Уайлдер Перкинс

Дело портсмутских злочинцев

Капитан Хоар - 01

Original title: Hoare and the Portsmouth Atrocities

Author: Wilder Perkins

Перевел с английского Виктор Федин

Глава 1

Бартоломей Хоар и Элеонора Грейвс впервые встретились на восточном берегу полуострова Портленд-Билл, над парой лежащих на земле тел. Это случилось сумрачным днем в середине июня 1805 года — года Трафальгарской битвы.

За неделю до этого водоналивной лихтер, снабжавший водой блокирующие Брест корабли, вернулся в порт с баркасом «Сципиона». 74-пушечный линейный корабль «Сципион» вышел из Плимута пять недель тому назад для несения службы по блокаде Бреста, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Баркас был пустой, залитый водой, местами обуглившийся и сильно помятый. «Сципион» выходил в мореходном состоянии, полностью укомплектованный экипажем, и в районе его плавания плохой погоды не наблюдалось.

Состояние этого баркаса привлекло внимание Хоара. Кроме того, он в мае был ознакомлен с содержанием одного странного, добротно сделанного бочонка. Этот бочонок — небольшой, на десять галлонов, известный в виноторговле под названием «анкерок» — был подобран людьми из береговой охраны на сельской дороге неподалеку от Корфа. Возможно, от ночного каравана местных контрабандистов отбился пони, со спины которого свалился плохо закрепленный бочонок. Но гораздо больше его принадлежности кому бы то ни было правительство его величества ( и сам Хоар) заинтересовалось его содержимым — вместо обычного бренди в нем находились детали часовых механизмов.

В узких пазах между просмоленными клепками анкерка он обнаружил забившиеся туда частички мелкого серого песка и взял их образцы. Сам анкерок у Хоара изъяли и отправили, как он полагал, в Лондон. Когда же он сложил вместе два кусочка информации — содержимое анкерка и разрушенный баркас, — то представил свои соображения адмиралу сэру Джорджу Хардкастлу, командующему военно-морской базой в Портсмуте. Спустя час Хоар отправился в утомительное четырнадцатичасовое плавание на своей крошечной яхте — пинасе «Непостижимая», захватив с собой образцы песка.

Ночью он прибыл в Лайм-Регис и провел большую часть дня в разговорах со старым Ричардом Ди, стараясь выяснить, в каком месте бочонок был переправлен на берег. Старина Ди, как узнал Хоар с год назад, продал свое суденышко и рыбацкие снасти из-за усиливавшегося ревматизма и поселился на заброшенной барже в окрестностях Лайма. Он заявлял, что по горсти песка может определить место, откуда он взят — при условии, что это место находится на побережье между мысом Лендс-Энд и Дувром.

Хоару нелегко было понять старину Ди. Для его уха дорсетский диалект не содержал ничего кроме звуков «з» и «с». Этот человек звучал как гигантская допотопная пчела. Более того, так как голосовые связки Хоара в битве «Славное Первое Июня» были повреждены вражеской пулей, а старина Ди был весьма глуховат, то слабый голос Хоара был совершенно бесполезен.

Значит, для общения надо было найти переводчика. Юная Мэри, внучка старика, имела кое-какое образование; она могла выслушать шепот Хоара, транслировать его дедушке и перевести его жужжащие ответы. Хоар был ею доволен, хотя и ее, не столь заметный, акцент он порой улавливал с трудом.

Начал он с тестирования разрекламированного умения, используя образцы песка в аптекарских пузырьках, взятые из известных ему мест. Старик с честью справился с заданием. Хоар даже попытался поставить ловушку старине Ди, смешав песок, взятый из разных мест: один, совершенно белый, он взял на месте высадки Вильгельма-Завоевателя подле Певенси, и другой, кроваво-красный, он взял во время недавнего перехода из Корнуолла у подножия утеса в Гунхилли-Даунс. Ди всмотрелся в розоватую смесь, покатал ее между большим и указательным пальцами, понюхал и хихикнул.

— Дедушка сказал: «Дикона Ди так легко не обманешь, сэр».

Когда спец по песку точно определил места, из которых были взяты обе пробы, Хоар вынужден был признать свою никчемную хитрость. В качестве епитимьи он выставил старому рыбаку вторую пинту перед тем, как представить тому образец, который он действительно хотел идентифицировать.

— Базз. Ооо. Зазз.

— Он говорит: «Вы хотите сказать, что подобрали это по пути после Веймута, сэр», — перевела девушка. — «Но это не так. Этот песок походит с восточного берега полуострова Портленд-Билл. С его середины, где течение поворачивает в сторону берега», сказал он.

На этот раз Хоар полностью поверил старине Ди. Дав чаевые юной Мэри и поставив старику третью пинту, Хоар погрузил свое долговязое тело на борт «Непостижимой» и отвалил от каменного пирса Лайма.

В этот день западный ветер был сырой и холодный не по сезону. Смесь дождевых капель и брызг морской воды жалила лицо Хоара. Перед тем, как вернуться во внутреннюю гавань Портсмута, он решил взять образец песка с места, которое указал Ди, и самому убедиться в его идентичности своему образцу. Кроме того, он думал посмотреть на месте, нет ли там каких-нибудь других выброшенных приливом вещей.

Подойдя достаточно близко к выбранному месту, он перебрался на бак пинаса и опустил якорь на глубину, несколько превышающую осадку, в качестве своеобразного лота. Хотя прилив и был на подъеме, ему не хотелось задеть своим нежным днищем округлые камни, которые выступали из песка как черные сточенные зубы.

Именно тут Хоар впервые увидел Элеонору Грейвз — невысокую женщину в коричневой одежде с развевающимися под порывами мокрого ветра каштановыми волосами. Она поднялась из-за лежавшего на берегу перевернутого яла, в то время как двое разбойничьего вида мужчин с длинными дубинками приближались вдоль берега с явно недобрыми намерениями. До них было футов пятьдесят, что от женщины, что от Хоара, и он хорошо слышал их возбужденные голоса.

Заложив в рот два пальца, Хоар издал оглушительный свист. Нападавшие остановились. Затем они увидели, что им противостоит только единственный мужчина. Тогда один развернулся и двинулся в сторону Хоара, ожидая его высадки, а другой возобновил свое продвижение.

Женщина отпрянула. В левой руке ее появилась праща — праща! Она раскачала это древнее оружие таким же манером, как лотовые на русленях раскачивают лот, и метнула камень в надвигавшегося противника. Камень попал тому прямо в лоб; он упал, его ноги задергались как пара насаженных на острогу лососей.

Второй противник остановился. Это было его ошибкой, так как женщина сделала шаг в его сторону и метнула еще один камень. В этот раз она использовала правую руку и, должно быть, попала в нос или рот, так как разбойник прижал руки к лицу и издал сдавленный крик.

«Непостижимая» со слабым скрипом уткнулась в песок у ног лежавших мужчин. Хоар вытащил из гнезда румпель в качестве самодельной дубинки и спрыгнул на берег. Но в дубинке уже не было необходимости: эти двое были не в том состоянии, чтобы оказывать сопротивление.

— Давид-Голиаф: два-ноль, — прошептал сам себе Хоар и зашагал по галечному пляжу к женщине в коричневом.

Та отрезала кусок шкимушгара от бухточки, спрятанной где-то под ее одеждой, и принялась связывать первого противника. Выражение холодной ярости на ее лице сменилось на дружелюбное при виде форменного мундира Хоара, и она завершила работу аккуратным узлом за спиной поверженного.

— Рада встретить вас, сэр, — произнесла она, и отрезала другой кусок шкимушгара. — Не возражаете?.. — Она протянула ему отрезок линя.

Из-за шума прибоя женщина не смогла бы услышать его шепот, поэтому Хоар просто кивнул и повернулся связать второго разбойника.

— Я у вас в долгу, сэр, — сказала она ясным контральто, — за стремление помочь мне, хотя и справилась с ними сама. С кем имею честь, позвольте спросить?

Даже выпрямившись, она была вынуждена задрать голову, чтобы взглянуть прямо в серые, хоть и выцветшие, глаза Хоара: в ней было немногим больше пяти футов роста, фигура коренастая, если не сказать полная. Карие пронзительные глаза, несколько седых прядей в растрепанных каштановых волосах. Она напомнила Хоару задорную куропатку.

Хоар сунул руку во внутренний карман мундира и вытащил несколько листов бумаги. Выбрав один, он с поклоном и извиняющимся видом протянул его женщине. Она прочла его вслух, достаточно громко, чтобы было слышно на фоне мягкого, пульсирующего ритма прибоя:

— «Позвольте представиться: Бартоломей Хоар, лейтенант королевского флота. Примите мое глубочайшее уважение. То, что я не разговариваю с вами, является не преднамеренной грубостью, а следствием невозможности говорить выше еле слышного шепота».

В отличие от многих незнакомцев, которые из-за немоты считали, что Хоар также и глух, женщина в коричневом не стала кричать или говорить с преувеличенной заботой, с которой глупцы разговаривают с детьми или инвалидами.

— Меня зовут Элеонора Грейвз, я жена доктора Саймона Грейвза из Веймута. Я уверена, что он присоединится к моей благодарности за то, что вы выступили в мою защиту против этих подлых негодяев.

Один из двух лежавших на песке — человек, которому она разбила нос — зашевелился и попытался сесть. Он наклонился вперед, насколько ему позволили путы. Алые капли падали на гальку между брючинами его штанов.

Если судить по поведению миссис Грейвз, она и Хоар танцевали котильон в Бате, а не стояли над двумя телами на сыром, холодном, как будто в сентябре,  пляже.

— Итак, сэр, что мы будем делать с этими бродягами?

Хоар вытащил навощенную табличку, вроде тех, что употребляли еще римляне, и написал: «Мой пинас — в Веймут?»

— Превосходно, — ответила она.

Вдвоем они подтащили связанных пленников по гальке к «Непостижимой», подняли их хват-талями на борт и свалили в сторонке, позади сходного трапа. Хоар быстро обыскал их. Кроме жалких личных вещей, матросских ножей с ножнами, плотницких молотков и трех гиней, он нашел только дубинки и отрезок тонкого прочного линя. Дубинки Хоар выкинул за борт, молотки, ножи и отрезок линя реквизировал для судовых нужд, а гинеи вручил миссис Грейвз.

Не выказывая никакого беспокойства по поводу возможности намочить свою юбку, миссис Грейвз помогла Хоару столкнуть пинас в воду. Затем она приняла его руку, чтобы забраться на борт, и спустилась вниз. Хоар поставил паруса, вернул румпель на место и лег на курс вдоль берега, направляясь в Веймут. Путь до него был недалек.

Его пассажирка молча сидела в крошечном кокпите, разглядывая его. Она, очевидно, осознала бесполезность разговора с незнакомцем, ответов которого она не могла услышать. В отличие от тех немногих женщин, которых знал Хоар, она чувствовала себя вполне комфортно и без болтовни. Но когда «Непостижимая» проходила траверз брекватера, миссис Грейвз спросила:

— Вы знакомы с этой гаванью, мистер Хоар?

Шум ветра и волн под прикрытием холмов и портовых строений стал гораздо тише, и Хоар решил, что его смогут услышать. Он вздернул подбородок и пожал плечами.

— Да, но не очень хорошо, — прошептал он. — Не откажусь от совета, данного знатоком местных условий.

—  Если вы не имеете намерения продолжать ваше путешествие сегодня — а я надеюсь, что нет, — то вы сможете остановиться на отдых в таверне «Миска килек». Вон там, левее того места, куда вы сейчас плывете, по эту сторону от церкви св. Ниниана. Видите, это вон тот шпиль.

Миссис Грейвз, возможно, была незнакома с морскими терминами — она употребила слово «плывете» как береговой житель, а не слово «держите», подобающее истинному моряку, — но ее указания были вполне ясны, и Хоар немного подправил курс.

— Вы не подержите румпель, пока я уберу паруса? — прошептал он.

Она услышала его шепот, немного поколебалась, потом взялась за румпель рядом с его рукой, сначала слегка, а затем крепче с возрастающей уверенностью.

— Да-да, вот так, — произнес Хоар. Он прошел вперед, огибая лежавших пленников, спустил стаксель и скатал его, обвязав шкотом. Затем он снял ходовой конец грота-фала с утки и перенес его на корму, рядом с румпелем.

— Я беру румпель, мэм, — сказал он. — Я буду сбрасывать грот кучей, так что отодвиньтесь поближе к планширю.

Хоар медленно повернул румпель вправо, и «Непостижимая» стала приводиться к ветру. Когда скорость упала настолько, что ее хватало лишь на то, чтобы медленно подойти по инерции к пологому берегу, он отдал фал, и грот мешком свалился на пленников, вместе с гиком. Один из них вполголоса выругался. Киль маленькой яхты проскрежетал по гальке, и она замерла, слегка накренившись на правый борт. Затем Хоар свернул наскоро парус и раскрепил его малыми талями.

Заперев дверь в каюту, он спрыгнул на берег и подал руку миссис Грейвз. Она приняла ее — скорее из вежливости, чем по необходимости, подумал Хоар — и, проворно спрыгнув вниз, встала в своей намокшей юбке рядом с ним, глядя на яхту.

— Передадим наших пленников портовой охране? — полувопросительно произнесла она.

— Лучше главному констеблю, — предложил Хоар. — Какой бы он ни был, маловероятно, что он пьет с ними в одной компании.

Хотя он и не был лично знаком с веймутскими блюстителями порядка, но знал прекрасно, что на южном берегу Британии представители закона и нарушители оного зачастую были так близки между собой, как бедра девственницы.

Миссис Грейвз рассмеялась необычным гортанным смехом:

— Разумеется. Тогда к сэру Томасу Фробишеру. Сейчас… сколько, часа три?

Хоар кивнул.

— Значит, он в городском клубе — как и доктор Грейвз, скорее всего. Пошли.

Она взяла Хоара под руку и повела его к зданию, выходившему фасадом на новую эспланаду ниже церкви св. Ниниана. Это было большой дом, который, подумал Хоар, принадлежал, вероятно, одному из богатейших купцов города.

— Здание городского клуба когда-то принадлежало одному видному торговцу, — произнесла миссис Грейвз, как будто прочитав его мысли. — Но у него настали трудные времена, и группа уважаемых горожан купила его в складчину и сделала своим местом встреч. Чтобы быть подальше от жен, знаете ли.

Хоар засмеялся. Издаваемый им негромкий хриплый шум звучал, по язвительному замечанию жены одного знакомого офицера, как рев разгневанной бабочки.

Бледный, худой стюард городского клуба, должно быть, заметил, что миссис Грейвз подходит, и сам открыл настежь массивную дверь.

— О, миссис Грейвз! — воскликнул он. — Вы, должно быть, где-то перебирались вброд, да к тому же и погода такая сырая! Пройдите к камину в гостевой комнате, и располагайтесь там, пока я не позову доктора Грейвза.

Он поспешил вперед, пошурудил кочергой уголь на решетке и направился к выходу. Миссис Грейвз окликнула его и спросила, здесь ли сэр Томас. Ответ был утвердительным.

— Попросите его зайти сюда, Смит, если он сможет. И еще: пошлите человека в дом доктора Грейвза. Пусть он передаст моей горничной наказ принести мое желто-зеленое саржевое платье и пелерину сюда, в клуб.

Разгоревшийся огонь камина был весьма кстати. Миссис Грейвз взглянула на Хоара:

— Если бы не ваше присутствие здесь, сэр, я бы подняла юбки, чтобы лучше согреться.

— Стоит вам только пожелать, мэм, и я беспрекословно оставлю вас одну.

— Нет, я не сделаю это, — ответила она. — Это было бы черной неблагодарностью за все ваши услуги.

— Могу я спросить, мэм, что привело вас на пляжи Портленд-Билла? — прошептал Хоар.

— Камни, мистер Хоар.

— Камни, мэм? Чтобы метать их?

— Иногда, только по необходимости. С раннего детства я питала привязанность к красоте форм и цветов обточенных прибоем камешков. Я помещаю их в плоские тазы, чтобы сохранить их игру красок. Местные мальчишки, которые тоже собирают камни — зачастую под самым моим носом, — помнят старинное саксонское поверье, что Портленд-Билл был когда-то Островом Мертвых Друидов, и избегают его. А я прогуливаюсь там регулярно. Доктор Грейвз порой ворчит на меня за то, что я заняла целую комнату под мою коллекцию. Но я напоминаю ему, что комната небольшая, а дом огромен, и ему не стоит скупиться в этом.

— В конце концов, — добавила она задумчиво, — у нас нет общих детей, а пасынки давно переженились и удалились… или умерли. В любом случае, погода целую неделю стояла отвратительная, и я не выходила из дома. А тут я отправилась на прогулку. Там все это и случилось.

— Значит, вы вторая жена доктора Грейвза?

— Третья, сэр.  Его первая жена произвела на свет двух сыновей и умерла от чахотки, а вторая родила мертворожденных близнецов и скончалась от потери крови. Затем он жил вдовым свыше двадцати лет до тех пор, пока мы не встретились. Сэр Томас, кстати, претендует  заменить мне дядю, и он выдал меня замуж два года назад.

Миссис Грейвз прервала свой рассказ при появлении персонажа, который не мог быть никем иным, как сэром Томасом Фробишером собственной персоной. Приземистый, кривоногий, одутловатый, сэр Томас обладал широким ртом и выпученными желтоватыми глазами. Он пронзил подозрительным взглядом Хоара, затем обернулся к миссис Грейвз.

— Элеонора, дорогая! Что вы с собой сделали? — закричал он. — И кого вы привели к нам в этот раз? — продолжил он, бросая критический взгляд на Хоара, стоявшего в помятом флотском плаще, широких свободных матросских штанах и грубых мокрых башмаках с пряжками.

— Сэр Томас, разрешите вам представить лейтенанта королевского флота Бартоломея Хоара, который только что спас меня от неясной опасности, — произнесла миссис Грейвз.

— Хоар, да? — сказал сэр Томас. — Что ж, должен вас известить, что я являюсь баронетом и рыцарем. Кто из нас обладает первенством, а? Ночная… э-э-э… бабочка или наследственный рыцарь? А?

Хоару была знакома подобная реакция на свое имя. Она была предсказуема, и он научился предотвращать возникновение возможной враждебности.

— Вы, разумеется, вы. Я всего лишь Бартоломей Хоар — к вашим услугам в любое время. — Он сопроводил свои слова холодным твердым взглядом, одновременно расшаркавшись перед высокопоставленной персоной.

— Фробишер — известное имя в истории, сэр Томас, — продолжил Хоар. — Я имею честь обращаться к потомку сэра Мартина Фробишера, первооткрывателя чудесной бухты, получившей его имя?

Сомневающийся вид сэра Томаса говорил о разнообразных чувствах, которые он испытывал по отношению к Хоару. С одной стороны, он был польщен комплиментом своему предку; с другой стороны, он был раздражен таким странным конфиденциальным шепотом и подозрением, что кто-то — ясно, что не миссис Грейвз — высмеивает его. Не была ли просьба встретиться с шепчущим человеком с таким неприличным именем вызовом его положению? Даже когда несколькими словами миссис Грейвз объяснила причину недостатка голоса Хоара, отношение баронета лишь слегка изменилось к более благожелательному.

— Да, мистер… э-э-э… Хоар, — сказал он. —  Хотя имя Фробишеров восходит к временам Вильгельма-Завоевателя и даже раньше, мой предок сэр Мартин Фробишер был первым, кто принес ему славу. Столетием позже Карл II пожаловал баронетом первого сэра Чарльза, который является моим четвертым или пятым прадедом. С тех пор семья, которую в настоящее время я имею честь возглавлять, занимала выдающееся положение в обществе Дорсета. Разумеется, Фробишеров принимают во дворе как само собой разумеющееся, и каждый старший сын Фробишеров посвящается в рыцари по достижении совершеннолетия, тоже как само собой разумеющееся. Итак, как видите, мы потомственные рыцари.

Хоар чуть не разразился своим обычным беззвучным смехом, но вовремя заметил, что сэр Томас был совершенно серьезен. Он превратил свой чуть не начавшийся смех в частое дыхание, которое, как он надеялся, выражало должное восхищение.

— Фактически, — продолжал рыцарь-баронет гнусавым, покровительственным тоном, — я ожидаю посвящения в рыцари моего единственного сына — юного Мартина, вы должны знать — сразу, как только он прибудет в наш небольшой город, сопровождая Его Величество. Он ведь, само собой, капитан гвардейской пехоты.

Гвардеец юный Фробишер или нет, но этого посвящения, если оно зависит от приезда короля в Веймут, ему придется ждать до морковкина заговенья. Нынче бедный монарх, укрывавшийся месяцами в самоизоляции в Кью, редко посещает даже Лондон; вряд ли он скоро посетит свой некогда излюбленный водный курорт.

— Скажите мне… э-э-э… Хоар, — обратился сэр Томас. — Каково происхождение вашей семьи?

— Мы походим с Оркнейских островов и продолжаем считать себя оркнейцами, хотя мой отец и приобрел небольшое поместье в окрестностях Мельтон-Мобрая.

— Что? Говорите громче, мистер.

— Оркнейцы, сэр. — Хоару пришлось напрягать свое увечное горло, чтобы говорить громким шепотом. Он почувствовал себя так, словно оказался под ветром у неприятельского корабля. Этот тип должен был понимать, что с атакой на его недостаток, в отличие от его фамильного имени, было трудно что-либо сделать. Сэр Томас вел себя агрессивно без всякого на то повода.

— А вы занимаетесь охотой, э-э-э… Хоар?

— Не очень часто, сэр Томас.

— Хм… — Сэр Томас начал озираться вокруг, чтобы найти что-нибудь более достойное его внимания, чем взъерошенный младший флотский офицер с неприличной фамилией, который не может говорить и даже не охотится.

Тут Хоар поддался искушению и отреагировал насмешливой выдумкой, о чем он впоследствии горько пожалел.

— Но, разумеется, мой отец является МБ батареи нашего округа.

— Батареи, сэр? Батареи? МБ? Что такое МБ, а? И какое отношение к охоте имеет батарея?

— Вы, разумеется, знаете, что такое соколиная охота, сэр Томас?

— Ну конечно. Уже устарелое, но совершенно приемлемое занятие для аристократов и дворян.

— Так вот, сэр, мы, Хоары, и мыслящие подобно нам соседи на северных островах дрессируем летучих мышей для охоты на дичь.

Он сделал паузу, вздохнул и продолжил:

— Мы ловим этих летучих мышей, которые, будучи существами, воспитывающими своих потомков, более разумны и легче поддаются дрессировке, чем соколы любого вида. (Вздох.) Фактически, они так же умны, как и скай-терьеры, до которых столь охочи наши приятели-островитяне с юга, или шетлендские пони, которых наши соседи с севера разводят для ограничения популяций гагарок.

Пауза; вздох.

— Мы выпускаем наших проворных маленьких приятелей в сумерки, разумеется. Очень захватывающая охота, очень. Мой отец, ставший весьма искусным ловчим, был назначен мастером батареи нашего округа. Отсюда это сокращение — МБ. Если вы окажетесь в Лестершире, сэр, я уверен, что он пообещает вам чудесный вечер в полях.

Хоар услышал сдавленный звук со стороны миссис Грейвз. Также он видел, что если и не добился уважения рыцаря-баронета, то, по крайней мере, заинтересовал его.

— На кого же, в таком случае,  вы охотитесь с ними? — неохотно спросил сэр Томас брюзгливым тоном.

— На мух, сэр. Мы кормим ими наших лягушек.

К счастью, реакция сэра Томаса была прервана появлением в гостевой комнате доктора Саймона Грейвза.

Доктор Грейвз на вид приближался к семи десяткам; позднее Хоар узнал, что ему было семьдесят четыре года. Когда-то, вероятно, статью и ростом он не уступал Хоару, но нынче он был прикован к своеобразному легкому, из бамбука и ясеня, креслу-коляске. К его колесам были приделаны рычаги, которыми управлял доктор своими все еще сильными руками. Хоару уже приходилось видеть грубые, тяжелые версии подобных инвалидных кресел, но это, легкое и очевидно крепкое, являлось произведением искусства.

Жена доктора представила их друг другу и продолжила описывать схватку на пляже. Она преуменьшила свою роль, преувеличила — но не слишком — роль Хоара и сказала в заключение:

— Вот таким образом я познакомилась с лейтенантом Хоаром и вот почему он здесь. Я очень благодарна ему, дорогой.

— Я также, — произнес доктор удивительно мощным баритоном. Хоар подумал, что его собственный голос до битвы «Славное Первое Июня» звучал похоже.

Сэр Томас не позволил доктору Грейвзу сказать что-либо еще:

— Вы хотите сказать, что на борту вашей яхты находятся связанными два негодяя… э-э-э… Хоар?

И добавил:

— Я должен заняться ими незамедлительно и освободить вас от их присутствия. Где стоит ваша яхта?

Хоар объяснил и разрешил людям сэра Томаса подняться на борт яхты и забрать ее спеленатый груз.

—А как зовут яхту, сэр?

— «Непостижимая», сэр.

— Что? Вы пытаетесь обмануть меня, сэр? — широко распахнул глаза сэр Томас.

Хоар энергично потряс головой. Он бывал в этих местах и знал пределы дозволенного.

— Ни в коем случае, сэр Томас. Я также зову ее «Невыносимая», или «Молли Джей», «Дриада», «Сирена», «Невыразимая»… Я меняю имя сообразно своему настроению в данный момент. У меня несколько кормовых досок, и я держу запасные в каюте.

Он замолчал, чтобы передохнуть.

— Для нее это не имеет значения: она не отзывается ни на одно из них. Она отзывается только на свой руль, и делает это превосходно.

Сэр Томас решил не показывать свою обиду, но его смех — в отличие от смеха доктора и миссис Грейвз — звучал несколько натянутым.

— Отлично, сэр, отлично. Таким макаром вы можете рассмешить самого Бонни. Но что привело вас вниз по Каналу в эти трудные времена? — Он подозрительно взглянул выпученными глазами на Хоара.

Говоря медленно ради своего измученного горла, Хоар объяснил, что ему требовалась консультация старого рыбака Ди.

— А, этого псаммеофила, — встрял в разговор доктор. — Он нам хорошо известен.

— Псаммеофил, сэр? — недоуменно спросил сэр Томас.

— Это мой собственный неологизм с греческого, сэр Томас, — ответил доктор. — Любитель песков.

Сэр Томас перевел взгляд на Хоара:

—  Могу я поинтересоваться сущностью ваших обязанностей в настоящее время… э-э-э… Хоар?

— Они самые разнообразные, сэр. Я нахожусь в распоряжении сэра Джорджа Хардкастла, командующего Портсмутской базой; мой визит в Лайм связан с одним из дел.

Не говоря этого прямо, Хоар постарался показать, что не будет распространяться о подробностях выполняемого поручения. Должно быть, это ему удалось, так как сэр Томас обернулся к миссис Грейвз.

— Однако, Элеонора, что могло побудить тебя выйти из дома в такую погоду и что могло направить по твоим следам напавших на тебя негодяев?

Миссис Грейвз проигнорировала первую часть вопроса и предположила, что на вторую часть ответят сами виновники. Затем Смит, стюард, появился в дверях с известием, что прибыла в карете ее горничная Агнесса и ждет ее в кухне с чемоданом сухой одежды. Элеонора с извинениями удалилась.

Сэр Томас, в свою очередь, принес извинения доктору Грейвзу (но не Хоару) и отправился организовать группу надежных людей для ареста пассажиров яхты, оставив двух джентльменов развлекать друг друга у камина.

— Я заметил, что ваши голосовые связки повреждены, мистер Хоар, — сказал доктор. — С этим должна быть связана какая-то история. Вы меня не просветите?

Кратко и скромно, но не делая большого секрета из происшествия, Хоар рассказал, как мушкетная пуля на излете попала ему в горло, лишив его возможности говорить громче обычного шепота.

Затем по просьбе доктора он показал средства, разработанные им для общения в случаях, когда его шепота было недостаточно. Вид римских табличек не повлек комментариев, а затем Хоар вынул из кармана серебряную боцманскую дудку, свисающую на черной шелковой ленте, и произвел для доктора несколько пронзительных свистков, которыми он пользовался для отдачи распоряжений тем лицам — слугам и подчиненным, — которых он предварительно обучил. Далее он просвистел толкование соблазнительной песни «Приходи в садик, Мод», которое не требовало пояснений. И завершил показ оглушительным свистом двумя пальцами, изображающим срочный вызов. Когда встревоженный мистер Смит появился в дверях, доктор покачал головой и тихо рассмеялся.

— Остроумно, — одобрил он. — Доктор Франклин был бы восхищен вашими решениями.

— Вы были знакомы с доктором Франклином, сэр?

— О да! Мы с ним переписывались. Его потеря, когда американцы завоевали независимость, для королевства была не самым малым ущербом, который мы понесли из-за упрямства его величества. Мне часто кажется, что умственный недуг короля уже имел место тогда, в 76-ом.

Хоар не мог не согласиться:

— Мне приходилось встречаться со многими повстанцами во время этой печальной братоубийственной войны, и многие из них были достойны уважения.

Он не стал говорить о том, что его прелестная франко-канадская молодая жена из Монреаля умерла при родах, когда он был в море в 82 году, свыше двадцати лет тому назад, оставив новорожденную дочь, которую он так никогда и не увидел. Семья Антуанетты, недовольная замужеством дочери за англичанином, увезла ребенка куда-то вверх по реке Св. Лаврентия, где отец не мог ее найти.

— Если вы не против встретить еще одного американца, сэр, — предложил доктор, — миссис Грейвз и я пригласили мистера Эдварда Морроу на ужин сегодня вечером. Если вы не торопитесь вернуться в Портсмут безотлагательно, мы будем рады вашему присутствию за нашим столом.

Хоар было начал протестовать, что у него нет соответствующего одеяния для ужина в обществе, когда нахмурившийся сэр Томас вернулся в зал для посетителей. Его люди поместили одного из нападавших на миссис Грейвз в подвалы городского холла, в камеру, где находились двое пьяниц и браконьер. Второй — очевидно лидер шайки — все еще был без сознания. Его развязали и поместили под замок в отдельной камере до тех пор, пока он не придет в сознание или не умрет.

Предложение доктора посетить этого человека было отвергнуто сэром Томасом.

— Вам будет трудно спуститься по узким лестницам в подвалы, — парировал он. — Кроме того, мистер Олни, хирург, является официальным медицинским инспектором города, и он был бы задет, если бы мы его обошли. Уверен, что вы это понимаете, сэр.

Приняв этот мягкий упрек, доктор вернулся к вопросу вечерней одежды Хоара.

— Мы с вами более или менее одинакового сложения, — заметил он. —  Миссис Грейвз, я уверен, не будет возражать против вашего появления за столом в моих бриджах. Я пошлю их вам в «Миску килек» сразу же, как вернусь домой.

По предложению доктора Хоар послал одного из слуг клуба забронировать комнату от его имени.

К этому времени миссис Грейвз переоделась в сухую одежду и присоединилась к ним. Она отвергла предложение Хоара перенести доктора в его инвалидную коляску. Очевидно, это было делом семейной гордости: Грейвзы не нуждались в посторонней помощи. Хоар наблюдал, как она и горничная Агнесса скрестили руки, образовав подобие стула, подвели их под доктора и подняли в воздух. Он ухватился мощными руками за рычаги и перенес себя в коляску. Затем он выехал на улицу и помог супруге подняться в карету.

Горничная соединила коляску с запятками кареты незамысловатым крюком и также заняла место в карете. Доктор окликнул возницу, и карета с коляской потрусила под легким дождем. Хоар провожал их сочувствующим взглядом. Он был рад, что вскоре снова увидит чету Грейвзов.

Глава 2

Когда предупредительный слуга провел его в гостиную Грейвзов (после довольно долгой прогулки по выложенной булыжником улице Хай-Стрит), Хоар обнаружил, что два других гостя были уже там. Миссис Грейвз представила его даме, назвав ее мисс Остин, приятельницей, нанесший визит из Бата. Как всякая надлежащим образом вышколенная благородная леди, мисс Остин прямо сидела в кресле, как будто оно было пыточным инструментом, не прикасаясь стройной спиной к спинке, которая бесстыдно предлагала ей опору. Если не считать ее пронзительных любознательных черных глаз, ее внешность была еще менее примечательна, чем внешность миссис Грейвз. Хоар расшаркался перед ней и тут же забыл о ее существовании.

С джентльменом все было иначе. Хоар не мог точно определить его возраст. Он  мог быть тридцатилетним с солидным гаком или же хорошо сохранившимся пятидесятилетним; такого же роста, как и Хоар, но массивнее, с квадратной фигурой; румяное безгубое лицо и низкий лоб; длинные, жесткие черные волосы, собранные на затылке в старинном стиле. Кожа на его лице плотно обтягивала широкие скулы, как будто она обтягивала костяшки пальцев плотно сжатого кулака. Если бы не его серые глаза, Хоар без сомнения посчитал бы его одним из тех краснокожих, которых он видел на улицах Галифакса.

— Лейтенант Бартоломей Хоар… Мистер Эдвард Морроу, — доктор Грейвз представил их друг другу. — Я не знаю, кто из вас выше по положению, так что надеюсь, что оскорбленная сторона проглотит обиду.

— Наш хозяин говорил мне, что вы посещали Нью-Йорк, сэр, — сказал Морроу.

— В самом деле, был, — ответил Хоар, — и я невыразимо сожалею о разделении наших стран.

— Ну, наши страны пока еще едины, мистер Хоар. По крайней мере, последние известия из Монтриэла говорят об этом. — Он произнес название города на английский манер.

— Прошу прощения, сэр. Я думал, что вы американец.

— А разве лояльные подданные короля к северу от Святого Лаврентия не имеют права называть себя американцами, сэр? В конце концов, некоторые из нас прибыли в Америку раньше, чем янки, а предки моей матери уже находились на родных им берегах и приветствовали первых европейских поселенцев. Приветствие, о котором, между прочим, многие из них горько пожалели.

Хоар почувствовал, как его уши вспыхнули. Он не имел намерения оскорбить собеседника. Неужели этот внушительного вида человек хотел затеять ссору?

— Спокойствие, мистер Морроу, спокойствие, — произнесла миссис Грейвз. Шелковое платье цвета оконной замазки не подходило ни к ее фигуре, ни к цвету ее лица. Сидевшая на круглой низенькой оттоманке, она напоминала куропатку еще сильнее, чем это было днем на побережье. Куропатка, высиживающая яйца у подножия грушевого дерева, подумал Хоар.

— Из всех присутствующих лиц вы, разумеется, имеете наибольшее право называться американцем, — сказала она мистеру Морроу, вставая со своего гнезда. Но яиц в нем не оказалось.

— Мистер Хоар, — обратился к нему доктор, — у меня к вам просьба. Вы мне позволите auscult ваше горло?

— Aus… ? — Хоар никогда прежде не слышал этого слова.

— Прошу прощения, сэр. Я не люблю щеголять профессиональным сленгом, как, к сожалению, имеют привычку делать многие люди моей профессии. Попросту говоря (мне следовало сразу так выразиться), я хотел бы послушать звуки, издаваемые вашим горлом, когда вы пытаетесь говорить. Вы не возражаете?

Хоар не выносил назойливого сования носа в его недостаток, но доктор Грейвз был хозяином дома и, кроме того, человеком талантливым и пожилым, так что Хоар чувствовал себя обязанным ему. Он согласился.

— Отлично, — произнес Грейвз. Он ловко подъехал к этажерке красного дерева в дальнем конце зала, выбрал два инструмента и прикатил назад.

— Итак, сэр. Не будете ли вы любезны ослабить свой шейный платок и наклониться ко мне? Или нет, поскольку миссис Грейвз весьма вовремя освободила диванчик, присядьте на него.

Хоар послушно снял платок и сел на место Элеоноры. Оно было еще теплым от ее присутствия.

— Очень хорошо, — сказал доктор.

Одним из его инструментов был восемнадцатидюймовый конус из глянцевой кожи и с расширением на узком конце. Умеренно гибкий, как дубленый бычий пенис, он вполне мог быть одним из тех рупоров, которыми пользуются полноценные офицеры с голосами получше, чем его собственный.

Мистер Морроу и жена доктора наблюдали, как тот приложил один конец слуховой трубки к шраму на горле Хоара и произнес:

— Дышите, пожалуйста.

Хоар задышал.

— Скажите: Боже, храни короля.

— Боже, храни короля, — прошептал Хоар.

— Теперь пропойте это.

— Но я не умею петь, — запротестовал Хоар.

— Сделайте вид, что умеете, сэр.

Хоар постарался. Он издал пронзительный звук, напоминающий крик коростеля, покраснел и замотал головой.

— Очень хорошо, — повторил доктор. Он уселся поудобнее в своей инвалидной коляске. — Надеюсь, вы не будете возражать против еще одного эксперимента.

Он отложил трубку и закрепил другой инструмент на своем лбу с помощью ленты, концы которой миссис Грейвз завязала на его затылке. Этим инструментом оказалось зеркало. Вогнутое зеркало с круглым отверстием в центре напоминало Хоару зеркальную внутреннюю поверхность среза пустотелой сферы.

— Будьте любезны, откройте рот и наклонитесь вперед. Очень хорошо.

Доктор Грейвз опустил со лба зеркало так, что Хоар мог видеть глаз в отверстии зеркала.

— Теперь пойте. Все равно что; не подбирайте слов, просто старайтесь пропеть А-а-а-а с открытым ртом.

Хоар издал еще один ужасный пронзительный крик, и доктор откинулся на спинку коляски.

— Так-так. Очень хорошо, — произнес он, пока Хоар неистово откашливался. — Вернее, боюсь, что не очень хорошо. Вы можете снова надеть ваш шейный платок, сэр.

— Теперь вы можете объяснить, сэр, что все это значит? — спросил Хоар, повязывая платок.

— Понимаете, сэр, с одной стороны, это мое непростительное любопытство, а с другой — надежда, что я смогу помочь вам, восстановив хотя бы частично голосовые связки. Достаточно хорошо, возможно, чтобы вы могли командовать на море. Видите ли, я проявляю особый интерес к аномалиям певческих голосов.

Хоар затаил дыхание. Ведь именно потеря голоса привела его к береговой службе: никакой морской офицер не мог командовать шепотом. Возвращение голоса могло значить для него возвращение на море, возможно даже в ранге кэптена, не полученном им из-за ранения. Это было его самым заветным желанием.

— И что же, сэр? Каков ваш вердикт?

— Боюсь, что голосовые связки в вашем случае так повреждены, что никто из современных хирургов не сможет их восстановить. Разве что мсье Дюпюйтрен… но нет, вряд ли даже он. Кроме того, Дюпюйтрен француз и вряд ли захочет нанести обиду своему императору, вернув талантливого офицера в боевой строй против французского флота. Более того, связки сильно атрофированы. Я удивлен, что вы до сих пор не имеете трудностей при глотании. Мне очень жаль.

— В любом случае, примите мою благодарность, — прошептал Хоар.

— Это могло бы хоть как-то отблагодарить вас за спасение миссис Грейвз, — сказал доктор. Он посмотрел на жену и положил ладонь на ее руку, лежащую на его плече. Затем он протянул ей трубку и зеркало.

— Меня очень заинтересовала эта трубка, сэр, — произнес мистер Морроу. — Раньше вы мне ее не показывали. Вы не могли бы сейчас продемонстрировать ее использование?

— О, разумеется. Наиболее часто она применяется для прослушивания сердцебиения. Мсье Лаэннек — старый друг и, боюсь, еще один француз — изобрел эту штуку для облегчения диагностики болезней сердца и легких. Будучи любителем всяких новшеств, как вы знаете, я несколько усовершенствовал его изобретение. Можете испробовать трубку на мне, а также на мистере Хоаре, если он не откажется подвергнуться еще одному испытанию. Затем, в свою очередь, мистер Хоар может испробовать ее на вас, если пожелает.

—  С превеликим удовольствием, — ответил Хоар.

— А я ограничусь наблюдением, — заметила миссис Грейвз. Мисс Остин согласно кивнула.

— Но подождите, — вмешалась миссис Грейвз, — я вижу Агнессу в дверях. Уверена, она пришла от миссис Беттс сказать, что морской язык остывает. Не стоит ее расстраивать, давайте отложим демонстрацию на время после ужина. Мистер Хоар, не проводите ли вы меня в столовую, а доктор последует за нами в компании мисс Остин и мистера Морроу.

Когда хозяин дома разворачивал свою коляску в сторону столовой, Хоар уловил, как тот пробормотал:

— Джек Спрэт не терпит жирного, его жена не ест постного…[1]

Мисс Остин что-то прошипела, Хоар сдержал улыбку, мистер Морроу никак не отреагировал.

— Я сравнил внешность мистера Хоара и миссис Грейвз, идущих впереди нас, — объяснил доктор нормальным голосом. — Не напоминает ли вам контраст между их фигурами старую песенку, которую пели детям няни?

— Да-да, конечно, — с готовностью ответил мистер Морроу. Здесь происходит что-то странное, подумал Хоар.

Во время обсуждения достоинств морского языка миссис Грейвз, периодически вставляя замечания касательно предмета общего разговора, объясняла Хоару, что мистер Морроу является сыном английского торговца мехами, который обосновался в Монреале после сдачи французами провинции Квебек в 63 году, где неплохо преуспел. Морроу-старший взял в жены дочь вождя племени кри, что объясняло, почему его сын выглядел бы более естественным у костра в североамериканской глуши, чем за столом у Грейвзов.

Но Эдвард Морроу предпочел дикой жизни цивилизованную и, получив в наследство небольшое состояние, вернулся на родину отца. Он приобрел небольшую мраморную каменоломню в окрестностях Веймута, стал мировым судьей и завел тесную дружбу с сэром Томасом Фробишером.

Хоар слушал все это с вежливым вниманием, но его интересовало кое-что иное. Он обратился к хозяйке в то время, когда ее муж резал жаркое:

— Миссис Грейвз, где вы научились обращаться с пращой, да еще так метко попадать в цель?

— Братья, сэр, братья — и отсутствие матери, — ответила она. — Три брата: один большой и умный не по годам, второй задира, третий слабенький. Джеральд постоянно изводил маленького Джуда и меня, пока Джек не научил, как защищаться от него. К счастью, обе мои руки одинаково развиты; я могу писать любой из них — даже одновременно, и если желаете, покажу вам после ужина. Джек так натренировал меня, что одной суровой зимой, когда отец был в отъезде, а времена были тяжелые, семья кормилась чуть ли не исключительно дичью, которую я добывала пращой.

Хоар заметил, что мистер Морроу с интересом прислушивался к рассказу хозяйки дома. Было видно, что он не осведомлен о недавних приключениях миссис Грейвз. Хоар рассказал о них.

— Я был глубоко поражен, сэр, — заключил он. — Мне бы не хотелось иметь врагом нашу хозяйку — по крайней мере, когда у нее под рукой имеется  камень-другой.

— Эта история произвела бы впечатление на племя моей матери, — обратился Морроу к миссис Грейвз. — Любой воин много бы дал за жену, которая может защитить себя подобным образом. Я весьма удивлен, что вы не упали в обморок.

— Вы льстите мне, сэр, — ответила она тоном, который сказал Хоару, что она не относится к подобным женщинам. — Что касается обморока — что хорошего он принес бы мне? Если бы не своевременное прибытие мистера Хоара, он оставил бы меня на милость этих грабителей, или насильников, или кто они там.

— Вы должны знать меня лучше, — заключила она и сменила тему разговора на популярного в то время лорда Нельсона. Всем было известно, что этот герой недавно покинул берега Англии и прочесывает Атлантику в поисках эскадры Вильнева. Как считает Хоар, удастся адмиралу, наконец, поймать лягушатников?

В ответ Хоар мог предложить только банальность: как только Нельсон настигнет противника, он вцепится в него как истинный британский бульдог и уже не отпустит.

Это все верно, сказал сам себе Хоар, но наш герой имеет обыкновение гнаться за врагом в неправильном направлении, что, безусловно, мешает его флоту найти француза. Когда же он его настигнет, то враг, конечно, будет обречен.

Продолжая беседовать с хозяйкой дома, Хоар улавливал обрывки разговора, который вели остальные джентльмены. Он имел странный, вызывающий характер, более подходящий, по мнению Хоара, разговору между политическими (и даже персональными) оппонентами.

— Я уже говорил вам, Морроу, — завершил доктор Грейвз довольно раздраженно, — что я врач и естествоиспытатель, а не промышленник. Вам следует поискать в другом месте — например, в заведении мистера Хантера в Полл-Молле. При существующих обстоятельствах я, конечно, не могу рекомендовать никого из континентальных изготовителей.

Чтобы его не заподозрили в подслушивании, Хоар перенес свое внимание к собеседнице по правой стороне.

— Давно ли вы знакомы с миссис Грейвз? — спросил он.

—  В Бате нас было две неэлегантные дамы, — ответила мисс Остин отстраненно, — но она уехала в Веймут, оставив меня в Бате неэлегантничать в одиночестве.

— В одиночестве, Джейн? Нонсенс, — возразила миссис Грейвз. —  Одиночество, сопровождаемое — дайте посчитать — вашей матерью, отцом, сестрой и бог знает сколькими племянниками и племянницами? Не пытайтесь нас разжалобить.

Мисс Остин рассмеялась несколько печально. До окончания ужина она не проронила ни слова. Так как повод для ужина был неформальный, то леди не удалились, а вместе с джентльменами остались закусить стильтоном[2] и орехами. Когда с теми было покончено — «уничтожены дотла, как французы и испанцы», по выражению доктора Грейвза, — миссис Грейвз повела мисс Остин и джентльменов назад в гостиную, где Агнесса расставила подносы для чаепития. Доктор Грейвз задержался в дверях и отвел Хоара в сторону, явно желая поговорить с ним наедине.

— Я заметил, что мое легкомысленное замечание о внешнем облике моей жены поразило вас, мистер Хоар. Позвольте разубедить вас. Я продекламировал этот детский стишок намеренно, с целью узнать получше сердце мистера Морроу — не в медицинском, а в философическом смысле. Мой небольшой тест показал, что у него отсутствует чувство юмора, желание посмеяться над шуткой; то, что миссис Грейвз и я — а также и вы, как я заметил — разделяем в полной мере. Что же касается миссис Грейвз, то она не только внушительная личность, что вы уже, несомненно, узнали. У нее истинно добрая, любящая и нежная душа, хотя она будет горячо отрицать само наличие души у нее. Она в прямом смысле моя лучшая половина, и мы очень любим друг друга.

Сказав это, доктор жестом попросил Хоара вкатить его в гостиную. Пока миссис Грейвз разливала чай, ее муж расстегнул сюртук и предложил гостям испробовать трубку Лаэннека на нем самом.

Хоар отметил явную разницу звуков, которые он услышал в груди остальных мужчин. Сердцебиение канадца звучало так, как тот внешне выглядел — ровно, сильно, резко и глубоко. А у доктора сердце билось тоже ровно и сильно, и вместе с тем слышался отзвук — мягкий, шелестящий, почти музыкальный. Хоар так и сказал доктору Грейвзу.

— Да, мистер Хоар, — ответил доктор. — Это одно из немногих преимуществ пожилого возраста. У человека появляется внутренняя музыка. Она очень личная, разумеется, и только немногие могут подслушать ее.

— Именно поэтому я предпочитаю не участвовать в подобных играх, — отозвалась миссис Грейвз. — Я никому, кроме доктора Грейвза, не разрешаю слушать звуки моего сердца. Оно принадлежит только ему.

— Похоже, у мистера Хоара превосходные часы, — заметил Морроу, в свою очередь принявшийся выслушивать других. — Они издают четыре тиканья на каждое его сердцебиение.

— Могу сказать из собственного опыта, что так идут хронометры высокого качества, — отозвался доктор.

Когда канадец забросал доктора вопросами об использовании этого инструмента вне медицинских целей, тот ничем не смог ему помочь. Тогда он вытащил свои часы, приложил к ним трубку и слушал с довольной улыбкой.

— Благодарю вас, сэр, — наконец сказал он, возвращая трубку ее владельцу. — Очень интересно. Весьма познавательно. Вы никогда мне не показывали ее прежде.

Мистер Морроу был так заинтересован, подумал Хоар, что он повторил — разве что не слово в слово — замечание, которое сделал перед ужином.

— У меня не было случая показать ее раньше, мистер Морроу, — мягко произнес хозяин дома.

Хоар напомнил хозяйке, что она предлагала продемонстрировать ее умение писать обеими руками. Она улыбнулась — впервые Хоар заметил ямочки на ее щеках (их было две по обе стороны рта, словно скобки) — и предложила ему заменить чайный поднос конторкой, откуда она вынула бумагу, чернила, песок и два пера — каждое из разных крыльев птицы. Сначала она взяла перо в правую руку и распорядилась:

— Начинайте диктовать, сэр.

— “Когда ход событий приводит к тому…” — начал Хоар и продолжил цитирование.

— Измена, сэр, измена! — воскликнул Морроу, в то время как миссис Грейвз начала записывать вызывающее послание мистера Джефферсона правительству его величества. Она, не обращая внимания на слова Морроу и не останавливая письма, переменила руку и продолжила записывать диктовку Хоара. Заглядывая ей через плечо, Хоар смог заметить лишь слабую разницу в ее аккуратном почерке. Хоар не стал завершать диктовку и остановился на том месте, где начиналось перечисление обид.

— Теперь следите внимательно, джентльмены, — сказал ее муж.

Миссис Грейвз взяла другой лист бумаги, положила его рядом с первым и продолжила писать. Ее обе руки двигались синхронно по бумаге, несколько медленнее, но почерк оставался неизменным.

И, наконец, она положила правую руку на левый край страницы, а левую на правый, и быстро набросала следующее: “ Тебя любить не мог бы я столь сильно, когда б превыше не любил я честь”.

Строки под ее левой рукой были зеркальным отражением строк под ее правой рукой.

— Бесполезно, но забавно, — произнес доктор Грейвз со скрытым удовлетворением, откинувшись в инвалидной коляске. — И достойно уважения.

Очевидно, мисс Остин использовала свое длительное молчание для составления Высказывания. Она покашляла для привлечения внимания и начала:

— Весьма интересная форма разговора, — произнесла она высоким, напряженным голосом. — Обычно при встречах относительно незнакомых людей — в данном случае исключая меня и мою дорогую Элеонору — разговор состоит преимущественно в обмене литературными вызовами. Если ответ корреспондирует с тем же источником, или другим подходящим тропом, то собеседники рады узнать, что они члены одного и того же социального круга. Если ответ не соответствует ожидаемому, то бросивший вызов должен повести себя так, чтобы не вызвать смущения у собеседника и ублажить его — возможно, комплиментами, не выглядящими явно покровительственными. Уютная игра, не так ли?

— Да, — произнес мистер Морроу ровным тоном.

Хоар решил, что их вечерний разговор вряд ли подходил под описание, данное мисс Остин. В гостиной воцарилась напряженная тишина. Леди жалобно улыбнулась; ее лицо вспыхнуло непривлекательными пятнами. В уголках ее глаз показались слезы, покатились по щекам и упали на подол платья.

Молчание было счастливо нарушено появлением горничной с посланием для миссис Грейвз.

— От сэра Томаса, мэм, — сказала Агнесса.

Сломав печать, миссис Грейвз прочла записку, и румянец, и так слабый, покинул ее лицо.

— Сэр Томас сообщает мне, что один из нападавших скончался, не приходя в сознание, — произнесла она и уронила записку на пол. — Итак, на моих руках смерть человека.

— В состоянии самообороны, мэм, — возразил Хоар.

Ее супруг согласно кивнул; Морроу просто поднял брови, как бы удивляясь ее явному испугу.

— О, дорогая! — вскричала мисс Остин, мгновенно забыв свое неловкое изыскание, и бросилась к подруге с распростертыми объятиями.

— Не надо меня жалеть, Джейн, — скомандовала миссис Грейвз, выпрямившись на оттоманке. — Я не терплю жалости.

Хоар счел случай подходящим, чтобы удалиться, и мистер Морроу присоединился к нему. Из-за позднего часа, сказал канадец, он тоже предпочитает переночевать в «Миске килек» вместо того, чтобы ехать домой четыре мили в темноте по косогорам за пределами города. Хозяева одолжили им фонарь, чтобы осветить дорогу до таверны.

Очутившись на склоне, ведущим от парадной двери Грейвзов, Хоар обернулся и еще раз прошептал слово благодарности хозяевам дома, силуэты которых виднелись в освещенном дверном проеме.

— Замечательная пара, не так ли? — сказал Морроу по ходу их спуска по каменистому склону сквозь легкий туман.

— В услышанной нами истории много недосказанного, — согласился Хоар. — Например, чем объясняется такая значительная разница в их возрасте? Что там с братом-задирой? И что за пасынки-близнецы, о которых она упомянула сегодня днем?..

— Осторожно, канава! — добавил он погромче, схватив Морроу за рукав.

— Спасибо, сэр, я чуть не оступился, — поблагодарил Морроу. — Так случилось, что я могу просветить вас кое в чем, так как я знаком с Грейвзами с тех пор, как поселился неподалеку. Доктор Грейвз был так добр, что время от времени помогал мне своим даром изобретательства новых инструментов. Что же касается большой возрастной разницы, думаю, вам уже известно, что нынешняя миссис Грейвз является третьей женой доброго доктора. Два пасынка, они не близнецы, но выросли и разлетелись. Один из них армейский капитан при штабе Артура Уэлсли, в настоящее время находится в бараках Альдершота; второй в госпитале Вифлием — в качестве аспиранта-психиатра, заметьте, не пациента. Близнецы, которых вы упомянули, были рождены второй женой доктора. Они оказались мертворожденными, и их мать последовала за ними спустя несколько часов, как мне было сказано.

К этому времени идущая пешком пара подошла к «Миске кильки».

— Я попрошу вас продолжить, мистер Морроу, — прошептал Хоар, — пока мы выпьем по рюмочке на ночь. За мой счет, разумеется.

— Возвращаясь к разнице в возрасте, — продолжил Морроу, глядя на Хоара сквозь графин мутного портвейна. — После похорон своей второй жены доктор Грейвз, видимо, собирался умереть холостяком. Ко времени моего прибытия в окрестности он стал вполне процветающим и хорошо известным в своей профессии. Кроме того, ему прочили рыцарство в недалеком будущем в благодарность за то, что он вылечил одного из королевских ужасных сыновей от сильного заикания. Итак, сэр, где-то через месяц-другой после нашего знакомства он возвращался от пациента такой же ночью. Его повозка перевернулась и погребла его под собой. К утру он был парализован ниже пояса. Так как его лечение было длительным (и к тому же неполным), несколько окрестных дам взялись быть по очереди сиделками. Среди них оказалась мисс Элеонора Сван, как ее тогда называли. Ее многочисленные умения для пожилого джентльмена, видимо, выглядели достаточно привлекательными для того, чтобы просить ее руки. Они обвенчались в церкви св. Ниниана два года назад в августе. И это стало, сэр, «счастливым выходом из всех их бедствий», за что мы должны молиться каждое воскресенье, — заключил он свой рассказ.

— Вы можете предположить, почему напали на миссис Грейвз? — спросил Хоар.

Мистер Морроу учтиво пожал плечами, почти как истинный француз.

— Мне представляется, что это была случайная встреча, сэр, — сказал он, — и эта двойка увидела возможность ограбить одинокую женщину и, возможно, изнасиловать ее. Что же еще? Миссис Грейвз — талантливая женщина, как вы сами могли это увидеть, но склонна, похоже, к не свойственному женщине необдуманному поведению. Доктору Грейвзу следует запретить ей ходить на пляж без хотя бы одного слуги мужского пола для ее защиты.

Внутренне Хоар сомневался, что миссис Грейвз настолько податлива, что сможет подчиниться любым ограничениям своей свободы на передвижение со стороны любого человека, даже своего мужа. Но он оставил свои сомнения при себе.

— Вы прибыли в Веймут на собственном судне, — сказал Морроу. — То есть, вы не просто моряк, но и яхтсмен?

— Вряд ли можно назвать меня яхтсменом, мистер Морроу. Да и моя «яхта» — это просто переделанный пинас без всяких претензий, кроме того, что я могу по своей прихоти менять ее название время от времени.

Морроу рассмеялся:

— О да. Я слышал, что в этом отношении она скорее хамелеон, чем пинас. «Неизбежная», не так ли?

— Не сегодня, сэр. Сейчас она «Непостижимая».

Морроу снова засмеялся:

— Вам известно, что я сам что-то вроде яхтсмена?

Хоар изобразил молчаливое удивление.

— Именно так. Я взялся за это дело там, в стране моего рождения, когда я обнаружил, что очень удобно иметь собственное средство передвижения по реке Св. Лаврентия и ее притокам в деловых поездках, связанных с меховой торговлей. Здесь в Веймуте у меня удобная в управлении шхуна, «Мари-Клер». Я выбираюсь на ней иногда. Ее экипаж состоит из выходцев с Джерси, и благодаря протекции со стороны сэра Томаса они освобождены от вербовки на флот. Мы можем устроить гонки в ближайшие дни. Поставим по несколько гиней, а?

— Как-нибудь, с удовольствием, сэр, — ответил Хоар.

На этом они расстались.

Оставив брюки доктора заботам хозяина таверны, Хоар сквозь утреннюю дымку отправился по улице Хай-Стрит к своей яхте. В городе наблюдался кавардак: повсюду были разбросаны груды кирпичей, камней, бревен и пиломатериалов. Несколько лет назад король изъявил неофициальное желание превратить Веймут в свой излюбленный водный курорт, что сначала привело жителей в ступор, но затем, движимые желанием извлечь из этого выгоду, они бросились в лихорадочное спекулятивное строительство. Но все более расстраивающееся сознание его величества, по всей видимости, выкинуло Веймут из головы, и многообещающие проекты горожан были брошены на полдороге.

Как человек, склонный совать свой нос в разные дела, Хоар задумался о жертве миссис Грейвз. По любопытному совпадению, думал он, именно этот мертвец был, вероятно, лидером этой шайки. А кто знал об этом? Он не мог припомнить.

Хоар остановился, изменил направление и поднялся по ступеням городского холла. Здравый смысл подсказывал ему, что городская тюрьма должна быть расположена в подвалах холла; это подходящее место для темницы, действительной или формальной. Там он ее и нашел, охраняемую сонным тюремщиком с огромными бакенбардами. Тот как раз начал закрывать за собой  зарешеченную дверь.

— Я друг миссис Грейвз, — обратился к нему Хоар, — и хочу видеть умершего человека, того, который нападал на нее.

— Вы можете говорить громко, сэр, — отозвался тюремщик и указал пальцем на дверь. — Он вполне мертв, как король Карл, точно. Там он, лежит спокойненько, как и положено мертвецу.

Хоар распахнул дверь. Под небрежной окровавленной повязкой лицо трупа было пепельно-белым. Никто не удосужился закрыть ему глаза. Были заметны следы крови вокруг ноздрей и засохшая белая пена на губах.

Хоар повидал немало людей, умерших от различных причин, и ему стало ясно, что этот человек погиб не от камня, брошенного пращой миссис Грейвз. Он был задушен.

Хоар вышел из темницы в глубокой задумчивости.

— А где находится человек, которого схватили вместе с этим? — спросил он.

Тюремщик пожал плечами:

— Не знаю, сэр. Люди из городской стражи уволокли его несколько минут назад.

Покинув городской холл, Хоар пошел дальше. Прибыв к «Непостижимой», он столкнул ее на воду, поставил парус и лег курсом на Портсмут. Ветер зашел на восток, и ему пришлось продвигаться галсами. Он скрадывал время выбором нового названия своей яхты среди тех, которые были надписаны на кормовых досках, лежавших внизу в каюте. Она оставила Портсмут «Непостижимой», а вернется «Невыносимой».

По ходу плавания он обнаружил, что «Непостижимая» подверглась обыску от форштевня до рудерписа. Хоар устроил в ее форпике небольшую оружейную. Там находились: фунтовая вертлюжная пушчонка, под которую имелось на планшире два гнезда — одно на носу и другое на корме; кентуккийское ружье; четыре пистолета; кавалерийская сабля; рапира; пять гранат; несколько капканов; арбалет с двадцатью болтами разных типов; и, наконец, порох и пули для ручного оружия. Он даже раскошелился для него на новинки — ударные капсюли.

А вот его смертоносный «Кентукки» пропал.

Глава 3

Отец Бартоломея Хоара, Джоэль Хоар, походил из викингов. Мальчишкой-сиротой он спустился с Оркнейских островов на юг, и успешно защищал свое доброе имя в течение всей своей карьеры. От палубного юнги через якорный клюз[3] он поднялся до подштурмана, а впоследствии и до кэптена.

Оба его сына снова и снова защищали это доброе имя кулаками и ногами, пока не достигали совершеннолетия. Старший брат Бартоломея, Джон, получил серьезное увечье во время одной из подобных стычек и с тех пор хромал по семейному владению в Шропшире, навсегда отрезанный от моря.

Бартоломей, перед тем как кэптен Хоар устроил младшего сына мичманом на 60-пушечный «Центурион», столовым ножом порезал бедро насмехавшегося над ним одноклассника. Теперь, спустя тридцать лет, только безрассудный человек мог позволить себе насмехаться над именем Бартоломея Хоара: хотя он и не убил никого, но в поединках ранил многих то пистолетом, то шпагой, то саблей.

Как и приличествовало потомку викингов, Бартоломей стал не только бойцом, но и умелым моряком. Еще будучи только мичманом, он остался единственным палубным офицером брига «Биттл», пережившим сильнейший ураган сентября 81 года. Тогда разбушевавшееся море смело с квартердека всех находившихся там офицеров и матросов. Той ночью он возглавил оставшихся в живых членов экипажа и сумел отвести бриг от кипящих скал островов Шоулз.

Но мало этого; ведя поврежденный бриг с временной оснасткой в Галифакс, он с помощью военной хитрости захватил небольшой американский приватир — его шкипер направил большую часть команды на захваченные перед тем призы — и триумфально привел его в Галифакс. На борту этого приватира находилась звонкая монета с одного из его призов. Более того, флот купил это судно, и на долю Хоара пришлась одна восьмая за всех погибших офицеров и одна тридцать вторая как мичману — одному из четырех выживших уоррент-офицеров.

Таким образом, задолго до того, как он был произведен в лейтенанты в 1783 году, Хоар приобрел солидную репутацию — как на поле чести, так и на поле брани. Также он получил солидные — особенно для простого мичмана, стоящего на нижней ступени флотской карьеры — деньги. Эта сумма, шесть тысяч сто двадцать семь фунтов, пять шиллингов и восемь пенсов, так ошеломила Хоара, что он отступил от привычного поведения типичного мичмана и инвестировал через Барклай-банк в различные фонды, ожидая, без всяких усилий со своей стороны, увеличения состояния, владелец которого займется утомительной работой — продвижением по карьерной лестнице.

Но мушкетная пуля на излете, прилетевшая со стороны «Эола» первого июня 94 года, поставила крест на его морской карьере. Так как любой корабельный офицер должен быть способен докричаться до грот-марса во время самого сильного шторма, то капитан «Стегхаунда» с сожалением отправил на берег своего безголосого первого лейтенанта, снабдив его письмом с наилучшими рекомендациями, подписанным самим лордом Хоу. С тех пор Бартоломей Хоар выходил в море на любом судне (кроме своего собственного) лишь в качестве молчаливого, расстроенного пассажира.

Но, по счастью, Хоары имели некоторое влияние среди власть имущих. Кэптен Джоэль Хоар, будучи членом парламента, все еще имел вес среди их сиятельств — лордов адмиралтейства, а дядя Клавдий, брат покойной матери Бартоломея, был женат на леди Джессике, старшей дочери Джефри, третьего барона Уитли. Потребовались обе эти связи и драгоценное письмо лорда Хоу для того, чтобы определить отчаявшегося Хоара в штаб адмирала — командующего военно-морской базой в Портсмуте.

— Дьявольщина! О чем думают их светлости? Что я буду делать с безголосым лейтенантом? — спрашивал этот адмирал, прохаживаясь взад-вперед перед раненым лейтенантом.

— Говорите по-французски?

— Да, сэр.

— Понимаете в бухгалтерских книгах?

— Да, сэр.

— Бросать лот, брать рифы, держать курс?

— Да, сэр.

— Окликнуть марсовых?

— Нет, сэр.

Адмирал расхаживал перед ним, выстреливая вопросы как бортовые залпы каждый раз, когда проходил мимо потеющего Хоара.

Очевидно, он прошел это испытание, так как адмирал назначил его порученцем на побегушках по распоряжениям либо комиссионера (который командовал портсмутскими верфями), либо самого адмирала, командующего всеми кораблями, находящимися на верфях или в Спитхеде, за пределами собственно порта. На практике, Хоар выполнял многочисленные поручения портовых чиновников: капитана порта, вербовочного офицера, местных представителей флотской, оружейной, продовольственной и транспортной коллегий. Он бегал по их поручениям и принимал участие во множестве проектов, доступных безголосому офицеру. Служебные обязанности держали Хоара вдали от сельской местности, где находилось поместье Хоаров; вообще он находил вонь льял и крысиную беготню предпочтительнее вони свиного навоза и мельтешения цыплят.

Постепенно он близко познакомился с причудливой, полной тонкостей и хитросплетений, работой так называемой «молчаливой» службы. Он, очевидно, был признан полезной для нее, так как, даже когда сэр Перси поднял флаг на «Агамемноне» — вышел наконец в море, оставив несчастного Хоара страдать на берегу, — то сменивший его на посту командующего базой адмирал и его преемники продолжали держать его в штате, стареющего, но не обрастающего мхом. К настоящему времени ему исполнилось сорок три года.

В отличие от многих береговых офицеров — да и плавающих тоже, — Хоар поддерживал физическую форму. Он регулярно посещал salle d’armes[4] Марка-Антуана де Шатильона де Барсака, французского эмигранта и превосходного фехтовальщика. Он усердно работал над совершенствованием своего умения пользоваться любым оружием, включая такое, которое никогда не увидят на поединках чести, так как оно недостойно руки джентльмена. Он также успешно улучшал свой разговорный французский.

Пользуясь любой возможностью, он облазил все южное побережье Англии на своей странной маленькой яхте. Работа с жестким брезентом и шершавой пенькой не только укрепляла его мускулы, но и оттачивала его мореходные навыки.

Пару лет назад прибыль, полученную в результате удачного вложения в фонд Лонг-Румз, он использовал на покупку этого небольшого судна. Хотя он и был привязан к берегу на половинном лейтенантском жаловании, призовые деньги, полученные во время службы на «Биттле», оставались нетронутыми.

У «Невыносимой» имелось достаточно пространства, чтобы разместить его самого и случайного гостя, вооружение, кое-какое оборудование, недельные запасы и небольшую камбузную плиту. Местом ее обычной стоянки была излучина Иннер-Камбер в южной части портсмутской верфи, которую она покидала не только по личным делам своего владельца, но и по особым миссиям, поручаемым Хоару. Именно по этой причине Хоар и держал на борту только что разграбленное оружие.

Какое бы имя ни носила яхта в данный момент, Хоар почти всегда управлял ей в одиночку. Парусное вооружение её было своеобразным: треугольный парус, нижняя шкаторина которого была принайтовлена к гику, а топ крепился к самой вершине мачты-однодеревки, и фор-стаксель. Она могла легко обойти любую из неуклюжих судовых шлюпок или барок, снующих по портсмутской гавани, а на воскресных гонках опережала всех соперников на полчаса.

Хоар оборудовал яхту спорной новинкой — выдвижным килем, отягощенным свинцовыми пластинами. Будучи выдвинутым, этот киль уменьшал дрейф судна при курсах круто к ветру, а при подходе к мелким местам он поднимался, избегая таким образом повреждения о грунт. Длинный ящик, в котором гнездился поднятый киль, делил каюту пополам, но это не мешало Хоару, так как он служил опорой для продолговатого стола, по обеим сторонам которого размещались два рундука со спальными местами поверх них.

К четырем склянкам послеполуденной вахты[5] Хоар привел свое суденышко в Иннер-Камбер.

Перед самым подходом к причалу Хоар привелся к ветру, чтобы остановить движение, взял бухту заранее скойланного троса и бросил его поджидающему швартовщику. Тот схватил его одной рукой и набросил огон троса на ближайшую пушку. То же самое они проделали с кормовым швартовым. Добавив шпринги и обтянув все концы к собственному удовлетворению, Хоар свернул грот и стаксель. Он запер люк, ведущий вниз, и сошел на берег по плавучим сходням, оставив «Невыносимую» лениво дремать под солнцем июньского вечера.

Она была здесь в полной безопасности, как и в любом другом подобном месте в Англии. Гилфорд, швартовщик и сторож, был трезв и бдителен, к тому же ему хорошо платила группа яхтсменов-любителей за то, что он охранял их любимые игрушки от мелких грабителей. Сам Хоар среди этих джентльменов был просто прихлебателем, ценимым больше за компетентность и учтивость, чем за глубину карманов или неясное происхождение.

Гилфорд приложил ладонь ко лбу:

— Здесь какой-то офицер спрашивал о вас, сэр. Сказал, будет ждать вас в «Якоре».

— Спасибо за предупреждение, — прошептал Хоар. — Мою девочку не помешало бы пополнить водой, если случится оказия, а? — Он протянул сторожу шиллинг.

— Непременно, сэр, — ответил Гилфорд.

Хоар вышел с территории верфи через охраняемые ворота, пересек булыжную мостовую Шор-Стрит и свернул направо к гостинице, в которой он снимал жилье.

На вывеске, расположенной над приоткрытой дверью, было нарисовано какое-то гигантское морское существо с выпученными глазами, готовое проглотить якорь, отданный охваченной паникой командой несомого ураганом галеона. Вывеска точно соответствовала названию гостиницы — «Проглоченный якорь».

Если визитер Хоара был офицером, его следовало искать в уютном частном баре по правую руку от входа. Поправив шейный платок, Хоар направился туда. Увидев его, единственный посетитель бара встал и пошел ему навстречу.

— Мистер Хоар?

Произнесший эти слова был на полголовы ниже Хоара, но превосходил по весу на целый стоун. Жизнь раскрасила его во все основные цвета. Под заботливо уложенными пшенично-желтыми волосами  сверкали ярко-синие глаза и красные как у омара щеки. До того, как кто-то или что-то сломало его орлиный нос, он, должно быть, разбил немало сердец прекрасного пола. Возможно, несколько щеголеватый для флотского, но, похоже, человек умелый.

— Бартоломей Хоар, к вашим услугам, сэр, — представился шепотом Хоар, пожимая протянутую ему руку. — С кем имею честь…?

— Питер Гладден, сэр, второй лейтенант, 22-пушечный «Фролик».

— Вы счастливчик, сэр. Я слышал много хорошего о вашем бриге.

— Это превосходное судно, без сомнения, сэр, — произнес мистер Гладден. — Но я побеспокоил вас не по служебным делам.

— Как насчет бокала вина, сэр? — добавил он.

Хоар улыбнулся и, усаживаясь в кресло, сложил свою длинную фигуру наподобие этих новомодных американских складных ножей.

— С удовольствием, мистер Гладден. Но настаиваю — угощаю я. В конце концов, я здесь живу, — засмеялся Хоар.

Одна его знакомая юная леди как-то так описала его тихий хриплый смех: звук, издаваемый котенком, который пытается задуть свечу.

— Дом предлагает превосходное канарское, — продолжил он. — Вы не против?

— С великим удовольствием, сэр, — отозвался Гладден.

Хоар вытащил боцманскую дудку и издал мелодичную трель.

— Иду, сэр, иду! — донеслось из соседней комнаты бодрое сопрано. — Только позвольте мне закончить с приготовлением сандвичей для вас и вашего гостя. Вам, разумеется, канарское, сэр?

Дудка прочирикала.

— А кофе?

Хоар взглянул вопросительно на своего гостя.

— Позже, пожалуй, — ответил тот.

Последовал более высокий тон. Хоар засунул дудку в карман.

— Как видите, мистер Гладден, — сказал он, — я хорошо вымуштровал персонал «Проглоченного якоря». — И продолжил: — Да, и надеюсь, вы простите мой неприглядный вид. Видите ли, я только что прибыл из Веймута. Матросские штаны на борту маленького суденышка удобнее, чем бриджи.

— Я наблюдал, как вы заходили в гавань, — сказал Гладден. — Странное вооружение, не так ли?

— Очень необычное, — согласился Хоар. — В 1801 году «Сивилла» заходила на Бермуды, и там я подсмотрел, как туземцы управляются со своими рабочими лодками. Меня потрясло, как легко и эффективно один человек справляется с таким вооружением. Так что, когда я купил свою яхту в позапрошлом году, я скопировал по памяти их парусное вооружение.

Он помолчал, чтобы передохнуть, и продолжил:

— С тех пор у меня не было причин для жалоб. Она держит круче к ветру, чем любое другое судно, которое я когда-либо видел.

Хоар не добавил, что, с тех пор, как прошлым летом яхта выигрышами заработала на свое содержание, ему стало трудно найти достойного соперника, разве что на невозможных ставках.

Крепкая, розовощекая молодая женщина в голубом переднике, который гармонировал с ее глазами, вошла в помещение и поставила поднос на стол между двумя офицерами. На нем были сандвичи, бокалы и графин канарского.

— Угощайтесь, джентльмены, — приветливо сказала она.

— Спасибо, Сюзанна. — Хоар наполнил бокалы и поднял свой. — За «Фролика».

— За… — начал ответствовать Гладден, — но… как называется ваша яхта?

— «Невыносимая», — прошептал Хоар с улыбкой предвкушения. Он уже не раз встречался с подобной реакцией.

Гладден вздрогнул и чуть не облил канарским свой белоснежный мундир.

Хоар продолжил ставшее привычным повествование, рассказанное им доктору Грейвзу, сэру Томасу и многим другим прежде. Закончил он обычным:

— Она отзывается только на свой руль, и делает это превосходно.

Гладден искренне расхохотался.

— Выходит, вы являетесь коммодором целой магической эскадры, — сказал он. — Надеюсь, вы сохранили свой секрет от Бони.

— Надеюсь, это так, — ответил Хоар. — Но нельзя быть уверенным. «У нас изобилует шпионами Франции», как говорят. Но, мистер Гладден, я уверен, что вы заглянули ко мне не затем, чтобы выяснить способность хранить мною секреты моей «эскадры», как вы любезно назвали ее.

Хоар сделал паузу, вопросительно глядя на Гладдена.

— Нет, сэр, я пришел к вам по судебному делу.

— Судебному, сэр?

— Да. Хотя мы с вами и не встречались, вам может быть знакома моя фамилия. Мой младший брат, Артур, одно время служил вместе с вами.

— Артур Гладден? — переспросил Хоар. — Ну конечно. Он был откомандирован мне в помощь на несколько недель, и ему не повезло участвовать в том неприятном деле о вербовочной службе в Лимингтоне… А-а. Конечно. Я не ошибаюсь? Не его ли посадили под строгий арест на берегу в верфях?

— Боюсь что да. Он является третьим лейтенантом «Вантиджа». Этот фрегат может быть незнаком вам; он недавно построен и только что принят в состав флота.

— О боже! Его обвиняют в убийстве капитана, если не ошибаюсь, Адама Хэя.

— Боюсь что да, — повторил Гладден. — И, так как «Фролик» оказался в порту, он попросил меня стать его доверенным лицом.

Хоар кивнул:

— Стать его адвокатом и защитником. Да, естественно.

— Но я ничего не знаю о процедуре военного трибунала, сэр. Я моряк, а не проклятый юрист, — повысил голос Гладден. — Он не мог этого сделать, он мягкий человек и джентльмен. Он ненавидит убийства. Отцу даже не удалось приучить его к стрельбе. Откровенно говоря, ему следовало просто приказать, но отец не стал. Артур пошел по морской линии, как отец и как я. Для меня это нормально. Мне нравится такая жизнь. Для него… для него, она подобна медленной смерти.

Хоар воздержался от замечания, что при существующих обстоятельствах смерть Артура Гладдена, в конце концов, будет весьма медленной. Быть убитым во время боевых действий — зачастую быстрее, чем болтаться в петле на ноке рея и в течение многих минут умирать от удушья. Результат, разумеется, один и тот же.

— И что вы хотите от меня? Заняться защитой вашего брата вместо вас? Как вам должно быть известно, на службе косо смотрят на офицеров, неспособных защитить себя перед трибуналом. Это же отношение распространяется как на обвиняемого, так и на его доверенных лиц.

Шепот Хоара ослабел. Он взял паузу и сделал глоток вина перед тем как продолжить. Все равно его шепот приобрел утомительный скрежещущий призвук, неприятный для слуха и трудный для понимания.

— Кроме того, мистер Гладден, я нахожу весьма утомительными длинные речи. Вы, должно быть, заметили, что через небольшой промежуток времени я должен… э-э… ставить штормовой парус, так сказать, чтобы меня можно было понять даже в такой спокойной обстановке, как эта. Нет, если вы этого хотите от меня, то я не ваш человек.

Хоар откинулся в кресле, неосознанно потирая шрам над шейным платком.

— Но сэр, адмирал Хардкастл рассказывал мне, что у вас невероятный талант «распутывания запутанных проблем». Простите мне этот полет фантазии, но это точные слова адмирала.

— Я знаю. И знаю, что адмиральские секретари называли меня Шепчущим Хорьком. Очень грубо, как мне кажется, но меня это не беспокоило. Эти напыщенные, развратные чернильные души не осмеливались сказать это мне в лицо, а как меня называют за моей спиной — мне наплевать. Да и я чаще бываю вне их круга. — Шепот Хоара снова стал ослабевать.

Однако мистер Гладден не был обескуражен.

— Адмирал Хардкастл  также сказал, что будет весьма обязан, если вы возьметесь за дело несчастного Артура.

— Адмирал Хардкастл сказал это, в самом деле?

Адмирал сэр Джордж Хардкастл, рыцарь ордена Бани, в настоящее время командовал Портсмутской военно-морской базой, то есть занимал один из наиболее доходных постов, на который мог претендовать морской офицер. Непосредственный начальник Хоара в настоящее время, он был известен как непреклонный, беспощадный человек.

— В таком случае, сэр, это меняет дело, не так ли? — произнес Хоар. — Дайте мне подумать. — Он наполнил оба бокала. — Вот что я вам скажу, — добавил он. — Предположим, вы продолжаете официально быть доверенным лицом вашего брата. А я буду стоять за вашими плечами и… э-э… шептать вам на ухо инструкции отвратительным проспиртованным дыханием столь долго, сколько вы сможете вынести.

— Я буду безмерно рад, — ответил Гладден. — Как мы начнем?

— Начнем с начала, — ответил Хоар. — Затем пройдем до конца, и тогда остановимся.

— Итак, — начал Гладден, — в прошлый вторник, по словам Артура, капитан Хэй вызвал его в свою каюту для дачи объяснений. Очевидно, капитан был недоволен нарушениями дисциплины людьми подразделения Артура. Они все шкафутовые; разумеется, вся команда впервые на «Вантидже», да и большинство из них новички на флоте. Чурбаны, которые еще не видели ни одной выборки якоря. Артур нес ответственность за все их действия. Даже кондукторы были незнакомы ни с судном, ни друг с другом. Предстоял долгий путь, пока они все вместе сработаются. Вы знаете… знали кэптена Хэя, мистер Хоар?

— Я слышал о нем, сэр.

— Вспыльчивый. Жадный. Задиристый, — подсказал Гладден. — Командование порой меняет человека не лучшим образом, вы не находите?

Хоар ответил, стараясь, чтобы его шепот звучал бесстрастно:

— Я также слышал,  что он сторонник упорных постоянных тренировок, как на якоре, так и в море. Должен признаться, что я с ним согласен. В конце концов, экипаж любого судна для того и существует, чтобы управлять им и сражаться на нем — днем и ночью, в любую погоду. Разве это не должно быть частью их подготовки в гавани, до того, как они выйдут в море? Но я прервал вас.

— В любом случае, — продолжал Гладден, — кэптен Хэй дал ясно понять Артуру, что он ожидает от его подразделения значительного улучшения дисциплины и выполнения учений, в которых участвовал весь экипаж «Вантиджа».

— Какие именно?

— Как вы, наверно, и предполагаете, они включают тренировки на палубе и на мачтах — постановка и уборка парусов, обслуживание орудий, подготовка команды к осмысленным действиям в аварийных ситуациях и тому подобное. Артур рассказывал мне, что капитан особенно любил «убивать» ключевые фигуры — командиров орудий, плутонговых, квартирмейстеров и прочих — и наблюдать за возникающим после этого замешательством. Чем больше было замешательства, тем больше гневался капитан Хэй, и тем больше он радовался.

Но, очевидно, то, что привело к стычке между ними — это капитанская манера обращения с моим братом. Капитан Хэй был чрезвычайно пристрастен к тому, что он называл «пьяными омарами» — омарами, сваренными в рейнвейне вместо, как обычно, морской воды. Как я понял, он утверждал, что, поскольку они умирали пьяными и счастливыми, их мясо было более нежным. Его вестовой приготовил в тот день парочку омаров на ужин.

Артур, получив приказ явиться к капитану, немедленно его выполнил. Это было вскоре после шести склянок второй «собачьей» вахты[6]. К несчастью, его прибытие в каюту капитана совпало с поеданием омаров. Капитан Хэй требовал, чтобы его ужин накрывался строго по отбитию шести склянок.

Как только появился Артур, капитан начал произносить прямо таки литанию о грехах и проступках моего бедного брата. Он якобы не доложил о случаях нарушения субординации в своем подразделении, таких, например, как дерзостное поведение. Его канониры были самыми медленными в приготовлении орудий и неуклюжими в стрельбе, у его немногих марсовых руки росли не из того места, и так далее.

Вдобавок капитан обвинил Артура в том, что он испортил капитанский пир специально, по своей порочной наглости. Я предполагаю, что именно это обвинение привело к тому, что бедный Артур, наконец, запротестовал против капитанских оскорблений. Похоже, что капитан Хэй был так разъярен вспышкой моего брата, что взревел от гнева, выскочил из-за обеденного стола и сцепился с ним.

— Бог мой, — прошептал Хоар.

— С этого момента, сэр, истории разнятся. Артур утверждает, что он вырвался с большим трудом. Мой брат не отличается большой физической силой. Он в панике выбежал из каюты и, не останавливаясь, добежал до гальюна на баке. Здесь его схватил понос и рвота. Стыдно сказать, но он признался, что не успел снять бриджи — что я мог явно почувствовать, когда посетил его в месте заключения.

Истории других членов экипажа рисуют несколько иную картину. Так, квартирмейстер[7], некий Патрик Линч, нес вахту на квартердеке. Линч показал, что он слышал перебранку, и что, по его мнению, она кульминировала вскриком не ярости, а боли. Однако Джон МакХейл, штурман, находился буквально в одном футе от Линча и сказал, что ничего не слышал.

— Перебранка? Кульминировала? Этот Линч выражается не как обычный квартирмейстер, а, скорее, как школьный учитель. Это действительно его собственные слова?

— Э-э… нет, сэр. С самим Линчем я не разговаривал. Так они мне были переданы.

— Кем, сэр? — еле слышно донесся шепот Хоара.

Мистер Гладден объяснил, что имел беседы только с братом и Френсисом Беннеттом, адвокатом, юридическим консультантом адмирала Хардкастла.

— Мы с Беннеттом старые приятели, — сказал Хоар, — но на пороге военного трибунала дружеские отношения исчезают.

— Теперь вы видите, почему я приветствую ваше участие, — ответил Гладден, — я ведь не адвокат.

— Как и я сам, — напомнил ему Хоар. — Но посмотрим. Продолжайте ваш рассказ, если не возражаете.

При седьмой склянке, продолжал Гладден, Эндрю Уатт, капитанский клерк, вошел в каюту с приготовленной им корреспонденцией. Он нашел капитана лежащим на палубе, истекающим кровью и испускающим последний вздох. Обнаружив отсутствие часового, Уатт изо всех сил закричал: «Помогите! Здесь убийство!» и бросился по сходному трапу на квартердек, чтобы доложить о случившемся вахтенному офицеру, после чего он упал в обморок.

В свою очередь, этот офицер, Джон МакХейл, вызвал первого лейтенанта Дэвида Кортни, послав за ним Линча, а сам покинул квартердек осмотреть место преступления. Здесь к нему присоединился мистер Кортни, который созвал всех судовых офицеров.

Питер Гладден не мог объяснить Хоару, как слух о перебранке между капитаном и третьим лейтенантом мгновенно обежал все судно. Казалось, что добрая половина команды «Вантиджа» была свидетелем безумного бега последнего по орудийной палубе на бак.

— Они забрали саблю Артура, — продолжил его брат, — и послали на берег сообщение. Когда адмирал приказал прислать его на берег, они отправили его в испачканных бриджах, беднягу. Это фактически все, что я знаю.

— Что ж, нам надо взяться за дело безотлагательно, — сказал Хоар. — Нам нужно опросить бог знает сколько народа с «Вантиджа», и… — он прервал самого себя. — Дата заседания трибунала уже назначена?

— Четверг, сообщил мне мистер Беннетт.

— Четверг? Сегодня уже понедельник. Нам надо поторапливаться. Посмотрю, смогу ли я убедить адмирала отложить… — он снова прервался. — Боже мой! Прошу меня извинить, но мне приказано этим вечером явиться на прием в резиденцию адмирала и леди Хардкастл. А мне нужно еще привести себя в порядок. Давайте посетим «Вантидж» завтра. Наймем вместе лодку при восьмой склянке утренней вахты?

— С удовольствием, сэр. Но мы наверняка встретимся снова на приеме, и мистер Беннетт там будет.

— Превосходно, сэр. Отведем его в сторонку, расскажем о наших планах и заручимся его поддержкой — насколько это ему позволят служебные обязанности.

С этими словами Хоар проводил своего гостя до входной двери «Якоря». Он распорядился принести в его комнату горячую воду — сыграв на дудке сигнал «Уборщикам оседлать свои швабры» — и отправился прихорашиваться перед тяжелым испытанием своего голоса и спокойствия, каким всегда были для него подобные приемы.

Глава 4

Мистера Беннетта, в его черном одеянии юриста, было невозможно не заметить. Он стоял аккуратным черным пятном среди синевы и золота флотских офицеров, разбавленных местами алым великолепием офицеров морской пехоты. Не будучи уже действующим офицером, он все еще ухитрялся совмещать подтянутость бравого флотского офицера с величавой манерой поведения успешного адвоката. Он выглядел неброско, но элегантно. Питер Гладден стоял уже рядом с ним. Они приветствовали Хоара и вместе с ним пошли представиться хозяину и хозяйке приема.

— Итак, джентльмены, вы встретились, — осмотрел их адмирал сэр Джордж Хардкастл из-под нависающих кучковатых черных бровей. Его парик был, возможно, устаревшим, но на нем выглядел вполне к месту. — Что ж, неплохо, но не ожидайте значительных результатов ваших усилий, мистер Хоар. Боюсь, ваш клиент… — проворчал он и замолк. Леди Хардкастл отняла свой острый локоть от руки супруга и ласково улыбнулась брату обвиняемого человека.

— Так приятно увидеть вас здесь, мистер Гладден. Как поживают ваша дорогая матушка и сэр Ральф?

Так, подумал Хоар. Вот как Гладден добился от адмирала моей помощи. Он вращается среди власть имущих.

— Сэр, могу ли я убедить вас… — начал он.

Сэр Джордж опередил его:

— Нет, мистер Хоар. Четверг. Половина капитанов, заседающих в трибунале, имеют приказы присоединиться к эскадре Нельсона — это не секрет — и рвутся выйти в море. Нет.

Гладден извинился перед собеседниками и отправился на поиски мисс Фелиции Хардкастл, коренастой, прыщеватой, но популярной дочери адмирала. Хоар и Беннетт взяли по бокалу пунша у неуклюжего лакея, на красном потеющем лице которого был как бы выбит штамп — «боцманмат»[8], и двинулись гулять по залу.

Хоар молчал и слушал. В шуме окружающих разговоров его шепот было бы невозможно услышать, и ему пришлось бы прибегать к своим табличкам, что повлекло бы за собой необходимость объяснений. Больше всего говорили о слухе, по которому приватир видел большую французскую эскадру, следовавшую в восточном направлении через день после того, как он салютовал Нельсону, шедшему на запад.

— С ним опять повторился такой же конфуз, какой случился перед Нилом, — говорил какой-то офицер с бледным лицом. — Если бы его нос имел такой же хороший нюх в погонях, как его удача в битвах… Я всегда говорил, что он бульдог, а не гончая.

— Ха, я полагаю, ему никак не обойтись без вашего носа, — встрял дородный мужчина, уставившись на выдающуюся деталь бледнолицего офицера. Его собственное багровое лицо дисгармонировало с алым цветом мундира морской пехоты, сам он покачивался из стороны в сторону, как если бы он находился на палубе раскачивающегося корабля, но скорее, он просто перебрал портвейна за адмиральским столом.

— О, его сиятельство не нуждается в моей помощи, — ответил бледнолицый офицер. — Кроме того, продовольственная коллегия считает меня очень ценным приобретением.

— У-у-у, — насмешливо усмехнулся «омар» и, отвернувшись, отправился гулять в поисках более подходящей добычи, на которую он мог бы излить свое сдерживаемое недовольство миром.

Прогуливаясь по ярко освещенному душному залу, Хоар и Беннетт смогли обнаружить место, где разговоры велись о несчастном событии на «Вантидже». Оттуда все взгляды были устремлены на них.

Беннетт был заинтригован предполагаемой ролью Хоара в предстоящем заседании военного трибунала и уверил его, что к концу вечера он приготовит документ, дающий право опрашивать любого члена экипажа «Вантиджа», кого он только пожелает. Они уже расставались, когда на хрупкое плечо Беннетта легла тяжелая ладонь. Это был все тот же покачивающийся морской пехотинец.

— Эй, эй! — закричал он голосом, полным грубого пьяного добродушия. — Мы не должны секретничать — здесь и сейчас! Познакомите меня с вашим шепчущим другом, да, Беннетт?

— А, Уоллес, — сказал Беннетт. — Лейтенант Джордж Уоллес с «Вантиджа» — Бартоломей Хоар со штаба командующего. — И сделал движение, чтобы удалиться.

— Шлюха, да?[9] — Покачивающийся морпех наконец настиг свою добычу. — Сколько за раз и сколько за ночь?

Он разразился смехом, и тут же получил стандартную реакцию Хоара на подобного рода выпады. Он плеснул вино в лицо обидчика, тот поперхнулся и что-то невнятно забормотал. Хоар прошептал:

— Утром на рассвете вы получите бесплатно, глупец.

— Вы не откажетесь быть моим секундантом, Френсис? — спросил Хоар Беннетта, пока красномундирник вытирал лицо и решал, что ему следует сделать.

— Разумеется, Барт, — ответил флотский юрист и обратился к морпеху нетерпеливым тоном:

— Найдите секунданта, человече, если у вас есть друзья – в чем я сомневаюсь, и пришлите его ко мне. Я хочу закончить с этим делом как можно скорее. Завтра у нас много дел.

— Посмотрим, как вы со своим мистером Шлюхой будете заняты после нашей небольшой встречи, — произнес Уоллес через плечо, продираясь сквозь собравшихся зевак в поисках своего секунданта. Он выглядел немного протрезвевшим, но был охвачен гневом.

— Как странно, — печально произнес Хоар, — но ничего более не привлекает внимания, чем сказанное шепотом.

— Парадоксально, — согласился Беннетт.

— Ну что ж, до завтра, в таком случае, — сказал Хоар. — Я ухожу. Мне надо еще приготовиться.

— Я буду в «Якоре» за полчаса до восхода солнца, — сообщил Беннетт.

Он обернулся поприветствовать другого, более юного офицера морской пехоты, который подходил с официальным видом, но с горящими глазами. Это был секундант своего сослуживца.

Наказав себе проснуться с четырьмя склянками утренней вахты, Хоар спокойно спал до указанного времени. Перед выходом из гостиницы в сереющем рассвете он надел чистую черную рубашку.

На обычном месте дуэлей — возвышающейся над городом узкой площадке — его спутники вынуждены были ждать своей очереди, пока двое дрожащих юношей закончат свою встречу.

— Я перекинулся несколькими словами с секундантом вашего противника, — признался Беннетт, пока они стояли в ожидании. — Он не был в курсе интересных фактов, связанных с вами, пока я не рассказал ему. Он собирался упомянуть их своему принципалу.

Пока Хоар слушал его, пистолеты обоих юношей выстрелили со слабыми хлопками. Очевидно, их секундантам хватило здравого смысла зарядить пистолеты половинными зарядами. Один дуэлянт выронил пистолет и с криком боли схватился за поцарапанную руку; другого обильно вырвало на самого себя. Затем оба соперника и их спутники удалились рука об руку, оставив за собой ободряющий запах сгоревшего пороха и отвратительную вонь рвоты.

Группа противника Хоара прибыла в легкой коляске вскоре после того, как удалились юные дуэлянты. Они привезли с собой ящичек с дуэльными пистолетами и сонного хирурга с «Вантиджа». Мистер Беннетт и мистер Хопкин, хирург, сошлись на том, что следует уладить это дело. Мундиры морских пехотинцев при слабом свете выглядели серыми, и таким же серым было лицо мистера Уоллеса.

Секундант Уоллеса приблизился к двум флотским офицерам, держа шляпу в руке. Выглядит как хлыщ, подумал Хоар.

— Джентльмены, — чопорно произнес он, — мой принципал поручил мне передать, что он желал бы, чтобы слова, произнесенные вчера вечером, никогда не были высказаны.

— Он приносит за них свои извинения? — резко спросил Беннетт.

— Ну, э-э…

Беннетт кратко посовещался со своим принципалом, но Хоар покачал головой и скинул мундир.

— Желание такого рода не содержит извинения, сэр, — сказал он. — В отсутствии извинений поединок должен состояться.

Мистер Хопкин без дальнейших проволочек выбрал место с наветренной стороны от лужи рвоты. Он открыл ящичек, под наблюдением обоих секундантов зарядил пистолеты и протянул их Хоару. Хоар был оскорбленной стороной, но выплеснутое в лицо вино было прямой причиной вызова, поэтому выбор оружия принадлежал ему.

— Я вижу, вам не впервой участвовать в поединках, — сказал Хопкин. В самом деле, они без всяких инструкций заняли позиции спиной друг к другу. — Стороны согласились обменяться одним выстрелом каждый; этого будет достаточно для удовлетворения вопроса чести.

— Я отсчитаю десять шагов, после чего вы, джентльмены, обернетесь и будете стрелять по своему выбору. Один… два…

На счете «десять» Хоар мгновенно обернулся и одним движением навел пистолет, в то время как его оппонент в белой рубашке еще только поднимал свой. Хоар задержался на секунду, и оба выстрела прозвучали одновременно. Хоар почувствовал, как пуля Уоллеса пролетела у самого его виска. Морской пехотинец промычал что-то, выронил пистолет и схватился за ягодицу, на которой начала проступать его драгоценная кровь. Хопкин бросился к нему, чтобы проэкзаменовать рану, затем поднялся и обратился к Хоару и Беннетту.

— Аккуратный выстрел, насквозь правой gluteus maximus, — сообщил он. — Я объявляю, что вопрос чести удовлетворен. — Он отвел своего пациента в поджидающий экипаж, и они удалились проворной рысью.

— Ну и слава богу. Я на самом деле не желал смерти бедного «омара», — признался Хоар Беннету, когда они спускались по склону к гостинице «Проглоченный якорь», где ему надо было переодеться. Когда он будет подниматься на борт судна своего недавнего оппонента, его форма должна быть безупречной.

— Он удачно повернулся, так что я прострелил ему только одну половину, — продолжал Хоар. — Он сможет испражняться без особой боли.

— А вам никогда не приходило в голову, что вы можете быть убиты, а?

Хоар пожал плечами.

— Этого никогда не случалось, — сказал он. — Я даже и не знаю, почему.

После приличного завтрака Хоар и Гладден отправились на «Вантидж», наняв двухвесельную лодку у пристани Портсмут-Хард. Даже если бы Хоар сам был первым лейтенантом фрегата, то и тогда он не нашел бы повода для придирок. Все концы были надлежащим образом скойланы в плоские бухты, орудия были втугую принайтованы к портам, марсели были аккуратно свернуты «по-портовому».

Первый лейтенант Дэвид Кортни временно командовал фрегатом, пока адмиралтейство не назначило замену покойному кэптену Хэю. Мистер Кортни принял письмо Беннета и приветствовал прибывших достаточно сердечно. Лейтенанта морской пехоты Уоллеса не было видно на палубе. Он лежал лицом вниз в своей крошечной каюте под опекой судового хирурга.

Мистер Кортни был всецело занят служебными обязанностями: решениями по укладке груза и посадке судна, недостающими боцманскими припасами, дисциплинарными мерами к возбужденному новобранцу только что от сохи.

— Этот глупый парень ударил боцманмата, — объяснил он. — Он и сам не отрицает. «Тот первый вдарил, зэр» — таков был его ответ.

— Как вам известно, джентльмены, — продолжал Кортни, — это может означать смертный приговор салаге. На такой ранней стадии сколачивания экипажа в единое целое — это весьма нежелательно. Я постараюсь убедить Гоуэра, пострадавшего унтер-офицера, представить дело так, что удар был нанесен случайно.

— Вполне разумно, сэр, — прошептал Хоар.

Выяснив причину визита, мистер Кортни с формальными извинениями передал визитеров Перегрину Кингсли, второму лейтенанту. Он проинструктировал этого офицера провести их в каюту покойного капитана и проследить за явкой любого члена экипажа, который понадобится для производства расследования.

Они задержались на квартердеке довольно долго, расспрашивая мистера Кингсли. У того не нашлось добрых слов о покойном. Артур Гладден ни в коем случае не был единственным офицером, страдавшим от необузданного нрава Адама Хэя. Несколько дней назад Кингсли сам выдержал получасовой разнос за неряшливую работу на борту и «способности» в береговой жизни. Но в отличии от Артура Гладдена, Кингсли смог смолчать и избежать серьезных последствий, кроме, разве что, урона своей гордости.

— Он мог говорить, что ему угодно, оценивая выполнение мною служебных обязанностей, — говорил Кингсли, — но поносить меня за мою частную жизнь… Это мое личное дело, черт его побери.

Он звучал, подумал Хоар, несколько напыщенно.

Хоару была известна репутация этого смуглого, мрачного офицера. У него была арендованная небольшая парусная лодка, которую он держал в том же месте, где Хоар держал «Невыносимую». Кингсли в самом деле был известен своими «способностями», проворством и крикливостью в частных делах. Он, по всей видимости, не обращал внимания ни на возраст женщины, ни на ее внешний вид — его интересовала только ее податливость. Многие сердца будут в печали, когда Перегрин Кингсли выйдет в море на «Вантидже». Ходили слухи, что одно сердце в особенности, сердце, которое должно было быть преданным супругу своей владелицы, было серьезно разбито. Однако, имя этой женщины Хоару было неизвестно.

Мистер Кингсли был свидетелем бегства Артура Гладдена из каюты капитана, он также был в рядах изумленной толпы, собравшейся там, как только распространилось известие. Но больше ничего ему не было известно. А теперь, если джентльмены не возражают, он выделит им толкового мичмана, который будет служить им посыльным. На борту судна много работы, как джентльмены могли заметить, и ему надо заняться тренировкой неопытных орудийных расчетов.

В каюте стоял застарелый запах табачного дыма и ракообразных. Там уже находился Эндрю Уатт, капитанский клерк, который озабоченно просматривал бумаги, разбросанные по письменному столу покойного.

— Одна папка отсутствует, — сказал он обвинительным тоном, увидев прибывших в каюту визитеров.

— Что за папка? — спросил Хоар.

— Папка с личной корреспонденцией капитана Хэя. В ней лежало несколько писем: одно от миссис Хэй, несколько от торговцев, и одно, которому я затруднился присвоить категорию. Письмо выглядело так, как будто оно написано женщиной-самоучкой.

— Вы специалист по почеркам, мистер Уатт? — прошептал Хоар.

— Любой человек моей профессии должен разбираться в различных почерках, сэр, — ответил клерк. — Но должен признаться, что я изучал искусство почерковедения более глубоко, чем большинство моих коллег.

— Интересно, — пробормотал Хоар почти беззвучно.

Мистер Уатт опустил глаза.

— И что? — прошептал Хоар.

— Я, конечно, не читал их, кроме… одного, от супруги капитана. Уверяю вас, что при обычных обстоятельствах я бы не посмел и подумать прочитать его. Возможно, я и не джентльмен, но стараюсь вести себя как таковой. Причиной отступления от приличий было вложение в ее письмо. Откровенно говоря, джентльмены, мне вовсе не стыдно, что я сделал так.

— Почему?

— На службе у капитана Хэя, мистер Хоар, мне приходилось иметь дело с весьма конфиденциальными делами — настолько конфиденциальными, что они были зашифрованы. Расшифровку капитан Хэй доверял мне. Вложение в письмо миссис Хэй своему мужу было таким зашифрованным сообщением. Я сразу обнаружил, что использованный в нем шифр был мне незнаком. Это, и только это, заставило меня прочитать письмо миссис Хэй. Оно было короткое, не больше чем записка. Насколько я помню, часть его звучала так: «Я нашла это в кармане его мундира прошлым вечером. Мне известны подобные вещи, и я не думаю, что такие вещи должны быть в его распоряжении. Но возможно, что вы сами дали это ему в связи с «Вантиджем». Там было еще, но ничего, что могло быть связано с этим несчастным делом.

— Какой вывод вы можете сделать из этого письма?

Явно расстроенный, мистер Уатт пожал плечами.

— Даже и не знаю, что сказать, сэр. Если бы мы хоть знали, кто такой «он»… но в письме нет никакого намека.

Действительно, подумал Хоар, выглядит так, что письмо жены мужу дает понять, что «он» — кем бы он ни являлся — был любовником миссис Хэй, к тому же известным ее мужу. Это стало нежелательным осложнением, вдобавок и дважды загадочным.

— А письмо от «необразованной» женщины, мистер Уатт?

— Это было письмо с угрозами, сэр. Она, по-видимому, требовала денег то ли за сообщение о чем-то капитану, то ли за сокрытие чего-то перед другими. Я не могу сказать, в чем дело.

— Ну что ж, в таком случае, мистер Уатт, — вздохнул Хоар, — расскажите своими словами мне и мистеру Гладдену о событиях вечера пятницы.

— Я пошел на корму, когда пробили семь склянок, джентльмены, чтобы отнести капитану несколько депеш, которые я расшифровал. У входа в каюту отсутствовал часовой, поэтому я дважды постучал и вошел.

— Не было часового, мистер Уатт? Неужели книга приказов капитана Хэя не содержала требования держать часовых у входов в его каюту и кладовую со спиртным?

— Разумеется, такое требование было записано, сэр. Но контингент морской пехоты был новый, и отсюда какая-то неразбериха, я думаю.

— Неслыханно, — произнес Гладден. — Никогда, подчеркиваю, никогда эти посты не остаются без охраны.

— Хорошо, мистер Уатт, — прошептал Хоар. — Пожалуйста, продолжайте свой рассказ.

— Я сразу вступил в нечто липкое и скользкое, — голос мистера Уатта задрожал, — и обнаружил капитана Хэя у входа в боковую галерею. Он лежал лицом вниз в луже крови, которая тянулась от самой двери каюты, где, вероятно, его ударили. Кровь вытекала из раны под правой лопаткой. Я встал на колени рядом посмотреть, могу ли я чем-нибудь помочь. Он успел сказать что-то об омарах, и захлебнулся. Он… — Клерк сглотнул, но взял себя в руки. — У него из горла хлынула кровь, сэр, прямо мне на колени, и… и он испустил дух.

— Омары? — прошептал Хоар. — Вы уверены, что слышали именно это?

— Я так понял, сэр. Конечно, он произнес весьма неясно, а я… я был немного не в себе. Я выбежал из каюты, призывая на помощь, и доложил мистеру МакХейлу на квартердеке. Затем, стыдно сказать, я упал в обморок и пришел в себя, когда на меня стали наступать бегущие люди. Я мирный человек, сэр, и вид крови меня пугает. И она испортила мои лучшие бриджи, которые я с трудом приобрел.

— Учитывая все обстоятельства, мистер Уатт, — сказал Хоар, — ваше поведение было похвальным. Вы сделали то, что должны были сделать, и никто не может требовать от вас большего.

Он отпустил мистера Уатта с просьбой найти мичмана, которого должны были придать им в качестве посыльного. Уатту не пришлось долго искать его, так как он стукнул открываемой дверью по уху светловолосого чертенка в коротком кителе. Схватив мальчишку за ушибленное ухо, Уатт заволок его в каюту, заставил выпрямиться и представил обоим офицерам как мистера Прикетта.

— Ты, маленькое чудовище, должен исполнять все распоряжения этих джентльменов, и все в темпе. Все понял, нет? — Он трепал мальчугана за ухо, как будто стряхивая свои слова внутрь, дабы убедиться, что они восприняты.

— Так точно, мистер Уатт, все понял. Не дергайте так сильно! — проблеял мистер Прикетт, пустив сопли. Заметно было, что он носил форму совсем недолго, так как, попытавшись вытереть нос рукавом, он наткнулся на ряд пуговиц, нашитых там именно для того, чтобы отучить мальчишек от этой привычки. Он всерьез расплакался. На вид ему было не много больше восьми лет.

— Будьте добры к нему, джентльмены, — произнес с нежностью в голосе Уатт. — Он еще совсем мал, и только что поступил на службу.

Размышляя об отношениях между мистером Уаттом и мистером Прикеттом, Хоар снова отпустил клерка. Хоар был очень чувствителен ко всему, что попахивало содомией.

— Вы хорошо знаете мистера Уатта? — спросил он ребенка.

Мистер Прикетт немедленно приободрился.

— О да, сэр! Он был папиным клерком до того, как пошел в море, и он уговорил капитана взять меня на «Вантидж»! У него шесть дочерей! Мой папа стряпчий! «Вантидж» мое первое судно, знаете ли! Я первый на борту, сэр! После мистера Кортни и капитана, само собой! На борт я прибыл с мистером Уаттом! Разве он не красавчик?

Хоар счел, что слово «красавчик» в устах мальчугана относилось к фрегату. Он подумал, не шесть ли дочерей стали причиной, по которой «мирный человек», как клерк описал себя, решил поступить на флот.

— Разумеется. А теперь, мистер Прикетт, — сказал Хоар, — скажите, достаточно ли долго вы провели на борту, чтобы знать мистера Хопкина, хирурга? Если так, то на борту ли он?

— Да, сэр! Он как раз рассказывал нам в констапельской об ужасной ране мистера Уоллеса, и как она кровоточит!

— Что ж, будьте добры найти его и, с моими наилучшими пожеланиями, попросите его оказать нам любезность, присоединившись к нашей компании здесь, в этой каюте.

Хоар заставил мистера Прикетта повторить распоряжение и, найдя, что, несмотря на экзальтированную речь мальчика, память у него хорошая, отправил его выполнять задание.

— Рад снова встретить вас, джентльмены, — входя, сказал мистер Хопкин. Как все опытные моряки, он, входя, автоматически наклонил голову, чтобы не стукнуться о низкий подволок, который возвышался над палубой на высоте всего пяти футов, и сел рядом с другими офицерами. — Мне бы хотелось, чтобы эта встреча произошла по более приятному поводу.

— Совершенно с вами согласен, сэр, — ответил Гладден за себя и за Хоара. — Но на войне как на войне.

— Надеюсь, самочувствие вашего пациента не ухудшилось после утренней неудачи? Я бы хотел, с вашего разрешения, поговорить с ним.

— Я не возражаю, сэр, нисколько, если он будет достаточно трезв для разговора. Я нахожу, что у пьяниц процесс выздоровления идет быстрее. Пуля прошла только через одну ягодицу, совершенно не задев анус. Она не встретила по пути ни одного важного сосуда и занесла в рану только несколько фрагментов его бриджей. Я достаточно легко извлек их из раны, так как мистер Уоллес проявил достаточно благоразумия, надев штаны из оленьей кожи. Кожу значительно легче извлечь, чем ткань, знаете ли. Откровенно говоря, кровопускание, вероятно, пошло ему на пользу — полнокровный организм и все такое, вы понимаете. Ну и теперь у него две дырки в заднице, на случай, если он повредит данную ему при рождении, ха-ха.

Мистер Хопкин так бы и продолжил излагать интимные подробности, но Хоар прервал его резким вопросом, касающимся смерти капитана.

— Это была простая рана, сэр. Треугольная в поперечном сечении. Удар был нанесен под правую лопатку, лезвие проникло между ребрами и отклонилось влево, разрезав аорту и пронзив левое легкое. Когда жертва рухнула на палубу, из-за поврежденной аорты кровь хлынула не только из раны, но и изо рта.

— Была ли смерть капитана Хэя мгновенной, или он был в состоянии произнести несколько слов перед смертью?

Хопкин с сожалением посмотрел на Хоара.

— Судя по тому, что он прополз почти двадцать футов, сэр, я полагаю, что вполне мог. Свиньям требуется не меньше минуты, чтобы умереть от потери крови, и я уверен, вы слышали их предсмертные «молитвы».

Гладден побледнел.

— Вернемся к ране, — прошептал Хоар. — Вы сказали — треугольная в поперечном сечении?

— Да, — ответил доктор. — Очевидно, что она была нанесена байонетом морского пехотинца, который валялся на палубе между письменным столом и дверьми. Вот он лежит на столе, под теми бумагами, куда я его положил. Человек, который его применил, провернул его в ране, как будто хотел убедиться в достижении своей жестокой цели.

— Мой робкий брат не мог этого сделать, бедняга, — сказал Питер Гладден. Он поднялся и попросил отпустить его на берег. — Я хочу, наконец, отнести Артуру чистые брюки, — добавил он.

— О, разумеется, — ответил Хоар. — Не могли бы вы кое-что сделать для меня на берегу?

— Все что угодно.

— Организуйте вахтенных и портсмутских бичкомеров поискать на берегу брошенный мундир морского пехотинца. Его могло вынести на берег одним из последних приливов либо в Портсмут, либо на другую сторону гавани в Госпорт.

— Мундир морпеха?

После паузы Хоар продолжил:

— Омары. Капитан Хэй ужинал омарами вечером в пятницу, не так ли?

— Так нам было сказано.

— И клерк сообщил, что капитан перед смертью сказал что-то про омаров. Но ведь никто не предполагает, что смерть капитана наступила от отравления испорченными омарами, правда?

— Нет, насколько я знаю, — ответил Хопкин.

— В таком случае он, вероятно, имел в виду другую разновидность омаров.

— Э-э…?

— Другая разновидность омаров — морская пехота, — прошептал Хоар. — Да, и найдите Джома Йорка. Он разыщет этот мундир, если только тот еще существует.

— Мундир морпеха. Джом Йорк, — повторил Гладден изумленным тоном, направляясь к выходу. — Так точно, сэр. Может, вы мне расскажете об этом Джоме Йорке как-нибудь?

— Давайте встретимся в «Якоре», и там поговорим. Нам еще нужно опросить вашего брата, и не стоит терять ни минуты. Четверг неумолимо надвигается.

После того, как Гладден удалился, Хоар спросил Хопкина, известно ли ему, почему капитан Хэй держал байонет в своей каюте.

— Это известно всем, сэр, — ответил Хопкин. — Он разработал собственный проект байонета в виде клинка с рукояткой, наподобие тех, что стоят на вооружении стрелков, и надеялся внедрить его в морскую пехоту. Он держал у себя два байонета: один стандартный с гнездом, стоящий ныне на вооружении, и один с рукояткой, собственной конструкции. Вот они.

Не спрашивая разрешения, Хопкин порылся в бумагах на столе и вытащил из-под них два байонета.

Хоар увидел, что они соответствовали описанию Хопкина. Взяв байонеты в руки, он внимательно осмотрел их.

— Вот этот чистый, мистер Хопкин, а на стандартном видна засохшая кровь. Вы уверены, что не вытерли плоский байонет после того, как вытащили его из тела — просто по профессиональной привычке?

Хопкин рассмеялся с плохо скрытым презрением, гнилой запах его дыхания доносился до носа Хоара.

— Почему я должен действовать подобным образом, сэр? Каждый надлежащим образом обученный флотский хирург знает, что не следует чистить хирургические инструменты. Чистка убирает защитную пленку крови. Вычистить их, ну надо же!

Глава 5

Как бы отнесся доктор Саймон Грейвз, подумал Хоар, к взглядам Хопкина на содержание хирургических инструментов. С видимым облегчением отпустив его, Хоар составил список персон, которых следует сегодня опросить на борту «Вантиджа». В список были включены: его недавний противник Уоллес, офицер морской пехоты; Джон МакХейл, штурман; Патрик Линч, квартирмейстер; и Майкл Дойл, сержант морской пехоты. Он послал Прикетта за тремя последними; к Уоллесу он сходит сам.

В момент убийства капитана мистер МакХейл и квартирмейстер стояли на расстоянии всего одного фута друг от друга, рядом со световым люком каюты капитана, расположенной непосредственно под ними. От места преступления их отделяла одна тонкая палуба[10]. Однако показания этих двоих прямо противоречили друг другу. Пристально глядя на Хоара, мистер МакХейл заявил, что в предполагаемое время совершения преступления, между шестью и семью склянками второй «собачьей» вахты, он слышал только обычные звуки корабельной жизни.

С другой стороны, Линч описывал слышанное им полными мелодрамы словами.

— Капитан начал кричать на мистера Гладдена сразу же, как только я услышал стук закрываемой им двери. Он называл того наглецом, прерывающим его ужин, лентяем и тому подобными словами — я не запомнил их все. Некоторые из них я слышал ранее, но он использовал другие, которые я не хотел бы снова услышать. Ужасные, ужасные слова. Капитан говорил, что мистер Гладден потерял контроль над своим подразделением и не поддерживает своих унтер-офицеров, что ему следовало делать по должности. Он начал давать указания мистеру Гладдену проводить больше тренировок на высоте, обзывать его еще более плохими словами. Затем мистер Гладден заговорил, визгливо так, начал отругиваться. И потом я услышал, как капитан взревел, послышались звуки ударов и рева, и после этого вопль. Это был предсмертный крик капитана, я в этом уверен. Это было ужасно. У меня волосы дыбом встают при воспоминании об этом.

— Вы же не ирландец, Линч, — произнес Хоар. — Я думаю, что вы родились под звуки лондонских колоколов.

— Колоколов Сент-Мари-ле-Боу, сэр. Но мой отец был дублинцем — так мне всегда говорила матушка. Хотя не могу понять, откуда это ей было известно.

— Оставим эту тему, — сказал Хоар. — Вы знаете, что мистер МакХейл заявил? Он совершенно не слышал ту перебранку, о которой вы говорите.

— Пере… что, сэр?

— Спор. Ссора. Драка, если желаете.

Линч стоял на своем.

— Я рассказал вам то, что слышал, сэр, и не отступлю. О том, что слышал мистер МакХейл, мне нечего сказать.

Он уперся и больше не сказал ничего.

В отличие от Линча, сержант Дойл был настолько явным ирландцем, что Хоару было трудно понять его. Дойл подтвердил, что часовые всегда выставлялись у каюты капитана и у кладовой спиртного. Он сам поставил туда часового при смене вахт. Дойл извинился, что не может назвать имя часового, который должен был стоять на посту в то время — весь состав был только что назначен на судно, они даже друг друга еще не знали. Дойл только запомнил, что он был выше всех из морских пехотинцев. Видно было, что ему не улыбалось выслушать мнение мистера Уоллеса по этому поводу.

Но показания клерка о том, что, когда пробили семь склянок, часового у дверей не было, Дойл более или менее подтвердил. По крайней мере, когда мистер МакХейл позвал его, у дверей никого не было. И опять ему было жаль, что он не провел перекличку как следует: сначала он насчитал сорок одного человека, а повторно — тридцать девять. Он доложил своему офицеру число сорок, но не готов присягнуть на этом перед судом. Он снова напомнил своему слушателю, что морские пехотинцы, как и вся команда «Вантиджа», были вновь прибывшими и по большей части незнакомы друг с другом.

— Не пропал ли у вас мундир морпеха? — спросил Хоар.

Дойл посмотрел на него как на провидца. В самом деле, один из его рядовых пожаловался на пропажу мундира. Дойл отругал его, удержал деньги из его жалования и отправил к боцману, чтобы тот поставил его гальюнщиком до тех пор, пока не приобретут новый мундир.

— Займитесь поиском мундира, — распорядился Хоар, — включая льяла и межшпангоутные пространства. Если найдете, пришлите мне с надежным посыльным в гостиницу «Проглоченный якорь». Надежным, понятно?

Прикетт провел Хоара к узенькой каюте обок кают-компании, где в облаке ромового перегара лежал, похрапывая, мистер Уоллес.

— Сэр! Сэр! — крикнул Прикетт. — К вам мистер Хоар, он хочет поговорить с вами об убийстве капитана Хэя!

— О, мой бог! — простонал Уоллес. — Неужели ваша честь еще не удовлетворена? — Он попытался сесть в своей постели, но рухнул назад, скрипнув зубами от боли. — Ну что ж, говорите, Хоар. Я в вашей власти.

— Просто расскажите, что случилось в тот вечер убийства, если не возражаете.

Уоллес не мог ничего добавить к сказанному сержантом Дойлом. Его даже не было на борту «Вантиджа» во время убийства, хотя он вернулся на судно в пределах часа и приказал Дойлу провести перекличку. К стыду Уоллеса, он еще меньше сержанта был знаком с людьми своего подразделения. Все были новыми.

Когда Хоар уже собрался уходить, Уоллес откашлялся:

— Я должен принести вам свои извинения, сэр.

Его шепот был не на много громче, чем у Хоара.

— Нет необходимости в извинениях, мистер Уоллес, — ответил Хоар. — Удовлетворение уже получено.

— Признаюсь, я был пьян прошлым вечером, — продолжил Уоллес. — Я был дважды неправ: сначала переврал ваше имя, затем издевался над вашим шепотом. Мне тогда не были известны обстоятельства, при которых вы потеряли голос. Я не забуду вашего урока. В самом деле, я буду помнить его при взлете и при падении — или как там правильно звучит эта фраза… эх!

Хоар не мог сдержать молчаливой улыбки, но Уоллес еще не закончил:

— Вы пожмете мне руку, сэр?

— Конечно.

Наконец, предоставленная Хоару гичка покойного капитана отвалила от борта  фрегата и поставила парус. Мистер Прикетт вертелся и подскакивал на носу, несмотря на грозные приказы старшего мичмана, сидевшего у румпеля, «соблюдать чертов порядок в шлюпке». Он успешно уговорил исполняющего обязанности капитана разрешить ему остаться помощником мистера Хоара на время расследования.

Хоар приказал мичману, управлявшему гичкой, высадить его не у пристани Портсмут-Хард, а в излучине Иннер-Камбер, где он нашел Питера Гладдена, ожидавшего его в том же уютном баре гостиницы «Проглоченный якорь». Здесь Хоар отправил мистера Прикетта на кухню, чтобы тот набил себе утробу наподобие рождественского гуся под присмотром розовощекой девушки Сюзанны.

Гладден поймал первого попавшегося уличного мальчишку, наказал ему найти Джома Йорка и вручить тому послание Хоара, а затем посетил брата в камере заключения. Это была темная комната в подвалах дома комиссионеров флота.

— В этом деле пострадали, кроме кэптена, множество брюк, — обратился Гладден к Хоару. — Одни были на Уоллесе, когда вы продырявили его зад, мистер Уатт испачкал свои кровью капитана Хэя, мой бедный брат… К тому же сомневаюсь, — добавил он, — что портки капитана Хэя находятся в лучшем состоянии после всего произошедшего. Но вы собирались рассказать мне о Джоме Йорке.

— Джом Йорк — король всех береговых бичкомеров в Саутгемптоне и окрестностях, — ответил Хоар.

Хоар рассказал, что сам он интересуется многими вещами, так сказать, везде сует свой нос. Так, он заглянул в городской холл Веймута — с известными, приводящими в недоумение результатами. Ранее он заглядывал в разные бухточки, где он был явно нежелателен, и однажды накрыл группу мелких контрабандистов, разгружавших партию бочонков. Именно тогда он заработал доверие по крайней мере одной из шаек. В результате этого доверия он получил один весьма интересный анкерок, который, в свою очередь, был похищен у него неизвестным или группой неизвестных. А в другой бухточке он повстречал необычайно интересную, смертельную куропатку — Элеонору Грейвз.

Он наблюдал хирургов за их неприятной работой и прислушивался к ним. Он опрашивал мясников, оружейников, торговцев, сапожников, уличных мальчишек — словом, всех, кто мог в чем-то просветить его. Только сельские жители не вызывали у Хоара никакого интереса. От фермеров он не видел пользы. В пастухах и пасечниках он видел людей, владеющих опасными существами. В сельской местности единственное исключение он делал для браконьеров, лудильщиков и цыган.

В одной из таких разведывательных экспедиций, объяснил Хоар, он и встретил Джома Йорка, короля бичкомеров, в грязном подпольном кабачке. Позднее, когда Хоар вызволил одного из «королевских оруженосцев» из лап вербовочной команды, они подружились. Джом Йорк держал под жестким контролем не только своих бичкомеров, но и всех прибрежных рыбаков и уличных мальчишек. Со всех них он собирал всяческую информацию, как и от скупщиков и укрывателей краденного.

Это была долгая история, тем более учитывая трудности с голосом Хоара.

— Он дурно пахнет, но польза от него ощутима, — заключил Хоар. К этому моменту они разделывали жаренного тюрбо.

— Ну, а что с мундиром морпеха?

— Как вы убедились этим утром, оставление без охраны каюты капитана неслыханно для флота. Здесь, в Спитхеде в 97 году, многие капитаны убедились в этом на своей шкуре, как и Блай с «Баунти».

— Как и зверь-капитан «Гермионы», — добавил Гладден.

— Совершенно верно. И насколько мы знаем капитана Хэя, он не скупился на строгости в поддержании судовой рутины. Таким образом, я верю заявлению сержанта Дойла о том, что часовой был поставлен заведенным порядком. Убийца либо отвлек его, либо каким-то образом заставил его бежать. Или — что наиболее вероятно — сам «омар» и был убийцей. А сержант морской пехоты признал, что при перекличке он мог ошибиться на одного, а то и двух. И он же доложил о пропаже мундира.

Глава 6

В среду после полудня боязливая вонючая портовая крыса принесла в «Якорь» мокрый сверток. Сюзанна, розовощекая девица, доставила и крысу, и сверток Хоару и Гладдену. Мистер Прикетт, который теперь не отходил ни на шаг от своего немого лейтенанта, широко раскрыв глаза, с восхищением смотрел на эти зловонные объекты. Оба они, завернутые в хлам цвета овсяной каши, были пропитаны портовым илом. Из них двоих — курьера и свертка — Хоара интересовал только один объект. Другому он дал шиллинг и отправил его восвояси. Существо с благодарностью бросилось прочь, унося свой запах и громко превознося щедрость господина.

Хоар вынул нож для бумаг и разрезал бечевку, обвязывавшую сверток. Пропитанное водой алое одеяние упало на пол. Хоар заулыбался, как будто увидел слиток золота.

Хоар поднес воротник мундира к носу и понюхал его. Затем он сделал то же самое с обшлагами. Он вынул из кармана белый носовой платок и протер им внутреннюю часть воротника, где тот соприкасался с шеей владельца; затем повторил это действие с внутренней частью обшлагов. Он кивнул своим мыслям и вручил мундир маленькому мичману.

— Заберите это, мистер Прикетт, — прошептал он, — и прикрепите к нему бирку со словами: «Мундир, найденный в портсмутской гавани». Поставьте сегодняшнюю дату. Да, и это тоже возьмите.

Он протянул Прикетту носовой платок.

— Снабдите его биркой: «Платок с субстанцией, взятой с мундира морского пехотинца, найденного в портсмутской гавани». Поставьте дату… Итак, Гладден. Мы можем быть практически уверены, что последним, кто носил этот мундир, не был морпехом «Вантиджа».

— Как вы смогли определить это? — изумился Гладден.

— Поработал мозгами, сэр. Мозгами.

После обеда мистер Гладден сопроводил Хоара в место заточения своего брата. К счастью, камера находилась на южной стороне, и лучи послеполуденного солнца проникали внутрь через небольшое зарешеченное окно, прорезанное в грубой каменной стене высоко под потолком. Не было необходимости зажигать сальные свечи, стоявшие на сосновом столе рядом с кувшином и чашкой.

Общим во внешности братьев были только их волнистые волосы пшеничного цвета. В то время как Питер был ниже Хоара, Артур Гладден , когда встал, чтобы приветствовать посетителей, мог бы смотреть Хоару прямо в глаза, если бы не его сутулость. В отличие от ярко-синих глаз брата его глаза выглядели блеклыми. В то время как лицо брата выглядело здоровым и румяным, его щеки были впалыми и бледными. На нем наконец-то были чистые бриджи, но слабый запах его недержания все же присутствовал, усиленный вонью, исходящей от стоявшего в углу ночного горшка.

— Какие известия ты принес, брат? — встревожено спросил Артур напряженным тенором, еще до того, как Питер успел представить ему Хоара.

— Пока ничего хорошего, малыш, — ответил Питер Гладден. — Но я завербовал кудесника от твоего имени. Познакомься: лейтенант Хоар из штаба адмирала Хардкастла, который согласился быть твоим советником  в четверг.

— Но я думал, что это ты будешь стоять на моей стороне!

— Я буду, дорогой мальчик, но ты же в курсе того, как мало я знаю обо всех тонкостях процедуры военного трибунала. Мистер Хоар со всем своим опытом  поддержит меня.

— Хоар. Это ваше настоящее имя? — спросил Артур Гладден с неподдельным интересом.

— Да, — прошептал Хоар.

— О, нет никакой необходимости понижать голос, — сказал Артур. — Никто тут не будет подслушивать. Фактически, думаю, я могу выйти отсюда, и никто меня не остановит. — Он сделал паузу, как бы обдумывая эту идею, и лицо его прояснилось. — Но затем меня задержат, и будут считать побег доказательством моей вины. — Он вздохнул.

— А вы виновны? — спросил Хоар. — И да, я шепчу не ради секретности, а потому, что не могу иначе. Это неудобно, я понимаю, но ничего не поделаешь.

— Нет, сэр, я не виновен. Признаюсь, взрыв капитанской ярости заставил меня дрожать от гнева, поэтому я повысил голос. Сознаю, что мне не следовало этого делать. Но он был так взбешен, весь сделался красным и схватил меня. Вот почему я…

— Убежал, — окончил за него Хоар. — Вы можете чем-нибудь подтвердить свои слова, что вы только вырывались из рук капитана, чтобы убежать?

— Нет, но полагаю, часовой подтвердит их, — ответил Артур.

— Значит, у входа в каюту стоял часовой?

— Разумеется, стоял, мистер Хоар, — твердо произнес заключенный. — Разве вам известны случаи, когда у каюты капитана отсутствует часовой?

Первый раз, подумал Хоар, этот человек звучит как флотский офицер.

— И кто это был, вам известно? — спросил он.

— Морпех, просто морпех, — пожал плечами Артур. — Откровенно говоря, не думаю, что кто-нибудь сумеет отличить одного «омара» от другого — разве что такой же «омар». Они же просто статуи в сапогах и алых мундирах. Разве вы не такого же мнения?

Хоар взглянул на Питера Гладдена, как бы говоря — «а ведь и я  сказал то же самое».

— Как я уже сказал, — продолжал Артур, — часовой был на месте, когда я прибыл к капитану по его вызову. Он открыл дверь и доложил о моем прибытии, как они всегда и делают. А когда я выбежал, то не обратил внимания — у меня был стресс.

В день заседания трибунала утро выдалось ясным, погожим — и деловитым. Целая флотилия разнообразных плавсредств заполонила гавань, направляясь к 74-пушечному линейному кораблю «Дефайант» — месту заседания военного трибунала. Его капитан, Чарльз Райт, был председателем трибунала.

Само заседание трибунала могло бы иметь место и на борту фрегата «Вантидж», так как речь шла об одном из его офицеров. Однако дело было очень громким; до Портсмута дошли слухи, что может прибыть кто-то из членов королевской семьи. На основании этого, а также по совету мистера Беннетта, капитан Райт решил потревожить свой покой и предоставил для заседания собственную каюту.

На столе, за которым должны будут рассесться члены трибунала, среди перьев, чернильниц и песка лежала сабля Артура Гладдена. Она лежала вдоль длинной стороны стола. Если трибунал придет к вердикту «виновен», то по возвращении подсудимого в каюту после принятия решения трибуналом она будет повернута клинком в его сторону.

— Расступись! — раздался крик морского пехотинца.

Когда члены трибунала вошли в зал заседания, почти все приглашенные  поднялись с мест. Один гость, массивная фигура в адмиральском мундире с золотыми галунами и ярко-синей лентой ордена Подвязки, остался сидеть в удобном кресле прямо напротив стола заседателей.

— Желает ли ваше королевское высочество стать членом этого трибунала? — спросил капитан Райт.

Адмирал белого флага принц Уильям, герцог Кларенс, покачал головой. Она с веселой, общительной улыбкой на лице имела форму ананаса.

— Бог мой, нет, старина. Я, знаешь ли, сбежал сюда от невыносимой скуки придворной жизни.

Каюта наполнилась довольными смешками. Королевская непосредственность, отметил Хоар, всегда нравится людям.

Когда хихиканья замерли, капитан Райт зачитал приказ адмирала Хардкастла о созыве трибунала, заканчивавшийся словами: «… о том, что двадцать первого числа июня месяца одна тысяча восемьсот пятого года на корабле его величества «Вантидж» лейтенант Артур Гладден совершил нападение и убил своего капитана, Адама Хэя».

Заметив долговязую фигуру Хоара, стоявшего обок защитника подсудимого, капитан Райт поднял брови и прервал чтение.

— Неужели обвиняемый нуждается в двух защитниках, сэр? — спросил он.

— На самом деле нет, сэр, не нуждается. Обвиняемый офицер попросил меня, как своего брата, стать его защитником. Как родство, так и уверенность в его невиновности потребовали от меня согласия. Однако, мистер Хоар намного превосходит меня в распутывании…

— И я, и члены трибунала очень хорошо знают мистера Хоара, — нетерпеливо прервал его Райт. — Но кто же из вас будет выступать в защиту обвиняемого? Вы или он?

— Большей частью это буду делать я, по причине трудностей с речью мистера Хоара. К тому же наше сотрудничество было предложено адмиралом Хардкастлом.

— Не вполне соответствует протоколу, но я не вижу в этом вреда, учитывая точку зрения адмирала. Ваше мнение, джентльмены? — Капитан Райт посмотрел налево, затем направо, явно не ожидая возражений. — Очень хорошо. Итак, мистер Беннетт, прошу вас ввести присутствующих в курс дела. Насколько мне известно, вы не испытываете трудностей с красноречием.

Приглушенные смешки пронеслись по залу.

Беннетт обрисовал суть обвинения, выдвинутого против Артура Гладдена: как и кем была услышана его ссора с капитаном; как кричал капитан Хэй; как Артур пробежал по всей длине фрегата с кормы на бак; как мистер Уатт обнаружил умирающего капитана и последние слова, которые услышал клерк. Таким образом, за исключением Уатта, сил которого вряд ли хватило бы зарезать капитана, Артур был последним человеком, о котором было известно, что он видел живым капитана Хэя.

Мистер Хопкин, хирург, дал показания под присягой, суть которых не отличалась от того, что он ранее сообщил Хоару и Питеру Гладдену. За ним последовал квартирмейстер Линч, показания которого также не отличались от тех, которые он давал парой дней раньше.

Джон МакХейл звучал более уклончиво.

— Так что же вы подслушали через световой люк, мистер МакХейл? — спросил мистер Беннетт.

— Я протестую против подобных намеков, сэр! Я никого не подслушиваю, тем более своего капитана.

— В таком случае вы готовы показать — под присягой, заметьте, мистер МакХейл, — что, находясь в тихий вечер на палубе судна, стоящего на якоре, на вашем законном посту вблизи от светового люка каюты, вы ничего не слышали? Ничего, даже повышенных голосов?

— Под угрозой ответственности за дачу ложных показаний, мистер МакХейл? — вставил замечание младший член трибунала, коммандер, со своего места в левом конце стола.

Штурман «Вантиджа» сглотнул.

— И в свете сказанного Линчем, стоявшем дальше от вас у поручней квартердека?

Мистер МакХейл помолчал, раздумывая, несколько мгновений.

— Джентльмены, я беру назад свои предыдущие показания. Мистер Гладден слабак, но он честный человек, джентльмены.

Со своего стула позади подсудимого Хоар увидел, что уши Артура Гладдена покраснели.

— Он и мухи не обидит, — продолжал МакХейл, — не то что капитана. У него практическая смекалка хуже чем у кролика. Его подразделение полным ходом превращается в толпу людей, потому что он не способен управлять ими. Мне жаль его. Он не годен для флота. Я не желаю, чтобы он потерял жизнь из-за меня, из-за моих показаний. Но я не могу забывать о моей жене и моих детях.

— Придерживайтесь фактов, мистер МакХейл, — предостерег его капитан Райт. — И что, в таком случае, вы услышали?

— Я слышал, как капитан Хэй приказывал мистеру Гладдену провести учение в своем подразделении следующим утром.

— Какое учение?

— Пожарную тревогу, сэр, — ответил МакХейл, — с последующим отражением атаки французских фрегатов с обоих бортов. Зная своего капитана, я полагаю, что он дал бы несколько вводных — сбит салинг грот-мачты или нечто подобное, все старшие офицеры убиты, и так далее — и оставил бы мистера Гладдена выпутываться в одиночку. Капитан Хэй был очень жестким, требовательным тренером, но добивался хороших результатов. Затем я услышал крики мистера Гладдена. Он обвинял капитана в предвзятом отношении к нему… «несправедливом», так он выразился. На середине речи мистера Гладдена послышался рев ярости, затем как бы ворчание. Вслед за этим я услышал стук закрываемой двери за мистером Гладденом…

— Откуда вам известно, что за ним? — спросил Хоар.

Мистер МакХейл выглядел удивленным.

— Как же, сэр, ведь мистер Гладден и капитан были единственными людьми в каюте. И, разумеется, это не капитан выбежал из двери.

— А если вы подумали, что между капитаном и Артуром Гладденом произошла драка, почему вы не подняли тревогу?

— Я не мог быть в этом уверен, сэр, с того места, где я стоял. Кроме того, у дверей каюты стоял часовой.

— То есть вы, опытный морской офицер, доверили неизвестному рядовому морпеху решать, поднимать тревогу или нет. Так? Это не принесет вашей карьере никакой пользы, мистер МакХейл. У меня все, сэр.

Следующим был вызван мистер Уатт. Приведенный к присяге, он повторил по сути ту же историю, которую рассказывал Хоару несколько дней назад. Когда этот маленький человек дошел в своем рассказе до предсмертных слов капитана, его перебил младший член трибунала. Он был единственным, кроме капитана Райта, кто принимал активное участие в процессе. Его звали Бернард Везерби, он был командиром 20-пушечного шлюпа «Крокус». Подающий надежды офицер, его следует запомнить, отметил про себя Хоар.

— Откровенно говоря, джентльмены, я в некоторой растерянности, — сказал Везерби. — Никто даже на минуту не предположил, что капитан Хэй отравился омарами, к тому же, как нам рассказал мистер Беннетт, вестовой капитана клялся, что он бросал их в котел живыми. У нас нет причин сомневаться в его словах. Но почему же, умирая, капитан Хэй говорил об омарах?

— Бред сивой кобылы, — пробормотал кто-то в задних рядах. Еще кто-то захихикал.

— Прекратите глупые выкрики, — спокойный, ровный голос капитана Райта восстановил тишину. — Еще один подобный случай, и я прикажу удалить нарушителя, даже если это будет кэптен.

Воцарилась тишина.

В каюту проскользнул мистер Прикетт и прошептал на ухо Хоару несколько слов. Поблагодарив его кивком, Хоар наклонился вперед и прошептал что-то Питеру Гладдену.

— Джентльмены, получив предварительное согласие трибунала, — встал со своего места последний, — мистер Хоар попросил сержанта морской пехоты «Дефайанта» Миллера отрядить достаточное количество солдат на борт «Вантиджа» и сменить полностью их подразделение морской пехоты на определенное время. Сержант Миллер получил необходимые инструкции. В настоящее время сержант с «Вантиджа» выстроил своих людей на шкафуте у среза квартердека. Господин председатель, могу я попросить вас и членов трибунала выйти на квартердек?

Капитан Райт поймал взгляд Беннетта и согласно кивнул. Артур Гладден, конвоируемый двумя морпехами, первым вышел наружу, за ним последовали его брат, Хоар, Беннетт и члены трибунала. Следом его королевское высочество вскарабкалось по сходному трапу и засверкало под лучами летнего солнца. Последним ковылял лейтенант Уоллес в свободных рейтузах. Будь я проклят, думал он, если позволю этому шепчущему дуэлянту «поджаривать» моих людей в отсутствии их офицера, способного защитить своих подчиненных в случае необходимости.

Сержант Дойл построил своих сорок семь морпехов на шкафуте в две шеренги. Увидев своего командира среди собравшихся на квартердеке, сержант скомандовал «На караул!», которую солдаты выполнили с характерным лязгом. Уоллес с трудом спустился по сходному трапу левого борта на шкафут и занял место между двумя шеренгами. Оттуда он отдал честь капитану Райту, прикоснувшись к шляпе правой рукой.

— Что вы собираетесь теперь предпринять, сэр? — проскрежетал Райт на ухо Питера Гладдена. — Да будет вам известно, что эти причудливые отклонения от установленных процедур не улучшают позицию вашего подзащитного в глазах членов трибунала.

Мистер Гладден поклонился.

— С вашего позволения, сэр, я бы хотел провести его перед выстроившимися морпехами, чтобы он опознал часового, стоявшего перед дверью капитана Хэя в то время, когда он прибыл в каюту капитана в день убийства.

— Добро, мистер Гладден. Вы можете сопроводить вашего бра… обвиняемого на шкафут.

Процессия — первым шел морпех, за ним подсудимый, за ним второй морпех, и в конце защитник подсудимого — спустилась на шкафут по правому трапу. Артур Гладден неторопливо и угрюмо шел вдоль первой шеренги «омаров», то и дело останавливаясь, чтобы пристально всмотреться в их лица. Дойдя до конца, он повернулся и пошел вдоль второй шеренги. Осмотрев всех морпехов этого подразделения, включая сержанта Дойла, он повернулся лицом к членам трибунала, стоявшим у поручней среза квартердека.

— Его здесь нет, — произнес Артур Гладден.

— Что значит «его здесь нет»? — рявкнул капитан Райт.

— Часовой, которого я видел, не из этого подразделения, сэр. У того человека на посту было очень необычное лицо. Грубая багровая кожа; очень большие глаза; рот… его губы, сэр, выглядели как накрашенные. Как будто это была маска. Я не увидел его здесь среди морпехов. Простите, сэр.

— У меня есть этому объяснение, сэр, — сказал Питер Гладден. Он говорил самостоятельно, без подсказки Хоара. — Однако я прошу вас услышать это в… в… — Он повернулся к Хоару, чтобы найти соответствующий термин.

— В закрытом заседании.

— Если вы ожидаете, что трибунал готов и дальше смотреть на вашу арлекинаду, мистер Гладден, — сказал капитан Райт, — то вам придется убедить весьма скептически настроенную группу офицеров, уверяю вас. Подойдите ближе — да, и вы тоже, Хоар — и объяснитесь.

На этом все офицеры трибунала сгрудились вместе и стали слушать объяснения, даваемые шепотом Хоаром и Гладденом. Последовали покачивания головами и протесты, особенно со стороны пламенного коммандера Везерби. Наконец капитан Райт резко постучал по поручню релинга.

— Мистер Хоар, мистер Гладден, — сурово сказал он, — я был бы рад позволить тянуться процедуре трибунала столь долго, сколько потребуется для поиска истины. Как вы совершенно справедливо указали, это соответствовало бы букве адмиралтейских постановлений. Однако я, как и вы сами, являюсь офицером королевского флота. Моя первейшая обязанность, так же, как и ваша, состоит в том, чтобы как можно скорее отправить все наши военно-морские силы на защиту королевства, которому мы служим. Если для того, чтобы поскорее отправить этот корабль и пять других, которыми командуют члены трибунала, на усиление эскадры лорда Нельсона, я буду вынужден завтра повесить мистера Артура Гладдена, то я сделаю это независимо от того, виновен он или нет. Если нет, он станет погибшим среди многих других. Но его смерть позволит отправить эти корабли и, таким образом, поможет спасти Англию. Итак, трибунал соглашается с вашей просьбой вести до конца дня заседание трибунала в закрытом режиме, возобновив его с восемью склянками утренней вахты. Однако, завтра в полдень, если такая необходимость возникнет, я обращусь к трибуналу с призывом объявить Артура Гладдена виновным, даже если мне самому придется сунуть голову в петлю. Заседание будет завершено и подсудимый будет повешен. Таким образом, ни минутой позже полудня корабли должны быть готовы к выходу в море, а их якоря подобраны до панера[11]. Всем все ясно, джентльмены?

Другие капитаны, Артур Гладден и оба его защитника торжественно кивнули.

— Очень хорошо. Возобновляем заседание трибунала внизу. Всех посторонних я попрошу удалиться. Ваше королевское высочество, вы предпочитаете остаться или удалитесь?

— Я останусь, сэр, — ответил герцог. — Мое присутствие, возможно, спасет ваши шеи, не так ли?

Когда приглашенные покинули «Дефайант» и трибунал вернулся в его каюту, капитан Райт обратился к Питеру Гладдену:

— Приступайте, сэр.

— Когда после опроса нескольких свидетелей я съехал на берег, — начал Гладден, — мистер Хоар попросил меня разыскать от его имени некоего знакомого ему бичкомера. Тот в свою очередь передал просьбу своим людям. Результат перед вами.

С этими словами он открыл стоявший рядом с ним чемодан и вытащил дурно пахнущий мундир королевского морского пехотинца. Мундир, линяя, местами окрасил алой краской его голубые канты.

— Этот мундир был выловлен в портсмутской гавани вечером в прошлый вторник и принесен мне и мистеру Хоару. Я уверен, каждый офицер в этой каюте признает этот факт. Тщательно осмотрев его, мистер Хоар нашел некую субстанцию на его воротнике и обшлагах. Прошу, расскажите трибуналу о том, что вы обнаружили.

— То, что я вытер с внутренней поверхности воротника и обшлагов, — прошептал Хоар, — было краской, джентльмены, смываемой краской. Я смог почувствовать ее даже на фоне запаха портовых вод. Смываемая краска, или макияж, как называют ее лягушатники, имеет характерный запах, знаете ли. — Хоар замолчал, чтобы передохнуть. — Человек, носивший этот мундир, использовал макияж. И я сомневаюсь, что какой-нибудь солдат корабельного контингента морской пехоты имел подобные вещества, не говоря уже об умении пользоваться им. Нет, человек, которого мы разыскиваем, должен быть актером — Теспианом-любителем[12], если угодно.

Хоар снова сделал паузу, как бы готовясь к битве.

— Именно в интересах получения ответов на эти вопросы я и просил вас, господин председатель, отложить заседание трибунала до завтрашнего дня — как вы установили, до восьмой склянки утренней вахты. И, наконец, я рекомендую посмотреть вечернее представление мистера Шеридана «Школа злословия» — вы найдете его интересным и познавательным.

Хотя служители уже давно погасили верхние люстры и оставили только огни рампы, занавес единственного театра Портсмута был еще не поднят. Зрители, в большинстве офицеры и их дамы, разбавленные некоторым количеством горожан, начали выражать недовольство. Перекрывая сдержанный шум, с королевской ложи донесся рык принца Уильяма, способный достичь грот-марса в штормовую погоду.

Изящная персона в черном выскользнула из-за занавеса.

— В сегодняшнем представлении в роли Чарльза Сёрфиса будет играть мистер Томас Биллингс, — объявил он. — В роли Марии будет играть мисс Оутс. — Он скользнул назад, за кулисы.

Раздался коллективный вздох женского разочарования. Ведущую романтическую роль Чарльза должен был играть второй лейтенант «Вантиджа» Перегрин Кингсли. Свежеиспеченная вдова, миссис Хэй, разумеется, не могла сейчас выступать в роли Марии.

Хоар щелкнул пальцами. Кивком предложив своим спутникам следовать за ним, он встал со своего места в задних рядах партера и вышел через главный вход. Войдя за кулисы с артистического входа, он отыскал персону в черном. Импресарио нынешнего представления, мистер ДеКурси, чуть ли не ломал себе руки.

— Где Кингсли? — спросил его Хоар.

ДеКурси закатил глаза и пожал плечами так же красноречиво, как и мистер Морроу в Веймуте.

— Кто знает? — сказал он. — Был здесь человек, юный, достойный самого Друри-Лейн[13], незаменимый в этой роли, и вот он исчез.

— Он попался! — прошептал Хоар со зловещей ухмылкой. Он так сильно хлопнул расстроенного ДеКурси по плечу, что у того выпал монокль из левого глаза. Хоар выглянул наружу  и дунул в серебряную боцманскую дудку.

На вечерних улицах Портсмута началась шумная суматоха. Одни седлали лошадей и скакали согласно заранее полученным приказам; другие садились в поджидавшие их повозки; остальные — в основном крепкие ребята из вербовочных команд — приступили к прочесыванию темнеющих улиц в поисках исчезнувшего Кингсли.

Хоар удалился на свой командный пункт в таверне «Флотская», напротив пристани Портсмут-Хард, где ожидал донесений от поисковых групп. Туда же, среди прочих, прибыли Питер Гладден и Френсис Беннетт, а также большинство членов военного трибунала, включая капитана Райта и коммандера Везерби. Мистер Приккетт со ртом, измазанным чьим-то джемом, был уже на месте.

— Отлично, мистер Хоар! — закричал Везерби. — Ваша ловушка, похоже, славно сработала. Мои поздравления!

— Преждевременно, капитан, но тем не менее благодарю, — прошептал Хоар с немалой долей зависти. Он хорошо понимал, что ему никогда не стать кэптеном, и единственный шанс повесить «швабру»[14] на свое плечо и стать обладателем почетного титула «капитан» — это стать коммандером.

— Как вам удалось это, сэр? — спросил Райт.

— Боюсь, что я в основном догадался, сэр, — скромно ответил Хоар. — Догадки и размышления.

Он, как и вся компания, поднялся на ноги при виде неожиданного появления ЕКВ герцога Кларенса.

— Прошу садиться, джентльмены, — сказал принц Уильям. —  Знаете, если я когда-нибудь заберусь на трон, то отменю все эти вставания за королевскую семью. Я видел слишком много подающих надежды морских офицеров, разбивших себе голову о подволок, вставая при тосте «За короля!»

— Правильно, правильно! — послышался голос одного из молодых офицеров.

— Не поделитесь ли вы с нами этой историей, мистер Хоар, а? — произнесло королевское высочество.

— С самого начала мне было ясно, что Артур Гладден — не тот человек, который может убить сослуживца. Следовательно, убийцей капитана Хэя был кто-то другой. Вестовой капитана? Мистер Уатт, его клерк? Какой у них мог быть мотив? Только часовой-морпех мог прояснить картину, но он таинственным образом исчез. Тогда я подумал, что наиболее вероятным подозреваемым является этот морской пехотинец. У него было средство — его байонет — и возможность. Он мог войти в капитанскую каюту в любое время под предлогом объявления о посетителе или вручения сообщения. Сержант Дойл подтвердил, что к тому времени он еще не был знаком со всем личным составом.

Хоар сделал паузу, чтобы промочить горло глотком лимонада.

— И что дальше? — Невысокий худой человек с обветренным лицом нетерпеливо наклонился вперед, и Хоар продолжил свой рассказ.

— В этих условиях морскому пехотинцу — или лицу, выдававшему себя за такового — было несложно заступить на пост часового у священного места. В действительности никто и не разглядывал его, стоявшего на посту. Как сказал мне бедный Артур Гладден, «не думаю, что кто-нибудь сумеет отличить одного "омара" от другого — разве что такой же "омар". Они же просто статуи в сапогах и алых мундирах». Единственным недостающим звеном оставался мотив. Почему морпех, незнакомый, как и большая часть судовой команды, с этим капитаном, хотел его убить? Затем Уатт упомянул пропавшую папку. Он оказался дотошным человеком, и, кстати, храбрее, чем он сам говорит о себе. Я не думаю, что он мог ошибаться в таких профессиональных вещах. Следовательно, кто-то забрал папку. Почему бы это не сделал убийца капитана? Морпех, или, скорее, лицо, выдававшее себя за морпеха?

Он сделал еще один глоток лимонада.

— Тогда я приступил к поиску пропавшего мундира морского пехотинца. Я рассудил, что убийца, скорее всего, выбросил его за борт — я молил бога, чтобы без грузила, — а не стал прятать в льялах, где раньше или позже какой-нибудь любопытный член команды нашел бы его. А потом мне повезло. Пока я размышлял над личностью убийцы — если это не был морпех, то он должен был способен убедительно выдать себя за такового, и, разумеется, это был флотский человек, — я случайно бросил взгляд на театральную афишу напротив моих окон. И что я там увидел? Имя второго лейтенанта «Вантиджа» Перегрина Кингсли, исполняющего роль Чарльза Сёрфиса, решительного молодого парня. Это мой человек, сразу подумал я.

Тут голос Хоара окончательно отказал ему. Он упал в кресло и стал шептать на ухо мистеру Прикетту, который гордо транслировал его слова громким мальчишеским голосом.

— Это могло также объяснить и пропажу папки, о которой рассказывал мистер Уатт. Предположительно, Кингсли мог каким-то образом узнать о том, что кто-то послал капитану письмо настолько разоблачительное, что его следовало украсть, не останавливаясь даже перед убийством в случае необходимости. Он с легкостью стянул из морпеховской кладовой мундир, который позднее был найден в водах гавани. Перед тем, как надеть мундир, он замаскировал лицо макияжем, оставив неизбежные следы вещества на воротнике и обшлагах, и влился в ряды морских пехотинцев, когда сержант Дойл построил их для развода караула, и удачно попал на пост.

Если я не ошибаюсь, перебранка Артура Гладдена с капитаном дала ему шанс перевести подозрение на злополучного молодого офицера. После бегства Артура Кингсли вошел в каюту под каким-то предлогом и байонетом убил капитана. Затем он поменял свой байонет на тот, который хранился у капитана, выбросил окровавленный мундир за борт и исчез в анонимности вечерней темноты на борту нового судна с вновь набранной командой.

— Но все это только предположения, мистер Хоар, — сказал капитан Райт.

— Совершенно верно, сэр. Вот поэтому я устроил ловушку для Кингсли, сыграв нашу собственную театральную постановку. Мы продолжили заседание трибунала, но в закрытом режиме, исключив возможность для Кингсли следить за расследованием. Таким образом, ему представилось, что трибунал в тайне занимается поиском флотской персоны, обладающей артистическими данными. Но даже секретные процедуры, как вам всем хорошо известно, имеют свойство протекать. Я обеспечил такое протекание, проинструктировав юного мистера Прикетта стать слегка болтливым.

Мистер Прикетт покраснел, то ли от смущения, то ли от гордости.

— Понятно, что слух, как всегда, распространился, и Кингсли ошибочно посчитал, что закон напал на его след. Он запаниковал и, как мы видим, сбежал. На этом все, джентльмены.

Присутствующие разразились аплодисментами и криками «Правильно, правильно».

— Представьте мне его, Везерби.

Со своего места в другом конце зала Хоар, окруженный восхищенными слушателями, легко разобрал громкий командный голос его королевского высочества. Везерби протиснулся к нему сквозь толпу.

— Прошу за мной, если не возражаете, мистер Хоар. Полагаю, вам знаком этикет?

— Преклонить колено и поцеловать его кольцо, так, что ли?

— Нет, конечно. Он принц, а не римский папа, к тому же здесь инкогнито. Положить шляпу на руку — вот так, да — и приветствовать его поклоном. Несколько более глубокий, чем обычно, поклон не принесет вреда.

Окружающие Кларенса придворные офицеры расступились, чтобы пропустить Везерби с Хоаром. Хоар проделал соответствующий, как ему казалось, поклон. Его королевское высочество любезно протянуло руку.

— Прекрасная работа, мистер… э-э… Хоар, клянусь Юпитером. Умный парень, не так ли? Поразительно. Если вам когда-нибудь потребуется дружеское слово, обращайтесь ко мне. Не на палубе, конечно… нельзя иметь офицера на квартердеке, который не может отдавать приказы громким голосом, так ведь?

Все это верно, подумал Хоар в тысячный раз, в то время как поддакивающий круг подхалимов вновь сомкнулся вокруг герцога. Маленький, худой человечек с испитым лицом отвел его в сторону, назвавшись Джоном Голдтвейтом, и просил заходить в любое время, когда выдастся случай, к нему на Чансери-Лейн, 11 в Лондоне.

«Представьте его». Эти два магических слова из уст королевского высочества мгновенно удвоили сумму кредита Хоара в гипотетическом Банке Продвижений По Службе. Его значение заметно подросло. Но даже в этом случае они не вернут ему потерянный голос, не вернут его на  борт боевого корабля, не поднимут ни на ступень карьерной лестницы.

Заседание военного трибунала возобновилось утром первого июля, еще одного жаркого дня, и очистило Артура Гладдена от всех предъявленных ему обвинений. Когда Питер стал цеплять клинок к его поясному ремню, Артур схватил оружие и выбросил его вместе с ножнами в распахнутое окно капитанской каюты «Дефайанта».

— К дьяволу эту чертову саблю, к дьяволу весь флот! — прокричал он. — Я покидаю эту чертову службу, и будьте вы прокляты!

Он оттолкнул брата, прорвался сквозь онемевшую толпу и подозвал лодочника. Прежде чем кто-нибудь собрался с духом остановить его, он отвалил от борта. Его не стали задерживать.

Хоар занял место в очереди поджидавших съезда на берег офицеров и чиновников, но тут ему оказал дружескую услугу коммандер Везерби со своей шлюпкой. Хоар отправился прямо на «Невыносимую» и вывел ее в море с легким утренним бризом.

Двумя днями позже на рассвете Хоар сидел за столом в каюте, рассматривал сменные кормовые доски и раздумывал, как ему сегодня переименовать яхту. Он только что причалил после сорокавосьмичасового отпуска, данного ему для поправления натруженных голосовых связок.

— Эй, на пинасе! — послышался оклик с пирса. Хоар высунул голову в люк.

На него сверху смотрел Питер Гладден.

— Рад вашему возвращению, мистер Хоар, — сказал он. — Я ожидаю вас со вчерашнего дня. У меня новости.

Хоар вылез из каюты и поприветствовал другого офицера:

— Прошу на борт.

Гладден выглядел так, как будто был готов взорваться.

— Кингсли мертв, — сообщил он, ступив на узкую выдраенную палубу.

— Что!?

— Кингсли мертв. Схвачен и убит.

— Спустимся в каюту, расскажете мне подробно.

Сидя за столом с кружкой чистого рома, Гладден приступил к своему рассказу.

По словам Гладдена, Кингсли, по всей видимости, не имел стратегического плана бегства в случае необходимости. Он просто по наитию последовал в холмистую местность вглубь саутгемптонского побережья. Возможно, он собирался спрятаться в дебрях Шервудского леса, чтобы вести беззаботную жизнь на манер его широко известных обитателей. Одна из вербовочных команд наткнулась на него в задрипанном постоялом дворе в епархии Уолтэм. Он загримировался под гуртовщика, и его сопровождала Мод, бывшая горничная миссис Хэй. У него нашли пропавшую папку, упомянутую клерком Уаттом, и некоторое количество листов интереснейшей частной корреспонденции. Часть ее дала понять, что Кингсли обхаживал как хозяйку, так и служанку — хотя, как представляется, по разным причинам. Что, конечно, только усугубит их положение в общественном мнении.

Другая часть захваченной корреспонденции, продолжал Гладден, включала несколько весьма странных сообщений. Адмирал сэр Джордж Хардкастл желает немедленно видеть Хоара с тем, чтобы тот занялся этими документами и высказал о них свое мнение. Именно поэтому Гладден уже вторые сутки ожидал его в «Проглоченном якоре».

Меж тем, до созыва следующего заседания военного трибунала, Кингсли поместили под арест в том же спартанском помещении, которое перед ним занимал его младший коллега по «Вантиджу», брат мистера Гладдена.

— Итак, сэр, — сказал Гладден, — сегодня рано утром сержант морпехов производил развод караулов и увидел, что часовой стоит в луже крови. В первый момент сержант подумал, что это кровь часового, но тот был удивлен не меньше. До этого он не замечал крови. Когда оба «омара» открыли дверь камеры, они увидели заключенного лежащим на полу с дыркой от пули в голове. Я слышал, что пуля вошла в затылок и разбросала большую часть лица по всей камере.

— Жил-был гадкий человек с маленькою дыркой прямо в центре лба… Извините, не смог удержаться.

— Итак, все окончено, — добавил он, думая, что про себя, но, очевидно, он произнес это вслух, так как Гладден вопросительно поднял брови.

— Что вы имеете в виду? Что окончено?

— Ну как же, — ответил Хоар, — дело об убийстве капитана. Что же еще?

Он хорошо понимал, что его ответ был весьма уклончив. На самом деле он хотел сказать, что со смертью Кингсли пропала возможность выяснения истинной причины убийства капитана Хэя. Адюльтер не был чем-то неслыханным в этих кругах. И пока все было шито-крыто, дело редко доходило до насилия. Почему же, в таком случае, Кингсли решил заставить молчать капитана-рогоносца?

— Оставим это, — произнес Гладден. — Адмирал послал меня найти вас и попросить…

— И это было два дня назад? Дерьмо, — выругался Хоар. — Не поможете мне?

Вдвоем они быстро привели в порядок «Невыносимую» и бросились в «Якорь», чтобы Хоар мог переодеться в приличное береговое одеяние. Они уже устремились к выходу из гостиницы, когда розовощекая девушка Сюзанна схватила его за рукав.

— Ваша сабля, сэр! Как вы могли забыть ее?

Она покачала головой и мило нахмурилась. Наклонившись, она умело прицепила бесполезную вещицу к поясу Хоара и отпустила джентльменов.

— У меня есть и другие новости, — сказал Гладден, еле поспевая за быстрой ходьбой Хоара по улицам Портсмута. — Мой брат в следующем месяце принимает посвящение в сан.

— Неудивительно, не так ли?

— Ни в коей мере. — Гладден уже начал тяжело отдуваться. Жизнь офицера в ограниченном пространстве корабля никак не способствует его физической подготовке, напомнил себе Хоар, каким бы банальным не было это суждение.

— Он хочет, чтобы вы присутствовали на его посвящении, — продолжал Гладден. — Очевидно, он считает, что исключительно вам он обязан тому, что ему не пришлось висеть на рее «Вантиджа» как какому-нибудь мятежнику с «Баунти» или сигналу с застрявшим фалом.

— Когда и где будет происходить это событие?

— Кажется, он сказал — двадцать первого июля. Так как Бат и Уэллс согласились провести это посвящение, то думаю, что оно произойдет в кафедральном соборе Уэллса.

Со связями или без них, думал Хоар, Артуру Гладдену никогда бы не удалось стать кем-то большим, чем некомпетентным морским офицером. К тому же, его семья действительно вращалась в самых высоких кругах, коли предстоятель одной из старейших епархий Англии согласился руководить посвящением в сан бывшего лейтенанта.

— Я не смогу присутствовать, — продолжал Гладден. — «Фролик» ждет приказа на выход в море с минуты на минуту.

— Вот как? — прошептал Хоар. Внутри него зашевелилась зависть.

— Между прочим, и «Вантидж» выйдет, как только новый капитан подберет второго и третьего лейтенанта.

— А, так он сам подбирает офицеров? — спросил Хоар. — А кто он сам? — Возможно — только возможно — этот человек окажется старым приятелем, который пожертвует здравым смыслом ради давней дружбы и возьмет его вторым, да хотя бы третьим лейтенантом.

— Кент, — ответил Гладден. — Джон Кент. Он был предшественником Везерби на «Крокусе» и только что получил звание кэптена. Говорят, что он решил выбирать через интервьюирование, а не через связи. Он принимает сегодня кандидатов, вместе с сэром Джорджем.

Процедура была непривычной, но совершенно в рамках правил. Хоар прежде никогда не слышал о капитане Кенте.

— Неплохой карьерный прыжок, не так ли?

— Да. Его намечали на 28-пушечный «Игер», но их сиятельства в адмиралтействе дали его Пламмеру. Тогда дядя Кента, Фезерстоншо, поднял такой крик в палате, что им пришлось дать «Вантидж», чтобы утихомирить его.

Гладден произнес фамилию дяди Кента как Феншо, так, как полагалось в их кругах. Со слухом придворного и связями его семьи, подумал Хоар, ему не понадобится много времени , чтобы взобраться по скользкой карьерной лестнице на ступень или две и достичь желанного звания кэптена.

— Кент еще и выиграл на этой замене, не так ли?[15] — прошептал Хоар, сам удивившись собственным словам. Он не мог припомнить, когда в последний раз выдал экспромтом остроту. Возможно, это был знак, что фортуна начала поворачиваться к нему лицом.

Гладден поднял брови и рассмеялся:

— Отлично, сэр! Следующими вашими словами будет высказывание, что новости о моем отбытии радуют[16] ваше сердце, да?

— Это не соответствует действительности, мой дорогой друг. Нам, портовым крысам, будет недоставать вас, так и знайте.

— Благодарю вас, Хоар. Я надеюсь, что и другое, более нежное сердце будет также вспоминать обо мне.

О, так вот откуда дует ветер. Значит, ухаживание мистера Гладдена за коренастой, прыщеватой, общительной адмиральской дочерью не просто флирт. Если он добьется ее, их совместные связи сделают его командиром семидесятичетырехпушечника в течение пары лет. И тогда, возможно… Хоар уныло усмехнулся.

Когда часовой у входа в штаб адмирала сэра Джорджа отдал им честь, Хоар взял Гладдена за рукав и отвел в сторону.

— Вы выполнили задание адмирала, Питер, и я здесь, готов к экзекуции. Теперь идите, найдите мисс Фелицию; а я желаю вам удачи в обоих предприятиях: и с вашей девицей, и с вашим новым кораблем.

— Благодарю вас, Барт. Вы стали хорошим другом Гладденов. Я не забуду.

Золотистая шевелюра Гладдена исчезла за ближайшим поворотом. Хоар улыбнулся вдогонку. Он не забыл, что значит быть двадцатичетырехлетним, со связями и полноценным голосом.

Глава 7

Назвав себя похожему на кролика клерку, сидевшему у входа в кабинет сэра Джорджа, Хоар нашел себе место в углу, подальше от прохода, где он мог расслабиться в ожидании того, как адмирал соблаговолит вызвать его, и незаметно наблюдать за своими сослуживцами. Он подозревал, что ожидание будет долгим.

Кроме нескольких лиц, присутствовавших здесь по служебным делам, остальные, толпившиеся у дверей кабинета сэра Джорджа, являлись оптимистически настроенными лейтенантами, надеявшимися получить место на новеньком «Вантидже». У каждого в руках были драгоценные, незаменимые рекомендательные письма, некоторым из которых по виду было не менее десятка лет. Каждый был одет в самое лучшее и держался бодро; каждый пожирал глазами своих конкурентов. Среди них Хоар насчитал троих бывалых служак, старше его самого лет на десять и более, и двоих юнцов с лицами, почти не тронутыми бритвой, с новыми сверкающими пуговицами на лацканах и обшлагах. Остальная шестерка представляла собой потрепанных службой, но вполне пригодных, в отличие от него, к службе на море офицеров. Из всех одиннадцати трое были уже налиты спиртным.

Один из них раздобыл в соседней комнате ночной горшок и, расстегивая на ходу ширинку, направился в угол, где сидел Хоар.

— Попрошу вас найти другое место для оправки, сэр, — жестким тоном прошептал Хоар. — Я не желаю быть забрызганным.

Тот отпрянул и задумался, как бы решая, обидеться или нет. Оценив негативные последствия столкновения с Хоаром, он пробормотал извинения и отправился на поиски более подходящего места.

Оставалось еще три кандидата на «Вантидж», когда похожий на кролика клерк, повинуясь вызову, зашел в кабинет адмирала. Он вернулся, выглядя взволнованным.

— Лейтенант… э-э… Хоар? Мистер… джентльмен с таким именем присутствует здесь?

Хоар проигнорировал ожидаемое хихиканье, прошел сквозь поредевшую толпу и подошел к кролику.

— Я сообщил вам свое имя два часа назад, — сказал он.

— О боже! Сэр Джордж очень недоволен. О боже! — Создалось впечатление, что уши кролика повисли. Он поспешил открыть дверь и пропищал имя Хоара.

На дворе, конечно, было начало июля, но от сэра Джорджа веяло морозом. Создавалось впечатление, что носимый им на приемах парик под цвет его седых волос, был покрыт инеем. Естественно, трое других, находившихся в кабинете, уловили настроение адмирала. Среди них был кэптен с одним эполетом на правом плече. Это означало, что оный кэптен носил свое звание менее трех лет. Кроме того, там были томный, элегантный офицер в таком же мундире, как и у Хоара, и худой, бледный человек в цивильном платье. Это были капитан «Вантиджа» Кент, флаг-лейтенант сэра Джорджа и его секретарь. Хоар оказался под прицелом четырех пар осуждающих глаз.

— Прошу простить меня, джентльмены… — начал сэр Джордж, и, когда его собеседники начали вставать, добавил: — Нет, нет, прошу потерпеть немного, пока я разберусь с этим офицером. Итак, сэр, вы чертовски медлительны в выполнении полученных приказов. Вы заставили меня ждать не только одно утро, но целых два дня. Такое поведение не приличествует офицеру, преданному нашему флоту. Объяснитесь, сэр.

— Я недавно вернулся с моря, сэр, — прошептал Хоар. — Был в краткосрочном отпуске для лечения голосовых связок.

— В таком случае, вам, очевидно, требуется дополнительный отпуск, — вмешался кэптен, и привлек на себя часть адмиральского холода.

— Дела мистера Хоара вас не касаются, сэр, — произнес сэр Джордж.

Кэптен покраснел и умолк.

— А почему вы задержались этим утром?

— Я явился в вашу приемную более двух часов назад, через час после швартовки.

— Хмм. Пока мы отложим рассмотрение вашей медлительности. Обратимся к делу, ради которого я требовал вашего незамедлительного прибытия два дня назад… — Сэр Джордж принял объяснения, но, тем не менее, не собирался забыть о неудобствах, вызванных отсутствием Хоара.

Адмирал стал перелистывать бумаги, лежавшие перед ним на столе, но секретарь быстро сориентировался.

— Вот бумаги, которые вы ищете, сэр Джордж, — произнес он самодовольно.

— Черт побери, Паттерсон, вы смеете решать за меня, что я ищу. Вы считаете, что я тупица? — Сэр Джордж резко вырвал пакет из рук своего помощника.

— Вот, мистер Хоар, — сказал он. — Вам, вероятно, уже передали, что этот тип Кингсли был найден этим утром убитым.

Хоар кивнул.

— Вполне очевидно, что Кингсли убили для того, чтобы заставить его молчать. Учитывая то, что история его адюльтера с женой своего капитана уже распространилась, да и в любом случае рогоносец мертв, вряд ли эта связь могла послужить мотивом убийства. Он, должно быть, обладал другим, более важным секретом… чем-то, что оправдывало такой радикальный метод. Вопрос, мистер Хоар, стоит так: что за секрет? И чей он? Возможно, ответ содержится в этих бумагах. Я не знаю ничего другого, что могло бы помочь. Они находились при нем, когда его схватили. Некоторые из них принадлежали самому Хэю. Часть из них, относящуюся к делам фрегата, я передал его преемнику. Остальное здесь.

Адмирал помолчал.

—  Кажется, я еще не представил вас друг другу, — произнес он, в то время как Хоар засунул пакет себе подмышку. — Кент, мистер Бартоломей Хоар является офицером моего штаба — более или менее, когда он соизволяет появиться здесь. Хоар, это Джон Кент, капитан фрегата «Вантидж».

— К вашим услугам, сэр, — сказал Хоар.

Капитан Кент ответил на холодный поклон Хоара коротким кивком. Будет неблагоразумным искать место на «Вантидже», решил Хоар.

— Как я уже сказал, Хоар, — продолжил адмирал, — Кингсли явно был убит не случайно. Кем-то, кто опасался того, что тот мог рассказать военному трибуналу. Я желаю, чтобы вы нашли, кто, и что он хотел скрыть. Начнете с того, что прочитаете, изучите и осмыслите содержимое бумаг и доложите мне свои соображения. Паттерсон говорит, что часть их выглядит сугубо личными — и вызывающими осуждение. А другая часть зашифрована. Заберите их куда-нибудь, и занимайтесь ими столько времени, сколько необходимо. Явитесь ко мне сюда к восьмой склянке послеполуденной вахты.

В темном душном закутке местной конторы провизионной коллегии, который Хоар использовал время от времени как рабочее место, он установил раскладной столик. Место было неудобным, но оно было рядом. Так что, вместо того, чтобы использовать собственные солнечные комнаты в «Проглоченном якоре», он разложил на этом столике бумаги, которые ему дал адмирал Хардкастл.

Некоторые из них были частью пропавшей папки, о которой рассказывал капитанский клерк Уатт несколько дней назад. Один документ, например, Уатт описывал так: «почерк, похоже, принадлежит молодой женщине, возможно, самоучке». Читая его, Хоар мог представить ее склонившейся над бумагой, с зажатым между зубами языком, пытавшейся сконцентрироваться на письме. Письмо намекало капитану, что его жена не просто изменяла ему, но и делала это с его вторым офицером. Оно могло быть написано горничной миссис Хэй девицей Мод, тем более, что ее нашли в компании с Кингсли.

Неделю назад, размышлял Хоар, он бы счел это письмо бесценным доказательством мотива Кингсли для убийства кого-то из двух — самой Мод или капитана Хэя. Но теперь, когда сам Кингсли лежал мертвым, оно представляло только сугубо исторический интерес. Хоар не видел резона вручать это письмо вдове капитана Хэя. Ее прошлые грехи его не касались.

Среди прочих бумаг лежало письмо с вложением, из-за которого мистер Уатт испытывал угрызения совести. Мистер Уатт по памяти пересказал его содержание: «Я нашла это в кармане его мундира прошлым вечером. Мне известны подобные вещи, и я не думаю, что такие вещи должны быть в его распоряжении. Но возможно, что вы сами дали ему это в связи с "Вантиджем"».

Мистер Уатт не раскрывал Хоару и Гладдену содержания остальной части письма. Прочитав его, Хоар мысленно записал памятку: опросить миссис Хэй.

Вложение было написано мелкими печатными буквами на тончайшей бумаге. Оно было плотно скручено, а не сложено как обычно. Следов печати на нем не было видно. Оно было адресовано «Ахаву» и подписано «Ииуй». Его текст содержал несколько десятков бессмысленных пятибуквенных слов.

Хоару, как ранее и Уатту, было ясно, что это зашифрованное сообщение. Не разбираясь совершенно в кодах и шифрах, он отложил его в сторону.

Хоар быстро просмотрел другие письма, лежавшие в папке, которую Кингсли украл из капитанской каюты. Они были, как и сообщал Уатт, обыденными и никак не относились к делу. Большинство из них были от коммерсантов, хотя в двух письмах содержались просьбы о зачислении сыновей в качестве мичманов, а одно было мольбой о финансовой помощи от заключенного в тюрьму должника, подписанное «ваш преданный кузен, Иеремия Хэй». Затем Хоар обратился к другим бумагам Кингсли.

Здесь была тройка бурных, откровенных посланий, написанных небрежным почерком миссис Хэй. Почему Кингсли допускал такую явную глупость как хранение их? Собирался ли он ее шантажировать?

Самыми интересными из бумаг Кингсли были четыре записки, которые внешне выглядели так же, как и привлекшее внимание Уатта вложение в письмо миссис Хэй.

Четвертое письмо было также написано полуграмотной рукой:

«Увожаимый сэр: ежели вы ни хатите чтоб ее супружник и ЗАКОН знали о тех вищах каторые ни адин АНГЛИСКИЙ джентлемен ни должин делать, вы принисете 20 фунтов в знакомае вам место в суботу к читырем склянкам. ПОТАРАПЛИВАЙСЯ!!! У миня ищо есть дружки а у вас болше нет. ваш пакорный слуга

Я. Джаггери»

В этом письме, по крайней мере, угроза шантажа была явной. Но так как Кингсли уже не мог быть объектом шантажа, то Хоар счел, что может отложить его в сторону. Но имя Джаггери отложилось в его памяти в связи с чем-то отвратительным.

Наконец он вспомнил. Несколько лет назад констапель[17] с таким именем пострадал в происшествии, сломав ноги и искалечив левую руку. Так как полный набор рабочих конечностей был так же абсолютно необходим констапелю, как и громовой голос морскому офицеру, то хромого констапеля, как и Хоара, списали на берег. Там некие таинственные связи нижних палуб нашли ему место при конторе коллегии вооружений.

Янус Джаггери впервые обратил на себя внимание Хоара в качестве члена круга мелких мошенников, которые имели доступ к флотскому имуществу и могли сбывать его по сходной цене. Расследование Хоара согнало с насиженных мест нескольких личностей с ловкими пальцами и отправило кого в море, кого в Ботани-Бей. Тогда Джаггери ухитрился усидеть на своем месте. Теперь Хоар мог навестить его в «Виноградной грозди», после того как закончит исследование бумаг Кингсли и представит свой доклад сэру Джорджу.

На этот раз адмиральский кролик при виде входившего в приемную Хоара поторопился немедленно известить своего хозяина. Кролик также проинформировал Хоара, что кэптен Кент завершил отбор и удалился на борт своего фрегата.

Внутри кабинета адмирала все еще находился его секретарь Паттерсон.

— Я буду краток, сэр, — прошептал Хоар. — Два письма являются двумя отдельными попытками вымогательства. Одно из них — слабая попытка намекнуть капитану Хэю на измену его жены, написанная горничной Мод, а другое — более зловещее — адресовано Кингсли неким Янусом Джаггери. Так как оба объекта шантажа уже мертвы, а попытки  воздействия на них не удались, то я бы рекомендовал забыть о них, если бы не одно «но»: этот Джаггери известен мне как, по меньшей мере, сомнительная личность. Я бы хотел убедиться в его продолжающемся добропорядочном поведении. Также мне хотелось бы побеседовать с миссис Хэй. Одно из ее писем покойному дает мне основания подозревать, что он был в курсе ее отношений с Кингсли.

— Продолжайте.

— Зашифрованные сообщения, к сожалению, находятся вне пределов моей компетенции, сэр. Однако, если вы решите продолжить расследование, то я считаю желательным… — Хоар замолчал и мучительно закашлялся.

Сэр Джордж дал знак своему секретарю:

— Вина, Паттерсон. Человек совсем высох.

— …считаю желательным, — повторил Хоар, промочив глотку, — не отсылать пока эти документы их сиятельствам в Лондон. Я знаю двоих в нашей местности, которые могут быть полезными в этом деле.

Хоар сделал ударение на слове «могут» со всей силой, которую мог позволить его жалкий шепот, сразу исчерпав всю пользу от сделанного глотка вина. Он жестом попросил еще вина. Надо будет, подумал он, найти способ носить с собой какое-то болеутоляющее средство, с которым он мог бы выдержать продолжительные разговоры. Возможно, терапевт, супруг миссис Грейвз, сможет помочь. И он снова увидит ее маленькую храбрую фигуру.

— Кого вы имеете в виду? — потребовал адмирал. — Я не потерплю, чтобы слухи о содержании, да и о самом наличии, шифровок разлетелись по моей округе. А все это дело станет достоянием публики в первые же секунды после попадания в Уайтхолл.

— Один из них, сэр, это Уатт, капитанский клерк с «Вантиджа». А другая — миссис Саймон Грейвз, супруга врача-терапевта в Веймуте. Оба они талантливы в распознавании почерков.

— Вряд ли я могу давать приказы жене доктора, — сказал адмирал. — Постарайтесь сами найти возможность консультироваться с этой добропорядочной женщиной. Примите все необходимые меры — в пределах здравого смысла, разумеется. Что до Уатта, я откомандирую его к вам, если желаете, до тех пор, пока он вам необходим, или до момента отплытия «Вантиджа» — смотря что наступит раньше.

— Это весьма поможет делу, сэр.

Кэптен Кент, новый командир «Вантиджа», будет проклинать Хоара, если узнает, кто стоит за изъятием его клерка в то время, когда фрегат готовится к выходу в море. Ну да и черт с ним!

— Слушайте сюда, Паттерсон, — произнес адмирал. — Обеспечьте явку этого Уатта в место квартирования Хоара. И чтобы он был готов оставаться там за счет флота до завершения дела или до отплытия фрегата. Когда вы разберетесь с этими шифровками, Хоар?

— Не могу сказать, сэр, — ответил Хоар, и тут же пожалел об этом.

— Не можете сказать, сэр? Что это за ответ вышестоящему офицеру, сэр? Я заставлял мичманов целовать дочь констапеля за меньшие прегрешения[18]. Кто-то должен был выбить из вас подобную наглость еще до получения вами офицерского звания. Вы провели на берегу слишком много времени, сэр, и стали толстым и ленивым. Да, сэр, толстым и ленивым. Вы растолстели, вы лезете на рожон. Вас уже давно пора отправить в море.

Сердце Хоара забилось учащенно. Если бы он только мог поймать сэра Джорджа на слове…

— Я был бы безмерно рад, — осмелился он.

Мистер Паттерсон ахнул. В течение десяти секунд, которые показались Хоару долгими минутами, сэр Джордж Хардкастл сверлил его глазами из-под тяжелых бровей. В кабинете адмирала воцарилась тишина.

Наконец, выражение лица адмирала стало почти сочувствующим. Очевидно, адмирал разделял в душе стремление Хоара снова отправиться в море.

—  Я понял, что вы имеете в виду, мистер Хоар, — наконец сказал он. — Возможно, я стану вашим Эврисфеем, а вы моим Гераклом. — Он сделал паузу, желая убедиться, что Хоар понял его намек.

Хоар понял. Боги приговорили Геракла к выполнению определенных заданий микенского царя Эврисфея. Это была кара за убийство своих собственных детей от дочери фиванского царя Мегары.

— А Паттерсон может исполнить роль Копрея, — добавил адмирал.

Выражение лица секретаря сделалось кислым. Копрей был вестником Эврисфея, через которого царь передавал приказы Гераклу. Герой прозвал его Навозником.

— Если вы намереваетесь добыть себе свой Арго, мистер Хоар, то постарайтесь так поработать, чтобы проявить себя как можно лучше в глазах их сиятельств. Вернете Уатта на «Вантидж», если он раньше не покинет вас в связи с выходом в море. На этом все, сэр.

— Есть, сэр, — прошептал Хоар. Он поклонился и вышел из кабинета.

Мистер Уатт прибыл в номер Хоара в гостинице «Проглоченный якорь» согласно с полученным распоряжением.

— Капитан Кент был крайне недоволен тем, что меня забирают в такой напряженный момент, сэр, — сообщил он. — Я не считаю разумным буквально повторять его слова. Но даже он, однако, должен был подчиниться недвусмысленному распоряжению сэра Джорджа.

— Понимаю, мистер Уатт. Постараемся сделать так, чтобы вернуть вас назад как можно скорее, — прошептал Хоар. — Итак, сэр, насколько я помню наш разговор на борту «Вантиджа», вы занимались изучением почерков. Это действительно так?

— Я пришел к заключению, сэр, — ответил Уатт, — что почерк выявляет не только его — или ее, разумеется — пол и положение в обществе, но и особенности характера данной личности. Я на деле развлекал своих друзей описанием сущности личности, опирающимся на исследовании образцов ее почерка.

— Весьма интересно, — заметил Хоар. Он передал клерку папку с бумагами. — В таком случае, скажите мне то, что вы об этом думаете.

— Это, как вы, конечно, знаете, сэр, папка, которая пропала со стола капитана Хэя. Определенная официальная корреспонденция исчезла и все еще…

— Сэр Джордж отправил ее на судно, — пояснил Хоар, — и я уверен, что вы найдете ее там, когда вернетесь. Продолжайте.

— Остальная часть бумаг, насколько я помню, это письмо от вдовы покойного, несколько писем от коммерсантов, и одно, написанное — я вам уже говорил об этом — женщиной из низов. Она грамотна, но не имеет достаточной практики в каллиграфическом искусстве. Оно похоже на прелюдию к требованию денег.

— Согласен. Спасибо. А теперь вот это, — Хоар передал Уатту другие документы, найденные у Кингсли.

— О боже, — воскликнул Уатт, бросив взгляд на жаркие письма миссис Хэй, адресованные лейтенанту своего мужа. — О! — повторил он во время чтения.

— О, бог мой! — Он положил письма на стол, поджав губы. Его болезненно-желтоватое лицо порозовело. — Письма похотливой женщины и весьма непристойны, сэр. Какое счастье, что капитан Хэй их не видел.

Он взял в руки письмо от Я. Джаггери.

— Это экземпляр откровенного шантажа, разумеется, — сказал он. — Итак, писавший его человек малограмотен — на этот раз мужчина, возможно моряк или, по крайней мере, человек, связанный с морем. Вы заметили, как низко он оценил свое молчание, не так ли?  А упоминая закон, он, возможно, ссылается на неблаговидное действие в прошлом покойного лейтенанта, а не на вспашку поля его начальника? — Уатт вопросительно посмотрел на Хоара.

— В самом деле, можно сделать такой вывод, — прошептал Хоар.

Когда он взял в руки листики тончайшей бумаги, его глаза засверкали. Он вынул из нагрудного кармана увеличительное стекло и склонился над бумагами, чуть ли не царапая их поверхность своим заостренным носом во время исследования.

— Хмм… Это не шифр Цезаря, — бормотал он сам себе. — Совсем нет гласных. Возможно, цифры заменены буквами. Интересно, почему? Подстановочный шифр… Надо подсчитать частотность…

Он не глядя протянул руку за листом чистой бумаги, нашел в мундире серебряный карандаш и начал делать какие-то пометки. Со стороны казалось, что он погрузился в совершенно другой мир. Хоар не собирался вытаскивать его назад. Он нацарапал записку, в которой указал Уатту провести ночь в «Якоре», и на цыпочках вышел из комнаты.

Отправившись навестить Джаггери в его логове, он передумал и решил сначала взглянуть на труп Перегрина Кингсли, а потом переговорить с новоиспеченной вдовой Катериной Хэй.

Хоару повезло, что труп еще не был отдан родственникам покойного — кем бы там они ни были. Служитель безошибочно указал искомое среди других недавних жертв несчастных случаев.

— Пуля вошла в голову, вот здесь, видите, сэр, — показал он. — И застряла внутри. Хирург ее вытащил.

Значит, в этой детали Гладден ошибался. Хоару было очевидно, что уничтожение красоты лица безнравственного лейтенанта было следствием небрежной трепанации.

— Где пуля? — спросил Хоар.

Вместо ответа, служитель покопался в ящичке под столом, на котором лежал труп.

— Вот она, - наконец произнес он, протягивая пулю Хоару.

— Я ее забираю, — прошептал тот.

На пуле были видны следы нарезки. Таким образом, выстрел был произведен из винтовки, и, следовательно, мог быть сделан с большого расстояния. Далее, убийство произошло в ночное время. То есть, убийца должен быть незаурядным снайпером.

— В таком случае, вы должны написать расписку, — потребовал служитель.

Хоар вздохнул и написал две бумаги: одну для себя, описывающую пулю как она есть, и другую для служителя. Затем оба поставили свои подписи. Положив в карман этот неприятный приз, Хоар одарил служителя шестипенсовиком и отправился восвояси.

Вдова капитана Хэя еще не выехала из апартаментов на втором этаже гостиницы «Три Солнца». Хоар редко посещал гостиницу «Три Солнца»: она обслуживала флаг-офицеров и кэптенов верхней части списка. Кэптен Хэй для того, чтобы квартировать там длительное время, должен был быть весьма удачливым во взятии призов.

То, что три золотых сферы герба Медичи, висевшие над входом в гостиницу, также служили для обозначения ростовщических контор, по всей видимости, совсем не беспокоило владельцев «Трех Солнц». Их заведение было слишком величественным, чтобы бояться какой-то конфузии. Хоар нисколько бы не удивился, если бы встретил здесь сэра Томаса Фробишера. Это место было в его стиле.

Швейцар у входа в гостиницу дал понять, что его хозяева не приветствуют присутствия офицеров рангом ниже коммандера, разве что по адмиральским делам.

— Предлагаю вам выбор: вы впускаете меня и докладываете обо мне миссис Хэй, — пригрозил Хоар, — или вы теряете свое освобождение, попадаете в рекруты и идете в море. У вас пять секунд, чтобы сделать выбор.

Для подобных случаев у него в нагрудном кармане мундира имелось несколько внушительно выглядевших, но бессмысленных документов. Он вытащил один из них и взял в руку серебряный карандаш.

— Один. Два…

Швейцар исчез.

— Миссис Хэй примет вас, сэр, — униженно промолвил он, вновь вскоре появившись. — Прошу пройти сюда.

Хотя они и не были представлены друг другу, Хоар несколько раз видел миссис Адам Хэй — Катерину Хэй — на сцене. Она была умелой исполнительницей, почти профессионального уровня. Ее игра, на вкус Хоара, была несколько напыщенной, но она пользовалась успехом у служивших здесь офицеров. Так как она приветствовала Хоара, стоя посреди второсортной гостиной, Хоар ответил ей своим второсортным расшаркиванием.

Катерина Хэй — дородная, светловолосая — была похожа на голландку. Ее роскошные очертания в пошитом со вкусом траурном одеянии напомнили Хоару обводы «Ораниенбаума», французского двухдечного линейного корабля, от которого они бежали сломя голову. Он был тогда первым лейтенантом на 36-пушечном фрегате «Стегхаунд», и было это за день до боя, в котором он лишился голоса. Она выглядела такой же опасной.

— Примите мои соболезнования, мэм, по случаю вашей трагической потери, — прошептал он.

— Не стоит так понижать голос… О! Ну разумеется. Вы «Шепчущий Хорек» адмирала Хардкастла! — Манера поведения миссис Хэй сразу изменилась. Ее акцент, так же как и на сцене, придавал пикантность ее голосу. — Прошу вас, сэр, присаживайтесь! — Массивная, но грациозная, она уселась на край диванчика и жестом предложила ему занять место рядом с ней. — Благодарю вас за добрые слова, мистер Хоар. Но перейдем сразу к делу, вы ведь очень заняты с этим вашим расследованием, — проницательно улыбнулась она. — О да! После ваших успехов в деле «Амазонки» вполне очевидно — не так ли? —  что уважаемый сэр Джордж поручил вам расследовать убийство моего мужа.

Захваченный врасплох Хоар мог только рассмеяться.

Катерина Хэй в ответ также засмеялась.

— Вам кто-нибудь говорил, сэр? Ваш голос напоминает блуждающий огонек в одном из наших зеландских болот. Итак, о чем вы хотели спросить?

— У меня есть основания полагать — простите, — что ваш муж был в курсе ваших отношений с покойным лейтенантом Перегрином Кингсли.

Катерина Хэй снова рассмеялась — несколько презрительно, подумал Хоар.

— Разумеется, он был в «курсе», сэр. Фактически, он более или менее одобрял их.

В таком случае, если муж любовницы Кингсли и ранее знал об их отношениях, какой у Кингсли был мотив для его убийства?

— Не надо принимать такой шокированный вид, мистер Хоар, — продолжала Катерина Хэй. — Мой муж и я продолжали любить друг друга. Но Адам уже давно стал неспособным, а я… у меня кровь по-прежнему горяча.

Не подвинулась ли она на дюйм-другой ближе к нему?

— Это объясняет в вашем письме слова «он» и «его». Вы знали, что ваш муж поймет, о ком идет речь.

— Совершенно верно, мистер Хоар. Мой муж мог прощать навешивание рогов на него, при условии отсутствия открытого скандала. Но он, как и я, четко видел разницу между моим любовником и предателем.

— Из этого следует, — сказал Хоар, — что Кингсли убил вашего мужа не потому, что боялся быть раскрытым в роли вашего… э-э…

— Чичисбея, мистер Хоар. Любовника.

— Да… а из-за шифровки, которую вы нашли.

— Возможно, я допустила глупость, и должна взять на себя часть вины за смерть бедного Адама. Я сказала Перегрину о том, что я сделала с шифровкой, и тут же велела ему удалиться. Ведь я была права, nie?

С этим вопросом, заданным на ее родном языке, миссис Хэй заметно подвинулась ближе.

Таверна «Виноградная гроздь», где Хоар надеялся найти Джаггери или по крайней мере узнать о его местонахождении, была известным убежищем для лиц, живущих по ту сторону закона. Но она не была грязным и мрачным притоном, каким мог бы представить ее незнакомец. Она не смердела плохим джином, прокисшим пивом и застарелой табачной вонью. Здесь не толпились пьяницы и оборванцы, и никто из посетителей не носил грязную одежду. Мелкие контрабандисты, нелегальные торговцы, нечестные ремесленники и другие благонравные преступники типа Джаггери имели достаточно вкуса, чтобы не посещать притоны, и достаточно денег, чтобы иметь возможность потакать своим вкусам.

Так что «Виноградная гроздь» была уютным, хоть и слегка потрепанным местом, хорошо освещенным и пахнущим хорошим элем. Единственными посетителями, которых увидел Хоар, были несколько групп тех, кого можно было принять за респектабельных работников, и небольшая компания юных отпрысков.

Сидевшие в зале встрепенулись при виде входящего офицера, а затем вернулись к своим разговорам. Одна четверка вполне открыто обсуждала рейд таможенников на хорошо продуманный контрабандный путь, прошедший на прошлой неделе. Было похоже, что они обвиняли конкурентную банду в предательстве.

— Зря они связались с нами, — сказал один из них. — Мы разберемся с ними так, как и в прошлый раз.

— Не мы это сделали, — сказал опрятный человек за соседним столом. — Должно быть, парни Акерли натравили их.

— Они такими делами не занимаются, — раздался голос Джаггери, которого Хоар только сейчас заметил. Тот сидел в углу в компании маленькой болезненной девочки с громадными черными глазами, которые, казалось, видели его насквозь. — Так случилось, что я знаю.

Ребенок привлек внимание мужчины, дернув его за рукав. При виде Хоара его глаза расширились.

— И с какого бодуна вам это приснилось, мистер Джаггери? Эти дела весьма далеки от ваших занятий, — прокомментировал слова Джаггери опрятный человек.

— Полегче, полегче, друзья, — вступил в разговор мужчина средних лет, стоявший за стойкой бара. — Здесь присутствуют приличные люди.

Несмотря на шрам, пересекающий нос, его багровое лицо хранило вежливое выражение; на нем был чистый зеленый передник. Джаггери, уступая, откинулся на стуле и взглянул на юную компаньонку.

— Давненько вы не заглядывали сюда, мистер Хоар, — сказал человек с перебитым носом. — Были в море, наверно?

— Не совсем, мистер Гринлиф, — прошептал в ответ Хоар. — Просто пришлось попутешествовать с «Сиреной» на службе его величества.

— Значит, теперь ваша рыбка называется «Сиреной», да?

— Уже нет. Как только мы вошли сегодня в гавань, я переименовал ее в «Проворную».

Несколько посетителей рассмеялись понимающе, но маленькая спутница Джаггери выглядела озадаченной и осмелилась заговорить.

—  Про какую проворную рыбу он говорит, па? Про угря, что ли? — спросила она, вызвав новый взрыв смеха. Она покраснела и опустила свою привлекательную белокурую головку.

— Я поставлю тебе пинту, — обратился Хоар к Джаггери, — если ты представишь меня своей спутнице и расскажешь о том о сем.

Джаггери поколебался, поглядывая по сторонам, но потом сдался и возвел очи горе.

— Поблагодарим Господа за то, что перепадает нам по доброте людской, — промолвил он. — Две пинты, мистер Гринлиф.

— И стакан мадеры для…? — добавил Хоар.

— Дженни. Это моя дочурка.

— Одну минуточку. — Гринлиф исчез за дверью позади стойки и вернулся с черной запыленной бутылкой. Он вынул штопор и стал открывать ее, зажав между коленями старым испытанным способом. Пробка выскочила с мягким хлопком, и густой тропический аромат превосходной мадеры заместил привычный запах эля в атмосфере «Виноградной грозди».

— Я передумал, — прошептал Хоар. — Налейте и мне этой мадеры. Запах как у нектара.

— Она для особых случаев, мистер Хоар, — сказал Гринлиф, наливая темное вино в два грубых чистых стакана. — Лежала в темной кладовке почти десять лет, со своими друзьями и родственниками. — Он наполнил пинту для Джаггери. — Прошу, мистер Хоар.

Хоар расплатился и принес покупку к столу, где сидели бывший констапель и его дочь Дженни.

Хоар описал бы Януса Джаггери как человека с елейным выражением лица, но у него было и другое. Обычно каждый раз, когда Хоар встречал его, тот смотрел из-под шевелюры сальных волос и жаловался сквозь щель в своей каштановой с проседью бороде на боль в поврежденной левой руке, деформированные ноги, удары играющей с ним судьбы. Но здесь, в присутствии своей дочери, он надел другое, лучшее из своих лиц. Сейчас он выглядел лукавым, но добродушным человеком. Дженни Джаггери, предположил Хоар, было лет пять-шесть. В поношенном платье, в которое можно было вместить двоих таких как она, девочка выглядела тонким стебельком. Но за ней ухаживал еще кто-то кроме отца, так как ее одежда была хоть и уродливая, но чистая.

— За ваше здоровье, мистер ‘Оар. — Джаггери сделал солидный глоток эля и вытер рот рукавом.

Первый глоток мадеры сказал Хоару, что он, как счастливая бабочка, поглощает нектар.

— Этого человека в самом деле зовут ‘Оар, па? – спросила Дженни.

— Соблюдай приличия, девочка, — пожурил ее отец. Он заметно напрягся, но, видя, что Хоар не собирается ударить его или обругать ребенка, расслабился и сделал еще один глоток.

— И чему мы обязаны удовольствием видеть вас здесь, ваша честь? — осторожно спросил он.

— Покойному Перегрину Кингсли. Ты послал ему это. — Хоар протянул полуграмотное письмо, крепко держа его в руках и наблюдая за реакцией Джаггери.

Джаггери читал письмо, которое Хоар держал перед ним, шевеля губами во время чтения. Уж не облегчение ли промелькнуло на его лице?

— Да, ваша честь. Не могу отрицать это, ведь здесь моя подпись, да и почерк мой.

— Расскажи мне подробнее.

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы содрать бабки с любвеобильного мистера Кингсли.  Командир этого парня был бы разъярен как не знаю кто, если бы узнал, что его жена ставит ему рога с его же собственным лейтенантом, так ведь?

— Он уже знал об этом, Джаггери.

У бывшего констапеля отвисла челюсть.

— К тому же, — сказал Хоар, — ты мог бы провести всю оставшуюся жизнь в Ботани-Бей за вымогательство. Чтобы тогда случилось с твоей женой и маленькой Дженни?

— У меня нет жены. Шинковщица Кэйт распорола Мэг глотку два года назад, и Мэг вскоре после этого умерла. Ее за это повесили, Кэйт, то есть. В Винчестере, ‘емпширский выездной суд. Так что моя Дженни сирота. Ну, а капитан сдох, безмозглый ублюдок. И теперь, когда другой ублюдок Кингсли убран, некому меня беспокоить. Такие дела, мистер ‘Оар.

Дженни, не смакуя, залпом выпила стакан. Затем она хихикнула, немного отрыгнула, ее глаза закрылись, и она заснула, опираясь на плечо отца.

— Ну вот. Посмотрите, что вы наделали, — с укором произнес Джаггери. Он посмотрел на дочь и положил свою искалеченную руку на ее лоснящуюся головку.

— А что еще имелось за Кингсли, из-за чего он должен был бояться не только мужа любовницы, но и закона? Также ты ссылался на «друзей», которых он потерял, а ты нет. Во что вы были вместе замешаны?

Джаггери покачал головой и посмотрел на Хоара невинными глазами.

— Мистер Кингсли был себе на уме, ваша честь. Ему удалось склонить меня — я не очень-то хотел, заметьте! — заняться посредничеством в сбыте  дельных вещей. Ну, там иллюминаторов, патент-блоков и тому подобного, что каким-то образом уплывало с кораблей. Джом Йорк — мой хороший приятель. Вы знаете мистера Йорка, ваша честь?

Мундир морского пехотинца, которым воспользовался Кингсли, был найден при помощи Йорка, что Хоар вряд ли мог отрицать, да и не собирался этого делать. Он кивнул утвердительно.

— И Кингсли перестал быть «другом» Джома Йорка?

— Я этого никогда не говорил, ваша честь, ведь нет? Мистер Йорк честный человек, он…

Хоар знал, что, называя Йорка «честным человеком», Джаггери намекал на его членство в пользующейся дурной славой «воровской гильдии», где все ее члены были спаяны взаимным доверием и поддержкой. Но Хоар также знал, что, хотя окружающие были уверены в ее существовании и тайной силе, «воровская гильдия» была обманом, выдумкой, сказкой. Но если Джаггери думал, что он, Хоар, верит в ее существование, то пусть будет так.

— Я не удовлетворен, Джаггери, — сказал Хоар. — Ты что-то скрываешь. Ты забрался в более мелкие воды, чем считаешь сам. Выкладывай все.

— Бог мне свидетель, ваша честь, вы знаете все мои грехи. Вы давите на меня, это неправильно.

Хоар прекрасно знал, что у Джаггери есть много чего рассказать, но, не имея ни малейшего понятия о предмете, он не знал, как к этому подступиться. Как бы он ни старался, бывший констапель будет прятаться за баррикадой укоряющих слов. У Хоара отсутствовал ключ к его шкатулке секретов.

— Держи руки подальше от королевской собственности, парень, — сказал наконец Хоар. Он поднялся из-за стола и похлопал по плечу спящей Дженни. — И поворочай своими хитрыми мозгами на предмет Кингсли — чем он занимался, кроме адюльтера с женой капитана. Я не спущу с тебя глаз, и ты знаешь, что я никогда не сплю.

По пути к выходу Хоар остановился поговорить с Гринлифом о покупке партии мадеры. Он покинул «Виноградную гроздь» владельцем шести дюжин бутылок, пообещав заплатить за них сразу же, как только их доставят в «Проглоченный якорь» и он продегустирует какую-нибудь одну бутылку из доставленных.

— Не то чтобы я не доверял вам, мистер Гринлиф, — объяснил он, — но кто может гарантировать, что какие-нибудь береговые пираты не подменят всю доставку?

Вернувшись в «Якорь», Хоар нашел мистера Уатта спящим, уткнувшись лицом в один из листочков шифровок от Ииуя к Ахаву. Свеча на столе уже оплыла. Хоар взял на руки этого человечка и отнес его в мансарду, которую выделил ему мистер Хаскинс, владелец гостиницы.

Глава 8

Утром Хоар нашел мистера Уатта в состоянии глубокого уныния. Он, должно быть, прокрался в гостиную Хоара на рассвете или даже раньше, так как на рабочем столе видны были пустая чашка чая и кусочек хлеба. Он заканчивал копировать последнее из таинственных посланий.

— Мне не удалось сломать этот код, или, скорее, шифр, — сказал он. — Это может быть одним из тех шифров, ключ к которым находится на определенных страницах книги, имеющейся у всех посвященных в секретное дело. Для такой цели часто используется библия, что вам, разумеется, известно, и, учитывая библейские имена отправителя и получателя, вероятность использования именно этой книги весьма высока. Зачастую шифровальщик в первой или в первых двух группах дает главы и страницы, которые следует использовать при дешифровке. Здесь все три сообщения начинаются двумя сериями цифр, так что можно предположить именно это. В таком случае, мистер Хоар, у нас нет ключа — какое издание, какие страницы использовались и как. Однако я предлагаю следующее: я возьму с собой копии записок и поработаю с ними во время перехода «Вантиджа» на юг, и дам вам знать по флотской почте о своих успехах. Но, по правде говоря, я не претендую быть экспертом в искусстве шифрования. В Уайт-холле имеются люди, посвятившие всю свою жизнь этому предмету. Думаю, вам следует отправить эти шифровки туда.

Произнеся это, мистер Уатт поднялся и собрался уходить.

— «Вантидж» уже на отходе, — добавил он, — и я не намерен совершить акт дезертирства, пусть даже и непреднамеренного. Этот фрегат, в конце концов, только мой второй корабль, и мне еще предстоит сделать себе имя.

— Я сам отвезу вас, — неожиданно для самого себя произнес Хоар.

На этом оба мужчины отправились на причал, где стояла «Проворная». Хоар отчалил, поставил парус и направился через Солент к Спитхеду. Попытки маленького клерка помогать ему почти никак не мешали Хоару в его работе.

В самом деле, на фрегате были видны все признаки скорого отплытия. Когда Хоар подвел «Проворную» к его подветренному борту, уже раздавался визгливый звук скрипки, означающий  команду «С якоря сниматься!», и новенький якорный канат пополз наверх, подчиняясь вращению кабестана. Забортный трап был уже убран, и Хоар использовал свой боцманский свисток, чтобы люди на палубе вывесили его снова, если капитан Кент желает иметь на борту своего клерка.

— Хорошей погоды и попутного ветра! — как можно громче прошептал Уатту завистливый Хоар, помогая своему пассажиру подняться на борт фрегата. Ему будет не хватать клерка, как и восторженного маленького мистера Прикетта.

Хоар сказал себе, что должен проводить «Вантидж». Он привелся к ветру и лег в дрейф. Показался шток якоря фрегата и засиял на утреннем солнце; марсели зашелестели и наполнились ветром, унося «Вантидж» прочь со спитхедского рейда. Он набирал ход при легком утреннем бризе — новенький, красивый, сияющий. «Проворная» шла параллельным курсом, держась под ветром на расстоянии около одного кабельтова. Недолгий ливень пролился на оба судна, и вновь засияло солнце.

Хоар услышал глухой хлопок. Штурвал «Вантиджа» и его рулевые взлетели в воздух вместе с куском грот-марса-рея и упали в воду между фрегатом и «Проворной».

— Аварийная тревога! — донеслось с фрегата. — Вооружить шланги! Затопить погреба!

Хоар повернул румпель под ветер и подобрал шкоты грота и стакселя, ложась круче к ветру, чтобы приблизиться к фрегату.

Вспышка желто-оранжевого цвета ошеломила его; сильный подводный толчок потряс весь рейд. «Проворная» сильно накренилась и легла почти на борт. И наконец раздался ошеломляющий гром — взорвался пороховой погреб «Вантиджа» и разнес фрегат на части.

Пробиваясь сквозь ужасный дождь деревянных обломков, кусков такелажа, металла и частей человеческого тела, Хоар попал в мутную, заполненную обломками кораблекрушения область воды диаметров в кабельтов вокруг места взрыва. Воздух вокруг резко пах сгоревшим порохом, как будто Хоар снова очутился на поле боя противоборствующих флотов.

Он заметил, проплывая, торчащую из воды руку и схватил ее. Но оказалось, что рука не соединялась ни с чем, и он отбросил ее.

Здесь плавала шляпа, похожая на игрушечную маленькую лодочку; кусок рангоута (похоже, часть грота-марса), за который цеплялся обнаженный черный человек. Хоар бросил ему конец и помог перевалиться через широкий планширь своего суденышка. При этом он увидел, как черная кожа сползала с тела — это не был ее натуральный цвет. У вытащенного человека горлом хлынула кровь, и он умер тотчас же на палубе «Проворной».

Хоар инстинктивно схватил еще один кровоточащий мягкий предмет, но тут же отбросил его. Палуба «Проворной» была недостаточно обширна даже для живых, и мертвым на ней не было места.

Он услышал, как кто-то хрипит: «О боже, о боже, о боже!», и осознал по боли в горле, что хрипел он сам.

Хоар вытащил еще двенадцать человек, кроме первого обожженного, когда к нему присоединились несколько ближайших рыбацких лодок. Чуть позже — слишком поздно, чтобы спасти кого-нибудь живым — к ним присоединилась флотилия шлюпок со стоявших на рейде кораблей. Из 327 душ экипажа «Вантиджа» остальные спасатели подняли живыми только девять человек.

Возвратившись с перегрузом в Портсмут, Хоар высадил спасенных на пристань Хард, где собралась толпа любопытных и обеспокоенных — кто пришел оказать помощь живым, кто оплакивать погибших. Когда вернулись остальные плавсредства, измученный, задерганный офицер, руководивший всей операцией, сообщил Хоару, что он насчитал всего двадцать четыре оставшихся в живых человека. В основном это были марсовые — большинство из них обожжены, переломаны, или и то, и другое вместе. Среди спасенных из числа находившихся на квартердеке Хоар не услышал ни одного знакомого ему имени.

Через час в гостинице «Проглоченный якорь» появился секретарь адмирала Паттерсон. Он передал просьбу сэра Джорджа прибыть в штаб незамедлительно.

Адмиральский ручной кролик был, по всей видимости, заранее предупрежден, так как он без слов отворил дверь, ведущую в кабинет адмирала, как только Хоар появился в приемной.

— Я не собирался так скоро вызвать вас, мистер Хоар, — адмирал оторвался от кучи беспорядочно разбросанных по столу бумаг. Его лицо, обычно невозмутимое, выглядело усталым и опечаленным. — Надеюсь, у вас есть прогресс в деле, которое мы обсуждали на прошлой встрече?

— С сожалением должен сообщить, что нет, сэр, — ответил Хоар. — Мистер Уатт получил приказ вернуться на борт «Вантиджа» до того, как он смог добиться успеха. Он оставил шифрованные послания у меня, что весьма кстати, учитывая утреннюю катастрофу.

— Действительно. Упокой его душу, Господь, его и всех его соплавателей. Именно об этом инциденте я и хочу поговорить с вами. Паттерсон, выйдите и прикройте за собой дверь. Вернетесь через десять минут.

Когда обиженный Паттерсон закрыл за собой дверь, адмирал продолжил:

— То, что я открою вам, сэр, не должно выйти за пределы этих четырех стен. Вы, конечно, в курсе потери «Сципиона». Ваше последнее посещение Веймута было связано с ней. Но известно ли вам, что и потерянный «Сципион», и взорванный «Вантидж» являются только двумя звеньями в цепи нескольких подобных событий?

— Нет, сэр, не известно.

— Хорошо. Это дело является совершенно секретным. Если известия о нем распространятся по всему действующему флоту… Я ужасаюсь подумать о последствиях. Спитхэд и Нор [19] будут детскими шалостями по сравнению с этим. 2 июня 18-пушечная шхуна «Мисчиф» взорвалась прямо среди кораблей флота Канала. Она едва успела показать свой позывной 84-пушечному флагману «Ванжанс» по прибытию на новое место службы. 32-пушечный фрегат «Мегара», также вышедший из Портсмута, уже на четыре недели просрочил свой прибытие к Кальдеру в Бискайском заливе.

— В самом деле, ужасные новости, сэр, — прошептал Хоар.

— Более того, — продолжил адмирал, — от их светлостей я получил известие о смерти Оглторпа, командира «Ройал-Дюк». Конечно, ему было семьдесят шесть, и он недавно потерял жену, да и едва ходил. Вы знали Оглторпа?

Хоар покачал головой. Он ничего не понимал. Что общего у него было с Оглторпом? Неужели он должен был заменить покойного капитана? Вряд ли. Лейтенант не может занять место кэптена, разве что в ходе сражения.

— Нет, сэр.

— А о «Ройал-Дюке» что вам известно?

— Ничего, сэр.

— Хорошо. Хоть это осталось в секрете. «Ройал-Дюк» — яхта адмиралтейства с шестью… не важно. Она носит вычурное имя, еще более вычурное, возможно, чем «Непостижимая», «Невыносимая» или «Проворная». Да-да, юный Гладден, который обнюхивает мою бедную толстую Фелицию как кобель сучку, рассказал мне о вашей тайной призрачной флотилии. Так что и у других подобные имеются. Оглторп и его команда служит — вернее, служил — под руководством адмирала Аберкромби.

По крайней мере, сэра Хью Аберкромби, рыцаря ордена Бани, вице-адмирала белого флага, Хоар знал. Но сэр Хью давно уже не командовал соединениями в море, и Хоар не имел ни малейшего понятия, какую роль он играл в королевском флоте. Вроде, сидел где-то в адмиралтействе. Во всяком случае, сэр Джордж, казалось, не собирался просвещать Хоара.

— В настоящее время, — сказал сэр Джордж, — вам не следует знать больше об адмирале Аберкромби, о кэптене Оглторпе и о «Ройал-Дюке». В надлежащее время вы сможете познакомиться с ними — кроме, конечно, бедного Оглторпа. Проблема в том, что Оглторп умер тогда, когда его таланты понадобились нам как никогда. Сейчас, хотя вы и продемонстрировали подобные таланты, сэр, я с трудом могу представить вас, в вашем нежном возрасте, на месте Оглторпа.

— Сэр? — Хоар не имел ни малейшего понятия о том, к чему клонит адмирал, и явно занервничал.

— Выискивать, вынюхивать как хорек, мистер Хоар, идти по следу  как гончая с высунутым языком. Собирать факты как белка свои орехи. Вы раскопали подноготную этого Кингсли как боров, вынюхавший трюфеля. Ну и ранее, конечно, то дело «Амазонки».

Если хорошо подумать, размышлял Хоар, то пусть сэр Джордж называет его белкой, боровом, да хоть незаконнорожденной илистой черепахой, коль скоро эти эпитеты звучат похвалой и одобрением. Куда девался мрачный непреклонный флаг-офицер, которого он привык побаиваться?

— Я хочу, чтобы вы нашли причины этих взрывов, мистер Хоар, — продолжил адмирал, — и немедленно издам приказ на эту тему.

— Паттерсон! — проревел он. — Живо сюда со своими перьями!

— Итак, Паттерсон, вот эти указания изложите в соответствующей форме; зарегистрируйте и подшейте оригинал; аккуратную копию мне на подпись.

— Впредь до получения следующих распоряжений, мистер Хоар, — продолжил он, — вам следует обратить все силы и умения на поиск причин этих потерь. В решении этой задачи вам предоставляется право требовать любые разумные суммы от властей Портсмута и любую рабочую силу и оборудование, находящиеся под рукой. Вы можете обращаться ко мне с жалобой на любого флотского чиновника, который будет препятствовать вам или не оказывать требуемую помощь.

— Паттерсон, обеспечьте получение Хоаром нескольких открытых проездных бланков. На этом все. Подождите в приемной, пока Паттерсон закончит свою писанину.

В приказе, который ему, наконец, вручил Паттерсон, не было слов «разумные» и «находящиеся под рукой», но Хоар не стал препираться. Его обязанности приучили его приступать к розыскам без проволочек; его любопытство добавляло срочности. Слова адмирала Хардкастла послужили шпорами для уже нетерпеливой лошади. Хоар при желании мог понять его слова как намек, что, после некоторого периода службы, за который он — подобно Гераклу — вычистит достаточно конюшен и убьет достаточно чудовищ, адмирал найдет ему местечко на каком-нибудь корабле. Хоар предпочел понять их именно так. Кроме того, он сам желал кому-то отплатить за сожженных и изувеченных людей, которых он вытаскивал из воды этим утром.

Он покинул штаб адмирала, чувствуя себя таким же беспощадным, как и сам адмирал Хардкастл.

Глава 9

Хотя Хоар знал многих офицеров-сослуживцев, которые чувствовали себя верхом на лошади так же комфортно, как и на квартердеке корабля, сам он лошадей презирал. В отличие от тех, кто находил параллели между благородными скакунами полей и белокрылыми колесницами морей, он находил этих животных неопрятными, необузданными, непредсказуемыми, готовыми гадить и портить воздух где угодно, оставляющими свое дерьмо там, где можно в него вляпаться. Хотя его отец позаботился по крайней мере о том, чтобы он научился — нравится ему или нет — управлять этими глупыми существами, не выставляя себя последним дураком.

И вот он шел рысью на гнедой лошадке сквозь легкий туман в сторону Уэллса, как какой-нибудь тупой сквайр по дороге на воскресную заутреню. Он нанял лошадь, вместо того, чтобы воспользоваться регулярной почтовой каретой от Портсмута к Бату, а оттуда почти назад в Уэллс. Он предпочел верховую езду тряске в раскачивающейся карете под управлением какого-нибудь алчного пьяного извозчика. Какой бы неуклюжей ни была эта лошадка, здесь он — Хоар — был командиром. Надо было только ясно показать ей, что мятежное поведение приведет ее к самым ужасным последствиям.

Скотинка стучала подковами по камням, и Хоар поводьями направлял ее в нужную сторону, как будто он правил «Проворной» при шквалистом ветре в Соленте. Он был вполне доволен собой. Впервые он испытал благодарность кэптену Джоэлю Хоару за то, что тот заставлял его провести немало утренних часов, заполненных падениями со спин этих существ.

Лошадь пошлепала по луже, остановилась, широко расставила ноги и пустила густую долгую струю. Именно такое поведение и раздражало Хоара в лошадях — ни одному судну не придет в голову привестись к ветру по собственному желанию во время плавания.

Поведение лошади наткнуло Хоара на подобную мысль. Он спешился и, держа поводья гнедой в руке, добавил свою, более скромную, струю.

Снова пошел дождь. Натянув на свою вторую лучшую шляпу чехол из промасленной парусины, он взгромоздился на лошадку и продолжил путь. В который раз во время поездки он размышлял о своих действиях. Он надеялся — со всем надлежащим благочестием, само собой, — что планируемый им допрос будущего преподобного Артура Гладдена принесет свои плоды, и время, потраченное на это путешествие, не пропадет даром.

При въезде в Уэллс туман сгустился, на шляпу и спину лошади стали падать более тяжелые капли дождя. Расспросив случайного прохожего, Хоар нашел гостиницу «Митра», которую рекомендовал Хакинг, хозяин «Якоря». Хоар сказал мальчишке-конюху позаботиться о гнедой и приготовить ее к обратной поездке следующим утром. Он и не собирался сам ухаживать за животным, хотя Хоар-старший учил его, что настоящий всадник считает делом чести заботу о своей лошади. Но это была наемная лошадь, а паренек наверняка знает свое дело.

Следующим утром Хоару не понадобилось расспрашивать, где найти кафедральный собор, так как его башня возвышалась над старым городом, как линейный корабль первого ранга над флотилией судовых шлюпок. Кроме того, его  мощные колокола отмечали каждый час, начиная с самого рассвета. Ему повезло, что Артур Гладден оказался знаком привратнику собора, и скоро он увидел его самого. Бывший лейтенант задумчиво двигался в его сторону под крытой аркадой, уткнувшись в небольшую черную книгу, не обращая внимания на окружающую обстановку. Этот — дьякон? послушник? — был уже одет в униформу его новой службы. Сутана шла ему лучше, чем морская форма, и, как показалось Хоару, он выглядел умиротворенным, а не опустошенным как прежде. И брюки под сутаной наверняка не запачканы.

Гладден поднял голову посмотреть, кто преградил ему путь, моргнул и улыбнулся, узнавая. Он поприветствовал Хоара мягким рукопожатием клирика.

— Мистер Хоар! Я и не надеялся, что вы сможете найти время повидаться со мной, но я молился об этом, и — вот чудо! — мои молитвы осуществились.

Хоар никогда не ожидал услышать от кого-либо сказанное вслух «Вот чудо!» Ради благополучия паствы, которую Гладден готовился возглавить, Хоар надеялся, что после посвящения тот станет несколько менее ревностно проявлять свое благочестие.

— По правде говоря, Гладден, я здесь только для того, чтобы задать вам пару вопросов, если позволите.

— Что угодно, мистер Хоар, что угодно. В конце концов, я обязан вам жизнью. Давайте присядем на этой удобной скамейке.

Хоар сел на указанное место.

— Должен сначала сказать, что я принес плохие новости. Вы знаете, что «Вантидж» взорвался и затонул несколько дней назад, унеся с собой жизни почти всего экипажа, кроме двадцати четырех человек?

— Боже мой! – У Гладдена побледнели даже губы. – Спаслось только двадцать четыре человека? Кто? Как?

— Как – пока не известно, фрегат взорвался через полчаса после съемки с якоря. Я все это видел с борта моей яхты.

Гладден склонил голову – в молитве, предположил Хоар, в свете его призвания. Изумленный Хоар увидел, как на сутану скатилось несколько слез, где они сверкали под солнечным светом, пока не впитались в тонкую черную шерсть.

Наконец Гладден поднял голову. Он сунул руку в карман сутаны, вытащил носовой платок и громогласно высморкался.

— Простите, сэр, — сказал он. — Я всегда был склонен к слезам в моменты стресса. И, хотя я не могу сказать, что имел душевных друзей на борту «Вантиджа», но они были моими сослуживцами, в конце концов, и братьями во Христе. Мистер Уоллес, морпех?

— Погиб.

— Мистер МакХейл? Мистер Куртни? Хопкин? Малолетний Прикетт?

— Погибли… все погибли.

— Я не спрашиваю о мистере Кингсли. Я слышал, что его схватили, что он умер. Господь да сжалится над его заблудшей душой. — Гладден весь сотрясся как промокший пес. — Но у вас есть ко мне вопросы?

— Да. Именно о Кингсли. Вы теперь единственный оставшийся в живых офицер «Вантиджа», и только вы можете поделиться со мной своими впечатлениями о нем.

— Что вы хотите знать?

— Все, что придет вам в голову.

— О нем нелегко говорить, мистер Хоар, — сказал Гладден. De mortuis, знаете ли. Я знал его еще до назначения на «Вантидж». Полагаю, он был опытным офицером, хотя своим служебным обязанностям он уделял мало времени. Как ему удавалось получать разрешения капитана на многочисленные отлучки с борта, я не мог понять. В конце концов, фрегат готовили к предстоящей кампании. Возможно, это миссис Хэй удавалось убедить своего мужа?

Он был отъявленным бабником, как вы знаете. Но кроме своих любовниц, он много времени посвящал общению с командирами кораблей, прибывающими в Спитхэд. Выглядело так, как будто он был посланником доброй воли портового адмирала, так как, едва появлялся корабль его величества, он спешил к нему на нанятой лодке с какими-то подарками.

Я часто задавался вопросом — почему? Может быть…  он мало интересовался службой, и наверняка знал, что это вредит его карьере. Кое-кто в кают-компании насмехался над его манерами, подлизыванием к каждому капитану, до которого мог добраться. Его частная жизнь была безнравственной и беспутной, его поведение в обществе было подобострастным, с подчиненными он обращался унизительным образом. Да простит меня Господь, я не любил его.

Это все, что я могу сказать вам, мистер Хоар. Новый корабль, большинство офицеров были практически незнакомы друг с другом. Кингсли был заблуждающимся грешником. Это все, что я знаю.

— Вам было известно о связи Кингсли с миссис Хэй?

Будущий священник поджал губы.

— Я не знал об этом наверняка, но, признаюсь, находил их поведение вызывающим. Фактически, я… но нет, определенно нет.

— Что вы хотели сказать? — надавил Хоар.

—  Я подумал — знал ли капитан Хэй о том, что между теми что-то происходит.

В заключение Гладден добавил:

— Мне жаль, что вам пришлось так далеко добираться, чтобы получить такие крохи информации. И я надеюсь, что вы будете присутствовать на завтрашней службе. После церемонии последует небольшой прием. — Он робко взглянул на Хоара.

— С превеликим удовольствием, сэр, — прошептал Хоар.

Он подумал, что, судя по спокойному и понятному анализу характера покойного сослуживца, из Гладдена может получиться, в конце концов, толковый священник.

Хоар никогда не присутствовал на церемонии посвящения — в церкви он был редким гостем — и наблюдал ее с интересом. Как выразился бы покойный мистер Кингсли, епископ тут вел сольную партию, поддерживаемую хором и не менее чем четырьмя священнослужителями. Когда все пятеро возложили руки на склоненную голову Гладдена (а затем и на головы еще двух кандидатов), Хоар с трудом подавил улыбку. На голове Гладдена было так же тесно, как на гондеке 84-пушечника в первый вечер после прибытия в порт, когда его заполоняли матросские женщины. В этом случае, по крайней мере, женщины не участвовали, и не было слышно ритмических вздохов и ахов матросов и их гостей из спаренных подвесных коек.

Хоар нашел себе укромное место в задней части собора, где своеобразная опрокинутая арка отделяла его от происходящего у алтаря, и молитвы, псалмы, гимны доносились до него приглушенными. Но он имел полную возможность наблюдать благочестивую процессию, которая двигалась попарно с пением размеренного, берущего за душу гимна в сопровождении кафедрального органа. К его глазам подступили слезы. Органная музыка и хор, певший дискантом, всегда действовали на него подобным образом. Возможно, именно поэтому он редко посещал церковь.

На поднятом кверху лице свежеиспеченного преподобного Артура Гладдена застыло выражение особой экзальтации; на плечи его было накинуто новенькое шелковое одеяние с вышивками. Как называется эта вещь? Ряса? Стихарь? Хоар никак не мог вспомнить. Он был уверен в одном: когда дело касается пышности и церемоний, даже флоту есть чему поучиться у церкви. Разумеется, напомнил он себе, возраст церкви несколько больше возраста флота.

Он сказал нечто подобное бывшему третьему лейтенанту «Вантиджа», когда подошла его очередь поздравить Артура. Тот улыбнулся рассеянно, затем повернулся к пожилой паре, стоявшей рядом.

— Папа? Мама? Разрешите представить вам моего Спасителя?

Леди Гладден широко распахнула глаза. Ей почудилось, или сын и правда произнес это слово как бы с большой буквы?

— Я имею в виду мистера Бартоломея Хоара, человека, спасшего наше имя от бесчестия, а меня от смерти.

Хоар расшаркался и склонился над протянутой леди Гладден рукой.

— Потеря для флота — находка для церкви, я уверен в этом, — прошептал он. Медовая улыбка, которой она ответила, заставила бы заткнуться рабочую пчелу.

Сэр Ральф Гладден был состоятельным кэптеном на половинном жаловании, с комфортом ожидавшим на берегу своего автоматического продвижения по карьерной лестнице до адмирала «желтого флага»[20]. Этот рослый, удачливый в делах человек, являвшийся настоящим образцом сквайерской породы, походил на своих сыновей только цветом своих соломенных волос. Он схватил ладонь Хоара двумя руками и крепко пожал ее. Затем он прочистил горло, как будто находясь в замешательстве.

— Позвольте представить вас моей дочери, — наконец произнес он. — Анна, разреши представить тебе мистера Бартоломея Хоара, флотского офицера.

Впоследствии Хоар долго благодарил своих богов — кем бы они ни были — за то, что не стал озираться вокруг в поисках молодой дамы. Он бы никогда не простил себе такого оскорбительного поведения. К счастью, он взглянул вниз и увидел головку в шляпке, смотрящую на него своими голубыми, как барвинок малый, глазами. Юная персона, должно быть, еще носила детские панталоны. Она же еще слишком мала для выходов в свет… Но нет! Ее фигура в бледно-голубом люстрине имела явные груди. Она была сформировавшейся молодой женщиной, а не ребенком. Но она была крошечной.

Хоар склонился над протянутой рукой в перчатке.

— Я очарован, мисс Гладден.

— Мои братья рассказали мне о ваших услугах семье Гладденов, сэр, — произнесла она. — Сегодня мы горды Артуром и благодарны вам.

Сэр Ральф подхватил выражения благодарности, выраженные его дочерью. Слова так и лились из него, так и лились. Они, возможно, были искренни, но Хоар нашел их тягостными, и как только рыцарь остановился перевести дыхание, он извинился и отошел.

Оставшись, наконец, один, Хоар едва нашел ветчину и сбитые сливки, как мягкий мужской голос произнес ему на ухо:

— Итак, сэр. Наш новоявленный священник считает, что шлюха была его спасителем? Или — ересь из ересей — спаситель был шлюхой? Я не мог не подслушать слова героя нашей только что прошедшей небольшой литургической драмы.

Это был знакомый Грейвзов, мистер Эдвард Морроу, все такой же смуглый, все такой же сардонический.

— Простите мою грубость, мистер Хоар, как и неуместное обыгрывание вашего имени, — продолжил Морроу. — Я вдвойне виновен, и должен бы исповедоваться у одной из благороднейших дам Бата. Но я был так рад увидеть вас, что позволил моему языку бежать впереди рассудка. Можете ли вы, сэр, заменить ее и отпустить мне мое прегрешение?

Улыбка, сопровождавшая слова канадца, выглядела довольно натянутой, что делало этого человека все более загадочным.

Посмотрев за Морроу, Хоар увидел доктора Грейвза в его инвалидной коляске, погруженного в оживленный разговор со своей женой и забытой Хоаром мисс Остин. При виде миссис Грейвз его сердце необъяснимо забилось сильней.

— Какая приятная встреча, мистер Хоар, — произнес доктор Грейвз. — Какими ветрами занесло вас именно сюда, в Уэллс?

Хоар объяснил, что он присутствует здесь по приглашению Гладденов.

— А вы? — спросил он в свою очередь.

— Тому есть две причины, — ответил доктор. — Во-первых, мы, собственно, нанесли визит не в Уэллс, а в Бат. Мисс Остин была так добра, что пригласила нас посетить ее с ответным визитом. Уже больше года, как мы не были в Бате, и мы слегка заскучали в нашем Веймуте.

А во-вторых, я получил сообщение о том, что у доктора Эллисона появились значительные успехи в лечении паралича, и захотел проконсультироваться с ним.  Оказалось, однако, что моя нижняя половина слишком сильно атрофировалась для того, чтобы его методы дали какой-нибудь эффект.

— А мистер Морроу любезно предложил нам свой экипаж, — вступила в разговор Элеонора Грейвз. — Он более удобный, чем наш фаэтон. Также он предложил отвезти нас. Как можно было отказаться?

— Итак, и вы здесь, сэр, — заметил Морроу.

Хоар сопроводил своих знакомых к экипажу Морроу, ведя под руку мисс Остин. По пути дама объяснила, почему она вытащила доктора с женой на эту церемонию. Дело в том, что леди Каролина была подругой детства ее покойной матери, и даже когда-то рассматривалась возможность ее брака с Питером Гладденом.

Хоар делал вид, что слушает ее, а сам пытался уловить суть разговора троицы, идущей перед ними. Этот разговор озадачил его. Он звучал так, как будто Морроу настаивал на чем-то, потому что Хоар услышал, как доктор Грейвз сказал раздраженным донельзя тоном:

— Нет, нет, Морроу. Прошлый раз я уже говорил вам. Я не могу сделать такое. И прошу вас, сэр, сделайте одолжение, впредь воздержитесь от упоминания этого предмета.

В отсутствие горничной Агнессы, Хоар помог Морроу поместить доктора в канадский экипаж и прикрепить коляску к нему. Держа шляпу в руках, он провожал взглядом знакомых, уезжающих в Бат. Коляска болталась сзади, как четырехвесельный ял за кормой фрегата. Хоар забрал лошадь и седельные мешки из гостиничной конюшни и отправился в обратный путь в Портсмут. Ему удалось обменяться только несколькими словами с Элеонорой Грейвз.

Гнедая медленно трусила по дороге, а Хоар упрекал себя за решение посетить Уэллс. Путешествие заняло четыре дня, а Хоар выяснил только то, что Кингсли был подобен оводу, всегда готовому напасть и ужалить. В отношениях с женщинами он жаждал только их плоти; в отношениях с мужчинами он искал только выгоду. Он имел обыкновение раздавать подарки в постоянной надежде достичь той или иной цели.

Не самый привлекательный человек, по правде говоря, но все же — чем заслужил он выстрел в затылок накануне приговора к повешению? Адмирал Хардкастл явно желал узнать, какими такими важными секретами владел этот распутный лейтенант, что ему решили закрыть рот таким способом. Хоар еще и близко не подступился к ответу на этот вопрос.

Его мысли извивались и корчились как клубок земляных червей, без всякого толка. Он повернул мысли в другое русло, весьма интригующее, но в которое он не был формально вовлечен: случай с миссис Грейвз и двумя таинственными нападающими. В Уэллсе она ни словом не обмолвилась ни о своем приключении, ни о смерти от ее руки одного из напавших, а ведь сначала это ее глубоко расстроило. Морроу привез эту странную небольшую компанию в Бат и затем в Уэллс. Сам Морроу был не менее странен, со своим вкрадчивым отношением к миссис Грейвз и почти враждебным отношением к Хоару. На чем настаивал Морроу так настойчиво, что доктор был вынужден отражать его натиск?

Неспокойный и недовольный собой, Хоар решил остановиться в Варминстере, расположенном в восемнадцати милях впереди, поменять там лошадь и продолжить ночью путь в Портсмут.

Новая кляча была также гнедой, но покрупнее. Ее родная конюшня была, наверно, в Винчестере или в самом Портсмуте, так как она с готовностью сменила свою дремоту на поездку. Трясясь верхом, Хоар приводил в порядок свои предыдущие размышления. Он чувствовал себя как мастер-ткач, пытающийся распутать запоротую подмастерьем работу. В этом деле должна была быть основная нить или повторяющиеся узлы.

Убийство капитана Хэя? Убийство Кингсли? Он дремал с неясными сновидениями. Что-то о миссис Грейвз, что-то о бочонке-анкерке. То пробуждаясь, то впадая вновь в дрему, как он научился во время долгих бессобытийных ночных вахт на море, он позволил кляче самой везти его домой.

Спустя четыре дня, прибыв в помещение конторы продовольственной коллегии, Хоар нашел на своем шатком столике письмо. Он запомнил почерк с вечера в Веймуте в доме Грейвзов. Сердце гулко забилось в его груди. Что с ним творится?

Он начал читать:

«Любезный мистер Хоар,

Хотя это и не касается вас как флотского офицера, но мне было сказано, что вы также являетесь и искусным следователем, поэтому я набралась смелости сообщить вам о смерти моего супруга позапрошлой ночью. Я прошу у вас, как у друга, помощи в расследовании убийства и предании убийцы или убийц в руки закона.

Ниже я излагаю факты, насколько они мне известны. Во вторник вечером я удалилась в спальню, оставив доктора заниматься своей корреспонденцией. Меня разбудил звук выстрела на улице, за которым внизу последовал шум падения. Я схватила свечу, которую держала возле кровати на тот случай, когда мужу понадобится помощь, и спустилась на первый этаж.

Я нашла моего мужа в его кабинете. Он ударился головой о стол, за которым он сидел, и раскроил себе лоб. Он был мертв — но не от удара, а от пули, которая,пронзив спинку кресла, вошла в его спину.

С известием о смерти Саймона я спешно послала нашего слугу к сэру Томасу Фробишеру. Тот прибыл в пределах часа, и вслед за ним пришел мистер Морроу.

Оба джентльмена являются мировыми судьями, так что они, конечно, попытаются найти убийцу моего мужа. Однако я не уверена, что их способности и наклонности  заставят их действовать с усердием, которое необходимо для успешного расследования. Откровенно говоря, я не вполне свободна от подозрений, что один из этих джентльменов — не стану говорить, который из них — может быть не лишен собственного интереса в этом деле.

Перед смертью мой муж занимался каким-то небольшим нечитаемым документом, который я сама видела под его рукой. И теперь его нигде нет. Ни сэр Томас, ни мистер Морроу не могут вспомнить, что они видели такую бумагу. Более того, сэр Томас предположил, что шок от вида мертвого супруга сделал меня склонной к галлюцинациям.

Но я знаю себя, мистер Хоар, и я уверена в том, что я видела.

Доктор Грейвз был добрым, мягким и талантливым человеком. Я сделаю все, чтобы наказать убийцу, и меня не остановить. Поэтому я считаю, что будет проявлением дружбы с вашей стороны, если вы еще раз придете на помощь вашему печальному другу и покорному слуге

Элеоноре Грейвз".

Глава 10

Хоар считал, что устройства, приводившие к взрывам на кораблях флота, были, скорее всего, доставлены на них в Портсмуте. Но, сказал он себе (как и ранее сэру Джорджу), миссис Грейвз, возможно, сможет расшифровать сообщения, которые не поддались попыткам мистера Уатта. Она видела «небольшой нечитаемый документ» на столе своего мужа, который потом исчез. Кроме того, напомнил он себе, таинственный анкерок — бочонок, который привел его в Лайм-Реджис — был выгружен на берег Портленд-Билла. Так сказал старый Ди. Таким образом, его решение еще раз направиться на  «Невообразимой» на запад к Веймуту могло и не иметь ничего общего с просьбой вдовы, а быть продолжением служебного расследования.

Ранее он не видел в дневное время дом покойного доктора. При солнечном свете стояла изящная кирпичная постройка, соответствующая жилищу успешного терапевта, который владел им. Входная дверь и окна первого этажа были драпированы черно-багровыми занавесями. В тех же цветах была одета печальная горничная Агнесса, которая провела Хоара в гостиную, где доктор Грейвз демонстрировал слуховую трубку и где он сначала подал, а затем разрушил надежды Хоара на восстановление его голоса. Миссис Грейвз уже поджидала его там, сидя на своей оттоманке. Этим утром, в черном блестящем траурном одеянии, она походила не на куропатку, а на грача или небольшого ворона. Ее мрачное лицо выражало зловещую беспощадность в еще большей степени, чем лицо Хардкастла. Его сердце не просто застучало, а прямо-таки ринулось к ней.

Миссис Грейвз прервала его слова соболезнования чуть ли не прежде, чем он начал их произносить.

— Благодарю вас, мистер Хоар, за то, что вы откликнулись на мое письмо, — сказала она. — Не будем тратить время на пустые любезности. Скажите, сэр, чем я могу быть полезна в вашем расследовании?

— Расскажите мне в малейших деталях все то, что случилось в ночь смерти доктора Грейвза.

— Но я изложила все в моем письме, сэр.

Хоар покачал головой:

— Нет, миссис Грейвз. Это невозможно даже для профессионального наблюдателя. Например, вы не указали время, когда вас разбудил выстрел. Как был одет ваш муж? Каково было освещение в его комнате? И так далее.

Он приостановился, чтобы успокоить горло, затем продолжил:

—  Вас не затруднит воспроизвести события, произошедшие  той ночью?

— Если под словом «затруднит» вы подразумеваете «всколыхнет болезненные воспоминания», то ни в коей мере. Память о моем муже всегда со мной.

Она закашлялась, но справилась и продолжила:

— И я не боюсь призраков. Кроме того, я уверена, что призрак Саймона, если таковой появится, будет добрым… ко мне, по крайней мере.

Она поднялась и направилась в сторону прихожей.

— Вы желаете начать с моей спальни, — произнесла она, не оборачиваясь, — где меня разбудил выстрел? Или достаточно будет начать с подножия лестницы?

Хоар почувствовал странное волнение при мысли о посещении ее покоев.

Он прошептал:

— Мы можем начать отсюда.

— Отлично. Вы спрашивали меня о времени происшествия. Хотя часы под лестницей и издают сигнал, я боюсь, что была слишком возбуждена, чтобы заметить время. Могу только прикинуть приблизительно. Когда появился сэр Томас, пробило четыре, так что, думаю, все произошло около трех часов утра.

Хоар кивнул.

— Как я написала в письме, — продолжила она, — меня разбудил выстрел. Одновременно я услышала внизу шум падения. Когда муж работал в своем кабинете, я не гасила свечу, чтобы не тратить время в случае необходимости. Я взяла ее, чтобы осветить спуск по лестнице. И я могла видеть свет, падающий сквозь открытую дверь его кабинета.

Миссис Грейвз вошла в кабинет, который располагался напротив гостиной. Хоар увидел его впервые. Это было необычное помещение — наполовину библиотека, наполовину мастерская. По одной стороне на низких прилавках стояли разнообразные инструменты и сосуды, некоторые из которых выглядели, по мнению Хоара, довольно устрашающе. Он смог опознать реторты, мерные стекла, микроскопы. Прекрасный телескоп Гершеля поджидал покойного хозяина в углу на футляре красного дерева. Назначение некоторых предметов он не мог себе даже представить; другие блистали какой-то особенной красотой. Они сверкали в солнечном свете подобно небольшому кладу драгоценностей.

В сторонке, у высокого, выходящего на северную сторону окна стоял стол со множеством мелких, чистеньких инструментов, среди которых был, как полагал Хоар, миниатюрный токарный станок. В белом фарфоровом блюдце лежали возможные продукты производства этой машины — крохотные шестеренки и передаточные механизмы, которые не могли быть ничем иным, как частью часовых механизмов. Рядом на подставках стояли увеличительные стекла. Центр стола был пуст, чтобы дать достаточно места для работы экспериментатора.

— Свои исследования доктор производил за этим столом? — спросил Хоар.

— Нет. Этот стол появился только три месяца назад. Мой муж принялся за изучение принципа мистера Уитни, в его приложении к часовому производству.

— Принцип мистера Уитни?

— Это американец по имени Эли Уитни, мистер Хоар. Я не много о нем знаю — только то, что рассказывал Саймон. Ему удалось наладить массовое производство оружейных замков, изготовляя идентичные взаимозаменяемые детали. Помнится, Саймон рассказывал, что этот человек удивил группу оружейных мастеров, собирая замки из деталей, лежавших в разных кучках. По правде говоря, больше я ничего не знаю.

Другая, литературная часть помещения выглядела более знакомой Хоару. Ряды заполненных книгами полок поднимались до самого потолка. Сами полки были весьма необычны. Доктор, будучи обезноженным, не мог подниматься по переносным библиотечным лесенкам, поэтому он придумал устройство с парой цепей Галля, между которыми и были подвешены полки на кардановых подвесах, что обеспечивало их прямое положение.

Очевидно, доктор мог управлять цепями, не вставая с кресла, и таким образом обеспечивал себе доступ к любой полке. Хоар почувствовал искушение самому опробовать этот механизм, но это, конечно, было бы не ко времени.

Между этими двумя частями помещения находились низкая кровать с блестящими медными поручнями (используя которые, доктор мог перемещаться с кресла в кровать и обратно) и письменный стол. На поверхности стола лежали только письменные принадлежности и лупа. В трех футах от стола стояло инвалидное кресло. На полу между креслом и столом виднелись пятна крови. Такие же пятна находились и на поверхности стола.

— Я обнаружила Саймона склонившимся вперед в его кресле, — продолжила миссис Грейвз. — Его голова лежала лбом на поверхности стола. Бумаги были забрызганы каплями крови. Я сразу поняла, что он мертв. Но рана на лбу не была причиной смерти. Как я уже говорила, звук, разбудивший меня, был выстрелом. Мой муж сидел за столом, обращенный спиной к открытому окну, и кто-то, стоя в проулке позади дома, прицелился и произвел выстрел. Пуля пробила спинку кресла — видите, вот здесь дырка от нее — и вошла в спину Саймона. Толчок от поразившей его пули и привел к тому, что Саймон ударился лицом о стол. Я побежала в заднюю прихожую и закричала, будя прислугу. Затем я уселась на пол около бедного мужа и взяла в руки его голову.

— Вы упоминали какой-то документ, — сказал Хоар, желая перевести разговор в другое русло.

— Он был написан другим почерком, не Саймона. Насколько я помню, буквы были очень прямые. Рядом лежал лист, на котором писал Саймон в момент убийства. Брызги чернил от выроненного им пера были на этом листе. Честно сказать, мистер Хоар, в тот момент я едва заметила расположение предметов на столе — мысли путались. Когда появилась прислуга, я послала нашего слугу Тома к сэру Томасу и доктору Морроу с известием о случившимся. Они оба прибыли почти одновременно.

— Кто из джентльменов прибыл первым? — спросил Хоар.

Миссис Грейвз покачала головой:

— Боюсь, я не запомнила, сэр. Полагаю, они сказали соответствующие слова и сделали то, что положено в таких случаях, но к этому времени я была не совсем в себе. Кто-то из них — думаю, сэр Томас, как старший из судей — принял на себя руководство. Должно быть, он распорядился переложить тело Саймона на кровать. Стыдно сказать, но с этого момента до утра следующего дня — среды — я ничего не помню. Я проснулась в собственной кровати, не помня, как туда попала. Собственно, я плохо помнила и другие события, предшествующие отходу ко сну. Похоже, Агнесса — разумеется, из лучших побуждений — дала мне снотворное, не зная, что мистер Морроу уже сделал для меня то же самое.

— Мистер Морроу? Как он мог найти…?

— Мистер Морроу был слишком хорошо знаком с рабочим пространством моего мужа. Думаю, будет правильным обратить на это ваше внимание, мистер Хоар.

Это замечание заставило подскочить Хоара.

— Я вас не понимаю, мэм, — протестующе воскликнул он.

— Саймон почти ничего не говорил мне о проекте, которым он занимался совместно с мистером Морроу, — сказала вдова. — Он вообще мало распространялся о своей работе, будь то работа врача или естествоиспытателя — или механика, если вы предпочитаете этот термин. Но он дал мне понять, что они экспериментировали с немедицинским использованием того слухового аппарата, который так заинтересовал мистера Морроу, когда вы ужинали с нами две недели назад.

Такое объяснение было не хуже любых других. Хоар сам тогда заметил заинтересованность американца этим устройством. Он перешел к более насущным вопросам.

— Что касается записки… Когда вы заметили, что она исчезла? — прошептал он.

— Утром в среду, когда я пришла в себя, — ответила миссис Грейвз. — Я вернулась в это место, где мы сейчас стоим, чтобы побыть с покойным мужем. Слуги отнеслись ко мне милосердно, они приличествующим образом помыли тело и уложили его на койку. Я присела рядом с ним и предалась последним общим воспоминанием. Затем я вспомнила о своих обязанностях и пошла к письменному столу, чтобы начать информировать тех, кого следует… его сыновей, в первую очередь, и нескольких дальних родственников. Именно тогда я обнаружила, что документ, заинтересовавший вас, исчез со стола. Также исчез и лист, на котором писал Саймон. А вот библия как лежала, так и лежит до сих пор.

— Библия?

—  Разве я не упоминала о ней? Вот она. — Вдова взяла стандартный черный томик и протянула его Хоару. Тот пролистал книгу.

— Но она написана по-французски! — воскликнул он.

— Что, надо сказать, вдвойне странно, — заметила она. — Доктора Грейвза с трудом можно было представить читающим библию, тем более на французском языке. Боюсь, что он был не более религиозен, чем я. В церкви св. Ниниана на нас смотрели с подозрением. По правде говоря, я была удивлена тому, что мистер Визерспун согласился отпевать его. Тем не менее, мой муж знал святое писание не хуже какого-нибудь епископа. И он владеет — владел — французским так же хорошо, как вы или я — английским. В любом случае, я считала необходимым узнать, чем занимался Саймон в последние минуты своей жизни, поэтому на похоронах я улучила возможность спросить мистера Морроу и сэра Томаса, что им известно об этих документах. Никто из них не мог мне ничего сказать. Более того, именно тогда сэр Томас предположил, что они мне почудились. Он напомнил мне, весьма в мягкой форме, что я была в смятении и упала в обморок. Мистер Морроу — оба джентльмена были вместе — согласился с этим суждением. Но я не падала в обморок, мистер Хоар. Я никогда не падаю в обморок. Мне всучили снотворное.

— Снотворное, мэм?

— Да, как я вам уже говорила несколько минут назад. Мистер Морроу взял седативное средство с полок моего мужа, а моя верная служанка добавила — из лучших побуждений, разумеется. Я… никогда… не падаю… в обморок.

— Понимаю, мэм, — произнес Хоар, стараясь, чтобы его слабый шепот звучал как можно более успокаивающе.

К его удивлению, миссис Грейвз улыбнулась. Впервые с того вечера он увидел ее ямочки — того вечера в этом самом доме, когда она показывала свое умение писать обеими руками.

Она посмотрела на него насмешливо:

— Вам кто-нибудь говорил, мистер Хоар, что вы могли бы сделать состояние на сцене?  Выражение вашего лица — как и движения вашего тела — дают замечательно четкую картину состояния вашего ума. Возможно, это утонченный способ передать то, что шепот не может… своего рода компенсация, как вы думаете?..

— Простите меня, сэр, — добавила она, — я становлюсь раздражительной от мужчин, которые считают, что, если я женщина, я не только слаба, но и глупа. А я не та и не другая. Возвращаясь к вопросу о записке: несмотря на уверения сэра Томаса и мистера Морроу, существует ясное свидетельство того, что во время убийства моего мужа на письменном столе находились бумаги, которые позднее исчезли. Посмотрите. — Она указала на стол. — Брызги крови были вытерты с поверхности стола, но следы крови остались, впитавшись в дерево. При свете свечей на полировке их было трудно заметить, но они имеются. Видите ли вы то же, что и я?

Хоар кивнул. Теперь, когда миссис Грейвз показала на них, он увидел, что не все темные пятна были округлыми. Часть из них была полукруглая, как будто часть крови упала на другую поверхность, которая затем была удалена. Призрачные очертания двух листов бумаги бросились ему в глаза так же ясно, как если бы эти листы все еще лежали на столе.

— Сказать вам то, что я думаю, мистер Хоар?

Хоар снова кивнул.

— Я считаю, что один из двух посетителей той ночью забрал записку по каким-то своим соображениям. А поскольку Эдвард Морроу имел общие дела с моим мужем, то я подозреваю, что, скорее всего, это сделал он. О причине, по которой он вел себя так необычно, мы можем только предполагать, но она может быть связана с исследованиями, которые он и мой муж проводили совместно. Возможно, записка была связана с каким-нибудь ценным открытием, которое мистер Морроу решил присвоить себе единолично. Но это, как я уже сказала, только предположение, и, высказывая его, я, вполне возможно, очерняю репутацию безупречного человека.

Хоар отметил в уме этот момент. Он уже перед этим решил, что должен задать вопросы как сэру Томасу, так и мистеру Морроу. В отношении мистера Морроу, по крайней мере, появилась дополнительная причина.

— Не поможет ли ваше колдовское владение пером описать содержание записки? — спросил он.

— Я не владею колдовством, — печально ответила миссис Грейвз. — Ни одна метла меня не выдержит — я слишком массивна.

И снова прямое высказывание вдовы заставило замереть Хоара.

— Однако давайте попробуем, — добавила она. — Будьте любезны принести мне кресло… Нет, нет, не это на колесиках. Возьмите другое, пожалуйста.

Когда она села за письменный стол, лучи летнего солнца пронзили ее прическу. Хоар заметил несколько новых белых прядей по сравнению с тем, что он видел при первой встречи на Портленд-Билле. Она взяла чистый лист бумаги и начала писать.

— Я не смогу восстановить слова, — сказала она. — В действительности, я сомневаюсь, что там были слова в обычном понимании — они были какие-то однообразные.

Заглядывая ей через плечо, Хоар смотрел, как «слова» обретали форму. Не так давно он уже видел подобные формы на тонкой бумаге сообщений, которые безуспешно изучал мистер Уатт.

— Единственное слово, которое я смогла разобрать, стояло в конце текста, — продолжая писать, произнесла миссис Грейвз.

— Ииуй! — Торжествующее восклицание Хоара слышалось как придушенное фырканье.

— Вы чихнули, сэр?

Хоар засмеялся. Знакомые с ним женщины описывали его смех как звук, издаваемый хлопающими ресницами.

— Нет, мэм. Я сказал «Ииуй», пока вы писали это слово.

— Да, так и есть, — ответила она. — Безумный возница, знаете ли. Четвертая книга царств, глава 9, стих 20, насколько я помню.

— Я еще не говорил вам, миссис Грейвз, но несколько документов с такой же подписью попали ко мне при подозрительных обстоятельствах. Скажите, а у вас есть талант к шифрованию и расшифровке секретных кодов?

Она покачала головой:

— Нет, сэр.

После паузы:

— Конечно! — воскликнула она. — Этот документ зашифрован, и Саймон начал переводить его в читаемую форму.

— Я полагаю… — начал Хоар, но миссис Грейвз перебила его. Она протянула Хоару свое творение, и он положил бумагу в карман.

— О боже, почему мистер Морроу забрал ее? И, в первую очередь, как она оказалась у Саймона?

Хоар пожал плечами:

— Сейчас мы не можем даже предположить, мэм. Посмотрим, как будут развиваться события.

— Это не все, мистер Хоар. Давайте перейдем в мою гостиную, там уютней и не так болезненно восприятие окружающего.

Усевшись на свою любимую оттоманку, она продолжила:

— Так как вы являетесь не просто морским офицером, но и явно занимаетесь конфиденциальными делами время от времени, то я решила, что не нанесу вреда Англии тем, что сообщу вам о деятельности, в которую был вовлечен мой муж в интересах нашей страны. Он поклялся соблюдать секретность. Также как и я.

Хоар подался вперед.

— Несколько месяцев назад к Саймону обратился агент английской разведывательной службы. Он узнал, что Саймон, помимо того, что был довольно известным врачом, также занимался изобретением разных механизмов в научных целях — например, часовых, планетарных и тому подобных. Он спросил мужа, может ли тот создать надежный, точный механизм, который подаст сигнал в заданное время, вплоть до года спустя с момента настройки. Он сказал, что такой механизм будет использован для уточнения долготы места судна, определенной существующими способами. Признаюсь, мне не понятно, как это может быть сделано, но ведь я не навигатор. Без сомнения, для вас это очевидно, мистер Хоар.

— Должен сказать, что это не так. Я никогда вплотную не изучал этого искусства. Как всякого мичмана, меня обучили определять местоположение судна с помощью квадранта, часов, азимутов, но не более того. И даже этот мой опыт устарел уже на добрый десяток лет.

— Во всяком случае, Саймон сконструировал первую пробную модель, затем вторую с улучшенными качествами. Насколько я знаю, он сделал всего пять или шесть приборов.

— Вам известно, кем был этот английский агент? — спросил Хоар.

— Нет, Саймон держал эту информацию при себе, а я не расспрашивала.

— Разумеется, нет, — произнес Хоар упавшим тоном. — Благодарю за доверие. Я отнесусь к этой информации с надлежащей ей конфиденциальностью.

По его просьбе миссис Грейвз созвала других свидетелей — небольшую группу домашней прислуги, а сама удалилась в гостиную, чтобы не подавлять тех своим присутствием. Хоар быстро увидел, что горничная Агнесса и миссис Беттс, повариха, не могли ничего добавить, кроме слезливых слов скорби.

Том, слуга Грейвзов, смог рассказать кое-что интересное.

— Кажется, я слышал что-то похожее на выстрел, но я так устал, что повернулся на другой бок и снова заснул до тех пор, пока хозяйка не разбудила нас всех окриком с задней лестницы. Ну, я оделся, обулся и пошел вниз в мастерскую хозяина. Хозяйка сидела на полу посреди комнаты и держала в руках голову хозяина. «Поспеши, Том», сказала она, «и уведомь сэра Томаса и мистера Морроу». Ну я и пошел, сначала к сэру Томасу — он был уже в постели, а потом поднялся на холм к мистеру Морроу. А потом вернулся.

— Мистер Морроу тоже уже спал?

— Не скажу точно, но он был в рубашке и бриджах, сэр.

— Благодарю, Том. Ты правильно действовал, — прошептал Хоар.

Он выпроводил Тома из мастерской доктора и прошел в гостиную.

— Думаю, что здесь я с делами покончил, — сообщил он. — Мне осталось переговорить с сэром Томасом и мистером Морроу и опросить городского медика... доктора Олни, не так ли?

— Мистера Олни, сэр, — сказала она. — Он хирург, если вы помните, а не терапевт. Что касается этих двух джентльменов... могу я вас предостеречь?

— Конечно.

— Мистер Морроу — человек основательный и гордый. Он добился значительного состояния исключительно своими способностями. И он не был первым, кто обнаружил, что наше поместное дворянство испытывает отвращение к заработанным деньгам. А он свои заработал, а не получил по наследству. Поэтому он ценит то, что ему удалось быть принятым в наше скромное провинциальное общество, и будет сопротивляться любому, кто поставит под угрозу его с трудом завоеванное положение. Сэра Томаса я знаю гораздо дольше, чем мистера Морроу. Он гордится своим происхождением не меньше, чем мистер Морроу своими достижениями. Я полагаю, он считает цвет своей крови даже более голубым, чем у некоторых, сидящих в Виндзоре и Уайтхолле. И он убежден, что заслуживает более высокого поста, чем тот, который он сейчас занимает. И он не допустит чьего-либо вмешательства в свои прерогативы в Веймуте и окрестностях. Ну вот, а теперь можете смеяться над моими предположениями.

— Это не предположения, мэм. Это звучит как осмысленные рассуждения.

— Благодарю вас, мистер Хоар, — сказала она. — Прошу, будьте откровенны со мной. Готовы ли вы помочь мне в поисках убийцы моего мужа?

— Настолько, насколько позволят мои служебные обязанности, мэм. Эта шифровка приводит меня к мысли, что существует определенная связь между вашим покойным мужем и делами некоторых не столь почтенных персон в Портсмуте.

Хоар немедленно пожалел об этих словах, так как в глазах миссис Грейвз появился лед:

— Этого не может быть, сэр. Дело даже не в его инвалидности. Хотя он и получил образование во Франции, он всегда был истинным англичанином. Соизвольте объясниться.

— Я не знал, что доктор Грейвз учился во Франции.

Из голоса миссис Грейвз пропала всяческая сердечность, как и ямочки на ее щеках:

— В Лионе, Тулузе и Сорбонне. Он учился вместе с Дюпюйтреном и Лаэннеком, это общеизвестно. Но боюсь, вы тут по недоразумению. Я пригласила вас в надежде на вашу помощь в поисках убийцы моего мужа, а не для очернения его имени как лояльного британского подданного. Полагаю, выход из дома вам известен. Желаю доброго дня, сэр.

Хоар не мог не попытаться объясниться:

— Я понимаю вашу озабоченность, мэм, — прошептал он. — Я не считаю, что он осознанно участвовал в антианглийской деятельности. Но шифр, который вы видели на его рабочем столе с подписью Ииуй, связывает его каким-то образом с покойным лейтенантом Кингсли, а тот не был достойным человеком.

Он мучительно прокашлялся:

— Оказалось, что Кингсли, которого считали простым развратником, был замешан в заговор определенного сорта. Вполне возможно, что кто-то использовал как его самого, так и таланты доктора Грейвза под каким-то предлогом. Моей обязанностью является выяснить, так ли это. Если да, я приложу все усилия, чтобы виновный или виновные были преданы в руки закона.

К этому моменту миссис Грейвз тоже поднялась на ноги. Она уже не выглядела куропаткой — это была пустельга, с яростью взирающая на Хоара.

— Если вам удастся выполнить свою миссию, не запятнав доброго имени Саймона — что ж, я буду вашим должником. Но если вы изваляете его имя в грязи, то будете иметь дело со мной. Я буду вашим врагом. Более я вас не задерживаю. Всего доброго.

Ее голос сломался, она упала на кушетку и закрыла лицо руками.

— Вы не имеете права, — всхлипывала она. — Не имеете. Прошу вас, мистер Хоар, уходите и оставьте меня наедине с моим горем.

— Убирайтесь сейчас же, зэр, — как эхо повторил слуга Том, стоявший у двери. Он с каменным лицом проследил, как опечаленный Хоар вышел из дома.

Глава 11

Раздосадованный, Хоар прошагал добрую милю на север от городка. Он заплатил пенни на заставе и побрел по крутому склону к комфортабельному дому мистера Морроу, стоявшему на вершине холма. У входа в дом на солнцепеке стояла унылая оседланная лошадь. Он пожалел, что у него не было лошади — почти часовая прогулка, к тому же все время в гору, заставила его вспотеть, хотя дыхание оставалось ровным. Он назвал себя слуге и был впущен в дом. Мистер Морроу появился после небольшой задержки, обутый в верховые сапоги со шпорами. Хоар изложил ему причину своего появления.

— Откровенно говоря, сэр, — ответил Морроу, — я удивлен цели вашего появления в Веймуте, не говоря уже о любопытстве в отношении моих дел. Простите за прямоту, но неужели вам нечем занять свое время, кроме как надоедать мирным гражданам, предпочитающим заниматься своими собственными делами?

— Я беспокою вас не из праздного любопытства, мистер Морроу, — произнес Хоар самым мягким шепотом, который он сумел изобразить, — но по серьезному делу, имеющему отношение к флоту.

Он продолжал сидеть, вопросительно глядя на Морроу.

Тот ожидал некоторое время более полной информации, но напрасно. Наконец Морроу сказал:

— Ну хорошо, мистер Хоар, не вижу вреда в том, что я посвящу вас в мои дела. Я обращался к доктору Грейвзу с намерением узнать, можно ли использовать его чудесную трубку — ту, которой он развлекал нас в первую встречу — в моем производстве. Давно известно, что камень с трещинами и повреждениями при ударе об него издает иной звук, чем целый, годный кусок мрамора. С прибором доктора мои люди могли бы успешнее делать выбор подходящих камней.

— Значит, вам хорошо знаком рабочий кабинет доктора, сэр? — спросил Хоар.

— Более или менее, сэр.

— Миссис Грейвз сообщила мне, что видела какие-то документы на рабочем столе мужа, когда она вошла первый раз… а на следующее утро, когда она вернулась в кабинет, их не было.

— Ага. Именно здесь собака зарыта, не так ли? — сказал Морроу ровным голосом. — Вдова обвиняет меня в похищении одного из открытий доброго доктора. По крайней мере, я вижу только такое объяснение, и думаю, что обвинение идет не от вас. Надеюсь, я могу быть уверен, что вы, как офицер и джентльмен, не намекаете… — Он многозначительно замолчал.

— Я не сомневаюсь ни в ваших словах, ни в вашей честности, мистер Морроу. — Пока, ловкий сукин сын, добавил про себя Хоар.

Морроу строго посмотрел на него, как будто стараясь смутить:

— Этот разговор занял больше времени, чем я ожидал, сэр. Прошу извинить, я покину вас на несколько секунд — мне надо отправить срочное сообщение в каменоломню. Располагайтесь поудобнее.

Морроу был верен своему слову и вскоре вернулся.

— В сущности, — продолжил он более вежливо, как будто не прерывал разговор, — боюсь, что я сам частично виноват в заблуждении миссис Грейвз. Когда я увидел ее в полном отчаянии, то позволил себе дать ей настойку опия, которую обнаружил на полке докторской аптечки. Наверное, от этого произошла путаница в ее голове. Я встревожился, узнав, что горничная Агнесса по глупости сделала то же самое, что на несколько часов оставило бедную женщину без сознания. К счастью, эффект был преходящим, и лекарство не повредило ей — за исключением убеждения, что я украл какие-то секреты ее мужа. Если вам интересно знать, то и сэр Томас Фробишер такого же мнения.

С этими словами мистер Морроу поднялся на ноги со значительным видом. Хоару пришлось последовать его примеру.

— А теперь, сэр, — сказал американец, — я должен извиниться перед вами. Как я уже сказал, меня ждет важное и срочное дело в каменоломне, и я тотчас туда отправляюсь.

Уже стоя в дверях, он добавил:

— Давайте не забудем о нашем уговоре касательно яхтенных гонок, мистер Хоар. «Мари-Клер» с экипажем готова, как только вам будет удобно. Видите? Вон там она стоит.

Мистер Морроу произнес это с гордостью. И он имел на это право, подумал Хоар. С вооружением шхуны и в полтора раза длиннее «Невообразимой»,  шикарная яхта «Мари-Клер», легко видимая с вершин холма, стояла на якоре вблизи берега.

— Как-нибудь в другой раз, сэр, — ответил Хоар. — Мне понадобится пригласить на борт пару-другую рук, чтобы не осрамиться.

Теперь Хоару надо было вернуться в город, раскинувшийся под ним, с гаванью, сверкающей на солнце. Жилище сэра Томаса было в городе, среди особняков на улице Лондонс-Маунт-Стрит. Обслуга соответствовала, так как большие парадные двери были открыты прыщавым лакеем в ливрее и парике. Хаар назвал себя, протянул шляпу и позволил провести себя в большую комнату слева от прихожей. Комната была убрана в современном французском стиле, но видно было, что пыль убиралась редко.

Хоар имел достаточно времени, чтобы рассмотреть множество разнообразных родовых портретов, развешанных по стенам для развлечения ожидающих посетителей. Почти вся мужская часть Фробишеров напоминала раздутых лягушек, а женская была худосочна.

— Пат Спрэт не терпит жирного, ее муж не ест постного, — пробормотал он, перефразируя песенку доктора Грейвза о себе и своей жене.

Хоар остановился перед Фробишером в латах (сражение при Нейзби? Если да, то на какой стороне?), когда появился сэр Томас собственной персоной.

Хоар быстро понял, что хозяин дома будет еще менее полезен в этом деле, чем был мистер Морроу. Может, Морроу послал человека с известием о его возможном появлении?

Сэр Томас не только не предложил напитков, но даже не пригласил гостя сесть. Вместо этого, он стоял в дверях, ухитряясь при своем невысоком росте смотреть на посетителя сверху вниз. Хоару ничего не оставалось делать, как начать разговор со всеми подобающими формальностями.

— Я появился здесь, сэр Томас, с целью расследования недавней смерти доктора Саймона Грейвза.

— Что? Говорите громче, мистер. Я вас не слышу.

Хоар повторил сказанное так громко, как только смог.

— Почему?

Хоар почувствовал, что лицо его наливается кровью:

— Адмиралтейство имеет причины считать, сэр…

— Что? Громче, я вам сказал.

— Я считаю, что вы слышите меня достаточно хорошо, сэр. Адмиралтейство…

— … не имеет ко мне никакого отношения. Как и я к нему.

— Дело касается адмиралтейства, сэр, — настаивал Хоар. — Я на службе его величества и требую вашего письменного разрешения на допрос коронера, который занимается смертью доктора Грейвза.

— Это все, мистер? — спросил сэр Томас презрительным тоном. — Тогда ждите здесь. Если вы вздумаете заглянуть ко мне еще раз — вход для ремесленников с заднего двора. — Он повернулся, собираясь покинуть комнату.

Хоар редко приходил в ярость. Когда же это происходило, он бледнел. И теперь он едва удержался от того, чтобы схватить баронета за плечо. В его собственном доме… это было бы неосторожно.

Взамен, Хоар вложил пальцы в рот и издал оглушительный свист прямо в ухо сэра Томаса. Должно быть, тот чуть не оглох и повернулся к Хоару, пылая гневом. При виде смертоносного выражения лица Хоара его гнев перешел во что-то, весьма напоминающее страх.

— Письменное разрешение, сэр Томас, будьте любезны. Сейчас же.

Хотя обличьем баронет и напоминал лягушку, но ему нельзя было отказать в храбрости при защите своего положения.

—  Еще при первой встрече, когда вы соблазнили Элеонору Грейвз, чтобы она представила мне вас, я нашел вас нахальным выскочкой. Мое мнение не изменилось. Следующим разом не перепутайте вход для ремесленников, или я прикажу своим людям отхлыстать вас.

С этими словами сэр Томас покинул комнату, явственно скрежеща зубами. Хоару приходилось читать о подобном скрежете, но ранее ему не приходилось слышать его в действительности. Теперь же, все еще охваченный яростью, он получал удовольствие от этого звука.

Хоар получил еще одну возможность — слишком продолжительную — перевести дух, успокоиться и продолжить знакомство с предками баронета. В этот раз он добрался аж до плоскогрудой девицы лет двадцати, изображенной в стиле мистера Гейнсборо, когда появился лакей. Это был не тот лакей, который провел Хоара в галерею предков — прыщи были розовыми, а не фиолетовыми, и располагались в других частях лица.

— Вот, — произнес он и протянул запечатанный конверт. Затем он повернулся и, сказав через плечо: — Прошу на выход! — пошел вперед.

Хоар последовал за ним, на ходу распечатывая конверт. Это, по крайней мере, может пригодиться.

Ливрея лакея была потерта и явно не с его плеча, со скрытым удовольствием заметил Хоар. Выйдя из дверей, лакей протянул руку влево, указывая на городской холл.

— Вам туда, — сказал он и слегка подтолкнул Хоара. Удар Хоара в живот лакея освободил весь его сдерживаемый гнев и опрокинул того внутрь дверного проема.

Хоар пошел по дороге, все еще кипя от возмущения. Он сглупил дважды. Несмотря на предупреждение миссис Грейвз, он не смог предусмотреть реакцию сэра Томаса на вторжение в его жилище. Баронет, должно быть, получил известие о его визите и экспромтом выработал линию поведения так, чтобы осадить Хоара. Ну, это, по крайней мере, ему не удалось.

Со своей стороны, Хоар понимал, что он был полностью не готов к атаке баронета на свой недостаток. Что ж, добыть этот листок бумаги было уже большой удачей. Ну и, конечно, в лице сэра Томаса он получил врага.

И что он не мог себе простить — того, что он глубоко обидел миссис Грейвз без достаточных на то оснований.

Хоар бы не удивился, если бы прислужник сэра Томаса из злостных соображений направил его в ложном направлении, однако он вышел прямо к дряхлому деревянному коттеджу в двух шагах от городского холла, на дверях которого висела табличка с надписью:

ДЖОЗЕФ ОЛНИ

ХИРУРГ И АПТЕКАРЬ

УДАЛЕНИЕ ЖИРОВИКОВ

Хотя за спиной Олни стоял, разумеется, сэр Томас, но именно коронер председательствовал на заседании жюри присяжных по поводу смерти своего коллеги (проинструктированное жюри вынесло вердикт «убийство одним или несколькими неизвестными лицами»), и именно к нему следовало обратиться, чтобы получить официальную информацию об убийстве.

Хоар был почти уверен в том, что баронет так долго заставил себя ждать не только по зловредности, но и для того, чтобы предупредить коронера не болтать лишнего. И вот он перед мистером Олни, сидящим в заросшем паутиной уголке и спокойно дремлющим. При виде посетителя он поднялся на ноги, спешно стряхивая с сюртука крошки нюхательного табака. Хоар мог прочесть его мысли: Уж не пациент ли? И, возможно, при деньгах?

Хоар подозревал, что мистер Олни прежде был корабельным хирургом. Во всяком случае, будучи вполне подходящим на роль медицинского инспектора округа Веймут, он ни в коей мере не мог профессионально сравниться с покойным доктором Саймоном Грейвзом — терапевтом, естествоиспытателем, корреспондентом Лаэннека и Дюпюйтрена. Тем не менее, он выразил полную готовность оказать всяческую возможную помощь Хоару — не потребовалось даже показывать бумагу, написанную сэром Томасом. Получается, Хоар приобрел нового врага совершенно напрасно.

— Я посетил вас, сэр, — прошептал он, — чтобы получить обстоятельную информацию, касающуюся смерти доктора Грейвза.

Олни был явно разочарован узнать, что Хоар не является пациентом, но согласился дать необходимую информацию. Здесь никаких откровений не последовало. О каких-то усилиях городских властей по розыску убийцы его коллеги хирург не знал. Было очевидно, что сэр Томас не издавал никаких распоряжений, касающихся этого убийства.

Баронет, казалось, был добрым другом доктора Грейвза и его жены, так почему же он ничего не предпринял для поиска убийцы терапевта? Почему он испытывал такую неприязнь к Хоару? Барт боялся, что виной тому была не совсем уместная шутка о летучих мышах, рассказанная им при их первом знакомстве.

— Ах, простите меня, сэр, — вторгся Олни в размышления Хоара, — я не предложил вам выпить. Сам я обычно в это время дня пью портвейн. Желаете присоединиться?

Хоар кивнул в знак согласия, и Олни достал из шкафчика графин и два бокала. Заметив, вероятно, что бокалы запылены, он протер их большим, в мелкий горошек, платком и приступил к разливу.

— Вы производили вскрытие тела, сэр? — спросил Хоар.

Олни вздрогнул и пролил немного мутного вина на стол:

— О, я так неловок… Совершенно забыл… Да, да… Конечно же, я произвел аутопсию моего бедного коллеги. Я уверен, что он желал бы этого. Рассказать вам подробнее?

— Да, будьте любезны, — прошептал Хоар.

— И между прочим, сэр, если вам интересно, у меня есть чудесная микстура для вашего горла. Мое собственное изобретение.

Хоар кратко объяснил причину своего шепота, затем попросил хирурга приступить к рассказу об аутопсии.

— Как вам, возможно, известно, — начал хирург, — контузия головы доктора Грейвза не являлась причиной смерти. Она произошла вследствие того, что удар пули толкнул тело в сторону стола. Но непосредственной причиной явилась сама пуля. Она пронзила деревянную спинку кресла, пробила со спины грудную клетку и застряла прямо в сердце. С собой она занесла несколько обломков кресла и обрывки нитей его рубашки. Сюртука на нем не было — по причине теплой погоды, я думаю. Он, разумеется, скончался мгновенно. Вот эта пуля.

Он порылся в выдвижном ящике и достал исковерканный кусочек свинца, все еще испачканный почерневшей кровью.

Хоар схватил его нетерпеливо, достал из кармана складной нож и осторожно соскреб с поверхности свинца красноватую пленку.

— Это не мушкетная пуля, сэр, — сказал он, показывая ее хирургу. — Если присмотреться внимательней, вы обнаружите следы нарезов. Выстрел был произведен из винтовки. Это второй известный мне случай за последние три недели.

— Ну, значит, так оно и есть. Мне следовало это заметить. Но уже прошло много лет, сэр, с тех пор, как я видел винтовочную пулю. Да и в мои дни на флоте винтовки были редкостью. Впрочем, вам это хорошо известно.

— Могу я забрать ее, сэр? Сдается мне, это весьма важное обстоятельство.

— Разумеется, мистер Хоар. Надеюсь, вас не затруднит дать мне расписку, не так ли? Сэр Томас большой приверженец всякой канцелярщины.

— Не затруднит ни в коей мере, мистер Олни. А вас, в свою очередь, я попрошу составить описание: винтовочная пуля, извлеченная из тела Саймона Грейвза, и так далее.

— С удовольствием, сэр.

Хирург протянул Хоару перо, и они оба принялись составлять документы, которыми затем обменялись. По завершению этой процедуры Хоар выцедил бокал ужасного портвейна, положил в карман винтовочную пулю и попрощался с мистером Олни. На столе рядом с пустым бокалом он оставил полгинеи.

У Хоара оставалось здесь еще одно дело. Он хотел собрать дополнительную информацию об обнаружении у Портленд-Билла того анкерка, который и привел его первый раз в Веймут. Был ли это единичный случай? Не было ли обнаружено на том же месте и в то же время еще что-нибудь интересное?

Местная станция береговой охраны располагалась неподалеку. Он проходил мимо нее, когда сошел с борта «Невообразимой», ошвартованной в гавани. У причала станции стоял куттер «Уолпол». Хоар поднялся на борт куттера, вручил вахтенному у трапа одну из своих заранее заготовленных табличек и, ожидая офицера, окинул судно проницательным морским взглядом.

Хотя береговая охрана по традиции называла свои суда куттерами, это была выглядевшая проворной бригантина водоизмещением около ста тонн, вооруженная несколькими четырехфунтовыми пукалками. Судя по носовой фигуре в пышном парике, она была названа не в честь нынешнего премьер-министра, а в честь Уильяма Уолпола-старшего. Ее командир, который, по счастью, находился на борту, вышел на палубу и пригласил Хоара внутрь. Рыжеволосый мистер Попхем  был примерно такого же возраста, как и Хоар, невысокий, худощавый, проворный, как и подвластная ему бригантина. Хоар завидовал ему.

— Мы в береговой охране вынуждены обходиться без клерков, — объяснял мистер Попхем, очищая стол и второе кресло от разложенных на них бумаг.

— Не оцените ли вы это бургундское, сэр? Мы взяли его на «Розе» неделю назад.

Хоар знал, что это было одной из молчаливых прерогатив береговой охраны, и вино стоило каждого пенса из выгоды, которую могли бы получить контрабандисты.

Как только позволила учтивость, Хоар перешел к вопросу о песчаном «анкерке». При этом он добросовестно пояснил, что речь идет о сосуде для содержания жидкостей, а не о якоре для удержания судна[21]. Он присоединился к здоровому смеху Попхема, вызванному таким объяснением.

Мистер Попхем хорошо помнил этот анкерок. Он также хорошо знал Дикона Ди, знатока песков, и с удовольствием послушал рассказ Хоара об их встрече.

— Он действительно был обнаружен в том месте, на которое указал старик, — заметил он. — Я бы просветил вас, если бы вы меня об этом спросили… но я думаю, что вам хотелось встретиться с Диконом Ди и проверить его способности.

Хоар утвердительно улыбнулся.

— Это был весьма интересный объект, — продолжил Попхем. — Интересно, вы обратили внимание на то же, что и я?

Хоар вопросительно глянул на него.

— Нам, конечно, приходится встречаться с разными образцами французского бондарного ремесла — анкерками, бочонками, барабанами, даже временами громадными бочками. Их приносит к берегу или их приносят, если вы понимаете, что я имею в виду. Но там было видно по отесу и фаскам, что это не французское, а доброе крепкое английское изделие. Французские бондари делают их как-то иначе, мистер Хоар.

— Такого я не знал, сэр, — произнес Хоар.

— Итак, сэр, — продолжал Попхем, — что меня озадачило, так это то, почему английский анкерок прибыл к нам таким образом, да еще и с содержимым, которое озаботило вас. Да, и что вам удалось узнать из того документа?

— Какого документа? — удивился Хоар.

— Документа, который находился внутри анкерка вместе с деталями часов, разумеется.

— В анкерке не было никакого документа… по крайней мере, когда он попал в мои руки. Каков он был на вид?

— Это была шифровка, или я турецкий визирь. На серой водостойкой бумаге…

Мистер Попхем описывал такую же бумагу, о которой говорила миссис Грейвз, и точно такую же, которую Хоар видел своими собственными глазами. Это был еще один фрагмент головоломки, но куда же его можно пристроить?

— Будь я проклят, Попхем, — сказал Хоар, — но это очень интересная информация. Я глубоко благодарен вам за нее — так же как и за бургундское.

— А мне уже пора отходить, иначе я пропущу отлив.

Попхем поднялся, чтобы проводить своего гостя.

— У нас десять минут, чтобы успеть выйти в Канал. Было приятно встретиться с вами. Заходите еще на «Уолпол», когда подвернется случай.

— Со своей стороны, я буду рад угостить вас бокалом мадеры, когда вы зайдете в Портсмут. Меня можно найти в «Проглоченном якоре».

«Невообразимая», описывая клотиком своей единственной мачты широкие эллипсы на фоне ярких летних звезд, медленно, со скоростью менее одного узла, продвигалась под косым гротом и кливером. Попутное приливное течение прибавляло, по расчетам Хоара, узла четыре относительно грунта. С такой скоростью он доберется до дома завтра к полудню. Хоар вздохнул, прислонился спиной к кормовому транцу и стал размышлять о работах доктора Грейвза. Имел ли он достаточно времени и таланта, чтобы совмещать работу с часовыми механизмами и его совместное предприятие с Морроу? Более того, настораживало следующее: доктор сказал своей жене, что он выполнял работу для английского агента. Но Хоар не мог понять, почему англичанин должен был соблюдать такую скрытность в этом деле. Невольно доктор Грейвз мог работать на человека, связанного с вражеской стороной. Так вольно или невольно? Знал ли он об истинном хозяине? Или, может, он сам был французским агентом?

Эти мысли в голове Хоара переплетались с размышлениями о шифрованных записях. Теперь он был уверен: должна существовать связь между анкерком с деталями часовых механизмов, доктором Грейвзом и покойным лейтенантом Кингсли. Но какова природа этой связи? И почему эти два человека — такие разные и по профессии, и по способностям — были убиты?

Внезапно Хоар попал в полосу густого тумана. Порыв ветра, журчание воды под форштевнем «Невообразимой» — и звезды исчезли. Вместе с ними полностью пропал ветер. Пинас практически остановился, видимость резко ухудшилась. Через минуту он с трудом различал свою собственную мачту, паруса на которой повисли, слегка болтаясь на небольшой зыби. Ходовые огни — зеленый и красный — слабо мерцали в тумане.

Он пошел вниз, чтобы достать раковину, которую использовал в качестве туманного горна. Вернувшись на палубу, он занял прежнее место и издал продолжительный гудок в окружающую мрачную черно-серую пелену. Он повторял гудки каждую минуту, измеряя время по собственному регулярному пульсу. В промежутках между гудками он слушал.

Долгое время других гудков не было слышно, и, наконец, ему показалось, что он уловил слабое эхо собственного гудка. По корме появилось тусклое расплывчатое пятно, немного темнее окружающей серости. Хоар повернул раковину в его направлении и дунул в нее.

— Эгей, — послышался ответный окрик.

Не имея возможности ответить, Хоар отложил раковину, вынул боцманскую дудку и издал громкий свист.

Вспышка, треск, оглушительный удар по темени, нанесенный сзади, и из глаз посыпались искры как огни фейерверка. Он упал на бок. Значит, вот она, смерть, подумал он.

Хоар находился в бесчувствии не более одной минуты. Он не мог ничего понять, не мог ничего видеть, не мог пошевелиться… но он мог чувствовать — он ощущал легкие толчки в борт своего суденышка. Он мог слышать — он слышал голос человека, но не разбирал слова. Насколько он мог понять, он лежал, распластавшись спиной на румпеле, смотря вверх и видя только туман… или не видя ничего.

«Невообразимая» накренилась на левый борт под весом кого-то, ступившего на ее палубу. Кто-то — он мог видеть! — наклонился над ним, схватил за плечи и потряс его. Его челюсти расслабились, острая боль пронзила череп, и он услышал звуки капель своей крови, падающих на аккуратную палубу яхты.

— Mort. Bon! — Эти слова он понял вполне отчетливо. — Aides-moi, louche. Mettons-le en bas[22].

На борт прибыл другой человек. Вдвоем они подтащили Хоара к сходному люку и скинули его вниз. Он упал лицом вниз и почувствовал хруст своего носа, ударившегося о каютный стол. Он услышал, как один из них спустился вниз более цивилизованным путем — по сходному трапу. Зажегся фонарь. Рука схватила его за волосы, приподняла голову, а затем отпустила, позволив ей упасть на яхтенные пайолы.

— Vous dever lui couper la gorge, monsieur, pour la surete[23], — произнес другой голос.

— Non. Il a ete officer et gentilhomme. Viens; prend-toi les pieds. Vite, alors![24]

Французский язык обоих мужчин имел необычный, странно знакомый акцент. Но Хоар очень устал. Он решил снова впасть в беспамятство.

Правым боком Хоар лежал в воде. Другой бок был мокрым и холодным. В затылке стучало, дышать своим разбитым носом не получалось, обоняние отсутствовало. Но зато он снова мог видеть. Серый квадрат тумана был открытым люком, в который его скинули. И он мог слышать — плеск трюмной воды вокруг него и регулярный стук какого-то круглого предмета, перекатывающегося в льялах «Невообразимой».

И еще он мог двигаться, правда, с большим трудом. Он протянул руку, ухватился за край стола, подтянулся и сел, помогая себе другой рукой.

Вода соленая — они проломили днище яхты? Если так, гневно подумал он, то я заставлю их позавтракать собственными яйцами. Но пока внутрь попало не так уж много воды. Знать бы, где он находится…

Он сидел в воде, сидел не на досках с различными названиями его яхты, служившими пайолами в его каюте, а прямо в льялах. Твердый объект, старающийся просверлить дополнительное отверстие в его заднице, оказался открытым забортным клапаном. Яхта была небольшой, и ей было достаточно одного кингстона. Будучи прижатым к нему, он затруднял доступ забортной воды внутрь судна и таким образом поддерживал его на плаву. Он принес извинения кингстону, завернул клапан, извергнул из себя унцию горчайшей желчи, упал и снова потерял сознание.

Когда Хоар пришел в себя, неяркий дневной свет проникал сквозь открытый сходной люк. «Невообразимая» продолжала лежать в дрейфе, тяжело раскачиваясь на медленной длинной зыби. Он собрал все свои силы, вскарабкался по трапу на палубу, прополз вперед к помпе и стал откачивать воду. Останавливаясь каждый раз после нескольких качков рукояткой насоса, он все же смог обеспечить тонкую непрерывную струю льяльной воды за борт.

Ему пришлось дважды спуститься вниз, чтобы очистить приемный патрубок помпы от плавучего мусора. Спустившись второй раз, он подумал о том, что следует подкрепиться. Он достал из водонепроницаемого шкафа, расположенного над камельком, ломоть хлеба, нашел мокрый чулок, выжал его и сделал повязку на голову, чтобы унять пульсирующую боль. Вернувшись на палубу, он сел рядом с незакрепленным румпелем и принялся за еду. Подкрепившись, Хоар почувствовал прилив сил, достаточный для того, чтобы подняться на ноги, хватаясь за ванты бакборда.

Хотя небо оставалось тускло-серым, туман поднялся, и он смог увидеть нескольких рыбаков посредине между «Невообразимой» и мысом Анвил-Пойнт. Сквозь дымку на горизонте проглядывал городок Нидлс. Яхта, слава богу, спокойно прошла без его участия в ночное время с приливным течением мимо водоворотов рифа Сент-Олбан-Ледж. Она самостоятельно проделала добрую половину пути до дома.

Паруса свободно заполаскивали, и Хоар нашел в себе силы выбрать шкоты в соответствии со слабеньким южным ветром, чтобы лечь на курс ост. Принявшая внутрь слишком много воды яхта неохотно подчинилась.

У Хоара кружилась голова, он чувствовал себя слабым и уставшим. Он снова спустился вниз и среди плавающего мусора и досок отыскал полупустую бутылку столового вина и кусок ветчины. Он поднялся на палубу промокший до нитки, и решил больше не спускаться вниз, пока не придет домой. Однако вылазка стоила того, так как вино и мясо добавили его телу немного энергии. Он прошел на нос, поработал еще помпой, пока яхта двигалась к Соленту, подгоняемая остатками приливного течения. Когда настало стояние прилива, усилился бриз (что нередко случается в этих водах), и «Невообразимая» стала оставлять за кормой заметную кильватерную струю. Полумертвый мозг Хоара снова начал функционировать.

Очевидно, что два человека, взявшие яхту на абордаж и оставившие его умирать, были французами или островитянами. Второе было более вероятным — вдоль всего южного берега Британии была рассыпана масса островков, обитатели которых жили рыболовством, перевозом и контрабандой. Покопавшись в своей памяти, он решил, что единственным французом (не считая военнопленных или отпущенных на свободное проживание под честное слово офицеров) на расстоянии сотни миль от данного места был Марк-Антуан де Шатильон де Барсак, учитель фехтования, чье портсмутское заведение Хоар посещал при каждом удобном случае. Но де Барсак был другом и, более того, жестоко страдал морской болезнью. Он клялся никогда не ступать на борт морского судна до тех пор, пока не сможет триумфально вернуться во Францию вместе со своим королем. Трудно представить, что он будет поджидать Хоара мористее мыса Сент-Олбанс-Хед даже солнечным июньским днем, не говоря уже о туманной ночи.

Что касается островитян, то здесь другое дело. Большинство из них были двуязычными. Они были разбросаны вдоль всего английского побережья Ла-Манша, зарабатывая на жизнь садоводством и морскими занятиями различного вида. Не один флотский офицер — сэр Джеймс Сомарес, например — был выходцем из этих островитян. Да, его противники вполне могли быть островитянами.

По мере того, как солнце пробивалось сквозь мглу, Хоар постепенно восстанавливал свои силы. Большей частью он был погружен в раздумья и предоставил «Невообразимой» самой отыскивать путь домой — с минимумом своих вторжений в управление судном.  К заходу солнца, позднему в эти летние дни, яхта, все еще низко сидящая и с небольшим креном, добралась до своей стоянки в Иннер-Камбер. Хоар ошвартовал судно с помощью сторожа Гилфорда и отправился в гостиницу «Проглоченный якорь». Там им занялась розовощекая девушка Сюзанна, сделала ему перевязку, подала горячий пунш и уложила в кровать.

Глава 12

— Расскажи мне поподробнее о Кингсли, — обратился Хоар к Янусу Джаггери двумя днями позже.

Они грелись на солнышке в заднем дворике «Виноградной грозди». Скамейка стояла вдали от ушей других посетителей мистера Гринлифа, а окружавшие ее деревья были усыпаны цветами, ароматы которых заглушали вонь гниющих кухонных отходов. Неподалеку юная Дженни устраивала «чаепитие» для себя и трех существ, которых ее папаша довольно ловко сплел из соломинок, чтобы они составили ей компанию.

— Да мне и сказать-то нечего, мистер ‘Оар. Он всегда был пронырливым парнем со своими подношениями тем, которых он считал полезными для своей карьеры. Он мог лизать задницы нужным людям, а уж каким мотом был… И откуда только деньги у него были, а? Всем на флоте было известно, что он стремился пробиться в джентри[25], но на том, чем мы торговали, много не заработаешь. И еще: он любил угрожать. А главная причина, по которой я покинул флот — это угрозы и запугивание.

— Чем еще ты ему помогал? — спросил Хоар.

— Ну, — неохотно ответил Джаггери, — иногда я помогал ему раздобыть что-нибудь из роскошных товаров с другого берега Ла-Манша — типа, отрез шелка для одной из его девок. Еще было бренди. Много. В анкерках. Он сам их принимал, лично, не позволял мне и дотронуться к ним… Ну, поначалу.

— И где же вы обтяпывали свои гнусные делишки?

— У меня есть приятель, ваша честь. Он служит ночным сторожем на складе Арроусмита — вы должны знать этого шипшандлера. Он разрешал нам пользоваться складом, но так, чтобы мы ничего не прихватили с самого склада. Да и товар наш занимал немного места.

— Много или мало, но ты прекрасно знаешь, что это нелегальное распоряжение собственностью его величества. Если тебя поймают на этом, то свистнуть не успеешь, как загремишь в Ботани-бей. И что тогда случится с твоей маленькой Дженни?

При этих словах Джаггери невольно окинул взглядом небольшой дворик. Дженни нигде не было.

Из-за стены позади их скамейки донесся визг. Бесшумно, как кот, Хоар бросился к двери, ведущей на кухню, и распахнул ее. Изнутри послышался вопль боли, грохот падающей посуды и топот ног убегающего человека. Хоар рванулся в дверной проем, чуть не сбив с ног малышку Дженни, которая, в свою очередь, хотела выбежать наружу.

— Я укусила его, па! — пронзительно кричала она. — Я укусила! — На бледном лице ребенка ярко блестели черные глаза.

На фоне дальней двери, ведущей в бар, на долю секунды появился темный силуэт. Снова послышался грохот, за которым последовал яростный рев Гринлифа. Хоар пересек бар и выглянул в парадную дверь. По мощеному булыжником проходу бежал мужчина, продираясь сквозь толпу как вспугнутый заяц сквозь густые заросли. Предмет, который он держал одной рукой, зацепился за столбик навеса. Мужчина бросил его и продолжил бегство. Хоар подобрал предмет. Это была гибкая труба конической формы, точь-в-точь как та, которую демонстрировал доктор Грейвз тем вечером в Веймуте.

Начали складываться следующие разрозненные кусочки головоломки: интерес, который проявлял Морроу к этой трубе; шифрованные записки в корреспонденции Кингсли и подобная запись, набросанная миссис Грейвз по памяти; происхождение Морроу; удивительно знакомый акцент тех говорящих по-французски людей, которые напали на него и избили несколько дней назад; только что сделанное Янусом Джаггери признание об анкерках с «бренди». Сопоставленные первый раз вместе, эти факты сплавились в твердую уверенность: человеком, стоящим за всей этой загадочной историей, был Эдвард Морроу.

Хоар прекратил преследование. В свои сорок три года он не имел никаких шансов догнать человека, который его подслушивал. Более того, он почувствовал намного лучшую возможность — опередить беглеца в его стремлении доложить о произошедшем своему хозяину. Если он хотел добиться исполнения этой возможности, не следовало терять ни минуты.

Но как? Было похоже, что беглец направлялся в гавань. Это предполагало, что он попытается бежать морем. Однако вполне возможно, что это ложный след, а сам он изменит путь и доберется до заранее выбранного места, где его ожидает лошадь.

Хоара раздирали сомнения. Следует ли вести преследование по суше? Он не мог сказать точно, сколько времени понадобится группе всадников, чтобы преодолеть расстояние в восемьдесят миль от Портсмута до Веймута. Он сомневался, что куча всадников будут иметь возможность менять верховых лошадей так, как это делают одиночные посыльные или регулярные кареты. К тому же он предполагал, что те не захотят передвигаться ночью. Так что быстрее двух дней у них не получится. К этому времени беглец — который не будет терять ни минуты, кроме как на смену лошадей — давно уже доберется до Веймута и предупредит Морроу. Преследование по суше обречено на неуспех.

Нет, единственный шанс успеть вовремя — это путь морем. При дующем сейчас северном ветре «Непостижимая» могла покрыть это расстояние меньше чем за день, но тогда она прибудет с небольшими силами. Учитывая свои отношения с Томасом Фробишером, Хоар вряд ли сможет набрать подкрепление в Веймуте или его окрестностях. А чтобы яхта сохранила ходкость, ему следует взять с собой не более двух человек. Значит, это должны быть лучшие бойцы, сказал себе Хоар. Он поспешил в штаб адмирала, чтобы подобрать себе команду.

Уже направляясь к месту стоянки «Непостижимой» с двумя опытными, выглядевшими толковыми матросами, Хоар решил сначала осмотреть гавань с возвышенного места на Коммон-Харде — вдруг среди оживленного движения в портовых водах он сможет обнаружить беглеца. Дав знак матросам обождать, он позаимствовал зрительную трубу у пожилого джентльмена, похожего на отставного флотского офицера. С ее помощью он стал осматривать все небольшие плавсредства, которые выходили из гавани на юг в сторону пролива Солент.

— Глянь-ка, Сирил! — раздался рядом женский голос. — Посмотри, как наш славный защитник отечества орлиным взором ищет врагов его величества, чтобы разгромить их наголо!

Хоар не смог удержаться и взглянул в сторону голоса. Он увидел просто одетую женщину примерно его возраста, обращавшуюся к ребенку лет шести. Заметив, что привлекла к себе внимание, она жеманно улыбнулась и пошла прочь, оглядываясь по-вдовьи назад. Хоар продолжил свой поиск.

В южной половине горизонта, почти исчезая за Госпортом, стройная шхуна как раз ставила бом-кливер. Для рыбака она выглядела слишком лощеной, да и ее наклонные мачты говорили сами за себя. Кроме того,ни один рыбак не побеспокоился бы поднятием такого носового платка как бом-кливер. Хоар узнал ее: это была яхта, на которую показывал Морроу со своего крыльца — яхта «Мари-Клер».

Хоар с громким стуком сложил зрительную трубу и вернул ее ошарашенному владельцу с неискренне извиняющейся улыбкой. Кивнув спутникам, он почти бегом направился в сторону верфи. К тому времени, когда он взойдет на палубу «Непостижимой», «Мари-Клер» будет опережать его минут на тридцать. Ветер бакштаг для шхуны является самым благоприятным. Тем не менее, думал Хоар, тяжело дыша на бегу, до Веймута свыше девяноста миль, и при спокойном море и умеренном бризе «Непостижимая» имела хорошие шансы. Морроу — а точнее, его яхта — дождалась, наконец, их состязания. Но нельзя было терять ни секунды.

Хоар предусматривал возможность взятия на борт военных моряков, поэтому такелаж был уложен в соответствии с издавна заведенными флотскими порядками. Так что любой толковый моряк вмиг бы разобрался со всеми концами без всякой заминки. Его пара матросов вели себя так, как будто пробыли целый месяц на борту яхты. За несколько минут с помощью берегового сторожа Гилфорда все швартовы были отданы, выбраны и уложены. Высокий треугольный грот «Непостижимой» заставил их призадуматься на мгновенье, но так как простое парусное вооружение яхты могло быть понятным и восьмилетнему пацану, они мигом разобрались, и суденышко быстро оказалось на ходу, бойко разрезая форштевнем волну, как бы показывая свою полную уверенность в исходе парусной гонки.

К тому времени, когда «Непостижимая» вошла в пролив Солент, «Мари-Клер» уже лежала на курсе к Каусу. Хоар видел, как она повернула влево, обтянула шкоты, и слегка уменьшила крен. Их разделяло добрых три мили. Такой курс относительно ветра для шхуны был идеальный, и их ждала долгая погоня без смены курса, если, конечно, ветер не зайдет на вест — что было бы мало вероятно.

Хоар исподволь осмотрел свою сборную команду. Хотя один из них и был краснощеким, а другой — черномазым, оба они были сделаны из одного и того же человеческого материала: крепкие, с мозолистыми руками и одинаковыми косичками, в чистых нательных рубахах. Свои тяжелые башмаки они скинули сразу же, только вступив на палубу яхты, показав сильные, словно приспособленные для хватания ступни, такие же мозолистые, как и их руки. Закончив несложную постановку двух парусов, они тут же принялись наводить порядок на безупречно чистой палубе «Непостижимой». Хоар жестом подозвал их к себе на корму.

— Меня зовут Хоар, — прошептал он. — Не вздумайте посмеиваться, парни. Я известен тем, что стираю улыбку с лица, зачастую со всей остальной частью головы. — Он улыбнулся, показывая, что не вполне серьезен, и оба матроса заметно расслабились. — Мое суденышко слишком мало для соблюдения всех формальностей, так что, парни, чувствуйте себя как дома. Я не могу говорить громко, так что смотрите одним глазом на меня, а другим на «Непостижимую».

Он остановился перевести дыхание, затем продолжил:

— И одним глазом следите за той шикарной шхуной, что впереди нас. Мне надо захватить ее, если получится, или затопить. На ней трое французов, а может и больше. Я подозреваю, что они из тех, что взрывали корабли его величества. Во всяком случае, так думаю я, и так думает адмирал. А больше вам и не надо ничего знать. Но я все же расскажу вам еще кое-что. Отнеситесь с терпением к тому, что мне придется прерываться, чтобы промочить горло.

После этого Хоар рассказал им о своих подозрениях. Закончив с тем, как он обнаружил в последний раз слуховое устройство, он принялся опрашивать матросов:

— А теперь представьтесь, и расскажите о себе.

— Меня зовут Боулд, сэр, — отозвался негр. — Старшина разъездного катера сэра Джорджа. Дерзость — мое имя[26], хватка — моя натура. Ха, ха, ха. А этого остроумного парня зовут Стоун, его только что назначили ко мне загребным. И мы знаем, кто вы. Вы тот джентльмен, который разыскал всех мичманов с «Амазонки».

— Так точно, зэр, — подтвердил Стоун. — Еще вы вытащили меня из воды, зэр, после взрыва на «Вантидже», за что я вам премного благодарен, зэр.

— А теперь скажите, кого из вас назначить здесь штурманом, а кого констапелем?

— Сэр, Стоун командовал карронадой на «Вантидже».

— В таком случае, Боулд — ты штурман, а Стоун — констапель. По очереди сядьте за румпель, чтобы привыкнуть к повадкам яхты. Следовало бы дать вам поманеврировать, но у нас нет времени — мы не должны упустить «Мари-Клер».

Когда Стоун встал из-за румпеля, Хоар оставил Боулда управлять «Непостижимой», а сам повел вниз «констапеля». Он хотел привести в порядок свое странное вооружение.

— Первым делом, Стоун, — сказал Хоар, — вынь заряды из всех видов оружия. Они, должно быть, промокли, когда недавно внутрь поступила вода. Осмотри и заряди все, что есть, из этого бочонка.

Стоун закатал рукава и принялся за работу. Хоар вернулся на палубу.

Спустя некоторое время в просвете люка показалась голова Стоуна. В руках он держал бочонок с порохом.

— Ничего хорошего, зэр. Порох промок.

— Полностью промок? — с тревогой в голосе прошептал Хоар.

— До последнего зернышка, зэр. Все двадцать фунтов. Посмотрите, этот комок из самой середины бочонка.

— Пистолеты? Вертлюжка? — жалобно спросил Хоар. — Арбалет?

— Про арбалет не знаю, зэр. Никогда их прежде не видел. А в другом оружии — как вы и сказали, все подмочено.

— Гранаты?

— Не могу сказать, зэр. Там все закрытое, сами знаете. Но вот запалы…

Голова в люке исчезла, и Хоар услышал, как Стоун роется в оружейке.

— Ничего хорошего, зэр. Все запалы подмочены, — донеслось, наконец, снизу.

Хоар был готов биться головой о мачту. Когда он привел полузатопленную яхту домой, он первым делом осушил ее, а затем пополнил припасы и заменил такелаж — и стоячий, и бегучий; для камбузной печки он заменил уголь и растопку. В отношении бочонка с крупнозернистым порохом и фляжки с запальным порохом он был полностью уверен в их герметичности. Он не проверил. Он оказался неспособным держать порох сухим. Без огнестрельного оружия как можно взять «Мари Клер» на абордаж? Об этом не может быть и речи. У нее на борту было по меньшей мере столько же людей, как и у него, и они наверняка неплохо вооружены — по крайней мере, пистолетами.

Какое-то время Хоар обдумывал мысль прекратить погоню и вернуться в Портсмут, чтобы лучше подготовиться и снова возобновить. Он посмотрел на шедшую впереди шхуну. Если на ее борту находятся только подручные Морроу, он хотел бы схватить хоть одного. Если сам Морроу на борту — тем лучше.

По почтительному тону одного из двух вторгшихся на его яхту той туманной ночью Хоар был уверен, что вторым был сам Морроу. Так что за ним был должок. Хоар перестал думать о повороте назад.

Он видел, что «Мари Клер» обошла Каус на приличном расстоянии, чтобы избежать гряды подводных рифов, лежащих мористее городка. Паруса «Мари-Клер» сверкали на утреннем солнце до тех пор, пока не скрылись за небольшим мысом, на котором стоял Каус. Она не стала сворачивать на юг, в эстуарий Ньюпорта. Следовательно, скорее всего она ляжет на прямой курс, ведущий в Веймут.

Это значило, что Морроу — или тот, кто управлял сейчас шхуной — знал местные воды. Сам он мог поднять выдвижной киль и пройти над рифами: только что наступила полная вода. Хотя без киля увеличится боковой снос, но в расстоянии получится выигрыш.

Пройдя над рифами, они снова увидели «Мари-Клер». Шхуна шла курсом на Нидлс, заметно меньше кренясь под слабым и переменным ветром. Она подняла еще и гафельные топсели. Это ей мало поможет, подумал Хоар: его единственный грот был выше грота шхуны на добрых пару футов.

Морроу мог быть предателем, но, тем не менее, яхту он выбирал как эксперт. Под всеми парусами, сверкающими под полуденным солнцем, с радугой, появляющейся в ореоле брызг над ее длинным бушпритом, «Мари-Клер» была прекрасна. Так как ветер, наконец, установился, то ожидалась гонка на прямом курсе до траверза мыса Дарлстон-Хед, затем до мыса Сент-Олбанс-Хед, а от него прямо к бухте Веймут-бей. Маловероятно, что, даже и без Морроу, экипаж «француза» совершит такую ошибку, которая позволит челюстям «Непостижимой» вцепиться в «Мари-Клер». Да и в любом случае, к стыду Хоара, эти челюсти оказались беззубыми.

— Думаю, мы их настигаем, сэр, — произнес Боулд из-за спины. — Я могу различить их команду — некоторых, по крайней мере.

Хоар в подзорную трубу насчитал, вроде, четверых. Он передал трубу Боулду для уточнения.

— Выглядит, что их четверо, сэр, — подтвердил Боулд. — И мы догоняем их медленно, но верно, как я уже сказал. Эта ваша безумная оснастка…

— Все равно, — ответил Хоар, — будет уже совсем темно, когда мы сблизимся. К тому же нас только трое. Проверим, верно ли говорят, что настоящий британский матрос высечет троих лягушатников.

— Ха, ха, ха, — отозвался Боулд.

Его товарищ оказался более общительным:

— Большинство моих приятелей погибли на «Вантидже». Коли прикажете, я не прочь отплатить этим гомикам за них.

— Что ж, отлично, — подвел итог Хоар, — так и поступим.

Когда «Мари-Клер» проходила Нидлс, на мгновенье показав свой силуэт на фоне заходящего светила, Хоар со своей командой выяснил, что они подошли на расстояние пистолетного выстрела. Пуля ударилась о мачту, чуть выше игрушечных релингов «Непостижимой», не причинив никакого вреда, упала на палубу и скатилась в шпигат. Хоар предложил своим людям укрыться за узкой рубкой.

— Может, у них немного боеприпасов, зэр, как вы думаете? — спросил Стоун. — Может, разозлим их как следует, и они все истратят до того, как сблизимся вплотную.

Произнеся это, Стоун поднялся на ноги, замахал шляпой и издал громкий вопль. Раздался выстрел, шляпу вырвало из его рук, и он присоединился к приятелю за рубкой.

— Ха, ха, ха, — только и произнес рядом с ним Боулд.

Хоар не знал, на кого жаловаться — на судьбу или на самого себя. Фут за футом «Непостижимая» медленно приближалась к «Мари-Клер»,  а он оказался безоружным. Силуэт преследуемой шхуны четко вырисовывался на фоне заходящего солнца. Ее корма была достаточно просторна, чтобы четверо мужчин могли расположиться рядом друг с другом вдоль гакаборта, ведя постоянный беспокоящий огонь. Пятый стоял смело, не прячась, у руля. Противник, должно быть, догадался, что, коль скоро с «Непостижимой» не отвечают, у преследователей нет огнестрельного оружия.

Стуки пуль о корпус и хлопки при пробивании пулями парусов звучали постоянно. По мере уменьшения расстояния между судами стуки становились все жестче. Хоар со своей командой укрывался за палубной рубкой.

Медленно, медленно солнце добралось до горизонта. Также медленно оно начало тонуть в нем. Наконец, испустив довольно редкий зеленый луч, оно исчезло. Ветер почти стих, только время от времени поднимал мелкую рябь на поверхности воды. Оба суденышка почти застыли на слегка заметной зыби, разворачиваясь из-за потери управляемости. Всплеск — пуля ударила в воду и окатила Боулда брызгами. Стук — другая вонзилась в носовую часть палубной рубки. Звон — попадание в веретено якоря. Сейчас бы, подумал Хоар, пригодилась праща Элеоноры Грейвз, та уже бы положила всех на «Мари-Клер». Но пращи не было. А если бы и была, он не смог бы ею воспользоваться.

Французы, должно быть, истратили свыше сотни зарядов в этой бесполезной стрелковой практике. Наверняка, как предположил Стоун несколькими часами прежде, скоро появится нехватка боеприпасов.

Очевидно, французский шкипер пришел к такому же заключению.

— Прекратите стрельбу, Фортье, — раздался над водой спокойный голос, говорящий по-французски. — Все это время вы стреляли в белый свет как в копеечку.

Хоар сразу же узнал этот голос. Эдвард Морроу был на борту, командуя своей яхтой.

— Дайте мне ваш пистолет. Будете заряжать для всех остальных, — добавил Морроу. Другой француз что-то проскулил.

Время шло, тянулись бесконечные минуты, в течение которых расстояние между двумя судами почти не уменьшалось. Если мы не поймаем их вскоре, подумал Хоар, мы потеряем их в темноте.

— Придется грести, — прошептал он.

Стоун побледнел при мысли о гребле под огнем неприятеля; Хоар подозревал, что и Боулд также, хотя тут он не мог быть полностью уверен, учитывая растущие сумерки и естественный цвет лица старшины.

— Как скажете, сэр, — ответил Боулд. — Хотя все шансы за то, что вы потеряете одного из нас. А это половина абордажной партии.

Хоар немного помолчал. Наконец он сказал:

— Вот что мы сделаем.

Хоар и Стоун нырнули вниз претворять в жизнь план Хоара, оставив Боулда за румпелем в растущих сумерках.

Снизу послышался какой-то шум и треск. Спустя несколько секунд два плотника-любителя проломились сквозь тонкую обшивку корпуса яхты. Сквозь временные отверстия просунулись лопасти весел. Хоар скинул форменный сюртук и аккуратно сложил его на койке. Два плотника превратились в галерных рабов и принялись грести.

С наступлением сумерек стрельба с «Мари-Клер» прекратилась, но с началом движения возобновилась, и вспышки от выстрелов стали отражаться в парусах «Непостижимой» — так близко они уже были.

— Мистер ‘Оар хочет знать: появилась кильватерная струя? — промычал снизу Стоун.

— Передай ему «так точно», Джейкоб, — ответил вполголоса Боулд. — Верных пол-узла. Француз разворачивается как на шпринге.

Через минуту:

— Они достают свои весла, сэр.

— Мистер ‘Оар говорит, что в любом случае они не могут одновременно грести и стрелять, — ответил Стоун.

Более высокая мачта «Непостижимой» уловила верхней частью движение воздушного потока.

— Она снова слушается руля, сэр, — доложил Боулд.

— Хорошо. Держи пару румбов на ветер от шхуны, и мы спустимся вплотную, как только окажемся на траверзе… Теперь одерживай!.. Так держать!

Весла подняли из воды и втянули внутрь через импровизированные порты. Хоар выглянул из сходного люка и прополз к рубке, стараясь держаться незаметно. Затем он обернулся, вытащил из люка весло и протянул его Боулду. Тот закрепил румпель, вставил весло в кормовую уключину и стал галанить[27], медленно, но мощно. «Мари-Клер» на веслах почти не продвигалась вперед. Ее водоизмещение раза в два превосходило водоизмещение «Непостижимой», так что это было неудивительно.

Хоар склонился над люком и прошептал так громко, как смог:

— Стоун, поднеси арбалет и болты.

— Болты, зэр?

— Это такие стрелы, Стоун. Они лежат рядом с арбалетом.

Слышно было, как Стоун рылся внизу.

— Нашел, зэр, — протянул Стоун оружие и поднялся наверх мощным рывком, игнорируя ступени трапа. И сказал, обращаясь к Боулду: — Красавчик, это ты должен был грести, а не мистер ‘Оар.

— Я делал то, что мне приказал офицер, Джейкоб.

— Ты просто ленивая задница, вот ты кто, — ответил Стоун. Он вытащил снизу дрек и стал привязывать к нему штерт в качестве дректова.

Под редким, но постоянным беспокоящим огнем Хоар и его команда зачернили лица и кисти рук сажей из яхтенной печурки. Держа в руках взведенный арбалет и волоча за собой мешок с болтами, Хоар пополз на бак под прикрытием сумерек и невысокого фальшборта.

Он приобрел арбалет год назад, когда ему случилось остановиться в постоялом дворе рядом с развалинами замка Корф-Кастл. Возраст этого оружия исчислялся столетиями. Хотя покупка совершилась по минутной прихоти, он решил опробовать его в действии. Он нашел удобный луг неподалеку от Портсмута, где мог, по крайней мере, собрать расстрелянные болты.

Хоар сразу убедился, что арбалет находится в рабочем состоянии. В действительности, это было на удивление мощное оружие. Попав первым выстрелом в «молоко», второй болт он всадил со ста ярдов  в ствол дерева так глубоко, что не смог его вытащить. Ему бы не хотелось стоять даже закованным в железо латником против такой штучки, и он вполне понял, почему арбалеты были запрещены как рыцарями, так и церковью.

Он также выяснил, что заряжать арбалет приходится долго — дольше, чем его кентуккийское ружье, которое, в свою очередь, заряжалось в два раза дольше, чем один из его пистолетов или гладкоствольный мушкет. Чтобы взвести арбалет, надо было встать прямо, наступить ногой в своего рода стремя на конце желоба, наклониться и потянуть на себя стальной рычаг. Представив себя проделывающим все это пусть даже под спорадическим огнем с «Мари-Клер», он содрогнулся. Да и точность его стрельбы будет под большим вопросом.

Прячась за кливером «Непостижимой», Хоар приложил свое неуклюжее оружие к плечу, убедившись, что ему не мешает фор-штаг. К этому времени преследуемая шхуна находилась меньше чем в сотне ярдов от «Непостижимой», на несколько румбов слева по носу. Хоар приказал Боулду подойти к ней с наветра, для того, чтобы обезветрить ее своим большим гротом. Он навел арбалет и ждал появления какой-нибудь цели.

Ему не пришлось долго ждать. Молчание преследователей к этому времени твердо убедило французов в отсутствии огнестрельного оружия на «Непостижимой» — как оно, впрочем, и было на самом деле. Теперь они были достаточно близко друг к другу, чтобы суметь различить людей даже в наступивших сумерках. Хоар мог видеть, что врагов никак не меньше пяти человек. Любая попытка абордажа — не взирая на отчаянную храбрость и невероятную удачу — была обречена. Так же, как и сам Барт Хоар.

Двое из экипажа «Мари-Клер» стояли у гакаборта: один заряжал пистолеты, а другой искал цель. Хоар тщательно прицелился, задержал дыхание и нажал на непривычный длинный спусковой крючок арбалета.

Резкий негромкий щелчок, отдача в плечо — и его противник издал каркающий крик, схватился за ногу и повалился на рулевого, сбивая того с ног. «Мари-Клер» грациозно дрейфовала при почти полном отсутствии ветра, поперек носа «Непостижимой» так, что, будь она вооружена пушками, могла бы дать смертоносный продольный залп.

Пора, крикнул сам себе Хоар. Он издал громкий протяжный свист, и, повинуясь ему, Стоун бросился вперед и встал рядом с Хоаром. Он раскрутил дрек так, как бросал бы ручной лот — или как пращу, мелькнуло в голове Хоара. Вся тройка приготовилась к толчку, схватившись за ванты или фальшборт.

Стоун промахнулся. Вместо того, чтобы сцепиться с такелажем «Мари-Клер», дрек впился в одежду второго француза, который задергался, как подсеченный крючком лосось. Стоун потянул дректов на себя. Зацепленный дреком тип попытался ухватиться за ванты, но промахнулся и упал в воду. Дрек Стоуна оторвался от него.

«Непостижимая» ударила «Мари-Клер» форштевнем чуть позади вант грот-мачты. Ее бушприт прошел под грота-гиком шхуны, завязнув в такелаже. «Мари-Клер» сильно накренилась, внутри что-то сорвалось с мест — возможно, с надеждой подумал Хоар, это был лучший фарфоровый набор Морроу. Захваченная инерцией шхуны, «Непостижимая» начала разворачиваться и прижиматься своим бортом к борту «Мари-Клер», сдавливая попавшего между двумя корпусами человека, как пресс сдавливает зерна кукурузы. Тот пронзительно завизжал, задергал поднятой в конвульсии рукой и исчез в волнах.

Удар по корпусу «Мари-Клер», должно быть, застал врасплох одного из бойцов противника — он упал за борт, но с противоположной стороны. Оставшиеся два были более ловкими и устояли на ногах. Один из них рубанул топором по фор-штагу «Непостижимой», освобождая свой такелаж, перепутавшийся с такелажем яхты. Она, покачнувшись, стала расходиться со шхуной. Хоар потерял равновесие и ухватился сначала одной, а потом двумя руками за ванты француза. Палуба яхты, его первого и единственного командования, ушла из-под его ног.

Сзади падающий кливер «Непостижимой» накрыл собой Боулда и Стоуна. Хоар повис на чужих вантах, понимая, что оба суденышка удаляются друг от друга.

К тому моменту, когда матросы «Непостижимой» выбрались из-под складок упавшего на них паруса, «Мари-Клер» уже находилась примерно в кабельтове от них и постепенно удалялась в сторону Веймута. Ей уже ничто не мешало свободно следовать домой.

Хоар недолго висел, зацепившись за ванты. Люди Морроу втянули его на борт и потащили на крошечный квартердек, где стоял их хозяин.

Глава 13

— Как вам удалось напасть на мой след, мистер Хоар? — спросил Морроу. — Можете не торопиться с ответом, и давайте своему горлу отдыхать столько, сколько понадобится. Ветер все еще очень слабый, и нам потребуется несколько часов, чтобы добраться до гавани. Что касается вашей смешной импровизированной галеры…

Морроу указал жестом на пинас Хоара. «Непостижимая» лежала без движения темным силуэтом в сумерках, ее носовой такелаж — фор-штаг и кливер-фал — был в полном беспорядке, высокий грот хлопал и свободно болтался, весла, торчавшие из импровизированных портов, перекатывались и долбили ее нежные борта. Она выглядела полной развалиной. Сердце Хоара рвалось к ней. Между тем, паруса «Мари-Клер» были наполнены ветром, она следовала в Веймут, оставляя позади другое суденышко.

Морроу заметил эмоции Хоара:

— Возможно, я вернусь завтра, возьму ее на буксир и включу в свой флот. В конце концов, вы убили с ее помощью моего человека, Лекомта. Так что вы у меня в долгах. Как вы, англосаксы, называете это — вергельд[28], не так ли?

Он усмехнулся и ударил Хоара ладонью по лицу. Инстинктивно Хоар попытался уклониться, но мужчины держали его крепко.

— Садитесь, прошу вас, — сказал Морроу. Он подал знак своим людям, и Хоара с силой швырнули на палубу. — Я повторяю: как вам удалось понять, что я в это замешан?

— Я сложил два и два, мистер Морроу, — ответил Хоар.

Морроу наклонился и снова ударил его по лицу — в этот раз уже кулаком.

— Вы неправильно произносите мое имя, мистер Хоар. Меня зовут Жан Филипп Эдуард Сен-Эспри Моро.

— Слишком длинное имя для метиса, сына торговца мехами, мсье Моро.

Последовал очередной удар.

— Торговец мехами, мсье? Мой отец им никогда не был. Он не стал бы пачкать руки каким-нибудь ремеслом. Мой отец, Жан-Франсуа Бенуа Филипп Луи Моро, был племянником архиепископа и сеньором Монманьи. Его владение простиралось от Реки[29] на юг до Сен-Маглуар и на восток до Сен-Дамаз-дез-Ольнэ — на много, много арпанов[30], мсье. Когда монсеньор мой отец  умер, я унаследовал половину этих земель. Они до сих пор мои.

— И Лекомт, которого вы убили, и Дюга, которого мне пришлось прикончить после того, как его ранила мадам Грейвз, и Фортье, который рядом — все они росли вместе со мной, — с гордостью добавил он. — Мы почти братья. Я даже разрешил им обращаться ко мне как мсье, а не как монсеньор. Только они удостоены этой чести. А теперь в третий раз спрашиваю — как вам удалось напасть на мой след?

Удар.

— Первый раз я попал в Веймут, — прошептал Хоар, когда его голова прояснилась после полученного удара, — идя по следу «адской машинки», на которую наткнулись таможенники неподалеку отсюда. Затем я не мог не заметить ваш интерес к увлечению доктора Грейвза точными механизмами. Между прочим, на меня произвела впечатление простая и ясная причина, которую вы придумали при заказе часовых механизмов — «для британской секретной службы», ха!

Он напрягся в ожидании очередного удара. Когда тот не последовал, он осмелился задать свой вопрос:

— Что, в таком случае, заставило вас покинуть свое поместье?

— То, что я метис, вам хорошо известно. Для простого народа наличие индейской крови ничего не значит. Более того, вот Бессак — он на четверть наскапи, и горд этим, также как я горжусь тем, что являюсь потомком вождей племени кри. Но что касается аристократов — с ними все по-другому. Для них важна кровь! Меня не принимали в соседских поместьях, и мне нельзя было ухаживать за их дочерьми.

В голосе Морроу-Моро все явственней прорезался французский акцент:

— А потом пришли англичане! О, мсье Хоар, вы, англичане, сделали нашу жизнь невыносимой! Вы презираете Святую Церковь; вы украли наши занятия; вы развратили наших женщин.

Хоар с трудом сдерживался. Он никак не «развращал» свою дорогую покойную Антуанетту; он обожал ее и добивался ее руки способом, приличествующим джентльмену.

— Еще хуже стало, — продолжил Моро, — когда монсеньор — мой отец — решил, что, коль скоро англичане пришли навсегда, один из его сыновей — младший, то есть я — должен быть образован как англичанин, и послал меня в Квебек, в английскую школу. Вряд ли я должен говорить вам, английскому офицеру, что избиения и запугивания — это такое обращение, которое не должен испытывать ни один джентльмен. Но я выдержал это, мсье! Я научился быть англичанином не хуже какого-нибудь милорда! Ведь вы приняли меня за англичанина, не так ли?

Но никто, подумал Хоар, не научил юного Моро стишкам и сказкам, слышанным английскими детьми от своих нянь. Поэтому он и не понял тот шутливый стишок о Джеке Спрэте, который доктор Грейвз процитировал тем вечером, когда Хоар впервые встретил Элеонору Грейвз. Именно тогда Хоар начал подозревать, что Эдвард Морроу не тот человек, за которого он себя выдает.

До Хоара внезапно дошло, что именно в тот вечер он, Барт Хоар, влюбился в жену хозяина дома.

— Мне следовало сразу понять ваш акцент, как только я впервые услышал вас говорящим по-французски.

В первый раз Моро выглядел удивленным:

— По-французски? Когда вы слышали, что я говорю по-французски?

— Тогда, когда вы и ваш человек — Бессак? — взяли меня на абордаж и, как вы думали, убили меня. Причем из моего собственного ружья, — с горечью произнес Хоар, и наудачу решил продолжить. — Как вы понимаете, я тоже учился в английской школе. Уверяю вас, сэр, что парень с моим именем тоже сталкивался с массой проблем. И, однако, так ненавидя нас, англичан, вы решили поселиться среди нас.

Многие люди, узнав, что Хоар не может громко говорить, ошибочно считают, что он и слышит плохо, поэтому разговаривают между собой, считая его чем-то вроде мебели. Иногда Хоар находил такое отношение весьма полезным, пусть и оскорбительным, и всячески способствовал ему. И сейчас он поступил подобным образом, оставаясь молчаливым и стараясь выглядеть как принадлежность шхуны — кофель-планка там, или швабра.

Моро попался на эту удочку и полностью заглотнул наживку.

В 1794 году, рассказывал он Хоару, в Канаду тайно проникли представители молодой французской республики. Они нашли молодого Моро, с его отношением к англичанам, готовым рекрутом. Любое дело, которое обещало возврат потерянной Новой Франции, было делом, за которое он готов был умереть. Это его качество, вкупе с совершенным английским языком, делало его подходящим на роль тайного агента в Англии. Таким образом, Жан Филипп Эдуард Сен-Эспри Моро стал Эдвардом Морроу и отправился в метрополию.

Как Хоару уже было известно от доктора Грейвза, его супруги, да и от самого Моро, Эдвард Морроу, с его манерами и его деньгами, не имел трудностей с внедрением в светское общество Дорсета.

Моро прервался, чтобы зажечь огонь в нактоузе. Его лицо приобрело задумчивое выражение.

— А что с Кингсли? — напомнил о себе Хоар.

— Кингсли?

Моро помедлил, криво усмехнулся и пожал плечами:

— А, этот легкомысленный лейтенант…

Моро встретил Перегрина Кингсли в игорном доме в Портсмуте, когда тот находился на половинном жаловании, задолго до его назначения вторым лейтенантом «Вантиджа». Моро заметил, как Кингсли слишком вольно обращается с игральными картами. Наведя справки, Моро выяснил, что этот лейтенант был невероятно амбициозным, беспринципным и по уши в долгах, к тому же глубоко увязшим в отношениях с несколькими женщинами, как высокого, так и низкого происхождения, одновременно. Моро был уверен, что сможет его использовать, как только придет время.

Примерно в то же самое время Моро узнал об изобретательском даре доктора Саймона Грейвза и смог его использовать, заставив доктора поверить, что его работа поможет кораблям королевского флота в определении места в море, в то время как в действительности он помогал Моро уничтожать их. Так как Моро не всегда имел возможность контактировать с доктором, он посвятил того в секрет шифра, которым он был снабжен.

— Перестановочный шифр, как называл его Грейвз, — задумчиво продолжал Моро. — Темура, или что-то вроде этого. Из еврейской каббалы, насколько я помню. К счастью, он, как… — тут он прервал себя.

Конечно. Это объясняло, почему в момент убийства в руках доктора Грейвза находилась французская библия. Также возможно, что это объясняло тот факт, почему мистеру Уатту не удалось взломать шифр — он был написан не на английском, а на французском языке. Но… что чуть не высказал вслух Моро?

«Он, как…» — на этом тот остановился. Как кто — или как что?

Но, продолжал Моро, когда доктор Грейвз отказался производить серию одинаковых устройств, он стал представлять опасность. Чтобы обеспечить надежную поставку устройств, Моро отправил в английском анкерке одну из машинок во Францию, чтобы ее там скопировали в необходимом количестве. Эта  вполне, как он полагал, нормальная операция превратилась в огромное фиаско.

— Я понял, в чем была ошибка. Для контрабандистов подобные бочонки должны ввозиться, а не вывозиться из вашей своеобразной страны. Поэтому бочонок с часовыми механизмами доктора Грейвза вернули назад. А когда кто-то из них вздумал проверить его содержимое, он обнаружил, что в бочонке вместо ожидаемого бренди находятся какие-то железки, и выбросил этот бочонок.

— А что с доктором и его супругой? — прошептал Хоар.

— Мне нужно было чем-то надавить на калеку, чтобы управлять им. За неимением другого источника поставок он все еще был нужен мне живым. Я послал Дюга — моего доброго Дюга — с местным головорезом с целью захватить эту женщину, которая имела глупость бродить одной по пляжам Портленд-Билла. Конечно, ей ничего не грозило с моей стороны. Она достойна уважения, хотя и излишне тучна. Я бы изолировал ее на моем карьере или здесь, на борту «Мари-Клер», и держал бы ее заложницей моих требований к доктору.

Моро помолчал и продолжил:

— Я недооценил ее. Она не кроткая натура, а весьма норовистая. Своими проклятыми камнями она раскроила голову бедного Дюга, а из-за вашего вмешательства он попал в руки англичан. Даже Фробишер… оставим это. Дюга слишком много знал, чтобы позволить ему находиться во вражеских руках. Я сожалею о нем, также как и о смерти честного доктора. Он был искренне…

— Mais qu’est-ce que vous dites, monsieur?[31] — донесся до слуха Хоара испуганный голос Фортье. Моро замолчал на какое-то время.

— Итак, — наконец произнес он. — Я рассказал вам все это для того, чтобы вы смогли поразмышлять об услышанном за то время, пока будете тонуть… За борт его! Немедленно!

Оба мужчины, державшие Хоара, были здоровенными лбами, и их хватка не давала ни малейших шансов Хоару, особенно учитывая его возраст и состояние. Он оказался поднятым за руки и за ноги в воздух. Повинуясь легкому пренебрежительному взмаху руки Моро, они швырнули Хоара через низенький фальшборт «Мари-Клер». Тот едва успел набрать воздуха в легкие перед тем, как удариться о воду.

Глава 14

«Ирландские вымпелы» — волочащиеся по воде за бортом судна концы тросов и линей, случайно оставленные небрежными матросами — служили ярким показателем неряшливости в морском деле, и Хоар, как и другие флотские офицеры, преследовал их с такой страстью, как будто они несли признаки чуть ли не содомии, творящейся на борту. Но в данном случае, однако, он благодарил судьбу за то, что Моро, судя по всему, был чужд такой пунктуальности. С кофель-планки под игрушечную кормовую галерею «Мари-Клер» спускался полудюймовый линь, добрых три сажени которого змеились в кильватерном следе. Хоар ухватился за него разбитыми пальцами. Должно быть, это был фалинь оторвавшегося ялика, так как конец был не оплетен, а размочален. Чем бы он ни был, он стал подарком фортуны.

Хоар сбросил ботинки и, насколько мог бесшумно, стал подтягиваться на фалине. Он приподнялся из воды и ухватился одной рукой за релинг кормовой галереи. Резная конструкция была единственным излишеством, которое придавало более шикарный вид маленькой шхуне. Она была достаточно прочна, чтобы выдержать часть его веса, но когда он попытался бесшумно подтянуться, держась за релинг, тот издал треск, негромкий, но выходящий за рамки обычных судовых шумов.

Осторожно двигая ногой, он нащупал какую-то вертикальную поверхность. Это было перо руля, петли которого слабо скрипели в штырях рудерпоста, когда рулевой подправлял курс. Здесь Хоар держался в темноте, дрожа от холода, но пока в безопасности, и размышлял, что ему еще подкинет судьба.

Он мог слышать, как наверху разговаривают по-французски. Голоса то приближались, то отдалялись.

— Мне надо… Лондон как только… закрыть… вам следует… Джаггери в Портс… отделаться… — Это был голос Моро.

— … в Лондон, сэр?.. Луи… — Голос одного из людей Моро звучал так, как будто он называл кого-то — возможно, человека Моро или его начальника — в Лондоне. «Луи». Как Хоар ни напрягал слух, он не смог уловить остальной части имени.

— Неважно кто. Занимайся своим делом. Иди на бак, бездельник, и поправь фор-стаксель. — Голос Моро прозвучал громко и отчетливо. Да, его собеседник в самом деле произнес чье-то имя. Проклятье!

На палубе воцарилась тишина. Хоар примирился со своим положением. «Мари-Клер» продвигалась к Веймуту, он держался, размышлял, дремал.

— По местам! — После длительной тишины громкая команда Моро ударила Хоара по ушам. — Нет, мы не будем становиться на якорь. Мне надо сойти на берег, а поскольку ты, кретин, упустил наш ялик, то высадишь меня на причал. Вон там, рядом с таможенным куттером. Затем отойдешь, а я пошлю двух-трех человек к тебе на шлюпке. Потом станешь дрейфовать напротив Билла в ожидании моего сигнала. Это может занять три-четыре дня. Если к среде сигнала не будет, то направишься в Дуарнене и доложишь Россиньолу. Теперь повтори мой приказ.

Раздалось невнятное бормотание.

— Хорошо. Теперь займись швартовкой, Бессак! Ты что, хочешь пронзить нашим бушпритом этот куттер?

Перо руля повернулось на левый борт. Хоар воспользовался тем, что на «Мари-Клер» были заняты швартовкой, и расстался с ней. Он скользнул по фалиню и поплыл к берегу, стараясь проделать это как можно бесшумно, чтобы отдаться на милость Элеоноры Грейвз. На востоке уже занималась заря.

— Итак, мистер Хоар, каковы ваши планы?

Элеонора выслушала историю, рассказанную свистящим шепотом Хоара. Домашний слуга Том наконец убедил себя, что полуодетое, разутое, перепачканное существо, которое подняло его с постели, и в самом деле было мистером Хоаром. Том разбудил хозяйку и послал горничную Агнессу помочь повару приготовить ранний завтрак. Сейчас он сидел на страже в углу залитой утренним солнцем гостиной — вылитый Джек Хорнер[32].

Элеонора Грейвз сидела на своей привычной оттоманке. Из-под закрытой фланелевой ночной рубашки выглядывали маленькие прямые желтоватые пальчики ног, напомнившие Хоару любознательных птенчиков. Ему захотелось утешить их, но вместо этого он ответил на вопрос.

— Будет бесполезно, — произнес он, — пытаться уговорить сэра Томаса дать мне людей для охоты на Моро.

Элеонора Грейвз фыркнула:

— Он скорее устроит охоту на вас, бросит в подземелье и замучает до смерти. Мистер Морроу — полагаю, теперь его следует называть Моро — уже наплел ему о вас развесистую клюкву. И сэр Томас наверняка соблазнится ею. Он, знаете ли, питает к вам глубокую неприязнь. Он поднимет все графство, чтобы преследовать вас, а не Моро. Итак?

У Хоара не было подходящего плана действий. Перед собой он оправдывался тем, что не спал всю ночь, тащась на буксире за шхуной как приманка для акул. В конце концов, ему было уже сорок три года.

— Подумайте, мистер Хоар, пока я не переоденусь в более подходящую для дамы одежду. Агнесса скоро принесет вам завтрак.

Элеонора Грейвз поднялась с оттоманки и пошла наверх, унеся с собой свои пальчики. Хоар остался наедине с Томом.

— Вы можете сбежать в хозяйкином экипаже, — сказал Том.

Хоар встрепенулся, стряхивая дремоту:

— Я не умею править. А ты?

— Нет, ваша честь. До службы у доктора я не пахал, не ухаживал за лошадьми — мальчишкой я чистил трубы. Доктор, можно сказать, спас мои яйца.

Хоар понял его. Он во время своих разведывательных рейдов выяснил, что копоть и сажа дымоходов, которые чистили мальчишки, покрывали их незрелые мошонки плотным слоем, остававшимся там многие месяцы между посещениями бани. У детей развивались злокачественные язвы до достижения ими зрелости, и они зачастую умирали маленькими евнухами.

Последовавшее за этими словами молчание нарушила горничная Агнесса, принесшая на подносе завтрак Хоару — миску горячей овсянки и тарелку с хрустящим беконом. Поднос она поставила на хозяйкину оттоманку.

— Там у задних дверей какой-то человек, — сообщила она. — Похож на матроса. Спрашивает мистера ‘Оара. — Она по-девичьи зарделась, произнося такое неприличное слово. — Говорит, его зовут Стоун.

Стоун?

— Том, сходи и посмотри на него, — прошептал Хоар. — Спроси, как выглядит Боулд. Затем вернешься и доложишь мне.

Том кивнул и последовал за Агнессой из комнаты. С запозданием Хоар понял свою ошибку. Кто бы там ни был у двери, он поймет, что Хоар находится здесь. Черт побери его спящий разум!

— Он сказал, что Боулд черный. — Стоя в дверях, Том выглядел озадаченным.

— Будь любезен, Том, приведи его сюда. Это мой человек, он на моей стороне — и на хозяйкиной, конечно.

При виде своего офицера лицо Стоуна прояснилось, и он приложил костяшки пальцев ко лбу. Офицер, в свою очередь, был уверен, что на его лице тоже появилось радостное выражение.

— Какой попутный ветер тебя занес сюда, Стоун? — спросил он.

— Ну, мы, я и Боулд, зер, когда увидели, что вы остались на борту шхуны, мы поговорили и сказали: «Мистер ‘Оар доберется на ее борту до Веймута, и ему туго придется на мелководье подветренного берега». Тогда мы заделали те дырки вроде весельных портов, и отправились вслед. Мы решили не заходить в гавань, где уже стояла их шхуна, и направились в бухточку Рингстед-Бей. — Он добавил: — Понимаете, я сам из этих мест.

— О, так вы сын Джонатана Стоуна, Джейкоб, — воскликнула Агнесса. — А меня зовут Агнесса Диллоу. Помните меня? Наши матери любили посудачить друг с другом.

—  О да, помню вас, мисс. — Стоун опять приложил кулак ко лбу. Агнесса улыбнулась в ответ.

— Что дальше случилось? — прервал их Хоар. Время для флирта было неподходящим.

— Есть, зер. Мы вытащили яхточку на гальку, так что она в полной безопасности. Затем мы поспорили, кому идти в Веймут. Я сказал, что я должен идти, но он настаивал, что он. Но когда я сказал ему, что чернокожий будет так же незаметен в Веймуте, как белек в угольной куче, он согласился подождать сутки, охраняя вашу яхточку. Если никто из нас не появится, он столкнет яхту и направится в Портсмут, где доложит адмиралу. Так я прибыл к вам, зер. Надеюсь, мы поступили правильно.

— Все верно, Стоун, да благословит вас бог. Скажи мне, ты случайно не умеешь управлять повозкой?

— Да, зер. Смогу управлять четверкой лошадей не хуже тех повес в Лондоне.

Ко времени возвращения Элеоноры Грейвз трое мужчин — Хоар, Стоун и Том — разработали план, как первым двум избежать обнаружения людьми сэра Томаса, которые, по словам Стоуна, роились вокруг Веймута в большом количестве. Выглядело так, что они не были уверены в том, что Хоар утонул. Причину этого Хоар понял, взглянув на свои ободранные, кровоточащие руки. Очевидно, команда заметила окровавленные отпечатки под кормовым подзором «Мари-Клер» и доложила на берег своему хозяину. А тот обратился к закадычному другу сэру Томасу.

Миссис Грейвз разрешила поставленную перед ними задачу:

— Стоун изобразит посланца от моей подруги в Дорчестере, миссис Хадэвей, с просьбой срочно прибыть к ней. Он отвезет нас в экипаже, а запасную лошадь, на которой он как бы прибыл в Веймут, привяжем сзади. Вы, мистер Хоар, спрячетесь подо мной — там под сиденьем достаточно места. За городом мы свернем к Рингстеду, высадим там мистера Хоара и Стоуна, потом найдем какого-нибудь местного парня, который отвезет нас в Дорчестер.

— Тогда вы лучше повторите имя вашей подруги, мэм, — сказал Стоун. — Ну и опишите ее внешность. Если я еду форейтором, кто-нибудь может задавать вопросы.

Миссис Грейвз согласно кивнула:

— Разумеется. Хадэвей. Миссис Тимоти Хадэвей. Эмили Хадэвей. Это реальная персона, Стоун. Моего возраста, раза в два шире меня в обхвате… двое детей, малыш Тимоти и Аретуза.

За городом экипаж остановил неприятный, как у рептилии, голос рыцаря-баронета. Хоар — устроившийся довольно удобно, хотя ему и пришлось скойлаться как змее — задержал дыхание.

— О, сэр Томас! — воскликнула миссис Грейвз. — Что вы с вашими людьми тут делаете? Вы выглядите как отряд ополченцев, сэр, в самом деле.

— Примерно так и есть, дорогая Элеонора. Мистер Морроу принес известия, что ваш знакомый Хоар разыскивается как беглец от королевского правосудия. Он обвиняется в насильственном утоплении одного из островитян мистера Морроу. Прошлой ночью его видели в окрестностях. Вот мы его и ищем. Вам не довелось его видеть, Элеонора? — Голос сэра Томаса был суров.

— Нет, сэр Томас. Последний раз мы встречались после смерти бедного…

— Примите мой совет, Элеонора. Если вы вдруг встретите его по дороге в…

— Дорчестер, сэр Томас. Эмили Хадэвей — вы ее, разумеется, знаете — прислала сообщение, что ее бедный малыш Тимоти заболел крупом, и ей необходим мой совет. Ума не приложу, почему бы я ей понадобилась, — разразилась объяснениями Элеонора Грейвз.

— О, вы достаточно мудрая женщина, — ответил сэр Томас. — По истечению соответствующего периода времени я надеюсь, что смогу пожелать…

Слышавший эти слова Хоар так и не узнал, чего хотел пожелать сэр Томас Элеоноре, так как того перебил голос Стоуна:

— Извините, мэм, но нам следует быть на ходу, если желаете прибыть в Дорчестер до темноты.

— На ходу, парень? Ты звучишь скорее как моряк, а не как форейтор.

— А я и был моряком, зер, но потом я проглотил якорь[33] и поступил на службу к мистеру Хадэвею. Но, прошу меня простить, зер…

Хоара толкнуло, когда экипаж рванул вперед, наверстывая упущенное время на пути к пинасу. Он злорадно торжествовал, представляя, как Хоар правит, оставив сэра Томаса стоять у верстового столба.

Дозорная служба в Портсмуте, заметив «Непостижимую», осторожно пробиравшуюся через банку Спит-Сэнд с поднятым швертом, немедленно доложила о ней сэру Джорджу Хардкастлу. Адмирал, как всегда, демонстрировал безжалостность. Хоару следовало немедленно отправиться в штаб для доклада сэру Джорджу о своих успехах — если таковые имелись. Офицерская форма, комплект которой он держал на яхте, была мятой и нечищеной, и Хоар надеялся, что его внешний вид послужит подтверждением незамедлительности выполнений распоряжения адмирала. Однако его надеждам не суждено было сбыться.

— Вы опять опаздываете, Хоар. Да еще и в таком неприглядном виде, — такими словами встретил его сэр Джордж. — Заявляю, что мое терпение по отношению к вам истощается.

Хоар быстро доложил адмиралу о неудачном преследовании «Мари-Клер», своем попадании в плен и побеге из Веймута. По ходу рассказа лицо сэра Джорджа становилось все более мрачным.

— Довольно, сэр, — проворчал он наконец. — Притащите этого человека сюда, в руки закона, живым или мертвым. Не теряйте ни минуты.

— Позволите взять подкрепление, сэр?

— Я несколько раз поручал вам, мой юный Геракл, те или иные задачи через моего секретаря, — сказал сэр Джордж. — Я поручал их вам, потому что был уверен в том, что вы их выполните к полному моему удовлетворению. Я ожидаю, что вы не будете обращаться ко мне с хныканьем по поводу того, как вам следует выполнять порученную вам задачу. У меня нет ни времени, ни желания кудахтать над вами, как курица над цыпленком. У меня есть свои обязанности, которые я должен выполнять. Именно поэтому я даю вам поручения, чтобы вы их сами выполняли. Отправляйтесь, сэр, и исполняйте свой долг.

Независимо от полученного нагоняя, Хоар, прежде чем приступить к выполнению адмиральских инструкций, решил исполнить отложенное дело — прижать Джаггери. Имея в руках Джаггери, он сможет завершить расследование, которое ему было поручено.

В «Виноградной грозди» Джаггери не было. Мистер Гринлиф полагал, что тот мог работать на складах Эрроусмита, и объяснил Хоару, как его найти. Чтобы добраться до складов, Хоар должен был пройти мимо своего жилища.

Склады представляли собой серию соединенных между собой сараев, тянувшихся от улицы Истни-Хай-Стрит до самого берега. В первых двух сараях Хоар никого не нашел и проскользнул через тесный переход в третий. Он вытащил свою боцманскую дудку и просвистел сигнал «Все наверх!» в надежде, что Джаггери, если тот поблизости, отреагирует по въевшейся на уровне инстинктов привычке.

В кособоком дверном проеме на противоположной стороне сарая появился человек. Он выглядел ошеломленным.

Все, что он, возможно, говорил Хоару, утонуло в грохоте, похожем на удар грома позади него. За взрывом последовали языки пламени. Крыша сарая за спиной Джаггери рухнула, и пламя начало пожирать ее. Джаггери лежал неподвижно, лицом вверх, наполовину заваленный обломками.

Удушающий запах сгоревшего пороха заполнил помещение. Хоар, со слезящимися глазами, кашляя, хрипя, пробирался сквозь дым по упавшим стропилам к лежавшему человеку.

Джаггери лежал на спине, уставившись в то, что было крышей. Часть его тела ниже пояса была спрятана под массивной балкой, лежавшей почти на уровне кирпичного пола. Он тяжело дышал. За руинами сарая раздавался рев пламени, усиливавшийся по мере разгорания пожара.

— Помогите, ваша честь. Что-то держит мои больные ноги и я не могу пошевелить ими. Вы сможете освободить меня?

Хоар подобрал брус полегче, чтобы использовать его в качестве рычага. Пристроив его в подходящем месте, он налег на рычаг всем своим весом. Однако, несмотря на все его усилия, балка не шевельнулась. Снаружи послышались звуки пожарного колокола. Слабые струи пожарного насоса и вода в ведрах вряд ли дадут больший эффект, чем струйки мочи двух пожилых мужчин.

Еще один, более слабый взрыв прозвучал в развалинах. Мерцающий огонь отражался в широко открытых глазах Джаггери, и эти глаза были наполнены ужасом.

— Соображай же быстрей! — Он с трудом выталкивал слова. — Навались! Навались сильней!

Он задохнулся и схватил Хоара за плечо свободной рукой. Она была повреждена, но впилась в тело Хоара как грузовой гак.

Спустя минут пять от жара стали подпаливаться волосы. На устах Джаггери появился розовый пузырь. Когда Хоар склонился над ним, пузырь лопнул и обагрил лицо лейтенанта.

Джаггери тяжело дышал, его грудь вздымалась и опадала.

— Я мертвец, — сказал он.

Хоар не нашел в себе сил отрицать это. Он положил руку на плечо бывшего констапеля.

— Вы приличный человек, ваша честь, — наконец произнес Джаггери. — Я не… не хочу зажариться живьем. Сможете меня прикончить?

— Если вы мне скажете, кто он, «Тот Самый»? Босс Морроу, имею в виду.

— Бог свидетель, я не знаю, ваша честь. Морроу, он единственный, кто знает его имя.

— Почему Кингсли принес один из бочонков на борт своего судна? — прошептал Хоар. — С таким же успехом он мог застрелиться.

Джаггери покачал головой.

— Кингсли, ваша честь? Он не приносил бочонок на борт. Это я сделал. Как и в других случаях, я думал, что там бренди, подкупать интересующих его офицеров.

Жар от пожара становился невыносимым.

— Только когда убили Кингсли, а Морроу перестал появляться, я решил открыть один из бочонков. Никому не будет вреда, думал я, если попробую немного этого горячительного. Оно же не принадлежало никому, так как владелец был мертв. И когда я открыл его, я понял, что являюсь рас… рас…

— Расходным материалом?

— Да, именно этим… Но поторопитесь, сэр, поторопитесь! Мне уже подпаливает пятки.

Голос Джаггери стал таким же слабым, как и шепот Хоара.

Хоар не мог поверить этому человеку, хотя и говорят, что перед смертью не лгут. Оставался еще как минимум один слой в цветастой капусте речи Джаггери.

— Ты лжешь, Джаггери. Выкладывай всю правду, парень, или я оставлю тебя одного гореть заживо.

Джаггери промычал что-то, помолчал, затем вздохнул. На его губах образовался розовый пузырь и лопнул.

— Хорошо. Я с самого начала подозревал, что дело нечисто, и выяснил давно, что в тех бочонках. Но я подумал: что мне флот, мне нужно растить Дженни. И я продолжил служить им. Такова правда, ваша честь, вся правда и ничего кроме правды, да поможет мне Бог.

Наконец-то его слова звучали правдиво.

— Вы позаботитесь о Дженни, ваша честь? Она хорошая девочка, такая она, и завтра она станет дважды сиротой. — Он не сводил глаз с лица Хоара. — Я договорился с Гринлифом, что пока она поживет в «Виноградной Лозе».

— Я позабочусь о ней, — сказал Хоар. — Ее воспитают как леди.

—  Леди, надо же. Пьяньчужка Мег поперхнулась бы, услышав это. Просто научите девчушку читать и писать, хорошо? Вы обещаете?

— Обещаю, Джаггери.

— Поцелуйте ее от имени старого папаши. Э… Ну, кончайте с этим. Надеюсь, там, куда я попаду, будет не так жарко. О, Боже… — еще один розовый пузырь образовался на его губах и лопнул.

Ужасаясь тому, что он должен сделать, Хоар вынул нож и проверил острие большим пальцем. Отклонившись, чтобы струя крови не окатила его, он вбил нож между ребрами Джаггери. Тот прошипел, дернувшись как лосось. Затем, когда пламя уже обжигало его самого, Хоар закрыл покойнику глаза и выбрался из горящего склада. Времени катастрофически не хватало, но на него тяжело давили его новые обязательства.

Дженни Джаггери помнила Хоара. Когда тот рассказал о смерти ее отца, она постояла с минуту в задумчивости.

— Так я теперь сирота, самая настоящая, — промолвила она наконец.

— Боюсь, что это так, дитя, — ответил Хоар.

Она прошла к убогому ложу, где она спала, и вынула из-под подушки потертый кошелек.

— Здесь не хватит денег, чтобы оплатить проживание, — сказала она, подсчитав его содержимое. — Мне придется начать зарабатывать. Что вы хотите, чтобы я сделала, ваша честь? Я никогда не делала это прежде.

— Тебе ни для кого не придется «делать это», пока ты не вырастешь, Дженни, — сказал Хоар, — и даже тогда ты будешь это делать только в том случае, если сама захочешь. Я обещал твоему папе позаботиться о тебе, и не собираюсь нарушать свое обещание. Собери свои вещи, и мы пойдем.

Сначала мистер Гринлиф с неохотой воспринял уход Хоара с ребенком, но Хоар объяснил тому все обстоятельства дела. Также он уверил, что в «Проглоченный якорь», куда он уводил Дженни, мистер Гринлиф и его добрая жена будут иметь доступ в любое время и смогут убедиться в благополучии ребенка. Удовлетворившись сказанным, хозяин таверны распрощался с ними с улыбкой на устах и с полпенни в ладони.

В гостинице Хоар передал свою хрупкую обузу с ее жалкими принадлежностями розовощекой девушке Сюзанне, наказав ей накормить ребенка и подыскать ей уголок, который она сможет считать своим домом. Дженни охотно взяла руку Сюзанны, но оглянулась при этом на Хоара.

— Подожди, — прошептал он. — Твой папа дал мне целый пакет поцелуев для тебя, и поручил мне давать их тебе по одному перед сном. Этот на сегодня. — Хоар наклонился и поцеловал выпуклый прохладный лобик Дженни. Для него это был новый опыт. — Теперь иди, дитя.

Спустя некоторое время Сюзанна спустилась вниз.

— Она крепко уснула, сэр. У нее нет даже куклы, так что я дала ей свою — ту, которая была моей в ее возрасте — и с ней девочка уснула.

Она замолчала, вглядываясь в Хоара.

— Не сочтите за дерзость мой вопрос, сэр, — начала она, — но что вы собираетесь с ней делать? Для вас она немалое бремя.

— По правде говоря, Сюзанна, — ответил он, — я еще не обдумал это как следует. Она дочь Януса Джаггери, как вы, несомненно, знаете.

— Ну, Джаггери был плохим человеком, но не таким уж плохим, если вы понимаете, что я имею в виду. Но вы же не собираетесь стать ее папой, не так ли? Вы не производите впечатления семейного человека, а ей ведь потребуется мама, — кинулась в рассуждения Сюзанна.

— Надо будет подумать над этим, — задумчиво ответил Хоар. — А пока позаботься о ней.

Покончив с этим, Хоар был готов принять меры к тому, чтобы передать Эдуарда Моро в руки королевского правосудия. Это дело не терпело отлагательства, хотя, признавал Хоар, он сам потратил несколько драгоценных часов на устройство судьбы девочки-сиротки.

Хоар страстно желал лично арестовать Моро, но он не был уполномочен командовать отрядом, который понадобится для этого. Ведь кроме нелояльных франко-канадцев, в распоряжении Моро могли быть и другие английские ренегаты, не говоря уже об ирландских ирредентистах, желающих отомстить за гибель Вольфа Тона[34]. Но, независимо от возможного превышения полученных инструкций, Хоар решил участвовать в этом деле. Он до сих пор не мог забыть запаха смерти на месте гибели взорванного «Вантиджа».

Но как же ему предстояло действовать? Другой, более тактичный офицер — который вместо враждебности наладил бы хорошие отношения с сэром Томасом Фробишером — мог просто попросить у баронета подкрепление, подняться со стражниками к дому Моро, окружить его и арестовать преступника. Выполняя задачу, этот более тактичный офицер без труда убедил бы Моро не использовать украденное кентуккийское ружье, которым тот застрелил по крайней мере две жертвы — Кингсли и доктора Грейвза.

Более того, человек, стоявший за Моро — которого Фортье и Джаггери называли «Тот Самый» и который постоянно маячил на периферии расследования — мог иметь наготове подкрепление для защиты своего подчиненного Моро. Но опять же, мог и не иметь.

Хоар на ходу вспомнил, что дивизия морской пехоты, расквартированная в Портсмуте, имела в своем составе — наряду с пятьюдесятью пехотными ротами и артиллерийскими батареями — подразделение особого назначения. Полусолдаты, полуматросы, полукавалеристы, они носили название «Конные морпехи». Эти военные химеры несли службу на внешних постах сухопутного периметра Портсмута. Делая объезды, они вылавливали матросов и братьев-морпехов, дезертировавших со службы и пробиравшихся в сельскую местность. Их презирали и над ними подсмеивались, обзывая служебными бастардами, о которых годами циркулировали непристойные песенки.

Не так давно Хоар встречался с парой их офицеров, включая капитана, и даже занимал их сторону в диспуте с какими-то регулярными гусарами. И сейчас он шел в сторону их расположения среди бараков морской пехоты. Он надеялся, что их капитан — некий Джон Джинкс, если он правильно запомнил — будет на месте и положительно ответит на просьбу Хоара оказать ему вооруженную поддержку.

Капитан Джинкс оказался на месте и был весьма любезен.

— Прогулка встряхнет этих ленивых мошенников, — сказал он.

Через несколько минут Хоар трясся на выделенной ему строевой лошади рядом с капитаном Джинксом, за которым следовало подразделение конных морпехов.

Спустя полтора дня отряд морпехов под холодным моросящим дождем достиг каменоломни Морроу. Там с дюжину разнообразно вооруженных людей блокировали узкую мощеную дорогу, ведущую в Веймут. Их возглавлял сэр Томас, сидевший на красивом рослом, высотой в восемнадцать ладоней, коне — ирландском гунтере, предположил Хоар. Сбоку от него находился другой всадник.

— Приказываю вам остановиться, вы, банда неряшливых подобий солдат, — произнес сэр Томас Фробишер. — Как вы осмелились вторгнуться на земли Фробишеров без моего дозволения?

— Мне плевать на то, как вы описываете моих морпехов, сэр, — резко парировал капитан Джинкс. — В любом случае, у нас есть ордер на арест некоего Эдуарда Моро, именуемого также Эдвард Морроу, по обвинению в измене, и прочее, и прочее. Прошу посторониться.

— Покажите ваш ордер, сэр, — сказал баронет.

Его кривые лягушачьи ноги едва выглядывали из-под живота его скакуна. Капитан Джинкс повернулся к Хоару, и то же самое сделал сэр Томас, который смотрел на Хоара с явным отвращением.

— Это снова ты, парень, — голос баронета сочился презрением. — Я сказал, что высеку тебя, если ты попадешься мне на глаза в моих владениях.

— Думаю, у вас этого не получится, — прошептал Хоар. — Вот он, ордер. Полагаю, вы найдете его в полном порядке. — Он показал документ.

— Парень, подай-ка его мне, — приказал сэр Томас.

— Нет уж, — возразил Хоар. — Вы сами можете приблизиться настолько, чтобы прочитать его.

— Да и черт с ним, — ответил баронет. — Я не подписывал его, а в этих краях я представляю закон. Можете идти к черту со своей похабной бумажкой.

— Ордер подписан и снабжен печатью маркиза Бландфорда, сэр, как вы можете ясно видеть. И мне нет необходимости напоминать вам, что он является лордом-лейтенантом этого графства.

Хоар надеялся, что сэр Томас прекратит препираться и решит — оказать сопротивление подразделению конных морпехов или подчиниться своему лорду-лейтенанту. Сам он устал напрягать свои голосовые связки.

Сэр Томас пробормотал несколько слов стоявшему рядом всаднику, который пришпорил свою лошадь и сумасбродным бешеным аллюром помчался к городу. Неохотным жестом он приказал своим сторонникам освободить дорогу и сидел на лошади, кипя от злости. Красные мундиры проезжали мимо, как ловчие перед егермейстером на смотре перед началом охоты. Замыкая строй, Хоар приподнял шляпу и молча поклонился баронету. Он чертовски устал и был рад окончанию этой восьмидесятимильной поездки. Дождь так и не прекращался.

В офисе каменоломни Моро не было. Слуга, стоявший в дверях дома, от которого начиналась спиралеобразная дорога в город, покачал головой:

— Хозяина нет дома. Он уехал.

— Посмотрим, — мрачно ответил капитан Джинкс. — Сержант МакНаб!

— Сэр?

— Возьмите четырех человек. Поставьте часовых у каждой двери. Обыщите весь дом. Вы должны помнить описание, данное вам мистером Хоаром.

— Сэр!

Один из солдат не смог сдержать смешка. Сержант МакНаб повернулся к нему:

— Молчать! Два наряда на работы в конюшне!

Остальная часть морпехов осторожно спускалась по спиралеобразной дороге вслед за Хоаром и своим капитаном мимо заставы. Они посмеивались при виде раздраженного сборщика дорожной пошлины на пути в город.

Колонна всадников проезжала мимо парадной двери дома миссис Грейвз, где горничная Агнесса неистово размахивала руками.

— Она отправилась на берег присматривать за мистером Морроу! — кричала она. — Она мне сказала передать вам, что вы найдете его у Портланд-Билла, где вы с ней дрались с его людьми.

Джинкс приказал перейти в галоп, но когда они сошли с мостовой на прибрежную гальку, отряд был вынужден замедлить ход, так как сначала одна, а затем другая лошадь захромали, став жертвами предательских камней.

— Не сама охота вредит лошади, а подобная этой дорога, — заметил вскользь капитан Джинкс.

Обогнув выступ одного из утесов, передовые всадники увидели одинокого Моро, пытавшегося столкнуть в воду шлюпку. Это могла быть та самая шлюпка, за которой Элеонора Грейвз пряталась тогда от нападавших на нее бродяг. Дул порывистый восточный ветер, облаков на небе было значительно больше, чем в том случае. Примерно в четверти мили от берега, почти касаясь внешней кромки бурунов, лежала в дрейфе «Мари-Клер» с обстененным фоком. Хоар передал ордер Джинксу. Пусть теперь он надрывается.

Джинкс перестроил своих людей. В это время внезапный шквал с дождем повлек «Мари-Клер» по направлению к берегу.

— Эдуард Моро, известный также под именем Эдварда Морроу, — закричал Джинкс, — у меня ордер на ваш арест по обвинению в измене! Приблизьтесь и сдавайтесь!

Он жестом приказал своим людям рассредоточиться и прицелиться.

— Будь я проклят, если сдамся! — проревел Моро.

— Сдавайтесь, или мы откроем огонь!

Моро продолжал толкать шлюпку. Приближающийся дождевой шквал как занавесом скрыл шхуну «Мари-Клер» и, достигнув линии солдат, намочил затравочный порох в их штуцерах.

— Огонь! — скомандовал капитан Джинкс.

Два штуцера выстрелили, три дали осечку. Хоар спешился и устало побрел по гальке в сторону Моро, подворачивая ногу чуть ли не каждом шагу.

— Тебе не пробиться через полосу прибоя, глупец, — прошептал он метису, прекрасно осознавая, что его слова не будут слышны дальше нескольких дюймов от его рта.

Моро не оборачивался. Ему, наконец, удалось стянуть на воду шлюпку. Он толкал ее, пока не зашел по колено в воду, затем рывком закинул себя в шлюпку и вложил весла в уключины. Он начал грести, поглядывая через плечо каждые несколько гребков, проверяя, на правильном ли он курсе. Канадец орудовал веслами не хуже любого спасателя береговой охраны.

Хоар увидел вдали, как двое человек спустились по борту шхуны в небольшой ялик и отвалили, буксируя за собой легкий линь. Они были еще за пределами бурунов.

Хоар полез в глубокий карман за своим пистолетом, надеясь, что он не промок. Используя левую руку как подставку, он тщательно прицелился в гребцов и выстрелил. Куда он попал, Хоар не заметил. Он вытащил второй пистолет и, задержав дыхание, нажал на спусковой крючок. Оружие зашипело, дернулось, и пуля попала в гребень волны. Делая очередной гребок, Моро мрачно ощерился на Хоара.

Сзади послышалось лошадиное ржание, и пущенный из пращи камень ударил в волну рядом с плечом Моро. Обернувшись, Хоар увидел Элеонору Грейвз на невысоком утесе, сидевшую верхом на неоседланном пони. Ее мокрые волосы переплетались с косматой гривой лошадки. Она заряжала в пращу следующий камень.

Второй камень выбил одну из правых уключин и Моро правым веслом лишь черканул по гребню волны. Шлюпку развернуло и поставило лагом к волне как раз тогда, когда она находилась в ее подошве. Вода хлынула внутрь и шлюпка накренилась в подветренную сторону.

Моро свалился за борт в пенящуюся воду. Там было достаточно глубоко, и его голова исчезла. Когда он вынырнул, он попытался схватиться за борт шлюпки, но промахнулся буквально на волосок. Ветер стал относить шлюпку, и Моро отчаянно пытался догнать ее, отставая все время на дюйм-другой.

В голове Хоара крутились картины обожженных и изувеченных моряков «Вантиджа», он вспоминал моряков «Сципиона» и других кораблей, которые были уничтожены Моро и его подручными. «Да будь я проклят, если позволю ему мирно утонуть». Он сбросил башмаки и вошел в воду, пока она не достигла его пояса. Обмотав шнур своего ножа вокруг запястья, он нырнул в волну, забыв о шляпе, которую тут же унесло порывом ветра. Нож волочился за ним, не мешая ему в полной мере использовать всю силу своих рук.

Моро, стремясь доплыть до своей шхуны, не замечал Хоара до тех пор, пока тот не схватил его за одежду. Хоар влез на спину Моро и нагнул его голову лицом в воду.

Моро вывернулся из рук Хоара, схватил того за уши и впился зубами в его нос. Хоар освободил свои руки, подтянул шнуром болтающийся нож и ударил им Моро. Он почувствовал, что нож проник в мягкую часть средней части туловища противника.

Рот Моро раскрылся со всхлипом, освободив нос Хоара, и хлебнул морской воды. Хоар потряс головой, провернул нож в теле Моро, вытащил его и еще раз ударил. Моро опрокинулся навзничь, его широко открытые глаза уставились на Хоара. Метис издал сдавленный крик, извергнув фонтан кровавой воды прямо в лицо Хоару. Офицер выпустил из рук нож, схватил Моро за его жесткие черные волосы и погрузил его голову глубже в воду. Моро захлебнулся, пустил несколько пузырей и умер — от ран или удушья, Хоар не знал и знать не хотел.

Шлюпка медленно раскачивалась на волне, почти на расстоянии вытянутой руки, словно искушая его злобной насмешкой. Хоар крепче схватил волосы Моро одной рукой, лег на спину и поплыл к берегу, буксируя поверженного врага через волны прибоя.

Вдали, за линией бурунов, «Мари-Клер» приняла обратно своих людей с ялика. Еще до того, как Хоар выбрался на берег, шхуна была уже на ходу под зарифленными фоком и гротом. Она легла на курс в сторону Франции.

Элеонора Грейвз спешилась и сбежала с утеса по тропинке, чтобы взглянуть вблизи на Хоара, который тяжело дышал над трупом противника. С его поврежденного носа струилась кровь.

— Отличная работа, — произнесла она. — Я бы покалечила его и передала в руки флотских, но иметь еще одну смерть на своей совести не хотела бы. Одной — того Дюга, главаря напавших — вполне достаточно.

— Вы не убили Дюга, — прошептал Хоар. — Кто-то удушил его.

Ее глаза заблестели:

— В таком случае, я убила бы Морроу без сожаления после того, что он сделал. Он явился в мой дом уже после вашего отъезда. Он оглушил беднягу Тома, ворвался ко мне и угрожал убить Тома и Агнессу, если я не передам ему бумаги Саймона. Мне пришлось это сделать. Он пролистал те бумаги, но не нашел ничего. Он что, полагал, что я отдам ему все без сопротивления? До насилия дело не дошло, так как один из его людей ворвался и предупредил его о вашем прибытии, так что он удалился, не причинив нам вреда. А я последовала за ним на моей Рози… Заберите его отсюда, и передайте мои наилучшие пожелания Флоту.

Она отвернулась и направилась по крутой тропинке к поджидающей ее пони Рози. Хоар с помощью одного из морских пехотинцев погрузил тело на запасную лошадь.

Глава 15

Путешествие верхом из Веймута показалось Хоару едва выносимым. Он был измотан, измотан до предела: от стараний спасти Джаггери, от форсированного марша для ареста Моро, от тяжелого заплыва и борьбы в бурунах у Портсмут-Билла, от необходимости трястись почти сотню миль в компании с сэром Томасом Фробишером. Столько всякого навалилось на него!

Дело в том, что, как только сэр Томас узнал о смерти Моро, он послал своих людей в офис каменоломни Моро и арестовал находившихся там двенадцать канадцев, которые остались без вожака и не смогли бежать во Францию. Хвастаясь этой победой, он ехал впереди рядом с капитаном Джинксом, утверждая, что канадцы его пленники, так как взяты на его, Фробишера, земле. Путешествие в Портсмут стало парадом Фробишера — его люди с пленными впереди, а конные морпехи — и Бартоломей Хоар с ними — в арьергарде.

Деланси, флаг-лейтенант, перехватил Хоара на въезде и привел его, усталого и запыленного, к своему начальнику.

Сэр Джордж приказал Хоару кратко доложить о действиях в Веймуте, пожурил его за превышение полномочий в использовании подразделения капитана Джинкса и милостиво — только тогда, когда шепот Хоара стал совсем неразборчивым — отпустил его с приказанием подготовить в течении двадцати четырех часов письменный рапорт.

В адмиральской приемной Хоар нашел сэра Томаса Фробишера — багрового, с выпученными глазами и видом триумфатора. Баронет свирепо взглянул на Хоара и бросился в кабинет сэра Джорджа требовать от того пэрства, которого, как он считал, заслуживает за то, что расстроил мошеннические проделки лягушатников.

Перед тем, как отправиться к месту своего проживания — гостинице «Проглоченный якорь», Хоар заглянул к мистеру Паттерсону, чтобы пополнить свои запасы канцелярии: писчая бумага, свежеотточенные перья, превосходные индийские чернила — в количестве, достаточном для выполнения этого последнего подвига Геракла. Хоару понадобились угрозы, просьбы и, наконец, обещание подарить бутылочку превосходной мадеры, чтобы Паттерсон нехотя уступил его притязаниям. Ему также удалось вырвать от Паттерсона обещание предоставить ему одного из секретарских клерков для составления чистовой копии, предназначенной для глаз сэра Джорджа.

Сквозь двери адмиральского святилища стали доноситься звуки оживленной перебранки. К тому времени, когда Хоар, нагрузившись выторгованной добычей, покидал приемную, уровень звуков поднялся до язвительных выкриков.

Когда же он вышел на улицу, голоса двух разъяренных рыцарей достигли рева, кульминацией которого стал громоподобный выкрик сэра Томаса: «Будь проклят королевский флот, и вы с ним вместе!»

На этом Хоар удалился к своему гнезду, своей ванне, своей птичке и своей бутылке.

На следующее утро Хоар поднялся вполне бодрым телом, но не духом. Он не очень-то любил излагать на бумаге свои действия. Но это занятие придавало вид законченности проведенному расследованию. Так что, преодолев свое нежелание, он приступил к работе.

Перед этим ему понадобилось передвинуть стол в хорошо освещенную часть комнаты. Затем он снял мундир, аккуратно повесил его на спинку кресла и закатал правый рукав рубашки. Наконец, создав себе комфортные условия, он был готов начать писать отчет.

Сначала, однако, надо было убедиться в том, что его бедное горло не пересохнет в середине процесса. Он спустился вниз и велел розовощекой девице Сусанне приготовить кувшин ее великолепного успокаивающего, с ароматом лимона, отвара. Пока Сусанна готовила, он поболтал ни о чем с малышкой Дженни , вздохнул и понес кувшин наверх. Кувшин он расположил в доступном месте, но таком, которому бы не грозили его внезапные приступы вдохновения.

Наконец, полностью подготовленный, Хоар приступил к делу. Он выбрал перо, опустил его в позаимствованные у Паттерсона чернила и написал необходимую для официальной бумаги прелюдию:

Портсмут, 19 августа 1805 года

Адмиралу сэру Джорджу Хардкастлу, КОБ, командующему в Портсмуте

Сэр:

Пока все нормально. Он сделал паузу, размышляя, перечитал написанное, затем принялся составлять следующие слова. Глупое перо высохло, и он был вынужден снова окунуть его в драгоценные паттерсоновские чернила, чтобы продолжить бумаготворчество.

Вы предоставили мне честь приготовить рапорт, который собираетесь представить их светлостям лордам адмиралтейства. Вы указали, что в этом рапорте следует осветить те события, которые связаны с адскими машинами на королевских судах, которые не могут быть представлены в суд  и поэтому не смогут послужить доказательством. Другими словами, я должен описать мое видение произошедшего и то, что известно о тех событиях.

Хоар втянулся в писанину и стал бодро излагать события, начиная с деталей данного дела. Он описал франко-канадское происхождение Морроу, его ненависть к Англии и его вербовку агентами Бонапарта.

Он описал, как Морроу сблизился с доктором Грейвзом, которого убедил в том, что его механизмы будут использоваться на судах его величества — что было правдой — и растущие подозрения доктора в отношении мотивов Морроу.

Он информировал адмирала о том случае, когда Морроу послал двоих своих людей — Дюга и еще одного — для похищения миссис Грейвз с целью использования ее как заложницу, чтобы держать ее супруга в повиновении.

Он докладывал, как Морроу с помощью Джаггери размещал часовые механизмы в бочонки с порохом и использовал таких людей, как предатель Кингсли, для доставки этих бочонков на корабли и суда королевского флота. Как у Кингсли нашли три еще не расшифрованные записки от личности, известной Джаггери только как «Тот Самый». Эта личность, предположил он, была той же самой, которую Фортье,  человек Морроу, упомянул как «Lui», что, в сущности, означало одно и то же.

После десятиминутного перерыва, в течение которого Хоар для разминки  прогуливался по гостиной, он перечислил те индивидуальные жертвы, которые могли быть зачислены на счет Моро — Кингсли, доктор Грейвз, возможно и Джаггери, а Дюга, подручного Моро, мог задушить кто-либо другой. Хоар указал на несколько моментов, которые были жизненно важны для флота. Самым важным и не терпящим отлагательства, писал он, было обнаружение тех снаряженных адских машинок, которые еще не взорвались.

Вторым по важности делом, указывал Хоар, было разоблачение «Того Самого», анонимной фигуры, которая руководила Морроу, Кингсли, Джаггери и, возможно, неизвестным количеством других агентов в его распоряжении. По мнению Хоара, вполне вероятно, что именно ему принадлежала кличка «Ииуй», которой были подписаны захваченные тексты.

«До тех пор, пока персона такого калибра находится на свободе, угроза флоту его величества остается актуальной».

Этим, помимо обычных вежливых слов, заканчивался рапорт Хоара адмиралу Хардкастлу. После этого Хоар пошел отдыхать.

Следующим днем Хоар отнес свое заляпанное чернильными кляксами произведение искусства в штаб, где лестью упросил адмиральского кролика сделать чистовую копию. После переписки рапорта он подписал его, запечатал, и приказал кролику представить его их общему хозяину без малейшего промедления. Затем он возвратился к себе и стал коротать время приведением в порядок «Непостижимой», разрешив себе задержать Боулда и Стоуна на пару дней, что посчитал вполне правильным поступком.

— Пойдите и найдите себе дело где-нибудь в другом месте, Деланси, — произнес адмирал из-за груды бумаг на столе. — И закройте за собой дверь… Присаживайтесь, мистер Хоар. Вон там мадера. Будьте так любезны, сэр, налейте мне бокал, и себя не забудьте. Интересно ваше мнение о напитке. Надеюсь, вы найдете его превосходным. Ваше здоровье, сэр. Удачного будущего — продолжил он, поднимая бокал. — Вам благодарность адмиралтейства за то, что остановили эти французские шалости.

Вкус вина напомнил Хоару его собственное приобретение. При втором глотке его подозрения окрепли.

— Прошу прощения, сэр Джордж, — произнес он, — но… где вы приобрели этот нектар?

— У Гринлифа, в «Виноградной грозди», — ответил довольно неохотно адмирал. — Уверен, вы никогда не опуститесь до такого места как это. Я был там мимоходом вчера. Еще и не рассчитался с ним.

И этот ублюдок Гринлиф клялся, что продал мне последние бутылки, рыкнул про себя Хоар. Выдеру все потроха из его чрева.

— Так, перейдем к национальности Моро, — продолжал адмирал, не заметив вспышки гнева Хоара. — Он был канадцем, хоть и французского происхождения, а значит, британским подданным. За измену ему полагалась бы виселица.

— Совершенно верно, сэр, — подтвердил Хоар. — Но в любом случае его ждал один и тот же конец: быть повешенным хоть за измену, хоть за шпионаж.

— Это очевидно, сэр. Тем не менее, здесь имеются различные аспекты этого дела. Нельзя допускать, чтобы нация начала смотреть на выходцев из Канады или Нормандских островов как на предателей. Нет. Наши люди — будь то англичане, шотландцы, ирландцы или канадцы — должны выглядеть лояльными подданными нашего бедного скорбного головой величества. Нет. Этот человек был французом, одним из обманутых Бонапартом глупцов. Я прикажу Деланси изложить это именно таким образом. Деланси! — проревел сэр Джордж, и флаг-лейтенант тут же появился как по мановению волшебной палочки.

— Превосходно, — заметил сэр Джордж. — Люблю исполнительность в своих офицерах.

Он продиктовал докладную лордам адмиралтейства в Уайт-холле, в нескольких параграфах описав, как флот своими силами раскрыл сеть французских агентов, ответственных за взрывы в Портсмуте. Однако он воздержался от упоминания  названий кораблей и имен участников, даже имя рыцаря и баронета Томаса Фробишера не было упомянуто. Закончив диктовать, он отпустил Деланси.

— Очень хорошо, — продолжил сэр Джордж. — Это утихомирит проклятых писак. И осадит этого напыщенного болтуна Фробишера. — Он бросил насмешливый взгляд на замызганный вид Хоара. — Вам нужна жена, — констатировал адмирал. — Поищите себе кого-нибудь, в самом деле.

Хоар смог только молча кивнуть, и сэр Джордж продолжил:

— Ваш рассказ, мистер Хоар, слишком сильно напоминает представления о древней классической истории боевых действий. Арбалеты, пращи, еще и таран… Признаюсь, я даже не знаю, куда катится этот мир. Наполните еще раз бокалы, сэр.

Хм… Оставаясь в том же классическом стиле: вы выполнили вашу работу для Эврисфея, юный Геракл; даже Копрей «Навозник» — в смысле, мой секретарь Паттерсон — имел наглость высказать такое же мнение. Более того, вы, очевидно, произвели впечатление на человека Аберкромби.

— Человека Аберкромби, сэр?

— Именно так. — В голосе адмирала появилось беспокойство. — Сэра Хью Аберкромби. Кто-то из его людей присутствовал при вашем триумфе после завершения дела об убийстве капитана «Вантиджа». Вы, разумеется, помните об этом, но я там не был и не видел никого. Чем меньше я знаю о людях Аберкромби, тем спокойней я себя чувствую. Мне не улыбается получить «желтый флаг» из-за того, что я разбалтываю секреты, о которых не должен знать ничего.

Ну ладно, к делу это не относится. Я могу сказать вам следующее: их адмиралтейские светлости, в своей безграничной мудрости, соизволили через меня передать вам приказ о производстве в коммандеры и назначении командиром яхты «Ройал-Дюк», которая должна прибыть в Портсмут из Чатама. Разумеется, я с удовольствием выполняю это распоряжение их сиятельств. Вот ваши бумаги. Насколько я знаю, яхта снимется во вторник на Спитхед под командованием первого лейтенанта. Вашего лейтенанта, следовало сказать. Я взял на себя смелость оставить его на прежнем месте. Думаю, вы не будете разочарованы моим решением. Он человек, — продолжал сэр Джордж, — чей громоподобный голос более чем компенсирует его… впрочем, увидите сами. В любом случае, вы сможете передавать свои приказы через него. Даже удивительно, что никто не подумал о таком прежде. Жаль; прекрасная морская карьера была отложена без большой в этом необходимости, полагаю.

— Позволено ли мне спросить, сэр, кто… — прошептал Хоар.

— Спросить вы можете, сэр, но ответа не получите. Я пользуюсь своими привилегиями, чтобы раздражать подчиненных тогда, когда пожелаю. Выясните сами, когда войдете в курс ваших новых дел. За ваше здоровье и новые успехи, капитан Хоар.

«Капитан Хоар». По правде говоря, он уже и не надеялся услышать этот славный титул в соединении со своим именем. Внутри него все пело.

Сэр Джордж, сообразуясь со значимостью своих слов, подождал, пока  выражение потрясения и радости не сошло с лица Хоара, и продолжил:

— Ваше назначение, конечно, не будет опубликовано до тех пор, пока вы — или мистер Как-его-там — не огласите его перед экипажем. Но «швабру» на плечо вы можете водрузить сразу, как только пожелаете. И, бьюсь об заклад, вы рветесь немедля отправиться в Веймут, так что прихватите с собой этот экземпляр «Кроникла». Прочтите его вдове, которой вы весьма интересуетесь. Там есть кое-что о ее покойном супруге. Но держитесь подальше от Фробишера, понятно? Вам опасно встречаться с ним. Он слишком важная фигура как в тех краях, так и в парламенте, чтобы ссориться с ним. Вы поняли?

Хоар кивнул, подтверждая, пробормотал идущую от всего сердца благодарность, и удалился в поисках лучшего портного в городе. Позднее он пригласит своих друзей смочить новоприобретенную «швабру». А следующим утром он наймет подходящую лошадь и отправится в Веймут. Нельзя было терять ни мгновенья.

Когда Хоар вручил экземпляр газеты миссис Грейвз, она молча прочитала статью, затем взглянула на него и произнесла:

— Это меня неимоверно обрадовало, мистер Хоар. Я должна самым покорнейшим образом принести вам свои извинения за то, что неправильно интерпретировала ваше отношение к моему покойному супругу, и благодарю вас от всего сердца за снятия пятна с его благородного имени. Просите любое вознаграждение, которое я в силах дать.

Хоар уже проделывал подобное в Галифаксе, у ног своей возлюбленной канадки. Тем не менее, он дрожал, преклоняя колено.

— Миссис Грейвз… Элеонора, — говорил он, запинаясь, — сейчас я достиг такого служебного положения, при котором мое будущее более упрочено, чем было ранее. И у меня есть небольшой, но достаточный доход. Я хочу просить… просить вас разделить со мной это будущее.

— Мистер Хоар, — отвечала она, глядя на него своими пронзительными карими глазами, — или, скорее, я должна говорить капитан Хоар, если я правильно понимаю морской этикет. Барт! Мне тридцать четыре года и я — будем говорить откровенно — все еще девственница, несмотря на вдовий статус. Неужели вы настолько одурманены, чтобы полагать — я, в моем возрасте, могу пользоваться вниманием мужчин? Что я буду подходящей супругой деятельному джентльмену в расцвете лет? Что я смогу принести ему детей — вам, точнее говоря?

— Послушайте меня, сэр! Я знаю, что я прозаичная женщина, и у меня нет никакого интереса к развлечениям, — продолжала она. — Я благодарю вас не только за само предложение, но и за ту доброту, которая побудила вас сделать его. Разумеется, земли моего покойного мужа отойдут к его детям. Но должна сказать, что бедный Саймон… — она задохнулась, но справилась и продолжила: — Когда мы вступили в брак, Саймон переписал на меня все драгоценности, этот дом со всей мебелью и право распорядиться его врачебной практикой по моему усмотрению. Я не буду выброшена на улицу. У меня нет своих детей, которых я должна была бы растить. Фактически, я буду довольно состоятельна.

— Мое предложение происходит не из жалости, Элеонора, — запротестовал Хоар. — Я сделал его от глубокого уважения, восхищения и величайшей симпатии… Я люблю вас.

— Скажите, Барт, — тихо спросила она, — вы помните тот вечер, который вы провели у нас?

— Как сейчас.

— Тогда вы должны помнить то, что я сказала тогда: «Никому кроме мужа я не разрешаю слушать музыку моего сердца. Оно принадлежит ему». Эти слова были верны тогда, Барт, и они остаются таковыми и сейчас. Возможно, потому, что прошло слишком мало времени после смерти Саймона, но мое сердце до сих пор принадлежит не мне.

— Что ж, мое предложение остается в силе, — прошептал Хоар. — Пусть ваше сердце пока не принадлежит вам, но я надеюсь, что оно вернется к вам в свое время. А тем временем, мое находится в вашем полном распоряжении.

Хоар дальше не мог говорить. Он склонился над рукой Элеоноры, повернулся и вышел из дома. Все так же моросил дождь.

Примечания переводчика

1

Из английской детской песенки:

Jack Sprat could eat no fat.

His wife could eat no lean.

But, together both,

They licked the platter clean.

Джек Спрэт с жиром не ел,

Его жена – без жира,

Тарелки чисто так лизали,

Не надо было мыла!

Зачастую термин "Джек Спрэт" используют по отношению к супружеским парам, в которых муж чрезмерно худ, а жена имеет избыточный вес.

2

Стильтон — сорт жирного сыра.

3

Выражение «через якорный клюз» (through the hawsehole) применялось к офицеру, выбившемуся из рядовых матросов.

4

Salle d’armes — оружейный зал (фр.)

5

Четырнадцать часов.

6

Девятнадцати часов. Вторая «собачья» вахта — укороченная (намек на обрезанный хвост собаки, отсюда «собачья») вахта с 18.00 до 20.00.

7

Квартирмейстер (Quartermaster) — унтер-офицер, старшина-рулевой.

8

Боцманмат (Boatswain’s Mate) — унтер-офицер, помощник боцмана.

9

Фамильное имя Бартоломея созвучно английскому слову «шлюха».

10

В оригинале автором допущена ошибка. Там написано: «separated from the crime by a mere two thin decks and adjoining an open skylight into the wardroom just below», т. е. « рядом со световым люком кают-компании, расположенной непосредственно под ними. От места преступления их отделяли только две тонкие палубы».

На самом деле каюта капитана на фрегате располагалась на верхней палубе (опердеке), и, следовательно, между ними была только одна палуба — палуба квартердека. Офицерская кают-компания располагалась еще одной палубой ниже. Я позволил себе поправить этот промах автора, чтобы избежать неясностей.

11

Панер — положение, когда нос судна находится прямо над якорем, якорный канат смотрит вертикально вниз, но сам якорь еще не оторван от грунта.

12

Теспиан — драматический, трагический актер или актриса.

13

Друри-Лейн — старейший (с 1663 года) из непрерывно действующих театров Великобритании. В XVII – начале XIX вв. считался главным драматическим театром британской столицы.

14

«Швабра» (swab) — обиходное название эполета. В описываемое время коммандер носил один эполет на левом плече.

15

Игра слов. В оригинале: “A Plummer for Kent”. Plum position (plummer) — выгодная работа, выгодное положение. Намек на то, что Кент в результате получил корабль лучше, чем Пламмер.

16

. Фамилия Питера Гладдена (Gladden) совпадает с английским словом gladden — радовать, веселить.

17

Констапель (Gunner) — артиллерийский уорент-офицер, ведавший орудиями и всеми относящимися к ним принадлежностями (ядра, порох, инструменты и пр.)

18

Сленговое выражение «целовать дочь констапеля» (to kiss the gunner’s daughter) означает порку. Провинившегося юнца укладывали на орудие и заголяли ему задницу.

19

Спитхэд и Нор: имеются в виду восстания британских моряков на рейдах Спитхэда и Нора в 1797 году.

20

Адмирал «желтого флага» (сленг) — адмирал, сидевший на берегу, которому не дают командного поста.

21

В английском языке слова «анкерок» (anker) и «якорь» (anchor) близки по звучанию.

22

Мертв. Хорошо! Помоги мне, бездельник. Скинем его вниз (фр.)

23

Перережьте ему горло, мсье, так будет вернее (фр.)

24

Нет. Это офицер и джентльмен. Давай, хватай его за ноги. Быстро! (фр.)

25

Джентри — нетитулованное поместное дворянство.

26

Боулд (bold) — смелый, дерзкий, самоуверенный (англ.)

27

Галанить — грести кормовым веслом.

28

Вергельд — денежная компенсация за убийство свободного человека, установленная в германских варварских правдах.

29

Имеется в виду река Св. Лаврентия.

30

Арпан — старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м.

31

О чем вы говорите, мсье? (фр.)

32

Джек Хорнер: хлопотун, персонаж детского стишка, до всего имеющий дело (англ.)

33

Проглотить якорь (to swallow the anchor) — оставить морскую службу и поселиться на берегу.

34

Вольф Тон (1763-1798) — ирландский политический деятель, боровшийся за независимость Ирландии. В 1798 году был схвачен и приговорен британским судом к смертной казни. Находясь в тюрьме, совершил самоубийство.

Content

Уайлдер Перкинс
Дело портсмутских злочинцев
Капитан Хоар - 01

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания переводчика