая от лекарств. Благая Весть справлялась, как умела. На отлично сдала выпускные, но учиться дальше не пошла, потому что не было денег, а ко всему еще и заботилась о меньших братьев и сестер. Решила заработать на обучение, но не могла найти работу. Наконец ее взяла к себе владелица сети секонд-хенд, но плата оказалась настолько мизерной, что Благая Весть с трудом сводила концы с концами, и обучение откладывалось ежегодно все дальше. Когда в магазине никого не было, девушка читала. Я знала ее книги, потому что она ставила их на полку и давала почитать посетителям секонда. Мрачные ужасы, готические романы в потрепанных обложках, на которых были нарисованы Летучая мышь. Монах-извращенец, отделенная от тела рука, которая терзает людей, гробы, вымытые наводнением с кладбища. Очевидно такое чтиво убеждало ее, что мы живем в худшем из миров, и это наполняло ее оптимизмом.

Слушая рассказы Благой Вести о ее жизни, я начала уже мысленно задавать все эти вопросы, которые начинаются словами «почему ты не…», далее следует описание того, что, по нашему мнению, следует в такой ситуации сделать. Я уже собралась произнести это наглое «почему», но вовремя прикусила язык.

Именно так это происходит в глянцевых журналах, и я на мгновение возжаждала стать похожей на них: рассказывать, чего мы не сделали, где поступили не так, как следует, что запустили, чтобы наконец натравить нас самих на себя, чтобы мы почувствовали к себе отвращение.

Я ничего не сказала. Жизненные истории — это не повод для дискуссий. Их надо выслушать и отблагодарить тем же самым. Поэтому я тоже рассказала Благой Вести о своей жизни и пригласила ее домой, чтобы познакомить с Девочками. Так и вышло.

Я обратилась по ее делу к местным властям, и узнала, что для таких людей, как Благая Весть, не предусмотрено финансовой поддержки. Нет никаких стипендий. Чиновница посоветовала мне взять в банке кредит. Его выплачивают, закончив обучение и начав работать. Существуют бесплатные компьютерные, портновские и флористические курсы. К сожалению, только для безработных. Поэтому девушке пришлось бы уволиться, чтобы иметь возможность на них ходить.

Я пошла в банк, где мне дали кучу бумаг, которые следует заполнить. Но одно было важным — Благая Весть должна поступить в университет. И я знала, что она, наконец, добьется своего.

Приятно сидеть в лавке Благой Вести. Это самый уютный уголок в городе. Сюда заходят матери с детьми и пенсионерки по дороге к дешевой столовой. Заглядывают охранник с парковки и окоченевшие продавщицы с близлежащего рынка. Все получают горячий чай или кофе. Можно было бы сказать, что Благая Весть устроила здесь кафе.

Сегодня я должна была подождать ее, пока она не закроет свою лавку, а затем отправиться с Дизем в Чехию, чтобы посетить книжный магазин, где продается Блейк. Благая Весть складывала какие-то шарфики. Она была малоразговорчива, а когда что-то и говорила, то тихонько, и надо было слушать ее очень внимательно. Покупатели все еще рыскали между вешалок в поисках обновок. Я удобно устроилась на стуле и блаженно закрыла глаза.

— А вы слышали, что в лесах на Плоскогорье, где-то там у вас, появились лисы? Белые и пушистые.

Я замерла. Где-то у меня? Открыла глаза и увидела Господина с Пуделем.

— Кажется, тот богатей, с таким еще забавным прозвищем, выпустил их со своей фермы, — рассказывал он, стоя передо мной с несколькими парами брюк, переброшенными через плечо. Его Пудель посмотрел на меня, улыбаясь по-собачьи, пожалуй, узнал.

— Нутряк? — спросила я.

— Именно он, — подтвердил Господин, а потом обратился к девушке: «Вы не могли бы найти мне штаны на восемьдесят сантиметров в поясе?».

— Никак не найдут этого Нутряка. Исчез. Исчез бесследно. Как иголка в стоге сена, — продолжал пожилой Мужчина. — Кажется, он сбежал со своей любовницей куда-то в теплые края. А что, он богат, то ему легко спрятаться. Говорят, он был замешан в каких-то махинациях.

Лысый молодой человек, который спрашивал о спортивном костюме фирмы «Найк» или «Пума», а сейчас искал что-то на вешалках, сказал, почти не открывая рта:

— Никакие это не махинации, а мафия. Завозили контрабандные меха из России, а приходили они будто с его фермы. Не рассчитался с российской мафией, испугался и смылся.

Этот разговор меня обеспокоил. Становилось страшно.

— Это Пес или Сучка, ваш Пудель? — вежливо спросила я пожилого Господина, отчаянно пытаясь направить разговор в другое русло.

— А, мой Максик? Пес, конечно. Парень еще, — засмеялся тот. Но его явно больше интересовали местные сплетни, потому что он обратился к лысому и продолжал:

— У него было огромное имущество. Отель на выезде из Клодзка. Продуктовые магазины. Звероферма. Бойня и мясоперерабатывающий цех. Конюшни. А сколько еще всего, записанного на жену!

— Пожалуйста, вот вам на восемьдесят сантиметров, — я протянула ему довольно приличные серые штаны.

Он тщательно осматривал их, нацепив очки, читал инструкцию по стирке.

— Действительно, красивые, я их возьму. Знаете, я люблю подогнанные вещи, облегающие. Это подчеркивает фигуру.

— Вот видите, какие люди разные. А я всегда покупаю все, что мне велико. Это дает ощущение свободы, — ответила я.

Дизь принес хорошую новость. Местный еженедельник «Клодзкий край» предложил ему опубликовать в рубрике «Поэзия» переводы Блейка. Он был взволнован и смущен одновременно. Мы ехали практически по пустынному шоссе в направлении границы.

— Мне хотелось сначала перевести его «Письма», и только потом вернуться к поэзии. И теперь, когда они заказывают поэзию… Боже мой, что я им могу предложить? Что дать для начала?

По правде говоря, я уже не могла сосредоточиться на Блейке. Заметила, что мы проехали мимо будки пограничника и въехали в Чехию. Дорога здесь была лучше, и Дизева машина перестала дребезжать.

— Дизь, это правда о тех лисах? — спросила его Благая Весть, которая сидела на заднем сиденье. — Что они сбежали с фермы и бродят по лесу.

Дизь поддакнул.

— Это случилось несколько дней назад. Сначала в полиции думали, что Нутряк перед побегом продал кому-то всех животных. А похоже, что он их выпустил. Удивительно, правда?

— А его разыскивают? — спросила я.

Дизь ответил, что никто не заявлял о его исчезновении, поэтому нет основания его искать.

Жена не заявляет, дети не заявляют. Может, он устроил себе отпуск. Жена утверждала, что с ним такое случалось. Исчезал на неделю, потом звонил с Гаити. Пока его не разыскивают банки, нет причины беспокоиться.

— Человек свободен и может делать с собственной жизнью все, что угодно, пока его не начнут разыскивать банки, — заявил Дизь убедительным тоном. Думаю, из него был бы отличный полицейский пресс-секретарь.

Дизь также рассказал, что Полиция догадывается, откуда те деньги, что были у Коменданта за поясом брюк. Это взятка. Полиция установила, что Комендант возвращался от Нутряка. У Полиции кучу времени занимает установление абсолютно очевидных фактов.

— И еще одно, — добавил он напоследок. — На орудии, которым вероятно был убит Комендант, были следы крови животного.

Мы вбежали в магазин в последнюю минуту перед закрытием. Седенький Гонза подал Дизю две заказанные книги, и я увидела, как щеки парня вспыхнули. Он взглянул, счастливый, на Благую Весть и на меня, а потом протянул руки, словно хотел обнять Гонзу. Это были солидные старые издания семидесятых годов, с подробными комментариями. Таких сейчас не достанешь. Мы возвращались в приподнятом настроении, и никто больше не вспоминал о мрачных событиях.

Дизь одолжил мне на несколько дней «Избранные письма», и только вернувшись домой, я подкинула дров в печь, заварила крепкий чай и начала читать.

Мне особенно понравился один отрывок, перевод которого я себе немедленно записала на бумажной сумке.

«Я уверен, что мой Организм находится в хорошем состоянии, — писал Блейк, — но имеет немало Недугов, о которых, кроме меня, никто не догадывается. В молодости немало мест вызвали у меня Болезнь — на следующий День, иногда через два, три дня возникали те же Симптомы, та же самая Боль в Желудке. Сэр Фрэнсис Бэкон, конечно, говорил о необходимости дисциплины, которой следует придерживаться в Горных краях. Сэр Фрэнсис Бэкон — лжец. Никакие упражнения не способны изменить человека, даже в малейшей степени, а такую дисциплину я называю тщеславием и глупостью».

Это меня очень взволновало. Я читала и не могла остановиться. И кажется, произошло то, чего желал бы для себя любой Автор — все прочитанное просочилось в мои сны — и целую Ночь я видела видения.

9. Великое в малом

Жаворонок, раненый в крыло.

Даже Херувим молчит,

Потому что — зло.

Весна начинается в мае, а сообщает об этом, сам того не ведая, Стоматолог, который выносит и ставит перед домом старую бормашину и такое же допотопное стоматологическое кресло. Обмахивает несколько раз тряпкой, вытирая с него пыль, освобождает от паутины и сена — оба орудия зимовали в сарае, их вытаскивали разве что время от времени, если возникала крайняя необходимость. Зимой Стоматолог в основном не работает; зимой здесь ничего не сделаешь, люди теряют интерес к собственному здоровью, кроме того, зимой темно, а он плохо видит. Ему нужно яркое солнце, майское, июньское, которое светило бы прямо во рты его пациентам, лесорубам и усатым мужчинам, которые целыми днями простаивают на мостике в селе, и поэтому о них говорят, что они работают в «Мостостое».

Когда уже высохла апрельская грязь, я все смелее обходила окрестности, привычно осматривая свои владения. В это время я охотно посещала Ахтозию, маленький поселок у самой каменоломни, где жил Стоматолог. Как и каждый год, наткнулась на удивительную картину — на ярко-зеленой траве, под голубым платом неба, стояло белое стоматологическое кресло, а на нем полулежал кто-то с открытым к Солнцу ртом. Над пациентом склонялся Стоматолог с бором в руке. Его нога выполняла едва заметное издалека монотонное движение, ритмично нажимая на педаль бормашины. И еще в нескольких метрах стояло двое или трое мужчин, которые сосредоточенно, молча наблюдали за этим действом, потягивая пиво.

Основным ремеслом Стоматолога было удаление больных зубов. Иногда, значительно реже — лечение. Он также занимался изготовлением протезов. Когда я еще не подозревала о его существовании, то долго не могла понять, что за люди живут в этой местности. У многих из них были характерные зубы, словно все они были родственниками и имели один и тот же ген или одинаковое расположение планет в гороскопе. Особенно пожилые: их зубы были продолговатые, узкие, с синеватым оттенком. Странные зубы. У меня возникло и альтернативное предположение, поскольку я слышала, что глубоко под Плоскогорьем находятся залежи урана, которые, как известно, влияют на появление различных аномалий. Теперь я уже знала, что это просто были протезы Стоматолога, его опознавательный знак, его марка. Как и любой художник, он был неповторим.

Как по мне, он должен был стать изюминкой для туристов, посещающих Клодзкую котловину, если бы его деятельность была легальной. К сожалению, Стоматолога давно лишили права выполнять свою работу из-за злоупотребления алкоголем. Странно, почему людей не лишают прав выполнять их обязанности из-за плохого зрения. Это может быть гораздо опаснее для пациента. А Стоматолог носил толстые очки, в которых одно стекло было склеено скотчем.

В тот день он сверлил зуб какому-то мужчине. Трудно было разглядеть черты лица, искаженного болью и слегка отупевшего от водки, которой Стоматолог обезболивал своих пациентов. Пронзительный звук бормашины ввинчивался в мозг и вызвал самые ужасные воспоминания из детства.

— Как жизнь? — поздоровалась я.

— Может быть, — сказал он с широкой улыбкой, которая напоминала о существовании древней поговорки: «Врачу, исцелися сам». — Давно я вас не видел. В последний раз, кажется, тогда, когда вы здесь искали своих…

— Да, да, — перебила я его. — Зимой трудно ходить так далеко. Пока выберешься из сугробов, уже темно.

Он вернулся к своему пациенту, а я присоединилась к группе зевак, которые задумчиво наблюдали за работой бормашины в человеческом рту.

— А вы видели белых лис? — спросил меня один из мужчин. У него было красивое лицо. Если бы его жизнь была иной, он, видимо, стал бы киноактером. Однако сейчас его красота потускнела, скрытая под морщинами и бороздами.

— Говорят, Нутряк выпустил их, прежде чем убежал, — добавил другой.

— Может, его мучила совесть, — сказала я. — Может, его те Лисы загрызли.

Стоматолог с интересом посмотрел на меня. Покачал головой и опустил бор в зуб. Бедный пациент подпрыгнул на стуле.

— Неужели нельзя запломбировать зуб без этого сверления? — спросила я.

Однако казалось, судьбой больного никто особенно не интересовался.

— Сначала Большая Ступня, затем Комендант, а теперь Нутряк…, - вздохнул Красивый Мужчина. — Да и из дома страшно выйти. Как стемнеет, я все на улице поручаю делать жене.

— А вы, ничего себе, умница, — бросила я, а потом медленно сказала: «Это им Животные мстят за то, что они охотились».

— Где там… Большая Ступня не охотился, — усомнился Красавчик.

— Зато браконьерствовал, — не согласился кто-то. — Пани Душейко права. Кто здесь больше ловушек ставил, чем он?

Стоматолог растер на блюдечке немного белой массы и лопаточкой вкладывал ее в рассверленный зуб.

— Да, это может быть, — бормотал он себе под нос. — Оно действительно возможно, должна же быть какая-то справедливость. Да, да. Животные.

Пациент жалобно застонал.

— А вы верите в божье провидение? — вдруг спросил меня Стоматолог, застыв над пациентом, в его тоне слышался некий намек.

Мужчины захихикали, будто услышали какую-то ерунду. Я задумалась.

— Потому что я верю, — заявил он, не дожидаясь ответа. Дружески хлопнул пациента по спине, и тот радостно вскочил. — Следующий, — сказал Стоматолог. Из кучки зевак вышел один и неуверенно сел в кресло.

— Что такое? — спросил у него Врач.

Тот вместо ответа открыл рот, и Стоматолог заглянул туда. И сразу отпрянул, бормотнув: «Мать твою», — что очевидно было самой меткой оценкой состояния ротовой полости пациента. Какое-то мгновение он пальцами проверял, не шатается ли какой зуб, а потом пошел за бутылкой водки.

— Держи, выпей. Рвем.

Мужчина что-то невнятно пробормотал, полностью подавленный неожиданным приговором. Взял из рук Стоматолога почти доверху наполненный стакан водки и выпил его залпом. Я была уверена, что после такого наркоза ему больно не будет.

В ожидании действия алкоголя мужчины резво начали рассказывать о каменоломне, мол, ее вскоре снова откроют. Она станет поглощать Плоскогорье год за годом, пока совсем его не проглотит. Придется отсюда переселиться. Если ее действительно откроют, Стоматолога выселят первого.

— Нет, не верю я в божье провидение, — сказала я. — Организуйте комитет сопротивления, — посоветовала я им. — Устройте демонстрацию.

— Апре на делиж[6], — сказал Стоматолог и запихнул пальцы в рот полубессознательному пациенту. И легко, без усилий вытащил оттуда почерневший зуб. Послышался разве что легкий хруст. Меня затошнило.

— Они должны отомстить за это все, — сказал Стоматолог. — Животные должны разнести это все в пиздец.

— Именно так. Разъебошить это в пень, — подхватила я, и мужчины посмотрели на меня с удивлением и уважением.

Я возвращалась окружной дорогой, было уже хорошо за полдень. Тогда на опушке я увидела двух белых Лис. Животные шли медленно, одно за другим. Их белизна на фоне зеленого луга казалась неземной. Они выглядели, словно дипломатические работники Животного Королевства, которые прибыли сюда выяснить, как идут дела.

В начале мая расцвел желтый осот. В хорошие годы он зацветал уже на Пасху, когда в свои дома, впервые после зимы, приезжали владельцы. В худшие лета покрывал луга желтыми точками только на День победы. Сколько раз мы с Дизем наблюдали это чудо из чудес.

К сожалению, для Дизя это означало начало тяжелых времен; спустя две недели после этого его начинала мучить аллергия на все — глаза слезились, он задыхался. В городе еще можно было как-то это выдержать, но когда он каждую пятницу приезжал ко мне, я была вынуждена плотно закрывать все окна и двери, чтобы невидимые аллергены не проникли в Дизев нос. Во время цветения трав, в июне, наши занятия переводом приходилось переносить в его дом.

После такой долгой и изнурительной, бесплодной зимы Солнце плохо влияло и на меня. Я не могла утром спать, просыпалась на рассвете и постоянно чувствовала беспокойство. Всю зиму приходилось защищаться от ветра, который дул на Плоскогорье, поэтому сейчас я открывала настежь окна и двери, чтобы он мог ворваться внутрь и разогнать затхлость, беспокойство и любые Болезни.

Все начинало бурлить, под травой, под слоем земли, ощущалась какая-то лихорадочная вибрация, как будто вот-вот лопнут огромные, набухшие от усилий подземные нервы. Мне трудно было отделаться от впечатления, что за всем этим кроется чья-то мощная бездумная воля, отвратительная, как и сила, которая заставляла Лягушек подниматься друг на друга и, не останавливаясь, спариваться в Матогином ставке.

Стоило Солнцу приблизиться к горизонту, как появлялась семья Летучих мышей. Они порхали бесшумно, мягко, их полет всегда казался мне каким-то влажным. Однажды вечером, когда они поочередно облетали каждый дом, я насчитала их двенадцать. Мне хотелось бы знать, как Летучая мышь видит мир; хоть раз оказаться в ее теле над Плоскогорьем. Как мы здесь все выглядим в ее ощущениях? Словно тени? Как будто снопы колебаний, источники шума?

К вечеру я садилась перед домом и ждала, пока они появятся, по одной прилетят от дома профессора и его жены, посещая всех по очереди. Я легонько махала им рукой, здороваясь. Собственно говоря, у меня с ними много общего — я тоже видела мир по-другому, вверх тормашками. Тоже предпочитала сумерки. Не могла жить под Солнцем.

Моя кожа плохо реагировала на жестокие, резкие лучи, которые еще не смягчал ни один листок или легкое облачко. Я краснела, возникало раздражение. Как и каждый год, в первые летние дни у меня появлялись маленькие, зудящие пузырьки. Я лечила их кислым молоком и мазью от ожогов, которую дал мне Дизь. Надо было отыскать в шкафу прошлогодние шляпы с широкими полями и завязками, чтобы ветер не срывал их с головы.

В ту среду, возвращаясь в такой шляпе из школы, я сделала крюк, чтобы… — сама не знаю, зачем. Существуют такие места, которые не посещают охотно, однако что-то в них как будто тянет. Возможно, там таится Ужас. А может, потому, что я, как и Благая Весть, тоже люблю ужасы.

Каким-то чудом я оказалась в ту среду у лисьей фермы. Ехала на Самурае домой и вдруг на распутье свернула в противоположную от обычной сторону. Вмиг закончился асфальт, и я почувствовала тот невыносимый смрад, который отпугивает в этом месте любого. Противный запах все еще оставался, хотя ферму официально закрыли две недели назад.

Самурай поступил так, как будто тоже имел нюх, и остановился. Я сидела в машине, потрясенная вонью, и видела перед собой на расстоянии сотни метров огороженную высокой сеткой застройку — бараки, которые тянулись друг за другом. Вверху на сетке была тройная колючая проволока. Ослепительно сияло Солнце. Каждый ствол отбрасывал четкую тень, каждая из них напоминала копье. Тихо было, хоть маком сей. Я напрягала слух, будто ожидая, что из-за этого забора до меня донесутся ужасающие звуки, эхо того, что творилось на ферме раньше. Но там явно никого не было, ни одной живой души — ни человека, ни животного. Летом все это зарастет лопухами и крапивой. За год или два ферма утонет среди зелени и превратится в лучшем случае в место, которым пугают детей. Я подумала, что здесь можно было бы устроить музей. Как предостережение.

Через минуту я завела машину и вернулась на шоссе.

О да, я знаю, как выглядел пропавший владелец. Вскоре после того, как я сюда перебралась, встретила его на нашем мостике. Это была странная встреча. Я еще не знала, кто он такой.

Как-то после полудня я возвращалась на Самурае из магазинов в городе. У моста через наш поток увидела джип; он заехал на обочину, будто хотел размять кости: все двери были распахнуты. Я поехала медленнее. Не люблю эти высокие, мощные авто, созданные скорее для войны, чем для прогулок на лоне природы. Их огромные колеса оставляют глубокие канавы на дорогах, уничтожают полевые тропинки. Мощные двигатели издают много шума и выбрасывают газы. Я убеждена, что у их владельцев крохотное «достоинство», поэтому размерами машин они компенсируют себе этот порок. Каждый год я протестую в администрации против гонок на таких ужасных машинах и посылаю петиции. Получаю стандартный ответ, что староста рассмотрит мое заявление в установленный законом срок, а потом все затихает. Сейчас здесь стояло одно из этих чудовищ, перед самым потоком, у долины, почти под нашими домами. Уезжая очень медленно, я пристально наблюдала за незваным гостем.

Впереди сидела молодая, красивая женщина и курила сигарету. У нее было крашеные, выбеленные волосы до плеч и старательно наведенный макияж. На лице выделялись обведенные темным карандашом губы. Она загорела так сильно, что казалось, будто ее только что сняли с гриля. Женщина выставила ноги из машины, с ее голой стопы с ярко-красными ногтями съехал босоножек и упал в траву.

Я остановилась и выглянула в окно.

— Нужна какая-то помощь? — приветливо спросила я.

Она отрицательно покачала головой, а потом подняла взгляд к небу и большим пальцем ткнула куда-то за спину; и заговорщически при этом улыбнулась. Женщина показалась мне довольно приятной, хотя я и не поняла ее жеста и поэтому вышла из машины. Так как она ответила жестами, без слов, я тоже начала вести себя тихо; подошла к ней почти на цыпочках. Вопросительно подняла брови. Мне нравилась такая таинственность.

— Ничего, ничего, — тихо ответила она. — Я жду… мужа.

Мужа? Здесь? Я совершенно не поняла сцены, в которой нечаянно приняла участие. Подозрительно оглянулась, и тогда увидела его, этого мужа. Вышел из кустов. Выглядел довольно странно и смешно. Был одет в нечто вроде камуфляжа с зелеными и коричневыми пятнами. Везде из одежды торчали еловые ветви, от головы до пят. Его шлем был обтянут такой же пятнистой тканью. Лицо вымазано темной краской, на фоне которой выделялись ухоженные седые усы. Глаз я не видела, потому что их закрывало странное устройство с кучей винтиков и шарниров, похожее на аппарат, с помощью которого окулисты обследуют глаза. А на широкой груди и большом животе висели котелки, планшетки, футляры и патронташ. В руке он держал ружье с оптическим прицелом; оно напоминало мне оружие из «Звездных войн».

— Матерь Божья, — невольно прошептала я.

В течение минуты я не могла произнести ни слова, пялилась на это чучело удивленно и испуганно, пока женщина не бросила сигарету на дорогу и довольно иронично сказала:

— А вот и он.

Мужчина подошел к нам и снял с головы шлем.

Пожалуй, до сих пор я никогда не встречала человека с такой выразительной Сатурнической внешностью. Он был среднего роста, широколобый, с кустистыми бровями. Едва сутулился и немного косолапил. Мне показалось, что он привык к разврату и в жизни ценит только одно — последовательное воплощение собственных желаний, любой ценой. Именно он и был самым богатым Человеком в округе.

У меня сложилось впечатление, что мужчина обрадовался, увидев кроме жены еще кого-то. Собой он явно гордился. Поздоровался со мной, подняв руку, однако сразу забыл о моем существовании. Опять надел шлем и эти причудливые очки и посмотрел в сторону границы.

Я сразу все поняла и почувствовала, как во мне вспыхнул Гнев.

— Поехали уже, — нетерпеливо, будто к ребенку, обратилась к нему жена. Возможно, почувствовала, как вокруг меня вибрирует Гнев.

Некоторое время он делал вид, будто не слышит, однако сразу подошел к машине и снял с головы все эти принадлежности и положил ружье.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, потому что ничего другого не пришло мне в голову.

— А вы? — бросил, не глядя в мою сторону.

Его жена надела босоножки и села за руль.

— Я здесь живу, — холодно ответила я.

— А, так эти две собаки ваши … Вам уже говорили, чтобы вы держали их при себе.

— Они находятся на частной территории… — начала было я, но он меня перебил. Белки его глаз зловеще сверкнули на измазанном лице.

— Для нас не существует частных территорий, пани.

Это произошло два года назад, когда еще все казалось мне простым. Я забыла о той встрече с Нутряком. Он меня не волновал. Но потом внезапно какая-то быстрая планета пересекла невидимую точку, и произошла перемена, одна из тех, которые мы здесь, внизу, даже не осознаем. Может, только едва заметные знаки указывают нам на это космическое событие, но их мы тоже не замечаем. Кто-то наступил на ветку на тропе, в морозильнике лопнула бутылка с пивом, потому что ее забыли вовремя оттуда вынуть, с куста шиповника упали две красные ягоды. Как можно все это понять?

Очевидно, что большое содержится в малом. Никаких сомнений, вот посмотрите. Сейчас, когда я пишу, на столе выложена планетарная конфигурация, может, даже целый Космос. Термометр, монета, алюминиевая ложка и фаянсовая чашка. Ключ, мобильник, бумага и ручка. И мой седой волос, в атомах которого сохранилась память о зарождении жизни, космической Катастрофе, давшей начало миру.

10. Плоскотелка Кровоцветная

Ни Бабочки, ни тли не убий,

Потому что Последний Суд уже близок.

В начале июня, когда в домах, хотя бы в выходные, кто-то был, я продолжала и дальше очень серьезно относиться к своим обязанностям. Например, я по крайней мере раз в день поднималась на холм, и оттуда в бинокль наблюдала за территорией. Сначала, конечно, присматривалась к домам. Ведь в определенном смысле это живые существа, которые сосуществуют с Человеком, образуя совершенный симбиоз. Мое сердце радовалось, потому что по ним явно было видно, что их жители вернулись. Заполнили пустые помещения суетой, теплом собственных тел, мыслями. Их небольшие руки чинили все повреждения после зимы, сушили влажные стены, мыли окна и ремонтировали бачки в туалетах. И дома выглядели так, словно проснулись от тяжелого сна, в который погружается материя, если ее не тревожить. Во двор уже вынесли пластмассовые столы и стулья, пооткрывали деревянные ставни, внутрь комнат наконец заглянуло Солнце.

В выходные из труб поднимался дым. Все чаще приезжали Профессор с женой, всегда в обществе друзей. Гуляли по дороге, никогда не заходили на границу. Ежедневно после обеда прохаживались в часовню и обратно, время от времени останавливаясь и живо дискутируя. Иногда, когда ветер дул с их стороны, до меня долетали отдельные слова: Каналетто, светотень, тенебризм.

Каждую пятницу начали приезжать и Колодяжные. Эти дружно принялись вырывать растения, которые до сих пор изобильно росли возле их дома, чтобы посадить другие, купленные в магазине. Трудно было понять их логику. Почему им не нравится черная бузина и они предпочли глицинию. Как-то я поднялась цыпочки, чтобы разглядеть их за высоким забором, и сказала, что глициния, скорее всего, не выдержит здешних февральских морозов, но они покачали головами, улыбнулись, и продолжали делать свое дело. Выкорчевали замечательный куст шиповника и выдрали кучу душицы. Перед домом построили из камней причудливую горку и посадили вокруг нее, по их словам, туи, ели, сосенки и кипарисы. Как по мне, настоящее безумие.

На подольше приезжала уже и Пепельная, было видно, как она медленно расхаживала по окрестностям, прямая, как кол. Однажды я отправилась к ней с ключами и счетами. Она угостила меня травяным чаем, который я выпила из вежливости. Когда мы закончили расчеты, я решилась спросить:

— А если бы мне захотелось написать собственные воспоминания, то как это лучше сделать? — я чувствовала себя довольно смущенной.

— Надо сесть за стол и заставить себя писать. Это приходит само. Нельзя ничего исправлять. Следует записывать все, что придет в голову.

Странный совет. Я не хотела писать «все». Только то, что кажется мне хорошим и полезным. Я думала, что она что-то добавит, но Пепельная молчала. Я почувствовала разочарование.

— Я вас разочаровала? — спросила Писательница, как будто прочитав мои мысли.

— Да.

— Когда нельзя говорить, надо писать, — сказала она. — Это очень помогает, — добавила через минуту и замолчала. Ветер усилился, и теперь мы видели в окно деревья, они покачивались в такт неслышной музыки, как слушатели на концерте в амфитеатре. Где-то наверху сквозняк захлопнул дверь. Как кто-то выстрелил. Пепельная вздрогнула.

— Меня пугает этот шум, тут все как живое!

— Ветер всегда так гудит. Я уже привыкла.

Я спросила ее, какие книги она пишет, и услышала в ответ, что это романы ужасов. Меня это обрадовало. Надо их обязательно познакомить — Пепельную и Благую Весть, им наверняка будет о чем поговорить. Они — звенья одной цепи. Тот, кто умеет писать о таких вещах, должен быть смелым Человеком.

— А зло всегда должно быть наказано в конце? — поинтересовалась я.

— Я об этом не думаю. Не задумываюсь над наказанием. Мне просто нравится писать о страшных вещах. Может, это из-за того, что я сама трусиха. На меня это хорошо влияет.

— Что с вами случилось? — спросила я у нее, ободренная Сумерками, и указала на ортопедический воротник на ее шее.

— Дегенерация шейных позвонков, — пояснила она таким тоном, словно речь шла о какой-то испорченной бытовой технике. — Наверное, голова у меня тяжеловата. Так мне кажется. Да, слишком тяжелая голова. Позвонки не выдерживают нагрузки и — «хрусть, хрусть» — деформируются.

Пепельная улыбнулась и подлила в мою чашку своего ужасного чая.

— А вы не чувствуете себя одинокой? — спросила она у меня.

— Иногда.

— Я вами восхищаюсь. Хотела бы я быть похожей на вас. Вы очень мужественная.

— Ой нет, я совсем не мужественная. Хорошо, что здесь есть чем заняться.

— Мне без Агаты тоже неловко. Мир вокруг такой большой, такой непонятный, — она посмотрела на меня и несколько секунд будто проверяла взглядом. — Агата — это моя жена.

Я захлопала ресницами. Никогда раньше не слышала, чтобы одна женщина о другой сказала «моя жена». Но мне это понравилось.

— Вас это удивляет, правда?

Я задумалась на минуту.

— У меня тоже могла бы быть какая-нибудь жена, — уверенно ответила я. — Лучше жить с кем-то, чем в одиночестве. Легче идти вместе, чем поодиночке.

Пепельная не ответила. Мне было трудно с ней разговаривать. Наконец я попросила одолжить мне ее книгу. Самую страшную. Она пообещала, что скажет Агате, чтобы привезла. Сгущались Сумерки, а Писательница не включала свет. Когда мы обе уже утонули в темноте, я попрощалась и вернулась домой.

* * *

Теперь, успокоившись, что дома снова находятся под опекой их владельцев, я с радостью заходила все дальше и дальше, продолжая эти вылазки называть «обходом». Я расширяла свои владения, как одинокая Волчица. С облегчением оставляла за собой дома и дорогу. Углублялась в лес и могла бродить по нему, забыв о времени. Становилось тише, лес превращался в огромную, уютную глубину, в которой можно безопасно скрыться. Он убаюкивал мои мысли. Там мне не приходилось скрывать самую досаждающую мне Болезнь — того, что я плачу. В лесу слезы могли течь, промывая глаза и улучшая зрение. Может, поэтому я видела больше, чем те, у кого глаза сухие.

Сначала я заметила отсутствие Косуль. Они исчезли. А может, это травы были такими высокими, что скрывали их рыжие ловкие спины? Это означало, что Косули уже окотились.

В тот же день, когда я впервые увидела Панну с Малышом, красивым, пятнистым Козленком, я заметила в лесу Чужака. Довольно близко, хотя он меня не видел. У него был рюкзак, зеленый, с внутренней рамой, такие делали в семидесятые, и я подумала, что этот Мужчина примерно одного со мной возраста. Собственно, так он и выглядел — старым. Был лысым, а лицо поросло седой щетиной, подбритой коротко, пожалуй, одним из дешевых китайских одноразовых лезвий, которые покупают на базаре. Слишком вылинявшие джинсы некрасиво надувались на ягодицах.

Этот Человек продвигался по дороге вдоль леса, осторожно, глядя под ноги. Видимо, поэтому к нему удалось подкрасться так близко. Дойдя до перекрестка, где складывали срубленные стволы елей, он снял рюкзак, прислонил его к дереву, а сам отправился в лес. В бинокль я видела разве что размытую, нечеткую картину, поэтому могла только догадываться, что он там делает. А он наклонялся над землей, ковырялся в подстилке. Можно подумать, что это грибник, но для грибов еще было рано. Я наблюдала за ним где-то с час. Мужчина сидел на траве, ел бутерброды и что-то записывал в тетради. Потом примерно полчаса лежал навзничь, положив руки за голову, и смотрел в небо. После подхватил рюкзак и скрылся в чаще.

С этой новостью я позвонила из школы Дизю. Мол, по лесу ходит какой-то чужак. Рассказала ему также, что говорили люди в магазине Благой Вести. Если им верить, то Комендант был впутан в переправку террористов через границу. Потому что каких-то подозрительных субчиков поймали недалеко отсюда.

Но Дизь выслушал эти сенсационные новости довольно скептически. Его не удалось убедить, что это может быть тот, кто блуждает по лесу, чтобы скрыть какие-то возможные следы. Может, у него там спрятано оружие?

— Не хочу тебя разочаровывать, но дело, наверное, закроют, потому что не нашли ничего, чтобы выдвинуть какие-то новые версии.

— Как это? А следы Животных вокруг? Это Косули столкнули его в колодец.

Наступила тишина, а потом Дизь спросил:

— Почему ты всем рассказываешь о этих Животных? Тебе же все равно никто не верит и говорят, что ты немного… ну… — он запнулся.

— Ненормальная, да? — помогла я.

— Ну да. Зачем ты об этом болтаешь? Ты сама знаешь, что это невозможно, — сказал Дизь, и я подумала, что им действительно нужно все это четко объяснить.

Я возмутилась. И когда прозвенел звонок на урок, быстро сказала:

— Надо говорить людям, что они должны думать. У меня нет выхода. Иначе это сделает кто-то другой.

Не очень мне хорошо спалось той Ночью, я знала, что какой-то незнакомец бродит недалеко от дома. И известие о возможном прекращении следствия вызвало неприятное беспокойство. Как это «закрыть»? Так, сразу? Без проверки всех версий? А эти следы? Обратили ли они на них внимание? Ведь погиб Человек. Как это, «закрыть», черт возьми?

Впервые с тех пор, как здесь поселилась, я закрыла двери и окна. Сразу стало душно. Невозможно было заснуть. Стояло начало июня, Ночи были теплые и душистые. Я чувствовала себя так, будто меня закрыли в котельной. Прислушивалась, не услышу шагов у дома, думала, что может шуршать вблизи, срывалась от каждого треска ветви. Ночью тихие звуки казались громче, превращались в кашель, стоны, голоса. Пожалуй, я была испугана. Впервые с тех пор, как здесь поселилась.

На следующий день утром я увидела того самого Мужчину с рюкзаком. Он стоял у моего дома. Сначала я помертвела от страха, и рука сама потянулась к тайнику с газовым баллончиком.

— Добрый день. Простите, что беспокою, — сказал он низким баритоном, от которого завибрировал воздух. — Я хотел бы купить немного молока от вашей коровы.

— Коровы? — удивилась я. — Молока от коровы у меня нет, есть из «Лягушки»[7], подойдет?

Он был разочарован.

Сейчас, днем, он показался мне довольно приятным. Слезоточивый газ был лишним. Незнакомец был одет в белую льняную рубашку с воротничком-стойкой, такие носили в старые добрые времена. При рассмотрении оказалось, что он вовсе не был бритоголовым. Немного волос осталось на затылке, и он заплетал их в маленькую, тонкую косичку, которая напоминала грязноватую шнуровку.

— А хлеб вы печете сами?

— Нет, — удивленно ответила я, — тоже покупаю в магазине внизу.

— Ну и ладно, пускай.

Я уже пошла было на кухню, но обернулась, чтобы сказать:

— Я вас видела вчера. Вы спали в лесу?

— Да, я там ночевал. Можно, я присяду? Немного кости болят.

Он выглядел рассеянным. Рубашка на спине вся позеленела от травы. Видимо, он выдвинулся из спальника. Я тихонько захихикала.

— Может, выпьете кофе?

Он резко взмахнул рукой.

— Я кофе не пью.

На разумного он не похож не был. Если бы был мудрее, то понял бы, что дело не в его кулинарных симпатиях или антипатиях.

— Так, может, попробуете пирог? — я кивнула на стол, который мы недавно вынесли с Дизем улицу. Там лежал пирог с ревенем, я пекла его позавчера и почти все съела.

— А можно воспользоваться туалетом? — спросил он таким тоном, как будто мы торговались.

— Конечно, — и я пропустила его в дом.

Он пил кофе и ел пирог. Называл себя Борис Шнайдер, но собственное имя произносил забавно, протяжно — «Боороос». Поэтому я его так и назвала. У него был мягкий восточный акцент, а откуда это произношение взялось, Борос объяснил мне позже. Он был родом из Белостока.

— Я энтомолог, — сказал он, со ртом, полным пирога. — Меня интересует некий жук, реликтовый, редкий и очень красивый. А вы знаете, что живете в месте, которое является самой южной точкой ареала Cucujus haematodes, плоскотелки кровоцветной, в Европе?

Я этого не знала. Честно говоря, я обрадовалась так, будто к нам прибыл какой-то новый член семьи.

— А как эта плоскотелка выглядит? — поинтересовалась я.

Борос протянул руку к потрепанному брезентовому мешку, осторожно вытащил оттуда пластмассовую коробочку и сунул мне ее под нос:

— А вот так.

В прозрачной коробочке лежал мертвый Жук. Небольшой, коричневый, обычный на вид. Мне случалось видеть очень хороших Жуков. А этот, как на него смотри, нисколько не был особенным.

— А почему он мертвый? — спросила я.

— Только не думайте, что я отношусь к тем любителям, которые умерщвляют насекомых, превращая их в экспонаты. Я нашел его уже неживого.

Я пристально посмотрела на Бороса, пытаясь угадать, чем он болен. Энтомолог внимательно осматривал мертвые стволы, обветшалые или срубленные, и искал личинок плоскотелки. Считал их. Классифицировал эти личинки, а результаты записывал в тетради, подписанной так: «Распространение в лесах Клодзкого графства[8] некоторых видов сапроксилобионтных жуков, занесенных в реестр приложений II и IV Директивы биотопов Евросоюза и предложения по их охране. Проект». Я прочитала название очень внимательно, и это лишило меня потребности заглядывать внутрь.

По его словам, Гослес вообще не осознает того, что статья 12 Директивы обязывает членов Евросоюза разработать систему охраны биотопов и препятствовать их уничтожению. Позволяют вывозить из леса деревья, где Насекомые откладывают яйца, из которых позже вылупляются личинки. А те оказываются на лесопилке и древокомбинатах. От них ничего не остается. Погибают, и никто этого не замечает. Поэтому вроде и виновных нет.

— Здесь, в этом лесу, в всякой колоде полно личинок плоскотелки, — сказал Борос. — Когда вырубают лес, часть ветвей сжигают. В огонь летят ветки, где полно личинок.

Тогда я подумала, что каждую несправедливо причиненную смерть надо каким-то образом обнародовать. Даже если речь идет о насекомых. Смерть, которой никто не заметил, превращается в двойную несправедливость. Поэтому мне понравилось то, что делал Борос. Конечно, он меня убедил, я полностью была на его стороне.

Я все равно собиралась на свой обход, поэтому решила совместить интересное с полезным и отправилась с Боросом в лес. С его помощью дерева открыли перед моими глазами свои тайны. Обычные пеньки оказались настоящими царствами созданий, которые прокладывали коридоры, устраивали кладовые, переходы и составляли туда свои драгоценные яйца. Личинки, может, не выглядели слишком хорошими, но меня тронула их доверчивость — они поручали свою жизнь деревьям, не подозревая, что эти огромные незыблемые Существа столь уязвимы, а к тому же зависят от воли людей. Трудно представить, как личинки погибают в огне. Борос поднимал подстилку и показывал мне другие редкие виды: Жук-отшельник, Жук-точильщик — кто бы мог подумать, что он сидит здесь, под корой, Жужелица золотоямчатая — ага, вот, как он называется; я столько раз его видела, однако до сих пор он оставался для меня блестящим анонимом. Карапузик Черный, красивый, как капля ртути. Рогач Малый. Интересно. Хорошо бы называть детей именами Жуков. А также птиц и других животных. Жук-Дубовик. Дубовик Ковальский. Дрозофила Новак. Жужелица Душейко. Это только те, чьи названия я запомнила. Боросовы ладони делали пассы, чертили таинственные знаки и — вдруг — появлялось какое-то Насекомое, личинка, яйца, сложенные гроздью. Я спросила, какие из них являются полезными, и Борос очень возмутился.

— С точки зрения природы нет существ полезных и бесполезных. Это только дурацкие выдумки людей.

Он пришел вечером, после заката, я пригласила его на ночлег. Если ему негде переночевать… Постелила ему в гостиной, но мы еще немного посидели. Я вытащила полбутылки наливки, которая осталась еще после посещения Матоги. Борос сначала рассказывал мне о всевозможных злоупотребления Гослеса, но затем немного расслабился. Мне трудно было его понять, потому что неужели можно так эмоционально относиться к тому, что называется Гослес. Единственным человеком, который ассоциировался у меня с этим учреждением, был лесник Волчье Око. Я назвала его так, потому что он имел удлиненные зрачки. А вообще он был порядочным Человеком.

Вот так Борос остался у меня на несколько дней. Ежедневно вечером обещал, что завтра за ним приедут студенты или волонтеры Акции Против Гослеса, но потом оказывалось, что у них поломалась машина, или что им пришлось уехать в другое место по важным делам, по дороге они завернули в Варшаву, а однажды даже потеряли сумку с документами. И так далее. Я уже начала опасаться, что Борос приживется у меня, как личинка плоскотелки в стволе ели, и только Гослесу удастся выкурить его отсюда. Хотя я видела, что он старается не причинять хлопот, и даже пытается помочь. Например, очень старательно, тщательно убрал в ванной.

В его рюкзаке находилась небольшая лаборатория, коробка с ампулки и бутылочками, а в них, как он утверждал, были определенные синтетические химические вещества, очень похожие на естественные феромоны насекомых. Он и его студенты экспериментировали с этими сильными химическими средствами, чтобы при необходимости заставить насекомых размножаться в другом месте.

— Если капнуть этим на кусок дерева, самки жуков отложат там яйца. Сбегутся к этому стволу со всей округи, за много километров. Достаточно нескольких капель.

— А почему люди так не пахнут? — спросила я.

— Кто тебе сказал, что не пахнут?

— Я ничего не чувствую.

— Может, ты не догадываешься, что чувствуешь, дорогая моя, и из-за человеческой гордыни продолжаешь верить в свой свободный выбор.

Боросово присутствие напоминало мне, как, бывает, чувствуешь себя, когда с кем-то живешь. И как это неудобно. Как ужасно сбивает с собственных мыслей и рассеивает внимание. Как другой Человек начинает раздражать не столько своими действиями, сколько своим присутствием. И когда он выходил утром в лес, я благословляла мое замечательное одиночество. Неужели это возможно, думала я, что люди десятки лет живут вместе, бок о бок. Спят в общей постели, дышат друг на друга, нечаянно толкаются во сне. Не буду скрывать, со мной этого не случилось. Некоторое время я спала с одним Католиком в его постели, но ничего хорошего из этого не вышло.

11. Пение Летучих мышей

Тот, кто заключает в клетку пенье,

Пробуждает Гнев Небесный преступленьем.

В Полицию

Я вынуждена написать это письмо, поскольку меня беспокоит бездействие местной полиции в деле расследования смерти моего соседа в январе этого года, а также гибели Коменданта полтора месяца спустя.

Оба этих печальных события произошли совсем неподалеку, поэтому неудивительно, что это Беспокоит и Волнует меня лично.

По моему мнению, существует немало очевидных доказательств того, что они были убиты.

Я бы никогда этого не утверждала, если бы не тот факт (а я понимаю, что факты являются для Полиции тем, чем кирпичи для дома или клетки для организма — они составляют основу всей системы), вместе с моими друзьями стали свидетели не столько самой смерти как ситуации сразу после нее, еще до прибытия полиции. В первый раз свидетелем был мой сосед, Сверщинский, во второй — бывший ученик, Дионизий.

Я убеждена, что Покойные стали жертвами Убийства, что базируется на двух видах наблюдений.

Во-первых, на месте Преступления в обоих случаях находились Животные. Сначала у дома Большой Ступни мы вместе со свидетелем Сверщинским видели нескольких Косуль (в это время их подруга была уже изрублена на куски на кухне жертвы). Что касается Коменданта, свидетели, в том числе нижеподписавшиеся, заметили огромное количество следов копыт Косуль на снегу вокруг колодца, где было найдено тело. К сожалению, неблагоприятная для Полиции погода вызвала быстрое уничтожение этих удивительно важных и весомых доказательств, которые прямо указывают на виновников обоих преступлений.

Во-вторых, я решила проанализировать определенную чрезвычайно показательную информацию, которую можно получить из космограммы (обычно их называют Гороскопами) жертв, причем и в одном, и в другом случае кажется очевидным, что гибель могли повлечь Животные, которые на них напали. Это очень редкое расположение планет, поэтому я предлагаю Полиции обратить на это особое внимание. Позволю себе добавить оба Гороскопа, надеясь, что их рассмотрит полицейский Астролог и поддержит мои Предположения.

С уважением,

Душейко.

* * *

На третий или четвертый день пребывания у меня Бороса притащился Матога, что следует считать незаурядным событием, потому что он почти никогда меня не навещал.

Выглядело это так, будто сосед был обеспокоен присутствием чужого мужчины в моем доме, поэтому пошел в разведку. Передвигался, согнувшись пополам и положив руку на поясницу, а на лице застыла гримаса боли. Сел, тяжело вздохнув.

— Поясницу схватило, — бросил Матога вместо приветствия.

Выяснилось, что он только что сделал в ведрах раствор бетона, и уже собирался его выливать, чтобы вымостить новую дорожку к дому со стороны двора, и только склонился к ведру, как что-то хрустнуло у него в спине. Поэтому он остался в этой неудобной позе, с рукой, протянутой к ведру, потому что боль не позволяла выпрямиться даже на миллиметр. Только сейчас его немного отпустило, и он пришел попросить у меня помощи, зная, что я разбираюсь в строительстве, потому что видел, как в прошлом я самостоятельно прокладывала бетонную дорожку. Посмотрел на Бороса исподлобья очень неприветливо, особенно на его косичку, которая, видимо, казалась ему чем-то очень экстравагантным.

Я познакомила их. Матога протянул руку, заметно колеблясь.

— Опасно шататься по окрестностям, здесь происходят странные вещи, — грозно сказал он, но Борос пренебрег его предостережением.

Поэтому мы отправились спасать бетон от застывания в ведрах. Работали мы с Боросом, а Матога сел на стул и отдавал приказы, которые у него приобрели форму советов, потому что каждая фраза начиналась словами: «Я бы вам советовал…».

— Я бы вам советовал выливать понемногу, то тут, то там, и доливать, как уже выровняется. Я бы вам советовал подождать, пока оно не уляжется. Я бы вам советовал не наталкиваться друг на друга, потому что это вызывает беспорядок.

Все это нас раздражало. Но потом, после работы, мы уселись на Солнце перед домом Матоги, где вот-вот должны расцвести пионы, и весь мир, казалось, был укрыт тоненькой позолотой.

— А что вы делали в жизни? — вдруг спросил Борос.

Его слова прозвучали так неожиданно, что я сразу погрузилась в воспоминания. Они проплывали перед моими глазами и, как это часто случается, все в них казалось лучшим, более привлекательным, более счастливым, чем в действительности. Удивительно, но мы замолчали.

Для людей моего возраста уже не существует мест, которые мы действительно любили и которым принадлежали. Не существует места детства и молодости, села, куда мы ездили на каникулы, парки с неудобными скамейками, где расцветала первая любовь, города, кафе, дома. Даже если они сохранились снаружи, это вызывает боль, потому что похоже на раковину, которая зияет пустотой. Мне некуда вернуться. Это напоминает состояние заключения. Стены камеры — это горизонт того, что я вижу. За ними существует мир, но он чужой и мне не принадлежит. Поэтому для таких, как я, возможно только «здесь и сейчас», ибо любое «потом» кажется сомнительным, неопределенное будущее едва вырисовывается, напоминая Фата-Моргану, которая может скрыться от малейшего дуновения ветерка. Вот о чем я думала, когда мы сидели молча. И это было лучше, чем разговор. Не знаю, о чем думали оба мужчины. Может, о том же, что и я.

Мы все-таки договорились на вечер и втроем выпили немного вина. Нам даже удалось вместе попеть. Начали от «Сейчас я к тебе не приду», но робко и тихо, словно под открытыми в сад окнами притаились большие уши Ночи, готовые подслушать наши мысли, слова, даже песни, и предъявить на рассмотрение Верховного суда.

Только Борос не тревожился. Оно и понятно — он был не дома, а на гастролях всегда можно позволить себе подурачиться. Откинулся на стуле и, делая вид, будто аккомпанирует себе на гитаре, прищурился и запел:

— Зер-и-и-з а ха-а-аус ин Нью-у-у Орли-ин,

Зей ко-о-ол зе Ра-а-Айзин Са-а-ан…

А мы, как зачарованные, подхватили мелодию и слова и, глядя друг на друга и удивляясь этому неожиданному согласию, запели вместе.

Оказалось, что мы более или менее знали слова до момента: «О mother, tell your children», что хорошо свидетельствует о нашей памяти. Потом начали что-то мурлыкать, делая вид, что знаем, что поем. Однако не знали. И взорвались хохотом. О, это было прекрасно и так трогательно. Затем сидели молча, пытаясь вспомнить другие песни. Не знаю, как там у кого, а у меня весь песенник испарился из головы. Тогда Борос пошел в комнату и принес крошечный полиэтиленовый пакетик, откуда вытащил щепотку сухого зелья и начал скручивать из него сигарету.

— Господи, я не курил травки уже лет двадцать, — неожиданно сказал Матога, и его глаза засияли, а я посмотрела на него, удивленная.

Это была очень светлая Ночь. Июньское полнолуние называют полнолунием голубой Луны, потому что светило приобретает тогда очень хороший голубой оттенок. Если верить моим «Эфемеридам», эта Ночь длится всего пять часов.

Мы сидели в саду, под старой яблоней, на которой уже завязались яблоки. Сад благоухал и шелестел. Я потеряла ощущение времени, и любая пауза между предложениями казалась мне бесконечной. Перед нами открылась временная пропасть. Мы разговаривали целую вечность, постоянно говорили о том же, точно то же, то одними, то другими устами, и ни один из нас не помнил, что аргумент, которому он сейчас возражал — это тот, который он перед тем отстаивал. Собственно говоря, мы вовсе не спорили; вели диалог, триалог, трое животных, некие гоминиды, полулюди, полуживотные. И я поняла, что нас много в саду и в лесу, а наши лица покрыты шерстью. Странные существа. А дерево окружили знакомые Летучие мыши и поют. Их тоненькие, вибрирующие голоса колебали микроскопические частицы тумана, поэтому Ночь вокруг нас стала тихо звенеть, созывая всех Существ на ночную службу божью.

Борос на целый эон[9] исчез из дома, и мы сидели с Матогой молча. Он широко открыл глаза и смотрел на меня так пристально, что пришлось спрятаться от этого взгляда в тень дерева. Так я и сделала.

— Прости меня, — только и сказал он, а мой ум запыхтел, как огромный паровоз, чтобы понять его слова. Что такое у меня было, что нужно простить Матоге? Вспомнилось, как он несколько раз не ответил на мое приветствие. Или как говорил со мной через порог, когда я принесла ему письма, и не захотел впустить меня в свою опрятную, чистенькую кухню. И еще: он ни разу не справился обо мне, когда я тлела в постели, соревнуясь с болезнью.

Но это не те дела, которые я должна ему простить. А может, он имел в виду своего холодного, насмешливого сына в черном пальто. Ну, что же, мы своих детей не отвечаем.

Наконец Борос появился в дверях с моим лэптопом, которым он все равно уже пользовался, и подключил к нему свои наушники, похожие на волчьи клыки. Достаточно долго было тихо, а мы ждали какого-то знака. Наконец услышали грозу, но она не испугала нас, и даже не удивила. Воцарилась над колокольчиками из мглы. Мне показалось, что эта музыка — самая подходящая, ее создали именно для этого вечера.

— Riders on the storm,

— раздались откуда-то слова.

Riders on the storm

Into this house we're born

Into this world we're thrown

Like a dog without a bone

An actor out on loan

Riders on the storm …

Борос мычал, покачиваясь на стуле, слова песни все время повторялись, всегда одни и те же. Других не было.

— Почему некоторые люди такие злые и паскудные? — риторически спросил Борос.

— Сатурн, — сказала я. — Традиционная древняя Птолемеева Астрология объясняет это влиянием Сатурна. В своих негармоничных аспектах он обладает способностью создавать людей мелочных, подлых, одиноких и плаксивых. Они злобные, трусливые, бесстыдные, мрачные, вечно плетут интриги, ругаются и не заботятся о собственном теле. Всегда хотят больше, чем имеют, и ничто им не нравится. Таких ты имеешь в виду?

— Это может быть следствием ошибок в воспитании, — добавил Матога, произнося каждое слово медленно и тщательно, будто боялся, что язык вот-вот выкинет штуку и сболтнет что-то другое. Когда ему удалось произнести это предложение, он решился на второе:

— Или классовой борьбы.

— Или ребенка поздно начали приучать к горшку, — добавил Борос, а я сказала:

— Деспотическая мать.

— Авторитарный отец.

— Сексуальное развращение в детстве.

— Искусственное вскармливание.

— Телевидение.

— Нехватка лития и магния в организме.

— Биржа — с энтузиазмом воскликнул Матога, но, по-моему, перегнул.

— Нет, оставь, — сказала я. — Каким образом?

Тогда он поправился:

— Посттравматический синдром.

— Психофизическая конструкция.

Мы перебрасывались этими выдумками, пока они не закончились, и это нас очень развеселило.

— Все-таки Сатурн, — сказала я, умирая от смеха.

Мы провели Матогу к нему домой и пытались вести себя очень тихо, чтобы не разбудить Писательницу. Но нам это не очень удавалось, мы ежесекундно взрывались смехом.

Вино придало нам смелости, поэтому идя спать, мы обнялись с Боросом, благодарные друг другу за этот вечер. После я видела, как он глотал в кухне свои таблетки, запивая их водой из крана.

Я подумала, что Борос — очень хороший Человек. И хорошо, что он тоже имеет свою Болезнь. Здоровье — очень смутное состояние, не предвещает ничего хорошего. Лучше уже спокойно болеть, тогда, по крайней мере, знаешь, от чего помрешь.

Он пришел ко мне ночью и стал на колени возле кровати. Я не спала.

— Спишь? — прошептал он.

— А ты религиозный? — я должна была спросить его об этом.

— Да, — гордо сказал он. — Я атеист.

Мне это показалось интересным.

Я убрала одеяло и пригласила его к себе, и поскольку я не сентиментальна и не имею привычки умиляться, то не буду дальше об этом распространяться.

* * *

На следующий день была суббота, и Дизь появился с самого утра.

Я как раз работала в небольшом саду у дома, проверяя одну свою теорию. Мне кажется, что я нашла доказательства того, что фенотип наследуется вопреки законам современной генетики. Я заметила, что некоторые приобретенные черты нерегулярно появляются в последующих поколениях. Поэтому три года назад я решила повторить эксперимент Менделя с душистым горошком; именно этим я сейчас занимаюсь. Надрывала лепестки цветов, уже в пятом поколении подряд (по два в год), и проверяла, не начали ли из семян прорастать цветы с деформированными лепестками. Следует сказать, что результаты моего эксперимента выглядели очень обнадеживающе.

Дизева старушка-машина показалась из-за поворота совершенно неожиданно, и кажется, сама выглядела запыхавшейся и возбужденной.

Дизь вышел из нее такой же взволнованный.

— Нашли тело Нутряка. Совсем окоченевшее. Уже много недель.

Мне стало нехорошо. Пришлось сесть. Я оказалась к этому не готова.

— Значит, он не сбежал с любовницей, — сказал Борос, выйдя из кухни с чашкой чая. Он не скрывал разочарования.

Дизь удивленно посмотрел на него, потом на меня и замолчал, озадаченный. Пришлось их быстренько познакомить. Пожали руки друг другу.

— О, это давно известно, — сказал Дизь, и его энтузиазм уменьшился. — Он оставил кредитные карточки и кучу денег на счетах. Да, но ведь загранпаспорта действительно нигде не было.

Мы сели во дворе. Дизь рассказывал, что его нашли воры древесины. Вчера после полудня они заехали на машине в лес со стороны лисьей фермы и там, почти в Сумерках, наткнулись, как сами рассказывали, на труп. Он лежал среди папоротника в яме, откуда раньше брали глину. Поскольку выглядел ужасно, скрюченный и настолько изуродованный, то воры не сразу и сообразили, что перед ними тело человека. Сначала они испугались и убежали, но совесть их мучила. Конечно, воры боялись идти в Полицию по простой причине — тогда сразу выплывут их воровские махинации. Наконец, они могли бы сказать, что просто там проезжали… Поздно вечером позвонили в полицию, и ночью приехала группа. По остатками одежды удалось установить, что это Нутряк, потому что он носил очень приметную кожаную куртку. Но, видимо, все выяснится в понедельник.

Сын Матоги назвал потом наше поведение детским, но мне оно показалось очень благоразумным — мы влезли в Самурая и поехали туда, где нашли тело, в лес, за зверофермой. И мы были отнюдь не единственными, кто тоже повел себя по-детски — здесь собралось около двух десятков человек, мужчин и женщин из Трансильвании, и лесорубы, эти усатые, тоже были здесь. Между деревьями натянули оранжевую ленту, и с расстояния, на которое допускали зрителей, трудно было что-то разглядеть.

Ко мне подошла одна пожилая женщина и сказала:

— Говорят, он лежал здесь уже не один месяц, и лисы сильно его изуродовали.

Я кивнула. Эта женщина была мне знакома, мы часто встречались в магазине Благой Вести. Ее звали Инноцента, и мне это очень нравилось. Но вообще я ей не завидовала — у нее было несколько сыновей, настоящие ничтожества, от которых не было никакой пользы.

— Ребята говорили, что он был весь белый от плесени. Весь заплесневел.

— Неужели такое бывает? — испуганно спросила я.

— Конечно, — уверенно ответила она. — И у него была проволока на ноге, уже вросшая в мясо, так сильно затянулась.

— Силок, — поняла я, — он наверняка попал в ловушку. Их здесь всегда ставили.

Мы шли вдоль ленты, пытаясь высмотреть что-нибудь особенное. Место преступления всегда вызывает страх, потому зеваки почти не разговаривали между собой, или говорили тихо, как на кладбище. Инноцента шла за нами, говоря от имени всех, кто в ужасе молчал:

— Но от силков не умирают. Стоматолог упорно твердит, что это месть животных. Ведь, знаете, Нутряк с Комендантом охотились.

— Да, знаю, — ответила я, удивленная тем, что слухи так быстро распространяются. — Я тоже так считаю.

— В самом деле? Вы думаете, что оно возможно, чтобы животные…

Я пожала плечами.

— Я знаю. Думаю, что они так отомстили. Иногда можно чего-то не понимать, зато хорошо это чувствовать.

Она немножко подумала, но в итоге согласилась со мной. Мы прошлись вдоль ленты и остановились в месте, откуда было хорошо видно машины и полицейских, которые, надев резиновые перчатки, стояли на коленях на земле. Видимо, хотели сейчас собрать все возможные доказательства, чтобы не допустить таких ошибок, как с Комендантом. Потому что это же были ошибки. Нам не удалось подойти ближе, потому что двое полицейских отгоняли нас назад, на дорогу, как стайку Цыплят. Однако было заметно, что они старательно искали следы, и несколько работников слонялось по лесу, обращая внимание на малейшие детали. Дизь их испугался. Хотел, чтобы его при таких обстоятельствах не узнали. Так или иначе, но он работал в Полиции.

Во время полдника, который мы устроили себе во дворе, потому что была очень хорошая погода, Дизь продолжал высказывать свои догадки:

— Таким образом, вся моя гипотеза сошла на нет. Признаюсь, мне пришло в голову, что это Нутряк помог Коменданту упасть в колодец. У них были общие сделки, они поссорились, возможно, Комендант шантажировал его. Я думал, что они встретились у того колодца и начали спорить. Тогда Нутряк толкнул его, и тот упал.

— А теперь оказывается, что все гораздо хуже, чем нам казалось. Убийца до сих пор остается неуловимым, — сказал Матога.

— Подумать только, что он шатается где-то здесь неподалеку, — Дизь занялся десертом с клубникой.

Мне ягоды оказались совсем безвкусными. Я подумала, это потому, что их удобряют какой-то дрянью, а может, потому, что наши вкусовые рецепторы состарились вместе с нами. И мы больше никогда не почувствуем прошлых, давних вкусов. Еще одна необратимая перемена.

За чаем Борос начал со знанием дела рассказывать о роли Насекомых в разложении тела. Убедил меня еще раз поехать в лес вечером, когда Полиция уже уедет, чтобы он мог провести свои исследования. Дизь и Матога решили, что это какое-то невероятное чудачество и, расстроившись, остались на веранде.

* * *

Оранжевая лента ярко светилась среди мягкой темноты леса. Сначала я не хотела подходить ближе, однако Борос вел себя уверенно и без лишних разговоров потянул меня за собой. Я стояла за ним, а он фонариком на лбу светил перед собой на лесную подстилку, между папоротниками, разыскивая там следы Насекомых. Удивительно, как Ночь все лишает цвета, презирает любую экстравагантность. Борос бормотал себе что-то под нос, а передо мной встали видения.

Приходя на ферму и выглядывая в окно, Нутряк видел лес, стену леса, полного папоротника, и в тот день заметил красивых, пушистых, рыжих диких Лисов. Они нисколько не боялись; садились, как Собаки, и все время дерзко смотрели на него. Возможно, в его мелком, жадном сердце родилась надежда — он наткнулся на легкий заработок, потому что таких ручных, хороших Лисов можно приманить. А откуда же они взялись, такие доверчивые, прирученные, думал он. Может, это какие-то потомки тех, что живут в тесных клетках, и всю свою недолгую жизнь суетятся в них, таких маленьких, носом касаются своего ценного хвоста. Нет, это невозможно. Потому что эти Лисы были большие и красивые. Вот почему в тот вечер, увидев их снова, он решил последовать за ними и воочию проверить, что же такое его соблазняет, какая нечистая сила. Накинул кожаную куртку и вышел. И тогда понял, что они его ждут — прекрасные, полные достоинства Животные с умными глазами. «Фью, фью», — свистнул он им, как собакам, и чем ближе к ним подходил, тем дальше они отступали в лес, еще голый и мокрый в это время года. Нутряку казалось, что ему нетрудно будет поймать одну, лисы были почти рядом. Пришло в голову, что они бешеные, но он не считался с этим. В конце концов, ему уже делали когда-то прививки от бешенства, когда его покусал пес, которого он подстрелил. Пришлось добить его прикладами. Ничего, пусть так. Лисы вели с ним странную игру, исчезали с глаз и появлялись снова, двое, трое, а потом ему стало казаться, что он видит еще и хороших, молоденьких, пушистых Лисичек. Наконец, когда один из них, самый большой, породистый Самец спокойно сел перед ним, пораженный Ансельм Нутряк присел, и продвигался дальше медленно, на согнутых ногах, склонившись вперед и протянув руку, делая вид, будто держит в ладони лакомый кусочек. Может, этот Лис соблазнится, и тогда его удастся превратить в красивый воротник. И вдруг осознал, что в чем-то запутался, его ноги были обездвижены и он не может двигаться дальше за Лисом. Штанина брюк задралась, и он почувствовал на лодыжке что-то холодное, металлическое. Дернул ногой. Поняв, что это силок, он инстинктивно отпрянул, но было уже поздно. Этим движением Нутряк подписал себе смертный приговор. Проволока натянулась и освободила примитивное орудие — согнутая молодая березка вдруг резко выпрямилась, дернув тело с такой силой, что оно на мгновение повисло в воздухе, мотая ногами, но всего лишь на мгновение, потому что сразу замерло. Береза тут же сломалась, не выдержав тяжести, и таким образом Нутряк упокоился в яме, на дне которой вот-вот должны были проклюнуться побеги папоротника.

Сейчас на этом месте стоял на коленях Борос.

— Посвети мне, пожалуйста, — попросил он, — кажется, у нас тут личинки Cleridae.

— А ты веришь, что дикие Животные могут причинить смерть Человеку? — спросила я, взволнованная своим видением.

— Да, конечно, да. Львы, леопарды, быки, змеи, насекомые, бактерии, вирусы…

— А такие, как Косули?

— Наверное, могут.

Итак, он был на моей стороне.

К сожалению, мое видение не объясняло, каким образом Лисы с фермы оказались на свободе. И того, как силок на ноге стал причиной смерти.

— Я нашел Acarina, Cleridae, осиные личинки, Dermaptera, или, как их называют, уховерток, — рассказывал Борос за ужином, который приготовил у меня на кухне Матога. — Ну, и муравьев, конечно. Ага, и еще много плесени, но когда труп забирали, ее почти всю уничтожили. Как по мне, это свидетельствует о том, что тело находилось на стадии жировой ферментации.

Мы ели макароны, сдобренные соусом из сыра с плесенью.

— Неизвестно, — продолжал Борос, — что это было, плесень или adipocere, то есть трупный воск.

— Что ты такое говоришь? Что такое трупный воск? Откуда ты все это знаешь? — спросил Матога, напихав рот макаронами; на коленях он держал Марысю.

Борос объяснил, что когда-то был полицейским консультантом. И немного изучал Тафономию.

— Тафономия? — спросила я. — А что это такое?

— Это наука о разложении тела. «Тафос» — по-гречески означает «могила».

— Боже мой, — вздохнул Дизь, словно просил кого-то вмешаться. Но ничего такого, конечно, не произошло.

— Это свидетельствует о том, что тело пролежало там дней сорок-пятьдесят.

Мы посчитали мысленно. Дизь оказался сообразительным:

— Это могло быть начало марта, — задумался он. — Всего лишь месяц после Комендантовой смерти.

В течение трех недель никто не говорил ни о чем другом, пока не нашли следующий труп. Количество версий Нутряковой смерти, которые распространялись вокруг, было огромным. Дизье говорил, что Полиция вообще не разыскивала его после исчезновения в марте, потому что пропала также его любовница, о которой все знали. Даже жена. И хотя знакомые удивлялись, что Нутряк уехал с ней так неожиданно, все-таки были убеждены, что у него были какие-то темные делишки. Никто не хотел совать свой нос в чужие дела. Его жена тоже смирилась с исчезновением, вполне вероятно, что для нее все это оказалось очень кстати. Она уже подала на развод, но, как потом выяснилось, это было лишним. Овдовела. Кажется, так для нее лучше. Любовница нашлась и рассказала, что они с Нутряком разошлись еще в декабре, и с Рождества она гостила в Америке у своей сестры. Борос считал, что полицейские должны были разыскивать Нутряка, если у них были какие-то подозрения. Но, может, Полиции были известны факты, которых мы не знаем.

В следующую среду я услышала в магазине Благой Вести, недалеко появился какой-то зверь, очень любит нападать на людей. Мол, это же Зверь хозяйничал в прошлом на Опольщине, с той разницей, что там жертвами становились домашние Животные. Людей охватила паника, все по вечерам закрывали дома и конюшни на засов.

— Я тоже заколотил все дыры в заборе, — сообщил Господин с Пуделем. На этот раз пожилой господин покупал изысканный жилет.

Я обрадовалась, увидев их. И его, и Пуделя. Пес сидел вежливо и смотрел на меня умными глазами. Пудели мудрее, чем всем кажется. Это касается и других созданий — мы просто недооцениваем их разум.

Мы вышли вместе из лавки Благой Вести и немного постояли у Самурая.

— Я помню, что вы тогда говорили, в участке. Это было очень убедительно. Думаю, речь не идет о каком-то одном звере-убийце, а о многих. Это могло произойти вследствие климатических изменений, животные стали более агрессивны, даже косули и зайцы. И теперь мстят всем.

Так говорил этот пожилой мужчина.

Борос уехал. Я отвезла его на вокзал в город. Его студенты не приехали, потому что у этих экологов совершенно поломалось авто. Может, вообще не было никаких студентов. Может, Борос должен был уладить здесь какие-то другие дела, а не только то, что касалось Плоскотелки Кровоцветной.

Несколько дней мне очень его не хватало — мужской косметики в ванной, даже чашек из-под чая, которые он везде оставлял. Он звонил каждый день. Потом немного реже, через день. Его голос звучал, будто он находился в другом измерении, какой-то глуши на севере, где стоят тысячелетние деревья, а огромные Животные медленно ходят между ними, оказавшись как бы в вневременном пространстве. Я спокойно смотрела на то, как образ Бороса Шнайдера, энтомолога и тафонома, блекнет и тускнеет, остается разве что седая бессмысленная косичка в воздухе. Все это пройдет.

Мудрый Человек знает об этом с самого начала и ни о чем не жалеет.

12. Страхозверь

Нищего Пес прокормит, вдову — ее кот,

а ты жирнейший наел живот.

В конце июня задождило не на шутку. Такое здесь летом случается часто. Тогда слышно, как в этой повсеместной влажности шуршат, прорастая, травы, как плющ поднимается по стенам, как землю снизу распирает грибница. После дождя, когда Солнце на миг пробьется сквозь облака, все становится настолько глубоким, что глаза наполняются слезами.

Несколько раз в день я ходила осматривать мост через поток — не подмыло ли его водой.

Как-то в теплый день, после ливня, у меня появился Матога с неожиданной просьбой. Речь шла о том, чтобы я помогла ему сшить костюм на бал грибников, который Общество «Боровик» устраивало в купальскую ночь. Оказывается, он был у них казначеем.

— Но сезон еще не начался, — неуверенно начала я, не зная, что и думать.

— Ошибаешься. Сезон начинается вместе с первыми маслятами и шампиньонами, а это обычно происходит в середине июня. Потом не будет времени для бала, надо будет собирать грибы. — В подтверждение своих слов он протянул ладонь, на которой лежали два замечательных красных подберезовика.

Я как раз сидела на террасе под крышей и проводила свои астрологические исследования. С середины мая Нептун положительно аспектировал мой Асцендент, и я заметила, что это меня вдохновляет.

Матога уговаривал меня пойти с ним на сборы, хотел даже, чтобы я туда записалась, может, и вклад сразу бы оплатила. Но я не люблю принадлежать ни к одному обществу. Быстренько заглянула в его гороскоп, оказалось, что у него также Нептун удачно аспектирует Венеру. Может, это действительно неплохая идея с этим балом грибников? Я посмотрела на Матогу. Он сидел передо мной в серой, вылинявшей рубашке, на коленях держал корзину с клубникой. Я пошла на кухню и принесла миску и мы начали обрывать хвостики. Надо было спешить — ягоды немного перезрелые. Он, конечно, пользовался своими щипчиками. Я попыталась отрывать ими хвостики, но оказалось, что это удобнее делать пальцами.

— Как тебя, собственно говоря, зовут? — спросила я. — Что значит это «С» перед твоей фамилией?

— Свентопелк, — ответил он через минуту, не глядя в мою сторону.

— Ой, нет! — воскликнула я, однако потом подумала, что это был чей-то очень точный выбор. Свентопелк. Мне показалось, что это признание принесло ему облегчение. Он положил в рот клубнику и сказал:

— Папа назвал меня так, чтобы сделать матери гадость.

Отец Матоги был горным инженером. После войны его, как специалиста, отправили запускать немецкую угольную шахту в Вальденбурге, который потом стал Валбжихой. Сразу его сотрудником стал один пожилой немец, технический директор шахты, которому не разрешали выехать, пока машины не начнут работать. Город был совсем опустошен, поезда ежедневно привозили новых рабочих, но они поселялись в одном месте, одном районе, словно большой, пустой город их пугал. Немецкий директор старался, как мог, чтобы как можно быстрее сделать все, что было нужно, и уехать в какую-нибудь Швабию или Гессен. Поэтому он приглашал отца Матоги к себе обедать, и вскоре оказалось, что инженеру приглянулась красивая директорская дочь. Собственно, это был лучший выход — чтобы молодые поженились. И для шахты, и для директора, и для народной власти, которая получила отныне дочь немца как своеобразную заложницу. Но супружество с самого начала оказалось неудачным. Отец Матоги большую часть времени проводил на работе, часто спускался вниз, потому что шахта требовала немало усилий, антрацит добывали на огромной глубине. В конце концов, он стал лучше чувствовать себя под землей, чем на поверхности, хотя это и трудно себе представить. Когда все работы были счастливо завершены и шахта заработала, у них родился первый ребенок. Девочку назвали Живой, отмечая, таким образом, возвращение западных земель к отчизне. Но постепенно выяснялось, что супруги терпеть не могут друг друга. Сверщинский начал пользоваться отдельным входом в дом и поселился в подвальных помещениях. Там были его кабинет и спальня. Именно тогда родился сын, то есть Матога, возможно, плод последних, прощальных любовных ласк. И именно тогда, зная, что жена-немка имеет проблемы с произношением своей новой фамилии, руководствуясь какими-то мстительными, непонятными сейчас эмоциями, инженер дал сыну имя Свентопелк. Мать, которая не могла произнести имен собственных детей, умерла, как только они закончили школу. А отец совсем тронулся умом и провел остаток своей жизни под землей, в подвале, продолжая развивать систему комнат и коридоров под виллой.

— И, пожалуй, эту странность я унаследовал от отца, — закончил свой рассказ Матога.

Меня тронула эта история, и то, что никогда раньше (да и потом) мне не приходилось слышать такой долгой речи от соседа. Я бы с радостью послушала другие рассказы из его жизни, например, мне было интересно, кто мать Черного Пальто, но Матога казался мне грустным и подавленным. Оказалось, что мы незаметно съели всю клубнику.

Сейчас, когда он открыл мне свое настоящее имя, я не могла ему отказать. После полудня мы поехали на сборы. Когда Самурай тронулся, в багажнике загремели все мои Орудия, которые я там держала.

— Что ты там возишь в этой машине? — спросил Свентопелк. — Зачем тебе это? Туристический холодильник? Канистра? Лопаты?

Будто не знал, что, когда живешь в уединении в горах, надо быть самодостаточным?

Мы прибыли, когда все сидели за столом и пили крепкий, заваренный прямо в стаканах, кофе.

Я с удивлением увидела, что к Обществу грибников «Боровик» принадлежит немало людей, которых я хорошо помнила из магазинов, киосков, улицы, а также тех, кого я едва могла узнать. Итак, это было дело, объединявшее людей — сбор грибов. Разговор с самого начала повели двое мужчин, этаких глухарей, потому что они заглушали друг друга, рассказывая свои малоинтересные приключения, которые оба называли «былями». Несколько других мужчин тщетно пытались их унять. Я узнала от соседки слева, что бал состоится в клубе, который был неподалеку от зверофермы, рядом с Поворотом Воловьего Сердца, но часть членов запротестовала.

— Неприятно веселиться недалеко от места смерти того, кого мы знали, — сказал председательствующий, в котором я с радостью узнала школьного историка. Я и не подозревала, что он увлекается сбором грибов.

— Это, во-первых, — сказала пани Гражина, что сидела напротив меня. Она была продавщицей в газетном киоске и часто оставляла для меня свежую прессу. — Кроме того, там до сих пор может быть опасно, а часть людей, например, курит, и захочет выйти на свежий воздух…

— Напоминаю, что курение запрещено в помещении, зато алкоголь можно пить только внутри, мы получили такое разрешение. Иначе нам запретят потребление алкоголя в общественном месте, и это будет противозаконно.

Между присутствующих послышались перешептывания.

— Как это? — воскликнул какой-то человек в жилете цвета хаки. — Я, например, когда пью, тогда и курю. И наоборот. Так что мне делать?

Учитель истории сник, вокруг возникло смятение, и все начали раздавать советы, как решить эту проблему.

— Можно стоять в дверях, и рука с рюмкой будет в помещении, а с сигаретой — на улице, — крикнул кто-то в конце зала.

— Тогда дым все равно пойдет внутрь…

— Там есть крытое крыльцо. Скажите, а крыльцо — это еще помещение или уже улица? — справедливо спросил кто-то другой.

Историк постучал по столу, и в этот момент вошел Председатель, который был почетным членом Общества. Все замолчали. Председатель принадлежал к людям, которые привыкли привлекать к себе внимание. С юности находился в каком-то руководстве: школьного самоуправления, Харцерства Народной Польши, Совета волости, Общества Каменщиков, во всех возможных наблюдательных советах. И хотя на один срок он был избран даже депутатом, все равно все называли его Председателем. Привыкший распоряжаться, он сразу нашел выход.

— Устроим на крыльце стол, правда, и объявим эту территорию буферной зоной, — пошутил он, но почти никто не засмеялся.

Должна сказать, что он был статным человеком, хотя ему и мешал большой живот. Председатель был уверенным в себе, привлекательным мужчиной, а его коренастая фигура производила приятное впечатление и вызвала доверие. Конечно, этот Человек родился, чтобы управлять. И ничего другого он делать не умел.

Довольный собой Председатель произнес короткую речь о том, что жизнь должна продолжаться даже после трагедий. Он все время шутил и постоянно обращался к «нашим очаровательным дамам». Имел также достаточно распространенную привычку постоянно употреблять одно и то же слово, а именно «правда».

У меня была собственная теория о различных вводных слов: каждый человек имеет свое выражение, которым злоупотребляет. Или использует его неправильно. Такое слово — своеобразный ключ к его мыслям. Пан «Вроде», пан «Обычно», пан «Вероятно», пан «Блин», пани «Разве нет», пан «Так сказать». Председатель был паном «Правда». Случается, что на какое-то слово царит мода, и, как вот людей охватывает внезапное неистовство, и все начинают ходить в одинаковых ботинках или одежде, так же неожиданно люди начинают употреблять какое-то слово. В последнее время модным было «так сказать», а сейчас побеждает «если быть объективным».

— Наш дорогой покойный, правда, — тут он сделал жест, словно собирался перекреститься, — был моим другом, у нас было много общего. Он был также страстным грибником, и в этом году непременно присоединился бы к нам. Это был, правда, очень порядочный человек, очень многогранный. Давал людям работу, и поэтому мы должны уважать, правда, память о нем. Работа на улице не валяется. Он погиб при таинственных обстоятельствах, но Полиция, правда, вскоре это дело выяснит. Но мы не должны позволить себя запугать, правда, не должны паниковать. Жизнь имеет свои права, и ими нельзя пренебречь. Мужайтесь, мои дорогие, наши очаровательные дамы, я за то, чтобы, правда, положить конец сплетням и прекратить необоснованную истерию. Надо, правда, доверять власти и жить по принципам, — он сказал это так, словно готовился к каким-то выборам.

После этого он ушел из собрания. Присутствующие были в восторге.

Я не могла отделаться от впечатления, что тот, кто злоупотребляет словом «правда», врет.

Участники собрания вернулись к беспорядочной дискуссии. Кто-то снова вспомнил о прошлогодней твари из-под Кракова. И бал в клубе неподалеку от крупнейшего в этой местности леса, можно назвать безопасным?

— Помните, в сентябре по телевидению показывали облаву, которую Полиция устроила на таинственного зверя где-то около Кракова? Кто-то из того села случайно снял на видео, как тот хищник бежит. Кажется, это был молодой лев, — возбужденно рассказывал молодой человек. Мне показалось, что я видела этого парня дома у Большой Ступни.

— Ты, видимо, что-то перепутал. Лев? Здесь? — удивился человек в хаки.

— Это был не лев, а молодой тигр, — сказала пани Мерифифа; так я ее назвала, потому что она была высокая и нервная, и шила местным женщинам причудливые платья, поэтому это имя ей очень шло. — Я видела по телевизору фото.

— Он прав, дай ему договорить, именно так и было, — возмутились женщины.

— Два дня его разыскивала полиция, того льва или тигра, зверя, одним словом, вызвали вертолеты и антитеррористическую бригаду, помните? Потратили на это полмиллиона, но его не нашли.

— Может, он сюда перебрался?

— Говорят, убивал одним ударом лапы.

— Головы отгрызал.

— Страхозверь, — сказала я.

На мгновение воцарилась тишина. Даже оба Глухари уставились на меня взглядами.

— Что такое Страхозверь? — обеспокоенно спросила Мерифифа.

— Это как раз и есть такой таинственный зверь, которого нельзя поймать. Животное-мститель.

Теперь все заговорили одновременно. Я заметила, что Матога начал нервничать. Потирал ладони, будто собирался вот-вот встать и задушить первого попавшегося, кто попадется ему под руку. Было понятно, что собрание закончилось и никто не может призвать собравшихся к порядку. Я чувствовала себя немного виноватой, что вообще вспомнила об этом Страхозвере, и что делать, я провела своеобразную информационную кампанию.

Нет, люди в нашей стране не имеют склонности объединяться и образовывать общество, даже под флагом боровика. Мы страна невротических индивидуалистов, каждый из которых, только оказавшись среди других, начинает всех поучать, критиковать, оскорблять и демонстрировать свое несомненное превосходство.

Думаю, в Чехии все совсем по-другому. Там люди умеют спокойно обсуждать проблемы и никто ни с кем не спорит. Даже если бы они хотели, то не смогли бы, потому что их речь не годится для ссоры.

* * *

Мы вернулись домой поздно, раздраженные. Матога не разговаривал со мной. Я вела Самурая напрямик, по ухабистой дороге, и мне доставляло удовольствие, когда он швырял нас от двери к двери, преодолевая одну лужу за другой. Попрощались коротким «пока».

Я стояла в темной и пустой кухне и чувствовала, что через мгновение со мной произойдет то, что и всегда — я разрыдаюсь. Поэтому мне показалось, что будет лучше, если я перестану думать и что-то сделаю.

Поэтому я села к столу и написала это письмо:

В Полицию

Поскольку я не получила ответа на прежнее письмо, несмотря на то, что по закону любая государственная организация обязана сделать это в течение 14 дней, должна повторить мои объяснения, касающиеся недавних трагических событий в нашей местности и тем самым представить определенные наблюдения, которые прольют свет на таинственную смерть Коменданта и владельца зверофермы Нутряка.

Хотя это похоже на несчастный случай во время выполнения полицейским своей опасной работы, или, возможно, на неудачное стечение обстоятельств, следует, однако, спросить, установила ли Полиция, ЧТО ДЕЛАЛ ПОТЕРПЕВШИЙ в это время В ЭТОМ МЕСТЕ? Известны ли какие-то мотивы, потому что многим, в том числе и нижеподписавшиеся, все это кажется очень странным. В конце концов, Н.П. была на этом месте и заметила (это может быть важным для полиции) огромное количество следов Животных, особенно следов копыт Косули. Похоже было на то, что пострадавшего выманили из машины и завели в кусты, за которыми притаился злосчастный колодец. Возможно и то, что Косули, которых он преследовал, совершили самосуд.

Похоже выглядит ситуация и с следующей жертвой, хотя невозможно обнаружить следы через такое длительное время. Однако драматургия событий объясняется видом смерти. Здесь можно легко представить ситуацию, когда жертву заманивают в кусты, туда, где обычно ставят ловушки. Там он попадает в силки, и его лишают жизни (каким образом — нужно еще установить).

В то же время обращаюсь к полиции с призывом не отвергать саму идею о том, что виновниками вышеуказанных трагических событий могут быть Животные. Я подготовила некоторые данные, которые могут немного прояснить эти вещи; ведь случаев совершения преступлений этими существами у нас действительно давно не было.

Следует начать с Библии, в которой четко говорится, что когда Вол убьет женщину или мужчину, его следует забить камнями. Святой Бернар отлучил от церкви рой пчел, которые гудели, мешая ему работать. Пчелам пришлось отвечать за смерть человека в Вормсе 846 года. Тамошний сейм приговорил их к смертной казни через удушение. В 1394 году во Франции Свиньи убили и съели ребенка. Виновная была приговорена к повешению, однако шестерых ее детей помиловали, учитывая их юный возраст. В 1639 году во Франции, в Дижоне, суд приговорил Лошадь к казни за убийство человека. Были также дела, в которых речь шла не о Убийстве, но и о преступлениях против природы. Так, например, в Базеле в 1471 году состоялся процесс против Курицы, которая несла необычно яркие яйца. Она была приговорена к смертной казни на костре, как подозреваемая в сношениях с дьяволом. Здесь должна от себя добавить, что умственная ограниченность и человеческая жестокость не знают границ.

Самый громкий процесс состоялся в 1521 году во Франции, это было дело Крыс, которые уничтожили немало Человеческого имущества. Мещане позвали их в суд, а Животные получили защитника, им оказался сообразительный юрист Бартоломео Шассен. Когда его клиенты не явились на первое слушание, адвокат внес заявление об отсрочке дела, утверждая, что Крысы проживают на огромной территории, а кроме того, по дороге в суд их подстерегает опасность. Он даже обратился к судьям с просьбой гарантировать, что по дороге на процесс Коты не причинят обвиняемым никакого вреда. К сожалению, суд не смог предоставить таких гарантий, так что дело откладывали еще несколько раз. Наконец Крысы, после горячей речи их защитника, были признаны невиновными.

В 1659 году в Италии владельцы уничтоженных Гусеницей виноградников позвали виновницу в суд. Листы бумаги с текстом иска поприбивали к деревьям в целом округе, чтобы Гусеница могла ознакомиться с обвинением.

Приводя эти известные факты, я требую серьезного отношения к моим Предположениям и подозрениям. Это свидетельствует о факте, что в европейской юрисдикции существовали схожие мысли, и их можно воспринимать как прецедент.

В то же время прошу не наказывать Косуль и других возможных Животных-Виновников, поскольку их предполагаемый поступок был ответом на бездушное и жестокое поведение жертв, которые, как я выяснила, были заядлыми охотниками.

С уважением,

Душейко.

Я поехала на почту следующий день с самого утра. Хотела отправить это заказным письмом, тогда будет подтверждение. Однако все это показалось мне немного бессмысленным, так как Полиция находится как раз напротив почты, через дорогу.

Когда я выходила, возле меня остановилось авто, и оттуда выглянул Стоматолог. Когда он напьется, то вызывает такси и разъезжает в нем по округе, тратя деньги, заработанные вырыванием зубов.

— Эй, пани Душенька, — заорал он. У него было опухшее лицо и мутный взгляд.

— Душейко, — поправила я.

— День мести уже недалеко. Наступает адская армия, — крикнул он и помахал мне рукой из окна. И такси рвануло в сторону Кудовы.

13. Ночной Охотник

Тот, кто Фею Хрущей терзает,

В бездонной ночи беседки стену сплетает.

Еще за две недели до планируемого бала грибников я пришла к Благой Вести, и мы вместе просматривали тонны одежды в подсобке, отыскивая маскарадные костюмы. К сожалению, выбор для взрослых не впечатлял. Преобладали детские вещи, и здесь было чему радоваться; ребенок мог стать кем угодно — Жабой, Зорро, Бэтменом, Тигром. Однако нам удалось найти вполне приличную волчью маску. Остальные доработали сами, и я решила стать Волком. Костюм сидел, как на меня сшитый, и состоял из мехового комбинезона с лапами из вывернутых перчаток и маски. Я могла свободно выглядывать из волчьей пасти.

К сожалению, хуже было с Матогой. Нам не удалось ничего найти на мужчину такого роста. Все было маловато. Наконец у Благой Вести возникла простая, но гениальная идея. Если у нас уже есть Волк… Оставалось только убедить в этом Матогу.

В день бала, с самого утра, после ночной грозы, оценивая потери, нанесенные ливнем моему подопытному горошку, я увидела на дороге машину лесника и махнула ему, чтобы он остановился. Это был приятный молодой человек, которого я мысленно называла Волчье Око, потому что даю руку на отсечение, с его зрачками было что-то не так — они всегда казались мне удлиненными и какими-то беспокойными.

Он тоже приехал из-за грозы и подсчитывал сломанные высокие ели.

— Вы знаете о Плоскотелке Кровоцветной? — спросила я у него, перейдя после благонравных поздравлений к сути дела.

— Знаю, — сказал он. — Да, в общем.

— А вам известно, что она откладывает яйца в стволах деревьев?

— К сожалению, известно. — Я заметила, что он пытается понять, куда это я клоню. — Таким образом она уничтожает полноценные деревья. Но к чему это вы ведете?

Я коротко осветила ему проблему. Рассказала почти то же, о чем говорил мне Борос. Однако встретив взгляд Волчьего Ока, я поняла, что он принял меня за ненормальную. Он снисходительно улыбнулся и обратился, как к ребенку:

— Пани Душенька…

— Душейко, — поправила я.

— Вы очень добрая женщина. Обо всем так переживаете. Но вы не думаете, что следует прекратить вырубку деревьев из-за Плоскотелки в стволах? У вас найдется что-нибудь холодное попить?

Из меня вдруг вышла вся энергия. Он не воспринимал меня всерьез. Если бы я была Боросом или Черным Пальто, тогда бы он, возможно, выслушал, пытался что-то доказать, спорил. Но я была для него старой женщиной, полностью помешанной, живущей на отшибе. Ненужной и неважной. Хотя нельзя сказать, что он плохо ко мне относился. Я даже чувствовала его симпатию.

Я заковыляла домой, а он за мной. Уселся на террасе и выпил пол-литра компота. Глядя, как он пьет, я подумала, что могла бы к этому компоту выжать ему сок из ландыша или сыпануть снотворный порошок, который мне выписал Али. И если бы он заснул, то закрыла бы его в котельной и там подержала некоторое время на хлебе и воде. Или наоборот, откармливала бы и ежедневно проверяла толщину пальца, годится ли он уже для жаркого. Вот бы он научился послушанию.

— Нет больше нетронутой природы, — разглагольствовал парень, и тогда я поняла, кто он на самом деле, этот лесник: чиновник. — Уже поздно. Природные механизмы нарушены, надо все контролировать, чтобы не произошло никакой катастрофы.

— Нам грозит катастрофа из-за Плоскотелки?

— Видимо, нет. Нам нужно дерево для лестниц, полов, мебели, бумаги. Как вы это себе представляете? Что мы будем ходить по лесу на цыпочках, потому что там размножается Плоскотелка Кровоцветная? Надо поотстреливать лис, потому что если этого не сделать, их популяция возрастет настолько, что это будет угрожать другим видам. Несколько лет назад зайцев было так много, что они уничтожали посевы…

— Можно было бы разбрасывать им контрацептивные средства, чтобы Животные больше не размножались, а не убивать.

— Э-э-э, знаете, сколько это стоит, и не эффективно оно. Один мало съест, другой много. Нужно следить за каким-то порядком, если уж природного нет.

— Лисы…, - начала было я, вспомнив почтенного Консула, который путешествовал в Чехию и обратно.

— Вот-вот, — перебил он меня. — Вы можете себе представить, какую угрозу несут, например, такие лисы, выпущенные на волю? К счастью, часть из них уже переловили и отвезли на другую ферму.

— Нет, — застонала я. Мне трудно было смириться с этой мыслью, но я утешила себя, что они, по крайней мере, побыли немного свободными.

— Эти лисы больше не могли жить на свободе, пани Душейко. Погибли бы. Охотиться не умели, у них изменилось пищеварение, мышцы ослабли. Что им с их великолепного меха в лесу?

Он посмотрел на меня, и я заметила, что его радужка имеет очень неоднородную пигментацию. Зрачки были абсолютно нормальные, круглые, как у каждого из нас.

— Не стоит так переживать. Не переживайте за судьбу всего мира. Все будет хорошо, — он вскочил со стула. — Ну, за работу. Будем свозить эти ели. Может, вы хотите купить немного дров на зиму? Такая возможность.

Я не захотела. Когда он уехал, я болезненно почувствовала тяжесть собственного тела, и действительно не имела никакого желания идти на какой-то бал, тем более у скучных грибников. Люди, которые целыми днями бродят по лесу в поисках грибов, должны быть невероятно неинтересными.

* * *

Мне было жарко и неудобно в моем костюме; хвост волочился по земле и приходилось следить, чтобы не наступить на него. Я подъехала Самураем к дому Матоги и ждала, любуясь его пионами. Через мгновение он появился в дверях. Я онемела от восторга. Матога был в черных ботинках, белых чулках и прекрасном цветастом платьице с фартуком. На голове краснела шапочка, подвязанная лентами.

Он был в ярости. Сел ко мне и до самого клуба не сказал ни слова. Держал на коленях свой красный головной убор, который надел только тогда, когда мы остановились у дверей клуба.

— Как видишь, у меня совершенно нет чувства юмора, — сказал он.

Все съехались сюда сразу после обедни за здоровье грибников, начинали произносить тосты, которые с упорством подхватывал Председатель. Он был настолько уверен в собственной привлекательности, что пришел просто в костюме, нарядившись, таким образом, самим собой. Большинство прибывших только сейчас переодевались в туалете; видимо, они не посмели прийти в маскарадных костюмах в костел. Но был здесь и ксендз Шелест, вид он имел болезненный. В своей черной сутане был похож на кого-то, кто только переоделся в ксендза. Приглашенный Ансамбль сельских хозяек спел несколько народных песен, а потом раздался оркестр, состоящий из одного человека, который умело играл на клавишных, достаточно неплохо подражая всем известным хитам.

Так это все выглядело. Гремела громкая и навязчивая музыка. Трудно было под нее разговаривать, поэтому все стали у салатов, бигуса и мясного. В плетеных корзинах в форме различных грибов стояли бутылки водки. Поев и выпив несколько рюмок, ксендз Шелест встал и начал прощаться. Лишь после этого люди пошли танцевать, будто до сих пор присутствие ксендза их сдерживала. Звуки отражались от высокого потолка старого клуба и с грохотом падали на танцующие пары.

Неподалеку от меня сидела худенькая женщина в белой блузке, напряженная и чопорная. Она напоминала мне Сучку Матоги, Марысю, такая была нервная, вся аж дрожала. Раньше я видела ее, когда она подошла к подвыпившему Председателю и несколько секунд с ним разговаривала. Он наклонился над ней, нетерпеливо поморщился. Схватил женщину за плечо и, видимо, сильно сжал, потому что она дернулась. Потом махнул рукой, словно отгоняя надоедливое Насекомое, и исчез между танцующих пар. Поэтому я подумала, что это была, видимо, его жена. Она вернулась к столу, стала ковырять вилкой бигус. Пока Матога имел большой успех в своем костюме Красной Шапочки, я подсела к ней ближе и назвалась. «А, это вы», — сказала она, и на ее лице появилось подобие улыбки. Мы попытались поговорить, но к громкой музыке добавился еще и топот танцоров по деревянному полу. Топ, топ, хлоп, хлоп. Чтобы понять, что она говорит, мне приходилось внимательно присматриваться к ее губам. Я поняла, что ей надо как можно быстрее увезти мужа домой. Все знали, что Председатель — хороший гуляка с благородным размахом, опасным для него и других. Позже приходилось извиняться за его выходки. Оказалось, что я учила их младшую дочь английскому, поэтому разговор пошел быстрее, тем более, что их чадо считало, что я «cool». Это была очень приятная похвала.

— Это правда, что именно вы нашли тело нашего Коменданта? — спросила меня эта женщина, взглядом отыскивая высокую фигуру мужа.

Я согласилась.

— И вам не было страшно?

— Наверное, было.

— Знаете, все это произошло с друзьями моего мужа. Он был с ними очень близок. Муж, видимо, тоже боится, хотя я не точно знаю, какие именно дела их объединяли. Меня только одно беспокоит…, - она заколебалась и замолчала. Я посмотрела на нее, ожидая окончания фразы, но женщина лишь покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы.

Музыка стала еще громче и более лихой — заиграли «Соколов». Все, кто еще сидел, вскочили с мест, как ошпаренные, и бросились танцевать. Я не собиралась перекрикивать человека-оркестр.

Когда ее муж появился из толпы с какой-то красивой Цыганкой, его жена дернула меня за волчью лапу.

— Идем, покурим.

Она сказала это так, что стало совершенно неважно, курят здесь или нет. Поэтому я не возразила, хотя и бросила курить лет десять назад.

Мы пробрались сквозь толпу, которая толкалась и тянула нас танцевать. Подвыпившие грибники превратили все вокруг в дионисийскую оргию. Мы с облегчением стали на улице, в пятне света, который падал из окон клуба. Был мокрый июньский вечер, пахло жасмином. Как раз перестал идти теплый дождь, но небо не прояснилось. Казалось, что сейчас снова польет. Я вспомнила такие вечера из моего детства, и вдруг мне стало ужасно грустно. Я не была уверена, хочу разговаривать с этой встревоженной, растерянной женщиной. Она нервно закурила, глубоко затянулась и сказала:

— Не могу об этом не думать. Мертвые тела. Знаете, когда он возвращается с охоты, то швыряет на кухне четверть косули. Они обычно делят ее на четыре части. Темная кровь растекается по столу. Затем режет это на куски и кладет в морозилку. Проходя мимо холодильника, я всегда думаю, что там лежит разрубленное тело. — Она снова затянулась дымом сигареты. — Или подвешивает мертвых зайцев зимой на балконе, чтобы стали мягкими, и они висят там с открытыми глазами и засохшей кровью на носах. Знаю, знаю, это все нервы, я слишком впечатлительная, мне надо лечиться.

Женщина посмотрела на меня с внезапной надеждой, будто ждала моего возражения, а я подумала, что в этом мире еще остались нормальные люди. Но я даже не успела ответить, потому что она снова заговорила:

— Помню, когда я была маленькой, то слышала рассказы о Ночном Охотнике. Знаете?

Я отрицательно покачала головой.

— Это местная легенда, кажется, еще немецкая. Будто по ночам ходил Ночной Охотник, который охотился на плохих людей. Летал на черном аисте, сопровождаемый собаками. Все его боялись, на ночь закрывали двери на колодку. И вот какой-то местный парень, может, из Новой Руды или Клодзка, крикнул в трубу, чтобы Ночной Охотник подстрелил кого-нибудь для него. Несколько дней спустя парню в дом через дымоход упала четверть человеческого тела, и так происходило еще трижды, пока тело не сложили вместе и не похоронили. Охотник с тех пор не появлялся, а его собаки превратились в мох.

Я вздрогнула от холода, которым вдруг пахнуло из леса. Видение Собак, которые превращаются в мох, все стояло у меня перед глазами. Я захлопала ресницами.

— Причудливый рассказ, как плохой сон, правда? — Женщина закурила сигарету, и я заметила, что у нее дрожат руки.

Мне хотелось как-то ее успокоить, но я не знала, как. Я никогда в жизни не видела человека на грани нервного срыва, поэтому положила волчью лапу ей на плечо и легонько погладила.

— Вы хороший человек, — сказала я, а она посмотрела на меня глазами Марыси и вдруг заплакала. Всхлипывала тихонько, как девочка, только плечи вздрагивали. Долго это продолжалось, видимо, ей немало надо было выплакать. Мне пришлось стать свидетелем этого, оставаться с ней и смотреть. Кажется, она ничего другого и не ожидала. Я обняла ее, и мы стояли так вместе в освещенном из окна клуба пятне — ненастоящий Волк и хрупкая женщина. Мелькали тени танцоров.

— Поеду домой. Сил больше нет, — жалобно сказала она.

Из клуба доносился громкий топот. Опять танцевали под «Соколов», на этот раз в версии диско, видимо, они понравились всем больше, чем другие песни, поэтому до нас то и дело доносился: «Эй! Гей!». Как взрывы пушек. Я немного подумала.

— Поезжай, — решила я. То, что мы перешли на «ты», принесло мне облегчение. — Подожду твоего мужа и отвезу его. Я готова. Все равно жду соседа. Где именно вы живете?

Она назвала одну из тех улиц, которые были за Поворотом Воловьего Сердца. Я знала, где это.

— Ни о чем не беспокойся, — сказала я. — Набери воды в ванну и отдохни.

Она вытащила ключи из сумки и засомневалась:

— Иногда я думаю, что можно совсем не знать человека, с которым живешь столько лет, — она смотрела мне в глаза с таким ужасом, что я оцепенела, поняв, о чем она говорит.

— Нет, это не он. Это точно не он. Я точно знаю, — ответила я.

На этот раз она посмотрела на меня вопросительно. Я засомневалась, стоит ей вообще об этом говорить.

— Когда у меня были две Суки, они пристально следили, чтобы все делилось поровну, как положено — еда, ласки, привилегии. У Животных вообще очень сильно развито чувство справедливости. Помню их взгляд, когда я делала что-то не так, например, несправедливо отругала либо не сдержала слова. Тогда они смотрели с таким укором, словно не могли понять, как я могла нарушить священный закон. Я училась у них азам справедливости, — я замолчала на минуту, а потом добавила. — У нас есть мировоззрение, а у Животных — мироощущение, понимаешь?

Она закурила новую сигарету.

— И что с ними случилось?

— Их больше нет.

Я натянула волчью маску плотнее себе на лицо.

— У них были собственные игры, когда они обманывали друг друга для забавы. Стоило одной найти какую-то давно забытую кость, как другая, не зная, как ее забрать, делала вид, что по дороге едет авто, которое надо облаять. Тогда первая выпускала кость и неслась к дороге, не подозревая, что это ложная тревога.

— В самом деле? Как люди.

— Они даже больше похожи на людей, чем люди. Мудрее, веселее, чувствительнее… А людям кажется, будто с Животными можно сделать что угодно, что они, как вещи. Думаю, что моих Сук застрелили охотники.

— Да нет, зачем им это делать? — обеспокоенно спросила она.

— Они говорят, что убивают только диких Собак, которые угрожают диким Животным, но это ложь. Охотники доходят до самых домов.

Я хотела ей рассказать о мести Животных, но вспомнила предостережения Дизя, чтобы я не рассказывала всем о своих Теориях.

Мы стояли в темноте и не видели друг друга.

— Глупости, — сказала она. — Я никогда не поверю, что он застрелил пса.

— А разве такая уж большая разница между Зайцем, Псом или Свиньей? — спросила я, но она не ответила.

Села в машину и резко тронулась. Это был большой, крутой «Джип-Чероки». Я его уже видела. Интересно, как такая маленькая, хрупкая женщина может справиться с такой огромной машиной, подумала я и вернулась в клуб, потому что как раз начал моросить дождь.

Покрасневший Матога танцевал с полнотелой краковянкой и, казалось, был вполне доволен.

Я пригляделась к нему. Он двигался грациозно, без лишних эмоций, спокойно вел свою партнершу. И, пожалуй, увидел, что я за ним наблюдаю, и вдруг причудливо ею крутанул. Он явно забыл, как сам выглядит, поэтому это было смешное зрелище — танцевали две женщины, одна огромная, вторая — малышка.

После объявили результаты голосования за лучший костюм. Выиграли супруги из Трансильвании, переодетые мухоморами. Призом был атлас грибов. Второе место было наше, и мы получили торт в форме гриба. Пришлось станцевать вместе перед всеми в костюмах Красной Шапочки и Волка, а потом о нас совсем забыли. Только сейчас я осушила рюмку водки и, собственно говоря, мне захотелось развлечься, пусть даже «Соколов» заиграли. Но Матога уже хотел домой. Беспокоился за Марысю, которую никогда не оставлял же надолго, потому что она пережила стресс в сарае Большой Ступни. Я сказала ему, что пообещала отвезти Председателя домой. Большинство мужчин осталось, чтобы помочь мне справиться с этой сложной задачей, но не Матога. Нашел кого-то, кто тоже уехал раньше, может, это даже была и красивая Цыганка, и исчез отнюдь не по-джентльменски. Ну, что ж, я привыкла, что самую тяжелую работу приходится выполнять самой.

* * *

На рассвете мне снова приснился сон. Я спустилась в котельную, и они снова были там — моя Мать и Бабка. Обе в летних платьицах, цветастых, обе с сумками, будто как раз собирались в костел и заблудились. Избегали смотреть на меня, когда я начала упрекать их.

— Что вы здесь делаете, Мама? — сердито спросила я. — Разве так можно?

Они стояли между кучей дров и печкой, бессмысленно изысканные, хотя узоры на их платьях казались поблекшими и застиранными.

— Идите отсюда! — крикнула я им, но вдруг голос застрял у меня в горле. Потому со стороны гаража послышались громкой шепот и шорох.

Я обернулась в ту сторону, и увидела, что там стоит куча людей: женщин, мужчин и детей в серых, причудливых праздничных нарядах. Их взгляды также испуганно блуждали, словно все эти люди не понимали, что, собственно, они здесь делают. Прибывали откуда целой толпой, толпились в дверях, не зная, можно ли им войти. Беспорядочно шептались между собой, шаркали подошвами по каменному полу котельной и гаража. Скопище теснило первые ряды вперед. Меня охватил настоящий ужас.

Я нащупала за спиной ручку и украдкой, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнула оттуда. И дрожащими от страха руками долго закрывала дверь котельной на засов.

* * *

Когда я проснулась, испуг после сна не прошел. Я не могла найти себе места и подумала, что самое лучшее, что я могу сделать — это пойти к Матоге. Солнце еще не поднялось, спала я недолго. Надо всем стоял легкий туман, который вот-вот превратится в росу.

Сосед открыл мне дверь, заспанный. Видимо, не очень тщательно умылся, потому что на щеках виднелись следы румянца, которые я вчера нарисовала ему помадой.

— Что случилось? — спросил он.

Я не знала, что ему ответить.

— Заходи, — пробормотал он. — И как ты вчера справилась?

— Нормально. Все в порядке, — ответила я стандартно, зная, что Матога любит стандартные вопросы и стандартные ответы.

Я села, а он стал заваривать кофе. Сначала долго чистил кофеварку, меркой наливал воду, и все время разговаривал. Это было удивительно странное зрелище. Свентопелк, который говорит и говорит.

— Мне всегда хотелось увидеть, что у тебя там, в твоем ящике, — сказала я.

— Пожалуйста, — он открыл его и показал. — Смотри, только необходимые вещи.

— Да, как у меня в Самурае.

Ящик выдвигался бесшумно, стоило слегка потянуть пальцем. В красивых серых ячейках лежали ровно сложенные кухонные Орудия. Скалка, венчик для яиц, крошечный венчик для молока на батарейках, ложка для мороженого. И еще Орудия, которые я даже назвать не могу — какие-то длинные ложки, лопаточки, странные крючки. Все это напоминало хирургические инструменты для сложных операций. Выглядело так, что их владелец очень заботится о них, все было блестящим, каждая вещь на своем месте.

— Что это такое? — спросила я, взяв в руки широкий металлический пинцет.

— Это щипчики для фольги, если она приклеится к рулону, — сказал Матога и налил кофе в чашки.

Затем сбил снежно-белую пенку с молока и налил в кофе. Из ящика вынул комплект формочек и коробочку с какао. На минутку задумался, что ему выбрать, а потом взял сердце. Присыпал какао, и на снежной пенке на кофе образовалось коричневое сердце. Матога широко улыбнулся.

В тот день я еще вспоминала его ящик. О том, что его вид меня абсолютно успокаивает. Собственно, я бы сама хотела быть одним из этих полезных Орудий.

В понедельник все уже знали, что Председателя больше нет. Его нашли в воскресенье вечером женщины, пришедшие убирать клуб. Говорили, одна из них в шоковом состоянии, ее отправили в больницу.

* * *

В Полицию

Я понимаю, что Полиция не имеет возможности отвечать на письма (не анонимки) граждан по каким-то крайне важным причинам. Не стану вникать в них, но позволю себе вернуться к теме, которую уже подняла в предыдущем письме. Однако не желаю ни Полиции, ни кому-либо, чтобы им так пренебрегали. Гражданин, которого не замечают учреждения, определенным образом обречен на небытие! Следует, однако, помнить, что кто не имеет прав, того не касаются обязанности.

Сообщаю, что мне удалось получить дату рождения (к сожалению, без часов, что делает мой Гороскоп неточным) потерпевшего Нутряка, и я нашла в космограмме кое-что чрезвычайно интересное, это полностью подтверждает предположение, которое я уже высказывала раньше.

Поэтому оказывается, что в вышеуказанного пострадавшего на момент смерти Марс был транзитом в Венере, что согласно основ традиционной астрологии имеет немало аналогий с пушными животными животных. В то же время его Солнце в Рыбах указывает на слабые части тела, например щиколотки. Похоже, что смерть потерпевшего была точно предусмотрена в его гороскопе. Если бы Полиция учитывала предостережение Астрологов, многих людей можно было бы спасти от несчастья. Расположение планет четко указывает, что виновниками этого ужасного Убийства были пушные животные, скорее всего Лисы, дикие или те, сбежавшие с фермы (или обе группы сговорились), которые каким-то образом загнали жертву в силки, которые там давно ставят люди. Пострадавший попал в чрезвычайно жестокую ловушку, которую называют «виселицей», и повис на некоторое время в воздухе. Это открытие подводит нас к определенным общим выводам. Пусть Полиция проверит, где именно у всех жертв находился Сатурн? У всех Сатурн находился в животных знаках, а у пана Председателя, кроме того, еще и в Тельце, а это предвещает внезапную смерть от удушения, причиненную Животным…

Добавляю также вырезку из газеты, где анализируют сообщение о каком-то неизвестном до сих пор Звере, замеченном на Опольщине. Он будто убивает других Животных одним ударом лапы в грудь. Недавно я видела по телевизору видео, сделанное мобильным телефоном, там четко видно молодого Тигра. Все это происходит на Опольщине, следовательно, недалеко от нас. Может, это какие-то Животные из зоопарка, спасшиеся во время наводнения и теперь живущие на свободе? В любом случае дело стоит расследовать, хотя бы потому, что местное население, как я заметила, постепенно охватывает болезненный испуг, даже паника…

Я писала письмо, когда кто-то робко постучал в дверь. Это была Писательница, Пепельная.

— Пани Душейко, — сказала она с порога. — Что здесь происходит? Вы слышали?

— Не стойте на пороге, сквозняк. Войдите.

На ней был шерстяной свитер с пуговицами, длинный, почти до пят.

Она просеменила и села на край стула.

— И что с нами будет? — драматически спросила Писательница.

— Боитесь, что и нас убьют Животные?

Она отшатнулась.

— Я не верю в ваши теории. Это абсурд.

— Мне казалось, что у вас, как у Писательницы, имеется воображение и способность фантазировать, а не прятаться от того, что на первый взгляд кажется невероятным. Вы должны знать, что все, о чем мы можем подумать — это некий вид действительности, — процитировала я Блейка, и это, кажется, произвело на нее определенное впечатление.

— Я бы ни строчки не написала, если бы крепко не стояла на земле, пани Душейко, — сказала она официальным тоном чиновницы, а потом добавила тише: «Не могу себе этого представить. Скажите, его задушили жуки?».

Я возилась, заваривая чай. Черный. Пусть наконец увидит, что такое настоящий Чай.

— Да, — ответила я, — он весь был в этих насекомых, они забрались ему в рот, легкие, желудок, в уши. Женщины говорили, что Жуки покрыли его полностью. Я этого не видела, но могу себе точно представить. Везде Плоскотелка Кровоцветная.

Она пристально всматривалась в меня. Я не могла понять ее взгляда.

Наконец я налила чаю.

14. Падение

Хитрец, что спрашивает много,

И сам не знает, что ответить.

За мной приехали с самого утра и сказали, что должны составить признание. Я ответила, что постараюсь заехать к ним на этой неделе.

— Вы нас не поняли, — ответил молодой полицейский, тот самый, что когда-то работал с Комендантом. После его смерти молодого повысили, и теперь он был начальником участка в городе. — Вы поедете с нами сейчас, в Клодзк.

Сказал это таким тоном, что я не возражала. Только заперла дом и на всякий случай взяла с собой зубную щетку и мои таблетки. Еще чего доброго со мной там произойдет Приступ.

Поскольку две недели лили дожди и все залило, пришлось ехать длинной дорогой, асфальтовой, которая была безопаснее. Когда мы съезжали с Плоскогорья в котловину, я увидела стадо Косуль; они стояли и без страха смотрели на полицейский «газик». Я с радостью поняла, что я их не знаю, это было какое-то новое стадо, которое пришло, видимо, из Чехии на нашу сочную зеленую долину. Полицейских Косули не заинтересовали. Мужчины не разговаривали ни со мной, ни между собой.

Мне дали чашку «Нескафе» с ненастоящими сливками, и допрос начался.

— Вы должны были отвезти Председателя домой? Это правда? Расскажите нам, пожалуйста, подробно, по минутам, что именно вы видели?

И еще множество подобных вопросов.

Мне нечего было особо рассказывать, но я старалась точно передавать детали. Сказала, что решила подождать Председателя на улице, потому что в клубе был страшный шум. Никто больше не считался с буферной зоной, и все курили в помещении, что плохо на меня влияло. Поэтому я села на ступеньках и засмотрелась на небо.

Там после дождя появился Сириус, поднялось дышло Большого Воза… Я подумала о том, что звезды нас видят. А если так, то что они о нас думают? Неужели знают наше будущее, неужели нам сочувствуют? Может, тому, что мы торчим в нашей действительности, без всякой возможности движения? Но я также подумала, что, несмотря на все, несмотря на нашу хрупкость и невежество, мы имеем над звездами огромное преимущество — на нас работает время, давая редкую возможность превратить страдания и боль этого мира в счастье и покой. Это звезды, заключенные в собственной силе, не могут с этим ничего поделать. Они только проектируют сети, снуют на космических станках основы, которую мы должны заполнить собственным узором. И тогда мне пришла в голову интересная Гипотеза. Может, звезды видят нас так же, как мы, например, видим своих Собак — осознавая больше, чем они, мы в определенные моменты лучше знаем, что для них будет хорошо; водим их на поводке, чтобы они не потерялись, стерилизуем, чтобы беспорядочно не размножались, возим к ветеринару, чтобы лечить. Они не понимают, что это, зачем, с какой целью. Но покоряются нам. Так может, мы тоже должны покориться влиятельным звездам, но одновременно пробудить нашу человеческую уязвимость. — Вот о чем я думала, сидя на ступеньках под крышей. А когда увидела, что большинство людей выходит, и пешком или машинами направляется домой, то вошла внутрь, чтобы напомнить Председателю, что отвезу его домой.

Но его там не было. Я проверила туалеты и обошла клуб вокруг. Расспрашивала всех этих подвыпивших грибников, куда он делся, но никто не смог мне ничего толком объяснить. Часть еще напевала «Соколов», другие допивали пиво на улице, не заботясь о запрете. Поэтому я подумала, что кто-то забрал его раньше, а я этого не заметила. И сейчас я тоже убеждена, что именно так оно и было. Что могло произойти плохого? Даже если он где-то заснул в лопухах, пьяный, то Ночь теплая, ничего ему не грозит. Я не заподозрила дурного, поэтому взяла Самурая и мы вернулись домой.

— Кто такой Самурай? — спросил полицейский.

— Друг, — ответила я, потому что так оно и было.

— Фамилия?

— Самурай Сузуки.

Он смутился, а второй улыбнулся в усы.

— Скажите нам, пожалуйста, пани Душенька…

— Душейко, — поправила я.

— …Душейко. У вас есть какие-то подозрения, кто мог иметь мотивы причинить зло Председателю?

Я удивилась.

— Вы не читаете моих писем. А я там все объяснила.

Они переглянулись.

— Нет, мы серьезно спрашиваем.

— А я серьезно и отвечаю. Я вам писала. В конце концов, до сих пор не получила ответа. Некрасиво не отвечать на письма. В статье 171, пункт 1, сказано, что допрашиваемому следует дать возможность свободно высказываться в пределах определенного дела, и только потом можно задавать вопросы с целью дополнения, выяснения или проверки сказанного.

— Вы правы, — сказал первый.

— Это правда, что он был весь облеплен Жуками? — спросила я.

— Мы не можем ответить на этот вопрос. Это тайна следствия.

— А как он умер?

— Здесь мы спрашиваем, а не вы нас, — сказал первый, а второй сказал:

— Свидетели видели, как вы разговаривали с Председателем во время вечеринки, стоя на ступеньках.

— Действительно, я говорила, что заберу его домой, так просила его жена. Но он, кажется, не очень мог сосредоточиться на том, что я говорила. Я подумала, что лучше я просто подожду, пока бал не закончится, и он будет готовиться уйти.

— Вы знали Коменданта?

— Видимо, да. Вам это хорошо известно, — сказала я молодому. — Зачем спрашивать, если знаете. Времени не жалко?

— А Ансельма Нутряка?

— Так его звали Ансельм? Я бы никогда не подумала. Как-то я встретила его здесь, на мостике. Он был со своей подругой. Это давно было, года три назад. Мы немного поболтали.

— Про что?

— Да, ничего особенного, уже не помню. С нами была его знакомая, она все подтвердит.

Я знала, что Полиция любит, чтобы все имело подтверждение.

— Это правда, что вы вели себя агрессивно во время охоты здесь неподалеку?

— Я бы сказала, что вела себя гневно, а не агрессивно. Это большая разница. Я высказывала свой гнев из-за того, что убивают Животных.

— Вы угрожали охотникам?

— Иногда Гнев приносит на язык разные слова, но потом человек не очень это помнит.

— Есть свидетели, которые утверждают, что вы кричали, цитирую, — тут он заглянул в разложенных бумаг: «Убью вас, вы (нецензурное слово), вас постигнет наказание за эти преступления. Стыда у вас нет, ничего не боитесь. Я вам башку откручу».

Он прочитал это безразлично, и меня это рассмешило.

— Почему вы улыбаетесь? — обиженным тоном спросил другой.

— Потому что мне кажется смешным, что я могла говорить такие вещи. Я человек спокойный. Может, ваш свидетель преувеличивает?

— Вы не возражаете, что вас вызвали на коллегию из-за того, что вы опрокинули и уничтожили амвон?

— Нет, я не собираюсь отрицать. Я оплатила штраф. У меня есть на это соответствующие документы.

— А на что нет документов? — спросил один из них, как ему показалось, коварно, но я ответила мудро:

— Много на что. И в моей, и в вашей жизни. Всего не передашь словами, и тем более официальными документами.

— Зачем вы это сделали?

Я посмотрела на него, словно он с луны упал.

— Зачем вы спрашиваете о том, что и сами хорошо знаете?

— Отвечайте на вопросы. Это должно быть записано в протоколе.

Я уже вполне расслабилась.

— Да. Ну что же, скажу еще раз: чтобы из них не стреляли по Животным.

— Откуда вам так хорошо известны определенные детали преступления?

— Какие?

— Например те, что касались пана Председателя. Откуда вы знали, что этот жук — это Плоскотелка Кровоцветная? Вы сказали об этом Писательнице.

— О, я такое сказала? Это распространенный здесь жук.

— Так откуда? От этого энто… занимающегося насекомыми, который жил у вас весной?

— Возможно. Но прежде всего, из гороскопов, я вам объясняла. В гороскопе есть все. Любая маленькая деталь. Даже то, как вы себя сейчас чувствуете, какой ваш любимый цвет белья. Надо только уметь все это прочитать. У Председателя были крайне плохие аспекты в третьем доме, а это дом небольших Животных. И насекомых тоже.

Полицейские не удержались и многозначительно переглянулись, как по мне, это было невежливо. На работе их ничто не должно удивлять.

Я уверенно продолжала, потому что поняла, что это двое недотеп:

— Я много лет занимаюсь Астрологией и имею большой опыт. Все со всем сочетается, все мы находимся в сети различных зависимостей. Вас бы имели этого учить в полицейских школах. Это солидная, давняя традиция. Еще со времен Сведенборга.

— Кого? — хором спросили они.

— Сведенборга, шведа.

Я заметила, что один из них записал себе эту фамилию.

Так они разговаривали со мной два часа, а после обеда объявили мне приказ о задержании на сорок восемь часов и проведение обыска в моем доме. Я лихорадочно подумала, не оставила ли где-то на виду грязного белья.

Вечером мне передали пакет, и я догадалась, что это от Дизя и Благой Вести. Внутри были две зубные щетки (зачем две? Может, утренняя и вечерняя?), Ночная рубашка, чрезвычайно изысканная и сексуальная (видимо, Благая Весть нашла в новой партии вещей), немного сладостей и том Блейка в переводах какого-то Фостовича. Дорогой Дизь.

Впервые я оказалась в совершенно реальной тюрьме. И это оказалось невероятно трудно. Камера была чистая, бедная и мрачная. Только за мной закрылась дверь, как меня охватила паника. Сердце стучало в груди, и я боялась, что закричу. Села на нарах, а не решаясь пошевелиться. В этот момент я подумала, что лучше умереть, чем провести в таком месте всю оставшуюся жизнь. Конечно, несомненно. Я не спала всю ночь, даже не прилегла. Сидела до утра, потная и грязная. Чувствовала, что слова, которые я произнесла в этот день, искололи мне язык и губы.

Искры прилетают из самого источника сияния и состоят из чистейшего света, так говорят старые легенды. Когда должно родиться человеческая Существо, искра начинает падать.

Сначала летит в темноте космического пространства, затем через галактики и, наконец, прежде чем упасть сюда, на Землю, ударяется, бедная, об орбиты планет. Каждая из них пачкает искру некими свойствами, и она тускнеет и угасает.

Сначала Плутон определяет рамки этого космического эксперимента и открывает свои главные принципы — жизнь преходяща, после нее наступает смерть, которая позволит искре выбраться из ловушки; другого выхода нет. Жизнь — это что-то вроде учебного полигона, здесь действуют строгие требования. Отныне будет учитываться все, что ты сделаешь, каждая мысль, каждый поступок, но не для того, чтобы потом тебя наказать или вознаградить, а потому, что они выстраивают твой мир. Так действует этот механизм. Далее, падая, искра проходит сквозь пояс Нептуна и теряется в его мглистых испарениях. Нептун дает ей удовольствие, различные иллюзии, усыпленную память о выходе, сны о полетах, воображение, наркотики и книги. Уран — склонность к бунтарству, он будет служить доказательством происхождения искры. Когда искра проходит кольца Сатурна, становится понятным, что внизу ее ждет тюрьма. Лагеря, больницы, правила и бланки, немощное тело, смертельная болезнь, потеря любимого человека. Однако Юпитер дает удовольствие, достоинство и оптимизм, прекрасный подарок в виде «как-оно-будет». Марс придаст силу и агрессию, они наверняка будут нужны. Пролетая мимо Солнца, искра слепнет, и от прежнего сознания ей остается разве что крошечное, карликовое, отделенное от остальных Я, этим все и закончится. Я так себе это представляю: корпус, искалеченное бытие с поломанными крыльями, Муха, замученная жестокими детьми; кто знает, как она продержится во Тьме. Слава Богиням, что теперь на пути к Падению стоит Венера. От нее искра получит дар любви, искреннего сочувствия, единственное, что способно спасти ее саму и другие искры, благодаря Венериным дарам они смогут поддерживать друг друга и объединяться. Перед самым Падением будет еще одна небольшая и причудливая планета, которая напоминает загипнотизированного Кролика, который не вращается вокруг собственной оси, а движется быстро, вглядываясь в Солнце — Меркурий. Он дает язык и способность к общению. Минуя Луну, искра получает от нее нечто неуловимое, душу.

И только тогда падает на Землю и сразу вселяется в тело. Человека, животного или растения.

Вот как оно выглядит.

Меня освободили на следующий день, еще до того, как прошли эти несчастные сорок восемь часов. Забрать меня домой приехала вся троица, я бросилась им в объятия, будто провела в камере много лет. Дизь заплакал, а Благая Весть и Матога чопорно сидели на заднем сиденье. Было заметно, что они гораздо сильнее напуганы тем, что произошло, и в конце концов мне пришлось их утешать. Я попросила Дизя остановиться возле магазина, и мы купили мороженого.

Однако честно говоря, после этого короткого пребывания в камере, я стала очень рассеянной. Не могла смириться с мыслью, что полицейские обыскали мой дом, с тех пор я везде чувствовала их присутствие; рыскали в ящиках, шкафах, письменном столе. Ничего не нашли, потому что можно было найти? Но порядок был нарушен, покой исчез. Я слонялась по дому, неспособная ни к какой работе. Убеждала сама себя и осознавала, что со мной что-то не так. Меня привлекали мои большие окна — я становилась у них и не могла оторвать глаз от увиденного — волнения рыжеватых трав, их танца под невидимым ветром, виновником этого движения. И еще меняющихся зеленых пятен всех оттенков. Я задумывалась и теряла целые часы. Например, оставила ключи в гараже и неделю не могла их найти. Сожгла чайник. Вытаскивала из морозильника овощи и вспоминала о них только тогда, когда они становились высохшими и несвежими. Краем глаза видела, сколько всего происходит в моем доме — люди заходили и выходили, шли из котельной наверх, в сад и обратно. Девочки весело носились в сенях. Мама сидела на террасе и пила чай.

Я слышала ее длинные и грустные вздохи, звон ложечки о чашечку. Все стихало лишь тогда, когда приезжал Дизь; почти всегда он был с Благой Вестью, если на следующий день ей не надо было принимать товар.

Когда боли усилились, Дизь вызвал скорую. Оказалось, что мне надо лечь в больницу. Это было благоприятное время для приезда скорой — август, сухая, ровная дорога, отличная погода, и — хвала планетам — я приняла утром душ, и ноги у меня были чистенькие.

Я лежала в палате, на удивление пустой, с открытыми окнами, в которые неслись ароматы с дач — спелых помидоров, сухой травы, сожженных сорняков. Солнце вошло в созвездие Девы, которая уже готовилась к осени, делала запасы на зиму.

Ко мне приходили, конечно, но ничто так не сковывает, как посещение в больнице. Ей-богу, не знаешь, как себя вести. Любой разговор в этом неприятном месте становится искусственным и вынужденным. Надеюсь, они не сердятся на меня за то, что я велела им идти домой.

На мою кровать часто присаживался дерматолог Али. Он заходил из соседнего отделения и приносил мне зачитанные до дыр газеты. Я рассказывала ему о своем мосте в Сирии (интересно, есть ли он там еще), а он мне — о работе с кочевыми племенами в пустыне. О том, что какое-то время был врачом у номадов. Путешествовал с ними, наблюдал за их обычаями, лечил. Всегда в движении. Он и сам был кочевником. Не задерживался в одной больнице дольше, чем на два года, затем внезапно что-то начинало его беспокоить, и он искал другую работу, на новом месте. Покидал пациентов, которые наконец к нему привыкли, преодолев все возможные предубеждения. Однажды на двери его кабинета появлялась записка «врач Али больше не принимает». Такой образ жизни и его происхождение, конечно, заставляли различные специальные службы интересоваться им, поэтому его телефон постоянно прослушивался. Так по крайней мере утверждал сам Али.

— А у вас есть какая-то своя Болезнь? — спросила я когда-то.

Конечно, она у него была. Каждую зиму он впадал в депрессию, а комната в рабочем общежитии, которую доктор Али получил от волости, только усугубляла его меланхолию. У него была одна ценная вещь, которую он приобрел за годы работы — это была большая лампа, которая излучала свет, похожий на солнечный, и таким образом должна была подбадривать Али. Он часто просиживал вечерами, подставив лицо под это искусственное Солнце, и мысленно бродил пустынями Ливии, Сирии, а может, Ирака.

Я думала, как может выглядеть его Гороскоп. Но чувствовала себя слишком слабой, чтобы сделать подсчеты. На этот раз мне было по-настоящему плохо. Я лежала в затемненной палате с сильной фотоаллергией, с красной, потрескавшейся кожей, которую жгло, будто ее терзали крошечные скальпели.

— Вы должны избегать Солнца, — предостерегал меня Али. — Никогда не видел такой кожи, вы просто созданы, чтобы жить в подземелье.

Али смеялся, потому что не мог себе такого представить, он весь был направлен к Солнцу, как подсолнух. А я похожа на белый корень цикория, картофельный побег, и всю оставшуюся жизнь должна провести в котельной.

Я восхищалась им, потому что он говорил, что имел именно столько вещей, сколько нужно, чтобы в любую минуту успеть быстренько упаковать их в два чемодана. Я решила научиться этому от него. Пообещала себе, только выйду, начну упражняться. Рюкзак и лэптоп, этого должно быть достаточно каждому Человеку. Таким образом Али оказывался дома, куда бы ни забросила его судьба.

Этот непоседливый врач напомнил мне, что не стоит слишком задерживаться на одном месте, поэтому с этим своим домом я очевидно перегнула. От моего смуглого врача я получила джелабию — белую рубашку до щиколоток с длинными рукавами, которая застегивалась под шеей. Али сказал мне, что белый цвет действует как зеркало и отражает солнечные лучи.

В середине августа мое состояние ухудшилось настолько, что меня перевезли во Вроцлав для обследования, о котором я не слишком переживала. Целыми днями я находилась в полусне и беспокойно бредила о моем душистом горошке, о том, что следовало заняться уже шестым поколением, иначе результаты исследований станут неправильными, и мы снова будем считать, будто не наследуем наш жизненный опыт, все знания мира бесполезны, что мы не в состоянии ничему научиться от истории. Казалось, будто я звоню Дизю, но он не отзывается, потому что мои Девочки уже родили детей, и их целая куча на полу в сенях и на кухне. Это люди, совершенно новая порода людей, родившихся от животных. Они еще слепые, еще не прозрели. И еще казалось, что я ищу Девочек в большом городе, продолжая питать надежду, и это такие глупые и такие мучительные ожидания.

Однажды меня во Вроцлавской больнице посетила Писательница, чтобы вежливо утешить и деликатно сообщить, что продает свой дом.

— Это уже не то место, которое было раньше, — сказала она, протягивая мне блинчики с грибами, гостинец от Агаты.

Рассказывала, что слышит какую-то вибрацию, боится ночью, потеряла аппетит.

— Нельзя жить в месте, где происходят такие вещи. Кроме этих страшных убийств вылезают мелкие мошенничества и позорные поступки. Оказывается, я жила среди чудовищ, — возмущенно сказала она. — Вы здесь единственный праведный человек.

— Я все равно хотела отказаться от ухода за зданиями со следующей зимы, знаете? — сказала я, размягченная этим комплиментом.

— Правильное решение. Вам бы в какие-то теплые края…

— …где нет Солнца, — добавила я. — Вы знаете какие-нибудь такие места, кроме ванной?

Она сделала вид, будто не услышала вопрос.

— Я уже дала объявление в газету, что продаю дом, — она на мгновение задумалась. — Впрочем, здесь слишком сильный ветер. Я не могла выдержать этого постоянного воя. Невозможно сосредоточиться, когда тебе все время что-то шуршит возле уха, свищет и гудит. Вы заметили, сколько шума создают листья на деревьях? Особенно на тополях, это действительно невыносимо. Начинается в июне, продолжается до ноября. Ужас.

Я никогда об этом не думала.

— Меня допрашивали, знаете? — сказала она, меняя тему.

Я нисколько не удивилась, потому что допрашивали всех. Это дело стало для них приоритетом. Какое ужасное слово.

— И что? Вы им в чем-то помогли?

— Знаете, мне иногда кажется, что мы живем в мире, который сами себе представляем. Решаем для себя, что хорошо, а что нет, чертим карты значений… А потом всю жизнь боремся с тем, что сами себе понапридумывали. Проблема заключается в том, что у каждого собственная версия, и поэтому людям так трудно найти общий язык.

В этом была какая-то правда.

Когда она уже прощалась, я пошарила в моих вещах и протянула ей ножку Косули. Она развернула бумагу, и на лице вырисовалось отвращение.

— Господи, что это такое? Пани Душейко, что это вы мне даете?

— Пожалуйста, возьмите ее. Это некий Перст Божий. Она совершенно высохшая и не воняет.

— Что мне с ней делать? — удрученно спросила она.

— Используйте с добрыми намерениями.

Она завернула ножку в бумагу, мгновение поколебалась, стоя в дверях, а потом ушла.

Я долго думала о том, что сказала Пепельная. Думаю, к этому подходит одна моя Теория. Поэтому я считаю, что человеческая психика сформировалась, чтобы защитить нас от истинного положения вещей. Чтобы не дать нам рассмотреть механизм. Психика — это наша защитная система, заботится о том, чтобы мы никогда не смогли понять, что нас окружает. Она занимается преимущественно просеиванием информации, хотя возможности нашего мозга огромны. Жить со всем этим знанием было бы невыносимо. Потому что любая маленькая частичка мира состоит из страдания.

* * *

Поэтому я сначала вышла из тюрьмы. Затем вышла из больницы. Нет никаких сомнений, что я боролась с влиянием Сатурна. Однако в августе он сместился настолько, что перестал создавать плохой аспект, поэтому остаток лета мы провели, как дружная семья. Я лежала в затемненной комнате, Матога убирал и занимался хозяйством, а Дизь с Благой Вестью готовили и покупали продукты. Когда мне стало легче, мы снова поехали в Чехию, в тот необычный магазин, и посетили Гонзу с его книгами. Дважды обедали с ним и организовали себе небольшую блейковскую конференцию, без евросоюзовской поддержки и дотаций.

Дизь нашел в Интернете короткий видеосюжет. Длится он минуту, не больше. Большой Олень нападает на охотника. Видно, как он, стоя на двух задних ногах, передними бьет Человека. Охотник падает, однако Животное не останавливается и яростно топчет его, не давая возможности избежать копыт. Человек пытается защитить голову и на коленях убежать от разъяренного Животного, но Олень снова и снова атакует его.

Эта сцена лишена конца, неизвестно, что произошло потом с охотником, и с Оленем.

Лежа в своей темной комнате, в конце лета, я все время смотрела это видео.

15. Святой Губерт

И Рев, и Рык, и Шум, и Гам, и Шорох —

Это Волны, бьющие о Неба Берег.

Моя Венера повреждена или в изгнании, так говорят о Планете, которая находится не в том знаке, в котором должна быть. К тому же, в плохом аспекте к ней остается Плутон, который руководит моим Асцендентом. Это привело к тому, что у меня, по моему мнению, возник синдром Ленивой Венеры. Именно так я назвала эту зависимость. В этом случае мы имеем дело с человеком, который от судьбы получил немало, но практически не использовал своих возможностей. Такой Человек разумный и сметливый, однако не предпринимает усилий к учебе, используя ум скорее для игры в карты или раскладывания пасьянсов. Тело имеет хорошее, но разрушает его, не заботясь о себе, отравляя плохими привычками, пренебрегая советами врачей и стоматологов.

Такая Венера — причудливый вид лени. Возможности в жизни тебя обходят, потому что ты проспал, или не хотел пойти, или опоздал, или недосмотрел. Это склонность к сибаритству, жизнь как в дремоте, растрата себя на мелкие радости, нелюбовь к усилиям и полное отсутствие состязательности. Поздние утра, непрочитанные письма, отложенные на потом дела, заброшенные планы. Пренебрежение к любой власти и подчинению, молчаливое, ленивое хождение собственными путями. Можно сказать, что от таких людей нет никакой пользы. Возможно, если бы я постаралась, то в сентябре вернулась бы в школу, но я не могла себя пересилить, заставить. Обидно было, что дети пропустили месяц обучения. Но что было делать? У меня все болело.

Только в октябре я смогла выйти на работу. Мне стало лучше настолько, что я организовала два раза в неделю английский кружок, где наверстывала с учениками упущенное. Но оказалось, что мы не можем нормально работать. В октябре начали массово забирать детей с моих уроков, потому что по полной шла подготовка к открытию и освящению вновь построенной часовни. Она должна была получить имя святого Губерта в день его праздника, в ноябре. Я не хотела отпускать детей. Мне казалось, что будет лучше, если они будут знать больше английских слов, чем изучать наизусть жития святых. Однако вмешалась молодая директриса.

— Вы преувеличиваете. Существуют определенные приоритеты, — сказала она таким тоном, словно сама не верила в то, что говорит.

Я считаю, что слово «приоритет» такое же отвратительное, как «суицид» или «криминалитет», но мне действительно не хотелось спорить о словах или освобождении детей от английского.

— Вы, конечно, придете на освящение часовни, правда?

— Я не католичка.

— Ничего страшного. Все мы католики через культуру, нравится нам это или нет. Поэтому прошу вас прийти.

Я не была готова к такому, поэтому замолчала. Материал наверстывала с детьми на послеобеденных занятиях кружка.

Дизя допросили еще дважды и наконец уволили с работы по соглашению сторон. Ему осталось доработать до конца года. Объяснение было какое-то непонятное, меньше ставок, сокращение штатов, как всегда. Такие, как Дизь, всегда первыми попадают под горячую руку. Думаю, это имело отношение к его показаниям. Неужели его подозревали? Дизь нисколько этим не озаботился. Он уже решил, что станет переводчиком. Собирался жить с переводов поэзии Блейка. Прекрасно. Переводить с одного языка на другой и таким образом сблизить людей — это прекрасная мысль.

Теперь он вел собственное расследование, что было неудивительно, так как все напряженно ожидали каких-то новых открытий Полиции, сенсаций, которые раз и навсегда завершат эту цепь смертей. Он даже поехал к Нутряковой жене и жене Председателя и насколько мог, проверил их мотивы.

Мы знали, что все трое погибли от удара тяжелым предметом по голове, но не было известно, каким Орудием. Это мог быть просто деревянный обрубок, толстая ветка, но тогда бы на коже остались характерные следы. А здесь похоже на то, что воспользовались каким-то большим предметом с гладкой и твердой поверхностью.

Кроме того, полиция нашла на месте удара следы крови Животного, скорее всего Косули.

— Я была права, — в который раз упрямо повторяла я. — Это Косули, видите?

Дизь склонялся к Гипотезы, что это могли быть какие-то финансовые расчеты. Наверняка было известно, что Комендант в тот вечер возвращался от Нутряка, получив от него взятку.

— Может, Нутряк догнал его и пытался отобрать деньги, они подрались, Комендант упал, а тот испугался и больше их не искал, — задумчиво говорил Дизь.

— Но кто тогда убил Нутряка? — философски спросил Матога.

Честно говоря, мне нравилось предположение о злых людях, которые взаимно уничтожают друг друга.

— О, а может, это был Председатель? — снова фантазировал Матога.

Скорее всего, Комендант прикрывал какие-то Нутряковы сделки. Но имел ли с этим что-то общее Председатель, неизвестно. Если убил Председатель, то кто же тогда убил его самого? Возможно, всем трем отомстили, и скорее всего в этом случае также речь идет о махинации. Может, то, что болтают о мафии — правда? Какие доказательства имеет Полиция? Вполне возможно, что в эти зловещие дела были замешаны и другие полицейские, поэтому следствие ведется так медленно.

Я уже прекратила рассказывать о своей Теории. Действительно, надо мной только смеялись. Пепельная была права — люди могут понять только то, что сами себе придумают и чем питаются. Картина сговора между представителями провинциальной власти, коррумпированной и аморальной, подходила ко всему, о чем восторженно болтало телевидение и писали газеты. Газеты и телевидение не занимаются Животными, разве что из зоопарка убежит Тигр.

* * *

Зима начинается сразу после дня Всех Святых. Так здесь происходит, осень забирает все свои Орудия и игрушки, отряхивает листья — они больше не нужны, заметает его под межу, снимает с травы цвета, и она становится сероватой, поблекшей. А потом все становится черно-белым: на вспаханные поля приходит снег.

— Веди свой плуг над костями мертвых, — обратилась я к себе словами из Блейка; так это было?

Я стояла у окна и смотрела на это торопливое хозяйствование природы, пока не стемнело и продвижение зимы происходило уже в темноте.

Утром я вытащила пуховую куртку, красную, купленную у Благой Вести, и шерстяную шапку.

На стеклах Самурая появилась изморозь, еще молодая, тоненькая и хрупкая, как космическая грибница. Через два дня после Всех Святых я поехала в город с намерением навестить Благую Весть и купить сапоги. Отныне надо быть готовым к худшему. Небо нависало низко, как всегда в это время года. Еще не догорели свечи на кладбищах, я видела сквозь ограду, как днем мелькали цветные лампадки. Словно люди хотели этим скудным светом поддержать Солнце, которое ослабевало в Скорпионе. Плутон перенял власть над Миром. Стало грустно. Вчера я написала и-мейлы моим работодателям, что в этом году больше не смогу заниматься их домами. Только по дороге я вспомнила, что как раз сейчас — третье ноября, и в городе чествуют св. Губерта.

Каждый раз, когда организуют какие-то сомнительные торжества, в них непременно, уже с самого начала, втягивают детей. Помню, что нас тоже заставляли ходить на первомайскую демонстрацию. Когда-то давно. Сейчас дети должны были участвовать в уездном Художественном конкурсе детей и юношества Клодзкого графства на тему «Святой Губерт как образец для современных экологов», а затем в спектакле, в которой рассказывалось о жизни и смерти святого. По этому поводу я написала обращение к куратории еще в октябре, но ответа не получила. Я считаю, что это просто неслыханно, как и многое другое, что происходит вокруг.

У обочины было припарковано много автомобилей, и это напомнило мне о богослужении, и я решила зайти в костел, чтобы увидеть результат этих долгих осенних репетиций, из-за которых так пострадали наши уроки английского. Посмотрела на часы, похоже, служба уже началась.

Иногда мне случалось зайти в костел и посидеть спокойно рядом с людьми. Мне всегда нравилось, что люди собираются вместе и им не надо разговаривать друг с другом. Если бы они могли говорить, сразу начали бы пересказывать разные глупости, сплетни, стали бы оговаривать кого-то и хвастаться. А так сидят на скамейках, углубившись в размышления, мысленно возвращаются к недавним событиям, представляют, что произойдет вскоре. Так они контролируют свою жизнь. Я тоже, так же как все, садилась на скамью и погружалась в некую дрему. Мысли роились лениво, будто прибывали в мою голову из голов других людей, или, может, деревянных ангельских головок, которые были совсем рядом. Всегда мне приходило в голову что-то новое, не так, как было, когда я думала дома. В этом смысле костел — очень хорошее место.

Иногда мне казалось, что я могла бы читать здесь чужие мысли, если бы захотела. Несколько раз слышала такие размышления в своей собственной голове: «Новые обои в спальне, какой узор, лучше гладкие, может, с тисненым едва заметным рисунком. Деньги на счету под очень малые проценты, другие банки имеют лучшие условия, надо с понедельника посмотреть предложения и перенести деньги. Откуда у нее деньги? Как ей хватает на это все, что на ней? Может, они ничего не едят, а все заработанное тратят на ее шмотки… Как он постарел, как поседел! Подумать только, это был самый красивый мужчина в селе. А что сейчас? Развалина… Скажу врачу прямо: хочу на больничный… Ни за что, ни за что на свете не соглашусь на такое, я не позволю, чтобы со мной обращались, как с ребенком…».

Что плохого может быть в таких мыслях? Разве у меня есть другие? Хорошо, что этот Бог, если он действительно существует, и даже, когда не существует, дает нам какое-то место, где можно спокойно посидеть, пожалуй, в этом заключается смысл молитвы — спокойно подумать, ничего не желать, ничего не просить; просто упорядочить мысли в собственной голове. Этого достаточно.

Однако всегда после первых блаженных минут отдыха ко мне возвращались давние вопросы, еще из детства. Наверное, потому, что я от природы немного инфантильная. Разве возможно, чтобы Бог выслушивал одновременно все молитвы на свете? А если они противоречат друг другу? Неужели он должен выслушивать молитвы всех этих сукиных сынов, подонков, злых людей? Неужели они молятся? А есть места, где этого Бога нет? Вот, например, на звероферме он или нет? Или на Нутряковой бойни? Он там бывает? Я знаю, что это глупые и наивные вопросы. Теологи меня бы высмеяли. У меня деревянная голова, как у тех ангелов, висящих под сводами искусственного неба.

Этим мыслям мешал назойливый и неприятный голос ксендза Шелеста. Мне всегда казалось, что когда он двигался, его сухое, костлявое тело, обтянутое отвисшей, темной кожей, слегка шелестело. Его сутана терлась о штаны, подбородок о колоратку, хрустели суставы. Что же это за тварь божья, этот священник? У него была сухая, сморщенная кожа, казалось, везде ее многовато. Рассказывали, что когда-то он был тучным, лечился хирургическим методом, ему вырезали полжелудка. И с тех пор он очень похудел, может, поэтому. Создавалось впечатление, что он весь был из рисовой бумаги, из которой делают абажуры на лампы. Что он искусственное, пустотелое создание, к тому же, легковоспламеняющееся.

В начале года, когда я еще была в отчаянии из-за Девочек, ксендз посетил меня с колядой. Сначала зашли его министранты в белых воротничках, надетых прямо на теплые куртки, мальчики с красными щеками, которые лишали этих эмиссаров костела серьезности. У меня была халва, которую я понемногу подъедала, и я отломила им по куску. Они съели, спели какие-то песни, а потом вышли на улицу.

Ксендз Шелест появился запыхавшийся и размашистым шагом, не отряхивая ботинок от снега, вбежал в мою гостиную, прямо на ковер. Окропил стены, потупившись, произнес молитву, а потом быстро положил на столе образок и присел на краешек дивана. Сделал это все молниеносно, я и моргнуть не успела. Мне показалось, что он чувствует себя у меня неуютно и охотно бы уже ушел.

— Может, чаю? — нерешительно спросила я.

Но он отказался. Несколько минут мы просидели молча. Я видела, что его министранты перед домом играют в снежки.

Внезапно я почувствовала бессмысленную потребность прижаться лицом к его чистому, накрахмаленному широкому рукаву.

— Зачем плакать? — спросил он своим причудливым ксёндзовским сленгом, в котором вместо «лечить» говорят «уздоровлять», «творить волю» вместо «слушаться», «обогатиться» вместо «научиться», и так далее. Но мне даже это не мешало. Я плакала.

— Мои Суки пропали, — сказала я наконец.

Было это зимним полуднем, Мрак уже вливался сквозь маленькие окна в комнату.

Я не видела выражения его лица.

— Понимаю эту боль, — сказал он чуть позже. — Но это только животные.

— Это были мои единственные родные. Семья. Дочери.

— Не кощунствуйте, — отпрянул он. — Нельзя о собаках говорить, как будто это были ваши дочери. Не надо больше плакать. Лучше помолиться, это приносит облегчение в страданиях.

Я потащила его за этот красивый, чистый рукав к окну и показала на маленькое кладбище. Там теперь грустно стояли надгробия, присыпанные снегом; на одном из них горела маленькая лампадка.

— Я уже смирилась с тем, что их больше нет. Скорее всего, их застрелили охотники, знаете, отче?

Он ничего не ответил.

— Если бы я могла их по крайней мере похоронить. Как мне пережить траур, когда я даже не знаю, как они погибли и где их тела?

Ксендз беспокойно пошевелился.

— Животные — это не люди. Это грех, гордыня человеческая — этакое кладбище. Господь уделил животным место ниже, они служат людям.

— Скажите, отец, что мне делать? Может, вы знаете?

— Молиться, — ответил он.

— За них?

— За себя. Животные души не имеют, они не являются бессмертными. И спасены не будут. За себя молитесь.

Вот что мне вспомнилось, эта печальная сцена почти годичной давности, когда я еще не знала того, о чем узнала позже.

Служба продолжалась. Я села недалеко от выхода, возле третьеклассников, которые выглядели довольно странно. Большинство из них было переодеты косулями, оленями и зайцами. На них были картонные маски. Дети сгорали от нетерпения, ожидая своего выступления. Я сообразила, что спектакль покажут сразу после службы. Дети вежливо уступили мне место.

Поэтому я и сидела между ними.

— Что это будет за спектакль? — шепотом спросила я у девочки по имени Ягода из третьего «А».

— О том, как святой Губерт встретил в лесу оленя, — ответила она. — Я играю зайца.

Я ей улыбнулась. Но эта логика была мне непонятна: Губерт, еще не святой, был негодяем и повесой. Любил охотиться. Убивал. Однажды на охоте увидел на голове оленя, которого он хотел застрелить, крест со Спасителем. Упал на колени и обратился в веру. Понял, как тяжело грешил он до сих пор. С тех пор перестал убивать и стал святым.

Почему такой человек стал патроном охотников? Это все полностью лишено логики. Если бы сторонники Губерта решили подражать, должны были бы перестать убивать. А если охотники выбирают его своим патроном, то он является покровителем того, что было Губертовым грехом и чего он лишился. Следовательно, они выбирают его патроном греха. Я уже открыла рот и собралась было поделиться моими сомнениями с Ягодой, когда решила, что здесь не место и не время для дискуссии, тем более, что священник пел очень громко. Поэтому я только мысленно выразила предположение, что в данном случае желаемое выдают за действительное.

Костел был переполнен не только из-за школьников, которых сюда привели. Здесь было много незнакомых мужчин, которые заняли передние ряды. У меня аж в глазах зарябило от их зеленых мундиров. С обеих сторон алтаря стояли другие, которые держали свисающие цветные хоругви. И ксендз Шелест имел ныне торжественный вид, а его серое, обвисшее лицо казалось очень набожным. Я не могла углубиться в мое любимое состояние и окунуться, как всегда, в размышления. Я была обеспокоена, взволнована, чувствовала, как меня постепенно охватывает это состояние, когда в середине начинает что-то вибрировать.

Кто-то легонько коснулся моего плеча, я оглянулась.

Это был Гжесь, парень из четвертого класса, с умными, красивыми глазами. Я учила его в прошлом году.

— Ваши собаки нашлись? — шепотом спросил он.

Я сразу вспомнила, как прошлой осенью мы с его классом расклеивали объявления на заборах и остановках.

— Нет, Гжесь, к сожалению, нет.

Гжесь заморгал глазами.

— Мне так жаль, пани Душейко.

— Благодарю, Гжесь.

Голос ксендза Шелеста рассек холодную, прерывающуюся разве что легким шуршанием и покашливанием, тишину, и все вздрогнули, чтобы через мгновение с грохотом, который поднялся до свода, упасть на колени.

— Агнец Божий… — загремело над головами, и я услышала странный звук, глухие удары со всех сторон — это люди, молясь Агнцу, били себя в грудь.

Затем двинулись к алтарю, вставали из рядов со сложенными руками и потупленным взглядами, раскаявшегося грешника, столпились в проходе, но у всех было больше, чем обычно, доброй воли, поэтому не глядя друг на друга, люди пропускали соседей вперед. Все оставались торжественными и серьезными.

Я не могла не думать об одном: что у них в желудках. Что они потребляли сегодня и вчера, переварили ль уже ветчину, проскользнули ль в их пищеводы Куры, Кролики и Телята.

Эта зеленая армия с первых рядов тоже встала и двинулась к алтарю. Ксендз Шелест продвигался вдоль барьера в сопровождении министрантов, кормя их новым мясом, на этот раз символическим, однако мясом, плотью живого существа.

Я подумала, что если действительно существует какой-то всеблагой Господь, он должен сейчас появиться в своей настоящей ипостаси, в виде Агнца, Коровы или Оленя, и прогреметь, прореветь, а если не может прибыть сюда собственной персоной, то должен прислать сюда своих викариев, огневых архангелов, чтобы раз и навсегда положить конец этой ужасной лжи. Но, конечно, ничего такого не произошло. Этого никогда не происходит.

Шарканье ногами стихало с каждой минутой, наконец толпа медленно вернулась в строй. Ксендз Шелест начал сосредоточенно мыть сосуды. Я подумала, что ему пригодилась бы такая маленькая посудомоечная машина, для одного комплекта; нажал бы на кнопку и больше времени оставалось бы для проповеди. Он взошел на амвон, поправил кружевные рукава — мне снова перед глазами встала картина годичной давности в моей гостиной — и сказал:

— Я счастлив, что в этот прекрасный день мы можем освятить нашу часовню. Радуюсь тем более, что как капеллан охотников смог принять участие в этом важном событии. — Наступила тишина, как все гости хотели посвятить хотя бы минуту спокойному перевариванию. Ксендз посмотрел на присутствующих и продолжил:

— Как вы знаете, дорогие братья и сестры, я много лет занимаюсь нашими победоносными охотниками. Как капеллан, освящаю их помещения, организовываю встречи, отправляю святые тайны и провожаю умерших в «страну вечной охоты»; беспокоюсь также о делах, связанных с охотничьей этикой и пытаюсь учить духовным ценностям.

Я начала беспокойно вертеться. Ксендз говорил дальше:

— В нашем костеле замечательная часовня святого Губерта занимает один неф. В его алтаре уже стоит его статуя, а вскоре появятся еще два витража. На первом будет изображен олень с сияющим крестом, который по легенде святой Губерт встретил во время охоты. На втором — сам святой.

Головы верующих повернулись туда, куда указывал ксендз Шелест.

— Инициатива возведения часовни, — продолжил священник, — принадлежит нашим победоносным охотникам.

На этот раз все посмотрели в сторону первых рядов. Я тоже. Пренебрежительно. Ксендз Шелест кашлянул, было заметно, что он готовится к очень серьезной речи.

— Охотники, дорогие мои братья и сестры — это посланники и сообщники Господа Бога нашего в творении, защите животных и сотрудничестве. Природе, среди которой живет человек, надо помогать, чтобы она развивалась. Охотники, отстреливая животных, воплощают правильную охотничью политику. Они построили, — здесь он заглянул к заметкам — сорок одну кормушку для косуль, четыре желоба для оленей, двадцать пять кормовых площадок для фазанов и сто пятьдесят соляных лизунца для копытных…

— А потом стреляют по животным у этих кормушек, — громко сказала я, и головы соседей повернулись ко мне, укоризненно. — Это то же самое, что пригласить кого-то на обед и убить его.

Дети смотрели на меня широко открытыми глазами, испуганно. Это был тот самый класс, который я учила. Третий «Б».

Ксендз Шелест, увлеченный собственной речью, был слишком далеко, чтобы меня услышать. Стоял на амвоне, ладони сунул в широкие кружевные рукава стихаря и поднял глаза к своду, на котором облупились давно уже нарисованные звезды.

— …только в этом охотничьих сезоне они запасли на зиму пятнадцать тонн комбикорма… — перечислял он. — В течение многих лет охотничье общество покупает и выпускает на волю фазанов, чтобы можно было организовать охоту, и этим улучшает собственный бюджет. Мы лелеем ловчие традиции и обычаи, посвящаем новых членов и принимаем присягу, — продолжал он, и в его голосе слышалась гордость. — Два важнейших дня охоты в году, в день святого Губерта, например сейчас, и в канун Рождества, мы проводим согласно традиции, уважая ловчие принципы. Но больше всего мы стремимся изучать красоту природы, лелеять обычаи, — вдохновенно говорил священник Шелест. — К сожалению, много еще остается браконьеров, которые не считаются с законами природы, жестоко убивают животных, несмотря на ловчие законы. Вы законы уважаете. В настоящее время понятие охоты, к счастью, изменилось. Нас больше не воспринимают как людей, которые хотят перестрелять все, что движется, а как тех, кто заботится о красоте природы, порядок и гармонию. В последние годы наши дорогие охотники построили собственный коттедж, где часто встречаются, дискутируют на темы культуры, этики, дисциплины и безопасности на охоте, а также о других проблемах, которые их интересуют…

Я засмеялась так громко, что на этот раз ко мне повернулось полкостела. Я закашлялась. Тот ребенок протянул мне бумажный платочек. В то же время я почувствовала, что у меня немеют ноги, приближается то неприятное одеревенением, от которого можно избавиться, если пошевелить ступнями, а затем мышцами икр, потому что если я этого не сделаю, мои ноги растерзает нечеловеческая сила. Мне показалось, что начинается Приступ, и я подумала, что это очень хорошо. Конечно, вот, пожалуйста, у меня Приступ.

Теперь мне стало понятно, почему вышки, которые очень напоминают те, что ставили в концлагерях, называют амвонами. На амвоне Человек возвышается над другими Существами и сам определяет их право на жизнь или смерть. Становится тираном и узурпатором. Ксендз ораторствовал вдохновенно, почти в экстазе:

— Владейте землей! Это к вам, к охотникам, обратился с этими словами Господь, ибо Он творит человека своим помощником, чтобы участвовал в создании, и чтобы это продолжалось до конца. Слово «охотник» созвучно со словом «охота, желание», это означает, что свое призвание заботиться о даре божьем, которым природа, охотники осуществляют сознательно, разумно и здраво. Желаю вам, чтобы ваше общество процветало, служило другим людям и всей природе…

Мне удалось выйти из ряда. Я приблизилась на непослушных ногах почти к самому амвону.

— Эй ты, слезай оттуда, — сказала я. — Быстро.

Воцарилась тишина, и я с удовольствием слушала, как мой голос вторит от свода, отражается от Нави, крепнет; оно и неудивительно, что говоря здесь, можно забыть обо всем на свете.

— Я к тебе обращаюсь. Не слышишь? Слезай!

Шелест уставился на меня широко открытыми, испуганными глазами, его губы едва шевелились, словно он, потрясенный, пытался отыскать какое-то подходящее слово. Но ему это не удавалось.

— Ну, ну, — приговаривал он то беспомощно, то угрожающе.

— Немедленно слезь с этого амвона! И убирайся отсюда! — закричала я.

Тогда почувствовала на своем плече чью-то руку и увидела, что за мной стоит один из тех в мундирах. Я дернулась, и вдруг подбежал второй, оба крепко схватили меня за руки.

— Убийцы, — сказала я.

Дети испуганно смотрели на меня. В своих костюмах они выглядели нереально, словно новая раса людозверей, которая вот-вот должна появиться.

Присутствующие начали шептаться, завозились на местах. Переговаривались возмущенно, но в их глазах я заметила и сочувствие, это меня разозлило еще больше.

— Чего так вытаращились? — закричала я. — Неужели вы уснули, что слушаете эти глупости и даже глазом не моргнет? Совсем уже ума лишились? А сердца? Разве у вас еще есть сердце?

Я больше не сопротивлялась. Позволила спокойно вывести себя из костела. Обернувшись в дверях, я крикнула всем присутствующим:

— Убирайтесь отсюда. Все! Быстро! — Я взмахнула руками. — Идите! Кыш! Вас что, загипнотизировали? Вы уже совсем забыли, что такое сострадание?

— Успокойтесь, пожалуйста. Здесь прохладнее, — сказал один из мужчин, когда мы оказались на улице. Второй добавил, пытаясь напугать:

— Или Полицию вызовем.

— Вы правы, надо вызвать Полицию. Здесь призывают к Преступлению.

Они отпустили меня и заперли тяжелые двери, чтобы я не смогла вернуться в костел. Я догадалась, что ксендз Шелест продолжил свою проповедь. Села на выступе стены и медленно приходила в себя. Гнев ушел, холодный ветер обдувал мое разгоряченное лицо.

Гнев всегда оставляет после себя большую пустоту, в которую немедленно, как наводнение, вливается грусть и течет огромной струей, без начала и конца. Слезы, их источники снова открылись.

Я смотрела на двух Сорок, которые стрекотали на газоне перед плебанией, как бы желая меня развеселить. Как будто говорили — не расстраивайся, время работает на нас, дело должно завершиться, нет другого выхода… Они заинтересовались блестящей оберткой от жвачки, а потом одна из них схватила ее в клюв и взлетела прочь. Я проводила птиц взглядом. Неужели у них гнездо на крыше плебании? Сороки. Поджигательницы.

* * *

На следующий день мне, хотя у меня и не было уроков, позвонила молодая директриса и попросила прийти после обеда, когда в школе никого не будет. Принесла мне чашку чая, хотя я не просила ее, отрезала кусок яблочного пирога. Я уже знала, о чем она будет говорить.

— Вы понимаете, пани Янина, что после вчерашних событий в костеле… — озабоченно начала она.

— Никакая я не пани Янина, я тебя просила, чтобы так ко мне не обращались, — поправила я, но, кажется, бесполезно; знала, что она скажет, пожалуй, директриса хотела чувствовать себя увереннее, выражаясь так официально.

— …пани Душейко, окей.

— Да, понимаю. Я бы предпочла, чтобы вы слушали меня, а не их. То, что они говорят, деморализует детей.

Директриса кашлянула.

— Вы устроили скандал, ко всему еще и в костеле. Хуже всего, что все это произошло на глазах детей, для которых личность ксендза, как и место, где это случилось, являются особыми.

— Особыми? Тем более нельзя позволять им слушать такие вещи. Ты сама слышала.

Девушка перевела дыхание и заговорила, не глядя на меня.

— Пани Душейко, вы не правы. Существуют определенные нормы, традиции, и мы от них зависим. Нельзя так сразу все отвергать… — теперь было видно, как она подыскивала слова, и я уже предчувствовала, что директриса скажет.

— Я не хочу, чтобы мы, как ты это говоришь, все отвергали. Я только не позволяю, чтобы детей призывали ко злу, учили их обману. Восхваление убийства является злом. Все просто. Не более того.

Директриса закрыла лицо руками и тихо сказала:

— Я должна разорвать с вами контракт. Вы, наверное, уже догадались. Было бы лучше, если бы вы получили больничный на это полугодие — так лучше для вас. Вы болели и снова пойдете на больничный. Поймите, я не могу поступить иначе.

— А английский? Кто будет учить детей английскому?

Девушка покраснела:

— Наша катехитка закончила лингвистический колледж, — и посмотрела на меня как-то странно. — В конце концов… — она немного помолчала. — Мне уже ранее рассказывали о ваших необычных методах обучения. Говорят, вы жжете с детьми какие-то свечи, бенгальские огни, потом другие учителя жалуются, что в классе воняет дымом. Родители боятся, что это что-то плохое, сатанизм какой-то. Может, они и простые люди… И еще вы кормите детей какими-то странными сладостями. Конфетами из дуриана. Что это такое? А если кто-то из них отравится, кто за это будет отвечать? Вы об этом подумали?

Эти ее аргументы меня полностью добили. Я всегда старалась чем-то детей удивить, чтобы им было интересно. Теперь я почувствовала, как меня покидают все силы. Говорить расхотелось. Я тяжело поднялась и молча вышла. Краем глаза видела, как директриса нервно перекладывала бумаги на столе, и как у нее дрожали руки. Бедная женщина.

В Самурае было все, что мне нужно. Способствовали Сумерки, которые сгустились просто на глазах. Они всегда помогают таким, как я.

* * *

Горчичный суп. Готовится быстро, несложный, поэтому я успела. Сначала на сковородке растапливают немного масла и добавляют муку, будто собираются приготовить соус бешамель. Мука прекрасно впитывает растопленное масло, впитывает его, растет от удовольствия, тогда следует залить все молоком и водой пополам. К сожалению, это конец мучно-масляных игр, постепенно образуется суп, теперь надо светлую, невинную еще жидкость посолить, поперчить, добавить тмин, довести до кипения и выключить огонь. И только тогда добавить три разновидности Горчицы: зернистую, французскую дижонскую, кремовую, гладкую Сарептскую или Кремскую и в порошке. Важно, чтобы Горчица не вскипела, потому что тогда суп потеряет вкус и будет горьким. Подавать следует с гренками, и я знаю, что это блюдо очень любит Дизь.

Они приехали втроем, и я удивилась. Неужели приготовили какой-то сюрприз, может, у меня день рождения — так серьезно все выглядели. Дизь и Благая Весть были в хороших зимних куртках, одинаковых, и я подумала, что эта пара может быть вместе. Оба такие хрупкие, красивые — нежные подснежники, выросшие у края тропы. Матога был какой-то мрачный, долго топтался на месте и потирал ладони. Принес бутылку домашней наливки из черноплодной рябины. Мне никогда не пробовали его алкогольные напитки, как по мне, он жалел сахара, и его ликеры всегда были горьковатые.

Они уже сели за стол, я еще дожаривала гренки и посмотрела на них всех вместе, возможно в последний раз. Именно это пришло мне в голову — что пора попрощаться. И вдруг посмотрела на нашу четверку совсем по-другому, чем до сих пор — как будто у нас было что-то общее, как будто мы были семьей. Поняла, что мы принадлежим к тем людям, которых мир считает ненужными. Мы не делаем ничего существенного, не генерируем важные идеи, не создаем нужные вещи, продукты, не обрабатываем землю, не обогащаем экономику. Мы даже не расплодились, как положено, разве что Матога, у которого есть сын, пусть это и Черное Пальто. Не принесли миру никакой пользы. Не сделали ни одного изобретения. У нас нет власти, нет ничего, кроме наших маленьких владений. Мы выполняем свою работу, но она в глазах других абсолютно ничего не стоит. Если бы нас не стало, ничего, собственно говоря, не изменилось бы. Никто бы этого не заметил.

Сквозь тишину в этот вечер и гул огня в плите я услышала вой сирен, где-то внизу, в деревне, откуда его принес резкий порыв ветра. Я думаю, и они услышали этот зловещий звук. А моя троица говорила понизив голос, спокойно, склонившись друг к другу.

Когда я налила горчичный суп в миски, меня проняло волнение, настолько сильное, что из глаз снова потекли слезы. К счастью, никто этого не заметил, все были заняты разговором. Я отошла с кастрюлей к столику у окна, и оттуда наблюдала за ними краем глаза. Видела бледное, землистое лицо Матоги, его аккуратно зачесанные набок волосы и свежевыбритые щеки. Видела профиль Благой Вести, ее красивую линию носа и шеи, цветной платок на голове, Дизеву спину, узкую, слегка сутулую, в вязаном свитере. Что с ними будет, как справятся эти дети…

И как я сама справлюсь. Я ведь тоже такая же. Мой жизненный опыт не годится для построения чего-то, ни теперь, ни когда-либо потом, никогда.

Но зачем нам приносить пользу, кому? Кто разделил мир на нужных и ненужных, кто имеет на это право? Разве осот не имеет права на жизнь, или Мышь, которая уничтожает зерно в амбарах, Пчелы и Трутни, сорняки и розы? Чей ум решился так безапелляционно судить, кто лучше, а кто хуже? Большое дерево, кривое и дуплистое, простояло сотни лет, и его срубили, потому что из него никак нельзя ничего было сделать. Этот пример должен вдохновлять таких, как мы. Все видят добро от полезного, но никто не знает, какое добро может принести ненужное.

— Зарево видно над селом, внизу, — сказал Матога, став у окна. — Что-то горит.

— Садитесь. Сейчас положу гренки, — попросила я, убедившись, что мои глаза вполне сухие. Но мне не удалось никого посадить. Все столпились у окна, молча. Потом посмотрели на меня. Дизь — страдальчески, Матога — недоверчиво, а Благая Весть — исподлобья, с грустью, что терзала мне сердце.

И тогда Дизю позвонили.

— Не бери трубку, — сказала я. — Здесь чешское покрытие, тебе это дорого обойдется.

— Не могу не взять, я до сих пор работаю в полиции, — ответил Дизь, и сказал в трубку: «Алло?».

Мы выжидательно смотрели на него. Остывал горчичный суп.

— Уже выезжаю, — сказал Дизье, а я запаниковала, что все потеряно, что сейчас они покинут меня навсегда.

— Плебания горит. Ксендз Шелест погиб, — проговорил Дизь, но вместо того, чтобы выйти, сел за стол и начал машинально хлебать суп.

У меня Меркурий в ретроградации, поэтому лучше мне высказываться в письменной форме, чем говорить. Могла бы стать неплохой писательницей. Но одновременно у меня есть проблемы с выражением своих чувств и мотивов поступков. Я должна была им рассказать и вместе с тем не могла. Как все это воплотить в слова? Надо им просто объяснить, что я сделала, прежде чем они узнают от других. Но первым заговорил Дизь.

— Мы знаем, что это ты, — сказал он. — Поэтому и пришли сейчас. Чтобы что-то решить.

— Мы хотим тебя увезти, — добавил Матога замогильным тоном.

— Но мы не думали, что ты сделаешь это снова. Это сделала ты? — Дизь отодвинул недоеденный суп.

— Да, — сказала я.

Поставив кастрюлю на плиту, я сняла фартук. Стояла перед ними, приготовившись к Суду.

— Мы поняли это, когда узнали, как погиб Председатель, — тихо сказал Дизь. — Эти жуки… Только ты могла это сделать. Или Борос, но его давно уже здесь не было. Тогда я позвонил ему, чтобы проверить. Он не верил, но признался, что у него действительно исчезли феромоны, очень ценные, он никак не мог этого объяснить. Борос был у себя в пуще и имел алиби. Я долго думал, зачем, что у тебя общего с таким человеком, как Председатель, но потом догадался, что это может быть как-то связано с Девочками. В конце концов, ты постоянно подчеркивала, что они были охотниками, правда? Все. И теперь я понимаю, что охотился также ксендз Шелест.

— Он был их капелланом, — прошептала я.

— Я и раньше подозревал, когда увидел, что ты возишь в машине. Никому об этом не рассказывал. Но осознаешь ли ты, что твой Самурай выглядит, как авто спецназовца?

Вдруг я почувствовала, что мои ноги слабеют и села на пол. Сила, которая меня поддерживала, покинула меня, испарилась, как воздух.

— Думаешь, меня арестуют? Приедут сейчас сюда и снова запрут в тюрьме? — спросила я.

— Ты убила людей. Ты это осознаешь? Ты понимаешь это?

— Спокойно, — сказал Матога. — Спокойно.

Дизь наклонился, схватил меня за плечи и сильно встряхнул:

— Как все это произошло? Как ты это сделала? Зачем?

Я на коленях подползла к буфету и вытащила из-под клеенки фото, которое унесла из дома Большой Ступни. Протянула им, не взглянув на него. Оно запечатлелось у меня в мозгу, и я не могла забыть ни одной, даже самой маленькой детали.

16. Фотография

Тигры Гнева мудрее, чем кони Поучений.

На фотографии все было прекрасно видно. Лучшее доказательство Преступления, который только можно себе представить.

На ней стояли мужчины в мундирах, в ряд, а перед ними на траве лежали аккуратно сложенные трупы Животных — Зайцы, друг к другу, два Кабана, один больше, другой меньше, Косули и еще куча Фазанов и Уток, Чирянок, маленьких, будто точки, словно эти тела Животных были обращенным ко мне предложением, а Птицы составляли три точки — все это никогда не закончится.

Но то, что я увидела в уголке этого фото, привело к тому, что я чуть не упала, у меня потемнело в глазах. Ты, Матога, этого не заметил, потому что был занят трупом Большой Ступни и все время что-то говорил, тогда как я чуть не потеряла сознание. Кто бы не узнал белой шерсти и черных пятен? В углу фотографии лежали трое мертвых Собак, сложенные аккуратно, как охотничьи трофеи. Одного из них я не знала. Двое других — это были мои Девочки.

Мужчины гордо демонстрировали мундиры. Улыбаясь, смотрели в объектив. Их было легко узнать. В центре стоял Комендант, а рядом с ним — Председатель. Сбоку был Нутряк, одетый, как коммандос, а у него ксендз Шелест в колоратке. И директор больницы, и начальник пожарной охраны, и владелец автозаправки. Отцы семейств, образцовые граждане. За этим строем лучших, немного поодаль стояли загонщики и помощники; эти уже в объектив не смотрели. Большая Ступня вполоборота, как будто спохватился и в последний момент подбежал, чтобы попасть в кадр, и некоторые из усачей с охапками хвороста, потому что готовился большой охотничий костер. Если бы не эти трупы у ног, можно было подумать, что эти люди отмечают какое-то знаменательное событие, такой у них был довольный вид. Котлы с бигусом, насаженные на вертела колбасы и шашлыки, бутылки водки, которые охлаждались в ведрах. Мужской запах выделанной кожи, смазанных ружей, алкоголя и пота. Властные движения, признаки превосходства.

Я точно запомнила каждую деталь, с первого взгляда. Не надо было больше ничего разглядывать.

Неудивительно, что прежде всего я почувствовала облегчение. Наконец узнала, что случилось с Девочками. Ведь я искала их до самого Рождества, пока совсем не потеряла надежду. Ездила в приюты, расспрашивала людей; расклеила вместе с учениками объявление: «Исчезли суки пани Душейко, может, вы их видели?». Исчезли две Собаки, как в воду канули. След простыл. Никто не видел — а как же можно было видеть, если они были мертвы? Теперь я догадалась, куда делись их тела. Кто-то мне говорил, что Нутряк всегда забирает останки после охоты на свою ферму, кормит ими Лис.

Большая Ступня изначально знал все, и его, видимо, смешило мое волнение. Он видел мое отчаяние, как я их звала, как ходила аж по ту сторону границы. И ничего не сказал.

В тот злополучный вечер этот браконьер приготовил себе убитую косулю. По правде говоря, я никогда не понимала разницы между словами «браконьер» и «охотник». И тот, и другой убивают. Первый тайком и незаконно; второй — открыто и в соответствии с законом. Он просто подавился костью. Его постигла заслуженная Кара. Я не могла об этом не думать — что это Кара. Его наказали Косули, за то, что он безжалостно их убивал. И подавился их телом. Их кости застряли у него в горле. Почему охотники не реагировали на браконьерство Большой Ступни? Не знаю. Думаю, он много знал обо всем, что происходило после охоты, когда охотники как раз, как убеждал нас ксендз Шелест, обсуждали этические проблемы.

Итак, когда ты, Свентопелк, искал покрытие для своего мобильного, я наткнулась на это фото. И голову Косули тоже забрала, чтобы похоронить останки на кладбище.

Вернувшись домой на рассвете, после этой ужасной Ночи переодевания Большой Ступни, я уже знала, что стану делать. Об этом рассказали Косули, которых мы видели у дома. Они меня выбрали среди других — может, потому, что я не употребляю мяса, и они это чувствуют — чтобы я действовала от их имени. Они появились в этом месте, как тот Губертов Олень — чтобы втайне от всех превратить меня в справедливую карающую десницу. Защитницу не только Косуль, но и других Животных. Они же не имеют голосов в парламентах. Даже Орудие мне дали, очень мудрое. Никто и не догадался.

Я выслеживала Коменданта несколько дней, и мне это доставляло удовольствие. Наблюдала за его жизнью. Интересной она не была. Например, я выяснила, что он посещал подпольный бордель Нутряка. И пил только «Абсолют».

В тот день, как обычно, я ждала его на дороге, когда он будет возвращаться с работы. Ехала за ним на машине, и он меня, как всегда, не заметил. Никто не обращает внимания, везде бродят старые женщины с сетками.

Пришлось долго ждать перед домом Нутряка, пока он выйдет, но лил дождь, дул ветер, и я замерзла и вернулась домой. И я знала, что он будет ехать через Перевал, окольными путями, потому что они точно пьянствовали. Я и понятия не имела, что сделаю. Хотела с ним поговорить, встретиться лицом к лицу — предъявить ему свои условия, а не наоборот, как тогда, в отделении, где я была обычной просительницей, надоедливой и взбалмошной, которая ничего не может сделать, жалкая и смешная.

Может, я собиралась его напугать. Надела желтый дождевик и напоминала огромного гнома. Перед домом заметила, что полиэтиленовая сумка, в которой я принесла голову Косули, и которую затем повесила на сливу, наполнилась водой и замерзла. Я сняла ее с ветки и забрала с собой. Не знаю, как я собиралась ею воспользоваться. О таких вещах не думаешь даже тогда, когда они уже происходят. Я знала, что в этот вечер должен приехать Дизь, поэтому не могла ждать Коменданта слишком долго. Но только дошла до Перевала, подъехало его авто, и я подумала, что это Знак. Вышла на дорогу и замахала руками. Конечно, он испугался. Я сняла капюшон, чтобы открыть лицо. Комендант был в ярости.

— Что вам снова надо? — крикнул он мне, выглянув в окошко.

— Хочу вам кое-что показать, — ответила я.

Я и сама не знала, что сделаю. Он немного поколебался, но был изрядно навеселе, ему хотелось приключений. Вышел из машины и, покачиваясь, немного прошел за мной.

— Что ты мне хочешь показать? — спросил он, перейдя на «ты».

— Одну вещь, которая касается смерти Большой Ступни, — ответила я первое, что пришло мне в голову.

— Большой Ступни? — подозрительно спросил он, а потом вдруг понял и зло рассмеялся. — Да, ступни у него действительно были огромные.

Он заинтересовался и сделал за мной несколько шагов в сторону кустов и колодца.

— Почему ты не сказал мне, что застрелил моих Собак? — спросила я, резко повернувшись к нему.

— Что ты хочешь мне показать? — разозлился он, стараясь говорить свысока. Он здесь задавать вопросы.

Я прицелилась в него указательным пальцем, как дулом пистолета, и толкнула его в живот.

— Ты застрелил моих Собак?

Он засмеялся и сразу стал держаться свободнее.

— О чем идет речь? Знаешь такое, о чем мне не известно?

— Да, — сказала я. — Ответь на мой вопрос.

— Это не я стрелял. Может, Нутряк, может, ксендз.

— Священник? Ксендз охотится? — Я даже онемела.

— А чего ему не охотиться? Он капеллан. Охотится, еще как.

У него было опухшее лицо, и он все время поправлял ремень брюк. Мне и в голову не пришло, что у него там деньги.

— Отвернись, бабка, отлить хочется, — вдруг сказал он.

Мы стояли у самого колодца, Комендант начал расстегивать ширинку. Совсем не думая, я стала с сумкой, полной льда так, словно собиралась бросить молот. Мелькнуло в голове: это и есть «die kalte Teufelshand», конечно, откуда это? Разве я вам не говорила, что тот вид спорта, за который у меня медали, это метание молота? Я была вице-чемпионкой Польши в 1971 году. Тело приняло хорошо знакомую позу и сконцентрировало всю свою силу. О, какое же тело разумное. Можно сказать, что это оно приняло решение, размахнулось и ударило.

Послышался хруст. Комендант мгновение стоял, покачиваясь, а по лицу сразу потекла кровь. Ледяной кулак попал ему в голову. Сердце у меня стучало, меня оглушил шум собственной крови. Я ни о чем не думала. Видела, как он падает возле колодца, медленно, мягко, почти грациозно, а его брюхо накрывает отверстие колодца. Нетрудно было сбросить его внутрь. В самом деле.

Вот и все. Я об этом больше не думала. Была уверена, что убила его, и мне стало хорошо.

Никаких угрызений совести. Только огромное облегчение.

Осталось сделать еще кое-что. Я вытащила из кармана Перст Божий, эту ножку Косули, одну из найденных в доме Большой Ступни. Я похоронила голову и три ножки, одну оставила себе. Не знаю, зачем. Сделала ею следы на снегу, много и беспорядочно. Думала, они останутся там до утра и будут свидетельствовать, что там были Косули. Но увидел только ты, Дизь. С неба лил дождь и размывал следы. Это тоже был Знак.

Я вернулась домой и начала готовить нам ужин.

Знаю, что это было везение, и именно это придало мне смелости. Разве это не значит, что я наткнулась на подходящий момент, получила от планет разрешение? Почему так происходит, никто не вмешивается во все это зло, которое распространяется вокруг? Или все происходит так, как с моими письмами в различные учреждения? Должны ответить, но не отвечают. Возможно, мы недостаточно убедительно требуем таких вмешательств? Можно смириться с неважными вещами, которые вызывают определенные неудобства, но не с бессмысленной, вездесущей жестокостью. Ведь это так просто — счастье других приводит к тому, что и мы становимся счастливыми. Это самая экономичная формула на свете. Уезжая на лисью ферму с Ледяным Кулаком, я представляла себе, что начинает процесс, который преодолеет все зло. Этой Ночью Солнце войдет в созвездие Овна, и начнется совершенно новый год. Потому что если зло создало мир, то добро должно его уничтожить.

Поэтому за Нутряка я взялась, все продумав. Сначала позвонила ему и сказала, что нам надо встретиться. Что я виделась с Комендантом перед самой его смертью, и тот попросил меня кое-что передать. Он сразу согласился, тогда я еще не знала, что у Коменданта были с собой какие-то деньги, но теперь понимаю, что Нутряк надеялся их вернуть. Я сказала, что приеду к нему на ферму, когда он будет один. Нутряк согласился. Он был напуган Комендантовой смертью.

Ранее, в тот же день, после полудня, я подготовила ловушку — взяла в сарае Большой Ступни проволочные силки. Я столько их обезвредила, что хорошо знала, как они действуют Берут молодое, гибкое дерево и наклоняют его к земле; согнутое таким образом придерживают прочной веткой. К нему крепят проволочную петлю. Когда Животное попадается в такую петлю и начинает дергаться, дерево выпрямляется, ломая Животному шею. Проволочную петлю я положила посреди папоротника, чуть пригнув не очень высокую березку.

Ночью на ферме все равно не остается никого из сотрудников, свет выключают, ворота закрывают. На этот раз они были открыты. Мы встретились в его офисе. Увидев меня, Нутряк улыбнулся.

— Где-то я вас видел, — заметил он.

Наша встреча на мостике выветрилась у него из памяти. Никто не помнит, где видел такую бабу, как я.

Я сказала ему, что нам надо выйти на улицу, там у меня лежит эта вещь, что передал Комендант, я ее в лесу спрятала. Он взял куртку и ключи и пошел за мной. Когда я вела его через мокрый папоротник, он начал проявлять нетерпение, но я хорошо играла свою роль. На его назойливые вопросы отвечала уклончиво.

— Вот, это здесь, — сказала я наконец.

Он неуверенно огляделся и посмотрел на меня так, будто только что понял.

— Что? Здесь ничего нет.

— Здесь, — ткнула я пальцем, и он сделал этот шаг и одной ногой попал в петлю. Думаю, со стороны это выглядело забавно — он слушался меня, как школьник. Я думала, что моя ловушка сломает ему шею, как Косуле, и хотела, чтобы с ним такое произошло, за то, что накормил телами моих Девочек своих Лис. За то, что охотился. За то, что свежевал Животных. Мне кажется, это была бы справедливая Кара.

К сожалению, в Убийствах я не сильна. Проволока обмоталась ему вокруг щиколотки, а дерево, выпрямившись, только опрокинуло его. Он упал и взвыл от боли, проволока, видимо, рассекла ему кожу, а может и мышцы. У меня был аварийный план, с сумкой. На этот раз я подготовила ее вполне сознательно, положив в морозильник. Идеальное Орудие преступления для старой женщины. Такие бабы, как я, всегда ходят с какими-то сумками, правда? Это оказалось простым — я ухнула его изо всех сил, когда он пытался встать, раз, два, три, а то и больше. После каждого удара немного выжидала, не услышу ли, как он дышит. Наконец он затих. Я стояла над мертвым телом в тишине и темноте, без каких-либо мыслей. Опять чувствовала только облегчение. Вытащила из его куртки загранпаспорт и ключи, а тело столкнула в яму и прикрыла хворостом. Тихо вернулась на ферму и вошла внутрь.

Я предпочла бы забыть о том, что там видела. Плача, пыталась открыть клетки и выгнать Лис, и оказалось, что ключи Нутряка подходят только к первому залу, через который проходили к следующим. Я долго в отчаянии искала остальные ключи, роясь в шкафчиках и ящиках, и наконец нашла. Подумала, что не уйду оттуда, пока не освобожу всех Животных. Я достаточно долго провозилась, прежде чем удалось открыть все клетки. Лисы были отупевшие, агрессивные, грязные и больные, у некоторых на лапах виднелись раны. Выходить они не хотели, не понимали, что такое свобода. Когда я махала на них руками, рычали. Наконец я придумала — распахнула дверь и вернулась к машине. Как потом оказалось, все Лисы скрылись.

Ключи я выбросила по дороге домой, а паспорт, после того, как запомнила дату и место рождения этого подонка, сожгла в котельной. Так же, как и пустую сумку, хотя я обычно не сжигаю пластикового мусора.

Никто меня не заметил. Уже в машине я ничего не помнила. Чувствовала усталость, болели кости, и весь вечер тошнило.

Иногда я снова это переживала. Удивлялась, почему до сих пор не нашли тело Нутряка. Мне казалось, что его съели Лисы, пообгрызали кости и растащили их по лесу. Но они его даже не коснулись. Нутряк заплесневел, и я подумала, что это доказательство того, что он не был человеческим существом.

С тех пор я все возможные Орудия возила с собой в Самурае. Мешок со льдом в туристическом холодильнике, кирку, молоток, гвозди, даже шприцы и свою глюкозу. Я была готова действовать в любой момент. Я не врала, повторяя вам, что Животные мстят людям. Это действительно было так. Я была их Орудием.

Но вы мне поверите, что я делала это не вполне сознательно? Сразу забывала о том, что произошло, меня оберегали мощные защитные механизмы. Может, это объясняется моей Болезнью — просто время от времени я становилась не Яниной, а Божигневой, Навоей.

Даже не знаю, как и когда я украла у Бороса бутылочку с феромонами. Он мне потом звонил, спрашивал, но я не призналась. Сказала, что она, видимо, потерялась, еще и посочувствовала, что он, мол, такой рассеянный.

Поэтому, обещая отвезти Председателя домой, я уже знала, что будет дальше.

Звезды начали отсчет. Я действовала по плану.

Он сидел, облокотившись на стену, уставившись перед собой бездумным взглядом. Когда я оказалась рядом, мне показалось, что Председатель меня совсем не заметил, но он кашлянул и сказал замогильным голосом:

— Плохо мне, пани Душейко.

Этот Человек страдал. «Плохо» касалось не только его самочувствия, связанного с перепоем. Ему вообще было плохо, поэтому он показался мне ближе.

— Нельзя вам столько пить.

Я была готова выполнить свой приговор, но еще не решила окончательно. Подумала, что если я все делаю правильно, все будет происходить так, что я подробно узнаю, как мне действовать дальше.

— Помоги мне, — прохрипел он. — Отвези домой.

Его слова прозвучали печально. Мне стало его жалко.

Конечно, надо забрать его домой, он прав. Освободить его от него самого, от этой испорченной, жестокой жизни, которую он вел.

Это был Знак, я сразу его поняла.

— Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Я пошла к машине и вытащила из холодильника сумку со льдом. Случайный свидетель подумал бы, что я собираюсь сделать кому-то компресс от мигрени. Но никаких свидетелей не было. Большинство машин уже отъехало. Какие-то мужчины выкрикивали что-то у дверей; раздавались возбужденные голоса.

У меня в кармане была Боросова бутылочка, которую я украла.

Когда я вернулась, Председатель сидел, откинувшись назад, и плакал.

— Если вы и дальше так будете пить, у вас когда-нибудь случится инфаркт, — сказала я. — Пойдем.

Взяла его под мышки и потянула вверх, чтобы он встал.

— Почему ты плачешь? — спросила я.

— Вы такая добрая…

— Я знаю.

— А вы? Почему вы плачете?

Этого я не знала.

Мы зашли в лес, я подталкивала его, и мы двигались все дальше, и только когда не было уже видно света в клубе, я его отпустила.

— Попробуй срыгнуть, сразу станет лучше, — посоветовала я. — И тогда я отправлю тебя домой.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— Как это «отправишь»?

Я успокаивающе похлопала его по спине:

— Ну, давай, рыгай.

Председатель оперся о дерево и наклонился. Изо рта потекла струйка слюны.

— Ты хочешь меня убить, правда? — прохрипел он.

Начал кашлять и давиться, но потом действительно что-то забулькало, и Председателя вырвало.

— О, — только и сказал он, пристыженный.

Тогда я протянула ему в крышечке от бутылки немного Боросовых феромонов, и приказала выпить.

— Тебе сразу станет лучше.

Он выпил это и зарыдал.

— Ты отравила меня?

— Да, — ответила я.

И тогда я поняла, что его час пробил. Обкрутила ручки сумки вокруг ладони, приняла позу, чтобы лучше размахнуться. Ударила. Попала в спину и затылок, он был значительно выше меня, но сильный удар заставил его упасть на колени. И я снова подумала, что все складывается именно так, как и должно быть. Ударила второй раз, на этот раз точно. Что-то хрустнуло, он застонал и упал на землю. У меня было такое ощущение, словно он благодарен мне за это. В темноте я уложила его голову так, чтобы он открыл рот. Тогда вылила остаток феромонов на шею и одежду. По дороге выбросила лед возле клуба, а сумку спрятала в карман.

Вот, как это произошло.

Все сидели, не шелохнувшись. Горчичный суп давно остыл. Никто и слова не сказал, поэтому я накинула на себя куртку, вышла из дома и направилась в сторону Перевала.

Где со стороны села слышался вой сирен, и их жалобный протяжный звук летел с ветром над Плоскогорьем. Потом все затихло, я успела увидеть, как удаляются фары Дизевого автомобиля.

17. Панна

Каждая Слеза из каждого Ока

Становится в Вечности — Дитя.

Блага, ибо уловлена сиянием Панны,

Возвращается к истокам жизни.[10]

Наверное, Дизь заехал утром, когда я еще спала, наглотавшись своих таблеток. Разве после такого можно было заснуть без снотворного? И я не услышала, как он стучал. Мне и не хотелось ничего слышать. Почему он не остался дольше, не постучал в окно? Без сомнения, Дизь хотел сообщить что-то важное. Спешил.

Я растерянно стояла на крыльце, но заметила только на коврике под дверью томик Блейка, тот самый, что мы купили в Чехии. Зачем Дизь оставил его здесь? Что хотел мне сказать? Я открыла книгу и начала листать, но из нее не выпала ни одна записка, не было видно ни одного сообщения.

День был темный и мокрый. Я с трудом волокла ноги. Поплелась заварить себе крепкого чая, и только тогда увидела, что одна страница в книге заложена травинкой.

Я прочитала то, над чем мы до сих пор не работали, отрывок из письма Блейка Ричарду Филипсу, слегка выделенный карандашом (Дизь ужасно не любил делать пометок в книгах):

«… я узнал из статьи „Пророчество и истинные бриты“ от 13 октября 1807 p., Что, — и тут Дизь дописал карандашом „Пан Black Coat“[11] — хладнокровный, как Робеспьер, хирург привел к тому, что Полиция обыскала Жилье и Имущество определенного Астролога, чтобы упечь его в тюрьму. Людей, которые умеют Читать по Звездам, часто преследует их влияние, не меньше, чем Ньютонистов, которые этого не читают и читать не умеют, преследуемые зато собственными размышлениями и экспериментами. Все мы — объект блужданий; мог бы кто-то сказать, что все мы не Преступники?».

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять написанное, а потом вдруг стало нехорошо. Печень отозвалась тупой, растущей болью.

Я начала складывать в рюкзак свои вещи и ноутбук, но тут услышала двигатель автомобиля, нет, по крайней мере двух. Не было времени на раздумья, я схватила все это и побежала вниз, в котельную. На мгновение показалось, что меня там снова ждут Мама и Бабушка. И Девочки. Может, это был бы для меня лучший выход — присоединиться к ним. Но там никого не было.

Между котельной и гаражом есть маленький закуток для водяных счетчиков, кабелей и швабр. Такой закоулок должен быть в каждом доме на случай Преследований и Войн. В каждом доме. Туда я и залезла с рюкзаком и лэптопом под мышкой, в пижаме и тапочках. Живот у меня болел все сильнее.

Сначала послышался стук, потом скрип двери и шаги в сенях. Я слышала, как они шли по лестнице и открывали все двери. Слышала голос Черного Пальто и того молодого полицейского, который работал с Комендантом и потом допрашивал меня. Но были и другие, этих я не знала. Они разошлись по всему дому. Звали меня:

— Гражданка Душейко! Пани Янина! — собственно, хотя бы поэтому я не отозвалась.

Поднялись наверх, видимо, нанесли грязи, побывали во всех комнатах. Потом один из них начал спускаться вниз, и через минуту дверь в котельную открылась. Кто-то вошел и пристально осматривался вокруг, заглянул в кладовую, а потом направился к гаражу.

Я чувствовала движение воздуха, потому что он был на расстоянии каких-то десятков сантиметров.

Я затаила дыхание.

— Адам, ты где? — послышалось сверху.

— Здесь! — отозвался он почти у моего уха. — Здесь никого нет.

Наверху кто-то выругался. Грязно.

— Бр-р-р, неприятное место, — сказал себе тот, что в котельной, и отправился вверх. Свет не потушил.

Я слышала, как они разговаривали, стоя в сенях. Совещались.

— Она, видимо, просто убралась из дома…

— Но машину оставила. Удивительно, да? Пешком пошла?

Тогда к ним присоединился голос Матоги, запыхавшийся, будто сосед прибежал сюда вслед за Полицией:

— Говорила, что поедет к подруге в Щецин.

Как ему пришел в голову этот Щецин, смех да и только!

— Тогда почему вы мне раньше не сказали, папа?

Матога не ответил.

— В Щецин? У нее там кто-то есть? Что вам известно, отец? — расспрашивал Черное Пальто. Матоге, видимо, обидно было, что сын к нему так привязался.

— Как она туда доберется? — вспыхнула дискуссия, которую прервал голос молодого полицейского:

— Ну, что ж, мы опоздали. А могли ее, наконец, поймать. Это же надо, столько нас обманывать. Невероятно, эта баба была у нас под самым носом.

Теперь они все стояли в сенях, и я услышала отсюда, что один из них закурил сигарету.

— Надо немедленно в Щецин позвонить, проверить, как она могла туда поехать. Автобусом, поездом, автостопом? Дать объявление о розыске, — командовал Черное Пальто.

А тот молодой полицейский сказал:

— Мы же не будем ее искать с антитеррористической бригадой. Это просто старая идиотка. Порядком сбрендившая.

— Она опасна, — бросил Черное Пальто.

Начали выходить.

— Надо эти двери опломбировать.

— И внизу тоже. Ну ладно. Давай, — переговаривались они дальше.

Вдруг я услышала громкий голос Матоги:

— Я женюсь на ней, когда она выйдет из тюрьмы.

И сразу гневно высказался Черное Пальто:

— Вы отец, что, совсем с ума сошли в этой глуши?

Я стояла, съежившись в углу, в полной темноте, еще долго после того, как они ушли, пока не услышала грохот двигателей их машин, а потом подождала еще час, прислушиваясь только к собственному дыханию. Это был не сон. Я стояла в котельной, в месте, куда приходили Умершие. Мне казалось, что я слышу их голоса где-то под гаражом, из глубины холма, где идет большая подземная процессия. Но это опять был ветер, который всегда дует на Плоскогорье. Я проскользнула наверх, словно вор, и быстро собралась для путешествия. У меня были только две небольшие сумки, Али бы меня похвалил. Конечно, в доме был еще один выход, через кладовую, так я и выбралась, оставляя Умершим этот дом. Переждала в сарае профессора и его жены, пока стемнеет. При мне были только самые важные вещи — мои заметки, Блейк, лекарства и лэптоп с Астрологией. И, конечно, «Эфемериды», на случай, если я в будущем окажусь на каком-нибудь необитаемом острове. Чем больше я удалялась от дома по неглубокому, мокрому снегу, тем легче становилось у меня на душе. Посмотрела с границы на мое Плоскогорье, и мне вспомнился день, когда я впервые его увидела — восторженно, но еще не предчувствуя, что когда-то здесь буду жить. То, что мы не знаем, что произойдет — страшная ошибка в программе мира. Надо это исправить при ближайшей возможности.

В долине под Плоскогорьем уже лежал густой мрак, и отсюда, сверху, я видела огни больших городов — Левина и Франкенштайна далеко на горизонте, а на севере — Клодзка. Воздух был чистым, и огни мерцали. Здесь, выше, ночь еще не сгустилась, небо на западе и до сих пор было оранжево-коричневым, продолжало темнеть. Я не боялась этого мрака. Направлялась вперед, в сторону столовых гор, спотыкаясь о замерзшие комья земли, пучки сухой травы. Мне было жарко в моих свитерах, шапке и шарфе, но я знала, что когда перейду на ту сторону через границу, они мне больше не понадобятся. В Чехии всегда теплее, это южные склоны.

И тогда там, на чешской стороне, засияла над горизонтом Панна.

Каждую минуту она становилась ярче, словно на темном лице неба появлялась улыбка, поэтому я знала, что выбрала верное направление и иду туда, куда надо. Панна сияла на небе и тогда, когда я прошла через лес, и когда незаметно пересекла границу. Она меня вела. Я направлялась по чешским полям, все время к ней. А она опускалась все ниже и ниже, и казалось, будто Панна меня приглашает последовать за ней за горизонт.

Довела меня до шоссе, откуда виднелся город Наход. Я шла по обочине дороги с легким, радостным сердцем — все, что теперь произойдет, будет правильно и хорошо. Ничего не боялась, хотя улицы этого чешского города были уже пусты. Но разве можно чего-то бояться в Чехии?

Поэтому, когда я остановилась перед витриной магазина и не знала, что будет дальше, Панна продолжала оставаться со мной, спрятавшись за крышами домов. Оказалось, что несмотря на позднее время, в магазине кто-то был. Постучала, и мне открыл Гонза, нисколько не удивленный. Я сказала, что мне нужен ночлег.

— Ано, — только и сказал он и пропустил меня внутрь, ни о чем не спрашивая.

Несколько дней спустя ко мне приехал Борос, привез одежду и парики, которые старательно подобрала Благая Весть. Мы походили теперь на пожилую пару, которая едет на похороны, так оно в определенном смысле и было — мы ехали на мои похороны. Борос даже купил красивый венок. На этот раз он прибыл на машине, одолженной, правда, у каких-то студентов, и вел ее уверенно и быстро. Иногда мы останавливались на паркингах — я чувствовала себя действительно плохо. Путешествие было долгим и изнурительным. Когда мы прибыли на место, я не могла держаться на ногах, Боросу пришлось перенести меня через порог.

Теперь я живу на станции энтомологов на опушке Беловежской Пущи, и с тех пор, как мне стало лучше, стараюсь ежедневно делать свой небольшой обход. Но ходить мне тяжело. Кроме того, здесь почти не за чем следить, лес здесь непроходимый. Иногда, когда температура повышается и колеблется в пределах нуля, на снегу появляются сонные мухи, ногохвостки и орехотворки, я уже изучила их названия. Бывают и Пауки. Я узнала, что большинство насекомых все-таки впадает в спячку. Муравьи глубоко в муравейнике прижимаются друг к другу, образуя таким образом большой клубок, и так спят до весны. Как бы мне хотелось, чтобы люди тоже так доверяли друг другу. Наверное, из-за непривычного воздуха и недавних переживаний моя Болезнь усилилась, поэтому чаще всего я просто сижу и смотрю в окно.

Когда здесь появляется Борос, у него в термосе всегда какой-нибудь интересный суп. У меня нет сил готовить. Он приносит также газеты, советует почитать, но пресса вызывает у меня отвращение. Газеты стараются держать нас в состоянии постоянной тревоги, чтобы не направлять наши эмоции туда, где они действительно нужны. Зачем поддаваться им и думать так, как они мне приказывают? Я кручусь возле домика, протаптываю тропы то в одну, то в другую сторону. Случается, не узнаю собственных следов на снегу и тогда спрашиваю: «Кто здесь ходил? Чьи это следы?» Думаю, это хороший Знак, когда вот так себя не узнаешь. Однако стараюсь завершить и свои исследования. Мой собственный Гороскоп стал тысячным, и я часто просиживаю над ним, пытаясь его понять. Кто я? Мне одно известно — я знаю дату собственной смерти.

Думаю о Матоге, который этой зимой будет на Плоскогорье один. И о бетонной дорожке — выдержит ли она морозы. Как все снова переживут очередную зиму. Летучие мыши в погребе Профессора. Косули и Лисы. Благая Весть учится во Вроцлаве и живет в моей квартире. Там же и Дизь, так вдвоем легче прожить. Мне жаль, что я не убедила его в полезности астрологии. Часто пишу ему письма Боросовой рукой. Вчера отправила Дизю одну историю. Он поймет, что я имела в виду:

Один средневековый монах-Астролог (а происходило это тогда, когда еще святой Августин не запретил читать будущее по звездам) узнал из гороскопа о собственной смерти. Она должна была наступить от удара камнем, который упадет ему на голову. С тех пор всегда под монашеским капюшоном он носил железную каску. И как-то в Страстную пятницу снял ее вместе с капюшоном, скорее, чтобы не бросаться в глаза присутствующим в церкви людям, чем из-за любви к Богу. И тогда крошечный камешек упал ему на голову, слегка его ранив. И монах был убежден, что пророчество сбылось, и уладил все свои дела и через месяц умер.

Вот, как это происходит, Дизь. И я знаю, что у меня еще много времени.

От Автора

Эпиграфы и цитаты, помещенные в тексте, происходят из «Proverbs of Hell», «Auguries of the Innocence», «The Mental Traveller» и писем Уильяма Блейка. Отрывок на с. 145 взят из песни «Riders on the Storm» группы «The Doors».

Проповедь ксендза Шелеста является компиляцией взятых из Интернета настоящих проповедей капелланов-охотников.

Выражаю благодарность «Netherlands Institute for Advanced Study» (NIAS) за возможность спокойной и творческой работы.

Примечания

1

Все поэтические тексты Уильяма Блейка переведены по переводу Марианны Кияновской для издания на украинском языке.

2

Уризен — мифологический создатель, персонаж книги Уильяма Блейка «Книга Уризена» (ред.).

3

Величка — городок неподалеку от Кракова, известный своими соляными копями, в свое время — одними из крупнейших в Европе (ред.).

4

Динтойра — суд Торы, Высший суд (ред.).

5

Ульро — материальный мир по Уильяму Блейку (ред.).

6

После нас — хоть потоп (фр.).

7

«Лягушка» — название сети дешевых продуктовых магазинов.

8

От древнего немецкого названия Клодзкого уезда Graftschaft Glatz (ред.).

9

Эон — эра (ред.)

10

В эпиграфе изменен текст перевода по требованию контекста раздела (ред.).

11

Господин Черное Пальто (англ.).

Content

Ольга Токарчук
Веди свой плуг над костями мертвых

1. А теперь остерегайтесь!

2. Тестостероновый аутизм

3. Вечный Свет

4. 999 смертей

5. Свет сквозь дождь

6. Тривиальное и банальное

7. Воззвание к Пуделю

8. Уран во Льве

9. Великое в малом

10. Плоскотелка Кровоцветная

11. Пение Летучих мышей

12. Страхозверь

13. Ночной Охотник

14. Падение

15. Святой Губерт

16. Фотография

17. Панна

От Автора

Примечания