Ли Марина

Пограничье

Марина Ли

Пограничье

Пролог

Он шел по бесконечно длинному коридору с одной-единственной мыслью: «Зачем я здесь?» Не то чтобы он не знал о причине своего сегодняшнего визита в этот забытый всеми богами уголок Пограничья, знал. Знал и заранее переживал по поводу предстоящей головной боли, в сравнении с которой нынешняя тупая иголка в мозгу покажется мелочью.

Гулкие шаги разливались бесконечно игривым эхом, распугивая сонных осенних мух. Сколько лет он не был в этой части региона? Пять? Больше? Толкнул дверь с табличкой «Зал совещаний» и вошел.

Примерно с минуту бессмысленно ждал у порога, пока его заметят, затем прошел к доске для записей и негромко возле нее покашлял. Никакого эффекта. Гул голосов и не думал стихать, пока кто-то случайно не бросил короткий взгляд вперед и не заметил прибывшее начальство.

Волна шепота прошла по нестройным рядам снизу вверх, нарастая для того, чтобы на самом верху взорваться тишиной, которую прорезал неожиданно юный голос:

— А я тебе говорю, что у нашей Яйцедробилки сиськи в два раза больше, чем у вашей секретарши!

— Иди ты в баню! Вашу Яйцедробилку и женщиной-то назвать нельзя. А у Лирки хорошие сиськи, настоящие! Я сам проверял!..

Стоящее у доски начальство издало невнятный звук, больше всего напоминавший совершенно неуместный в данной ситуации сдавленный смешок, а потом, на эльфийский манер растягивая гласные, произнесло:

— Не хотел бы отрывать вас от столь занимательного диспута, господа, но у меня не так много времени.

Спорщики замерли с открытыми ртами.

— К своему неописуемому сожалению я не могу выступить рефери в вашем споре. Но если вы меня познакомите с означенными выше дамами, с радостью помогу определить победителя. М-м-м... победительницу.

Лица юных сыщиков расплылись в пошловатых улыбках, а говоривший закончил:

— Но сначала, кто мне расскажет об убийстве?

— В этот раз еще и похищение, — проворчал пожилой мужчина, который сидел у окна, закинув обе ноги на стол. — Ребенок пропал.

Значит, эти успели обзавестись ребенком. Как скверно-то! Нет ничего хуже расследования смерти ребенка. Или о смерти рано пока говорить? Все-таки пропал — не значит умер. Не всегда значит...

Из коридора послышался надсадный детский плач, а следом за ним дверь распахнулась с премерзейшим скрипом, и в зал вошла женщина с младенцем на руках.

С задних рядов послышался восхищенный стон и почти сразу за ним удовлетворенный шепот:

— А я говорил!

— У вас, я смотрю, по-прежнему балаган, — женщина заговорила неожиданно знакомым хрипловатым голосом, и Пауль все-таки нашел в себе силы оторваться от разглядывания цветочков на ткани, обтягивающей высокую и волнительно вздрагивающую от быстрой ходьбы грудь, чтобы столкнуться взглядом с насмешливыми зелеными глазами и произнести:

— Ты... как здесь?

Часть первая

Зачарованный лес

Они опять шептались за стеной, боялись войти и, судя по отрывкам слов, долетавших до меня сквозь закрытые двери, бросали жребий. Наконец, медная ручка повернулась, и в проеме показался местный дворецкий.

— Ингеборга Евпсиховна...

Ох, ты ж твою... Я с трудом удержалась от того, чтобы передернуть плечами, и посмотрела на вошедшего своим самым любезным взглядом.

— Э... прошу покорнейше... — он побледнел и загрустил. — Там у нас ЧП... не посмотрите? Я с Гаврюшей договорился, он за вашей лавочкой приглядит, пока вы...

Окинула тоскливым взглядом упомянутую лавочку. Полки давно надо было поменять, а стена под окном потрескалась от плесени и требовала ремонта.

— Их сиятельство вам очень благодарны будут... — добавил дворецкий, заметив мою нерешительность.

Благодарны. То есть денег опять никто не заплатит.

Гаврюша высунул из-за плеча своего дядюшки лохматую голову и преданно заверил:

— А я вам полочки новые сделал, как вы в прошлый раз намекали... И подставку для зонтиков. Во! — в коридоре что-то загремело, и мальчишка втащил в магазин жуткого металлического урода на трех лапах и со странной загогулиной спереди, больше всего этот предмет был похож на подстаканник безумного великана.

Я даже зажмурилась от такой красоты и обреченно кивнула. Что-то мне подсказывало, что сегодняшнее ЧП затянется не на один день, раз уж тут и полочки, и произведение искусства в виде подставки для зонтиков.

За окном звякнул ручной колокольчик и до меня долетели уже давно выученные наизусть слова:

— Дамы и господа! Мы с вами находимся в исторической части Пограничья. По легенде, именно на этом месте стоял первый из отступников, когда Судья явился к нему, полыхая праведным гневом. За ограждением вы можете видеть два выжженных следа. Некоторые твердят, что это отпечатки ног того самого отступника, но мне лично больше импонирует мысль о том, что Вселенная таким образом посылает нам доказательство существования Судии... В сувенирной лавке с той стороны улицы вы можете...

Я схватила под локоток дворецкого, горя наигранным энтузиазмом, кивнула Гаврику и поспешила расследовать замковое ЧП. Черт с ним, что снова бесплатно. Все что угодно, только не толпа туристов, которые с недавних пор зачастили в приграничные земли.

— Я смотрю, Ингеборга Евпсиховна, вы холодно к верующим относитесь... — словно между делом заметил дворецкий, вышагивая рядом со мной и непрестанно поглаживая серебряную вышивку на крае своего рукава.

— Я вас умоляю! Вы сами каждый вечер треклятые следы за ограждением заново выжигаете. Не станете же вы после этого читать мне морали о том, как я отношусь к этим фанатикам? И почему вы меня так называете, я же сто раз просила... Чем вам мое имя не нравится?

— Сонья Евпсиховна? Ну уж нет, звучит неблагозвучно...

Ну да, ну да... Ингеборга Евпсиховна гораздо приятнее для слуха, кто ж спорит.

— А нельзя ли вообще без Евпсиховны обойтись? Я очень люблю папу, но...

Мужчина поджал тонкие губы и добавил в голос еще больше льда, хотя куда больше-то:

— Я служу в этом замке последние пятьдесят лет. Мой отец служил до меня. Мой дед следил за тем, чтобы деду нынешнего графа...

О! Старая песня! Знаю я вас, господин дворецкий, вы в таком темпе до десятого колена дойти можете. Или до двадцатого...

— Пусть будет Ингеборга, — я вздохнула и стремительно поменяла тему:

— Так что там за ЧП?

— Ребенок у наших гостей из восьмого номера пропал. И найти нигде не могут...

В другой раз я бы разозлилась, конечно. Или психанула, как любит называть мою обидчивость Юлка. Но ей легко говорить, а я чувствую себя ищейкой, поисковым псом, когда ко мне обращаются с просьбами подобного рода. И пусть среди живущих в наших мирах насчитается всего лишь несколько человек, кто может понять причину таких моих эмоциональных всплесков, все равно — неприятно.

— Может, он заигрался где-нибудь? — спросила я, не особо надеясь на положительный ответ.

— Малышу шесть месяцев.

Засада. Шестимесячный ребенок вряд ли мог убежать с друзьями на реку или потеряться в лесу. Значит, имеет место злой умысел. Хорошо, если родители не при делах, а если нет?

— Маменька в соседней комнате шапочку вязала, — сообщил дворецкий и указательным пальцем немного жеманно смахнул с ресниц невидимую слезу. — А папенька внизу насчет экскурсии договаривался. В номер вернулся, говорит жене, мол, собирай чадо, дорогая, едем по местам боевых подвигов призрачных демонов, а ребенка-то и нет...

— И что? Мамаша не отлучалась? — я почувствовала, как знакомо закололо в ладонях, и моментально зачесался кончик носа.

— Не отлучалась. И не приходил никто.

— А на каком этаже у нас восьмой номер-то?

— На третьем, — дворецкий посмотрел на меня укоризненно. — Вы же знаете, Ингеборга Евпсиховна. Из этого же номера в прошлом месяце кошечка исчезла, которую вы искать отказались.

Ой, чувствую мне эту кошечку еще лет сто вспоминать будут.

— А киска была не из дешевых. Их сиятельство пострадавшей стороне знаете, сколько заплатил?

Денежный вопрос игнорирую самым решительным образом. Они тут все думают, что раз я на довольствии у королевских семей нахожусь, значит у меня денег много. Ага, держи карман шире. Светлый трон с Темной короной уже вон сколько лет в «Скупой и еще скупее» играют.

Они играют, а мы вертимся, как ужи на сковородке. Можно подумать, я в этой сувенирной лавке от хорошей жизни сижу. Хотя многие, конечно, так и думают: мол, девица с жиру бесится, вместо того, чтобы замуж выйти и детишек нарожать. А я, может быть, находилась уже замуж по самое не хочу! Я, может быть, этой каши по уши наелась, на всю оставшуюся жизнь хватит. Меня, может быть, до сих пор дрожью прошибает, стоит только любому мужчине до меня дотронуться, и неважно, нечаянно или нарочно. Нервно засунула руки поглубже в карманы юбки и ускорила шаг.

В общем, что и говорить, и без того поганое настроение еще горше стало. Глянула на дворецкого почти с ненавистью. Дурацкий у меня характер, ничего с этим не поделаешь уже. И вроде же он не сказал мне ничего такого, а я уже накрутила себя до взрывоопасного состояния.

На третьем этаже нестерпимо пахло свежей кровью. Она пробивалась сквозь тщательно вставленные невидимые фильтры. Я словно впитывала аромат всей кожей жадно и нетерпеливо. Сладкий. Медный. Теплый. И до онемения зубов неправильный, потому что на третьем этаже главного туристического объекта южной части Пограничья пахло эльфийской кровью и еще совсем немного человеческой. Язык оцарапался о внезапно заострившиеся клыки, и я бросила испуганный взгляд на дворецкого.

Тот был спокоен и невозмутим. А я не могла спросить его напрямую. Ну, правда, не говорить же мне:

— Гамлет Лирикович, а почему вы мне не сказали, что тут не только похищение, но и кое-что похуже? А главное, почему я не чувствую в замке ни одного гребаного эфора?!

Ничего этого я, само собой, не сказала. Мало того, когда мы остановились у той самой двери, из-под которой сочился дурманящий аромат, я поняла, что дворецкий пока и сам не знает об убийстве. Он демонстративно громко прокашлялся, коротко стукнул по красному дереву двери и широко распахнул ее передо мной, объявив хорошо поставленным голосом:

— А вот, господа, и та шона, о которой я вам расска...

Я без труда поняла, почему дворецкий замер столбом в дверях, но не говорить же ему, что я обо всем знала еще до того, как он обнаружил тела.

Тела... нет, это назвать телами можно было с очень большой натяжкой. Куски тел — более подходящее определение. Большие и маленькие, в основном скорее, маленькие, и везде.

Ковер восьмого номера был плотно устелен обрывками кожи, внутренностями и осколками костей, двуспальная кровать восьмого номера была испачкана алым, на зеркальном столике и стенах — брызги крови, а на широком подоконнике клок белых, как снег волос, вместе с красной лужицей скальпа.

Гамлет Лирикович всхлипнул и рухнул вперед, угодив лицом прямо в часть чьего-то желудка. И запах подсказывал, что желудок когда-то принадлежал женщине. Эльфийке.

Запах...

Окна были нараспашку, но я все равно примерно раз в пять секунд отирала губы от капающей с клыков слюны. Проклятье! Мое проклятье, что не могу никому рассказать о своей сущности. Замка проклятие — второе убийство за полгода. Дворецкого проклятие — не представляю себе, как он будет отмываться от того, в чем сейчас лежит.

Ловко лавируя между человеческо-эльфийских останков, я добежала до окна и по пояс высунулась наружу.

Рвало меня долго и даже болезненно. Позорище! Волчица я или где? Разве не повидала я все, что только можно было повидать, за бесконечно долгие двенадцать месяцев своей супружеской жизни? Откуда эта слабость?

Проклиная себя за мягкотелость, я обеими ноздрями втянула в себя дурманящий запах крови. Развернулась в комнату с закрытыми глазами и даже фильтры — к чертям! — достала. И плевать на то, что три дня мигрени теперь будут обеспечены!

Но запаха ребенка нигде не было слышно. Хотя нет... внизу, у кухни, что-то ощущалось... даже не аромат, а только намек на него, на вкус детского талька и молока, и нежной кожи, и сладкого сна.

Рванула к дверям со всех ног, но заставила себя остановиться. Без особого труда вытащила дворецкого в коридор и без стеснения похлестала по брыластым щекам, приводя мужчину в чувство.

Гамлет Лирикович втянул в себя воздух с такой жадностью, словно до этого лежал, задержав дыхание. И закашлялся. И испуганно заозирался по сторонам, а потом вдруг заплакал, некрасиво хрюкнув и закрыв лицо руками.

— Это... это...

— Это убийство, Гамлет Лирикович, — оборвала я причитания старого домового. — И вам надо взять себя в руки и вызвать эфоров.

— Я не могу... я... Инди... Евпи... Инге... Может, вы сами, шона?

— А может, я лучше ребенка найду, а? Интуиция подсказывает мне, что...

Дворецкий еще раз громко всхлипнул, но поднялся на ноги и со словами:

— Бедный, бедный малыш... — побрел по коридору в сторону графского крыла.

Я даже ему посочувствовала немного, предвидя реакцию графа на известие о смерти гостей из восьмого номера. Немного, потому что на сантименты времени не было, боялась упустить намек на тот запах, который донесло до меня сырым осенним ветром. По лестнице почти летела. Вниз, вниз, вниз. Перепрыгивая через ступеньки и неприлично высоко задрав юбки. Торопилась, проклиная невозможность скинуть сковывающие тело тряпки. Ведь насколько было бы быстрее и проще, если бы я могла...

В какой-то момент зарычала зло, почти забывшись и почти решившись плюнуть на все. Почти... Молоденькая горничная испуганно шарахнулась к стене, когда я вылетела из-за поворота, лохматая и расхристанная, запоздало вспомнила про дыхание и, глядя в испуганные глаза девушки, несколько раз тяжело выдохнула, зачем-то схватившись за левый бок.

— Что-то произошло? — пискнула она, сделала осторожный шаг ко мне и почти сразу вскрикнула, указывая пальцем на подол моего платья. — Шона, а в чем это вы так некрасиво испачкались? Это что? Это кровь?

Последнее слово она произнесла с придыханием и на всякий случай прикрыла рот ладонью и закатила глаза. Ну, кровь... Что такого? В жизни есть вещи похуже, уж я-то знаю.

— Гамлет Лирикович велел всем собраться в нижнем холле. Из замка никому не выходить. На третий этаж не подниматься, — распорядилась я, в наглую воспользовавшись именем дворецкого. Ничего страшного, не в первый раз. Он не обидится. Еще и поблагодарит потом.

— Кто сегодня на кухне у нас?

Горничная недоуменно приподняла брови и ответила:

— Соечка... А что такое?

Значит, Соечка... Отвечать не стала, отвернулась от девушки и направилась к пищеблоку.

Нос уже даже не пощипывало. Он горел и пульсировал от обилия всевозможных запахов. И ничего нельзя было с этим поделать, вот что самое поганое. Попыталась абстрагироваться от неприятных ощущений и от начинающейся головной боли заодно, полностью уйдя в размышления. Что нам дает информация о том, что кухней сегодня руководит Соечка? А фиг его знает! Видимо, ничего, если не считать того факта, что при фейке ни один поваренок, ни одна посудомойка, ни один кухонный служка не рискнет покинуть рабочее место. Очень интересно.

Нарезала несколько кругов по хозяйственному двору, держась поближе к кухне, но след, который всего несколько минут назад был тесно переплетен с запахом тушеной утки и медово-чесночного соуса, теперь настойчиво звал в лес. Бежать туда или все-таки сначала с Сойкой пообщаться. Я уже совсем было решила остаться, но тут от деревьев вместе со свежим порывом ветра до меня долетел ванильный запах детского талька — и я больше не раздумывала.

План был прост: добежать до леса, снять с себя одежду и надежно спрятать ее в тайнике. А дальше все просто. Слушать лес, доверять ветру, раствориться в почти неслышных намеках на отгадку — и пропажа сама найдется.

Блузку я начала расстегивать, когда до дуплистого дерева, которое я уже несколько месяцев использовала вместо тайника, оставалось метров двадцать, и вдруг почувствовала его. Запах другого волка.

Давно забытый страх налетел шквалом, лишая дыхания. А сердце забилось пойманной в силки птицей.

В моем лесу. В Пограничье. Рядом. Чужой.

Запах был мощным, значит сильная кровь. Может, даже сильнее моей. Значит, обратись я здесь и сейчас, он учуял бы и нашел.

Не было бы счастья, да несчастье помогло, как любит говорить папа Род. Если бы не эта суета с пропавшим ребенком, если бы не кровавое убийство в замке, фиг бы я достала из носа фильтры. Фиг бы я почувствовала постороннего. Фиг бы я продолжила жить спокойной жизнью. А главное, свободной.

Замерла на месте, постояла, подышала, привыкая к постороннему запаху и одновременно отделяя его от остальных: от запаха грибной сырости и мокрой хвои, от прелых листьев, от вони гниющего тела мертвой белки, от сладкого аромата материнского молока. Волка поблизости не было, и это хорошо. А вот ребенок был, метрах в ста — ста пятидесяти к востоку от меня. И самым удивительным в притягательном запахе этого малыша была даже не его сладость и чистота, а то, что если верить моему носу — а он не подводил меня пока никогда — то малыш там, где он был сейчас, был совершенно один. И мне это не понравилось. Потому что даже не наличие запаха меня напрягло, а его отсутствие. От младенца пахло младенцем, его родителями, немножко тушеной уткой, медом и чесноком, даже мыльной пеной, в которой моют посуду — и никакого запаха похитителя.

Что за ерунда?!

Малыша я нашла минут через двадцать. Я бы с этой несложной задачей справилась быстрее, но, откровенно говоря, было боязно: а вдруг невидимый мне оборотень следит за мной?! Вдруг маскируется под запах леса? Вдруг... Черт его знает! Мало ли, кто это был? Может, случайный бродяга, а может ищейка... Об ищейках думать не хотелось, поэтому я вынужденно кружила на одном месте, собирала черную, как волчья ночь, ежевику и в какой-то момент даже испуганно ахнула, когда из-под моих ног заполошно выскочил какой-то безумный заяц.

А потом я нашла ребенка. Он мирно спал в белоснежных пеленках: розовый, наивный и такой беззащитный, что я сначала даже испугалась. Как же я возьму его на руки, чтобы не навредить и не поранить?

И словно почувствовав мое сомнение, он вдруг открыл глаза и сонно улыбнулся мне однозубой улыбкой. Я легко провела кончиком пальца по бархатной щечке и почти сразу услышала:

— Не тронь!

Дернулась на голос и никого не увидела. И не почувствовала. И не почуяла, черт возьми! У меня галлюцинации? Взяла малыша на руки и едва не оглохла от крика:

— Не тронь! Она мой дипломный проект! А я отличник, я за свою работу перегрызу горло любому. Даже...

— Не ори! — перебила я, когда ребенок недовольно нахмурился и заворочал головкой. — Напугаешь. Ты кто такой вообще?

С ветвей ели, под которой я стояла, посыпались сухие иголки и прочий лесной мусор, а потом мне под ноги скатилось что-то белое, пушистое и с большими перепончатыми крылышками.

— Афиноген я, ангел-хранитель... — проворчало существо и покраснело кончиком розового носа.

Я судорожно втянула в себя свежий лесной воздух, пытаясь вычленить запах пришельца.

— Что ты врешь! — крепче прижала к себе малышку и оскалилась. — Я видела ангелов! Они огромные, как джинны, и крылья у них... другие.

Афиноген посмотрел на меня мрачно и обиженным голосом спросил:

— А думаешь я от этого кайф ловлю? — двумя пальчиками с острыми коготками схватился за шерсть на своей игрушечной грудке. — Но она видит меня именно так. Поэтому... вот.

Я с пониманием кивнула. Если бы я вдруг стала выглядеть так... Я бы даже не повеселилась, я бы в Волчью долину вернулась, поджав хвост.

— И зачем ты ее выкрал? Не знала, что ангелы нынче похищают своих подопечных.

— Я не крал! — Афиноген посмотрел на меня обиженными голубыми глазами и прижал лапку к груди. — Я спасал. Другого выхода просто не было. Все указывало на неизбежную смерть... А я... Я же...

Отличник, точно! Это мы уже слышали. Девочка окончательно проснулась, скривила идеальный розовый ротик и громко всхлипнула. Я же неуверенно качнула маленькое тельце, вспомнив подсмотренный у Юлки жест, а затем грозно посмотрела на ангела, который неспешно приблизился и окинул меня внимательным взглядом, а затем задумчиво произнес:

— Вы хорошо смотритесь...

Я зашипела возмущенно.

— Даже не думай. Давай свое направление, я все подпишу, приложу объяснительную для твоего научного руководителя — и можешь быть свободен.

Я честно хотела сделать как лучше. Помочь, так сказать, человеку. Но невозможный тип только рассмеялся:

— У нас это иначе происходит... И ты уж точно не сможешь освободить меня от моей почетной обязанности. Хотя, если подумать, то разделить ее на двоих было бы интересно...

Афиноген задумчиво почесал лопоухую голову, объект его заботы с важным видом присосался к моему пальцу, а я с тоскою вспомнила сразу всех сказочных персонажей, которые по глупости или из-за чрезмерного своего благородства встревали в истории или брали на себя непосильную ношу.

Я подумала, что находиться и дальше посреди леса, по которому бродит незнакомый мне оборотень, не самое разумное решение, поэтому взяла девочку поудобнее и махнула рукой Афиногену, чтобы он следовал за мной.

— Послушай, — я попыталась переключить внимание ангела с себя на малышку. — Меня просто попросили найти пропавшего ребенка. Ничего личного. Я ничего не хочу знать о ней и ее дальнейшей судьбе. Честно, у меня у самой жизнь...

— Ее зовут Оливия, — перебил меня Афиноген. — Мама называла ее Оливкой. Хотя какая она оливка... Она... Она же совсем одна осталась, да? Я не ошибся в анализе?

— Не ошибся. Ее родители погибли сегодня...

Ангел плюнул на попытки передвигаться по земле на двух ногах, замахал смешными крылышками и взлетел метра на полтора вверх. Оливка радостно взвизгнула и засмеялась, я тоже не смогла удержаться от улыбки, хотя тема разговора к веселью не располагала.

— И? — Афиноген подозрительно сощурился. — Ты же не отдашь ее чужим людям?

Голубые ангельские глаза наполнились недоверием и ужасом. Проклятье! Неужели меня угораздило влипнуть в опеку?! Не хочу. Не могу. Не готова. Какой из меня опекун? Денег с гулькин нос, работа, обязанности Стража, от которых не избавишься. Ну, и оборотни, да. Клан Лунных волков не забыл о том, как потерял качественную суку несколько лет назад, а их вожак никогда не простит мне своего унижения. Молодой Гринольв не из тех волков, которые умеют отпускать с миром.

В общем, рассуждала я весьма логично и рационально, поэтому сама удивилась, когда вместо стройного ряда возражений мой язык произнес:

— Почему чужим? У нее же, наверное, родственники есть... Бабушка там...

Я осторожно шагнула на открытую поляну, а Афиноген оживился, еще быстрее замахал крылышками и как-то суетливо заметался из стороны в сторону, всем своим оптимистичным и пушистым видом еще больше вгоняя меня в мрачное настроение.

— Есть! Есть бабушка. У нее такая бабуля! Когда вы познакомитесь...

— Не собираюсь я ни с кем знакомиться!

Афиноген камнем упал на землю и уже оттуда посмотрел на меня укоризненно.

— Ты же только что пообещала, что отвезешь ее к бабушке.

— Я?!!

От такой запредельной даже для ангелов наглости я сбилась с шага и оторвала взгляд от подозрительного ежевичника, который изучала на предмет наличия в нем посторонних оборотней.

— Ну, не я же! — в конец офигевший Афиноген развел в стороны маленькие ручки с весьма красноречивым выражением на пушистой мордочке. Мол, ну как ты себе представляешь, такой белый и пушистый ангел, как я, будет такую славную и милую девчушку, как Оливка, тащить через полмира… Кстати, о расстоянии.

— Ничего такого я не обещала… Но все-таки, где у нас бабушка живет?

Проклятье! Да что со мной такое сегодня? Зачем вообще я об этом спрашиваю, я ведь все равно никуда этого ребенка не повезу. Отнесу в замок. Это гостья графа, пусть он и разбирается! У меня, в конце концов, лавка сувениров есть. Незаконченный ремонт и толпа туристов.

— Понятное дело, что в Зачарованном Лесу… И это… не хочу тебя расстраивать, но в замок нам сейчас возвращаться никак нельзя.

Я резко остановилась, словно на невидимую стену налетела, и посмотрела на Афиногена, молча изогнув левую бровь вопросительным знаком.

— Во-первых, убийца же еще там… — ангел пожал плечами. — А во-вторых… ну, это…

Он замялся и отвел глаза в сторону.

— Ты вроде как не моя подопечная. И в любом случае, я не имею права разглашать имеющуюся у меня информацию, но намекнуть могу: не ходи в замок сегодня.

Я озадаченно заглянула в веселые глаза Оливки и произнесла вслух:

— И куда прикажете нам идти?

У меня не было ни одного веского основания верить чужому ангелу-хранителю. Всем известно, что они пойдут по трупам во имя своих подопечных, но Афиногену я по непонятной причине поверила сразу и безоговорочно. И сразу мозг заработал совсем в другом направлении. И я поморщилась раздраженно от общего количества немедленно возникших проблем.

Проблема первая. Я ничего не знаю о маленьких детях. Ни как их готовить, ни с чем их едят — ничего. Ну, кроме того, что эти дети много кушают и регулярно ходят под себя.

Проблема вторая. Где-то надо найти еды для малявки. И запасной комплект одежды. И решить проблему с ночевкой. И…

— Может, к Лесовику? — нерешительно предложил Афиноген, который, кажется, думал в том же направлении.

Может, и к Лесовику. Только неизвестно, как он на меня отреагирует: как на приемную дочь почтенного домового или как на ту, в чьих жилах течет волчья кровь.

Дядюшка Гаюн вышел на крыльцо своей избушки и прислушался к лесу. Острые ушки чутко улавливали звуки леса. Дятел споро долбил кору вековой ели. Береза шептала о зиме, прощаясь с желтой листвой. Ручей щекотал серебристые ветви ивы. Старый лис с недовольным ворчанием пытался достать из норы пищащих то ли от ужаса, то ли от смеха мышей. И еще где-то плакал ребенок. Не лесной, а вполне себе человеческий.

Лесовик недовольно покачал головой и, подхватив подойник, двинулся в загон для коз.

В былые времена не то что ребенок, охотник, молодой и удачливый, не забредал в эти места, боялся. А нынче? Шастают все кому не лень. Косуль пугают и черничник топчут. При старых-то Стражах куда как лучше было. И спокойнее, и тише... А с нынешних что возьмешь? Молодежь, одним словом.

Зойка недовольно покосилась на хозяина и, презрительно мекнув, удрала к дальней стене. Коза была молодой, с норовистым и вредным характером. И неприятностей от нее было значительно больше, чем молока. Однолетка. Чтоб ее.

— Уж я тебе! — привычно погрозил пальцем дядюшка Гаюн и достал скамеечку для дойки, поворачиваясь ко второй своей питомице, красавице и умнице Марте.

— Кызя-кызя... — коза с ленивой грацией повернулась к лесовику левым боком и доброжелательно дернула кончиком белого хвоста.

Лесовик довольно заурчал, когда до его носа долетел сладкий запах молока, смешанный с тяжелым козьим духом, и даже на секунду забыл о раздражающих переменах в призрачном лесу, о неопытных Стражах и толпах зевак и туристов. Рот наполнился слюной, а глаз приятно радовала тугая струя, взбивающая молоко в подойнике в воздушную ароматную пену.

И тот во дворе под чьей-то ногой скрипнула старая доска, а следом за скрипом зазвенел надтреснутым колокольчиком женский голос:

— Хозяин! Принимай гостей!

Марта замерла, выпучив глаза. Зойка ошалело шарахнулась в самый темный угол и там затаилась. Борис Борисыч заорал басом в своем стойле, а дядюшка Гаюн едва не перевернул подойник от неожиданности.

— Совсем совесть потеряли, — проворчал он и снова склонился к козе, чтобы обнаружить ту в состоянии дикого ужаса. Марту трясло, ее просто колотило от ужаса.

— Да что ж такое!? — лесовик уперся ладонями в колени, поднимаясь со скамьи. — Коз моих пугать? Ну, я вам...

Полыхая благородным гневом, хозяин призрачного леса выскочил во двор и замер на пороге сарая, рассматривая свою гостью.

Рыжие волосы собраны на затылке в небрежный узел, лицо бледное, молочное прямо, и ни одной веснушки, что удивительно при таком цвете волос. Платье темно-зеленое в желтый цветочек — неприлично короткое! — открывает ноги, по щиколотки спрятанные в светло-коричневые сапожки на высокой шнуровке, еще более неприличные, чем платье.

И глазищи — огромные, пронзительные, чужие.

«Донесли!!!» Обо всем недовольном бормотании, о нареканиях на молодежь, о тоске об ушедших днях.

«Но кто?» Все указывало на Зойку. И если бы та умела говорить, так ведь нет. Бред!

Дядюшка Гаюн склонил почтительно спину и опустил голову:

— Чем обязан высокому визиту?

Женщина на секунду растерялась, словно она ждала другого приема, нахмурилась и негромко произнесла:

— Мы только гости в доме хозяина леса. Смеем ли мы с моей... воспитанницей надеяться на ночлег и, может быть, легкий ужин?

Борис Борисыч снова заорал дурным голосом, словно боялся, что на ужин пойдет именно его ароматное мясо, а лесовик еще раз удивился такой реакции своих питомцев, но только пожал плечами и сделал приглашающий жест в сторону дома.

Пришедшая замялась на секунду, тяжело вздохнула и нехотя призналась:

— Прежде чем переступить порог вашего дома, я должна признаться в том, что... — зеленые глаза загорелись хищным огнем. — Матерью-хозяйкой клянусь, я никогда не... В общем, я думала, вы сами... Короче, в моих жилах течет волчья кровь. И я пойму, если вы...

Дядюшка Гаюн остановил сбивчивую речь взмахом руки. Молодежь. Ничего-то они не понимают. И дело даже не в том, что гостья оказалась одним из Стражей. Он бы все равно пустил ее под свою крышу. Разве мог он не пустить после почтительной формы, после упоминания Богини Матери. И даже после неприятного признания, которое абсолютно покорило лесовика своей правдивой смелостью.

— Двери моего дома открыты, — проворчал он и насупил брови, скрывая свое истинное настроение: неуместный восторг и недоверчивую растерянность.

Ох, странных гостей нынче пригнал осенний ветер.

Женщина повернулась к крыльцу, а из-за ее плеча на дядюшку сверкнула синим взглядом малышка. Синим, как воды горного озера. Живым. Любопытным. Веселым. И еще более чужим.

Дядюшка Гаюн поспешил опустить глаза и суетливо бросился к избушке.

— У меня там не прибрано... Я сейчас... Я тут... И молока девоньке тепленького, да?

Означенная девонька вдруг громко рассмеялась, обнажив один беленький зубик и, указывая розовым пальчиком за спину лесовика, радостно сообщила:

— Аф-аф!!

Дядюшка испуганно оглянулся. Неужто он так забылся, что не заметил присутствия третьего гостя? Но нет, взгляд уперся в шероховатое дерево сарая, в окне которого маячила любопытная Зойкина морда. И больше никого и ничего.

— Аф-аф! — уверенно повторила девочка и кивнула.

— Да-да... — проворчала ее опекунша, поднимаясь по ступенькам. — Аф-аф... Я и в первый раз прекрасно слышала...

Смешливая Оливка пила молоко из рожка, под который лесовик приспособил полый козий рог, валявшийся в кладовой для неведомых целей. Рог был маленький, элегантно изогнутый и удобно ложился в детскую ручку. Девочка быстро разобралась в нехитром устройстве своей импровизированной кружки и, блаженно зажмурившись и громко чмокая, приканчивала уже вторую порцию.

Дядюшка Гаюн любому напитку в этом мире предпочитал парное козье молоко. И глядя в осоловелые синие глаза он радовался тому, что не одинок в своих пристрастиях. И даже брезгливо сморщенный носик шоны Род не портил настроения. Лесовик ласково поглаживал маленькую спинку в белой рубашечке и, не обращая внимания на шокированные взгляды старшей гостьи, ворковал над белокурой головкой.

А утром лесовик совершил поступок, поразивший его самого до глубины души. Он вошел в загон для коз с первыми лучами солнца, ласково потрепал по круглому боку вредную Зойку и, застегивая на ее шее сделанный за ночь ошейник, сообщил:

— Ты уж не обижайся! Она баба неплохая, хоть и молодая еще. И не шарахайся так, никто тебя не съест... По крайней мере, я на это надеюсь...

Задумчиво наклонил голову к левому плечу и почесал Зойку между рогами.

— И да, на твоем месте я бы ее не злил. Не знаю, сколько там волчьей крови, но рычит она знатно...

Зойка посмотрела на хозяина прозрачным янтарным глазом и мягкими губами ткнулась в середину ладони. Ну что за подлое животное! Целый год портила дядюшке жизнь, а теперь еще и заставляет себя виноватым чувствовать!..

— Лучше бы вам воспользоваться мгновенным переходом, — в десятый раз повторил дядюшка Гаюн, которому я уже девять раз успела сообщить о том, что моих магических способностей не хватит на такую сложную работу.

— До ближайшего эфората день пути. И это налегке и без ребенка.

Я только кивнула и продолжила сборы. А что делать? Афиноген не мог — или не хотел? — назвать мне имя убийцы, утверждая только то, что он в замке, и нам с Оливкой нельзя туда возвращаться. Поэтому стремительный военный совет, в котором участие принимали оборотень, одна штука, и ангел-хранитель, тоже один, постановил: двигаться в уже знакомый мне эфорат, но своим ходом, не пользуясь услугами замкового транспортника.

Из дома неожиданно гостеприимного лесовика мы выходили, загрузившись по самые уши. Точнее, я выходила: с заплечным мешком, в котором дядюшка уютно устроил Оливку, с перекидной сумкой и с козой на прицепе. А невидимый Гаюну Афиноген вылетел налегке, весело посмеиваясь и корча мне рожи.

Коза упиралась всеми четырьмя копытами, безумно ворочала глазами, совершенно по-конски храпела и вообще вела себя непотребно. Меня хватило минут на тридцать, а потом я схватила нежно Зойку за правое ухо и ласковым голосом произнесла:

— Перегрызу горло.

— Ме! — обиженно ответила мне коза и преданно вильнула хвостом.

Ну, вот. Другое дело.

Впрочем, обнадеживающая сговорчивость еще недавно совершенно невоспитуемой козы не повысила градус моего настроения. Я знала, какой прием ждет меня в эфорате. Глупо надеяться, что за десять месяцев там забыли историю моего триумфального появления.

История одного коварного преступления, которое закончилось постыдным разоблачением

Гавриил испуганно оглядел вверенное ему хозяйство и еще раз пересчитал склянки. Так и есть: пять штук пропало. Пять!!

— Мастер Ки меня убьет... — прошептал он голосом, полным тоски и громко, по-детски, всхлипнул. — А уж дядюшка...

Третье место работы за полгода — и снова неприятность. На этот раз — катастрофа просто. Из лаборатории замкового химика пропало пять препаратов. И кто, спрашивается, их украл, если ключ от комнат есть только у него, Гаврюшки-невезучего, и самого мастера Ки? Понятно же, что все шишки снова упадут на его лохматую голову. И дядя расстроится, он и так без слез на племянника смотреть не может. Позор семьи, червивое яблоко, что с него взять?..

Парень забился в каморку за лавкой сувениров и снова всхлипнул, прикусив костяшки пальцев.

А может, спрятаться просто? Переждать, пока скандал уляжется, а потом сбежать? Куда угодно! Вон, на границе всегда люди нужны. Говорят, правда, платят там не очень, но так и делать-то особо ничего не надо. По сути же, Разделенные миры только называются Разделенными, а на практике...

— Тьфу! Чур меня! Я не думал об этом, не думал, я просто...

— Что ты тут причитаешь? — дверь чулана распахнулась, и Гаврюшка увидел прибывшую два месяца назад новую хозяйку сувенирной лавки, шону Как Ее Там С Непроизносимым Именем.

— Здрасте... — он испуганно подскочил и торопливо утер кулаком нос. — Я не хотел... Я тут...

— Чего ревешь? — молодая женщина выбила нетерпеливую дробь по дверному косяку и грозно нахмурила тонкие рыжие брови.

И Гавриил решил покаяться. Стыдливо опустив глаза и попеременно краснея и бледнея, он признался невозможной красавице во всех грехах, и даже в том, как в пять лет, проковыряв зачем-то дырочку в стене женской бани, подсматривал за розовыми потными телами, пока его за этим делом не застукала кухарка. После чего...

— Думаю, общее представление о степени твоей испорченности я получила, — перебила шона его душещипательную исповедь. — Сейчас-то ты не из-за бани ревешь?

— Не из-за бани... — Гавриил снова томно вздохнул и загрустил. — Дядя мне голову оторвет.

Владелица магазина зачем-то шумно втянула носом воздух и неожиданно весело подмигнула:

— Ну, допустим, не оторвет, но потрепать может... Да! Так где, говоришь, скляночки-то стояли?

Мальчишка подскочил как ужаленный и сломя голову бросился в подвальчик химика, не забывая оборачиваться каждые пять метров и проверять, не отстала ли его нечаянная спасительница, а в том, что она его обязательно спасет, Гавриил не сомневался. Уж больно уверенно дама выглядела и двигалась. А еще улыбалась довольно и по-дружески подмигивала зеленым глазом.

— Что украли, не знаешь? — спросила, когда до заветной двери оставался один лестничный пролет.

— Так ведь... скляночки, шона э?..

— Не э, а Сонья Ингеборга Род. Но для тебя просто Сонья. Справишься?

Мальчишка кивнул.

— Что в склянках было, не в курсе?

— Не-а... Мастер Ки, он же меня к лаборатории во время своих опытов и близко не подпускает. Я же только, ежели принести чего. Или убрать...

— Понятно, — шона Род кивнула удовлетворенно и царственно рукой махнула в сторону низенькой двери, безмолвно приказывая открывать.

Лабораторная дверь скрипнула, пропуская заговорщиков, и Гаврюшка суматошно юркнул к серому столу для опытов.

— Вот тут, тут они стояли! Я все наперечет знаю! Вы не подумайте, я не спутал. У меня знаете, какая память? Один раз увидел — и все! Никогда не забуду.

— Я не думаю, — шона с любопытством оглянулась по сторонам, отмечая цепким взглядом слишком большое для этого места зеркало, огромное кожаное кресло, в котором помощник химика не раз отлынивал от работы, предпочитая ей волшебные картинки сна.

Крылья тонкого носа дернулись едва заметно и шона велела:

— Не мельтеши!

А затем подошла к шкафчику с пробирками и колбами, распахнула стеклянные дверцы и громко вздохнула. Подумала несколько секунд, наклонив голову к острому плечику, а потом спросила весело:

— А что, Гаврик, мастер мужчина во цвете лет?

— Цветет... — неуверенно ответил паренек. — Уже лет сто как... Или двести, ой! Шона, простите! Я совсем не это хотел...

А она рассмеялась только и снова подмигнула загадочно и заговорщицким шепотом сообщила:

— Шамбала, мой юный друг. Шамбала, гвоздика и шафран. И знаешь, что мы имеем на выходе?

— Нет! — Гавриил зачем-то кивнул и тоже зашептал. — А что?

— То и имеем! Тебе пока ни к чему... Пойдем, горе мое! Поймаем твоих злоумышленников.

Злоумышленники? Их что, много?

Парень бросил торопливый взгляд на уверенную и спокойную шону и на секунду задумался, не рассказать ли обо всем графу. Авось, за правду пороть будут не очень сильно? Но владелица сувенирной лавки уже стремительно поднималась по ступенькам, объясняя на ходу:

— Склянки твои, я уверена, уже пусты... Нет бы тебе вчера вечером за уборку взяться!

— Так я...

Насквозь она видит, что ли?

— Ага, я уже поняла. Сирена графская где живет? Я тут пока слабо ориентируюсь.

Гавриил немедленно помидорно покраснел и суетливо отвел глаза:

— А что я? Я... А зачем вам-то? То есть... Ох...

Шона Род захохотала теплым низким голосом, от которого у паренька что-то дрогнуло под лопаткой и упало прямо в живот. А может, не от смеха, а от воспоминаний о сладкоголосой сирене, которая своим тонким станом и черными волосами до талии, а главное крутыми бедрами и упругой грудью, лишала сна добрую половину мужчин замка.

— В западной башне... Я... Это... Я ей цветы как-то носил. Не мои, не подумайте! Посыльный принес, а я там... Это...

— Угу! Идем уже...

Но до башни они не дошли. То есть дойти-то дошли, но подниматься к сирене, к огромному разочарованию Гавриила, не стали. Шона вдруг остановилась метрах в трех от покоев графской фаворитки и зачем-то свернула в левый коридор.

Помощник химика и спрашивать ни о чем не стал, не то что указывать на ошибку. Какая ошибка?! Видно же, женщина уверенно идет... Странное ощущение, но выглядела она так, словно взяла след. Гавриил был несколько раз на охоте. Сам не охотился, но в колотушки стучал, да раз псарю помогал. Вот там и подсмотрел он эту дрожь предвкушения, эти горящие глаза, этот стремительный, нетерпеливый танец легких ног...

У лакейской шона замерла, развернулась на сто восемьдесят градусов и неспешно пошла в обратном направлении. Почти дошла до конца ответвления от главного коридора, но снова остановилась. Царапнула острым ноготком чью-то ничем не примечательную дверь и решительно объявила:

— На конюшню!

Понял ли Гавриил, в чем дело? Фига с два! Спросил ли Гавриил у шоны о том, куда мы направляемся? Ответ прежний.

Что же касается прекрасной и юной хозяйки сувенирной лавки, она уверенно дошла до конюшни, смело миновала стойла жеребцов королевских кровей. И глядя на них, Гавриил удивленно хрюкнул. В том плане, что не пристало жеребцам себя так вести. А именно: жаться к стенам и трястись мелкой дрожью. Гаврюшка даже специально отстал от шоны Род, чтобы со смесью ужаса и восторга погрозить пальцем огромному черному жеребцу, мол, не позорь меня, брат!

Жеребец презрительно заржал в ответ, а женщина, синхронно с этим резким звуком замерла в полушаге, в движении, словно попала в какое-то коварное клейкое заклятие, а потом произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Значит, говорите, бутылки разобьем и будем делать вид, что ничего не произошло?

Деликатно стукнула в дверь, у которой остановилась, и немедленно пнула эту дверь ногой, чтобы войти и веселым голосом произнести:

— Ну, давайте знакомиться, извращенцы!

Двое мужчин, обитавших в комнате, вскочили со своих мест, почему-то прижимая подушки к чреслам.

— Ты кто такая?

— Сонья Ингеборга Род, урожденная Унольв. Свободная женщина волчьей крови. У меня здесь маленькая лавочка. И да! Я один из Стражей Пограничья. А вы кто?

Тот, что стоял ближе к двери и в котором Гавриил с удивлением опознал старшего лакея, после короткой речи красавицы без лишних слов закатил глаза и словно подкошенный рухнул на пол. И невезучий помощник химика мог его понять. Страж? Серьезно? Шона — один из четырех Стражей Пограничья? Мать-Хозяйка, ну хотя бы один раз могла удача улыбнуться Гавриилу? Пусть бы лучше его мастер Ки в том чулане нашел. Или сам граф. Или даже дядюшка Гамлет…

Шона Род, не подозревая о внутренних терзаниях своего подопечного, презрительно скривила красивые губы и качнула головой.

— Пожалуй, последняя информация была лишней… Дело в том, что я тут, как бы, инкогнито. Поэтому предлагаю забыть слова о Стражах и вернуться к обсуждению похищенных препаратов.

Гавриил, наконец, оторвал ошарашенный взгляд от спины молодой женщины, мельком глянул на лежащего на полу лакея и сосредоточился на конюхе. А тот нагло задрал подбородок и заявил:

— Ничего не знаю. Какие такие препараты?

Подумал секунд с двадцать и на всякий случай добавил:

— Какие ваши доказательства?

— Я так и думала… — шона вздохнула и с наигранным сожалением посмотрела на Гаврюшку через плечо. — Ошиблась я, Гаврик. Подвел меня мой… моя интуиция, в общем, подвела. Ребята ничего не крали. Они ни в чем не виноваты… Придется тебе идти на ковер к мэтру Ки и перед дядюшкой отчитываться.

Конюх выдохнул. Все еще лежащий на полу лакей едва заметно шевельнул правой рукой, а шона Род добавила:

— Что же касается доказательств… Ну, что ж. Будем надеяться, у похитителей хватит мозгов не употребить все препараты и сразу.

— П-почему? — выдохнул конюх.

— Вас как зовут, любезный? — ласково спросила хозяйка сувенирной лавки.

— Митяй… А чаво нельзя-то?

— Чаво… — передразнила женщина. — А того, мой дорогой Митяй, что средство для увеличения мужской силы, коим активно пользуется пожилой и очень любвеобильный замковый химик и которое и было вчера вечером похищено из лаборатории… Так вот, средство это никак нельзя принимать мужчинам молодым и здоровым.

— П-почему? — старший лакей принял сидячее положение, удобно устроив подушку на коленях.

— А потому, что у здорового человека на этот препарат будет несколько нездоровая реакция. И вот эта… реакция, — шона издевательски дернула бровью и многозначительно посмотрела на подушку, — может затянуться на несколько дней.

— Несколько дней… — повторил в благоговейном ужасе Гавриил, до которого, кажется, начало доходить, что происходит.

— Несколько дней? — лакей побледнел и перевел ненавидящий взгляд на конюха.

— Не-несколько дней, — обреченно повторил Митяй и повесил голову.

— Поэтому у меня нет доказательств. Они есть у вас.

Шона снова рассмеялась.

— Думаю, в эфорате народ повеселится, глядя на вашу нездоровую эрек… то есть, реакцию, конечно!

В эфорат Гавриила шона с собой не взяла. Поэтому он не видел того, какой фурор там произвела хозяйка сувенирной лавки, явившись к начальнику с двумя злоумышленниками в полной боевой готовности в поводу. Не слышал, что по этому поводу говорили тамошние эфоры. Не знал, что начальник следственной службы, провожая задумчивым взглядом тонкий стан прекрасной сыщицы, велел неслышно своему помощнику:

— Запри этих, конечно. Но выжди с часок. Неизвестно еще, с чего у них эта… реакция. У меня, может, тоже не хуже была бы, повяжи меня такая сочная бабенка.

Мутило от одной мысли, что снова надо будет ловить на себе пошловатые взгляды и слушать сальные шуточки местного рыцарства. Нет, они-то шутили шепотом, не зная о том, что я, «спасибо» сильной волчьей крови, все слышу прекрасно, но мне от этого было не легче. Опять будут строить предположения на тему, как повезло тому, кто меня окучивает, и нашелся ли такой смельчак. Раздевать взглядами будут и пялиться на грудь. Гадко.

А Афиноген не понимал моего недовольства. Он, конечно, ангел, белый и пушистый, но при этом еще и мужик. Поэтому он искренне был уверен в том, что повышенное мужское внимание должно льстить моему самолюбию.

— Любая бы на твоем месте была в восторге и только носик бы заносчиво задирала, скрывая свои истинные чувства, — уверенно заявлял он, а я... А что я? Значит, я не любая. Значит, я вот такая вот неправильная.

Я даже не отвечала ничего на его гнусные предположения. И на Зойке зло не срывала. За два дня пути мы с козой прямо сроднились, и я уже серьезно обдумывала вариант размещения ее в замке. Представляла себе выражение лица графа. И как Гамлет Лирикович выпучит глаза, когда я заявлюсь со своей питомицей. В общем, веселилась, как могла, отгоняя неприятные мысли об эфорате и Ивске, хотя до конечной цели оставалось всего километров пять.

О скором появлении на горизонте городка говорило все: и участившиеся крестьянские телеги, и количество мусора на обочине и, главное, смрад. Пока он витал в воздухе только неприятно зудящим намеком, но совсем скоро, я знала, меня не спасут и фильтры.

Ивск был последним оплотом Света перед Пограничьем. Логично, что там собирался сброд со всего мира. Или, правильнее будет сказать, с обоих из миров, потому что количество темных и светлых бродяг, проходимцев, авантюристов и просто ищущих приключений на свою пятую точку дурачков, здесь почти всегда было равно.

— Красивая женщина должна уметь принимать комплименты! — не отставал от меня Афиноген.

— Генка, отстань! — отвечала я беззлобно, хотя он реально уже надоел со своими поучениями. — Как бы то ни было, словосочетание «сочная бабенка» назвать приятными для женских ушей словами можно только с очень большой натяжкой.

— Может, тебе и в уши затычки, а?.. — выступил он с неожиданным предложением и предвкушающе потер лапки. — А что? Это идея!

— Ага. И на глаза повязку. Ты лучше помолчи. Я готовлюсь морально к встрече со светилами сыскного дела. Мне нужно правильную волну поймать.

— Аф-аф! — за моей спиной радостно взвизгнула Оливка и снова замахала ручками в сторону ангела.

— О, нет! — взвыли мы в один голос, потому что кодовое слово «Аф-аф» означало одно: иди сюда, ангелочек, я буду тебя тискать и выдирать клочьями шерсть из твоей пушистой шкурки, а ты за это будешь называть меня Зайкой и смешно шипеть сквозь зубы.

И все бы ничего, но Оливку-то несла я, а значит, и истязаемого ангела тоже опять придется тащить мне. И после этого Афиноген удивляется, почему я мужиков не люблю. Не вдаваясь в подробности: от них же никакой пользы! Убытки одни.

Скорость движения нашего маленького отряда, конечно же, немедленно снизилась, поэтому до эфората мы добрались только к обеду. Очень не хотелось оставлять Зойку во дворе, но ответственный дежурный по Ивскому эфорскому отделению, а по-простому, местный вахтер, категорично заявил:

— С козлами никак не можно!

И никакие просьбы, обещания всех благ, и даже угрозы не помогли.

Поэтому я привязала вмиг погрустневшую Зойку прямо у дверей вахтерки и, зло сощурившись, предупредила дежурного вояку:

— Если с моей козой что-то случится...

Назидательно подняла вверх указательный палец и оскалилась в недружелюбной улыбке. Вахтер испуганно сглотнул и, кажется, даже пожалел о своей принципиальности. А я потрепала Зойку за ушами и, вздохнув полной грудью, шагнула в серпентарий, именуемый Ивским районным эфоратом, благо ответственный дежурный, не сводя испуганного взгляда с моей козы, соизволил сообщить о том, что весь личный состав в конференц-зале собрался.

— Так указом от первого травня категорически запрещено пьянствовать на рабочем месте! — не поверила я, а вахтер, кажется, обиделся.

— Ничего и не пьянствовать. Начальство к нам новое приехало. Будут под королевским патронажем убийство в Призрачном замке расследовать.

Так что по длинным эфоратским коридорам я шла уверенно и быстро. Развяжусь со всеми делами, заберу Зойку — и домой. А то же страшно представить, во что там Гаврик мою лавку без меня превратил.

На лестнице Оливка начала плакать, а Афиноген вновь завел старую песню:

— Вот не понимаю я, как ты можешь нашу девочку в чужие руки отдать.

Она не наша девочка.

— И не говори мне, что она не наша! Я же вижу, что она и тебя...

Видит он! Я толкнула дверь в конференц-зал и поспешила войти.

В комнате пахло мелом, мокрыми досками, мужскими телами, носками, чесночно-бараньей отрыжкой, пивом и почему-то мятой. Тонкий мятный аромат настолько выбивался из общей картины, что я запнулась на пороге, втягивая в себя воздух полной грудью. Может, показалось?

С задних рядов послышался чей-то стон, а следом за ним восхищенное:

— А я говорил!

Не показалось. Мята.

Посмотрела на шептавшихся практикантов и насмешливо произнесла:

— А у вас, я смотрю, по-прежнему балаган, — и голову вправо повернула, услышав удивленный вздох, споткнулась о знакомый голубой взгляд и с трудом подавила в себе желание попятиться.

— Ты? Ты как здесь?..

И в голосе удивление и недоверие.

Павлик.

Черт.

Он-то что забыл в нашем захолустье?

— А где мне быть? — ответила, немного понизив голос и стараясь не думать о том, что серпентарий в полном составе прямо сейчас строит всевозможные предположения о цели моего визита в Ивск. И «необычную реакцию» вспоминают, конечно же. Интересно, они Павлику о том случае уже рассказали или такую славную историю на потом приберегли? Окинула быстрым взглядом присутствующих.

Два практиканта, не скрываясь, пялились на мою грудь. Химик радостно улыбался, глядя в пространство. Что же он все-таки курит? Три человека из бригады быстрого реагирования рассматривали шнуровку на моих ботинках. Магистр Ву, кажется, был единственным, кроме меня и Оливки, кто видел Афиногена. А Валентин Валентинович Рост, старший эфор и главный сплетник Ивска, сидел у окна, закинув обе ноги на стол, и переводил задумчивый взгляд с Оливки на Павлика и обратно.

О, нет!

Я вдруг отчетливо поняла ход мыслей пожилого человека, с ужасом глянула на свою подопечную и едва не застонала вслух. И как я раньше не заметила, что она на Эро похожа, как на родного? Впрочем, эльфы же все между собой очень похожи, но разве это остановит местных любителей почесать языками? Надо срочно что-то предпринять, надо немедленно отвлечь внимание, надо…

— Соня, — Павлик тепло улыбнулся и шагнул ко мне, не замечая, что атмосфера в конференц-зале несколько накаляется.

Валентин Валентинович понимающе хмыкнул и двумя пальцами подкрутил правый ус. Это финиш. Я поспешила открыть рот, чтобы раз и навсегда положить конец всем этим гнусным мыслишкам в голове старого сплетника, но тут Павлик повел себя несколько странно. Он посмотрел на Оливку, на одно коротенькое мгновение приподнял удивленно брови, заговорщицки подмигнул, аккуратно взял меня под локоток и интимным шепотком проговорил:

— Милая, пройдем ко мне в кабинет.

Он-то говорил шепотом, но услышала его, конечно, не я одна. Валентин Валентинович, бедняга, чуть со стула от восторга не свалился. А я от шока банально потеряла дар речи и выпучила глаза. Наглец же через плечо глянул на серпентарий и приказал:

— Через полчаса отчет о проделанной работе мне на стол! — окинул меня веселым взглядом и уточнил:

— Нет, лучше через час.

Убью его!

Я на секунду прикрыла глаза, пытаясь прогнать красное марево ярости, немедленно всколыхнувшееся внутри меня после пошленького намека Эро. Конечно же, все немедленно додумали, что будет происходить в обозначенном кабинете в течение следующего часа. Мало мне было проблем после моего триумфального появления в эфорате. Так вот вам, пожалуйста, кушайте ложкой добавку.

За попыткой удержать себя в рамках приличия и не сорваться, словно базарная торговка, в отвратительный скандал, я не заметила, как Пауль выволок меня в коридор. Я пыхтела, шипела и прожигала ненавидящими взглядами Афиногена, который, к радости Оливки, весело хихикал, держась маленькими лапками за свой довольно упитанный животик.

— Совсем с ума сошел?— возмутилась я, когда Эро распахнул передо мной одну из многочисленных дверей и легонько шлепнул по пятой точке, подталкивая меня внутрь.

Одновременно с его движением дверь конференц-зала скрипнула, выпуская в коридор Валентина Валентиновича. Павлик нахмурился в его сторону и раздраженно произнес:

— Через час!

А потом мне ласково:

— Потерпи чуть-чуть, зайчонок. Еще минутка — и я весь твой.

Закрыл дверь, повернул в замке ключ, закрутил над замочной скважиной магическую нить в неизвестный мне узел и только после этого сообщил:

— Сонь, ты просто нереальная умница, что не повезла малыша в замок.

Афиноген после его слов довольно хрюкнул, а я слегка растерялась от такой резкой перемены темы.

— Извини меня за этот маленький спектакль, но я подумал, что так будет лучше...

Маленький спектакль? Нет. Скорее, цирк, балаган, отвратительная клоунада, во время которой одного из зрителей вытягивают на середину арены и под оглушительный хохот беснующейся публики срывают с него штаны.

Бережно усадила Оливку в центр пушистого ковра, занимавшего половину начальственного кабинета. Я и в прошлый свой визит сюда все понять не могла, зачем главе Ивского эфората здесь это произведение искусства, а сейчас порадовалась его выбору: это было единственное безопасное в комнате место, если речь шла о карапузе, который учился делать первые... э-э... ползки.

Оливия десятью пальцами вцепилась в длинный ворс, а я развернулась к Паулю лицом, чтобы высказать ему все.

— Конечно, некрасиво с моей стороны ставить тебя в такую ситуацию, но у меня не было выхода, правда.

Он посмотрел на меня виноватым взглядом, и я притормозила с выяснением отношений.

— Дело в том, что смерть в Призрачном замке уже четвертый случай за полгода. Всегда молодожены. Всегда смешанная пара. Всех убили в Пограничье.

— Ужасно, не спорю, но... — попыталась возмутиться я, искренне недоумевая, как смерти незнакомых мне светлых и темных связаны с пошлыми намеками Эро на нашу связь.

— Не хотел рисковать ребенком. Это ведь их сын, я правильно угадал?

— Нет! — мстительно сощурилась я. — Неправильно!

На секунду мне показалось, что глаза моего старого знакомого выпрыгнут из орбит, пробьют зеленые стеклышки очков и двумя белыми шариками скатятся мне под ноги.

Пауль закашлялся, пытаясь что-то сказать, и я заботливо спросила, потянувшись за стеклянным графином, стоявшим на столе:

— Водички?

Он раздраженно мотнул головой и спросил:

— Твой?

Я недоуменно хлопнула ресничками и все-таки ухватила графин за горло, а потом честно ответила:

— Твой.

— Что-о-о-о? — вот никогда не думала, что Павлик умеет так орать. Он мне всегда казался самым спокойным и сдержанным в нашей четверке.

Ну, и сплетни после этого рева точно уже ничем не пресечешь. Так почему я одна страдать должна?

— Графин твой, — мило улыбнулась, нагло трепеща ресницами. — А ты что подумал?

Эро одарил меня нехорошим взглядом, вырвал из моих рук сосуд с водой и с излишней осторожностью водрузил его на место со словами:

— Один-один. Ребенок убитых?

— Да.

— Он — девочка?

— Да.

— Ну, и язва же ты, Сонька! — возмутился все-таки Павлик. — Ни на грамм не изменилась с нашей последней встречи!

— Зато ты сильно изменился, — поспешила заверить его я и, упреждая вопрос, уточнила:

— Штаны тебе шарму придают. С голым задом ты был не таким... загадочным.

Еще две недели назад Пауль Эро спокойно жил в Дуброво — областном центре Пограничья, лениво занимал должность старшего эфора, время от времени обедал у Ясневских, по вахте выполнял обязанности Стража. И знать не знал о городе с романтичным названием Ивск.

Две недели назад казалось, что удача по-прежнему благоволит к молодому сыщику. Хорошая служба, имя, маленькая, но зато своя квартирка. В конце концов, новый роман! Совершенно выносящий мозг и лишающий сна.

Анжелина была чиста, юна и одновременно с этим эротична до дрожи. И Пауль даже на секунду поверил в то, что в нее можно влюбиться. И почти влюбился. Хорошо, что только почти, потому что во вторник утром в их любовное гнездышко ворвался разъяренный муж, о наличии которого юная и чистая не посчитала нужным уведомить заранее.

Эро поморщился, вспоминая некрасивый скандал с битьем посуды и сломанным носом. В первое мгновение молодой человек радовался тому факту, что вышел победителем из драки, а потом узнал в пострадавшем своего непосредственного начальника и загрустил.

Почему он раньше не сообразил, что Анжелина и молодая жена начальника областного Дубровского эфората — одно и то же лицо? Генерал Штормовский прощать не умел. То есть жену-то он простил, а Эро… продвинул по службе. Или правильнее сказать — задвинул?

Когда Павлик получил приказ о новом назначении, он долго возился у огромной карты Пограничья, занимавшей всю стену в его старом кабинете, разыскивая то самое славное местечко, в которое его… повысили. А найдя, немедленно впал в уныние. Это даже городом нельзя было назвать. А в Большом Атласе Пограничья и прилегающих земель о нем было написано всего несколько строк. Абзац об истории возникновения и памятниках архитектуры Эро нетерпеливо пропустил, уткнувшись безумным взором в строчку «Население 1500 человек».

Полторы тысячи?! Что, скажите на милость, известный при обоих дворах сыщик будет делать в этой забытой всеми богами деревне?!

Павлик сначала впал в депрессию, потом перешел к ярости, потом попытался залить горе вином и впал в трехдневный запой и даже задумался о том, не вернуться ли к матери… Но тут пришло сообщение о том, что на вверенной ему территории произошло двойное убийство, зеркально повторяющее три уже известных случая. И молодой человек выдвинулся в Ивск.

Романтичное место Ивск встретило его сплетней о новом начальнике районного эфората. Две девицы преклонного возраста, ехавшие с Эро в одном дилижансе, всю дорогу шептались о том, что он, Эро, говорят, страшный красавчик и кобель, что в его прошлом была большая сердечная тайна и что — внимание! — он НЕ ЖЕНАТ! Дамы строили планы по завоеванию крепости по имени Пауль Эро, уверяли друг друга, что у них-то точно больше шансов, чем у Бабетты Вук, что Варьку Синицыну можно смело снимать со счетов, что Раюсик до зимы уехала к тетке погостить, а когда вернется, новый начальник будет уже счастливо женат.

Павлик содрогнулся от такой перспективки, поглубже вжался в неудобное кресло и отгородился от предприимчивых девиц «Ивским курьером» недельной давности, который услужливо оставил на сиденье один из прошлых пассажиров.

Так что нечему удивляться, что на место своей службы Эро явился в дурном настроении и с головной болью, которой только поспособствовало радостное приветствие дежурного по отделению:

— Господи Эро! — старик вытянулся в струну и щелкнул каблуками форменных сапог. — Для нас небывалая честь… мы рады приветствовать… у нас… Разрешите вас пригласить на праздничный ужин, моя супруга и дочь…

— Извините, но я занят сегодня! — молодой человек торопливо отмахнулся от приглашения на ужин и шарахнулся в сторону, едва услышав о наличии дочери. — Я… э… с дороги. И много дел. И еще не устроился…

Проклятье. Полторы тысячи жителей, говорите? Сколько среди них девиц на выданье? Павлик поставил мысленно галочку с пометкой «Выяснить в первую очередь» напротив этого пункта и отправился знакомиться со своими подчиненными.

А потом появилась Соня. Невиданная удача, дар богов и шанс на спасение. Признаваться девушке в том, что забота о найденыше не имела ничего общего с первоначальным желанием Павлика показать всем присутствующим, что он уже состоит в серьезных отношениях, он не собирался. Лишь туманно намекнул на то, что он тут человек новый, не знает, кому можно верить, и можно ли вообще.

И еще раз порадовался своему везению. Да, перевод в захолустье — это минус, но есть же и ряд плюсов.

Первое. Ребенок нашелся. И это очень-очень хорошо. Паулю совсем не хотелось быть тем человеком, кто принесет Аугусте Нель известие о смерти ее внучки.

Второе. Когда убийца будет пойман, генерал Штормовский отправится в далекое пешее путешествие вместе с его молодой женой и нелепыми приказами. Потому что это дело стояло на королевском контроле в обоих мирах.

Третье. Присутствие во всем этом Соньи. Как ни крути, но Пауль Эро любил видеть вокруг себя красивые лица. А это лицо, положительно, было красивым. Очень. Лицо и все остальное, что к нему прилагалось, тоже.

Похоже, удача все-таки пока на нашей стороне.

Похоже, если тебе не везет с рождения, то это не лечится даже смертью. Шона Ингрид умерла. Шона Сонья унаследовала ее невезучесть. Два часа ожидания были потрачены впустую, потому что пришедший по вызову транспортник не смог открыть переход в Зачарованный лес. И в Подлесок тоже. И даже Вечно Зеленые луга отказались открыться по его требованию.

Павлик задумчиво почесал макушку и весело сообщил:

— Значит, двинем своим ходом.

И я едва успела поднять челюсть, как он, подхватив уснувшую прямо посреди ковра Оливку, поспешил к выходу.

— Что значит, своим? — метнулась за ним, проклиная не ко времени исчезнувшего Афиногена.

Вот же черт! То он нос в мои дела сует, то растворяется в воздухе, когда его подопечную волокут в неизвестном направлении.

— Значит, наймем телегу.

— Наймем? — я едва не задохнулась.

— Ну, или купим... — Павлик нетерпеливо пожал плечами. — Не проблема, управление командировочные и расходы оплатит...

Мы вышли во двор эфората, точнее, выбежали, потому что мои юбки, хоть и были укорочены в соответствии с тенденциями последней папиной коллекции платьев «Авантюристка», но все равно путались и мешали мне двигаться приемлемо быстро. И тут Павлик остановился, осененный внезапной догадкой:

— Сонь, я вот тут сейчас подумал... Тебе же, наверное, время надо, чтобы собраться...

— Мне? — я чувствовала себя так, словно меня вдруг забросили снова на первый курс, у меня экзамен по элементарной алхимии через пять минут начнется, а я напрочь все забыла.

— Не надо? — Эро меня неправильно понял и выдохнул с облегчением. — Мне с тобой нереально повезло!

— Пауль, — я все-таки сумела вставить слово. — Ты спятил? Я. Никуда. С тобой. Не поеду.

И что сделал этот нахал? Он махнул рукой в сторону вахтерки, возле которой Зойка с ленивым видом жевала жвачку, посмотрел на меня с упреком и произнес:

— Милая, без обид. Но до Зачарованного леса своим ходом неделю добираться. Одна ты поехать не можешь, а я не умею доить козу. Это же твоя коза, зайчонок?

— Если ты еще раз назовешь меня зайчонком... — начала я, приставив указательный палец к его груди, но вынужденно замолчала, потому что за воротами послышалась возня и женские голоса, что-то возмущенно крикнул ответственный дежурный, Зойка удивленно мекнула, а потом во внутренний двор районного Ивского эфората впорхнула жар-птица.

Нет, не так. Одна жар-птица, два павлина, фламинго и маленький слоник, который решил, что он канарейка.

— Это он! — неожиданно тонким голосом воскликнул слоненок и резво бросился наискосок от ворот к нашей маленькой компании.

Она бежала красиво и даже где-то элегантно. Мы с папой Родом три года назад ездили на юг с показом мод. Ну, он с показом, а я в сафари поучаствовать. Так вот там, под знойным белым солнцем, я видела самое прекрасное и одновременно ужасное видение в своей жизни: разъяренный бегемот гнался за незадачливым охотником. Никогда бы не подумала, что столь неуклюжее на первый взгляд существо может развить такую умопомрачительную скорость.

Слоненок оставил далеко позади обоих павлинов и жар-птицу, и наше столкновение уже было неминуемо, а Павлик все смотрел на нее со странным выражением на лице. Поэтому я совершила единственное разумное в этой совершенно абсурдной ситуации действие: я решительно забрала у Эро Оливку и собралась спрятаться с ней в здании эфората. В конце концов, там должно быть оружие. Может, и слонобойные пули нашлись бы. Но тут Павлик тихо-тихо произнес:

— Соня, спаси.

И, глаз на меня не поднимая, покраснел левой щекой. Очень интересно.

Слоненок в платье из желтого атласа затормозил, не долетев до нас шага четыре, присел в реверансе, колыхнув грудью в глубочайшем декольте, и запыхавшимся голосом произнес:

— Ваше сиятельство! — мы с Павликом синхронно посмотрели по сторонам.

— Дура! — зашипела подоспевшая Жар-птица. — Он не сиятельство, он превосходительство.

И глянула на Эро из-под пушистых черных ресниц подобострастно и преданно. И да, тоже присела в глубоком реверансе. В таком глубоком, что я, кажется, даже успела заметить ореолы коричневых сосков, мелькнувших в нескромном декольте.

Павлик покраснел и правой щекой тоже, а тем временем к нам подоспели три последних участницы экзотического забега, и я, не дожидаясь демонстрации их прелестей, ловко и естественно дотронулась до локтя своего спутника и довольно громко прошептала:

— А кто все эти славные дамы?

И добавила контрольное:

— Милый?

А потом улыбнулась немного растерянно и, болезненно сморщив носик, потерла правое плечо, всем своим видом намекая на то, что там, под цветным хлопком скрывается то, о чем присутствующие дамы больше не имеют права мечтать: свежая эльфийская брачная татуировка.

Дамы нахмурились и прожгли меня ненавидящими взглядами.

— А папенька говорил, что вы холостой… — недоверчиво протянула Слоненок.

— Мы пока не делали официального заявления, — Павлик оперативно обнял меня за талию и прижал к своему боку. — Но обязательно сделаем, как только устроимся на новом месте.

— И будет бал? — спросила Фламинго.

Я неуверенно кивнула.

— И столичные гости! — ахнула Жар-птица.

— Мне надо срочно заказать новое платье! — заявила Слоненок, а оба Павлина, которые находились ближе всех к воротам, ведущим на улицу, осознали всю стратегическую прелесть своего местоположения, развернулись и, не говоря ни слова, побежали на улицу, высоко задрав юбки. Но я-то видела, как бегает Слоненок — у них не было ни одного шанса прибежать на финиш первыми.

— Куда это они? — спросил Эро, когда во дворе остались только мы, Зойка и перепуганный дежурный, несмело выглядывающий из-за дверей вахтерки.

— Портниха в Ивске только одна, — я пожала плечами и выжидательно посмотрела на все еще розового от смущения Павлика.

А может, и не от смущения, потому что на ворота мой гипотетический муж (упаси, Богиня Луна, Мать-Хозяйка и Охотник Отец! От одного этого слова мой рот немедленно наполнился горечью) смотрел с выражением мстительной злости на лице. Пожевал нижнюю губу с секунду и, наконец, перевел свой взгляд на меня:

— Что?

— Ваше сиятельство ничего не хочет мне рассказать? — спросила я и переложила Оливку с правого плеча на левое. Все-таки матери с детьми на руках только на картинках выглядят красиво, а на практике даже у меня мускулы от этого сладко пахнущего тельца болеть начали.

— Дай сюда! — Эро с опытностью многодетного отца взял у меня малышку, которая сначала заворчала возмущенно, а потом довольно хрюкнула, уткнувшись носиком в смуглую эльфийскую шею.

— Ты прямо сейчас хочешь об этом поговорить? — он недвусмысленно посмотрел по сторонам, и я заметила, что Валентин Валентинович с заинтересованным видом рассматривает нас, стоя на крыльце, что химик раскуривает трубку, прислонившись к углу здания, что еще человек пять с любопытством выглядывают из окон эфората.

Черт.

— Черт! — заорал как безумный ответственный дежурный.

Я резко обернулась — действительно резко, в шее до черноты в глазах закололо. А когда, спустя мгновение, чернота рассеялась, я увидела, что Зойка с видом счастливым, но злобным жует нечто, что по виду напоминало кусок форменных эфорских брюк.

Лошадь закусила удила, заржала испуганно и шарахнулась в сторону вместе c телегой и возницей, когда я только свернула на улочку, где меня ожидали мои спутники: Павлик с Оливкой на руках, Зойка и Афиноген, неожиданно полинявший в рыжий цвет.

— Всем доброе утро! — поприветствовала я и улыбнулась дрожащей кобыле со всей любовью, на которую только была способна.

Кобыла не подвела. Она истошно взвизгнула, словно пугливая сорокалетняя девственница, и понесла.

Вот и славненько. Во-первых, я Павлика сразу предупредила, что лошади со мной не дружат. А во-вторых, я его еще не простила за безобразную выходку в эфорате. Как щит он меня, видите ли, использовал. Еще и лапшу на уши вешал, что о малышке радел. Засранец.

— Сонь...

Укоризненные взгляды на меня не действуют, пусть даже не старается. И потом, я не виновата в том, что лошади лучше всех животных волчью кровь чуют, особенно такую сильную, как у меня.

— И что ты теперь предлагаешь? Пешком идти?

— Я все свои предложения тебе еще вчера высказала, — ворчливо напомнила я.

И не только насчет того, куда новый начальник Ивского эфората может засунуть свои извинения за безобразное поведение.

— Я серьезно.

Я тоже была крайне серьезна, когда возмущенно спрашивала, почему бабушка Оливки не может сама за ребенком приехать. Почему я должна тащить ее чадо через целый мир? На альтруистических началах, между прочим, вместо того, чтобы сидеть в своей лавочке и впихивать фанатикам-туристам гномьи подделки под старину.

— Он на самом деле не может вызвать родственников малышки сюда, — сообщил мне Афиноген, недоверчиво рассматривая свой собственный рыжий хвост, которого у него еще вчера вечером не было. Что-то непонятное творилось с этим ангелом, хоть бы не заболел, а то поди потом, узнай, где и как его лечить, если кроме нас с Оливкой его никто не видит и не слышит. Ну, или почти никто.

— Эльфийские правила приличия, — Афиноген выпустил хвост из лапок и мрачно посмотрел на меня.

И вздохнул тяжело. И Павлик тоже вздохнул, сам по себе, независимо от ангела, а я чуть не взвыла от досады, потому что поняла, что от поездки отвертеться не получится.

— Как ты вообще передвигаешься-то? — нахмурился Пауль.

Я пожала плечами и без особой охоты призналась:

— Есть специальная порода лошадей...

Вот так и получилось, что еще вчера меня заботило только то, за какие шиши сделать ремонт в лавке, а уже сегодня весь Ивск шепчется о том, что я в серьезных отношениях с новым начальником эфората, у нас с ним внебрачная дочь, мы тайно заключили эльфийский брак, потому что родители знаменитого Пауля Эро против такого мезальянса. Действительно, где он, прекрасный и знаменитый, а где я — безумная хозяйка лавки сувениров, авантюристка и дрессировщица диких коз в придачу.

В общем, к тому моменту, когда мы наконец-то покинули стены Ивска, я мечтала только об одном: никогда больше сюда не возвращаться. Настроение было препоганейшее, а довольный вид Павлика только усугублял мои внутренние терзания.

Оливка спала в плетеной корзине внутри повозки, там же обитали и Зойка с Афиногеном, а мы сидели впереди.

— Сонь, не дуйся! — веселился Эро. — Все же хорошо! Отдохнешь.

— Не хочу отдыхать.

— Путешествовать — это же здорово!

— Не люблю путешествовать.

— Это же приключение! — блеснул в меня синим глазом и вдруг положил свободную от вожжей руку на мое колено.

— Будет здорово. Обещаю.

Я почувствовала, как внутри меня зазвенел тревожный звоночек, завибрировали струны паники и вдруг стало нечем дышать. «Это же Павлик Эро, — уговаривала себя я. — Всего лишь Павлик. Я же сильнее его в сто раз, наверное. Он же мне друг. Наверное».

Ничего не помогало, волна ужаса медленно растекалась по жилам, полностью лишая разума. Я прикрыла глаза, чтобы только не видеть, что его пальцы от моей ноги отгораживает только тонкий слой ткани. Глубоко вздохнула, изо всех сил стараясь не попасть в омут воспоминаний, вырваться, не думать, не...

Смуглая рука легла на мою коленку и сильные пальцы легко и споро потянули подол юбки вверх. Я не плакала и не дрожала. Я знала, что ему нравится, когда я дрожу, что мой страх доставляет ему удовольствие.

— Молчишь? — прохрипел он мне в ухо. — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты молчишь.

Я только зубы сжала сильнее, потому что помнила, как он реагирует на мой крик.

— Нет, ты не волк, — треск ткани и прохладный воздух касается кожи. — Ты заяц. Маленький, рыженький, трусливый заяц. Люблю таких. На обед.

Есть ли что-то отвратительнее его смеха? Вряд ли. Молчу. А он, изображая пальцами походку, медленно поднимается от моей коленки вверх, приговаривая:

— Раз, два, три, четыре, пять,

Вышел зайчик погулять.

Вдруг охотник выбегает...

И я не выдерживаю и кричу, обжигая горло осколками слов. Умоляю прекратить. Плачу навзрыд, хватаю за руки в бесплодной попытке прекратить этот кошмар. Бегу куда-то, прекрасная зная, что выхода нет. Его никогда нет, никогда. А в небе хохочет безумная Койольшауки, ослепляя меня молочным светом луны. Задыхаюсь, а потом снова кричу, пока чья-то рука не обрывает мой крик звонкой пощечиной...

Сердце колотится прямо в ушах. Мне кажется, я даже слышать стала хуже. Хотя и сквозь этот барабанный бой до меня долетает детский плач. Я лежу почему-то в траве. И солнце ослепляет своим блеском. Надо мной склонился бледный Эро и бородатая Зойка.

— Что это было? — у Павлика в голосе нездоровая дрожь.

— Мэ-э-э... — поддакнула Зойка и бросила оценивающий взгляд на брюки знаменитого сыщика.

— У меня лицо горит, — пожаловалась я и села, прижимая к пылающей щеке ладонь.

— Соня, — Эро присел возле меня на корточки и не глядя шлепнул мою козу по губам, когда она со злорадным видом потянулась к его штанине, — ничего не хочешь мне рассказать?

— Не хочу, — прохрипела я, удивляясь, откуда в моем горле взялся песок.

— Если тебя кто-то обидел...

Я молча поднялась на ноги и удрала к повозке. Рассказывать кому-либо о своем прошлом я совсем-совсем не хотела. Тем более, что это не мое прошлое. Что это за фокусы вообще? Девочка из этого видения давным-давно умерла, погибла, так и не узнав, что такое жизнь. Это чужие воспоминания, чужая жизнь, чужой страх.

Нет, страх все-таки мой.

Павлик быстро догнал меня и помог забраться в коляску. Я сразу же бросилась к заплаканной Оливии. Прости меня, девочка, я не хотела тебя пугать. Погладила белокурую головку и спрятала нос в мягких кудряшках, стараясь не смотреть на мрачного, как предгрозовое небо, Афиногена и не прислушиваться к недовольному сопению за моей спиной.

— Он не отстанет, — сообщил Генка и с видом знатока добавил:

— Советую придумать, что ты будешь ему объяснять.

Я неопределенно кивнула. Да, Эро как клещ. Это всем известно. Но вот откуда ангел-хранитель — не мой ангел-хранитель, попрошу заметить — знает о том, что и почему я не могу рассказать сыщику.

Неожиданно и проблемы моей лавки, и все неприятные мысли по поводу предстоящего путешествия, и сплетни а Ивске вокруг моего имени, и даже запах незнакомого волка в окрестностях Призрачного замка — все отступило на второй план перед пугающей тенью разоблачения.

Оливка успокоилась очень быстро и уснула, напившись Зойкиного молока, а я не стала пересаживаться вперед к Эро. Я сидела в полумраке повозки, и в голову не лезло ни одной толковой мысли о том, что сказать Павлику, когда он снова спросит, кто меня обидел.

Обидел... Что такое вообще, эта обида? Наверное, когда родители в ночь Разделения миров подарили не фарфоровую куклу, о которой ты так мечтала, а учебник по общей магии. Или когда твоя подружка уводит твоего парня. Или когда на празднике тебе не хватило торта, например, тоже обидно.

Когда твое тело ломают и жгут, растягивают мышцы, тонкими лезвиями надрезают кожу, когда твою душу уродуют, тогда твое сердце разрывается на части. Не от обиды, нет. От злости и ненависти.

— Если тебя кто-то обидел, — сказал он.

Что тогда? Мстить некому, обидчик мертв. И жертва мертва.

Шрамы, оставленные ненавистью на сердце, не заживают со временем. Они все так же болят. И не важно, сколько минуло дней или лет. Они болят так, словно все случилось вчера.

Мы не разговаривали целый день, пока не пришло время устраиваться на ночевку, да и тогда едва обмолвились парой слов. Все-таки и ангелы-хранители могут ошибаться. Павлик тактично меня не трогал: наверное, понял, что бесполезно пытаться добиться от меня ответа.

Оливка, наигравшись, уснула прямо во время еды. Я устроила ее в корзинке и расположилась рядом, предусмотрительно расстелив одеяла своего спутника с другой стороны костра, закрыла глаза и попыталась уснуть.

И примерно через минуту услышала:

— Расскажешь сама или заставишь меня землю рыть?

Чтоб тебя разорвало! Сделать вид, что я сплю, или сразу отправить его подальше?

— Соня…

Самый упертый из всех известных мне людей, честное слово.

— Если ты устала и не хочешь об этом говорить…

— Я никогда не хочу об этом говорить, Пауль. Никогда. Поэтому, пожалуйста, просто не лезь.

Я повернулась спиной к огню и зажмурилась, надеясь на то, что у Эро хватит совести и такта…

— Ты очень красивая девушка, — спустя минуту сообщил совершенно нетактичный и бессовестный Павлик и зашелестел своим одеялом.

— И мне не надо быть сыщиком, чтобы догадаться, что произошло… Но, Соня… Ты же сегодня… Ты что же, меня боишься?

— Не боюсь, — без особой охоты призналась я. — Но иногда со мной такое бывает. Не переживай, в последние годы это случается все реже, поэтому шансы, что ты снова станешь свидетелем моей истерики, равны нулю.

В середине костра треснуло полено, к ночному небу взметнулась стая испуганных искр, поздние осенние сверчки замолчали на секунду, а потом с утроенной энергией начали терзать свои маленькие скрипки.

— Он умер, — не выдержала я молчаливого давления и села, уткнувшись лбом в колени. — Много лет назад. Правда.

— Соня…

— Уже ничего не исправишь. Я просто… такая.

Я почувствовала, как его рука несмело дотронулась сзади до моего плеча.

— Прости.

Я честно хотела сказать, что он ни в чем не виноват, честно. Хотела попросить прощения за свою несдержанность. И объяснить, что не боюсь его ни капли. Что это даже не я была, а совсем другая, давно мертвая девушка. Я вдруг поняла, что мой секрет можно не прятать перед этим человеком, он не предаст. И даже не потому, что он, как и я, один из Стражей. Просто он же Пауль Эро. Я знаю его сто тысяч лет. Мы по очереди гостим в летнем домике у Юлки…

В темноте за огненным кругом хрустнула ветка под ногой невидимого лесного обитателя, и наваждение спало. Легким движением я сбросила руку молодого человека со своего плеча, и ничего не сказала.

Тайна, известная одному — известна одному, тайна известная двоим — известна всем.

Не обращая больше внимания на Эро, я растянулась на земле и спрятала голову под одеялом.

— Иди сюда, скотина! — не самые лучшие слова для будильника, но зато я сразу проснулась.

Рань была несусветная, мне даже думать не хотелось о том, который сейчас час. Впрочем, солнце уже успело пронизать рассеянными лучами воздух над поляной, непрозрачно намекая на скорое утро.

Потерла ладонями лицо, отгоняя остатки сна, и потянулась, разминая мышцы. Стоит признать, волку гораздо проще спать на земле. Теплая шкура не пропустила бы холод осенней ночи, а кости не болели бы с утра так, словно я не спала, а бегала по лесам за взбесившимся зайцем.

— Ты не знаешь, с кем связалась! — Эро негромко сыпал проклятиями, что совершенно не мешало сопящей в корзине Оливке.

Великий сыщик носился по поляне за козой. Из одежды на нем было только нижнее белье. Я оценила стройность фигуры, рельефность плеч и быстроту ног. Хотя нет, насчет ног я поспешила. Зойка совершила очередной обманный маневр и со злорадным видом ускакала за кусты, а Павлик, шипя и ругаясь сквозь зубы, растянулся в траве.

— Вот же сволочь… — бормотал он, потирая ушибленный локоть. — Все равно же поймаю!

Он так забавно ругался, с таким детским энтузиазмом пытался поймать мою козу и так искренне негодовал, что я не выдержала и рассмеялась вслух, так и не узнав из-за чего весь шум. Правда, учитывая то, как Зойка смотрела на брюки моего спутника, которых я теперь нигде не наблюдала, была у меня одна идея.

Павлик посмотрел на меня странно, покачал головой и полез в повозку, что-то бормоча себе под нос.

— Ты что же, штаны его попортила, зараза? — спросила я, когда Зойка опасливо выглянула из-за кустов и, не заметив своего преследователя, смешно взбрыкивая задними ногами, подбежала ко мне.

Коза скосила хитрый взгляд на повозку и игриво дернула кончиком хвоста.

— Будем надеяться, что у него есть запасные, — я пощекотала сережки на скуластой морде и добавила, снова рассмеявшись:

— Но я бы на твоем месте поостереглась. Ведала, как он в гневе зол? Не боишься, что получится, как в той сказке, когда остались от козлика только рожки да ножки?

Павлик все еще шебуршал в повозке, поэтому я крикнула ему, чтобы он слушал Оливку и в компании Зойки выдвинулась к ручью.

— А скажите-ка мне, Зоя Гаюновна, — спросила я у козы, опустив руки в воду, — куда опять пропал наш Геннадий? Что-то меня напрягают его регулярные отлучки.

Ответа на свой вопрос я не ожидала, так что неудивительно, что едва не свалилась в воду, когда моя коза ответила мне мурлыкающим голосом:

— Не Геннадий, а Афиноген!

— Зоенька? — я схватилась рукой за сердце и испуганно посмотрела на свою питомицу.

— Да не она это, а я... Что ты цирк устраиваешь? — мяукнуло из кустов, и на поляну выкатился здоровенный рыжий котяра.

От ангела-хранителя, который свалился на меня несколько дней назад с сосны, в этом животном остались только прозрачные, я бы даже сказала, почти эфемерные, перепончатые крылышки. Все остальное изменилось полностью, даже голос.

На секунду в мою больную паранойей голову забралась мысль о том, что это и не Афиноген вовсе, а засланный в наши ряды враг. Тут я не успела додумать, в чьи именно ряды и кем конкретно засланный, потому что котик тяжело и горестно вздохнул и произнес:

— Пароль «Аф-аф» тебя устроит?

Это действительно был Афиноген. На мой вопрос о том, где он пропадал, ангел туманно ответил, что у каждого свои секреты. А когда я спросила, почему он так выглядит, яростно блеснул в меня зелеными глазами и рявкнул:

— Потому что! — плюхнулся с независимым видом на траву и принялся намывать правую лапку.

— Ну, ладно...

За кустами деликатно кто-то кашлянул голосом Пауля Эро, а через мгновение появился и он сам.

— Ты с кем тут разговаривала...

Замолчал на секунду, а потом обвиняющим перстом в сторону Афиногена ткнул:

— Это что за жирный урод?

Мы с ангелом переглянулись, и ангел проворчал, не отрываясь от процесса умывания:

— Скажи ему, что он сам урод, а у меня просто кость широкая...

— Оно разговаривает, — констатировал Павлик еще до того, как я рот успела открыть.

— Неожиданно, — ангел опустил лапку на траву, бросил на меня один короткий взгляд и...

И просто удрал в кусты. Я же так и осталась стоять столбом, не хватало только рот для полноты картины разинуть.

— Здоровенный говорящий кот с крылышками, — подытожил Эро и вопросительно на меня посмотрел.

Ну, я и призналась, не видя причин для скрытности:

— Это Оливкин ангел-хранитель. Афиноген. У него дипломный проект.

Павлик сначала рассмеялся, потом сообщил мне, что я врать не умею в принципе, разозлился, когда я начала настаивать на своем. И в результате все равно каждый остался при своем. Я даже обиделась немного.

— Сонечка! — Пауль улыбнулся, пытаясь пробить стену моего обиженного молчания. — Сразу видно, что Мироделение не было твоим любимым предметом.

— Не было, — я закончила умываться, и мы возвращались к повозке, — и что с того?

— Хранители не материализуются без причин, это во-первых. А во-вторых, их могут видеть очень и очень немногие. Ну, или те, кому они позволяют себя увидеть.

— И?

— И я не принадлежу ни к первым, ни ко вторым. Понимаешь теперь, какой это ангел?

— Двоечник? — я пожала плечами. Ну, не знаю я, как объяснить феномен Афиногена.

— Врун он, — категорично заявил Эро, с интересом наблюдая за тем, как я устраиваюсь возле Зойки.

Тугая струя ударилась о дно кастрюльки, и сразу же из своей корзины подала радостный сигнал Оливка. Пауль ушел к ней, а я решила, что обязательно все выясню у Афиногена, когда он вернется. И заодно узнаю, что это за хранитель такой, который пропадает сутками, оставив свою подопечную без присмотра.

Пауль полулежал на расстеленных на земле одеялах и наблюдал за плавными движениями женщины. Она стояла вполоборота к нему, лениво закинула руки за голову и вдруг распустила узел, в который изо дня в день стягивала свои волосы. Рыжая волна хлынула по плечам, ослепив на мгновение своим блеском, и замерла, заманчиво покачиваясь у бедер. У очень аппетитных, надо сказать, бедер.

— Поль... — мягко позвала она, и Эро забыл выдохнуть, потому что Сонья, не отрывая от него колдовских глаз, начала медленно-медленно расстегивать маленькие пуговички на своей блузке.

— Соня? — свой собственный голос показался хриплым и незнакомым.

— Ч-ш-ш! — она приложила пальчик к полным губам и качнула головой, а затем вернулась к пуговицам.

Кровь загустела и продвигалась по венам рывками, то отправляя сердце в сумасшедший бег, то почти останавливая его.

— Поль...

Легким движением отбросила блузку в сторону, оставшись в одной юбке, и Пауль рванул к ней, не выдержав этой медлительности и тягучести движений. Теплые руки покорно легли на его плечи, а губы прошептали, едва касаясь пульсирующей вены на шее:

— Я так хочу...

Пауль распахнул глаза. Звезды игриво подмигивали с ночного неба. Оливка сопела в своей корзине, цепко ухватившись за мягкое Зойкино ухо. Сонья и не думала устраивать никаких эротических шоу. Она мирно спала с другой стороны костра, и ей-то уж точно не снилось неприличных снов.

Откуда что взялось? Ведь никогда же, реально, никогда он не думал о ней в таком... ключе. Это первое. И второе. Как продолжать и дальше не думать ничего такого после подобных снов?

Сон был красочный и реальный, как картины Зиновия Лисовски.

Пауль мельком глянул на расслабленное тело под тонким одеялом и едва сумел побороть желание опуститься рядом с ней, прижаться, проверить, так ли мягки эти губы, как ему показалось во сне, так ли упруга грудь...

— Не фантазируй! — безжалостно оборвал себя тихим шепотом и рывком поднялся на ноги.

— Что случилось? — Сонья подорвалась, испуганная со сна, теплая и розовая, и...

Черт!

Пауль скрипнул зубами и почти бегом направился к ручью.

— Искупаться хочу.

Очень сильно! И удивленно приоткрытый рот, и сонные доверчивые глаза, и даже розовая отметина на мраморно-белой щеке только поддерживали в правильности принятого решения.

С разгона уперся руками в песчаный берег и сунул голову в охренеть какой холодный ручей. Зажмурился и с обратной стороны век немедленно нарисовались плавно покачивающиеся бедра и тонкие пальчики, медленно расстегивающие блузку.

Наваждение какое-то! А что? Может, и наваждение? Проклятый котяра вон уже два дня не появляется, а Пауль еще не выжил из ума, чтобы верить в байки о бескорыстных, неопытных, а главное, невнимательных, хранителях.

После мыслей о бескорыстности и неопытности в голове снова мелькнули красочным образом струящиеся по спине рыжие волосы и Эро, проклиная на чем свет стоит свое богатое воображение, снова склонился к ручью.

Склонился и замер, разом забыв о бедрах и пуговичках. Прямо перед глазами четким отпечатком в глинистой почве берега мелькнул след здоровенного волка.

«Или оборотня!» — метнулось в голове испуганно, и сыщик подскочил, стремясь как можно быстрее вернуться в лагерь. Правая нога предательски подкосилась, уводя молодого человека назад и в сторону, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но все равно обрушился в воду вместе с небольшим куском берега.

Дух вышибло сразу, он вылетел из горла красивым многоэтажным слогом и умчался в звездное небо, распугивая ночных птиц.

— По крайней мере, одну проблему я точно решил… — проворчал сыщик, выбравшись на берег и рассматривая порванную снизу и доверху правую штанину.

— Но такими темпами к родному порогу я вернусь вовсе без штанов.

Вернуться бы только к этому порогу. Эро выдохнул раздраженно, отгоняя неприятные мысли.

Светлые эльфы — самый закрытый из всех закрытых народов народ. Поэтому ничего странного и необычного не было в том, что к полукровкам они относились, мягко говоря, снисходительно. Презрительные насмешки, язвительные комментарии, унизительные намеки — вот та особенная приправа, которая придавала детству Пауля исключительно горький привкус. Он стремился во всем быть лучшим. Он не останавливался на достигнутом. Он болезненно относился к каждой своей неудаче не потому, что обладал чрезмерно раздутым самомнением, а только для того, чтобы доказать им всем…

— Тридцать лет на носу, а я все что-то кому-то доказываю, — проворчал Пауль, выходя на полянку, где они разбили лагерь.

Стыдно. Неприятно. Противно, в конце концов. Тем более что он прекрасно знал: доказать эльфам их неправоту невозможно по определению. Упрямые, заносчивые, самовлюбленные…

— Когда ты говорил, что хочешь искупаться, я не думала, что в твои планы входила и постирушка, — вместо приветствия она протяжно зевнула и не забыла сладко потянуться, словно насмехаясь над его внутренними терзаниями. — Надо было предупредить, я бы тебе Оливкины пеленки отдала…

И перевернулась на другой бок, сонно бормоча что-то о странности мужчин. До белого пламени перед глазами захотелось объяснить ей причины этих странностей и своего ночного купания, в частности. И Пауль даже сделал шаг к закрученной в одеяла фигурке, по достоинству оценив беспечно открытые тылы, но вспомнил недавний инцидент. Бледность и черноту безумия, испуганный, почти болезненный крик, и как она дрожала в его руках, когда он пытался привести ее в чувство и пробиться сквозь беспричинную истерику. А ведь он просто по-дружески положил на ее колено руку. Без каких-либо задних мыслей.

— Не сопи там, мешаешь, — проворчала из-под одеяла, даже не оборачиваясь.

Интересно, Сонья вообще ничего не понимает или притворяется просто? Склонности к жеманству и сводящим с ума играм Пауль за девушкой не замечал, поэтому и сейчас открыл было рот, чтобы сообщить ей о волчьих следах, обнаруженных у ручья. Открыл, постоял так с секунду, чувствуя себя совершенным идиотом, и закрыл, решив ничего не говорить.

Какой смысл ее волновать? Неизвестно, как она отреагирует на новость о посторонних волках. А она отреагирует, это точно. Понятно же, что бы ни случилось с ней в прошлом, виноваты в этом были точно не люди.

— Извини, я не нарочно, — бросил через плечо, забираясь в повозку. Где-то еще была предпоследняя пара брюк. Целых, чистых и, главное, сухих.

К исходу восьмого дня пути мы добрались до Вечно Зеленых лугов, и моего спутника немного отпустило. Он вообще в последние дни был какой-то странный. Молчал подозрительно, начал зачем-то обходить стоянку по несколько раз за ночь, словно вынюхивал что-то. И это я не говорю про ночные купания. Я поначалу удивилась дико и даже перепугалась немножко, а потом благоразумно решила, что мне нет никакого дела до его привычек и заморочек.

Сейчас же Эро заметно оживился и радовался, как ребенок тому факту, что ночевать мы будем на территории эльфов. Лично я не особо разделяла его энтузиазм, у волков как-то не сложилось с этим светлым народом. Впрочем, у волков, кажется, ни с кем не сложилось.

— Хорошо бы до темна таможню пройти, — Эро стрелял глазами по сторонам, словно выискивал кого-то в придорожных кустах. — Получишь амулет, и все, можно выдыхать спокойно.

Словно мне что-то мешало спокойно дышать без запирающего эльфийского кулона.

— От Лугов до Подлеска два дня, да там еще день… Мы вообще молодцы, не думал, что так быстро доберемся.

И снова подозрительно посмотрел на кусты. Подозрительно и, пожалуй, злобно. Да что ж такое-то?

Я проследила за взглядом своего спутника и с радостью заметила кончик пушистого рыжего хвоста, возвышавшегося над травой.

— Афиноген! — не думала, что так сильно обрадуюсь возвращению ангела. — Ты где пропадал?

— А главное, зачем нашелся? — проворчал Эро хмуро и почесал кончик носа. Интересно, он всех ангелов не любит, или только тех, которые выглядят как симпатичные рыжие котики?

Афиноген презрительно фыркнул в сторону великого сыщика и, высоко поднимая лапки в белых носочках, подбежал к повозке. Затем вскочил на козлы и, игнорируя недовольство высоких блондинов, заявил:

— Я видел волчьи следы. Впереди.

Медленно опустила веки. Без паники. Подумаешь, волчьи следы. Это же лес, в конце концов. В лесу живут звери. Белки, зайцы, медведи и волки, конечно.

— Большие, — уточнил Генка и прищуренным глазом глянул на Оливку, которая в этот момент пыталась единственным зубом прогрызть дыру в рожке для кормления.

Эро негромко выругался и переложил вожжи в левую руку.

Не раздумывая, достала фильтры и медленно вдохнула через нос, досчитала до пяти и выдохнула. Пусть лучше головная боль. С ней я справлюсь... К ней вообще можно привыкнуть.

Пауль только бровью дернул, заметив мое движение, но ничего не сказал.

— И еще одни, не такие здоровенные, но тоже не маленькие, — окончательно добил Афиноген.

— Двое? — в голосе моего спутника отчетливо прозвучало недоверчивое удивление. Зря он удивляется. Волки вообще редко ходят по одному.

Двое. Двое! С двумя я точно не справлюсь. Бежать!

— Сидеть! — Павлик схватил меня за руку и мягко потянул на себя.

Я бы могла без труда вырвать эту руку из плеча, наверное. Я бы могла выскочить из телеги и убежать. Куда? В Призрачный замок нельзя. Теперь понятно, что запах, который я почувствовала там, не был случайностью. Загоняют? Выслеживают. Охотятся.

Я так слаба, когда я человек.

— Соня, не паникуй. Они не посмеют напасть... — голос Пауля пробился ко мне, словно сквозь толщу воды.

— Может, и не посмеют, — мяукнул ангел-хранитель, — но я бы на это не особо надеялся, я бы...

Эро сильнее сжал мою руку и, по-прежнему тревожно глядя мне в глаза, произнес:

— Если ты сейчас не заткнешься, я тебе крылья оторву и в ж... И в жизни не догадаешься, куда засуну, — короткий взгляд на оторопевшего от такого заявления Афиногена, и снова мне:

— Они не смогут пройти границу без амулета. А с амулетами они нам не страшны.

Я неуверенно кивнула и снова начала дышать.

Я больше не маленькая девочка. Я взрослая, я сильная, я волчица. Волчица. Я не зайка из дикого детского стишка, я маг-стихийник, я Страж.

Мать-Хозяйка! Как же мне страшно!

Столько лет прошло, а я все еще не верю в свою свободу, и каждая встреча с сородичами наполняет меня ужасом. И неважно, кто это: взрослый волк, безродный кобель, несмышленый щенок или забитая сука. Один намек на запах волчьей крови — и я впадаю в панику.

Сколько истерик пережил папа Род? Сколько отрезвляющих оплеух я получила от Юлки? Сколько раз я раздирала когтями ладони в кровь до того, как начала пользоваться фильтрами? И хватит врать себе. Головные боли тут ни при чем.

Впервые фильтры я вставила на третьем курсе, когда ряды школьников пополнил Синдри Варг. Волчьей крови в нем была капля, настолько маленькая, что даже нюхачи проворонили этого мальчика, позволив ему вырасти свободным магом. Повезло ему.

Он был смешливым, светловолосым, наивным и позорно добрым для волка. Впрочем, волком он и не был. Он даже не знал о том, что он мог им быть. Меня тошнило от одного его вида, меня выворачивало наизнанку каждый раз, когда он случайно забредал на наш этаж в общежитии, ночные кошмары стали моими вечными спутниками... И я не выдержала, приняв однажды предложенные ректором фильтры.

— Они сделают меня слабой, — неуверенно проговорила я.

— Они помогут тебе быть счастливой, девочка, — решительно опроверг мои слова Вельзевул Аззариэлевич. — Оставь прошлое в прошлом. Просто живи. Жизнь прекрасна и удивительна, поверь!

Сложно верить человеку с такими одинокими глазами, сложно смотреть в лицо своему страху, так чертовски сложно прятаться от жизни!

— Соня, — Пауль положил руку на мое колено и почти в тот же миг отдернул, словно обжегшись, со словами:

— Прости! Я...

Не бояться.

Медленно взяла его за руку и положила назад. Мне совсем-совсем не страшно. Вот ни капельки. Не рядом с Павликом.

Афиноген мурлыкнул, прыгнув к захныкавшей Оливке, а я решилась посмотреть в глаза Эро.

— Это ты меня прости. Я тебе верю, правда.

И в доказательство прижала его кисть своей рукой.

— Видишь, никаких истерик. Меня даже не тошнит! — гордо и немного удивленно сообщила я.

Признаков тошноты и приближающейся паники действительно не было.

— Я рад... — тоскливо ответил Эро и косо ухмыльнулся.

Осторожно высвободил свою ладонь из моего захвата и, словно извиняясь, произнес:

— Но нам правда надо ехать, если мы хотим успеть до заката.

Кажется, он обиделся, но возможно, это только очередной приступ моей паранойи.

Старуха проснулась непривычно рано, скрипя и постанывая, спустила ноги с высокой кровати и посидела с минуту, рассматривая в полумраке осенней ночи скрюченные пальцы с разбухшими изношенными суставами. Жизнь прошла как-то незаметно: казалось бы, еще вчера они с подружками пускали венки по воде, гадая, кто из них раньше выйдет замуж, а уже сегодня зима основательно забелила голову и прибила спину к земле сугробом старости.

В умывальне безжалостное зеркало глубокими морщинами и выцветшими глазами констатировало скоротечность жизни. Куда пропала красота? Словно корова языком слизнула…

— Что ты бормочешь, мать? — проворчал муж, отворачиваясь к стене. — Не спится ж тебе…

Не спится, давно не спится и тревожно гонит из дому, едва умолкнут полуночные птицы. Совсем как в молодости, когда бабкина кровь не давала покоя и гнала прочь из дома. Пройтись по осенней росе, рассекая вмиг повлажневшим подолом молочный туман, передернуть от морозного воздуха плечами, распустить черные тяжелые косы и танцевать, подняв руки навстречу к матери-луне.

Но косы давно уже не черные и не густые, а руки не так-то просто поднять над головой, да и подруги по танцам не один десяток лет танцуют в другом месте.

Осторожно ступая по предательским половицам, старуха дошла до двери, принюхалась к тяжелому ночному духу дома, изогнула шею и оскалилась на пискнувшую в углу мышь, повернула щеколду и шагнула во двор.

Луна совиным глазом смотрела с еще совершенно черного неба. Сколько еще до рассвета? Два часа? Три? Что заставило подняться так рано и выгнало из дома? Не тот уже возраст, чтобы гнаться за лунным светом, миновали буйные дни непоседливой молодости. Что ж ты тянешь меня, богиня? Я уже стара, чтобы быть достойной дочерью…

К босым ногам немедленно прилип влажный от росы песок и мелкий домашний мусор, за стеной сарая протяжно и громко вздохнула Мальвина, досадуя на свой невеселый коровий век, Жук тявкнул несмело и звякнул цепью, выбираясь из будки, чтобы посмотреть, что заставило хозяйку подняться еще до рассвета. Окинул старуху внимательным собачьим взглядом и вдруг попятился, оскалившись и вздыбив шерсть на загривке.

— Ошалел ты к старости, что ли? — беззлобно спросила женщина и протянула к псу морщинистую руку, но он не вильнул хвостом и не сложил радостно уши, а прижал голову к земле и протяжно завыл, припадая на передние лапы.

— Да что ты, Жу… — старуха сделала осторожный шаг, еще не зная о том, что это последний шаг в ее жизни, и вдруг оглянулась на странно знакомый звук за спиной. Из темноты блеснуло желтым, послышалось недовольное ворчание, а потом чудовищная сила бросила женщину назад, вырвала остатки жизни из немощного тела, разворотила, раздробила, уничтожила, разбрасывая куски человеческой плоти на метры вокруг.

Жук забился в дальний угол конуры, не скулил, не визжал, не лаял, а только дрожал, не сводя глаз с того, кто хозяйничал сейчас во дворе. Старый пес, поджав хвост, следил за тем, как чудовище, щелкнув мощными челюстями, шагнуло к дому, а спустя минуту оттуда раздался глухой вскрик хозяина. Прислушивался к шуму и грохоту, проклиная себя за трусость и за то, что даже не предпринял попытки спасти тех, кто кормил и любил его долгие годы. Вздрогнул, когда дверь дома распахнулась…

Чудовище двигалось неспешно, уверенно, не боясь никого и ничего. Шерсть на морде забурела и слиплась, а желтые клыки окрасились красным. Оно подошло вплотную к конуре, склонило лобастую голову и, глядя Жуку в глаза, рыкнуло несдержанно:

— Где они?

И старое собачье сердце не выдержало, разорвавшись от ужаса и горя. Что может быть хуже, чем пережить смерть своих хозяев? Уж лучше так, пусть страшно, но вместе с ними, за ними… Убежать в зеленые луга предков, виляя хвостом и любуясь на тонкий стан и черные косы молодой хозяйки, и вдыхая сильный мужской дух хозяина чутким носом.

Чудовище посмотрело с отвращением на мертвое тело пса, раздраженно одним ударом тяжелой лапы разнесло хлипкую конуру в щепки, бросило короткий взгляд на луну и медленно покинуло поля боя. Напрасная трата времени, напрасный риск быть обнаруженным. Тех, за кем его послали, здесь не было.

Луна шокировано моргнула, торопливо спряталась за набежавшей тучей и не появлялась из-за облаков до самого рассвета, а ближе к восходу солнца пошел мелкий осенний дождь. Вначале он напоминал морскую водяную пыль, но постепенно капли становились крупнее и крупнее, и вскоре по земле, щедро политой кровью, барабанил настоящий ливень.

Дождь лил не переставая уже три часа, когда скрипучая калитка медленно качнулась внутрь, и на дорожку, посыпанную битым кирпичом, ступила элегантная ножка в черной лаковой туфельке.

— Мам, пап? Почему не встречаете?

Женщина легко впорхнула во двор, но успела сделать всего пару шагов, когда мужчина, шедший за ней, вдруг замер и, поймав свою спутницу обеими руками за талию, развернул ее лицом к себе.

— Гай? — девушка рассмеялась, не замечая обеспокоенного выражения на мужском лице. — Прекрати! Маме не понравится…

— Сигни, подожди меня за воротами!

— Да в чем дело? — нахмурилась и недовольно топнула ножкой. — Снова ты со своими…

Она не договорила, потому что боковым зрением заметила предмет, который показался ей странным и неожиданным. Ему точно было здесь не место. Повернула темноволосую головку, украшенную модной шляпкой, наклонила зонтик, чтобы лучше рассмотреть то, что привлекло ее внимание, и, издав сдавленный звук, обмякла в руках мужчины.

— Проклятье! — прорычал он, подхватив девушку на руки, и крикнул громоподобным голосом, оглянувшись назад:

— Боцман! Твою мать! Где ты застрял?

Боцман не преминул появиться, да так быстро, что калитка не выдержала столкновения с его ногой и слетела с петель.

— Капитан, проблемы?

Всегда уравновешенный мужчина выругался и удобнее перехватил тело своей молодой супруги.

— Вызывай эфоров… Здесь какой-то кошмар.

Широко шагая, он покинул обезображенное смертью место, размышляя над тем, как он станет объяснять любимой женщине, почему она вдруг стала сиротой.

А боцман даже не проводил капитана взглядом, он наклонился к лежащей у калитки голове и попытался опустить морщинистые веки, лишенные ресниц, но ничего не вышло. То ли тело уже успело окоченеть, то ли дрожащие пальцы не справились с делом, но теща грозы морей, легендарного капитана Гая Ботана смотрела на него укоризненным мертвым взглядом, словно винила в том, что они прибыли так поздно.

Боцман передернул плечами, возблагодарив мысленно безрукого вахтенного, посадившего корабль на мель. Кто знает, что бы произошло, приедь они на хутор вчера вечером, как планировали изначально.

— Надо будет выписать Кротику премию, — проворчал боцман, пятясь со двора. — После того, как он с гауптвахты выйдет…

Ночевать в Вечно Зеленых лугах нам не пришлось, потому что эльфийская таможня продержала нас на блокпосту почти двое суток. И дело тут было даже не в моей волчьей крови, а в том, что стоило Павлику вручить остроухому пограничнику свои документы, как тот издал условно приличный звук, посмотрел на нашего с Оливкой сыщика влюбленными глазами и немедленно умчался прочь, не забыв прихватить с собой и мой паспорт. А спустя минут пятнадцать и спутника нашего тоже прихватил.

И осталась я с козой, повозкой и уставшей от долгой дороги лошадью на руках, сама, подобно той лошади, мечтая об одном. Нет, не о красивом и смертельном коновале, но хотя бы о цианистом калии.

Жить не хотелось вовсе. Потому что, во-первых, уже почти сутки шел дождь. А во-вторых, как выяснилось, от дождя растут не только грибы, но и зубы у некоторых капризных и непоседливых детей.

Гостиницы на пограничном переходе не было, но я, если честно, радовалась и тому, что нас разместили в казарме. Нет, сначала-то я отказывалась, надеясь, что Павлик исчез ненадолго, но потом дежурный офицер, расстроенно покрутив жемчужную сережку в бледном ухе, сообщил:

— Леди, вам все-таки стоит перебраться в тепло. Говорят, ночь будет холодная, а у вас повозка отсырела...

— Ночь? — я растерялась. — Откровенно говоря, мы надеялись заночевать уже...

Офицер вздохнул грустно и покачал головой.

— Не получится.

А потом непонятно пояснил:

— Сомневаюсь, что Павликан Ирокезович сможет быстро освободиться... Я бы вас отпустил, мне-то что?.. Но они же четкое приказание отдали: никуда вас не отпускать.

Как будто мне было дело до какого-то их начальства, которому я непонятно зачем понадобилась. И что значит, не отпускать?

— Я нарушила какой-то закон? — поскандалить захотелось со страшной силой. Ну, просто холодно, мокро, Оливка капризничает, Павлика утянули куда-то, а Афиноген сам умчался следом за ним. И еще офицер этот со своим начальством. Заботливого из себя строит... Одни убытки от этих мужиков!

— Пресветлая мать! Нет, конечно... Причем тут закон? Но просто ведь вот... — неопределенно махнул рукой и носом шмыгнул.

Вот так и получилось, что мы нашей маленькой чисто женской компанией — я, Оливка и Зойка — встали на довольствие в пограничной эльфийской казарме.

В первую ночь капризничали все: ребенок, коза и даже я. И если первых можно было простить, то мне не было оправдания. Я лежала на кровати, уставившись в потолок и слушала, о чем говорят местные жители. И разговоры их уж точно не прибавили им в моих глазах бонусов. Им в частности, и всему мужскому населению обоих миров в принципе.

Поначалу, перемежая речь гнусными смешками и унизительными комментариями, они с бегемотской грацией и со слоновьей деликатностью прошлись по моей внешности. Обсудили улетную жопу, знатные дойки и про блядское платье не забыли. Я даже специально встала, не поленилась, сбегала в умывальную комнату к зеркалу, чтобы убедиться, что на мне все то же папино платье, синее, в мелкую полоску, с высоким горлом, без декольте и разрезов.

Извращенцы! Обычное платье! Ничего в нем такого. Я вообще никогда ничего такого не надеваю. Вернулась в комнату расстроенная и злая. И еще было противно, потому что злилась я не на этих дураков из соседней комнаты, а на себя.

Пока я бегала, таможенники закончили с душещипательным обсуждением моей внешности и перешли к предположениям на тему «прет ли ее Жмуль». Я сначала растерялась, соображая, кто такой Жмуль, и почему, по мнению остроухих, я должна состоять с ним в интимных отношениях, но потом сообразила, что Жмулем они обзывали Павлика. Странная кличка, но кто их поймет, этих мужиков...

— Жмуль вообще круто устроился, никогда бы не подумал... — проговорил давешний вежливый офицер. Во время разговора он, судя по звуку, чем-то ковырялся в зубах, поэтому немного шепелявил, но я его все равно узнала.

— Полукровка... — с радостью подхватил второй, которого я ненавидела заочно, за нелестный отзыв о моем платье. — Я бы, на его месте, в детстве утопился... А он ничего, живет себе... Никакой гордости.

— Какая гордость?! — офицер стремительно терял очки. — Ты его папашу видел?

И заржали дружно, а я, задумавшись, случайно матрас когтями пропорола. И испугалась почти до потери пульса, потому что когтям неоткуда было взяться, потому что первое, что сделал офицерик перед тем, как проводить меня в казарму, это запирающий амулет на моей шее застегнул.

Сжала продолговатый кулон в кулаке, а он в ответ приятно и ласково обогрел кожу ладони.

Когти были. И звуки мира не утратили громкость. И запах... Он был на месте, с тех пор, как я избавилась от фильтров на дороге и по сей момент. Я уже успела по достоинству оценить всю прелесть ароматов мужского общежития и слабовольно, как пьяница со стажем мечтает об утренней опохмелке, мечтала вернуть свои магические затычки для носа. Мысль о том, что они лежат на дне дорожного сундука, не давала мне покоя, но я вырабатывала силу воли.

Кулон в ладони послал мне импульс одобрения в виде очередной порции тепла, и я откинулась на подушку, задумавшись о причинах этого странного явления.

Вариант, что запирающий эльфийский кулон сломался, я даже не рассматривала, потому что у них ничего не ломается. Они идеальны по определению. Это аксиома.

Тогда в чем дело?

Медленно провела рукой по затылку, нащупывая отметку в виде круглого шрама, которая появилась у меня в тот день, когда я стала Стражем. У меня, у Юлки и у Алекса с Павликом.

Юлка сразу называла метку клеймом, а во время первой своей беременности, задумчиво поглаживая огромный живот, как-то раз заявила:

— Нет, это не клеймо. Это тавро!

В преддверии ночи Разделения миров метка чесалась, ныла и всячески напоминала нам о своем существовании и мешала спокойно жить.

— Почему тавро?

— Это понятно, — она тогда тяжело вздохнула и попыталась увидеть кончики своих ног, не наклоняясь вперед. — Что такое тавро, Ини? Метка для коров...

Еще раз вздохнула и в подтверждение своих слов добавила грустное:

— М-у-у-у...

Мысль о корове заставила заурчать мой желудок. Как скверно-то!

Я поднялась с кровати, прошлась по комнате и заглянула в окно. Дождь закончился, свежий ветер разогнал мрачные тучи, луна подмигнула мне совиным глазом, и я застонала сквозь зубы. Проклятье! Что я буду делать на территории эльфов без оборотной магии, но с неработающим запирающим амулетом?

Зойка мэкнула во сне и дернула задней ногой, видимо, от Павлика убегала с куском его штанов в зубах.

У кого мне совета спросить? У Оливки? Где, спрашивается, хранитель наконец-то заснувшего ребенка, где мой собственный провожатый, который настаивал на том, что отпустить меня в такое путешествие одну он не может. И при этом бросил в логове остроухих пошляков.

Эльфы… Все у них не так. Может, и правильно, что у волков с ними отношения не сложились. Может, они вовсе не потому не сложились, что у нас ни с кем не складывается, а из-за Зачарованного леса и его природной магии.

Легенда гласит, что все народы вышли отсюда, но только эльфы оказались достойными остаться здесь навсегда. Первый волк поднял голову к ночному небу, скрываясь от охотников в тени деревьев Зачарованного леса, здесь он преданно лизнул молочно-белую руку богини. Сюда мы все хотим вернуться, потому что только тут второе я соединится с первым, и мы станем цельным существом.

Опять-таки, по легенде. На практике же, эволюция не затронула эту часть мира, поэтому волки здесь не могут противостоять луне. И если жестокой Койольшауки придет в голову зазвонить в свои золотые колокольчики, ничто не остановит меня от оборота. Потому и не пускают эльфы волков на свою территорию без запирающего амулета. Без запирающего амулета, который не работает…

Полнолуние приближалось и спрятанное внутри меня второе я нетерпеливо ворочалось, предвкушая свободу ночного бега. Я прижалась лбом к холодному стеклу и сделала то, чего не делала уже много-много лет: закрыла глаза и прошептала знакомые с детства слова, обращаясь к богине, которую не хотела признавать своей:

— В руке моей пучок сонной травы.

Я бегу по молочной реке к тебе, о богиня!

Мои ноги быстры, словно ветер,

Мое сердце открыто для жизни!

Не лиши меня радости мысли…

Не звони в колокольчики смерти, о богиня!

Койольшауки, я твоя безымянная тень…

За время службы приходилось видеть разное: от безобразного и абсурдного до пугающего и смешного. Одни истории годились для того, чтобы привлечь внимание понравившейся дамы, другие — чтобы от этого внимания избавиться, рассказать за кружкой пива друзьям, поделиться с голодными до сенсаций журналистами…

То, что Пауль Эро увидел на Волчьем хуторе, относилось к тем историям, о которых говорить нельзя и забыть невозможно. К тем, которые потом долго буду приходить в пугающих липких снах.

Думать о том, что здесь было до того, как место очистила следственная бригада, не хотелось, но брызги крови на стенах, развороченная мебель и следы на набухшей от дождя земле рисовали столь яркие картинки, что Пауль в очередной раз проклял свое богатое воображение и покосился на кучу досок в углу двора.

— Что там? — за небрежностью жеста попытался скрыть дрожание руки.

— Да хлам какой-то, господин Эро. Что вам до того?

Не похоже на хлам. Не было в этом дворе хлама. Все было ухожено, травка низко пострижена, дорожки кирпичом посыпаны, даже стены сарая выбелены, причем выбелены недавно, судя по яркости и чистоте краски, а значит, что хозяева на красоту не скупились, иначе зачем бы они стали стены белить в конце осени. Следовательно, не может тут быть никакого хлама.

Пауль кончиком сапога откинул в сторону доску и протянул руку в черной перчатке, чтобы поднять блеснувший в сумраке утра предмет, который под этой доской скрывался.

И замер, загипнотизированный мертвым желтым взглядом.

Пес был старым и седым. И умер он, вероятно, в ту же ночь, что и его хозяева. Следов крови видно не было, а значит животное умерло своей смертью. Либо…

Старший следователь, с трудом скрывая раздражение, следил за действиями столичного хлыща. Эк он вырядился, как на парад, даже сапоги блестят. А нос кривит. И сглатывает все время, пытаясь избавиться от приступа тошноты. Все они такие. Белоручки…

Приедут, посмотрят с умным видом, стеком вот еще могут потыкать в разные стороны. Бывший-то начальник большим любителем стеков был, говорят, даже в постели с ним не расставался. А зачем он ему в постели-то? Девок пороть? Стыдоба… Что только эльфы не придумают, а еще приличный народ.

Нынешний начальник эльфом был наполовину, хоть и скрывал это всеми силами, но у Тимофея Блинова глаз наметанный, ему не надо кончик уха видеть, чтобы определить, с какой расой разговаривать приходится.

Столичный выскочка прошвырнулся по дому, выбежал на крыльцо, подышал глубоко и неспешно, надеясь, что следователь не заметит его слабости, а потом заинтересовался грудой мусора в дальнем углу двора. И Блинов немедленно недоэльфа проклял мысленно, понимая, что начальство не станет марать ручки, а велит ему, Тимофею, в этом мусоре покопаться. Одним богам известно, что там может быть!

О прошлом месяце вон бригаду в Веселое вызвали, мол, на почте нечистая завелась. Запах какой-то странный стоит, мешает честным людям работать. Это в столице бы почтовиков послали подальше. А здесь нельзя — Приграничье, опасная земля. И даже запах может говорить о возможном нарушении равновесия.

Понятное дело, что на место выехал старший следователь собственной персоной. А как иначе? Жалко только, что это было его, Тимофеево, дежурство.

Источник запаха определили сразу: огромный деревянный ящик, стоявший у окна на выдачу. Блинов, согласно требованиям техники безопасности, очистил помещение, расставил помощников по четырем углам, поставил посылку в центр комнаты, легко сорвал крышку и, наконец, понял, зачем в технике безопасности под номером первым стоит пункт о «Эвакуации гражданских». Исключительно для того, чтобы оные гражданские эфорского позору не увидели.

Блевал Тимофей долго. И не он один, но вся бригада, потому что в посылке обнаружилось восемь килограммов опарышей. Думать о том, кто их в эту коробку засунул и с какой целью, Блинов не мог тогда, не стал и теперь. Он со скрытым торжеством наблюдал за тем, как новый начальник наклоняется над кучей мусора.

Сильная рука в элегантной перчатке замерла на миг, и старший следователь со злорадством заметил, что под доской лежит тело дохлого пса. Хорошо, однако, что не он его обнаружил. Кто его знает, сколько псина там провалялась, а давешние опарыши, между тем, до сих пор Тимофея в жутких снах преследуют.

Недоэльф постоял над трупом с минуту, размышляя о чем-то — может, шептал прощальную, говорят, у эльфов так принято — а потом коснулся седой морды пса, что-то снимая с шерсти и, наконец, выпрямился, оглянувшись на Блинова.

— Что вы думаете на этот счет, Тимофей?

И руку вперед вытянул с отставленным указательным пальцем. Старший следователь опустил взгляд и с удивлением увидел, что на черной коже перчатки блестит маленькая янтарная слеза.

— Золотой колокольчик… — прошептал он в священном ужасе, даже не осознав, что говорит вслух, а осознав, рот прикрыл раскрытой ладонью и шагнул назад от начальника.

— Господин Эро, я…

Начальник сморщил недовольно длинный нос и негромко, но весьма настойчиво произнес:

— Блинов, не будьте идиотом! Мне нет никого дела до вашей родословной, хотя… Сколько у вас? Четверть? Меньше?

— Бабушка из волков, — ответил Тимофей и вздохнул, проклиная судьбу-злодейку.

— А почему не в общине?

— Так тут же изгнанники и одиночки осели. Потомки тех, кого из общины выгнали. Одиночки. Кто по хуторам расселился, кто, как моя бабка, в Веселом…

Начальник удивленно приподнял брови.

— Странно, я думал, волки крепко держатся за свою кровь, — посмотрел на янтарную каплю и аккуратно спрятал ее в карман жилета, а потом повторил, когда понял, что следователь не собирается отвечать:

— Так как получилось, что за вами не прислали нюхачей?

— Зачем мы нюхачам? — признался Тимофей нехотя и несколько обиженно. — Мы к Лунным Волкам отношения не имеем. Не вышли мы рылом для Волчьей долины…

Эро яростно почесал затылок и поинтересовался:

— Я так понимаю, вы свои корни не афишируете?

Дождался утвердительного кивка, чтобы продолжить:

— Могу вас понять. И уважаю ваше право, поэтому давайте так. Я сделаю вид, что не понял причины вашего страха, а вы мне подробно легенду о золотых колокольчиках расскажете, а то в моем распоряжении только «Мифы и легенды степных волков» были… Вижу, вам тоже знакома эта книга?

Блинов криво усмехнулся.

— Не жалко вам времени было на такую ерунду?.. А колокольчики, что ж… Они колокольчики и есть. Знак луноликой Койольшауки. Вы не подумайте, господин Эро, моя семья к жертвоприношениям не имеет никакого отношения, да и бабка не была никогда ортодоксом…

Запоздалый страх полоснул по нервам, и старший следователь испуганно прижал к груди амулет, который носил под одеждой, не снимая.

— Блинов! — начальник раздраженно хлопнул себя ладонью по бедру. — Колокольчики!

— Простите. Говорят, богиня может убивать взглядом.

— Как василиск, что ли?..

Эро криво усмехнулся, но споткнувшись о мрачный взгляд подчиненного, поспешил извиниться.

— Не как василиск. Она так прекрасна, что смертный умирает от ужаса ее красоты. И умирая, плачет от восторга. И если этот восторг искренен — то слезы эти превращаются в капли прозрачного янтаря, а если неискренен, то… — Тимофей сглотнул. — В общем, не остается от тела следов.

Умирает от ужаса красоты, значит. Красиво, но нелогично и вообще бессмысленно. И ничем не поможет в следствии.

— А испугались-то вы почему? — Пауль начал раздражаться, понимая, что разговор завел куда-то совсем уж не в ту степь. Да и вообще, вся эта теологическая беседа над телом мертвого пса выглядела как-то странно, словно отрывок безумного сна, но никак не часть действительности.

— А потому, что все это сказки. Ну, про слезы и остальное… в стиле «Мифов степных волков»… — Блинов доверительно наклонился к начальнику и прошептал:

— Не слезы это вовсе, а знак того, что здесь был оборотень. Очень сильный. Возможно, с каплей божественной крови. И либо он подбросил этот янтарь, — кивок на начальственный карман, — с тем, чтобы вызвать панику у местных, которые во все эти сказки верят, — покраснел, понимая, что и сам в них верит, что бы он тут сейчас ни пытался доказать, — либо это следы праведного гнева богини, и появились здесь по воле Койольшауки.

Эро удивленно приоткрыл рот, а Тимофей быстро, словно начальник собирался его перебить или остановить, прошептал:

— У волков все боги кровавые, но Койольшауки — мать всего сущего, она самая ужасная. И уж если ее колокольчик упал на землю, жди моря крови. Простите, господин Эро, я человек не суеверный, но вот это, — широким жестом обвел двор, захватив дом, сарай и обломки будки, остановив указательный палец напротив кармана, в котором Пауль спрятал янтарный камушек, — это меня пугает. Еще раз прошу прощения.

Старший следователь круто развернулся и поспешил по дорожке в сторону осиротевших без калитки ворот, тихонько бормоча:

— В руке моей пучок сонной травы.

Я бегу по молочной реке к тебе, о богиня!

Мои ноги быстры, словно ветер,

Мое сердце открыто для жизни!

Не лиши меня радости мысли…

Не звони в колокольчики смерти, о богиня!

Койольшауки, я твоя безымянная тень…

Сон и сном-то назвать было нельзя. Так, временное помутнение сознания и никакого отдыха. Но я и этому забвению была рада, потому что веселая и жизнерадостная Оливка в последние тридцать семь с половиной часов вела себя как маленький гнусный монстр. Она хватала Зойку за уши и плакала, швыряла в меня моими же бусами и рыдала, плевалась молоком, сто раз сходила по большому в пеленки, пыталась съесть жуткого черного жука в хрустящем панцире и снова плакала, когда я не позволила ей это сделать.

Короче, я абсолютно выбилась из сил, а приобретенный опыт уверил меня в следующем.

Первое. Все мужики предатели. И Павлик Эро — главный из них. Бросил меня одну с этим маленьким чудовищем!

Второе. У меня никогда не будет детей. Нет, детки славные. В принципе. И особенно, когда чужие и не навсегда.

Третье. Юлка героиня! Ей надо медаль выдать. Я тут от одной с ума схожу. А у нее их четверо!!!! Все мальчики — кошмар! — и трое из них близнецы.

Парадоксально, но после мыслей о Юлке Ясневской мне полегчало. Все-таки есть под луной человек, которому хуже, чем мне.

С этой приятной мыслью я и провалилась в яму сна, чтобы вылететь из нее через непростительно короткий отрезок времени, словно пробка из бутылки шампанского, потому что кто-то навалился мне на грудь страшным грузом и, дыша в лицо рыбой и кислым молоком, потребовал:

— Да проснись же, наказание мое! Уходить отсюда надо! Срочно!

Афиноген почти не изменился с нашей последней встречи. Он по-прежнему был пушист, рыж и толст — последнее я ощущала с, прямо скажем, болезненной отчетливостью — и отличался от себя прежнего только тем, что на голове у него появилась парочка маленьких симпатичных рожек.

— Афиногенушка, дай поспать, а? — попросила я, ощущая себя жалкой и немощной, закрыла глаза и попыталась спрятать голову под подушку.

— С-с-с-сонья, — просвистел он страшным голосом, — я не шучу.

— А я что, по-твоему, смеюсь? И слезь с меня, чудовище!

Спихнула котяру на пол и села на кровати.

— Черт! До чего же спать хочется!

— Выспишься у эльфов. Да шевелись ты, проклятье! Меня из-за тебя на второй... Ты куда собралась?

— В ванную. Надо же мне себя в порядок привести...

— В порядок?.. — Оливкин хранитель задохнулся от возмущения, но когда я потянула на себя дверь в коридор, Все-таки нашел в себе силы, чтобы произнести:

— Для кого? Для Гринольва? Тогда ладно.

И добавил, словно выплюнул:

— Говорят, он любит ухоженных сук.

Я замерла у открытой двери. Остолбенела. Только не вожак клана Лунных Волков.

Было холодно и безветренно. Снежинки, медленно танцуя, кружили в морозном утре, неспешно опускаясь на деревья, на крыши домов, на покосившуюся ограду дома старейшин, на столб, на цепь и на меня.

Было холодно, но кожа уже почти не ощущала колючих прикосновений кружащегося в воздухе снега. Просто хотелось спать. Лечь здесь же, у столба, подтянуть колени к груди, скрутиться калачиком — и уснуть. Навсегда. Как же сладко было бы умереть, но кто же мне позволит?! Смерть — это тоже побег. А от Лунных Волков не сбегают.

Хлопнула дверь и снег заскрипел под тяжестью чьих-то шагов. Поднять голову, чтобы посмотреть, кто пришел? Нет сил. Да и желания нет. Какая разница? Кто бы это ни был, ничего хорошего меня не ждет.

— Поднимись!

Цепь звякнула, когда за нее дернули, рана на шее вспыхнула ослепительной болью, и я встала на ноги, стараясь не думать, не чувствовать, а главное, не пытаться угадать, что сейчас произойдет.

Волк был высок и красив. Наверное, красив, для кого-то другого, кто не знал, насколько сильно он похож на моего мучителя.

— Прав был братец, — проговорил пришедший и взвесил в теплой руке мою правую грудь, — красивая и выносливая.

— Жаль, что не моя, — обвел пальцем отметину на левом плече и сокрушенно цокнул языком, а потом потянул за цепь, подтаскивая меня к себе еще ближе.

— Впрочем, когда ты ему надоешь... — тяжелая ладонь легла на спину и медленно поползла вниз по позвоночнику до ягодиц. — Когда надоешь, возьму тебя к себе.

Прижался носом к затылку и тихонько застонал, втягивая в себя мой запах.

— Пахнешь ты просто... изумительно! Ни с чем не сравнимо.

И вдруг отпустил меня, сорвал с себя плащ и решительно накинул мне на плечи, отбросил упавшую на глаза зеленую прядь, оскалился хищно и произнес:

— Все равно моя будешь.

— Все равно моя будешь... — повторил едва слышно, спустя месяцы, когда я стояла у портала для перехода в Школу Добра. — Меня не обманешь.

Он смотрел на меня злыми желтыми глазами, потирал отвратительный ожог на щеке и ухмылялся. Он знал.

Осторожно прикрыла дверь и оглянулась на Афиногена.

— Еще раз назовешь меня сукой, и я скормлю твои кишки бродячим собакам.

Ангел-хранитель испуганно прижал уши к голове и попытался оправдаться:

— Прости, но я подумал, что в кризисной ситуации тебе лучше быть злой, чем испуганной.

Всегда лучше быть злой.

Не говоря ни слова я достала из дорожного сундука «Откровенный костюм авантюристки», в который входила черная юбка-брюки, зеленая обтягивающая кофта, короткий плащ с утепленным капюшоном и легкие сапоги с небольшим квадратным каблуком.

— От повозки придется отказаться, — пробормотал Афиноген, но умолк, поймав мой раздраженный взгляд, потому что в тот момент я вытащила переноску для Оливки, которую мне дядюшка Гаюн подарил.

Рожок для кормления, запасные пеленки, Зойкин поводок. Быстрый взгляд на часы — я уложилась в шесть минут. Отлично. Еще три минуты потрачены на переодевание, минута на то, чтобы устроить Оливку за моей спиной.

Кажется, я готова.

— Зойка, к ноге!

Слух обострен до предела, ноздри трепещут, выискивая опасные запахи. Я ничего не боюсь, я не боюсь никого. Я последняя рыжая волчица из древнего, как луна, рода, я буду жить свободной.

Распахнула двери и едва не закричала от ужаса, врезавшись в твердую мужскую грудь.

— Привет, торопыжка! — Эро ловко обнял меня за талию, удерживая на месте. — Куда собралась?

Я не слышала его шагов, не чувствовала его присутствия за дверью, я даже запаха его не заметила, хотя он никуда не делся, он все так же мятен и свеж. Он улыбался немного устало, но искренне. И совершенно точно был рад меня видеть.

— Ты что, призрак? — выкрутилась из кольца его рук и просочилась в коридор.

— Еще минуту назад был живым, — хохотнул он в ответ, перегораживая мне дорогу. — А куда мы так спешим?

— Мы не знаю, а я ухожу отсюда.

Разговаривать с ним сейчас не хотелось, как и объяснять причины своего поступка, как и думать над тем, почему я не почувствовала его присутствия за дверью. В данный момент больше всего на свете мне хотелось удрать.

Удивительно, но Павлик не стал больше задавать вопросов, смерил меня взглядом взволнованным, а мельтешащего за моей спиной Афиногена — раздраженным, после чего неуверенно кивнул:

— Ладно.

Схватил меня за руку и повторил уже более решительно:

— Ладно. Но не думай, пожалуйста...

Где-то на улице протяжно и громко завыл волк, а потом закричали сразу несколько человек и послышался топот ног. Зойка скосила на меня левый глаз. Явно оценивала мою реакцию на происходящее, соображая, впадать ей в панику или можно с этим пока обождать.

Пауль сжал мою ладонь и шепотом спросил:

— Амулет работает?

— Нет...

Как он узнал? Как он узнал, что чертов амулет сломался? Как он догадался, что меня вообще это тревожит?

— Вот и отлично. Ничего не бойся. Идем! — подмигнул мне и увлек в противоположную от выхода сторону.

Вверх по лестнице, направо, по коридору до первой двери, снова вверх...

— Поль, ты был здесь раньше.

— Нет, конечно! Зачем мне казарма таможенников... Тихо! Тут на цыпочках, хорошо?

Врет. Вне всякого сомнения, врет мне. Не может человек так ориентироваться в незнакомом месте. И не человек не может. Мне бы понадобилось раза в три больше времени, чтобы найти этот путь. Хотя вру! Я бы даже искать его не стала, мне бы банально не пришло в голову, что вместо того, чтобы выйти из здания через дверь (как вариант, выбраться через окно), можно подняться на третий этаж, спуститься на первый в другом корпусе, открыть подвал, пройти мимо сводящих с ума своей изысканностью запахов и вдруг очутиться у решетки, за которой дышал ночной прохладой лес.

И конечно же, эта решетка не была заперта.

В абсолютном молчании — ну, это если не считать пыхтения Афиногена — мы вышли из тайного хода, а спустя минуту Эро остановился.

— Мне надо вернуться. Пожалуйста, просто подожди меня здесь.

— Я... — не знаю, что собиралась сказать. Кажется, собиралась возмутиться из-за того, что он командует. Или спросить о том, как нам удалось найти выход. Или поинтересоваться, где он пропадал столько времени.

Но вместо всего этого я произнесла только короткое:

— Я...

И почти сразу выпала в осадок, потому что Пауль немного наклонил голову, чтобы коснуться губами моего лба, и очень тихо спросил:

— Амулет запереть или ты пока хочешь иметь возможность обернуться?

По-моему, мое сердце остановилось.

— Хорошо, — Эро кивнул и еще раз поцеловал мою больную голову, — оставим все как есть. Я вернусь, самое позднее, через тридцать минут. Договорились?

И ушел, а ко мне умение соображать только спустя несколько минут вернулось вместе с панической волной и очередным приступом страха. Он знает о том, что я полноценный волк. Совершенно точно знает.

Это катастрофа! Я плюхнулась прямо на мокрый и грязный мох, не думая о сохранности папиного шедевра, в который была одета, и схватилась за голову. Оливка недовольно захныкала от резкости моих движений, и это меня слегка успокоило и отрезвило. Именно это, а не слова Афиногена:

— И нечего впадать в истерику. Пауль тебе не враг.

Не враг. Но и другом его назвать я могу только с очень большой натяжкой. Да, мы знакомы чертову тучу лет. Но что толку? Он был и остается для меня чужим человеком. Возможно, чуть менее чужим, чем весь остальной мир. Миры.

— Ну, знает он нашу тайну... Подумаешь! Тоже мне проблема!

— Капец! — всхлипнула я и снова схватилась за голову, на этот раз осторожно, чтобы не потревожить Оливку.

— Что? — хранитель посмотрел на меня, подозрительно сощурив глаза, и совершил стратегически верный и своевременный маневр, вскарабкавшись на дерево.

И уже оттуда:

— И не сверкай глазами! Нужно же мне было выяснить, кому я свою подопечную доверяю. Поэтому я слетал в библиотеку, оформил запрос...

Капец!

Стукнулась лбом о шершавый ствол ели, надеясь, что все это бред.

— Библиотека? Где-то есть библиотека с книгой обо мне?!!

— Не с книгой, — проворчал Афиноген, — скорее, с тетрадочкой... Правда, там всего страниц сорок, не больше... Ини, не пыхти. Ты Зойку пугаешь, у нее молоко пропадет.

Зойка оторвалась от обкладывания ольхи, которая полностью захватила подлесок, и посмотрела на Афиногена удивленно и укоризненно.

— Не переводи стрелки... — я уже и сама поняла, что причин для глобальной паники нет, но признаваться в этом не очень хотелось. В конце концов, Павлик вернется, и мы поговорим. И все выясним. И... и я же решила уже один раз, что ему можно верить. Так будем последовательны в своих поступках.

Он просил подождать. Я подожду. Что такое тридцать минут? Тем более, что половина этого времени уже прошла.

А потом еще половина.

И еще тридцать минут.

И два раза по тридцать.

И я ждала уже чисто из упрямства.

А потом на дровах злости.

А потом из природной вредности, волчьей злопамятности и упрямства. Афиноген молчал и разумно прятался в еловых лапах. Еще через час снова пошел дождь, и я расплакалась. Наверное, впервые за последние десять лет. Слезы были злые и горькие. И все текли, и текли, и текли, словно прорвало камеру хранения, в которой они прятались все эти годы. И я даже не делала вид, что это дождь оросил мои щеки. Я ревела, как сопливая малолетка, и слезы текли за шиворот, из глаз, из носа и, кажется, даже изо рта. А потом я заснула, сама не заметив как.

Мальчишка смотрел на Эро волчонком. Скалился презрительно и отказывался отвечать на вопросы. А время убегало стремительно, и не было никакой возможности вырваться на секунду или отправить кого-нибудь к ней. Или хотя бы вестника послать.

— Ты понимаешь, что ты нарушил не только закон Народов, но и закон Миров? — устало спросил офицер Таг. Нонноель. Старинный приятель и дружок по детским играм.

Держать лицо при встрече с прошлым давно уже не составляло труда, но все равно, приятного в этой встрече было мало.

Таг Нонноель, первый сын старшего сына, стройный, тонкий и гордый, как белый клен, тоже не испытывал особого восторга от встречи с полукровкой, но разве начальство волнует его мнение?.. Служба, что уж тут поделаешь?

— Плевать на ваши законы! — в двадцатый раз вспылил волчонок. — Луна через две ночи войдет в полную силу. Право Волка все еще имеет вес в обоих из миров.

Эро устало потер виски. Замкнутый круг какой-то. Мальчишка клялся, что живет в поселке с той стороны границы, что дед его был нюхачом, что самку он почуял сразу. И плевать ему, волчица она или сука, но в их деревне нет ни одной женщины с кровью оборотня, а он, Борг Берри, уже вступил в тот возраст, когда может заявить о праве Волка.

Нет, он не преследовал повозку, в которой сыщик вез маленькую принцессу. И Эро даже не надо было спрашивать об этом, все было понятно и так. Но если не он, то кто? Чьи следы видел сыщик у реки? О ком предупреждал Афиноген?..

Дверь допросной приоткрылась, впуская бледного и испуганного патрульного.

— Господин Эро, офицер Таг... — лицо перекошенное, острые уши покраснели и дрожат. — Там, кажется, дипломатический скандал...

Проклятая служба. Пауль с тоской посмотрел на часы. Означенные тридцать минут закончились больше часа назад. Зараза!!

Нет, интуиция подсказывала, что он поступил правильно, спрятав своих подопечных в убежище, но оправдываться придется очень-очень долго.

Поднялся медленно, даже не пытаясь скрыть раздражения, и отрывисто и нетерпеливо:

— Доложите по форме, патрульный! Или вам снова в учебные казармы захотелось?

Патрульный не был «другом детства», но судя по тому, что на щеках немедленно расцвели две пунцовые надменные розы, явно был осведомлен о его, Эро, происхождении.

— Прошу прощения, господин Эро. Там вожак клана Лунных Волков... Говорит, мы незаконно удерживаем одного из его подданных... Кричит. И, между прочим, амулет отказывается надевать...

Все-таки очень хорошо, что Сонька в убежище!

— Ну, что ж... Пойдем пообщаемся с этим крикуном...

Или не пообщаемся. Потому что вожак клана Лунных Волков на общение настроен не был. Он стоял у окна в зале ожидания и выбивал на подоконнике нетерпеливую дробь.

— Шонаг? — Эро шагнул в помещение и аккуратно притворил за собой дверь. — Я могу вам чем-то помочь?

У волка были совершенно желтые глаза, слегка раскосые и абсолютно хищные, и они действительно пугали. Даже больше, чем безобразный ожог на левой щеке.

Пауль задумался над тем, почему глава клана не избавится от этой отметины, ведь у волков совершенно удивительная регенерация, а при помощи опытного целителя и сильного мага шонаг Гринольв без труда смог бы вернуть себе свою внешность.

Видимо, здесь что-то личное...

— Не знаю, — у волка был сильный, уверенный голос, — достаточно ли у вас полномочий, чтобы решить мою проблему...

Он почесал кончик носа, но Пауль успел заметить, как его ноздри затрепетали.

— Это...

Он принюхался, уже не скрываясь, широкая грудь поднялась, набирая в легкие как можно больше воздуха, желтые глаза стали почти черными от расширившихся зрачков, и оборотень прорычал на выдохе что-то невнятное.

— Прошу прощения? — Эро не испугался, но чувствовал себя неловко.

Никогда раньше ему не приходилось сталкиваться с полноценным оборотнем, он никогда не видел, как происходит оборот, но был наслышан о несдержанности темных представителях волчьего народа.

— Ваше право просить, — Гринольв согласно кивнул, хищно оскалился и облизал бледные губы. — Возможно, я даже потребую извинений в письменном виде. И если вы будете достаточно искренни, даже, наверное, сохраню вам жизнь... Пока же меня волнует следующее: по какому праву вы удерживаете здесь молодого волка и... — Гринольв сглотнул и неожиданно хрипло закончил:

— И где самочка?

До чего же верным было решение спрятать Сонью!

— Самочка?

Эро сел в высокое кресло, закинув ногу за ногу, и жестом пригласил шонага занять второе.

— Здесь действительно была женщина, в чьих жилах течет волчья кровь, но она не ваша подданная.

Сыщик, все еще надеясь построить диалог, проигнорировал хамскую фразу, обдумывая свой следующий шаг, но оборотень разрушил все дипломатические планы Эро, рванув шейный платок.

— Я не спрашивал у тебя, кто она! Я. Спросил. Где! — серебряные пуговицы с глухим звуком поскакали по паркету, вырванные из куртки резким движением. С каждым произнесенным словом Гринольв словно увеличивался в размерах. Руки его стали длиннее, лицо заострилось, речевой аппарат еще не успел перестроиться из человечьего в волчий, поэтому разобрать его слова было сложно, но у Пауля получилось:

— Твоя одежда провоняла ею насквозь. Так что не пытайся сказать, что ты не знаешь.

Еще минута, и Пауль оказался один на один с огромным волком. И тот, кажется, был настроен решительно. И опять-таки, не на разговоры. Он медленно повел огромной головой из стороны в сторону и прорычал:

— Хотя можешь не говорить, луна все равно ее выгонит, где бы она ни пряталась.

Огромная лапа без труда отшвырнула в сторону тяжелое кресло, и оборотень остановился, устрашающе рыча, менее чем в шаге от растерянного мужчины.

Паулю достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до серой морды с широкой зеленой полосой. И он протянул, действуя по какому-то странному наитию, словно что-то подтолкнуло его изнутри, протянул сжатую в кулак руку к горящим жаждой крови глазам и уронил на короткую шесть маленькую янтарную каплю.

Гринольв замер и недоверчиво покосился на прохладный камушек, а потом вдруг дернулся назад, заваливаясь на задние лапы, и головой мотнул, сбрасывая с себя золотой колокольчик Койольшауки.

Видимо, прав был Блинов, когда говорил о священном страхе волков перед именем этой кровавой богини.

— Откуда? — обратное превращение было стремительным. И теперь шонаг Гринольв морщился, прикрывая интимные места руками.

Пауль не спешил отвечать на его вопрос, как не спешил помочь вожаку найти выход из неприятной до неприличия ситуации.

— Это принадлежит моему народу! — выкрикнул Гринольв, когда Эро наклонился, чтобы поднять маленький камушек с пола.

— Угу, так пойди и возьми его, урод!

Злость просто зашкаливала. Прямо сейчас больше всего на свете хотелось не разговаривать, а убивать. Рвать зубами тугую плоть и упиваться единственно правильным вкусом в мире — вкусом пульсирующей на языке теплой крови. Чувство было незнакомым и неправильным, но утягивало в себя закрученным в тугую спираль водоворотом. Шонаг понимающе ухмыльнулся и сосредоточил взгляд на предмете, который сыщик держал в руках.

Понятно. Наверное.

Сжав зубы, и с трудом преодолевая желание переложить теплый камень из руки в руку, приласкать его невесомым движением пальцев, Эро опустил янтарь в карман.

Полегчало фактически моментально, хотя сначала казалось, что пальцы просто взорвутся от эфемерной боли.

— Не думай, что отделаешься легко, — криво ухмыльнулся Гринольв. — Богиня уже увидела тебя.

— Да-да, я понял, — Пауль вытер немедленно вспотевшие ладони о колени. — Но я бы на твоем месте так не радовался. Ты вообще слишком весел, как мне кажется, для человека, на котором нет штанов.

Тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. С золотым колокольчиком и кровавой Койольшауки всегда можно будет разобраться потом. Пока же на повестке дня стоял голый волк — причем стоял тут и сейчас, а после слов о штанах сложил руки за спиной и с гордым видом выпятил все, что можно было выпятить. Да, волк. И еще волчица, рыжая, независимая и, видимо, обиженная и разъяренная, которая была защищена древностью убежища, но почему-то мысли о ее безопасности не приносили желанного успокоения.

Развязаться со всем, как можно скорее — и к ней.

— Думаю, мне не составит труда найти пару штанов и рубашку, — Пауль опустил руку в карман куртки и достал продолговатый кулон на серебряной цепочке. — Но только после того, как ты наденешь это.

Оборотень побледнел и, сжав кулаки, гневно прорычал:

— Я шонаг Гринольв. Второй сын своего отца и первый муж среди народа Волчьей долины. Ты хочешь нацепить на меня ошейник, как на бешеного пса, так?

Эро наклонил голову к плечу, словно раздумывал над словами стоявшего перед ним мужчины.

— Нет, не так, — наконец, ответил он и швырнул на стол запирающий амулет. — Я хочу нацепить на тебя ошейник, как на бешеного волка. Бешеных псов убивают, тебя же, к моему большому сожалению, я должен отпустить живым. Так что выбор за тобой. Либо ты надеваешь амулет, либо я выбрасываю тебя за ворота пропускного пункта как есть… Я не ошибаюсь? Ты же некоторое время не сможешь обернуться?

И вышел из зала ожидания, не став слушать ругань разъяренного вера.

— Господин Эро! — Пауль раздраженно скрипнул зубами и посмотрел на влетевшего в коридор дежурного. — Там это…

— Еще один дипломатический скандал?

— Нет… Простите. Там вас вестник ждет от генерала Штормовского. В приемном зале.

Мысль об отставке никогда не выглядела так заманчиво, как в тот момент. План созрел моментально: плюнуть на все, послать генерала по известному адресу, написать прошение на высочайшее имя, купить домик в пригороде и полностью посвятить себя частной практике.

История о том, как одна проблема иногда помогает решить другую

— Куда он спрятался?

— Сруль, вылезай!

— Должен быть здесь. Не сквозь землю же он провалился…

Маленький мальчик, у которого уши были недостаточно остры для того, чтобы учиться в одном классе с первородными, чье имя было недостаточно благозвучно, чтобы произносить его вслух под сенью деревьев Зачарованного леса, прятался, проклиная вес отцовского кошелька, который справился со всеми этими непреодолимыми проблемами.

— Ты только делаешь себе хуже! — крикнул один из подростков и перекинул за спину длинную белую косу. Традиции его рода позволяли вплетать в каждую из девяти прядей по одному хрустальному колокольчику. Слава и покой умершим предкам и особенно тому, кто сделал это первым! Потому что только благодаря этим колокольчикам маленькому мальчику сегодня удалось избежать побоев.

— Да брось его, Эй! Поймаем в другой раз.

У второго подростка коса была не такой белой и длинной, но зато ее украшали серебряные нити полыни.

— Нет, я хочу найти его сейчас! Он в третий раз уходит от меня здесь! В этот раз я обрею его наголо, клянусь. И если ты трусишь, Нонни, то можешь убираться! Тебя никто не просит ходить за мной хвостом.

Нонни обиженно замолчал и засопел громко. Маленький мальчик не видел его лица, но он точно знал, что у того сейчас покраснели уши, а бездонные голубые глаза наполнились влажным блеском.

— Напрасно ты так говоришь, Эйалгин! — да, положительно, слезы были даже еще ближе, чем он думал. — Мне отец строго-настрого запретил трогать полукровку.

— Вот и не трогай! Мне-то что? Только найти помоги, а дальше я сам, — и без перехода вдруг заорал на всю поляну:

— Жму-у-у-у-у-уль!

Маленький мальчик дернулся от неожиданности и, конечно же, немедленно привлек внимание подростков к своему укрытию.

— Вон он где! — радостно вскрикнул Нонноель, вмиг позабыв и о наставлениях отца, и о его тяжелой руке.

— Попался!..

Беглец дернулся, пытаясь вырваться из жестоких рук, но какое там! Они держали крепко. Нонни держал, а Эй, злобно улыбаясь, разматывал леску бритвы.

Малыш представил себе на миг, как будет выглядеть его голова, полностью лишенная волос, и взвыл, осознав, что спрятать уши будет больше негде, и испугался, поняв, что ситуация абсолютно безвыходная, а потом вдруг взмолился чужому страшному богу. Чужому, потому что здесь все боги были чужими и глупыми, кроме своих. И страшному, потому что отцовскому, а отца мальчик боялся, как боялся всего неизвестного. Взмолился яростно, надеясь только на одно: раз уж Пресветлая, к которой учила его обращаться мама, не хочет слышать просьб незаконнорожденного сына Леса, то, может, хотя бы другие боги будут более благосклонны.

— Мать-хозяйка! — мысленно молился мальчик, не сводя расширенных от ужаса глаз с приближающейся лески. — Спаси! Укрой, Отец-охотник!

И почему-то выкрикнул на эльфийском, не пытаясь скрыть истеричные нотки в голосе:

— Noss Absul!!! Noss!!

Нонноель охнул и выпустил его, с удивлением глянув на свои руки.

— Держи! — взвизгнул его приятель. — Ты чего?

Но поздно. Маленький мальчик уже вырвался из крепкого захвата и со всех ног мчался в глубину леса.

— Он меня обжег… — оправдывался Нонни, преследуя беглеца, — Маленький уро…

Неожиданно голоса подростков растворились в тишине, словно их отрезало звуконепроницаемой дверью. Он пробежал по инерции еще несколько метров, а потом остановился, не веря своему счастью. Неужели отстали? Или, еще лучше, провалились в волчью яму, и теперь их покалеченные тела корчатся в судорогах боли на острых охотничьих кольях?

И немедленно едва не налетел на такую же яму сам. Всплеснул руками, балансируя на самом краю, но все-таки сумел отступить назад.

— С мыслями советую быть поосторожнее, — раздался голос над головой, и мальчик завертелся волчком, пытаясь отыскать говорившего.

— Напрасный труд! — тихий смех разлетелся по лесу.

— Ты кто? — замер на месте, пытаясь определить источник звука.

Из-за сосны. Точно, из-за кривой старой сосны.

— Никто.

Или из оврага? Или в волчьей яме спрятался?

— Это как?

— А вот так… Не думай, голову сломаешь. Скажем так, не только у эльфов есть наследие предков.

— Понятно…

На самом деле, ничего не было понятно, но малыш не любил признаваться в своих недостатках даже себе, что уж говорить про таинственного Никто… Мало ли, а вдруг это очередной розыгрыш Эйалгина и его своры…

— Не розыгрыш. Это просто в тебе проснулась отцовская кровь.

Отцовская кровь… Шмыгнул носом и зло потер кулаками глаза. Он знал, что рано или поздно это случится, знал, что с его везением кровь матери останется только сонным намеком на эльфа. Но теперь-то станет все только хуже. Теперь его точно со свету сживут.

Ясное небо затянуло тучами, и на бледное лицо упала первая капля дождя.

— И что это за место? — спросил, уже вовсю всхлипывая и даже не пытаясь замаскировать слезы под следы от дождя.

— Именно то, о чем ты просил. Дверь домой. Убежище…

Разбудил меня возмущенный крик.

— Нет, ты издеваешься!

Голова гудела, глаза болели, руки плетьми лежали вдоль тела. В такие дни, как этот, меня обычно посещали мысли, что лучше уж вовсе не просыпаться. К чему, если все равно никаких перемен в лучшую сторону: дождь шлепает по еловым лапам, а Павлика по-прежнему нет.

— Как это называется?

Повернула голову на голос беснующегося Афиногена, размышляя о причине его гнева. Уж его-то штаны Зойка точно не могла сжевать.

Ангел-хранитель сидел на земле, подняв заднюю лапку вверх, и с несчастным видом смотрел себе под хвост.

— Проблемы? — голос со сна хрипел и булькал.

Я прокашлялась и повторила:

— Какие-то проблемы?

— У тебя совесть есть? — вместо ответа спросил Афиноген и посмотрел на меня с укоризной. — Жирный рыжий кот с крылышками? Ладно, я переживу. Я даже готов есть сырую рыбу и запивать ее прокисшим молоком! И ты себе не представляешь, до какой степени я ненавижу и первое, и второе… Я готов на многое для пользы дела… Но это…

Хранитель обреченно мотнул головой и театрально, жестом, полным трагизма, указал передней лапкой себе под хвост.

— За что?

Я только плечами пожала.

— Не знаю…

Афиноген фыркнул и отвернулся, а я, глядя на подрагивающие на пушистой спине крылышки, решила: привести себя в порядок, подоить Зойку, накормить малышку — и убираться отсюда. Плевать я хотела на Пауля Эро. Пусть только попробует показаться мне на глаза.

В отдалении проворчал что-то ругательное гром, и серое утро помрачнело на несколько тонов. Вы серьезно? Это что, гроза?

— Гру-бу-бу! — ответил мне гром, а небо прорвалось тонной воды. Проклятье, этот дождь никогда не закончится!

Оливка испуганно заплакала, разбуженная стихией, Зойка прижалась ко мне теплым боком, а Афиноген посмотрел с ненавистью, проворчав:

— Замечательно… Теперь еще и это…

Словно я виновата в том, что дождь пошел.

О том, что Павлик вернулся, мне не подсказал шорох его шагов или привычный мятный запах. Предатель и обманщик опять сумел подкрасться незаметно и негромко произнести за моей спиной:

— Я знал, что ты разозлишься, но не думал, что дело дойдет до грозы… Обиделась?

— На обиженных воду возят, — ответила я, не оборачиваясь.

Из глаз снова потекло горячее и соленое. И совсем-совсем не хотелось, чтобы Эро видел мои слезы.

— Обиделась… — он тяжело вздохнул и дотронулся до моего плеча. — На меня или на Никто?

Достали меня своими дурацкими вопросами.

— Павлик, сходи помойся!

— Меня по службе задержали, правда. Я… в смысле, помойся?

— В смысле, иди в баню! И мне совершенно все равно, где ты пропадал.

Афиноген фыркнул и проворчал тихонечко:

— Ей все равно, а мне отдувайся, где справедливость?

Окружающий мир неожиданно утонул в ослепительном свете молнии, а потом прямо над моей головой громом взорвалось возмущение неба.

— Милая, прости, пожалуйста! — Эро прижал к своей груди мое зареванное лицо и зашептал, сливаясь словами с шумом дождя:

— Прости! Я виноват, но просто никакой возможности не было… и я не знал, что это место будет так тебя чувствовать, я думал оно только на мои эмоции реагирует… Ну, не плачь… Черт! Ты же ведь не думала, что я не вернусь?

Заглянул мне в глаза, приподняв голову за подбородок, и я смущенно отвела взгляд. Так стыдно признаваться в своей глупости:

— Нет… На самом деле, мне просто обидно стало… Ну, что я настолько мало значу, что про меня можно просто забыть.

Павлик тихонько рассмеялся и щелкнул меня по носу со словами:

— Все с тобой ясно, бестолковка…

А потом добавил:

— Давай, что ли от дождя избавляться, а то твоя Зойка от сырости скоро плесенью покроется.

— Мэ-э!

От дождя мы избавились действительно очень быстро.

— Ну, улыбнись, Сонь... — произнес Пауль, медленно заражая меня своим весельем. — Хочешь, расскажу, как мне посчастливилось увидеть голый волчий зад?

Сквозь темные тучи пробился хилый лучик солнца и заставил меня сощуриться.

— Не пугай меня... — пробормотала и губу закусила, что бы не рассмеяться вслух, потому что мой спутник корчил забавные рожицы в то время, как Зойка голодными глазами смотрела на его незащищенные тылы.

— Я? — округлил глаза в искреннем изумлении. — Даже не думал.

Совершенно не осенний ветерок теплым дыханием разогнал тучи.

— А о чем же ты думал?

Погода стремительно улучшалась. Из поздней осени мы шагнули в жаркий травеньский полдень. Запели сверчки, деловито зажужжали шмели, недовольно пискнула Оливка... Я даже дернуться на ее писк не успела, как до меня донеслось Генкино:

— Маленькое чудовище... Разговаривайте-разговаривайте! Я присмотрю...

— О разном... — Пауль неожиданно отпустил меня и шагнул в сторону. — Я... О чем мы?

— О голом заде, — честно напомнила я и с удивлением заметила, как правая щека Павлика окрасилась в малиновый цвет.

— А... Да. Это мы с шонагом Гринольвом немножко повздорили...

В одно мгновение произошло сразу несколько вещей: умолкли птицы и пчелы, потухло солнце и черное небо сыпануло в нас ледяной снежной крупой.

Пауль нахмурился и покачал головой.

— Нас ждет очень серьезный разговор, моя милая. Это я тебе обещаю.

Не знаю, как мне удалось сохранить здравый рассудок, пока Пауль уверял меня в том, что бояться нечего. Не понимаю, почему я не удрала, когда мы возвращались на эльфийский пограничный пункт. Странно, что я не умерла в тот момент, когда столкнулась в зале ожидания с НИМ.

Он излучал сытое довольство и силу, словно случилось что-то действительно хорошее. И мне от этого его взгляда было не по себе.

— Шона Сонья! Какая… приятная встреча! — Гринольв шагнул мне навстречу, и я почувствовала, как мое сердце сковала тонкая корочка льда.

— Не останавливайся, — шепнул моему затылку Павлик и, подхватив меня под локоть, проводил до второго выхода из комнаты.

Вожак клана Лунных Волков проводил нашу процессию удивленным взглядом и криво усмехнулся. Что ж, я бы, наверное, тоже повеселилась, в другой день. А сейчас я радовалась тому, что Эро несет Оливку, потому что дрожащие и неуверенные руки — это не то, что нужно маленькому ребенку.

— Что он здесь делает? — прохрипела я, когда за нами закрылась дверь. — Когда ты говорил, что повздорил… я не думала… мне казалось… Он пришел за мной.

Это даже не было вопросом. Я вдруг поняла совершенно четко. Все эти годы Гринольв не трогал меня, потому что я все время была под чьей-то защитой: темная королева, ректор Ясневский, наконец, Пограничье и Призрачный замок. А теперь я оказалась одна в центре враждебного мира. И мой главный враг теперь знал, где меня искать.

— Не говори глупостей, — Павлик мягко подтолкнул меня к выходу на улицу. — Он ожидает визу, у него какие-то дела в Зачарованном лесу. Соня, не будь ребенком! Ты сильная, ты Страж и ты не одна. Тебе совершенно нечего бояться… Идем, там уже нашу повозку должны были приготовить.

Слова сыщика меня не успокоили ни на секунду. Возможно, он бы понял меня, если бы я могла рассказать. Но говорить об ЭТОМ я не могла ни с кем и никогда, и уж тем более не с Паулем Эро.

Я устроилась в повозке рядом с Оливкой, какое-то время мы с ней баловались, и я старалась не замечать настороженных взглядов со стороны своих спутников. Не знаю, сговорились они или нет, но ни Павлик, ни Афиноген не лезли ко мне с разговорами. У меня же у самой было много вопросов: откуда сыщик знает о том, что я полноценная волчица, и почему ему подчиняется эльфийский запирающий амулет, и что это было за убежище такое, и отчего мне кажется, что он все время чего-то не договаривает.

Вопросов было действительно много, а вот чего не было, так это моральных сил, чтобы их задавать. Поэтому, когда Оливка начала широко зевать и тереть ручками глаза, я не стала устраивать ее в корзинке, я уложила девочку на стопку одеял, лежащих на полу повозки, устроилась рядом и накрыла нас обеих зимним плащом.

Кажется, я провалилась в сон даже раньше, чем моя подопечная. И сон этот был странным.

Мне снилась дорожная песня скрипящих колес, умиротворяющая и расслабляющая. Высокий темноволосый мужчина отбросил в сторону плащ, под которым я немилосердно мерзла, и немедленно укрыл меня невесомым, но очень теплым пледом.

— Наказание мое, — прошептал голосом Афиногена.

Красивый. Смуглый. Синеглазый.

— Спи... Не бойся ничего, я сторожу твой сон. Не подведу больше, обещаю. В этот раз все должно получиться. Спи.

Я и сплю. Мне тепло и спокойно. Хорошо. А было бы еще лучше, если бы где-то над головой не спорили о странном на два голоса один ангел и один человек. Нет, я не прислушивалась, меня сладко качало на дорожной волне сна, но разговор... напрягал.

— Лучше не суйся!.. — Пауль сжал руки в кулаки и упрямо наклонил голову.

— Да если б ты меня послушал... — фырчал Афиноген, растопырив усы.

— Не хватало мне еще у кастратов совета спрашивать!

— Я не кастрат!!! — рыжая спина выгнулась в красивую дугу, хвост трубой, а уши к аккуратной голове прижаты. Ну, хищник просто! Хоть и смешной.

— Не ори.

— Если ты кому-нибудь, хоть одной живой душе... Она просто злилась... Ты же понимаешь, что все из-за тебя!?

Эро виновато вздохнул и потер лицо руками, после чего упрямо заявил:

— Не факт!

...сплю. И просыпаться не хочется. Голова все еще тяжелая от слез, а руки плетьми упали вдоль тела и нет ни сил, ни желания шевелиться, просыпаться и жить дальше. — Наказание мое... — синеглазый склоняется надо мной и заботливо поправляет одеяло. — Надеюсь, я не ошибся.

А дальше темнота и никаких больше разговоров и видений. Глубокий сон, тихий как зимняя ночь, но по-летнему теплый.

Колеса скрипят размеренно и ровно. Сумерки. Я села, прислушиваясь к своему организму и соображая, где я вообще и как так получилось, что я проспала весь день.

Оливка курлычет где-то за шторой. Видимо, Павлик ее к себе на козлы взял. Я сладко потянулась и вознамерилась присоединиться к ним, но так и застыла с поднятыми вверх руками, потому что там же, за занавеской, отделяющей крытую часть повозки от улицы, заговорил Афиноген:

— И последнее.

— Блин, ну ты реально достал со своими советами... Оливка, скажи!

Оливка немедленно выдала радостное:

— Аф-аф!

Я не смогла сдержать улыбку, а вот смешок подавила разумно.

— Мы же договорились! — я даже не знала, что в голосе хранителя может звучать такая злость.

Павлик вздохнул:

— Договорились...

— Ты зачем ее с этим скотом столкнул?

Без уточнений и предыстории я поняла, кого «ее» и с каким скотом. Просто почувствовала. И вдруг испугалась, захотелось уши руками зажать, чтобы не слышать того, что я сейчас услышу. Потому что почти угадывала интуитивно, о чем пойдет речь.

— Во-первых, я не специально, — буркнул Эро.

— Во-первых, впредь, пожалуйста, будь осторожнее! — перебил его Генка.

— Да что такого? Она стихийник. Она волчица. Она Страж. И я даже не говорю о том, что она была со мной... Это чистая психология. Он ничего ей не может сделать. Он просто дурно воспитанный, озабоченный, блохастый хер...

— Этот блохастый хер вожак стаи, — спокойным голосом, словно объясняет ребенку прописную истину, проговорил Афиноген, а я зажмурилась от стыда. Пожалуйста, не говори ему этого!

Но хранитель не услышал моего безмолвного крика и продолжил жестоко, каждым словом срезая кусок ткани с моего несчастного сердца.

— Он волк. И не просто волк, а самый сильный из живущих. А еще он самец. Понимаешь?

— Нет...

— Абсолютное животное подчинение. Если он велит прыгнуть со скалы, она прыгнет. Если велит сплясать джигу, спляшет. Если велит задрать юбки и...

— Я убью тебя!

А я не стану. Не за правду. Животное подчинение. Он правильно сказал. И прыгала, и плясала, и юбки задирала. И не раз, видимо. К счастью, я этих моментов не помню. К счастью, я помню только те случаи, когда Арнульв хотел, чтобы я сопротивлялась. А он этого хотел почти всегда...

— Не ершись. Это природа. И с этим сделать что-то очень сложно. Так что не меня убивать надо, а...

— О чем болтаете? — я поняла, что и дальше слушать о себе в третьем лице нету сил, и отдернула занавеску.

Павлик подозрительно сверкнул глазами из-за зеленых линз — знаем-знаем про ваши очочки, у самих подобные имеются — и пересадил Оливку с одного колена на другое.

— Тебе лучше не знать...

Люблю его за честность. Действительно, лучше, но беда в том, что я уже знаю.

Сказать, что Гаю Ботану приходилось в своей жизни лгать — не сказать ничего. Лгать, умалчивать правду, разбивать сердца и предавать. Всякое случалось. Всякое... И не стоит, наверное, упоминать о том, сколько смертей было на его черной пиратской совести. Сколько предсмертных вздохов он услышал, сколько раз пропускал мимо ушей мольбы о прощении...

И никогда ему не было так плохо.

Он стоял, прижавшись лбом к двери, за которой плакала его жена, и с пугающей искренностью думал о том, что готов на многое, даже на возвращение к прошлому существованию — назвать его жизнью язык не поворачивался — только бы найти нужные слова.

Боцман, наивно полагавший, что старше своего капитана лет на двадцать или около того, и имевший в каждом порту Пограничья по любимой — и тут он не лукавил — жене, советовал с опытностью умудренного жизнью товарища:

— Кэп, слова найдутся. Обождите. Не нужно гнать время.

А время гнать хотелось. Восемь лет прошло, а вкус жизни все еще не наскучил, ее по-прежнему было мало. Красок моря, свежести ветра, аромата утреннего кофе, сладости сонного поцелуя. Поэтому он рвал жилы, наверстывая упущенное, жил на полную катушку и никак не мог нажиться.

Сигни появилась на его горизонте случайно. Воздушным облачком набежала на бирюзовый небосвод, а потом ослепила своей невинностью, своею простотой и безоговорочно покорила преданной любовью.

Сигни... Она смотрела на него доверчивым оленьим взглядом, не зная о том, что это он виновен в том, что случилось с ее родителями. Он и никто другой.

Может, если бы он признался себе в этом раньше, удалось избежать этих двух бессмысленных смертей?

Надо было уезжать из Пограничья. И все они пытались начать новую жизнь по обеим сторонам от Призрачного леса. Пытались, а что толку? Все закончили одинаково: вернулись назад, притянутые непонятным магнитом, который тоской прожигал сердце, не позволяя отлучиться надолго. Четверо из них вернулись, что бы здесь умереть: Петр, Макс, Вацлав и Лель...

Созвучно болезненным мыслям мужа, Сигни громко всхлипнула, и Гай, не выдержав, постучал в дверь.

— Малыш, открой... Ты заболеешь...

Конечно же она не открыла, но он все равно вошел, потому что для Гая Ботана давно уже не существовало запертых дверей.

Сигни стояла на коленях у кровати, уткнувшись лицом в яркое покрывало.

— Детка... — опустился рядом и почти невесомо провел рукой по спине. — Я не знаю, что сказать...

— Не говори ничего, просто...

Она порывисто обняла его и прижалась мокрым лицом к горячей шее.

— У меня больше никого нет!

Нет. Не говорить ей. Просто не говорить. Черная совесть не станет еще чернее, если он не скажет своей юной жене о том, почему умерли ее родители. Ни ей, ни кому бы то ни было другому.

— У тебя есть я.

— Угу, — прижалась тонким станом и на выдохе всхлипнула:

— Га-ай! Мне так плохо...

— Я знаю, малыш...

— Гай, не бросай меня, ладно? Я так тебя люблю...

Предательское сердце дернулось навстречу нежным словам. А может, Все-таки сказать? Но замолчало испуганно: нет, ни в коем случае. Не поймет. Не простит. Замкнется в себе или, что еще хуже, бросит. Молчание — золото.

Гай на секунду задумался об оставшихся в живых друзьях, однако немедленно успокоил себя разумной мыслью: ведь он же догадался, а он, когда-то полуграмотный пират без образования был самым глупым из тринадцати. Уж если у него этот ребус сложился, значит, и остальные дойдут до всего своим умом.

Однако утром следующего дня он все-таки отправил вестника Ангелу. Как бы там ни было, но смерть этого человека не переживет даже его совесть.

Зачарованный лес был в розовых тонах. Розовые ленточки на деревьях и крышах домов, розовые воздушные шарики, розовые сердечки, розочки, голубки, медвежата и цветочки. И в качестве контраста — зеленый от раздражения Павлик, над головой которого последние два часа играли в догонялки два миленьких розовых мотылька.

Началось все еще в Подлеске. И я бы, наверное, даже не обратила внимания на неожиданно розовую птичку, вспорхнувшую из-под колес нашей телеги, если бы Эро не проследил за ней испуганным взглядом и не простoнал так, словно эта птичка ему на любимый парадный китель нагадила:

— Какое сегодня число?

— Четырнадцатое, — без охоты ответила я.

И тут Павлик нарушил установившийся полтора дня назад нейтралитет и задал неудобный вопрос.

— Сонька, ты когда-нибудь целовалась прилюдно?

Я посмотрела на него мрачно, и он поспешил уточнить:

— Я помню про договор. И готов ответить на любой твой вопрос.

Договор был заключен позапрошлым вечером. Как выяснилось, тайн у сыщика было не меньше, чем у меня, а желания говорить о них было столько же. И я пообещала Павлику, что отвечу на любой его вопрос, если он ответит на мой.

— Так целовалась или нет? — он начинал злиться, а я размышляла, будет ли честно ответить односложно:

— Нет.

Или правильнее все-таки:

— Я вообще никогда ни с кем не целовалась. Ни прилюдно, ни как бы то ни было еще.

Подумала еще секундочку и выбрала первый вариант.

Павлик проворчал что-то невразумительное себе под нос, а Афиноген как-то подозрительно хрюкнул за шторкой.

— А в чем дело?

Эро задумчиво покрутил носом и неожиданно выдал:

— Сонь, тут такое дело… — прокашлялся, придал голосу энтузиазма и бодро закончил:

— Сегодня вечером тебе, кажется, придется со мной целоваться.

Я нахмурилась, а он бросил на меня виноватый взгляд:

— Просто четырнадцатое число же… День поцелуев и…

— Про День поцелуев ты только что придумал!

День поцелуев? Вы шутите! Что за ерунда, а главное — зачем? Ни за что не поверю, что взрослые люди… Ладно, сделаем поправку, свободные взрослые женщины по собственной инициативе станут участвовать в такой ерунде.

— Ничего я не придумал, — Эро тоскливым взглядом проводил еще одну розовую птичку и вздохнул:

— Это очень древний эльфийский праздник. Предшествует празднику плодородия и, между прочим, проводится накануне Воскресенья Любви. Так что радуйся, Сонька, что мы сегодня приехали, а не…

— А то что? — я покрутила запирающий амулет, радуясь, что Павлик его не активировал, и одновременно выискивая глазами симпатичный куст на обочине, в который удобно было бы спрыгнуть прямо с повозки, обернуться в полете и удрать отсюда куда подальше.

Пауль схватил меня за руку, разгадав мою задумку, и, велев лошади остановиться, развернулся ко мне лицом.

— Прости. Я плохо объяснил. Не нужно бояться. Ты не обязана вовсе. Просто… Черт… Слушай, я… Тут такое дело… Не знаю с чего начать.

Он выглядел расстроенным и таким несчастным, что я не выдержала и похлопала его по коленке, точно так, как это проделывал он со мной уже не один раз.

— Начни с начала.

— Мой папа не был эльфом, — признался Эро таким тоном, словно открывает мне страшную тайну, — а в Зачарованном лесу не любят полукровок.

Я пожала плечами и еще раз погладила теплую коленку под темно-синей штаниной. Бывает. Эльфы не любят полукровок. Джинны — русалок, русалки — нимф, нимфы — оборотней, а оборотни — они никого не любят, потому что не умеют.

— А праздник ежегодный, как ты понимаешь…

— Понимаю, — я кивнула, все еще не улавливая, к чему он ведет. И как тот факт, что эльфы не любят полукровок, связан со словами о том, что нам с Павликом надо будет сегодня вечером целоваться. Прилюдно.

Не то чтобы меня это волновало меньше, если бы целоваться с ним надо было наедине… Меня, если честно, больше тревожило другое: кажется, мне даже хотелось с ним целоваться. Ну, по крайней мере, от разговоров о поцелуях стало любопытно: что они все в ЭТОМ находят.

— Женщины и девушки надевают длинные тонкие платья из легкой шерсти, вплетают в распущенные волосы осенние листья, или гроздья рябины, или поздние цветы. И это очень красиво, — рассказывал Павлик, а я слушала его, открыв рот, и думала о том, что это могло бы стать хорошей идеей для новой коллекции, и надо будет обязательно сделать для папы Рода парочку зарисовок.

— Мужчины на праздник волосы не распускают, а наоборот заплетают их в тугие косы, строго следуя традициям своего рода. А поверх белых рубашек — почему-то наши… эльфийские мужчины в День поцелуев всегда надевают белое — поверх рубашек ожерелье из тонких стеблей и цветов, которое надо вручить любимой девушке. И получить в награду поцелуй.

— Наверное, красиво, — кивнула я, оторвавшись от размышлений о том, позволят ли мне сновать по празднику с карандашом и блокнотом и не будет ли использование эльфийских традиций в качестве лейтмотива для новой коллекции считаться плагиатом.

— Красиво, — согласился Павлик и криво улыбнулся, противореча своим словам. — Особенно, если у тебя есть любимая девушка. Ну, или если понравившаяся девушка одарит тебя своим вниманием… Если же ты полукровка, то твое ожерелье из года в год остается при тебе.

Он замолчал, размышляя над чем-то, а я подумала, что у него спрятано слишком много скелетов в шкафу. Возможно, не меньше, чем у меня. Представила себе совсем молоденького Эро, который стоял посреди площади в белой рубашке, сжимал в кулаках ожерелье из желто-зеленых стеблей осенней травы, гордо откидывал голову назад и независимо хмурился, пытаясь сдержать слезы.

Нет, это не то же самое, что сидеть голой на снегу у позорного столба, но наверное, достаточно неприятно. И обидно.

— А знаешь, наплевать! — неожиданно громко воскликнул Павлик, видимо, неправильно оценив мое молчание. — Черт с ним. Это все ерунда. И если ты не хочешь, я…

— Я поцелую тебя… — перебила его, с неудовольствием прислушиваясь к своим внутренним терзаниям, среди которых почему-то главенствующую позицию занимала обида. Как-то уж слишком быстро Эро отказался от идеи со мной целоваться. А говорил, между прочим, что я красивая девушка…

— Поцелую, — повторила уже немного менее уверенно, когда Павлик облегченно выдохнул и растянул губы в довольной улыбке, — но предупреждаю сразу, если меня из-за тебя будет тошнить…

Улыбка сползла с лица даже быстрее, чем появилась, и под ехидное хихиканье из-за занавески Павлик проворчал обиженно:

— Не будет…

— А если... — я попыталась было сделать еще одно волнительное предположение относительно своего здоровья, но была перебита самым хамским образом:

— А если ты при этом еще и не будешь язвить, то я тебя даже не покусаю... — потянулся за флягой с водой и сделал длинный вкусный глоток, я даже залюбовалась, как он красиво голову запрокинул и как кадык ходит под кожей. Картинка, а не мужик, вот так и просится, что бы его нарисовали!

— Напугал... — проворчала я недовольным голосом, не отрывая глаз от его горла, — я сама тебя покусаю, если что...

Эро подавился, а Афиноген зашелся в приступе истеричного хохота. Черт знает что сегодня с этими двумя происходит, честное слово!

В общем, вот так и получилось, что к центру Зачарованного леса, который в честь праздника, уже начиная с Подлеска, весь был украшен всевозможной атрибутикой любовно-розовой расцветки, мы подъезжали в напряженном молчании.

Я молчала, потому что нервничала: не опростоволоситься бы, все-таки первый раз целоваться буду и сразу прилюдно. А Эро молчал, потому что злился. И мне не надо было смотреть на него сквозь волшебные мамины розовые очки, чтобы это понять, потому что флюиды раздражения просто витали в воздухе.

Я уже совсем было решилась задать вопрос о причине такого настроения, втайне боясь, что он передумал со мной целоваться, но не хочет мне об этом говорить, как произошло сразу два события: раздался чудовищный по громкости свист, испугавший меня, Оливку, Зойку и нашу верную тихую лошадку, которая шарахнулась в сторону и едва не встала на дыбы. И почти сразу на дороге появился эльф. Красивый — жуть! Впрочем, они же все красивые... Но этот... Смуглокожий, синеглазый, светлые волосы собраны в толстую сложную косу, сам весь в белом... Ну, блин, одним словом, принц. Только без коня.

Павлик еще больше напрягся, если это возможно, конечно, и остановил телегу.

— Зачарованный лес рад каждому путнику, который... — торжественно начал принц, чтобы закончить весьма прозаично, я бы даже сказала, слегка неприлично:

— Сруль! Это ты что ли?

— Зай... ой! Прости, родная... Сонечка, буду признателен, если ты спрячешься в повозке! — это мне очень тихим голосом, но при этом со взглядом, не терпящим возражений.

Подумаешь, какие мы важные... Но мне не сложно, тем более что мы на его территории. Тем более что мужчине важно же показать, что он хозяин. Это мы легко и без каких-либо проблем...

Задернула за собой штору, окунувшись в мягкий полумрак повозки, где единственным освещением являлись светящиеся любопытством глаза Афиногена.

— А не пора ли тебе укоротить язык, Эйалгин? — ранимо звеня раздражением, спросил Павлик.

— Уж точно не ты мне его укоротишь, — ответил недавний принц и неприятно рассмеялся.

— Не я, — покладисто согласился Эро и тут же добавил:

— Но может, я попрошу Аугусту Нель... Я... Моя... — секундная пауза, а дольше уже уверенно:

— Моя женщина спасла ее внучку. Как думаешь, имеет она право на высочайшую милость? Она и, может быть, я вместе с ней?

Козлы скрипнули, когда Пауль спрыгнул на землю, и мы с Генкой наперегонки бросились к шторке, которая отгораживала нас от всего остального мира.

Эйалгин стоял, скрестив на груди руки, и презрительно улыбался. Ветер играл с колокольчиками, вплетенными в косу эльфа, и меня лично немного раздражал тот мелодичный звон, что они издавали.

Эро подошел к нему вплотную, и я мысленно отметила, что в своей пыльной дорожной одежде он смотрится ничуть не хуже облаченного в парадную форму эльфа.

— Ты что вообще здесь делаешь? — Павлик дотронулся указательным пальцем до белой рубашки своего собеседника. — Думаешь, тетушка похвалит тебя за то, что ты нас задерживаешь?

— Жмуль... — голос Эйалгина был наполнен злобой и ненавистью, да и весь он как-то вдруг перестал быть прекрасным принцем. Обозначились некрасивые морщинки у крыльев носа, да и сам нос слишком хищный, а губы тонкие, но главное — колокольчики с их невыносимым звоном.

— И кстати, о Жмуле... — Павлик вручил эльфу какую-то бумагу, и Афиноген даже зашипел от досады, потому что с нашей позиции узнать, что в этом документе написано, не было никакой возможности.

Эйалгин побледнел и недоверчиво нахмурился:

— Тут какая-то ошибка. Не может быть, чтобы...

— Может, поверь мне, мой старый добрый друг... В мире нет ничего невозможного.

— Я... — эльф решительно кивнул и шагнул в сторону. — Я провожу вас во дворец.

— Твое право, Эй...

Павлик повернулся к повозке и, опершись правой рукой о деревянный край, легко вспрыгнул на козлы.

— Извини, что не предлагаю подвезти. У меня коза страсть до чего посторонних мужиков не любит... — и рассмеялся.

Ненатурально рассмеялся. И на рубашке между лопаток мокрое пятно. Спина напряжена, а кровь мчится по венам с такой скоростью, что, мне кажется, я даже слышу шум ее стремительного бега. И я либо ничего не понимаю в этой жизни, либо Павлик только что играл какую-то непонятную мне роль, и эта игра далась ему нелегко.

А дальше я забыла о чем думала, потому что деревья расступились, и мы увидели дворец.

Он не был огромным или величественным, но точно завораживал. Цветные витражи окон весело подмигивали солнцу, а острые шпили башен безжалостно протыкали голубое небо.

— ...три, четыре, пять...

— Семнадцать родовых башен, — бросил Павлик через плечо и не удержался от вопроса:

— Красиво?

— Очень, — я кивнула и выбралась к нему из-за шторки. — Очень красиво. И которая из них принадлежит твоему роду?

— Моему? Нет, они все принадлежат правящему роду, но род моей матери строил одну из них, это правда. Вон ту, с флюгером в виде летящего дракона.

Я запрокинула голову, рассматривая башенный шпиль, а флюгер подмигнул мне золотым боком и вдруг сорвался с насеста и понесся вниз.

— Ай! — я прикрыла голову руками, а Павлик рассмеялся.

— Испугалась? Извини... надо было предупредить. Это он так приветствует свою кровь. Меня.

Золотой дракон сделал круг над нашей телегой и взвился назад на вершину родовой башни. А потом подъемный мост опустился, и из ворот к нам навстречу выбежало юное эфемерное создание.

— Аугуста Нель... — вздохнул Эро и спрыгнул с телеги.

— Мальчик, — девушка небрежно кивнула Павлику, проигнорировав протянутую в приветственном жесте руку. — Где она? Мне сказали, ты привез мне мою Оливилинниль...

— Ее и грустные вести о смерти твоей дочери, великая.

— Она умерла для меня давно, — от по-девичьи звонкого голоса потянуло морозным холодом. — Ты отдашь мне мою наследницу? Или, может быть, хочешь, что бы я попросила?

Тонкие брови изогнулись удивленно, а красивое лицо спряталось за маской презрения.

— Я... — Павлик вздохнул полной грудью, а потом устало тряхнул головой. — Нет... Она внутри.

На прощание с Оливкой мне выделили пять минут. Я даже понять ничего толком не успела, как ее унесли. Мы с Зойкой немедленно почувствовали себя осиротевшими. Я почувствовала, а коза пялилась на белые брюки подошедшего к телеге Эйалгина. Жаль, что только пялилась.

— Смотрю, ты просто купаешься в высочайшей милости, — не знаю, каким образом он очутился во дворце раньше нас, возможно, он вездесущ. Вездесущ и до отвращения раздражающ.

— Иди к бесам, Эй! — и подхватив меня под руку, сообщил:

— Идем к моим, надо умыться и переодеться. Праздник скоро.

— А как же... — я чувствовала себя странно из-за стремительного расставания со своей подопечной.

— Не здесь, — короткий взгляд в сторону нагло ухмыляющегося эльфа. — Ты еще увидишься с ней. Обещаю.

Праздничная история. День поцелуев

И без того не самый любимый в жизни праздник грозился обернуться полной катастрофой. К своему сожалению, Эро это понял слишком поздно, когда что-либо отыграть назад или попросту удрать из Зачарованного леса, наплевав на и без того шаткую репутацию, уже не представлялось возможным.

Мама встретила их в общей гостиной, вежливо улыбнулась, когда Пауль знакомил ее со своей спутницей, а потом посмотрела на Сонью задумчивым взглядом, словно вела какие-то мысленные подсчеты, после чего спросила:

— Дорогая, у вас славное платье... Из последней коллекции господина Рода, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь...

— Удовольствие не из дешевых, носить вещи подобного рода.

Лорридис из рода Золотого Дракона неодобрительно поджала губы и головой покачала в подтверждение своих слов. И Пауль сделал решительный шаг в ее сторону, собираясь объяснить, что его кошелек уж точно не пострадал от модных пристрастий рыжей красавицы, что у них вообще не те отношения, что Сонья вообще сделала ему огромное одолжение, просто приехав сюда. Но прежде чем он успел открыть рот, девушка улыбнулась довольно и, гордо задрав носик, небрежным тоном произнесла:

— Пожалуй. Но я любимая папина модель, поэтому мне все это достается бесплатно.

Эро не успел облегченно выдохнуть по тому поводу, что одна маленькая проблема разрешилась, как немедленно возникла еще одна. И уже не такая маленькая, судя по блеску материнских глаз.

— Евпсихий Род ваш отец?

— Угу!

— Домовой?!

— Вы что-то имеете против?

— Я? — мама недоуменно посмотрела на Сонью, обиженно прижав правую руку к груди, но ничего не сказала, только головой качнула, а потом вдруг улыбнулась солнечно и лилейным голосом защебетала:

— Что же мы болтаем, девочка? Нам же надо к празднику приготовиться!

— Мама! — Пауль, наконец, смог вставить слово. — Мне надо сказать Сонье пару слов...

Светлые брови нахмурились, и у синих глаз Лорридис появилась мелкая сетка морщин, выдавая ее истинный возраст.

— На празднике наговоритесь, а теперь ступай на мужскую половину! — торопливо обняла свою жертву за талию, увлекая ее в сторону женской гардеробной. — Идем, дорогая, у меня, конечно, нет таланта твоего отца, но я тоже люблю красивые вещи...

Сонья виновато улыбнулась Паулю через плечо и в немом вопросе приподняла брови.

— Иди! — прошептал одними губами и мысленно добавил: «Пожалуйста, пусть это будет что-нибудь скромное и не из любимого маминого шелка».

Потому что танцевать с девушкой, одетой в платье из зачарованного шелка — это воистину испытание для мужчины. Особенно, если эта девушка выглядит как Сонья Игеборга Род, урожденная Унольв.

Скромное. Простенькое. Мешкообразное. И все равно не поможет. Глупая была идея. Самоубийственная. Надо было просто задержать приезд в Зачарованный лес. Но эти сны выбивали из колеи, затуманивали мозг и не давали думать о чем-либо кроме того, как... Как? Если она боится всего, даже взглядов...

Узнать, что за козел сделал с ней это, и убить его.

Но сначала пережить этот чертов праздник, потому то до сводных братьев уже дошли новости о том, что старшенький вернулся не один. И теперь они сокрушенно вздыхали над его коротко стриженной головой, недоумевая, как из волос, которые едва доходят до середины шеи, можно сплести хотя бы намек на традиционную косу.

Они были истинными эльфами, в отличие от Пауля, но старшего брата любили трепетно, наплевав на древние традиции и законы. Глеанир и Легинир втайне ото всех считали его почти полубогом. Тем более сейчас, когда он привел в дом такую девушку!

— Она волчица? — шепотом спросил Глеанир, сверкая любопытным взглядом, когда женщины скрылись в гардеробной.

— У вас уже было это? — задал более важный вопрос Легинир, и тут же получил подзатыльник от старшего брата.

— Тебе одиннадцать лет, Легги! Откуда такие мысли?

— Глеаниру было восемь, когда он спросил у тебя про хвост у русалок. И ты только рассмеялся...

Легинир обиженно сопел и бросал хмурые взгляды в сторону своего близнеца, а Пауль решил под шумок поменять тему и заговорил о предстоящем празднике.

Площадь тонула в розовом цвете, а от обилия сладких цветочных ароматов мучительно болела голова и тряслись руки, потому что раздражало все. И приторность праздника, и громкая музыка, и женщины, считавшие себя хозяйками в этом зеленом мирке.

Ему не было никакого дела до эльфийских законов, в каком-то плане они были даже лучше традиций других народов, здесь свято блюли чистоту крови, и за это эльфам можно было простить многое, даже такой глупый праздник, как День поцелуев.

Мужчина раздраженно дернул амулет, висевший на шее бесполезным украшением, и повел носом, уловив пока еще заметный, но все усиливающийся запах. Сладкий, как материнское молоко, одновременно острый, свежий и такой притягательный, что, не выдержав, он развернулся лицом к его источнику.

Женщина неуверенно вступила на площадь, придерживая одной рукой длинный подол зеленого платья, укрывавшего ее полностью, от шеи до пяток. Открытыми оставались только бледные кончики пальцев, торчавшие из широких рукавов.

В ее распущенных волосах цвета закатного солнца, как ему показалось сначала, не было никаких листьев и раздражающих гроздей рябины, но потом он присмотрелся и заметил маленьких стеклянных бабочек, заколками убиравших волосы от лица.

Она скользнула по нему невидящим взглядом, словно искала кого-то в толпе мужчин. Напрасно. Потому что он уже услышал запах ее крови. Никто из присутствовавших здесь не был достоин того, что бы обладать таким сокровищем.

Сокровищем, которое еще не знало о том, что теперь у него появился хозяин и бессовестным образом улыбалось бескосому длинному эльфу, на шее которого красовалось ожерелье из мелких цветочков волчьей травы и болотного красноцвета. И то, и другое как нельзя лучше подходило его сокровищу по цвету и запаху.

Похоже, у эльфа виды на чужую женщину.

С трудом удержался от тяжелого грудного рыка и слизал горькую слюну с клыков. Кажется, пора снова пить отвар. Срок его действия с каждым разом все короче, и с этим определенно надо что-то делать.

А эльф с короткими волосами тем временем по-хозяйски обнял рыжую красавицу за талию и окинул ее восхищенным взглядом, полным скрытой тоски и голода. За один этот взгляд мальчишку захотелось убить. А за то, как он прижался губами к розовому ушку, как интимно что-то прошептал, вызвав у чужого сокровища нервный смешок, эльф будет умирать долго.

Девушка согласно кивнула, выслушав инструкции наглеца, и сняла с его шеи ожерелье.

Очень. Очень долго.

— Можно целовать? — спросила не своим, слишком тонким голосом, а Павлик только рассмеялся и снова прижался к уху, а оно, между прочим, еще после прошлого раза не остыло.

— Меня радует твой энтузиазм, — он, кажется, мурлыкнул и провел ладонью от моего запястья до плеча. — И, в принципе, можно...

Развязаться немедленно со всем и вздохнуть, наконец, свободно! Вот о чем я думала, когда прижалась ртом к его губам, перебивая на полуслове. Павлик выдохнул изумленно, когда спустя три секунды я посмотрела на него вопросительно.

— Но целуют обычно на торжественном закрытии.

Черт!

— Целуют, — повторил он и выразительно на меня посмотрел.

Где мой «Толковый словарь общего языка, его наречий и диалектов»? Кажется, у нас не совпадают представления о значении слова « поцелуй».

— Может, нам стоит слегка изменить древнюю традицию эльфов? — неуверенно произнес он, но тут же уточнил, заметив мой испуганный взгляд:

— Но так, чтобы никто не заметил...

— Это как?

Посмотрел на мой рот и голосом, полным сомнений пробормотал:

— Может, я сам тебя поцелую?

Отличная идея!

Я с трудом удержалась от того, что бы выдохнуть с облегчением, ограничившись благодарным взглядом и словами:

— Было бы здорово...

В кронах деревьев заиграли невидимые музыканты, а Павлик снова потянулся к моему уху. Медом там намазано, что ли?

Я прижала пальцы к его губам и ответила на незаданный вопрос:

— Потанцуем.

И почти сразу вскрикнула, потому что метка на затылке полыхнула обжигающим пламенем и, зашипев, я прижала к ней левую руку, зеркально повторив жест своего спутника.

— Полнолуние скоро...

— Сегодня ночью, — кивнула я, нащупывая на груди под платьем запирающий амулет.

— Но пока еще только ранний вечер, — задорно улыбнулся Эро и подмигнул мне игриво.

Тут он, конечно, прав. До церемонии закрытия еще тонна воды утечет...

Музыка эльфов даже не лилась, она струилась, придавая телу невиданную легкость, ласкала слух и затуманивала мозг круженьем нот.

А может, мозгу помог затуманиться мужчина, который вел меня в танце. Или ванильно-шоколадный одуряющий запах красноцвета, смешанный со свежестью мяты и пряным ароматом чистого мужского тела.

Не последнюю роль, конечно, сыграло и нервное ожидание предстоящего поцелуя, смешанное с толикой раздражения и нетерпения.

— Почему хмуришься? — спросил Пауль, поглаживая тонкую ткань моего платья, а заодно и лопатки, тоже мои, спрятанные под этой тканью. И от этой ненавязчивой ласки по всему телу разливалось приятное тепло.

— Переживаю по поводу вон той девушки, — призналась я, покосившись на парочку эльфов, которые танцевали рядом с нами, причем их танец отличался от нашего разительно. Мы с Паулем двигались, а эти двое замерли посреди площадки в несколько затянувшемся поцелуе.

— Почему?

— Боюсь, не задохнется ли...

Павлик хохотнул как-то уж слишком громко и поспешил меня успокоить:

— Не задохнется.

А потом его рука с лопаток переместилась на шею, горячие пальцы мимолетно дотронулись до обнаженной кожи над воротником и зарылись в волосах на затылке. Это было... неожиданно, но не сказать, что неприятно. И пока я с удивлением прислушивалась к щекотной дрожи во рту, возникшей от этого почти незаметного движения, пока пыталась определить, по этой ли причине сердце сбилось с ритма и неожиданно пересохли губы, Павлик меня поцеловал.

У нас действительно отличались представления о слове «поцелуй», и для того, что бы это понять, мне не надо было сверяться с «Большим толковым словарем». Достаточно было просто почувствовать это.

Я даже не сразу поняла, что он меня целует, потому что сначала потемнело в глазах, наверное, из-за того, что его лицо приблизилось к моему вплотную, а потом мужские губы мягко прикоснулись к моим, словно испрашивая разрешения на дальнейшее действие...

В этот момент я поняла, что он меня целует, и приоткрыла рот, что бы вздохнуть поглубже, потому что воздуха вдруг стало категорически не хватать, и уже в следующий миг осознала, как ошибалась. Потому что настоящий поцелуй начался со следующим движением мужчины и окончательно запутал мои мысли.

Никогда не думала, что это может быть так сладко и удивительно. Я вцепилась в Павлика двумя руками, боясь, что он сейчас остановится и заставит схлынуть волну наслаждения, затопившую меня до кончиков пальцев.

Пусть это не прекращается никогда, пожалуйста!

— Не тошнит? — заботливо прошептал он, оторвавшись на секунду от моего рта, и я моргнула, разрушая волшебство сплетенного им соблазна, потому что на секунду показалось, что он издевается. Но потом его губы вернулись, и я едва слышно застонала, поймав встречный стон.

Он промычал что-то и, сжав руками талию, легко поднял меня и закружил над землей, под очередной яростный музыкальный всплеск. Не разрывая поцелуя. И ощущения стали еще лучше и острее, если это вообще возможно, конечно.

Но вскоре музыка затихла, и Павлик все-таки оставил в покое мои губы, отклонившись назад на расстояние длины моих рук, все еще обнимавших его за шею. Выглядел он несколько изумленным, если не сказать, шокированным. Я тоже пребывала в состоянии странной прострации, прижала неожиданно холодные пальцы к пылающим губам и, забыв, что надо дышать, просто смотрела на Эрo.

— Э... — он прокашлялся, подыскивая нужные слова, а я, испугавшись, что он сейчас все испортит, просто ляпнула, выгнав метлой из собственной головы все рациональные мысли:

— Хочу еще.

Он опалил меня торжествующим взглядом и, изогнув слегка припухшие губы в нежной улыбке, потянулся к моему лицу, и тут снова дала о себе знать метка Стража, да так, что я точно упала бы, не поймай меня Павлик. В глазах на этот раз потемнело весьма неметафорично от почти невыносимой боли. Но прежде чем ослепнуть от этой неожиданно свирепой вспышки, я успела заметить, как лицо Эро исказилось в болезненной гримасе.

— Что за черт? — выдохнул он и, прижав меня к себе правой рукой, левой схватился за свой затылок.

— Не знаю, — прохрипела я, пытаясь разжать сведенные судорогой челюсти.

Спустя минуту, показавшуюся мне вечностью, боль ушла, но вместе с ней ушло и легкое праздничное настроение, оставив после себя какое-то тревожное чувство.

— У тебя очки с собой? — спросил Павлик, доставая из кармана тонкую оправу с зелеными линзами.

— Откуда? — проворчала я, наблюдая за ним с затаенной завистью. — Твоя мама просто монстр! В сто раз хуже моего папы. Мало того, что она приложила руки к моему нижнему белью, так еще и платье выбрала, в котором нет ни одного кармана! Вот!

И в подтверждение своих слов провела руками по бокам, а Павлик медленно опустил веки и простонал нелогично:

— Эта информация была лишней.

— Какая?

— Неважно. Попробуем обойтись только моей парой. Держись за мной, ладно? Потоки ты без очков не отследишь, но может, поможет твой слух и обоняние... И скольких фантомов ты можешь создать?

— Пять. Я могу и шесть, но при шести меня... тошнит, — на последнем слове я слегка запнулась и почувствовала, как кровь прилила к щекам. Кажется, впервые в жизни.

Павлик улыбнулся моему замешательству и весело подмигнул, явно надеясь смутить меня еще больше, но я уже успокоилась и пресекла его веселье одним хмурым взглядом. Поцелуи — это, конечно, волшебно, тут я признаю, что заблуждалась, но опасность я чувствовала даже не затылком, на котором раздражающе пульсировала метка Стража, я ощущала ее своим внутренним звериным чутьем.

Не сговариваясь, мы с Павликом глянули в сторону темнеющего на краю площади леса и несколько торопливо провальсировали туда под вновь заигравшую музыку, а уже там, укрывшись в тени деревьев, разделились и повернулись друг к другу спиной: создание фантома дело болезненное и слишком интимное, чтобы позволить кому-то наблюдать за этим.

Кто бы мог подумать! До Пограничья два дня пути, а мы так синхронно чувствуем прорыв! Меня просто с головой захлестывала чужая злоба, почти нереальная в своей омерзительности. Я делила свою сущность на шесть разумно мыслящих особей и при этом дрожала мелко-мелко, едва удерживаясь от немедленного оборота.

А обернуться хотелось: во-первых, луна, конечно, требовала свое. Но с луной у нас давно уже было негласное соглашение. А во-вторых, чувство опасности. Именно оно будоражило кровь, именно из-за него мне приходилось сглатывать чаще. Именно поэтому, наверное, пятый фантом получился кривобоким, и я поморщилась раздраженно, глядя на слишком длинную правую руку.

— И черт с тобой! — проворчала, оборачиваясь к Павлику. — Авось, в темноте не заметят... Ох, ты ж!

Именно ох! И это мягко сказано. Я наконец-то поняла, почему Эро настаивал, что он прекрасно справится с моей территорией Пограничья и без моей помощи.

Его фантомы не были кривобокими или длиннорукими, они были идеальны, как зеркальное отражение. И их было значительно больше, чем пять моих хлипкий теней. Не могу сказать, сколько точно. Двадцать, может, больше. И все они ласково улыбались, глядя на меня. Я повела носом, пытаясь определить, который из них настоящий Эро, и не смогла.

Что за ерунда происходит со мной в последнее время? Почему на осязательном уровне Павлик превратился для меня в человека-невидимку? Второй справа фантом шагнул ко мне, все еще продолжая улыбаться, и собственническим жестом обнял за талию. И нет, я ничего не почувствовала, кроме едва уловимого запаха мяты, смешанного с моим собственным запахом. И только последнее помогло мне понять, что рядом со мной человек, а не призрак.

— Как ты это сделал? — я недоверчиво покосилась на толпу фантомов. — Даже не представляла, что можно создать такое без вреда для организма.

— О! Тут все очень просто! — рассмеялся он, аккуратно вдевая маленькие сережки-гвоздики в правое ухо. — Оказывается, чертовски удобно иметь в приятелях чрезмерно ревнивого темного бога, который с радостью раскроет тебе все свои тайные умения и научит секретным трюкам, только бы ты как можно реже появлялся в его доме...

Павлик неожиданно наклонил голову к плечу, словно прислушиваясь к мыслям, и брови удивленно приподнял.

— Да... — тряхнул головой и посмотрел на моего криворукого фантома. — Я тебя тоже научу, если захочешь...

Чудовище ступало по вечерней траве, неслышно переставляя лапы. В сумрачных тенях окружающего леса оно чувствовало себя властелином мира. Совершенством. На километры вокруг не было ни одного достойного кандидата в соперники. Сильное тело покрывала густая серебристая шерсть, могучая грудь рассекала прохладу ночного воздуха, мощные лапы ступали уверенно, загребая нетерпеливо когтями сырую землю.

Чудовище очень любило это ощущение вседозволенности и абсолютной свободы, но очень жалело, что хозяин так редко позволял ему вырваться наружу, заглушая устремления и желания горьким вкусом волчьей травы и белладонны. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, что он что-то должен был сделать, кажется отыскать... нет, вернуть что-то очень нужное хозяину, необходимое до нестерпимого зуда под кожей, но что именно, не получалось вспомнить. Да и не хотелось, если быть совершенно откровенным.

Сейчас хотелось охотиться. Рвать зубами сочное мясо, разгрызая кости, рвать сухожилия и зажмуриваться от бьющих по глазам струй свежей соленой крови. Тем более что жертва ощущалась где-то совсем рядом. Она хорошо спряталась, но ее выдавал едва заметный аромат какой-то знакомой травы, название которой чудовище помнило еще утром, а сейчас забыло напрочь.

Матерый хищник остановился и прислушался к внутренним ощущениям. Жертва стояла посреди поляны, белея рубашкой в темноте леса. Короткие волосы едва заметно трепал ночной ветерок. Человек неуверенно оглядывался по сторонам, словно кого-то высматривал. И это был тот самый наглец, который посягнул на чужое. Его хозяин хотел убивать медленно. Да, положительно, он не расстроится, если чудовище вонзит клыки в доверчиво выставленную напоказ шею...

Но что-то отвлекало, зудело за ушами и не давало двинуться с места. Какое-то странное тревожное чувство. Чудовище прижалось к земле, не сводя глаз со своей жертвы, а потом заметило движение в кустах за спиной человека.

Это был довольно крупный зверь, не такой крупный, как чудовище, но все-таки. Он неслышно крался к ничего не подозревающему человеку, каждым своим осторожным шагом лишая жертву шансов на жизнь. И этому зверю совершенно точно нечего было делать в Зачарованном лесу. Как он вообще проник сюда? Даже чудовище помнило о том, что эльфы не пропускают таких как он на свою территорию без запирающего амулета. Да, хозяина эта мелочь тревожила мало, но у него были свои секреты. И пришлый зверь к этим секретам не имел никакого отношения.

Чудовище попятилось в тень, приготовившись наблюдать. Видимо, этой ночью придется забыть об охоте, несмотря на отчаянный зов луны.

Приманки были расставлены по периметру, потоки проверены не единожды. Прорыв определенно был, но это тревожило мало. Потому что такое случалось довольно часто, молодые волки не впервые выходили на охоту, нарушая закон Разделенных миров. Но никогда они не забредали так далеко. И никогда ранее не проникали на территорию эльфов.

Именно поэтому было так важно взять мальчишку живым, а в том, что это именно мальчишка, Эро не сомневался. Взрослые волки таких глупых поступков не совершают.

Взять живым, что бы допросить, выяснить, как, и не допустить подобного в будущем.

И все-таки тревожило не это.

Вампиры, оборотни, водяные, тролли, лесовики-нелегалы на Светлой территории. Эльфы, феи, фанатики-маги — на Темной. Все это было рутиной. Каждодневной работой, с которой легко справлялись расставленные в Призрачном лесу патрули. Сегодня же метка пульсировала так, как не пульсировала даже в праздничную ночь Разделения миров.

Волк прыгнул на одного из фантомов, нетерпеливо подвывая и щелкая зубами. Даже не бешеный, просто любопытный, глупый, избалованный мальчишка. Будет ли кто-то горевать о нем? Потребует ли род его выдачи?

Когти разодрали призрачную плоть и довольное урчание сменилось испуганным поскуливанием, когда мальчишка осознал, что это ловушка. Капкан захлопнулся. Волк был молодым и сильным, но ему не справиться со Стражем Пограничья.

Пауль вышел на поляну, все еще хмурясь от нехорошего предчувствия, остановился возле обнаженного парня, который смотрел на него с вызовом, скалился и зло усмехался, видимо, все еще не понимая, кто перед ним.

Мальчишка видел человека, идущего к нему неспешной походкой, и думал о том, как же ему влетит от отца. Не за то, что он совершил незаконный поступок, а за то, что попался. Может, получится договориться?

Человек наклонился к нему и заглянул в нахальные глаза.

— Что ты забыл здесь, Агнар? — спросил он, пугая пустотой черного взгляда, в котором не было ничего человеческого. И в голосе не было, и в плавных движениях.

— Кто ты? — мальчишка хотел попятиться, удрать от этого всевидящего взора, но не смог двинуться с места.

— Ты знаешь, — кривоватая ухмылка испугала еще больше, чем холодные глаза. — Отвечай на вопрос.

Белесый туман появился ниоткуда и спрятал их от Зачарованного леса, а человек, который не был человеком, вдруг зажмурился и произнес в пустоту:

— Все хорошо. Он у меня. Отзывай фантомов и жди на площади... Ты был плохим мальчиком, Агнар...

Волчонок заскулил и закрыл лицо руками.

— Простите, простите, я больше не буду, я... — не простит, все бессмысленно. Стражи Пограничья не испытывают чувств и не знают сожаления.

— Это не в моей компетенции.

Не в его. Правильно. Стражи стоят на границе миров. Не допускают прорыва. Выискивают преступников. А прощать и наказывать — это работа Судии.

Агнар всхлипнул как-то уж со всем по-щенячьи, когда почувствовал, как его мыслей коснулась чужая воля.

— Значит, украл ключи от отцовского сейфа, — пробормотал Страж и вдруг посмотрел на него уже нормальными, совершенно человеческими голубыми глазами. — Ох, как скверно-то, малыш...

Скверно. Кто ж спорит? Отец прибьет, когда узнает...

Туман стал плотнее и сковал по рукам и ногам невидимыми путами...

...пусть прибьет, пусть излупит до черных разводов, пусть на месяц прикует к позорному столбу... Веки стали неимоверно тяжелыми...

...так хочется жить!

Эро с сожалением следил за тем, как тело юного волка растворяется в тумане. Не в его правилах было жалеть преступников, но этого было действительно жалко. Мальчишка боялся смерти, не зная о том, что смерть иногда бывает избавлением от наказания.

Это было самым неприятным в его работе, тот момент, когда Страж отступал, выполнив свою работу.

Глупого волчонка нельзя было жалеть. Он пришел в Зачарованный лес, чтобы убивать. Он воспользовался неожиданным открытием отца, чтобы спокойно пройти сквозь древнюю защиту предков...

— Проклятье! — Пауль круто повернулся, едва не поскользнувшись на скользкой от осенней росы траве, и побежал в сторону площади.

Плевать на мальчишку. Сейчас сыщика волновало другое: отцом бестолкового Агнара был вожак клана Лунных волков, а когда Эро видел его в последний раз, тот как раз ожидал визы на пограничном эльфийском переходе. И теперь чертов шонаг Гринольв, вероятно, где-то здесь, в Зачарованном лесу. В опасной близости от Соньи, такой ранимой сейчас, когда до полнолуния оставались считанные минуты.

Пауль думал только о том, что надо было все-таки запереть чертов амулет и проклинал себя за забывчивость. Он же хотел, хотел прошептать нужные слова, когда его пальцы коснулись замочка цепочки под рыжими волосами, но обо всем забыл к чертям собачьим, заглянув в затуманенные страстью зеленые глаза.

Он торопился и волновался, только поэтому его можно простить за то, что пробегая мимо старой разлапистой ели, он не заметил темной тени, которая следила за ним светящимися в темноте желтыми, полными затаенной ненависти глазами.

На площади по-прежнему играла музыка, а целующихся парочек было столько, что я уже и не знала, куда глаза спрятать. Ну, правда. Как-то неловко было стоять тут в одиночестве и смотреть на чужое счастье. И где-то, наверное, даже завидовать.

— Такая красавица не должна проводить вечер Дня поцелуев в одиночестве!

Я обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от меня, опершись о фонарный столб и скрестив руки на груди, и смотрел на меня тяжелым взглядом, раздевающим, прожигающим насквозь.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос упал до шепота, но он, конечно же, услышал.

— Я думал, что еду по делам, — он улыбнулся и в одно плавное движение очутился возле меня, — но вижу, что хорошо развлекусь.

Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, я дернулась в попытке вырваться, но где там. Он всегда был значительно сильнее.

Гринольв наклонился к моей шее и провел холодным носом по коже, которая вмиг покрылась мурашками от ужаса.

— Ты все так же прекрасно пахнешь, но запах мяты тебе не идет.

Я молчала, не в силах произнести ни звука.

— Скажи, ты правда думала, что я поверю в то маленькое представление на суде в Темном дворце?

И вдруг отпустил мое запястье, чтобы больно сжать левое плечо.

— Скажи, отметина от зубов моего братца все еще здесь? — провел по шелковой ткани ладонью и сам ответил на свой вопрос, поглаживая шрам, спрятанный под рукавом:

— Конечно здесь, куда ей деться? И знаешь, что это значит?

Я, словно зачарованная, стояла на месте, не в силах пошевелить даже пальцем, но все-таки смогла повести головой из стороны в сторону.

— Это значит, что ты моя, — он утробно заворчал, довольно и предвкушающе, — ты принадлежишь нашей семье. Мне. Навсегда. А я со своим не расстаюсь.

Оскалился, блеснув ровным рядом зубов, и притянул меня к себе, буквально впечатав в свою грудь. Я не двигалась, я следила за тем, как его лицо приближается к моему, и молила всех известных мне богов о мгновенной смерти. Его губы были жесткими, а поцелуй и близко не напоминал о том, как меня еще совсем недавно целовал совсем другой мужчина. Его рот кусал, а запах забивал ноздри, пытая своей силой, не давая вздохнуть. Мне показалось, что время остановилось, а потом я услышала запыхавшийся голос:

— Эта девушка сегодня уже сделала свой выбор, шонаг!

И чьи-то руки вырвали меня из жестоких объятий Гринольва.

— Тебе придется вручить свой дар другой, — Павлик надежно обнял меня левой рукой, держа правую наготове, если волк вздумает сопротивляться.

И ко мне вернулось ощущение времени вместе с неприятным чувством в животе.

— Она моя... — прорычал Гринольв, а я прикрыла глаза, борясь с подкатившей к горлу тошнотой.

Павлик ничего не ответил, но я чувствовала, как пальцы на моей талии едва заметно двигаются, успокаивая.

— Я знаю кто она!

Мать-Хозяйка, мне конец!

— Она вернется со мной сейчас, или я пойду в суд.

— Рискни, — Павлик хмыкнул и развернул меня так, что бы я могла уткнуться лицом в его рубашку.

Да, именно это мне сейчас надо. Не знаю, сколько времени я так простояла. Мне кажется, музыканты несколько раз сменили тембр и темп музыки, а я все не могла заставить себя открыть глаза и оторваться от белой, так замечательно пахнущей рубашки.

— Он ушел? — это было первое, что произнесла я, когда стало понятно, что возвращаться к жизни все-таки придется.

— Да, моя хорошая.

— Он вернется.

Павлик обнял мое лицо ладонями и заглянул мне в глаза.

— Милая...

— Ты знаешь, я его не почувствовала. Совсем. Ни запаха, ни... ничего... Я и тебя не чувствую, давно, с пограничного пункта, я... Что со мной происходит?

Он прижался щекой к моей щеке на секунду и сказал уверенно:

— Теперь я точно знаю, что. Пойдем домой? Полагаю, праздник окончательно испорчен. Прости.

Я знала, что ему не за что извиняться. Знала, что должна ему об этом сказать, но не могла. Я потерла губы рукой и снова почувствовала сильный волчий дух, захотелось завыть от досады и злости на себя и свою слабость.

— Мне надо вымыться, — пожаловалась я. — Кажется, я им насквозь провоняла.

Павлик скрипнул зубами и сжал меня так, что у меня ребра затрещали.

— Конечно. Идем, — шепнул мне в волосы и потянул меня в противоположную от дома сторону.

— Павлик?

Он мимолетно мне улыбнулся:

— Не бойся, тебе понравится. Скоро закрытие церемонии и там сегодня точно никого не будет, обещаю.

— Я просто хочу в ванну, правда. Я устала. День был тяжелый. И...

— Я все понимаю. Потерпи. Тут недалеко.

И снова лес. О боги! Я хочу в город! Подальше от этих ботаников, от леса, от волков и от луны. От луны.

— Полнолуние скоро, — напомнила я мужчине, а он с размаху хлопнул себя по лбу.

— Я идиот.

Мы остановились посреди особенно мрачной полянки, и Павлик ловко отодвинул мои волосы в сторону, чтобы отыскать застежку от запирающего кулона.

— Сонь, — спустя мгновение позвал несчастным голосом и, прижав свои пальцы к моему рту, зашептал:

— Скажи, если бы я запер его раньше, он бы... Ты бы все равно ничего не смогла сделать?

В свете луны казалось, что он неестественно бледен, а голубые глаза были почти черными.

— Я не знаю, — погладила его по щеке и вдруг поняла, что сейчас расплачусь. Я даже сказать не могла, что не хочу сейчас об этом говорить, я вместо этого спросила:

— А откуда ты узнал, что я волчица?

— Узнал, — ответил Павлик и подтолкнул меня под пятую точку со словами:

— Почти пришли уже. Потом поговорим. Ладно?

Какое-то время мы еще шли по освещенному луной лесу, я медленно приходила в себя, успокаиваясь, а Эро тактично молчал. На данный момент это было лучшим из того, что он мог сделать. Просто помолчать рядом.

Вскоре лесная тропинка превратилась в ровную дорожку, усыпанную мелким гравием, который уютно шуршал под ногами. Пахло хвоей и почему-то морем. А потом прямо перед моим носом неожиданно выросла стена.

— Вот оно, — пробормотал Павлик и осторожно провел пальцами по деревянной стене. — Где-то здесь был рычаг... Нашел.

После легкого щелчка часть стены отъехала в сторону, и я не смогла сдержать своего изумления.

— Эльфы... Зачем строить дом посреди леса?

— Это не дом! — мужчина тихонько рассмеялся и подтолкнул меня к проходу. — Это дерево, милая. Мы с тобой сейчас внутри огромной секвойи. Между прочим, одной из самых древних в Зачарованном лесу.

Я ничего не сказала по поводу происходящего, но не смогла удержать возмущенного сопения. А через секунду порадовалась, что не стала преждевременно выдвигать претензии, потому что Пауль что-то наколдовал у стены и над нашими головами загорелись сотни маленьких, похожих на тополиные сережки, висюлек. Смотрелось это очень красиво, словно вдруг кто-то расстелил над моей головой небо, полное звезд.

Над головой и под ногами. Мы стояли наверху широкой лестницы, спускавшейся к тихой воде, в которой нашли свое отражение эти странные эльфийские огоньки.

— Что это за место? — выдохнула я восхищенно, поймав довольный взгляд своего спутника.

— Это древний термальный источник живой воды, — прошептал Эро зловещим голосом и хмыкнул, когда я потрясенно на него уставилась.

— Шучу, конечно! Просто очень старая королевская купальня... И прежде чем ты начнешь пугаться и читать мне морали. Она только называется королевской, это общественное место. И если бы не День Поцелуев, тут была бы толпа народа.

Отсутствие толпы — это, вне всякого сомнения, плюс. Но для меня и один человек уже много. И уж точно я не стану раздеваться, когда Павлик тут. А купаться в платье... Во-первых, это бессмысленно. А во-вторых, мне же мама Эро голову оторвет, если я этот эльфийский шедевр испорчу.

— Насчет того, что источник термальный, я не шутил, — продолжал объяснять Павлик. — Вода очень теплая, в середине почти горячая, поэтому будь осторожна.

Не обращая внимания на мое унылое топтание на месте, нащупал в стене еще какой-то странный механизм и из открывшегося шкафчика извлек темный длинный халат.

— Вот. Это тебе, наденешь, когда искупаешься...

Я бросила на мужчину расстроенный взгляд, потому что искупаться действительно хотелось, но все же...

— Он мамин, правда! — Павлик неправильно расценил причину моего молчания. — Дедушка был одним из реставраторов этого места, поэтому у нашей семьи здесь именная камера хранения.

Он насильно всунул мне халат в руки, невесомым движением погладил мои пальцы и прошептал:

— Не смущайся, я подожду тебя снаружи.

И посмотрел на меня при этом так... Неоднозначно так посмотрел. И грустно. А в целом, совершенно бессовестно, потому что он ушел, закрыв за собой двери, а я себя виноватой почувствовала.

Как-то неправильно все это.

Смыть с себя все: обиду, усталость, чужой запах, злость ...

Платье стянула через голову, в одну секунду избавилась от нижнего белья и с бортика, подняв руки над головой, нырнула в бассейн.

Обманул Павлик. Это действительно была живая вода. Мягкая, теплая, и такая легкая, что мне даже никаких усилий не надо было прикладывать для того, чтобы держаться на поверхности.

Проплыла вдоль бортика два раза туда и обратно, держась подальше от опасно горячего центра, перевернулась на спину, раскинула руки в стороны и улыбнулась пульсирующим загадочным эльфийским огонькам.

Мне было хорошо. Упоительно спокойно, тихо... Я доплыла до бортика и удобно устроилась, положив голову на край бассейна и вцепившись руками в специальные поручни.

Одна из звездочек-сережек вдруг оторвалась от потолка и стремительно помчалась вниз, приземлившись в центр моей груди. Лениво улыбаясь, я опустила глаза, чтобы рассмотреть это эльфийское чудо вблизи. И чудо тоже решило меня рассмотреть, изогнулось маленьким тельцем, подняло миниатюрную голову и глянуло на меня злобными маленькими глазками, открыв чудовищную пасть.

Сначала он раза два или три обежал вокруг секвойи, успокаивая себя мыслью, что делает это исключительно ради того, чтобы проверить периметр, но внутренне прекрасно осознавая истинную причину своего поступка. Остановился у невидимой двери и, прижавшись разгоряченным лицом к шершавой коре дерева, промычал сквозь зубы:

— Успокойся, идиот! Тебе давно уже не четырнадцать!

И даже поднял руку, чтобы воспользоваться секретным механизмом, о котором знали только единицы, но раздраженно мотнул головой и, от греха подальше, сцепил пальцы обеих рук в надежный замок.

С тоскою подумал о волшебном ручье, протекавшем метрах в трехстах от грота, все волшебство которого заключалось в том, что даже в самый жаркий летний полдень от его воды до головокружения стыли зубы. Он даже уже почти рванул в сторону заветного водоема, но вовремя вспомнил об одном высокородном волке... Нет, не так... Об одном блохастом высокородном волке с широкой зеленой полосой ото лба, через загривок и до кончика хвоста. И даже не пытался сдержать мстительную улыбку, заигравшую на губах после мысли о том, что начнется после того, как Темная королева получит еженедельный отчет Стражей о происшествиях на границе и в приграничных землях.

Павлик снова поднял руку. На этот раз, чтобы постучать.

Соврать ей, что замерз.

Или волновался. Переживал, все ли с ней в порядке.

Или вообще ничего не говорить, а просто преодолеть то короткое расстояние, которое отделяет порог грота от бассейна, нырнуть с разгона и прижаться губами к пухлому рту, чтобы проверить, так ли волшебно это было, как он запомнил. Ну, и чтобы стереть даже воспоминания о блохастом...

... и тут раздался просто нечеловеческий по своей громкости визг. Нет, Сонька, конечно, не человек, но что такого должно было случиться в абсолютно безопасном бассейне, чтобы орать так громко, так испуганно и с таким чудовищным отчаянием...

Стучать Павлик не стал. Он влетел внутрь, едва не выломав сложный механизм двери, и с трудом, но все-таки успел затормозить перед краем бассейна.

Она была вся розовая.

Черные в темноте волосы причудливыми змеями прилипли к влажному телу, почти наполовину выскочившему из воды...

Она была розовая и испуганная.

И она так оглушительно кричала, глядя на потолок, что даже не услышала его вторжения, что уж говорить о робких попытках привлечь ее внимание голосом. (Попытки были действительно робкими, но, пожалуй, никто не станет винить мужчину за то, что он не очень сильно напрягал голос в этой странной ситуации).

Пауль за секунду нашел источник страха, определил причину паники и крика, удивленно изогнул брови, склонился над бассейном, легко ухватил девушку под мышки и выдернул ее из воды, с наслаждением — да, с наслаждением, и кто посмеет порицать его за это? — притянул дрожащее тело к себе.

— Сонюш, что случилось? — прямо в розовое ухо, не постеснявшись прижаться к этому сладкому ушку губами.

Она посмотрела на него совершенно безумными глазами, извернувшись в его руках и прижавшись голой грудью — не опускать глаза вниз! — к вмиг промокшей рубашке, а затем зажмурилась и задрожала.

— Соня? — веселье как-то стремительно убегало из глаз Пауля.

— Это что? — черные в темноте ресницы кажутся просто бесконечными, когда испуганно дрожат на бледном лице. — Гу-гусеницы?

И этот ее до невозможности возбуждающий, немного хрипловатый голос.

— Ну, в некотором роде... Отпустишь? Я тебе халат подам...

— Проклятье, она свалилась прямо на меня. Прямо на меня, клянусь тебе, — Сонья содрогнулась от отвращения и вдруг засуетилась:

— Посмотри, срочно посмотри!! Я уверена одна из них где-то сидит... ползает по моим волосам...

— Они не кусаются, — попытался достучаться до девушки Пауль и, поняв, что она не собирается выпускать из захвата его шею, поднялся на ноги, держа свой соблазнительный и очень ценный груз на руках.

— Кого это волнует? — нелогично зажмурилась и простонала сквозь сжатые зубы:

— Она огромная, жирная, волосатая... свалилась прямо на меня... Черт! Прямо-прямо на мою грудь... И пасть ... у нее просто жуткая пасть... И она так смотрела на меня...

Любой бы на месте Эро рассмеялся.

— Тебе смешно?

— Ни капельки, честное слово, — перехватил тонкую талию одной рукой и поднял обнаруженный в шезлонге халат. — Хочешь одеться тут или на улице?

Она застыла.

— Или... не хочешь? — Пауль моргнул и задержал дыхание.

Сонья посмотрела на него расширенными от ужаса глазами и возмущенно выдохнула, отшатнувшись от мужчины, как от прокаженного:

— Ты что здесь делаешь вообще?

Женщины...

В такой ситуации Пауль был не впервые. Нет, не в той, когда желанная женщина прижимается к тебе обнаженным телом, а ты стоишь, как баран, и не знаешь, куда руки деть. А в той, когда в общении с противоположным полом ты просто теряешься и банально не знаешь, что сказать.

— Могу и уйти... — проворчал Эро, нахмурившись для виду, прекрасно понимая, что никуда-то она его сейчас не отпустит. Наверное...

В полумраке грота было особенно хорошо видно, как сильно она побледнела. Паулю подумалось, что маленькая стычка с безобидной личинкой вечернего монарха не имеет к этой бледности отношения.

И словно в подтверждение его мыслей, девушка обняла себя правой рукой, закрывая от мужчины не столько обнаженную грудь, на которую он изо всех сил старался не пялиться, сколько левое плечо.

Отвернулся и протянул ей халат, бормоча под нос:

— Если они тебя так смущают, могу их выключить...

— Даже не надейся, что я останусь наедине с этими тварями в темноте.

Движение воздуха и легкий шелест ткани подсказали, что Соня одевается. И одевается очень быстро. И лучше не думать о том, как мамин халат прилипнет к ее влажному телу, сосредоточившись на слове «мамин».

Да, эта маленькая уловка должна помочь.

Но не помогла. И вообще, кажется, идея с праздничными поцелуями была не самой лучшей, потому что сейчас все только еще больше запуталось и усложнилось. И если в начале вечера Пауль думал, что ни к чему не обязывающий флирт на торжественном закрытии поможет расслабиться им обоим и, может быть, даже приведет к чему-то большему, то сейчас он только хмурился, следя за тем, как тонкие бледные пальчики дрожат, сжимая расходящиеся на груди полы халата.

Она умная, очень серьезная, свободная и сильная женщина. Смешно думать, что она так переживает из-за того, что он увидел ее без одежды. Но Сонья нервно оглядывалась по сторонам. И губы дрожали, словно девушка произносила какой-то внутренний диалог. И в его сторону она старалась не смотреть, выдыхая через раз.

Эро охватил задумчивым взглядом всю стройную фигурку, а затем вдруг остановился и, легко преодолевая почти незаметное сопротивление, притянул Соню к себе, прижавшись к ее вздрагивающей спине. Слегка наклонил голову и прошептал, едва двигая губами:

— Не закрывайся от меня, Ини. Пожалуйста.

Ладонью почувствовал, как дрогнул мягкий животик, услышал, как воздух рывками покидает легкие, а следом панический шепот:

— Как ты меня назвал? Откуда?..

— Верь мне.

Она посмотрела на него испуганно, но при этом не забыла съязвить:

— После того, как ты натравил на меня толпу бешеных гусениц?

Пауль хмыкнул и отпустил ее ровно на минуту, чтобы поставить защитный купол и наложить на него щит невидимости. Многие посмеялись бы над ним: от кого он хочет спрятаться ночью в Зачарованном лесу?

Но чудовище не смеялось. Оно разочарованно рыкнуло, когда парочка пропала из поля зрения, и мотнуло лобастой головой.

Значит, Ини… У маленького сокровища есть свои большие секреты…Это интересно. Хозяин будет доволен. Хорошая получилась ночь… вот только бы еще поохотиться.

Тяжелый день вылился в насыщенный событиями вечер и бесконечную, полную волнений ночь.

— Ты что делаешь? — я не знала, как себя вести, когда Павлик, установив купол, опустился на землю и бессовестным образом устроил меня на своих коленях. Возмутиться? Разозлиться? Или просто благодарно прижаться к нему в ответ, потому что, как выяснилось, человеческое тепло сейчас мне было просто необходимо.

Прижаться и не забыть о том, что одной рукой надо придерживать полы халата.

Да, уж. Опозорилась я сегодня с этими гусеницами капитально…

— От тебя хорошо пахнет, — проговорил мужчина, обращаясь к моему затылку, проигнорировав мою неуверенность.

А потом вздохнул и признался:

— У меня есть вещь, которая совершенно точно принадлежит твоему народу. И я не вполне уверен, что знаю, как с нею поступить.

Отклонился назад, доставая что-то из кармана, а потом поднес к самому моему лицу раскрытую ладонь.

— Знаешь, что это?

Я опустила взгляд и с удивлением увидела, что Павлик держит кусочек янтаря, напоминающий формой большую каплю.

— Ты полагаешь, я сегодня недостаточно натерпелась? — скептически изогнула бровь, глядя на обнимавшего меня за талию мужчину.

Он тепло улыбнулся мне и качнул головой.

— Значит, в предрассудки ты не веришь? — и снова щекотно вдохнул воздух возле моей шеи.

— У нас говорили, что такой камень найти — к неприятностям, болезни и смерти. Это золотые колокольчики Койольшауки... Я не знала, что ты увлекся волчьим фольклором.

Павлик рассмеялся, и я заподозрила его в нехорошем:

— Ты мне просто зубы заговариваешь, да?

— Вот и нет... — он сделал вид, что обиделся, а потом сообщил мне недовольным голосом:

— Думаю, это не предрассудки. Мне кажется, что этот камушек и есть истинная слеза богини, которую вы называете колокольчиком. И думаю, что кровавая Койольшауки всплакнула над судьбой своих лунных сыновей не один раз...

После этих слов Павлик снова полез в карман, и в лунном свете медовым блеском сверкнул еще один колокольчик. Мне стало жутко, и одновременно с этим по моему позвоночнику от затылка вниз ледяной змейкой скользнул страх, словно чужой липкий взгляд. Забыв о щите невидимости, я оглянулась, проверить, не следят ли за нами неизвестные злоумышленники. От резкого движения Павлик уронил в траву один из камней, и я, тихонько вскрикнув, протянула руку, чтобы поднять его.

Пальцы коснулись согретого человеческим теплом камня, а потом вдруг провалились во что-то вязкое и густое. И воздух наполнился соленым медным запахом, а перед моими глазами заплясали знакомые мушки.

Я дернулась назад и, не веря, посмотрела на указательный и средний пальцы своей правой руки, окрашенные в алое и такое притягательное... Я облизала губы, хотя облизать мне хотелось совсем другое. Язык оцарапался о вмиг заострившиеся клыки, а маникюр, над которым мама Эро мучилась почти целый час вдруг начал стремительно трансформироваться в когти.

Задрала голову и взглядом споткнулась о равнодушную жестокость луны.

Где-то тут, совсем рядом, у неполноводного ручья, который лениво омывал корни умирающей ивы, меня ждал волк, своею силой готовый посоперничать с древним, как мир и кровавым, как самая жестокая ночь, богом Ицли.

— Соня, что с тобой? — прошептал мужчина, держащий хрупкое человеческое тело в слишком нежных объятиях.

Я мотнула головой, стараясь избавиться от непереносимой жажды убийства и сглотнула вязкую слюну.

— Поль, оборот, — прохрипела я, чувствуя, как зов предков начинает ломать и перестраивать кости.

Шелковый халатик затрещал на моих плечах, когда позвоночник окатила теплая волна.

— Полнолуние... — простонала я, глядя в недоумевающие голубые глаза. И хотела еще добавить:

— Прости, — но голос изменил мне, сорвавшись в протяжный призывный вой самки.

— Я же запер проклятый амулет! — выкрикнул Эро и упал передо мной на колени, обхватив длинную рыжую морду руками, а потом зашептал быстро-быстро:

— Посмотри на меня, солнце! Посмотри! Это я. Видишь?

Широким жестом отшвырнул в сторону что-то блестящее и желтое, и почти сразу мне в нос ударил самый притягательный в мире запах перечной мяты.

— Я не могу, — простонала я, потому что волк у ручья манил меня к себе своим резким ароматом.

— Можешь! — провел большими пальцами рук по моим глазам, опуская тяжелые веки. — Не смотри, просто слушай мой голос.

Слушать? Мне до дрожи в тонких ногах хотелось бежать. Так быстро, чтобы вой ветра в ушах заглушил рев бегущей по венам крови, но уверенный и решительный голос, прорываясь сквозь какофонию внутренних звуков, уговаривал:

— Ты только думаешь, что тебя зовет луна. А это не так. Я. Я тебя зову, слышишь? Сонья... Сонечка... Ингеборга... Ини... Самая рыжая в мире, самая, закрой свои маленькие розовые ушки. Дыши ровно. Ини... Я идиот. Идиот! Надо было показать тебе колокольчики утром! Прости, я не знал... Не слушай луну. Останься со мной... Пожалуйста.

— Зачем? — из последних сил выдохнула я, теряясь в ослепительном лунном свете. — Зачем мне ты? Там... волк...

А после минуты мучительной тишины я почувствовала горячий рот у своего острого, покрытого шерстью уха и услышала обжигающий нервные окончания шепот:

— Волки не умеют любить. Я — да. Хочешь, научу?

И снова аромат перечной мяты, а далекий волчий вой уже не будоражит кровь.

— О. Бе. Ща. Ешь? — каждый слог — боль, потому что только с болью и кровью можно вырваться из-под власти луны.

— Не отвертишься теперь, — заверил он и вдруг потребовал:

— Открой глаза!

Распахнулась ему навстречу, а он придвинул свое лицо вплотную к моей морде и неспешно, широким обжигающим языком провел короткую полосу по моему носу, не разрывая зрительного контакта.

— Ини...

Шепчет в одну секунду, а в следующую — мятный взрыв, истерика, покорность, счастье, фейерверк... Не помню, как проходило обращение назад. Помню только, что Павлик смеется. И еще шепчет в мои приоткрытые губы что-то, адресованное явно не мне:

— Спасибо за подарок...

А потом он меня целует.

Знакомо и незнакомо в то же время. Мягко, настойчиво и соблазнительно. И ощущения такие странные, словно после долгой и трудной дороги я остановилась у колодца и, нетерпеливо прижавшись губами к общественному ведру — обязательно прямо так, к ведру, потому что нету сил ждать, пока кто-то подаст тебе кружку — пьешь и пьешь сладкую до головокружения ледяную воду и все не можешь напиться.

— Подожди, подожди! — шепчет мужчина перемежая слова чередой стремительных поцелуев. — Девочка моя...

А за чертой невидимого купола свист ветра сливается со звериным рыком и озлобленным волчьим воем. Где-то смеется женщина, плачет ребенок, филин громко хохочет, сообщая всему миру о том, что охота удалась, а следом за ним испуганно кричит в предсмертной агонии заяц.

— Что же ты делаешь? Подожди...

Не хочу ждать. Кого ждать? Чего? Мне вдруг становится легко и весело. И я смеюсь вслух, отстраненно замечая легкий испуг на лице Павлика, а потом закрываю лицо руками и все-таки срываюсь в истерику.

Сильные руки ласково гладят спину, небрежно и вместе с тем успокаивающе скользя между лопаток.

Лес дышит луною.

Пахнет хвоей, мятой, слезами и совсем немного кровью.

Павлик шепчет какую-то ласковую чепуху, а я полностью растворяюсь в его голосе, наполняюсь им до краев, отяжелевшие веки медленно опускаются, а руки отказываются выпускать из захвата теплую шею.

И я бормочу, кажется:

— Павлик...

И кажется, слышу в ответ:

— Не замерзла?

А потом, наверное, засыпаю. И меня совсем-совсем не тревожит, что я беззащитная и голая посреди леса, что где-то здесь бродит знающий обо мне волк, что Гринольв снова появился на моем горизонте, что я, кажется, уже не смогу снова закрыться в себе от всего мира и от Павлика в первую очередь.

Ощущение нереальности происходящего не позволяло до конца расслабиться. И я, убаюканная довольным ворчанием обнимающего меня мужчины, руками его, запахом, уютной мягкостью рубашки, накинутой на мои плечи, выныривала из забытья, толком не понимая, где сон, а где явь, и до конца не веря, что луна отпустила меня этой ночью.

— Как ты боролась с этим раньше? — спросил Павлик и прочертил ленивую стрелу на моем позвоночнике, от выпирающего позвонка на шее до копчика и назад.

— В Волчьей долине это было без надобности. Там природная магия оборотней сильнее лунного зова, — ответила я, не открывая глаз.

— А потом?

— А потом клетка в мастерской папы Рода. И у меня в магазине. Или вот запирающий амулет, который то работает, то не работает...

Посмотрела на Павлика из-под полуопущенных век и уточнила:

— Это распространенное заблуждение, что полнолуние длится несколько дней... То есть, ночей, конечно... Здесь речь идет о часах, правда. И ведь нет никакой разницы, где спать: в своей постели или в своей клетке. В клетке иногда даже удобнее. Более безопасно.

— Ерунду говоришь, — почему-то совершенно недовольным тоном проворчал мужчина. — А про запирающий амулет я тебе объясню.

Вздохнул, словно раздумывая, о чем рассказать в первую очередь, и негромким голосом начал рассказ.

Я слушала и не верила своим ушам. Как к этому относиться? Как к сказке, которая вдруг стала былью? Каждая мама пугала своего волчонка байками о колокольчиках Койольшауки. И даже моя, хотя времени на сказки у нас было не так и много.

— Помнишь того волка, который пытался нарушить равновесие сегодня вечером?

Кивнула. Хотя сложно сказать, что я его помню, потому что так все закрутилось, что, получается, я же до сих пор не знаю, что там произошло.

— Тот камень, который превратился в твоих руках в кровь, я взял у него. И знаешь, что я думаю? Он, по всей вероятности, обладает странными свойствами. Во-первых, носитель камня невидим для любого охранного заклинания эльфов... Возможно, не только эльфов, это еще надо проверить... Во-вторых, ты не чувствовала моего присутствия, помнишь? Думаю, это было связано с тем, что у меня был второй камень... Вон тот.

Павлик кивнул в сторону желтого янтарика, лежавшего у наших ног.

— Подожди, а Гринольв? — опомнилась я.

— Уверен, если бы у нас получилось порыться в его карманах, мы бы нашли такую же каплю и у него.

Я задумалась над словами Павлика, но потом все-таки возразила:

— Откуда такая уверенность? Абсолютно необязательно... Может, то, что я его не почувствовала, связано не с этим вовсе. Может, проблема во мне...

— А я не сказал? — Эро вдруг совершенно по-волчьи оскалился и хмыкнул злорадно. — Так волчонок тот — его сын. Он и камень-то из отцовского сейфа взял... Узнать бы, много ли там еще осталось?

— А главное, откуда они появились, — согласилась я. — Если это действительно легендарные колокольчики, то их же единицы в обоих мирах. Как же получилось так, что ты за несколько дней столкнулся сразу с несколькими?

— Не знаю, — Павлик пожал голыми плечами и задумчиво почесал подбородок. — Думать надо. Хорошо бы в Русалочий город наведаться.

Я вдруг почувствовала, что теряю линию разговора. Русалочий город? Он-то как связан с тем, о чем мне Павлик только что рассказал?

— Зачем?

— Библиотека там, по достоверным источникам, больно хорошая...

Кстати, о библиотеке...

— Так откуда, говоришь, ты узнал о том, кто я?

Павлик невнятно что-то пробормотал, и я обернулась к нему, соскользнув с его колен.

— Что?

Он воровато отвел глаза и улыбнулся, а я нахмурилась.

— Я совершенно серьезно, Поль. Во-первых, ты проиграл мне вопрос. И я требую...

Он легко и быстро коснулся губами моих губ, и после короткой борьбы я сдалась, решив такой аргумент взять на вооружение в будущем. Хороший ответ на любой вопрос. И приятный очень.

— Не ругайся на него, ладно? — попросил, позволив, в конце концов, мне сделать глубокий вдох. — Он из лучших побуждений. Хоть это против правил и, к тому же, откровенное нарушение этики.

Все-таки Афиноген зараза и предатель, а врал же, что отличник.

В лесу снова захохотал филин, а мне вдруг стало холодно, я передернула плечами и вздохнула.

— Пойдем спать, Павлик, а? — и зевнула так, что, по-моему, услышала, как челюсть хрустнула.

Мы поднялись, уничтожили остатки порванного халата и огородами и темными улочками минут за пятнадцать добрались до домика мамы Эро.

Как мы устраивали меня на ночлег в кромешной темноте, помню слабо, однако было какое-то стойкое ощущение, что что-то мы сделали не так, но усталость накрыла нас с головой обоих. И где именно нами была допущена ошибка, мы узнали уже утром.

Или, правильнее будет сказать, в обед, потому что, если верить глазам, в тот момент, когда я проснулась, солнце уже не первый час заливало спальню своими лучами.

— А я говорю, что ты не можешь настолько наплевательски относиться к традициям! — где-то очень близко, но все-таки достаточно далеко от моей комнаты вещал женский голос, даже близко не похожий на голос мамы Эро.

— Я же объяснил... — Павлик был раздражен, но при этом почтителен и... испуган?

В груди шевельнулось новое и незнакомое чувство: с кем это он там болтает?

— Свои объяснения прибереги для своей матери. Меня волнует другое: ты целовал ее или НЕ целовал на празднике?

— Ба-а-а-а-а... — простонал мой сообщник, а я мысленно возмутилась: какое дело вообще его родственникам до того, кого он целовал. Не мальчик же уже, вроде как...

— Не бабкай! — голос металлически хрустнул, но женщина продолжила:

— В купальне платье, в спальне твоя рубашка. Девочка голая в твоей кровати под твоим одеялом! Как я объясню это своим подругам?

— Ба! Я спал в комнате близнецов!! — страдальчески взвыл Павлик и в этот момент раздался запыхавшийся и радостный голос его мамы:

— Я нашла! Тушь, трафарет, ритуальная игла и брачное полотенце... Но жрец слегка ушел в запой, поэтому...

— Мама!!!! — взревел Эро нечеловеческим голосом, а я поняла, что надо драпать отсюда. Как-то меня напрягли вот эти подло подслушанные разговоры.

Откинула одеяло, с целью спустить ноги с кровати... и накинула обратно. Как-то мой внешний вид, а главное, отсутствие одежды на моем взволнованном теле свели на нет стремление к побегу.

— Что на все это скажет достойный отец бедной девушки? — поинтересовалась невидимая мне бабуля Эро.

С другой стороны, кого я любила в этом Зачарованном лесу? Ну, выскочу я голая из окна, ну, перепугаю полгорода своим волчьим оскалом... Но зато потом ищи ветра в поле. А папе Роду скажу, что все это вранье.

И я даже окно спальни распахнула, чтобы наткнуться на грустный и всепонимающий янтарный козий взгляд.

— Мама, встаньте у двери, мне не нравится, как Павликанчик смотрит по сторонам...

— Зойка, жди здесь, — кивнула я козе и выдвинулась на голоса, спасать своего товарища по несчастьям.

Немного напрягало полное отсутствие одежды в моей спальне. Моей, попрошу заметить, одежды в моей спальне. И мне плевать, что там бабка говорила о том, что это кровать Павлика. Он мне ее уступил. А вот сундук с вещами, подозреваю, был украден заботливыми эльфийскими родственничками, чтобы жертва в моем лице не сбежала.

Наивные! Словно отсутствие одежды может меня остановить.

Тонкое, почти невесомое покрывало цвета небесной лазури с огромным золотым драконом в центре было нереально красивым и почти воздушным. Его просто хотелось трогать! И я, не сдержавшись, прижалась к золотому боку древнего ящера лицом, втянула носом воздух и глаза прикрыла от удовольствия, так хорошо пахло от ткани. Зойка под окном заботливо мэкнула, напоминая мне о том, что не время релаксировать, что надо шевелиться. Ну, я и зашевелилась.

Пока заворачивалась в покрывало, пока прятала под мягкой тканью свое изуродованное волчьими зубами плечо, все пыталась понять, с чем связано неприятное ощущение, что что-то делаю не так. Но потом скандал за стеной стал стремительно набирать обороты, и я выскочила из спальни.

В коридоре никого не было, если не считать двух совершенно одинаковых подростков, которые остроухими головами прижались к тяжелой двери с большим медным кольцом в центре.

Подростки были так увлечены подслушиванием, что не замечали моего присутствия довольно долго. Вместе мы с интересом прослушали арию мамы Эро «Мой старший сын меня не любит, потому что не хочет подарить мне внуков». Ария была хороша и душещипательна, а исполнение точно бы тронуло мое черствое сердце и не раз заставило бы его умыться кровью и слезами, если бы мою персону не рассматривали в качестве потенциального сосуда для производства тех самых вожделенных внуков.

Выступление бабушки Эро на тему «Ты мой единственный внук» было грозным и коротким. И тут я не выдержала, положила на плечо одного из подростков руку и, наклонившись вперед, прошептала:

— Почему единственный-то? Вы разве Павлику не братья?

Мальчишка справа схватился руками за горло, а его зеркальное отражение прижало ладонь к груди и посмотрело на меня обвиняющим взглядом Павлика Эро:

— Напугала, кошмар! Я чуть не умер…

Только хмыкнула в ответ, потому что, несмотря на свой испуг, юные шпионы по-прежнему вели себя предельно тихо. И еще нагло. Потому что тот, кто схватился за горло, впустил в свои легкие немного воздуха и свистящим шепотом спросил:

— А что, правда, что вы с Павликом делали ЭТО в королевской купальне?

Я секундочку подумала, а потом отвесила паразиту подзатыльник, но, видимо, немного не рассчитала силу, потому что мальчишка сдавленно ойкнул и ткнулся лбом в медное кольцо, которое огласило коридор мелодичным звоном.

— Кто там? — грозно спросила бабушка, когда в дом вернулась тишина, и оба подростка, словно два зайца, бросились наутек.

Если честно, то голос говорившей не располагал к веселью, мало того, он был пугающе агрессивен и силен. Я даже подумывала последовать примеру младших братцев Эро, но потом вспомнила, что я все-таки уже не в том возрасте, да и не в моих привычках бегать от проблем. По крайней мере, не от тех, которые можно решить. Поэтому я взялась за то самое медное кольцо и осторожно потянула на себя дверь.

Павлик повернул голову на звук и застыл, словно это не я вошла в комнату, которая оказалась чьим-то рабочим кабинетом, а, по меньшей мере, василиск. Причем, василиск, совершенно точно модифицированный, потому что дышать жертва не перестала, но застыла с совершенно глупой улыбкой на губах.

Я, наверное, тоже замерла на какое-то время, выпав из реальности, потому что не заметила, каким образом низенькая женщина, чья макушка доставала мне примерно до середины груди, подскочила ко мне и, пользуясь моей временной невменяемостью сжала мое довольно не хрупкое тело в поистине медвежьих объятиях.

— Наклонись-ка, внученька! — безапелляционно велела она, а когда я склонила голову, смешная старушка чмокнула меня в подбородок и довольным тоном произнесла:

— Ну, по крайней мере, у мальчика хороший вкус. Это у него явно не от отца...

Мама Эро прошептала себе под нос совершенно неприемлемое в приличном обществе ругательство, и я бросила на нее недоверчивый взгляд — откуда эта эфемерная женщина вообще знает такие слова? Хуже джиннов ругается — затем испуганный на активную бабульку и, наконец, растерянный — на Павлика.

А он улыбался, счастливый до безобразия, словно его родственники и не думали выстраивать коварных планов по поводу будущего наших совместных с Павликом детей. Мысль о детях оказала на меня какое-то странное влияние. Я почувствовала, как загорелись щеки, будто я долго-долго бежала навстречу морозному ветру, а потом с разгона влетела в теплую, сухую комнату с камином. И еще странное тепло заворочалось в животе и вдруг ударило одновременно по коленям и по мозгам.

Я пошатнулась и повторила подвиг мамы Эро. В смысле, выругалась, не так неприлично, как она, но бодрая бабуля услышала и, вместо того, чтобы порицательно покачать головой, рассмеялась молодо и звонко и похлопала мою руку маленькой сухонькой ладошкой.

— Подружимся! — утвердительно качнула головой и подмигнула мне. — Хотя цвета ты не умеешь выбирать.

И тут Павлик все-таки рассмеялся и вырвал совершенно растерявшуюся меня из рук своей пожилой родственницы.

— Ба, не пугай Соню... И отпусти ее, наконец! Она не любит, когда ее трогают чужие люди.

Действительно, не люблю. Но почему-то как-то это вылетело из моей головы...

— Сонюш? — вопросительно и нежно заглянул мне в лицо и послал глазами какой-то молчаливый сигнал.

Бабуля Эро наградила меня очередным плотоядным взглядом и с какой-то просто нездоровой лаской в голосе произнесла:

— Лорридис! Может, девочке стоит переехать в мой дом? Я уж точно смогу позаботится о ее одежде...

Лорридис вздрогнула, Павлик хмыкнул, старушка одарила меня нежнейшим взглядом и спросила:

— Ну, как? Ты в Павлушку нашего уже влюблена безмерно, надеюсь?

— Ба!

— Мама!!

— Простите, но вам какое до этого дело? — я поняла, что произнесла эту фразу вслух только после того, как Павлик одобрительно похлопал меня по талии и шепнул на ушко:

— Сейчас будет взрыв. Готовься.

Но взрыва не было, потому что маленькая старушка, которая в этом довольно большом доме совершенно очевидно была самой главной, произнесла:

— Ну, что ж... Мой род все устраивает! — скользнула по моей напряженной фигуре благосклонным взглядом и добавила:

— Детка, не тяни с наследниками. В нашем роду еще не было волков... Не думала, что они такие... миленькие.

Легким движением руки разорвала пространство и исчезла в неизвестном направлении.

И только после минутной тишины я повернулась к Павлику и произнесла:

— Поль!

И в то же время заговорила Лорридис:

— Она что, ушла? — короткий растерянный взгляд на Павлика, бровь изогнута в легком изумлении, а пальцы правой руки вычерчивают в воздухе вопросительный знак.

Мама Эро выглядела слегка потерянной и определенно несчастной, я даже опрометчиво успела ее пожалеть, но потом женщина закончила свою мысль:

— А как же свадьба?

И жалости как и не бывало. А вот злость появилась совершенно разумная и оправданная. Очень сильно хотелось поругаться, но вместо этого я с гордым видом поправила покрывало на груди и потребовала:

— Верните мне мои вещи, будьте любезны.

Лорридис страдальчески поморщилась, собираясь с мыслями, но ответить ничего не успела, хотя я уверена, не собиралась она мне ничего возвращать.

Сначала воздух затрещал и заискрился, затем наполнился стойким винно-сивушным ароматом, потом проклял Пресветлую и всех богов вместе с ней, а после этого Павлик громко крикнул:

— Ну, уж нет! — и несколько раз обернулся вокруг своей оси, словно кого-то высматривая.

У меня за спиной звякнуло медное дверное кольцо, я оглянулась, уверенная, что это близнецы вернулись, и совершенно неожиданно наткнулась на мутный взгляд голубоглазого немолодого и весьма основательно помятого мужика.

— Сонья Инге... Как тебя там?

Рта раскрыть не успела, потому что незнакомец одним жестом остановил мою попытку заговорить и произнес:

— Короче, это... Совет вам да любовь.

Поднял руку и без предупреждения хлопнул меня раскрытой ладонью по лбу. От неожиданности я попятилась и наступила на подол своей импровизированной тоги, опустила глаза, чтобы проверить, прикрыты ли все стратегически важные места и застыла с открытым ртом: золотой дракон медленно и неотвратимо покидал пределы своего покрывала, перетекая в реальность.

— Павлик! — взвизгнула я, не зная, что делать.

— Прости... — простонал сыщик, а древний ящер цвета полуденного солнца обнял меня горячими крыльями и жарко выдохнул в лицо. В воздухе запахло грозой, а мое левое плечо, то самое, которое много лет назад изуродовал Арнульв, пронзила острая, почти нестерпимая боль.

— Что за?.. — стиснула в кулаках прохладную лазурь покрывала и губу закусила, борясь с рвущим кожу, мускулы и сухожилия огнем.

Рот наполнился соленой слюной. Видимо, губу прокусила и даже не заметила этого.

— Павлик! Зараза! — зараза как раз подлетел ко мне, на ходу срывая с себя форменный китель. — Убью тебя!

— Э-э-э-э... — пробормотал длиннорукий пьянчужка, который явно приложил свои старания к моему нынешнему состоянию. — Я не понял... Сговора не было что ли?

— Был-был! — засуетилась Лорридис. — Как же без этого-то, са'асэй!? А давайте я вас настоечкой угощу?

Мама Эро по широкой дуге обошла нас с Павликом и, подхватив мужичка под локоток, потянула его к выходу.

— Настоечкой?

Мужик немного завис, потому что именно в этот момент Павлик накинул на мои плечи свой китель, а потом стремительно содрал с меня мое покрывальце.

Я просто взвыла и решила, что убивать сыщика буду очень-очень медленно.

— Ох-х-х... — выдохнул помятый тип, а меня тем временем прижали к широкой груди и прорычали гневно:

— Вон!

— Павли...

— Мама, кроме шуток, — огонь с плеча перекинулся на всю руку, и она теперь пульсировала и горела, я же реально рассматривала вариант отгрызть нестерпимо ноющую конечность, — я сейчас не в том настроении!

Дверь скрипнула, и мы, видимо, остались одни, потому что в голосе Павлика осталась одна лишь забота и нежность:

— Очень болит, Сонюш?

— Ж-ж-ж-ж-жуть просто... Что?

— Сейчас все исправим...

Отступил от меня на шаг и быстро-быстро задвигал руками, словно снежок лепил. Но это был не снежок.

Видимо, Эро решил добить меня в память о нашем товариществе, ну, и просто из благородных побуждений. Огненный ком в его руках все рос и рос, а потом он просто запустил в меня им. Я вскрикнула, закрываясь от летящего огня выставленной вперед рукой, а когда пламя коснулось моей кожи, потеряла сознание. Просто выключилась, как смешная заводная кукла, которую мы с папой Родом как-то видели на Ярмарке талантов.

Ярость накатывала волнами.

До болезненности обостряя нюх, она будоражила и пробуждала древнюю, как жизнь жажду крови.

Маленькое сокровище, случайно обнаруженное на глупом празднике эльфов, оказалось поистине королевским кладом, полным волшебных сюрпризов и приятных неожиданностей. Волчица. Молодая. Сильная. Красивая, что не являлось основным приоритетом, но положительным бонусом — несомненно. Главным же было то, что, судя по всему, самочка была ничья. Ну, то есть она думала, что она ничья, но старый волк точно знал, кому она принадлежит. Достаточно было только бросить на нее один короткий взгляд, чтобы понять: именно она станет достойной парой, прародительницей нового, более сильного волчьего рода.

Все было предельно ясно. План созрел и оформился еще до того, как, тряхнув рыжей гривой волос, она прошла мимо, едва удостоив мимолетным взглядом своего нового хозяина. Надо было просто протянуть руку и взять то, что по праву должно принадлежать сильнейшему.

И он почти протянул, коснувшись мягких кончиков волос. Почти почувствовал бархатность бледной до прозрачности кожи… Но маленькое сокровище совершенно неожиданно выскользнуло из рук, прошмыгнув между пальцами вертким вьюнком, ослепительно сверкнув напоследок блестящим хвостиком.

Золотой дракон. Кто бы мог подумать?..

Старый волк слизал с лап уже успевшую застыть кровь и оскалился своим мыслям.

Что ж, это еще не конец. Драконы тоже не бессмертны. И с ними можно совладать, даже если они хранители древнего эльфийского рода.

Клацнул зубами, вспугнув стайку устроившихся на дневной сон ночных бабочек, еще раз окинул мрачным взглядом изуродованную окровавленным телом поляну, а затем неспешно потрусил к границе Зачарованного леса. Визит был плодотворным: он нашел ответы на вопросы, договорился с нужными людьми, а главное, не оставил свидетелей. Жаль только, что колокольчики не удалось вернуть, хотя чутье подсказывало, что они были где-то совсем рядом.

Впрочем, новости, связанные с молодой волчицей, слегка отодвинули на второй план мысли о поисках утраченного артефакта. Он найдется. Он всегда находится и возвращается сам к тому, в чьих жилах течет кровь древних слуг кровавой богини.

Вильнув поседевшим от старости хвостом, волк скрылся за синеющей громадой огромной ели, и молодая зайчиха, дергая кончиком носа, рискнула выглянуть из своего убежища. Сделала несколько осторожных шагов по краю поляны, прислушиваясь к звукам просыпающегося леса и стараясь не обращать внимания на тяжелый запах крови, который пропитал, казалось бы, все окрестности. Ей нужно было торопиться. Она и без того задержалась, вынужденная прятаться от извечного врага всего заячьего рода, а между тем в теплой большой норе ждали зайчата.

Серой молнией метнулась через поляну, бесстрашно перепрыгивая через куски человеческого тела, и исчезла в предрассветной дымке, оставив лежать посреди леса то, что еще совсем недавно было молодым и сильным эльфом.

Сквозь опущенные веки чувствовалось солнце, но просыпаться совсем не хотелось. Пахло валерианой, пустырником и совсем немного соком алоэ. Все это, вместе взятое, наводило на неутешительную мысль о том, что я, видимо, лежу в больнице.

— Заполошная она у тебя какая-то, — недовольно ворчал женский голос. — С чего такая реакция? От поцелуя дракона еще никто…

— Ба, уйди.

Нет, не в больнице. Я нахмурилась, не понимая, почему так сильно раздражает звонкий женский голос.

— Да ладно, чего уж теперь злиться? — женщина была назойлива, как поздняя осенняя муха. — Мы же с твоей матерью извинились. Мы просто не обладали всей информацией. И потом, кто бы мог подумать, что ты до сих пор…

— Уйди, пожалуйста, пока я не наговорил тебе гадостей! — голос Павлика мог заморозить своей холодностью толпу разгоряченных русалок, но только не эту женщину.

— Так ты уже все сказал, что мог, — заявила она, а я почувствовала, что кто-то садится на край кровати, отодвигая в сторону мои ноги.

Задумалась над причиной острого желания взбрыкнуть ногой и вообще, хоть как-то испортить говорившей ее благодушное настроение. Как-то я не замечала за собой такого прежде. А потом вспомнила про лазурное покрывало, про «совет вам да любовь» и про странное желание родственников Эро нас поженить. Распахнула глаза и сразу наткнулась взглядом на Павлика. Он сидел в кресле, придвинутом вплотную к моей кровати, и делал вид, что читает «Гражданский эльфийский кодекс». Не поднимая глаз от пожелтевших страниц, он произнес:

— Не хочу тебя видеть. И разговаривать не хочу. Уходи.

— Пусть останется, — прохрипела я, закашлялась и попыталась сесть.

Бабуля радостно пискнула, а Павлик, отбросив книгу в сторону, склонился надо мной.

— Пусть она останется, — повторила я, вытирая рот рукой. — Я сейчас встану и перегрызу ей горло. Жрать хочется просто нестерпимо.

Женщина неверяще улыбнулась и ласково похлопала меня по ноге сквозь одеяло. Это она напрасно. Лягнула я совершенно рефлекторно. То есть, сначала лягнула, а когда старушка, едва не упав, вскочила с кровати, искренне пожалела, что не вложила в удар немного больше силы.

— Нехорошо так с пожилыми дамами, тем более со своими родственниками, — погрозила мне пальцем, а я зарычала в бессильной злобе. Испугался, по-моему, даже Павлик, а бессовестная дама обиженно поджала губы, тряхнула светло-русыми буклями, щедро раскрашенными седыми мазками и, наконец, вышла из спальни.

— Это был последний раз, когда я находилась в комнате с твоей родней, — сообщила я своему собрату по несчастью. — А теперь скажи, что мне приснилось, будто пьяный и неопрятный эльф, возомнивший себя жрецом, объявил нас мужем и женой на радость твоей маме и бабушке, чтоб им пусто было!

Павлик медленно поднял с пола увесистый томик, положил его на кресло, в котором сидел до того, как я очнулась, затем заглянул мне в глаза, словно выискивал там какие-то неведомые мне следы непонятно чего, а потом признался:

— Фактически, я не могу этого сказать…

— Пауль Эро!!!

— Фактически, поженил, — он раздраженно тряхнул головой и почесал левую бровь, продемонстрировав мне свой благородный профиль, — но, в принципе, это совершенно ничего не значит.

Фразу о том, что это ничего не значит, я благополучно пропустила, засопев возмущенно и попытавшись встать с кровати.

— Соня, — у Павлика хватило наглости вздохнуть устало, прежде чем уложить меня обратно на подушки.

— Я хочу свой сундук с платьями. Свою козу. Бифштекс и убраться отсюда! — заявила я и отвернулась от него.

— Ты злишься на меня совершенно нелогично. Я, между прочим, тоже пострадавшая сторона, — Павлик дотронулся до моего плеча, а мне вдруг стало до такой степени обидно, что я едва не всхлипнула, вдруг подавившись воздухом. К счастью, Эро этого не заметил и продолжил объяснять:

— Не волнуйся. Устроить свадьбу по сговору у них не получилось. Сама понимаешь, почему. Поэтому я и сказал, что, в принципе, церемония была фикцией.

Скрипнула зубами и поглубже зарылась в одеяло. Значит, родственники Павлика решили, что мы с ним, что я и он… Стыдно? Нет. Но неприятно до чертиков просто. Кто-то обсуждает мою интимную жизнь за моей спиной, строит предположения, возможно, хихикает пошленько, когда как нет никакой интимной жизни. Меня воротит от одного слова «интим».

Темная королева подарила мне свободу не для того, чтобы чужие мне женщины эту свободу у меня отобрали. Им, видите ли, так захотелось. Они, видите ли, внуков хотят. А я? А как же я? Кто спросил у меня, чего хочется мне?

— Соня, не молчи.

Еще несколько секунд просто подышала, а потом заговорила, не оборачиваясь и надеясь, что голос дрожит не очень сильно.

— Ладно. Пусть. С этим все понятно, а что с драконом?

Рука, до этого момента легко поглаживающая мое плечо, замерла, и Павлик попросил:

— Посмотри на меня, пожалуйста.

Качнула головой и зажмурилась для надежности.

— Прошу тебя.

Нехотя оглянулась, проклиная свою мягкотелость.

— Я обещаю тебе, я не сделаю этого с тобой, — поклялся Павлик и поцеловал меня в лоб, — ни я, ни кто бы то ни было из моих родственников не заставит тебя насильно вступить в брак. А то, что произошло утром… Соня, это все будет иметь значение, только если мы оба этого захотим, хорошо?

Я шмыгнула носом прежде, чем кивнуть, и только после того, как Павлик расслабленно выдохнул, поняла, в каком напряжении он пребывал все это время.

— Что же касается дракона, — он, наконец, улыбнулся и удобно устроился на кровати рядом со мной, нахально вытянув длинное тело поверх одеяла и закинув руки за голову, — тут вообще все просто. Хранитель рода пытался взять под свою опеку нового члена семьи и был немного возмущен тем фактом, что этот потенциальный член все еще имеет отношение к какой-то другой ячейке общества.

— А?

— Фактически, Сонька, ты едва не стала двоеженцем. Слушай, есть такое слово, двоемужец? Или двоемужка? Как вообще это называется? Я копался в кодексе, хотел выяснить…

— Двоемужница! — нетерпеливо подсказала я и толкнула его в бок. — Что там с драконом?

Мужчина неожиданно перекатился, нависнув надо мной на вытянутых руках, а потом наклонился к уху и зашептал:

— Отметина, милая. Он обнаружил клеймо постороннего мужика на женщине, которую посчитал частью нашей семьи. Ну, и попытался от него избавиться… Кто ж знал, что у проклятого оборотня, который его ставил, такая ядовитая слюна.

Я вырвалась из мужских объятий, рывком села, опустив одеяло до талии, и рванула ворот сорочки, чтобы посмотреть на свое левое плечо. Гладкая кожа, слегка розоватая в том месте, где почти половину моей жизни были следы от зубов Арнульва. Недоверчиво провела пальцем, обрисовывая контур исчезнувшего шрама, а потом услышала тихий стон, а вслед за ним немного резковатые слова:

— Мне безмерно льстит, что ты чувствуешь себя так свободно и расковано в моем обществе. Но было бы неплохо, если бы ты иногда все-таки вспоминала о том, что я мужчина!

Эро скатился с кровати и опалил немного расхристанную и даже в какой-то мере полуголую меня яростным взглядом.

— Прости!

Я старалась не смотреть в его сторону, а если и смотреть, то точно не ниже пояса. А если и ниже пояса, то всего лишь на одно мгновение. Только чтобы убедиться, что правильно поняла причину мужского недовольства.

— Соня!

Павлик стремительно отвернулся от меня и проворчал:

— Я ведь не железный. И я… я схожу за твоим сундуком и бифштексом.

— И за козой! — опомнилась я, когда он уже закрывал дверь, проигнорировала нелицеприятные слова в адрес всего женского пола, произнесенные вполголоса и упала спиной на подушки, раскинув руки в стороны. Теперь меня ничто не связывает с родом Лунных волков. А с маленькой проблемой по имени «Свадьба по сговору» мы с Павликом разберемся. Это такие мелочи по сравнению со всем остальным!

Спустя пятнадцать минут в дверь моей спальни неделикатно стукнули, а потом нетерпеливо толкнули ее внутрь, пропихивая в комнату огромный и совершенно точно не мой сундук.

— Поль велел принести твои вещи, — сообщил один из вошедших близнецов и ногой захлопнул за собой дверь.

— Но… — я попыталась возмутиться, потому что Поль-то точно знал, как выглядит мой сундук, и никак не мог перепутать. Такая махина попросту бы не влезла в нашу тележку.

— Мы братья Поля, — глядя на мой нахмуренный лоб, уточнил второй. — Помнишь, мы вчера утром в коридоре вместе… э-э-э…

— Вчера?

Первый испуганно посмотрел на брата и театрально громким шепотом спросил:

— Может, она головой стукнулась, когда упала?

Я рассмеялась и весело спросила:

— Вас как зовут, балбесы?

— Глеанир! — сообщил правый.

— Легинир! — скромно представился левый и, галантно склонившись, добавил:

— Но можно и наоборот.

И по-разбойничьи мне улыбнулся, поросенок.

— Это не мой сундук, — я протянула руку, указывая на махину, которую мальчишки приволокли ко мне в спальню.

— А мы знаем, — кивнул Глеанир и ябедным тоном уведомил:

— Твой сундук у нас мама отобрала. Велела этот принести.

Я недовольно нахмурилась.

— А сама она?..

— А самой ей Поль категорически запретил приближаться к тебе ближе, чем на десять метров.

Все-таки Павлик самый заботливый из всех мужчин в мире. Не смогла удержаться от ласковой улыбки, но вдруг заволновалась:

— Я думала, он сам… — выпалила и смутилась немедленно под понимающими, совершенно одинаковыми взглядами. Что бы они понимали?!

— Его вызвали, — Легинир выглянул за дверь, проверяя, не подслушивают ли нас, словно два главных подслушивальщика не стояли сейчас передо мной.

— Говорят, в лесу, недалеко от королевской купальни, покойника нашли, — прошептал Глеанир, дождавшись от брата разрешающего кивка.

— Совсем-совсем мертвого… Мы не видели, но случайно слышали, когда Поль вестника получил, что там от тела мало что осталось. Говорят, в Зачарованном лесу оборотень…

Произнеся последнее слово, мальчишка выдержал паузу и добавил страшным шепотом:

— Без амулета…

— Ужас какой… — пробормотала я невнятно, нащупывая на груди кулон.

И что мне теперь делать? Я-то собиралась отсюда убежать как можно скорее… Подождать, пока Павлик вернется, или схватить в охапку Зойку и Каурку и умчаться в далекие дали, забыв о Зачарованном лесе, как о страшном сне?

Мои размышления прервал мелодичный звон, и близнецы, как по команде, вытянулись по стойке смирно.

— Папа вернулся.

— Ой, что сейчас будет…

Обменялись заговорщицкими взглядами, а затем распахнули крышку притащенного сундука и наклонились над ним, а точнее, нырнули в него почти по пояс. И заговорили одновременно одинаковыми голосами:

— Мама теряет хватку… Желтое с ее волосами? Сразу на помойку… Я тебя умоляю, только не сиреневое… Давай лазурное… С золотым драконом? Она опять в обморок упадет… Салатовое — лучше всего подойдет. И к нему темно-зеленые сапожки. И шаль.

Я недоуменно следила за тем, как из сундука вылетают разноцветные тряпки и размышляла над темой — правда ли у близнецов развита телепатия, потому что эти двое совершенно точно продолжали мысли друг друга.

А потом они вынырнули из сундука. И Глеанир держал в руках платье, шаль и чулки, причем последнее с каким-то восторженным выражением на лице, а Легинир с довольным видом поглаживал аккуратную кожаную коробочку.

— Переодевайся! — дружно кивнули в сторону ширмы, стоящей в углу и, прежде чем я успела что-то сообразить, засияли как новенькие, прямо с монетного двора, золотые:

— Пойдем слушать, что устроит папа, когда узнает о том, что мама с бабушкой Натой провернули.

Уговаривать меня не пришлось, оделась я в рекордно быстрые сроки, потому что радостно блестящие голубые глаза весьма конкретно намекали на то, что не знакомый мне пока папа будет устраивать печально известной маме разнос. Хорошо бы, чтобы под этот разнос и не в меру активная старушка попала…

Близнецы невыдержанно подпрыгивали на месте и все порывались просочиться за ширму. Исключительно с целью помочь. Но после предельно однозначного рычания отодвинулись к двери и уже оттуда нетерпеливо постанывали, но при этом весьма предусмотрительно рассказывали мне о своеобразном устройстве их довольно странной семейки.

Как выяснилось, внезапно прибывший папа был папой только близнецам, а Павлику он приходился отчимом, потому что первый мамин муж умер.

— Давно. Мы тогда еще не родились, — уточнил один из близнецов и тут же взвыл, получив пинок от брата.

— Конечно, не родились, дурак! Мама с папой тогда еще знакомы не были.

— Их бабушка Ната познакомила. И поженила она же. Негоже, говорит, моей невестке в молодые годы в черное рядиться.

Я медленно прожевала информацию. Проглотила и в момент переваривания вышла из-за ширмы, кутаясь в мягкую шаль:

— Так бабушка Ната — это не ваша бабушка…

Мальчишки побледнели и зашипели на меня одновременно:

— Тихо! Упаси Пресветлая, услышит! Наша, конечно! Только не родная…

Глеанир — или Легинир, тут я не была уверена — одобрительно поцокал языком и улыбнулся:

— Определенно, твой цвет!

Я не стала его обижать тем фактом, что о том, чтo зеленый цвет мне идет, узнала еще до того, как он на свет родился, и ненавязчиво кивнула в сторону двери.

— Только тихо! — прошептал один из моих сообщников. — Папа под горячую руку может и всыпать, если за подслушиванием поймает.

Я приняла информацию к сведению, и мы помчались по коридору до скрипучей лестницы на второй этаж. Впрочем, скрипа за громкими голосами слышно почти не было:

— Я не расслышал… Что ты сделала?

— Я же сказала тебе, Ди… это вообще-то была мамина идея.

— С Гранатой Шайенновной у меня будет отдельный разговор… Но ты, Лорри… Не кажется ли тебе, что поступать так со своим сыном…

— Когда мама проделала это с тобой, ты не возмущался! — Лорридис возмущенно фыркнула. — Нет, Диллинхель, ты был в страшном восторге, ты…

— Она не моя мама, любимая. И не твоя. И ее поступок выглядел экстравагантно, не спорю, но от него не пахло предательством.

На дом на целую минуту упала тишина, и мы с близнецами переглянулись, выискивая пути к отступлению. Ладно мальчишки. Но я? Что скажу я маме и отчиму Павлика, если меня застукают в коридоре за подслушиванием. Гребаный стыд, как Венька Фростик любит говорить.

— Мне просто больно было смотреть на то, как мальчик страдает из-за той невзрачной пигалицы… Столько лет, Ди! — Лорридис всхлипнула.

— Он давно уже не мальчик. Я не раз говорил тебе об этом. И его сердце — это только его сердце. Ты не имеешь никакого права…

Я неосознанно вытянулась в струну, прислушиваясь к звенящему металлу в голосе говорившего эльфа, оправила платье и, кажется, даже перестала дышать от напряжения. Гранитный мужик. Я таких боюсь.

— А кто у нас папа? — склонилась к острому уху справа. Ухо дернулось испуганно и отшатнулось в сторону стремительно.

— Т-ш-ш!!!

Медленно выдохнула во вновь наступившей тишине.

— Не знаю, как ты собираешься исправлять то, что вы натворили… — мы с близнецами облегченно и синхронно вытерли со лбов невидимый пот, поняв, что нас не услышали. — Но если бы ты поступила так с одним из наших близнецов…

И тут случилось страшное. Мой оголодавший за длительный срок желудок возмутился, издав протяжный и почти неприличный звук, а потом застонал и, кажется, заплакал.

Глеанир — или все-таки Легинир? — бешено выпучил на меня глаза, а его брат посмотрел так, словно я только что закусила его любимой бабушкой. Кстати, идея очень неплохая...

— А тут у нас родительские покои, — громким экскурсионным голосом заговорил левый близнец, наверное, Все-таки, Глеанир. — С правой стороны коридора ты можешь лицезреть портрет нашего знаменитого предка Какаеготам кисти известного художника...

— Не паясничай, остолоп! — раздалось из-за двери. — Входи, раз уж спалился. И девушку с собой прихвати.

Ох, как нехорошо получилось-то...

— А Легги на кухню отправь, а то и вправду, оставит нас малышка без нашей любимой бабушки Гранаты...

Ой, Мать-хозяйка! Мужик, по ходу, слышащий!..

Мы с Глеаниром переглянулись, мальчишка пожал плечами, мол, сама виновата, а потом вежливо распахнул передо мной дверь, зачем-то жеманно сложив губы бантиком. Я послала ему в ответ самую благодарную улыбку, на какую только была способна, и шагнула внутрь. А в следующую секунду я поняла: не видела я красивых мужиков в своей жизни. Ни одного. Этот был как марципановое пирожное с вязкой ромово-изюмной начинкой и горькой, черной, шоколадной глазурью...

— Легги! Поторопись! — рассмеялся мужчина, а я второй раз в жизни покраснела. И с досадой подумала, что пора развязываться с Эро и его семейством. Я за последние пару недель в неловкие ситуации попадала чаще, чем за всю предыдущую жизнь.

— Это папа... с мамой ты уже знакомилась, вроде... Пап, а может, мы на кухне поедим? Павлик там для нас с Софкой велел стол накрыть...

Марципановый бог тряхнул темными шоколадными кудрями, волнами лежащими на плечах и, грозно нахмурившись, велел:

— Мигом! За братом! Весь стол сюда тащите. И для меня захватите что-нибудь.

Глеанир расстроенно посмотрел на меня, еще помялся на пороге секунду, а потом все-таки убежал, я же немедленно почувствовала себя одинокой и брошенной.

Павлик, убью тебя, честное слово!

— Прошу вас, милая леди! — хозяин дома поманил меня рукой и ласково улыбнулся. — Что же вы застеснялись? Прошу вас, проходите, присаживайтесь ...

Кивнул в сторону диванчика, на котором, поджав губы и сложив на коленях тонкие руки в кружевных перчатках, сидела мама Эро. Я демонстративно прошла в другой угол гостиной и устроилась в неудобном низком кресле. Мужчина покачал головой, но никак не прокомментировал мой демарш, зато Лорридис скривилась. Мелочь, но приятно.

— Я, наверное, должен извиниться за то, что нечаянно подслушал ваши забавные мысли.

Хорошо, хоть не заставил меня просить прощения за то, о чем я думала. А что, забавно получилось бы: «Простите меня, дорогой сэр, я не хотела думать, что вы пирожное. И бабушку вашу я есть не буду, хотя очень хотелось бы». Подумав об этом, я громко ойкнула и закрыла лицо руками.

Отчим Эро рассмеялся.

— Не смущайтесь, клянусь, я больше вас не слушаю. В тот раз все произошло машинально и только с целью узнать, кто за дверью... Честное слово, если бы я слушал всех и всегда, я бы давно сошел с ума.

Я облегченно вздохнула. Все-таки, это чудовищное счастье — иметь возможность думать о чем угодно.

— И давайте уже познакомимся, что ли, — он по-птичьи наклонил голову к плечу, и даже птичка из него получилась очень и очень симпатичная. — Диллинхель Рис, глава этого маленького сумасшедшего дома. Для друзей и близких просто Ди.

— Сонья Ингебога Род, урожденная Унольв, — представилась я и уточнила:

— Я тут как бы в гостях у Пауля.

— И что же вы делали в коридоре, милая Сонья Ингеборга? — Диллинхель ухмыльнулся, а я честно соврала:

— Я Павлика искала. Он обещал меня покормить, вернуть мне мою козу и вещи, — злобно посмотрела на Лорридис. — А потом мы бы уехали отсюда. И лично я, например, навсегда.

Гавриил переминался с ноги на ногу у высокой стеклянной витрины цветочного магазина и безмерно тосковал. Купить или не купить, вот вопрос вопросов? Купить непременно! Но, с другой стороны, денег же жалко... Не на цветы, ни в коем случае. Если бы их только удалось вручить даме сердца. Но ведь струсит же в самый последний момент.

Фиалки были чудо как хороши! И букетик такой маленький, кругленький, со смешными овальными листочками и миниатюрными веточками, усеянными ароматными белыми цветочками, похожими на ромашки. Только у ромашек середина желтая, а у тех белая была... Может, ромашек купить?

Гавриил вздохнул и толкнул дверь внутрь.

Владелица магазина стояла за прилавком и негромко что-то рассказывала пожилой посетительнице в огромной черной шали с длиннющими кистями. Женщина неспешно кивала, временами всхлипывала и дергала плечом.

Гавриил прошелся вдоль ароматных рядов с букетами и цветочными горшками, заглянул в хозяйственный отдел, зачем-то примерился к маленьким, декоративным каким-то грабелькам, а потом вдруг оказался у прилавка. Взгляд зацепился за огромную серую корзину, в которой кроваво-красные розы источали дурманяще-сладкий аромат, зеленый плющ оплел ручку, спустился с боку по краю плетения и частично зацепил черную широкую ленту, вдоль которой желтыми рваными буквами было написано: «Витеньке от мамы».

Гаврик почувствовал, как сердце сжала ледяная рука ужаса, и поспешил отвернуться, уловив окончание рассказа:

— Говорят, и в Песочне, и в Мокрых Псах. И даже в Котле одного нашли... Понимаете?

— Ох, что делается... Что делается... — пробормотала владелица чудовищной корзины. — Витеньку моего вот убили...

— Волк в лесу, говорю вам, — цветочница нахмурилась. А в эфорате молчат. И бургомистр... Чего тебе?

Гавриил вздрогнул от неожиданности, когда хозяйка лавки посмотрела на него недовольно.

— Зе-землю купить хочу... — непонятно зачем соврал он.

— Землю... — цветочница хмыкнула, как показалось Гаврику, презрительно. — Для чего тебе?

— Цветы хочу посадить? — почти удивленно спросил парень.

— Ну, понятно, что не морковь. Какие цветы-то, романтик?

— Ромашки, — и покраснел немедленно мучительно, до слез, а потом сразу полез в карман за кошельком. Расплатиться, убраться отсюда, чтобы никогда, никогда больше, до самого конца унылой жизни...

А землю выбросить. В лесу, чтобы никто не видел.

Из города Гавриил уходил дворами: мешок с землей, хоть и был довольно небольшого размера, но все равно жег руки, которые нестерпимо чесались от желания поскорее от него избавиться.

Выскочил за ворота, проигнорировав подозрительное хмыканье стражников. Вполне возможно, хмыкали они вовсе не из-за того, что у Гавриила под мышкой был плоский холщовый мешок, вышитый веселенькими ромашками и прочими лютиками. Возможно, они веселились по какому-то постороннему поводу, никак не связанному с его, Гавриковыми сердечными делами, но парнишка все равно ускорился, нетерпеливо мелькая пятками, добежал до первого поворота ровного тракта и юркнул в придорожные кусты.

Оглянулся по сторонам, размышляя над тем, высыпать ли землю из мешка, или бросить прямо так, а заодно кляня себя за мягкотелость и бестолковость. Зачем вообще он ее покупал? Ну, что такого бы случилось, купи он простой букетик ромашек? Или тех же фиалок со смешными овальными листиками?..

Мешок выкидывать было жалко. Симпатичный, да и в хозяйстве качественная вещь всегда пригодится. Дядя Гамлет частенько говаривал:

— Твоя мать, Гавриил, хоть и родила тебя вопреки желаниям рода, но как ни крути, ты все-таки носишь гордую фамилию Пяткин, а потому хозяйственная хватка у тебя наша, потомственная.

Именно потомственную хозяйственность парень и вспоминал несколькими минутами позже, потому что она, не иначе, заставила его склониться над мелькнувшим в траве березовым грибом. Грибы Гавриил сам не любил, но не пропадать же добру. Можно Соечке отнести, а она уж найдет им применение.

Это его и спасло, когда волк, следивший за парнем из засады, прыгнул, разинув зубастую пасть, и почти мгновенно взвизгнул от разочарования, поняв, что промахнулся. Жертва пискнула, прижала к груди разноцветный мешок и каким-то непостижимым образом, кажется, абсолютно без помощи рук, взлетела почти на самый верх разлапистой ели.

Когда спустя какое-то время Гавриил пришел в себя, он глянул вниз и до чертиков испугался. И нет, не тому, что под елью, голодно сглатывая и время от времени облизывая страшную зубастую пасть, кругами ходил серый хищник, а высоте. Высоты родственник знаменитого Гамлета Лириковича Пяткина боялся даже еще больше, чем мышей. И если о первом никто не знал, то второе было поводом для шуток у всей родни. Ну, правда, где вы видели домового, который боится мышей?

Гавриил раздраженно выдохнул, отгоняя докучные мысли, которым уж совершенно точно можно было найти другое время и место, и покрепче левой рукой прижал к себе цветастый мешок, а правой — себя к шершавому и ароматному еловому стволу. Еще раз глянул вниз на волка, чью шкуру причудливым образом украсила широкая зеленая полоса, прикинул свои шансы на выживание и заорал:

— По-мo-ги-те!!!

Подумал, оценил красоту и простоту плана, который точно должен увенчаться успехом, ибо оживленный тракт совсем близко, исправил длинное слово «помогите» на другое, более короткое и смыслонасыщенное, и снова заорал:

— А-а-а-а-а!!!!

Спустя минут тридцать, когда стало ясно, что волк никак не сможет достать его с макушки ели, Гавриил уже совсем было решился на крайний по смелости и наглости поступок: атаковать матерого хищника еловыми шишками, но, во-первых, у парня было только две руки, и обе они в этот момент были заняты, а во-вторых, в кустах, наконец, послышались множественные мужские голоса и греющий душу лязг железа.

— Здесь волк! — слегка осипшим голосом прокричал домовой Пяткин, а хищник клацнул зубами от досады, пронзил несостоявшуюся жертву холодным голубым взглядом и не стал ждать появления спасателей — скрылся в лесу.

В самом центре лесной поляны лежало изувеченное нечто, что еще вчера было живым и полным сил молодым эльфом, а сегодня превратилось в мешанину из костей и плоти.

— Как офицер пограничного пункта оказался в Зачарованном лесу? — недоуменно спросил Пауль у местного начальника эфората, растерянно рассматривая мертвое лицо своего неприятеля по детским играм.

— Увольнительная, — по странному стечению обстоятельств этим начальником был двоюродный брат покойного. И теперь эфор Исидор Таг хмурился и старался не смотреть на то, что осталось от офицера Нонноеля Тага. Он заговорил отрывисто, глотая остатки слов и тяжело дыша:

— Он только вчера вечером прибыл. Хотел попасть на праздник, но не получилось. Наши семейный праздник устроили. Нанни редко приезжает… приезжал.

Не выдержал и все-таки расплакался, спрятав лицо в изгибе своего локтя. Пауль тактично молчал, а эфор, по-детски всхлипывая, продолжал говорить:

— Он же просто самый младший из нас… Самый маленький. Последыш. И я… я же понимаю, что ты... что у вас... что не поймешь, а мы…

— Отчего же не пойму? Пойму. И наши детские разногласия, в самом деле, не помешают мне…

— Это ты! — закричала женщина, которая, неизвестно как прорвавшись сквозь выставленное оцепление, вылетела из кустов. — Ты его убил!

Она протянула дрожащую руку в сторону Эро и обвела всех присутствующих безумным взглядом.

— Чего вы ждете? Хватайте его! Он же смеется над нами. Стоит тут с важным видом, а моего мальчика больше нет, — только после этих слов до Пауля дошло, что женщина была матерью Нанни Тага.

Боги! Как горе уродует! Он ни за что не узнал бы ее сам, потому что она вся словно уменьшилась, сжалась и потускнела. От первой красавицы Зачарованного леса осталась лишь бледная тень.

— Мерзкий выродок! — закричала она и, растопырив пальцы в явном желании выцарапать Паулю глаза, бросилась на молодого человека. — Ошибка природы! Полукровка!

Эфор Таг бросил на столичное начальство, которое так некстати решило навестить свою родню, перепуганный взгляд и бросился успокаивать свою тетушку. Он и двое его помощников. И все равно они смогли совладать с обезумевшей женщиной только после того, как одному из них удалось разжать сцепленные судорогой ярости зубы эльфийки и влить ей в горло несколько изумрудных капель.

Павлик решил, что самым правильным будет сделать вид, что он не слышал всех нелицеприятных слов о своем происхождении и не догадался, какое именно «успокоительное» заботливый племянник дал госпоже Таг. Не до наркотиков сейчас, пусть они с этим сами тут разбираются. Эро брезгливо отвернулся от мгновенно впавшей в транс женщины, а Исидор поспешил объяснить:

— Ее больше ничто не успокаивает. Третий раз за утро даем. И все равно…

— Что будешь делать, если привыкнет?

— Сейчас меня больше волнует вопрос ее выживания, — искренне признался эфор и снова несдержанно всхлипнул, а потом решительно тряхнул головой и произнес уже совершенно другим, более решительным и деловым тоном:

— Так. По делу. Собаки след не взяли, хотя это странно, они…

— Собаки обучались искать оборотней? — Павлик отошел подальше от трупа, поняв, что здесь уже ничего нового не найти, пусть с телом разбираются специалисты.

— Откуда в Зачарованном лесу оборотни? — опешил Исидор.

— Обучались или нет?

— Нет, конечно. Мы не думали, что это может пригодиться…

— Плохо. Надо найти тех, которые обучались… Хотя уже поздно будет. Думаю, поздно уже сейчас. И след окончательно утерян, — недовольно дернул плечом и поспешил к эфорату, борясь со странным ощущением, что, несмотря на видимое различие общей картины, преступником виделось все то же существо, которое побывало на маленьком хуторе, в Призрачном замке и в трех других местах, оставив за собой отвратительный кровавый след.

Четыре из перечисленных случая были связаны между собой тем, что покойные осмелились вступить в мезальянс. Все четыре брака были не просто неравными, они были смешанными, а в здешних Пограничных местах с недавних пор обострились религиозные фанатики за чистоту миров. И это, конечно, не могло не броситься в глаза. Но старики на хуторе были темными крестьянами, ничего необычного. А теперь еще и светлый Нанни…

— Что будешь делать? — спросил Таг, поравнявшись с Эро.

— Доложу в столицу, дождусь результатов экспертизы… Химикам вашим хоть можно доверять, или тут тоже, как с собаками, не думали, что пригодится?

Павлик понимал, что напрасно злится и пытается сорвать злость на ни в чем не повинном Исидоре. Действительно, откуда ему знать о том, что в Зачарованном лесу могут понадобиться собаки, обученные вынюхивать оборотней. Эро бы и сам в это не поверил ни за что в жизни, если бы не видел одного из них собственными глазами. Одну.

Проклятье! Как же все не вовремя, как же… И ведь пришлось оставить Соню в доме у родителей… Мама клялась не доставать ее, не трогать и близко даже к ней не подходить. Обиженным, между прочим, голосом клялась, словно у нее были причины обижаться. Но у Павлика с недавних времен возникли оправданные сомнения в непогрешимости собственной матери.

Брак этот дурацкий!

Нервным движением почесал левое плечо, боясь, что не выступившая до сих пор брачная татуировка все-таки проявится. И что он тогда скажет своей глупой рыжей волчице? Как станет объяснять ей то, что произошло?

— Хорошие у нас химики, — проворчал Таг, вырывая Павлика из его неуместных размышлений, — не хуже столичных.

Эро смущенно посмотрел на эльфа. Тот был старше его лет на пятнадцать, но по должностной лестнице стоял значительно ниже. Было заметно, что это изрядно злит гордеца, но он борется с собой. Ради чего? Чтобы быстрее расследовать смерть кузена? Или есть какие-то другие скрытые мотивы? И что вообще происходит в Зачарованном лесу, если даже Аугуста Нель корчила из себя неизвестно что и всем своим видом показывала, что не может говорить с ним, с ее «любимым маленьким Павликанчиком» так, как ей того хочется.

— Ты извини меня, Ис, — Пауль виновато посмотрел на эфора, — у меня просто дома… неприятности, вот я и срываюсь. Понимаю, что это не оправдание. Но все равно, извини.

Исидор Таг взял многозначительную паузу, а потом, словно преодолевая какой-то внутренний барьер, произнес:

— Жениться тебе надо. И все твои домашние неприятности пропадут в один миг, — задумчиво поднял глаза к небу и уточнил:

— Не. Не пропадут, но зато несколько поменяют тональность… — а потом вдруг без перехода спросил совершенно о другом:

— Слушай, а кто тебе сережки делал? Знатный мастер. Изумруд?

— Почему изумруд? Рубин… — рука привычно метнулась к правому уху, проверяя, на месте ли две миниатюрные рубиновые юлы, с которыми он не расставался с того дня, как получил их в подарок.

Сначала он просто носил серьги во внутреннем кармане жилета, а потом однажды они поменяли форму, превратившись из тонких женских висюлек, в маленькие мужские гвоздики.

— Приняли тебя за хозяина, — сообщила Юлка, когда он рассказал ей об этой метаморфозе.

И Павлик тогда прокол правое ухо в двух местах. Даже этой маленькой акцией протеста отказываясь от своих эльфийских традиций, обязывающих мужчин носить украшение в каждом ухе.

— Да нет, не рубин, — Исидор качнул головой. — В рубиновых ты обычно был. Мы еще ставки делали, почему ты их не меняешь никогда. Денег не хватает на новые?

— Иди к черту! — беззлобно огрызнулся Павлик, расстегивая замочек сережки и вынимая ее из мочки.

— Стильная, — одобрительно крякнул Таг, глядя на ладонь столичного сыщика.

— Твою мать… — прошептал означенный сыщик, таращась на собственное украшение.

А посмотреть было на что. Гномья работа, не иначе. Кто еще сможет так тонко и детально изобразить голову волка, сверкавшую на вас загадочными изумрудно-зелеными глазами.

— Как живая, честное слово! — пробормотал Таг, а Эро еще раз повторил:

— Твою мать! — и вдел сережку обратно, а потом растерянным взглядом окинул окрестности, словно не узнавая город своего детства, и… рассмеялся.

Исидор незаметно шагнул от него в сторону. Нет, он не верил досужим сплетникам, но кто его знает, этого полукровку. Все-таки он появился на свет в результате совершенно диких и неестественных в привычной эльфийской среде отношений. И на что он способен до конца никто так и не узнал, а слухи о том случае из далекого детства, кстати, том самом, в котором принимал участие покойный Нанни, вдруг всплыли из омута памяти. И, надо сказать, теперь к этим воспоминаниям эфор Таг отнесся более настороженно.

А Пауль, совершенно не замечая настроений своего спутника, ускорил шаг, огорошив эльфа неожиданным:

— Надеюсь у вашего транспортника по-прежнему сбои?

— По-прежнему? — едва не подавился воздухом от возмущения. Нет, все-таки Жмуль совсем зарвался. И собаки ему не те, и химики плохи, теперь еще и транспортники...

— Да. И очень сильные. Непоправимые. И эта... Черт, как ее? Абсолютная целостность эфира, — и посмотрел на Тага со значением. С каким именно значением, Исидор не осознал до конца, поняв одно: неприятности ему обеспечены, если у транспортника вдруг получится открыть мгновенный переход.

У дверей эфорской переговорной Эро остановился, бросил на эльфа быстрый взгляд и отрывисто произнес:

— Значит, о переходе договорись на пять вечера, допустим...

— В Ивск? — уже совсем ничего не понимая, уточнил Таг.

Полукровка кивнул и вдруг подмигнул недругу своего детства, а потом улыбка сползла с его красивого, но недостаточно благородного лица, и мужчина снова превратился в холодного специалиста и придирчивого начальника.

— Отчет от химиков перешлешь туда же. И в столицу продублируешь, я оставлю координаты у связистов.

Нахмурился, холодно пожал руку и тотчас же скрылся за дверью переговорной, оставив Исидора Тага в состоянии полного недоумения. Интересно, что скажут дома, когда он расскажет о том, что Жмуль все-таки тронулся умом?.. Или не расскажет. Что-то подсказывало немолодому уже эфору, что время шуток над полукровкой осталось далеко в прошлом.

Эльф вдруг воровато оглянулся по сторонам, проверяя, не видит ли кто-то, как он неуверенно топчется у дверей переговорной, а затем быстрым шагом направился к транспортникам, надеясь, что правильно понял весьма смутно озвученный приказ сумасшедшего начальства.

«Он прижался мужественной грудью к спине красавицы, и его сильные пальцы ненавязчиво коснулись маленькой перламутровой пуговки. Темные ресницы затрепетали, скрывая от пирата омуты ее бесконечно глубоких глаз...»

Я вздохнула, оторвалась от чтения и украдкой оглянулась по сторонам.

Что может быть хуже позднего завтрака в компании мамы Эро, отчима Эро и двух напряженно молчаливых младших братьев Эро? Только обед в той же компании и печальная перспективка остаться на ужин. И я уже не говорю о ночевке.

Потому что стрелки на огромных часах в гостиной медленно, но верно совершали оборот за оборотом, а Павлик все не возвращался. Лорридис сидела на маленьком диванчике у окошка и с сосредоточенным видом вышивала разноцветным жемчугом какой-то шедевр, Диллинхель с сыновьями расположились на полу за низким столиком и оживленно играли в нарды. Точнее, играл отец семейства, а мальчишки поочередно проигрывали. До чесотки в пальцах хотелось взять в руки маленькие костяные кубики и показать близнецам, что значит нарды...

Но разве меня приглашали? С грустью опустила глаза в книгу.

«— Благородный, сиг! — в тонком голосе звучал испуг и надежда на продолжение.

— Что такое, малышка?»

О, Боги!

Томик привлек меня потертой обложкой. Как опытный книгоман я знала: чем хуже выглядит книга в библиотеке, тем большей популярностью она пользуется у читателей. А значит, стоит попробовать. В девяти случаях из десяти я была права. Это же был тот самый, десятый случай. По всей вероятности, мои литературные вкусы разительно отличались от вкусов семейства Эро. Или наверное, правильнее будет сказать, Рисов. Потому что Эро здесь был только один. И к моему неописуемому раздражению, он отсутствовал уже почти четыре часа. А я все это время вынуждена была страдать в обществе его родни.

«Пуговка легко выскользнула из петельки, а из груди пленницы непроизвольно вырвался едва слышный стон».

Ну, не то чтобы страдать. Они были милы и заботливы. Диллинхель вежливо предложил мне воспользоваться их библиотекой и удивленно приподнял брови, когда взяла этот проклятый синий потрепанный томик. Примерно к двадцатой минуте чтения я поняла причины его удивления. Смутилась и устроилась в кресле так, чтобы эльфы не могли видеть мое смущенное и раздосадованное лицо.

Уже вторую страницу подряд сволочной пират расстегивал пуговицы. Мать-хозяйка! Сколько еще перламутровых и жемчужных застежек на платье этой трепещущей идиотки?! Подобно героине романа с многообещающим названием «Холодное сердце пирата», я с трудом сдержала досадный стон и снова посмотрела на часы.

За окном мэкнула Зойка, и почти сразу Лорридис произнесла, не отрываясь от вышивания:

— Павлик вернулся.

Книга с глухим стуком упала на пол, когда я вскочила с кресла и неуверенно шагнула к двери. Мама Эро поджала губы, бросив быстрый взгляд на лежащий на полу шедевр русалочьего искусства, а Диллинхель, не глядя в мою сторону, поднял с доски одну из фишек и негромко произнес:

— Полагаю, ты его найдешь за левым крылом дома.

Я раздраженно втянула носом воздух. Уж как-нибудь найду, можете не волноваться. Но вслух я только вежливо поблагодарила главу семейства за информацию, с трудом сдерживая нетерпение вышла из гостиной и закрыла за собой дверь.

— Ты уверен? — спросила мама Эро.

— Пусть лучше узнает сразу, — загадочно ответил Диллинхель, а я почему-то испугалась, прижала обеими ладонями вдруг подпрыгнувшее на месте сердце и побежала искать проклятое левое крыло.

Павлик нашелся в саду. Он стоял на коленях под белоствольным кленом и рассматривал что-то спрятанное в его корнях. Самым же удивительным было то, что Зойка, отиравшаяся возле сыщика, не норовила цапнуть его за заманчиво обтянутый новыми штанами зад, а с видом задумчивым и грустным просто стояла рядом.

Я подошла. Листья еле слышно шелестели под моими ногами, но Павлик не посмотрел в мою сторону, я же, дойдя до него, дотронулась ладонью до его спины и заглянула через плечо.

Это был серый камень средних размеров, в центре которого находилась маленькая аккуратная табличка, на которой ровным почерком было написано всего три слова. Безмолвно шевеля губами, я почитала все три. Задумчиво почесала висок и прочла их еще раз вслух:

— Ирокез Могиканович Жмуль.

Павлик вздрогнул всем телом и обреченно вздохнул, а я вдруг севшим от испуга голосом спросила:

— Поль, ты что же, получается, в некотором роде домовой?

Вместо ответа он еще раз вздохнул.

— Можешь начинать смеяться.

Сначала я растерянно моргнула, все еще продолжая сочувственно поглаживать расстроенную спину своего приятеля. А потом до меня дошел смысл его слов, и я разозлилась, больно — надеюсь, что больно — ущипнула его за левое ухо и констатировала факт:

— Дурак ты, Пашка! — и шагнула назад, намереваясь уйти, но ничего у меня из этого не вышло, потому что, не поднимаясь с колен, Эро развернулся и ловко обнял за талию, уткнувшись лбом мне прямо в солнечное сплетение.

— Подожди!

— Чего? — я нахмурилась, недовольная собственной реакцией на его слова и прикосновения. — Пока поумнеешь?

Он хмыкнул и посмотрел на меня снизу вверх, улыбаясь.

— Где моя мама, не знаешь?

— В гостиной, — зачем-то прошептала я. — С Диллинхелем и мальчишками.

— Замечательно, — Павлик с важным видом кивнул. — Тогда за нами точно никто не следит.

— А...

— Иди сюда! — он ухватил меня за локон, выбившийся из прически, и заставил склониться к своему лицу. Я только успела немного удивленно приподнять брови, а он уточнил осипшим голосом, от которого у меня немедленно участилось сердцебиение:

— Не целовал тебя при свете дня еще. Надо срочно исправить это упущение... Иди ко мне. Научу.

Я подумала, что врет он все. И нет никакой разницы в том, когда целоваться: утром, днем или вечером. И оказалась неправа. Различие было, и весьма ощутимое.

Павлик осторожно лизнул мою нижнюю губу, легонько подул на нее, а потом вдруг стрельнул в меня восхищенным и слегка насмешливым взглядом, и я пропала. Вцепилась двумя руками в его плечи и полностью окунулась в волшебство поцелуя.

Целовался сыщик здорово. Натренировался, наверное, за свою жизнь. Бабник. И слава богам, что натренировался. Я еще какое-то время пыталась ловить хвосты внезапных мыслей, а потом все окончательно стало неважным. И умелость целующего меня мужчины, и то, что нас кто угодно может увидеть, и место совершенно к поцелуям не располагающее, и не самая удобная поза...

Я все еще нависала над стоявшим на коленях парнем и уже начинала чувствовать ломоту в плечах, когда он отпустил мои губы и начал целовать шею, одновременно мягко, но уверенно потянув меня вниз.

— Поль! — я разгадала его хитрый маневр, а он вздохнул с показным сожалением, но все испортил заразительным смехом.

— Иди сюда.

— Поль!

— Я поговорить хочу, правда, — вытянул ноги, откинулся на ствол дерева и щедро предложил воспользоваться собой в качестве стула. Я отрицательно мотнула головой и села прямо в траву:

— О поводах к веселью?

— И о них в том числе.

История o том, как Павликан Ирокезович Жмуль превратился в Пауля Эро

Из дома уходил ночью, наматывая на локоть — пусть будет, злые слезы — и, стараясь не смотреть в сторону родительского крыла.

Родительского...

Скрипнул зубами и слишком громко... В общем, слезы слишком громко по лицу размазал, а потом без зазрения совести перекинул за спину мешок, который почему-то назывался заплечным, и навсегда ушел из отчего дома.

Дом больше не был отчим. Нет, он не стал чужим, он стал другим, он изменился, подстраиваясь под нового хозяина и радуясь смеху старой хозяйки, а чужого и злого подростка он выдавливал из своих стен по капле, намекал скрипом половиц, сырым сквозняком из незакрытых на ночь окон, надоедливым сверчком, просверлившим своей маленькой скрипкой большую дырку в мозгу…

Павлик зачем-то вылез наружу через окно на кухне, проигнорировав дверь, и первым делом устремился к белевшему в темноте клену.

— Прости, — прошептал, дотронувшись кончиками пальцев до холодного камня. Слова не шли на язык, отказываясь произноситься. Хотел рассказать отцу о причинах своего побега, но не смог. Он даже себе признаться не мог, что новый мамин муж оказался слишком хорошим для того, чтобы его ненавидеть. И Павлик искренне опасался, что дрогнет под ироничным блеском все понимающих глаз и... и предаст память об отце, сблизившись с этим... эльфом!

Возможно, в глубине души парень не хотел переводить свое общее отношение к народу на этого конкретного представителя. Возможно, даже понимал, что он один из лучших. Как мама, как Аугуста Нель, как десятки других. Но слишком много было болезненных пинков и обидных слов, чтобы Павлик мог забыть об этом раз и навсегда.

Отцовские гены дали о себе знать однажды во время очередной детской драки и с тех пор уже больше не засыпали. Что-то он открывал для себя по наитию, что-то подсматривал у бабушки, но этого было мало. Так чертовски мало! А книги о том, как домовые пользуются своей магией, упорно молчали и не хотели ничего рассказывать. Признаваться же матери в том, что он еще меньше эльф, чем она думала, Павлик не хотел.

И тогда он решил стать великим путешественником. Да, именно так. Скитальцем, одиноким и отверженным, он будет бродить по обоим из миров, по крупицам собирая тайные знания и умения, и станет самым сильным из ныне живущих магов, или не магов, но... в общем, этот момент дo конца не был продуман в голове будущего путешественника, зато идеально был прорисован эпилог.

В брезентовом старом коричневом... нет, лучше темно-зеленом плаще, в шляпе с широкими, побитыми временем полями, он войдет под крышу отчего обветшалого дома, стряхнет с волос капли воды — почему-то за окном обязательно должен быть ливень, или, например, пурга — опустится перед все еще молодой и прекрасной мамой на колени и произнесет:

— Здравствуй, мама!

А она расплачется, зарываясь пальцами в его побитые сединой волосы и ласково прошепчет:

— Мальчик мой, я так тобой горжусь .

Раньше ему представлялось, что в плаще и шляпе будет не он, а его лучший друг Альф Ботинки, которому тоже доставалось от эльфов, хоть Альфу все-таки немного больше повезло с отцом. Быть наполовину человеком — это все-таки не то же самое, что домовым. Так вот, представлялось Павлику, что придет Альф к его маме и принесет с собой известие о безвременной кончине ее сына, а мама заплачет горькими слезами и поймет... Впрочем, эта идея была отброшена за несостоятельностью и бессмысленностью очень быстро, потому что мамины слезы Павлик не мог переносить, даже если это были слезы умиления или радости.

Неясно было, с чего настоящие путешественники обычно начинают свою карьеру — эти самые путешественники, все как один, почему-то забывали упомянуть об этом в своих рассказах, начинавшихся обычно с высадки с корабля у берегов неизведанных земель. Или, например, с крушения того самого корабля. Но как на него попасть? И где взять денег на билет? И где гарантия, что этот самый корабль привезет тебя к неведомым землям, а не в соседний порт, где щедрый капитан предложит тебе торговать рыбой или собой?

С чего начать свою карьеру Павлик толком не знал, но были у него какие-то смутные идеи насчет того, что сразу после побега он должен очутиться на постоялом дворе. Или в трактире, на худой конец. Почему-то казалось, что это разные вещи, хотя Павлик проверял в словаре — одно и то же, только называется по-разному.

Там он и очутился спустя трое суток пеших скитаний по лесам и бездорожью — по крайне мере, старый заброшенный тракт можно было смело, закрыв один глаз, обозвать бездорожьем — сбив себе ноги до... в общем, сбив ноги и натерев мозоли в самых неожиданных местах.

Трактир романтично назывался «Пьяный Джокер» и Павлик понял, что это его шанс. С существительным «джокер» в сочетании с прилагательным «пьяный» у молодого человека ассоциировался исключительно добрый, бородатый боцман в круглой шапочке с аккуратным голубым помпоном. И этот боцман возьмет его юнгой на бригантину, которая будет называть «Ариэлла», в честь любимой женщины капитана. Или не на бригантину, а на фрегат. «Стремительный» или «Неуловимый». Или вот «Альбатрос» тоже очень красивое название, хоть альбатросов Павлик никогда в жизни не видел, даже на картинках.

Действительность оказалась не такой романтичной. Она даже прозаичной не была. Она была ужасной. Потому что трактир с прелестным названием «Пьяный джокер» по сути своей являлся жуткой прокуренной дырой, с одним почерневшим от старости окном, с грязными столами и с сигаретным пеплом под ногами. Зато хозяйка была... романтичной. Грудастая фигуристая баба улыбнулась Павлику, блеснув одиноким золотым зубом, и подмигнула густо накрашенным синей краской глазом, а потом спросила хриплым баском:

— Чего тебе, малыш?

— Мне бы квасу, — парень прокашлялся и придал голосу уверенности, — поесть чего-нибудь. И пере... — про переночевать он передумал в тот момент, когда огромная крыса вальяжной походкой пробежалась вдоль стены и скрылась в дыре в полу. — И переждать дождь, если можно.

— Можно, — трактирщица подмигнула вторым глазом и наклонилась вперед, устроив необъятную грудь на барной стойке.

Павлик сглотнул и испуганно отвел глаза в сторону. Как-то вдруг расхотелось становиться великим путешественником. И не великим тоже. И вообще, путешественником, а захотелось назад в Зачарованный лес, а лучше всего, на мамину кухню, где вкусно пахло пряными травами и свежим хлебом, не было крыс и сизого дыма от сигарет.

Но дом, который совсем еще недавно казался враждебным и холодным, был далеко, а он, Павлик Жмуль был здесь и сейчас. И здесь и сейчас он старался казаться взрослым и уверенным в себе. Поэтому он взял тяжелую кружку и устроился за столиком, который был ближе всего к двери. Запах свежего кваса ударил в нос, заглушая своим ароматом всю трактирную вонь, рот немедленно наполнился слюной, и Павлик даже зажмурился на миг от удовольствия. По крайней мере, напиток здесь был отменным.

Первую кружку выпил залпом, не дожидаясь, пока осядет густая желтая пена, вторую растянул на весь ужин, состоявший из тугой желтоглазой яичницы, нескольких круглых кусочков хорошо прожаренной колбасы, одного соленого огурца, от одного взгляда на которой восторженно свело челюсть, и здоровенного ломтя крестьянского хлеба.

Это было неожиданно, потому что весь антураж трактира намекал на то, что на ужин Павлику принесут жареные крысиные хвосты и к ним соус из тараканьего молока. Хозяйка трактира внезапно оказалась замечательным поваром. И судя по плотоядным взглядам, которые ловил на себе будущий великий путешественник, женщина рассчитывала на хорошие чаевые.

Дверь трактира скрипнула, и в полутемный зал вошел еще один посетитель. Невысокий испуганный юноша в низко надвинутой на глаза кепке. Он огляделся, брезгливо скривил пухлые губы и, нерешительно шагнув к барной стойке, попросил дрожащим тонким голосом:

— Уважаемая, будьте любезны, стакан воды, пожалуйста... — и покосился на двух типов мрачного вида, игравших в карты за столиком у стены.

Типы, не скрываясь, рассматривали нового посетителя и, кажется, видели то же, что и Павлик. И хозяйка видела. И даже крыса высунула из дыры в полу свою любопытную морду, обо всем догадавшись.

Единственным, кто ничего не замечал, а просто пил воду мелкими глотками, стреляя по сторонам черными, как южная ночь — эту метафору Павлик вычитал в книге одного путешественника — глазками, был стоявший у стойки юноша. А точнее, девушка, переодетая мальчиком и наивно полагавшая, что этого реально никто не замечает.

Один из карточных игроков что-то неслышно произнес, а второй рассмеялся и откинулся назад, качнувшись на задних ножках стула.

— Шел бы ты, малыш, отсюда! — шепнула трактирщица, едва шевельнув губами.

Девушка бросила на игроков еще один коротенький взгляд и, кажется, начала догадываться, что попала в беду. Поправила плащ и кепку и громко пискнула:

— Папа с братьями ждут меня на улице!

Это не обмануло даже крысу, что уж говорить о людях.

— Мышка, что ты там пищишь? — прохрипел тот картежник, что раскачивался на стуле, а второй задумчиво посмотрел на обтянутые брюками стройные ножки и добавил:

— Иди к нам, мы тебя согреем, — и передвинулся так, чтобы загородить собой выход из зала.

«Твою ж мать!» — подумал Павлик.

«Мамочка!» — мысленно воскликнула переодетая в мальчика девица.

«Только этого мне не хватало!» — тоскливо скрипнула зубами трактирщица. А крыса не подумала ни о чем, она дернула кончиком чуткого подвижного носика и юркнула назад в нору, словно почувствовала острую необходимость как можно скорее убраться отсюда подальше.

— Иди-иди! — первый игрок резко опустил стул на все четыре ножки и поманил девушку пальцем, а второй ухмыльнулся, обнажив ряд почерневших от жевательного табака зубов.

— Стой на месте, — тихо, но решительно проговорил Павлик и быстро заглянул в бледное девичье лицо, заметив, что черные глаза стремительно увеличиваются в размерах, наливаясь слезами. — Черт! Только не плачь!

Видимо, женские слезы будущий великий путешественник не переносил в принципе все, а не только материнские. Он поднялся и быстро оттеснил девчонку в дальний угол, загородив ее собой.

— Уйди, сопляк! — велел один из картежников.

Плана по спасению не было никакого. Выход отрезан. Окно слишком узко, чтобы вырваться двоим...

— Мамочка! — тоненько всхлипнули за спиной, и Павлик вдруг до краев наполнился мужеством, решив, что смерть в бою за честь неизвестной девицы — тоже неплохой финал. Только маму жалко, плакать будет. И еще жалко, что рядом нет Альфа Ботинки — некому будет сложить посмертную песню о его героическом поступке.

Они поднялись с мест одновременно и слаженно, видно было, что не впервые действуют сообща. Краем глаза Павлик заметил, что трактирщица ломанула со всех ног по лестнице наверх, откинул голову назад и, не спуская глаз с разбойников, а в том, что это именно разбойники, он больше не сомневался, произнес:

— Не реви. Как только проход к двери освободится, сразу беги!

Девица истово закивала, но сообразив, что парень ее не видит, прошептала:

— Хорошо-хорошо! Не беспокойтесь, я очень быстро бегаю!

Павлик грустно улыбнулся. Да, в романах все выглядело несколько иначе... Девицы, как правило, отказывались уходить и оставлять отважных героев на верную смерть... Нет, на погибель. Да, это слово к данной ситуации больше подходило...

И вдруг появился план. Хороший такой план, во время приведения в жизнь которого, возможно, даже не будет сломано ни одно ребро.

— Сударь, вы негодяй! — крикнул Павлик самым противным голосом, на который только был способен, и ткнул пальцем в ближайшего разбойника. — Негодяй и подлец! Я вызываю вас на дуэль!

И ловким движением достал из-под плаща короткий нож для фруктов. Девица за спиной икнула от удивления. Разбойники замерли, широко распахнув глаза, а крыса, видимо, захихикала в подполье, предвкушая быструю и скорую расправу, которой не суждено было случиться, потому что откуда-то сверху раздался спокойный уверенный голос:

— Господа картежники, казино закрывается! Попрошу покинуть заведение.

Павлик посмотрел в сторону говорившего и увидел на галерее второго этажа высокого, немолодого уже мужчину, за спиной которого маячила объемная фигура трактирщицы. Мужчина привычным движением убрал с глаз длинную черную челку и нетерпеливо постучал длинными пальцами по перилам.

Ни фигура его, ни голос, ни выражение глаз — ничто не указывало на его возможную опасность. Но у разбойников, вероятно, чувство самосохранения было развито лучше, чем у Павлика, поэтому они, не говоря ни слова, развернулись и быстрым шагом покинули поле несостоявшейся битвы.

— Напрасно вы... — проворчал почти герой. — Я бы и сам... У меня был план.

— И в чем он заключался? — мужчина легко и быстро спустился на первый этаж и остановился перед будущим путешественником, скрестив на груди руки. — Ты надеялся сбежать, пока они будут умирать от смеха?

Павлик почувствовал, что краснеет. Потому что неизвестный почти угадал.

— Я...

— Юноша, такие приемы действуют только в любимых молодежью приключенческих романах, — перебил мужчина. — Как и переодевание в мужское платье, не так ли, Семенова? Вылезай, я тебя узнал.

— Вельзевул Аззариэлевич, — проблеяла Семенова, высунув из-за плеча Павлика покрасневший нос, — я же не думала...

— И в этом твоя беда, — вздохнул таинственный Вельзевул Аззариэлевич и вдруг велел:

— Так, все. Хватит разговоров. Наверх оба. В мою комнату. Путешественники...

И, кажется, еще пробормотал что-то про ногу чьей-то матери.

Семенова сладко сопела на единственной кровати номера, которую Вельзевул Аззариэлевич деликатно отгородил перекошенной и порванной в нескольких местах ширмой. Только люди с чистой совестью могут так спать. Ну, и те, у кого этой совести не было вовсе. Новая знакомица великого путешественника относилась ко вторым.

Судя по тому, что уловил Павлик из разговора, а он изо всех сил старался не подслушивать, хотя получалось не очень, Семенова удрала с практики на свидание с молодым человеком. И она была искренне удивлена, немного возмущена и до глубины души шокирована тем фактом, что по ее горячим следам бросился сам ректор — ректор! Выражение лица ректора весьма однозначно говорило о том, что он и знать не знал о побеге, а оказался в «Пьяном джокере» совершенно случайно, по делам, и близко не связанным с нерадивой студенткой, но разубеждать Семенову в ее вере в вездесущность начальства благоразумно не стал. Отчитал, как следует, и отправил спать за ширму, пригрозив отработками и переэкзаменовкой, а сам устроился в кресле, вытянув длинные ноги.

Павлика, сидящего на неудобной скамеечке у камина, он игнорировал. Ну, или Павлику так казалось, потому что после рассуждений на тему гениальности его, Павликовского плана, мужчина не сказал парню больше ни слова.

Семенова сладко сопела из-за ширмы. Тепло от огня разливалось по венам, сытый желудок урчал, а веки, кажется, стали весить тонну.

— Из дома сбежал? — спросил Вельзевул Аззариэлевич громким шепотом.

Павлик вздрогнул от неожиданности и сначала насупился, намереваясь ответить, что это только его, Павлика, и касается, но потом все-таки мрачно признался:

— Сбежал.

— Как звать?

Гордо расправил плечи, откинул голову и, четко выговаривая каждый звук своего имени, произнес:

— Павликан Ирокезович Жмуль.

— Очень приятно. Вельзевул Аззариэлевич Ясневский, — представился мужчина и окинул Павлика другим, более задумчивым взглядом, пробормотав еле слышно:

— Однако…

Парень вскочил на ноги еще до того, как слово было произнесено до конца, но ничего не успел сказать, так как был осажен решительным:

— Не кипятись. Семенову разбудишь. А она, между прочим, первая сплетница в Школе, если про мою Ирэну не вспоминать.

— Тогда и вы тоже, — зашептал Павлик, судорожно пытаясь подобрать слова.

— И я тоже, — покладисто согласился мужчина. — Ты только объясни, совсем сбежал или планируешь вернуться?

Правая щека загорелась предательским огнем, а Вельзевул Аззариэлевич понимающе хмыкнул:

— Господин Ясневский…

— Мне больше по душе обращение пан. Ну, или директор, если тебе не сложно, — мягко перебил мужчина и довольно потер руки.

— Я, видишь ли, директор одного учебного заведения. Школа Добра называется. Приходилось слышать?

Павлик оторопело кивнул, поспешно вспоминая все, что он когда-либо слышал о легендарном заведении, его учителях, выпускниках и нынешнем ректоре.

— И тут у нас небольшая проблемка возникает.

— Проблемка?

— Именно, мой юный друг. В моей Школе учатся джинны, феи, черти, эльфы, — короткий извиняющийся взгляд и быстрое пожатие плечами, — был как-то один оборотень, давно правда, лет сорок назад, маги, дриады, в прошлом году, не поверишь, русалку выпустили с красным дипломом. И ни одного домового. Непорядок, а?

Павлик покраснел весь целиком, включая лоб, шею, уши и даже кончики пальцев, торчавших из слишком длинных рукавов свитера.

— Я не…

— Не домовой?

— Я полукровка! — отвернулся к стене, скрывая злые слезы.

— О, друг мой! Это ты для эльфов полукровка. А домовых-полукровок не бывает... — окинул напряженный профиль парня грустным взглядом и внезапно наклонился вперед, переходя на почти неслышный шепот:

— Отец умер?

— Откуда вы?..

— Если бы не умер, ты бы тут не сидел.

— Умер, — Павлик шмыгнул носом, — давно.

— Прими мои соболезнования, — пан Ясневский отрывисто кивнул и неожиданно добавил все тем же шепотом:

— И мои поздравления одновременно. Не бледней и не психуй. Не со смертью твоего родителя. Уже пытался найти учебники по отцовской магии? Не ври, знаю, что пытался. А спрашивал у кого-то о том, как это работает?.. Можешь не отвечать. Растешь в моих глазах. Я даже готов забыть о досадном инциденте со спорным планом спасения одной весьма глупой девицы.

Павлик не знал, как реагировать на слова мужчины, но все-таки решил пока помолчать и послушать. В конце концов, послать этого черта к его бабушке он всегда успеет.

Директор Ясневский говорил быстро и по существу, не скрывая информации, загоняя Павлика в угол каждым своим беспощадным словом, пугая и успокаивая одновременно. А будущий бывший великий путешественник вслушивался в рассказ мужчины, широко распахнув глаза и уши, и с ужасом за негромким голосом улавливал грохот, который производили, рушась, его чаяния, мечты и надежды.

— Поэтому, мой дорогой, даю тебе времени до утра! — наконец закончил Вельзевул Аззариэлевич. — Решай, чего ты хочешь. Выбор у тебя невелик: Домострой либо Школа Добра. Если откажешься от Школы, то все равно рано или поздно попадешь в университет домовых. А оттуда дорога только одна. Это ты, надеюсь, уже понял?

Растерянно кивнул и, дрожа непролитыми слезами, произнес:

— О чем же тогда думать, когда выбора никакого-то и нет?

— О псевдониме, само собой. Или ты считаешь, что человеку со звучным именем Павликан Ирокезович Жмуль позволят учиться где-то кроме Домостроя?

Павлик кивнул и уставился на огонь в камине. Думать надо было о новом имени и новой жизни, а думалось почему-то только о том, знала ли мама. Бабушка-то точно знала… Почему не сказали тогда? Впрочем, он же и сам никому не сказал, что отцовская кровь, причудливым образом смешавшись с материнской, не подавила эльфийское начало, а только странным образом усилила его, придав древней магии лесных жителей что-то свое, таинственное и непонятное. И, как выяснилось, даже запретное.

А утром, когда выспавшаяся Семенова умылась, позавтракала, с довольной заискивающей улыбкой заглянула Павлику в глаза и спросила:

— А как тебя зовут-то, спаситель?

Он ответил:

— Пауль Эро, — и порозовел тонкой шеей под понимающим взглядом пана Ясневского.

— Эльф? — скользнула наглеющими глазами по покрасневшим ушам, которые эльфийские напоминали только тому, у кого была очень богатая фантазия, и вздохнула томно:

— Какой хорошенький!

Павлик подавился воздухом, а Вельзевул Аззариэлевич покачал головой:

— Семенова! Я на тебя жениху нажалуюсь.

— А! — спасенная девица равнодушно махнула рукой и поправила мужскую рубашку на фигуристой женской груди. — Мы расстались, — и улыбнулась Павлику широко и преданно.

Вполне возможно, что нет ничего плохого в том, чтобы поучиться в Школе Добра какое-то время… В конце концов, все великие путешественники когда-то были студентами, но не все студенты стали великими путешественниками. Поэтому Павлик улыбнулся в ответ и, галантно предложив даме свой локоть, произнес:

— Смею ли я узнать ваше имя, прелестная госпожа Семенова?

Пан Ясневский проворчал что-то нелестное в адрес безголовых студентов, рассчитываясь с хозяйкой таверны, а госпожа Семенова, натужно смутившись, пролепетала:

— Серафима, — и затрепетала густо накрашенными ресницами.

Все-таки, жизнь — замечательная штука! Даже если ты вынужден был покинуть отчий дом и Зачарованный лес в том числе.

— Нет, Пашка, ты не домовой, — авторитетно заявила я, когда Эро закончил рассказ легким поцелуем.

— М-м-м?.. — дорожка из почти незаметных касаний от края моих губ, по щеке до уха. — А кто?

Воздух, нагретый его дыханием, коснулся моей кожи и теплой войной прокатился от затылка вниз, наполнил странной истомой грудь и пружиной скрутился внизу живота. Приятно и пугающе одновременно. Пугающе, пожалуй, больше.

— Бабник! — решительно вырвалась из ласковых рук и нахмурилась, встретив задумчивый голубой взгляд, в котором удивительным образом переплелись нежность, радость, тревога и вина. Убейте меня, но в тот момент я совершенно ясно поняла, что Павлик от меня что-то скрывает. И да, чувствует себя в связи с этим виноватым. Стало страшно. На самом деле страшно, потому что если это что-то серьезное, если...

В груди похолодело от ужасающей мысли: я так привыкла к нему за эти две недели, что уже почти не хочу расставаться. И эта мысль была неправильной. Мама говорила: не подпускай к себе никого слишком близко, и тогда никто не сделает тебе больно. А Павлик подобрался действительно близко, ближе некуда. Он словно под кожу ко мне проник...

— Пойдем во дворец? — отвел глаза, и я только уверилась в своих мыслях. Точно, скрывает! — Ты хотела с Оливкой попрощаться... Я на семь тридцать договорился на переход. Нормально?

— Нормально... Павлик...

— Что? — улыбнулся, ослепительно блеснув жемчужной нитью зубов. Я параноик. Я чертов параноик. Хуже Юлкиного папы...

Смотрела на его улыбку и чувствовала, как собственные губы непроизвольно расплываются в ответной. И я даже почти улыбнулась, правда, но тут в голову забралась совсем уж неприятная мысль, и я всплеснула руками.

— Павлик, но это же ужасно!

— Что именно, Сонечка? — провел рукой по живой изгороди, что-то нащупал, потянул на себя, и кусты жасмина расступились в разные стороны, открывая спрятанную калитку. Эльфы. Я только плечами пожала. Обычный заборчик их, конечно, не устроил бы.

— Зачем же мы привезли сюда Оливку, если тут так зверски к полукровкам относятся. Жалко же, сладкую... И как я Афиногену в глаза смотреть буду?

Кстати, об Афиногене. Что-то он давно не появлялся. Неужели теперь я расстанусь не только с малышкой, но и с надоедливым ангелом тоже? Это, несомненно, плюс.

— Пойдем во дворец, — Павлик подмигнул мне. — Сама все увидишь.

Не знаю, что я должна была увидеть по задумке Эро, но уж точно не то, что увидела, когда нас провели по длинному коридору до светлой комнаты в розовых тонах.

— Девочка спит, — произнесла высокая эльфийка, брезгливо морщась в сторону Павлика и испуганно шарахаясь от меня, — но вы можете подождать здесь. Аугуста Нель придет через минуту.

— Угу, — мой спутник и не думал стоять в коридоре, он бесшумно толкнул дверь и пропустил меня вперед, — обязательно подождем.

В симпатичной перламутровой спаленке, в кроватке из дерева розовой сосны, утопая в белоснежных кружевах, смешно отставив попу в штанишках с рюшечками и цветочками, спала Оливка. А на подоконнике, свесив одну ногу, задумчиво листая желтые страницы какой-то старой книги, сидел герой моих снов. Красивый как... как не знаю кто: в белой рубашке, небрежно распахнутой на груди, в белых же брюках, темноволосый и синеглазый. Я восторженно замерла на пороге, мечтая об одном: чтобы таинственный принц не двигался. Запечатлеть его в памяти, а потом нарисовать. И любоваться одинокими долгими зимними вечерами.

За моей спиной кто-то злобно скрипнул зубами, сказочный красавец оторвался от книги, обжег меня огнем синих глаз, легко спрыгнул с подоконника, вильнул неожиданно огромным рыжим хвостом, который я по непонятной причине не заметила раньше, и радостно произнес:

— Ну, наконец-то! Я уж думал, вы никогда не придете.

— Генка? — я разучилась дышать, точно разучилась.

— Пижон, — проворчал Павлик и, зачем-то схватив меня за руку, прошипел:

— Не слушай его, ладно?

Это снова происки моей мнительности и параноидальные шутки больного мозга, или я и в самом деле услышала в его голосе испуг?

— Что новенького? — ангел подошел к нам, бесцеремонно схватил меня за подбородок и заглянул, кажется, прямо в центр моей души. — Слышал, кое-кто тебя чуть не угробил?

— Не угробил, — я разозлилась и, нервно дернув головой, вырвалась из цепкой хватки Афиногена. — Тебе-то что до того? Твоя дипломная работа в безопасности… Мы, кстати, с ней попрощаться пришли.

— Прощайтесь, — Генка благосклонно кивнул и остался стоять на месте, не сводя с меня задумчивого взгляда. Я порадовать его тем же не могла, мне, если честно, было как-то неловко на него смотреть. Уж больно он был... восхитителен. Не поднимая глаз на Оливкиного ангела-хранителя, я пересекла комнату и склонилась над кроваткой.

От девочки пахло цветочной водой и нежным детским тальком. А мне нравился запах леса, дыма от вечернего костра, старой повозки и козьего молока. Розовые щечки были чисто вымыты, светленькие локоны невесомыми колечками рассыпались по подушке.

Мне захотелось плакать. Это было так странно и так неожиданно, что я отшатнулась в испуге от Оливки, которая теперь больше напоминала кремовое пирожное, чем девочку, которая с яростным удовольствием выдирала из Афиногена клочья шерсти.

— Что-то не так? — немедленно сориентировался Павлик и шагнул ко мне, а я впервые за долгое-долгое время не нашлась, что ответить. Ну, правда, не признаваться же сыщику в том, что у меня произошел внезапный и ничем не объяснимый сбой гормонов. Или как там это правильно называется, нам же рассказывали на уроках биологии, но кто же слушал эту ерунду? Я — нет, а вот насчет Павлика сомневаюсь.

— Слушай, Пашка, а ты в Школе отличником был? — спросила я, развернувшись к приятелю лицом. Ответом мне послужила гробовая тишина и два недоумевающих взгляда — голубой и ярко-синий.

Наконец, Афиноген издал странноватый звук, смесь кашля со стоном, и произнес:

— Э-э-э…

А Павлик моргнул и почесал кончик носа. Мне совсем неловко стало, но тут открылась дверь и нас своим присутствием почтила Аугуста Нель.

Я снова поразилась ее юности и свежести, тому, как молодо блестят ее глаза, как легок ее шаг и порывисты движения.

— Ну, здравствуй, мальчик! — воскликнула она, распахивая Павлику объятия. И тот не преминул воспользоваться приглашением, он нежно обнял женщину за талию, глядя на нее совершенно влюбленными глазами, я даже позавидовала на какой-то миг этой чужой нежности.

— Постарела? — Аугуста Нель кокетливо поправила прическу и потрепала Павлика по щеке, а тот качнул головой, поцеловал тонкую ладонь и с подкупающей искренностью в голосе произнес:

— Глазам больно от твоей красоты. Ты совсем как солнце!

В воздухе зазвенели веселые колокольчики смеха, а я запоздало вспомнила, что Аугуста Нель не просто милая бабушка Оливки, а правительница Зачарованного леса. А еще подумалось, что Павлик какой-то просто мега-бабник, честное слово. И сначала мне от этой мысли стало неприятно, и глаза не хотели смотреть на смуглые пальцы, лежащие на голубом батисте рубашки, и замечать восторженные взгляды Эро. А потом я испугалась. Ох, зарвался Павлик, совсем зарвался. Это не студентки в школе и не глупые провинциальные барышни Ивска. Это же правительница древнего эльфийского государства!

— Милый, мы пугаем твою прелестную жену! — проворковала та самая правительница и хитро на меня посмотрела, выскальзывая из нежных объятий.

— Я не…

— Она не из пугливых! — просигнализировал мне о чем-то нахальным голубым глазом и снова приложился к бархатной ручке с розовыми ноготками, ловелас.

Аугуста Нель вздохнула грустно, затем, наконец, отобрала у Павлика свою конечность и строго произнесла:

— Ну, будет! Пройдем в гостиную, там удобнее разговаривать.

Стремительно развернулась, так что пышные юбки на секунду окутали ноги Эро газовым бело-синим облаком и, цокая каблучками, прошла сквозь Афиногена к двери в противоположной стене.

Я только рот открыла от удивления, а Генка, снова уплотнившись, пожал мужественными плечами и пояснил:

— Вот так и живу. Никто меня не видит и не слышит. Такая красота пропадает зря, страшно представить…

Я с трудом сдержала нервный смешок и поспешила за Аугустой Нель, подгоняемая нервными взглядами Павлика, который мне еще ответит за то, что осмелился держать высочайшее лицо в неведении относительно своего семейного положения. И моего, между прочим, тоже.

В гостиной для нас уже накрыли чайный столик, сервировав его строго в традициях кукольного искусства крохотными, почти игрушечными, розовыми чашечками и блюдечками в белый цветочек. Павлик подцепил двумя пальцами один из этих фарфоровых шедевров и, смешно растягивая гласные, вдруг сдал меня правительнице эльфов с потрохами:

— А Сонька, между прочим, боялась, что ты нашу Оливку живьем сожрешь...

Я посмотрела на него обиженно, раздумывая, придушить его сразу, или подождать, пока мы без свидетелей останемся.

— Что происходит, Аугуста? — спросил неожиданно серьезным голосом. — Чем заболел Зачарованный лес?

Женщина протянула руку к чайничку, красовавшемуся в центре всей этой игрушечной композиции, но Павлик ловко перехватил хрупкое запястье, привлекая к себе внимание:

— Все так плохо?

— Все как обычно, мальчик. Немного политики, немного борьбы за власть. Новые веяния, старые раны...

Она расправила газовые юбки вокруг идеальных бедер, сложила на коленях холеные ручки и вдруг улыбнулась мне одними губами.

— Но все это так скучно. Так неинтересно, дети! Давайте лучше поговорим о романтическом воссоединении любящих душ.

Мы с Павликом синхронно поморщились.

— Мы не...

— Никакой романтики не было, — снова перебил меня коварный Эро. Да что ж такое-то! Дадут мне сегодня хоть слово сказать? Но Павлик мое возмущенное сопение проигнорировал и снова попытался заговорить о действительно важных вещах:

— И, мне кажется, ты напрасно не относишься к этой проблеме серьезно.

Аугуста Нель медленно подняла изящные руки и поправила идеальные завитки, аккуратно лежащие на шее.

— Малыш, мы так давно не виделись, и ты хочешь сейчас говорить о политике? — она посмотрела на Павлика, который был выше ее на две головы, взглядом несчастным и просительным, и Павлик покорно опустил голову и принялся вдохновенно врать.

О том, как настойчиво и нежно он добивался моей любви, как я упрямилась и отказывалась отвечать на его большое чувство, как он, стоя посреди центральной площади Ивска на коленях, пел мне серенады, а я проходила мимо, гордо задрав нос, как однажды ночью он выкрал меня из дома моего приемного отца и...

Боги. Что он несет? К тому моменту, когда Павлик начал рассказывать, как папа Род, вооружившись помощью родни и фамильной шпагой, преследовал нас по темным дорогам Пограничья, я наконец-то обрела утраченную было связь с реальностью и открыла рот, чтобы праведно возмутиться. И мне его тут же закрыли кусочком пироженки на кончике десертной ложки и словами:

— С ума по тебе схожу, сладкая!

В пирожное, видимо, был подмешан наркотик. Или повар перепутал рецепт и вместо чайной ложки рома случайно бахнул в тесто литр, потому что я как-то вдруг странно себя почувствовала. Как в тот день, когда Маринка Липай на практикуме у Да Ханкара неправильно рассчитала формулу и со всей дури врезала мне ударной волной по голове, у меня даже глаза в кучку съехались. Как сейчас.

На подоконнике за спиной вдохновенного вруна нарисовался Афиноген. Брови его были приподняты в удивленном восторге. И слушал он Эро так, словно тот рассказывал самую захватывающую историю в мире. Павлик перехватил мой взгляд, оглянулся, нахмурился и сбился. И как раз в эту паузу и сумела вклиниться Аугуста Нель, которая до сего момента внимала с благосклонной улыбкой на губах и мило кивала в нужных эпизодах бурного повествования.

— Ох, и горазд же ты врать, мальчик! — рассмеялась она. — А на самом деле, что произошло? Мама?

— И бабушка, — легко признался Павлик, запихивая себе в рот остатки недоеденного мною пирожного, и мир, наконец, перевернулся с головы на ноги, обретя привычные очертания.

Правительница эльфов снова позволила нам услышать звон смешливых колокольчиков, а потом вдруг наклонилась вперед, почти дотронувшись кончиком своего маленького носика до моего лица, и быстро-быстро проговорила:

— Твой мальчик прав, малышка. Ты даже не представляешь себе, насколько. Беда с Зачарованным лесом. Ты-то чуешь это, от тебя запах крови не утаишь. Все замешано на крови. На ней... Сколько ее еще утечет, не знаешь?

Она вдруг опустила веки и вмиг состарилась лет на сто или двести.

— Говорила я ей, говорила... Материнское сердце как чувствовало. И что мне теперь? Что я могу одна против них?

Павлик дернулся, чтобы что-то сказать, но тонкие пальчики дотронулись до его губ, и Аугуста Нель продолжила извиняющимся тоном:

— Мне очень стыдно. Правда. Но у меня нет другого выхода... Ты же заботилась о моей девочке?

Я кивнула, не понимая, к чему она ведет.

— Можно сказать, взяла обязательства?

Справа от меня Павлик гневно сверкнул глазами, а Афиноген ураганом рванул с подоконника, взревев оглушающе:

— Молчи! — но я уже успела растерянно кивнуть.

— Вот и славно! — улыбнулась Аугуста Нель и приняла прежнюю позу, убрав свои руки от лица Павлика и разгладив юбки вокруг ног. Афиноген почти болезненно взвыл, уже не веселый и не улыбающийся сыщик, утратив всю свою расслабленность и нежность, вскочил на ноги и прошипел:

— Как ты могла?

А мое левое запястье, прямо в том месте, где синей жилкой бился пульс, вдруг обожгло едва заметной болью. Я зашипела и почесала кожу сквозь манжету платья. Павлик же молча, преодолевая мое легкое сопротивление, взял меня за руку, расстегнул перламутровую пуговку — нет! не вспоминать про проклятого пирата! — подтянул вверх салатовый рукавчик, и я с удивлением обнаружила на своей руке татуировку, маленькую зеленую бабочку со сложным желтым узором на крыльях.

— Что за хрень? — забыв о правилах приличия и, наоборот, вспомнив весь лексикон джиннского факультета, я возмущенно попыталась стереть со своей кожи рисунок, ткнув в него указательным пальцем правой руки, и немедленно в соседней комнате заплакала Оливка.

— Именно хрень, — проворчал Павлик, бросив на Аугусту Нель злой взгляд. — Не знал, что ты умеешь быть подлой.

Женщина пожала плечами и устало закрыла глаза.

— Я обязана быть подлой, малыш. Иначе меня живьем сожрут.

За стеной нежным голосом запела одна из Оливкиных нянек, и девчушка успокоилась.

— Ступайте, — эльфийская правительница откинула голову на высокую спинку стула, всем своим видом давая понять, что больше не желает нас видеть. Я все еще не понимала, что произошло и почему Павлик так бесится, а Афиноген просто трясется от злости, но не стала спорить, когда Эро потянул меня за руку к выходу. И уже там, у двери, на которой была изображена цветущая сакура, до нас долетели слова:

— Ты простишь меня. Потом. Когда поймешь.

Павлик даже не оглянулся, молчал, пока мы шли по длинным дворцовым коридорам, отводил глаза всю дорогу до дома своей матери, но возле зеленой жасминовой изгороди вдруг прижал меня к себе так крепко, что я испугалась даже, и решительно заявил:

— Все равно не отдам!

Трясло. Когда из детских покоев выходили, трясло так, что вынужденно прятал руки за спину, боясь вцепиться в нежную шейку пальцами, оставляя на бархатной коже отвратительные черные синяки, взрывая эту кожу ногтями и выворачивая горло. Пока по дворцовым коридорам передвигались, переваривал информацию и проклинал свою доверчивость. Сильным мирам сего верить нельзя. Никому из них. Никогда. Ни при каких условиях. Что бы ни связывало вас в прошлом.

О странной дружбе между полукровкой и правительницей всегда ходили странные слухи. Сначала думали, что Аугуста Нель приблизила к себе мальчика, потому что уродство в любой своей форме притягательно. Люди уродов не любят, но при этом и не могут на них не смотреть. Есть что-то завораживающее, притягательное и отвратительное в изуродованном омерзительном лице, в высохшей в куриную лапку руке, в горбу на спине карлика и, наверное, в сыне одной из самых красивых эльфиек своего поколения и домового тоже что-то было.

Но в отношении женщины к мальчику не было того омерзительного любопытства, которым сопровождается обычно тяга к уродству. Была забота и нежность, которую многие приняли за нечто большее. И во дворец потянулись все те, кто хотел приблизиться к трону, не забыв прихватить с собой своих юных сыновей.

Когда полукровка вырос, вектор поменял свою направленность. Но и Аугусте Нель, и Павлику Эро всегда было наплевать на глупые сплетни. Они знали, что это просто дружба. Которая родилась из ничего и… так позорно закончилась во время кукольного чаепития в маленькой гостиной розовых детских покоев.

Трясло. Пока перебирал в голове все не замеченные сразу намеки и сигналы об опасности, пока принимал решения, ненавидел магию эльфов и глупость хранителей-недоучек, пока боролся с мучительным желанием разбить свою глупую голову о стену.

Сонья шла рядом молча, доверчиво вложив свою руку в его ладонь. И от этого трясло еще больше. Когда же с внутренним накалом уже стало невозможно бороться, когда чувства все-таки хлынули наружу, он сжал до хруста тонких косточек в теле и прошептал, втягивая ноздрями нежный осенний запах ее волос:

— Все равно не отдам!

Первый нашел. Первый увидел. Первый открыл весь океан скрытых под полупрозрачной кожей чувств и эмоций. И делиться этим океаном с кем-то еще не намерен. Поэтому пусть катится весь древний эльфийский род к чертям. Плевать на его потомков, плевать на все, кроме…

— Павлик, задушишь! — пискнула Сонья, но из объятий вырваться не спешила. Это хорошо.

— Что вообще происходит?

— Зачем ты согласилась на обязательства, глупая? — произнес импульсивно и внутренне застонал, поздно сообразив, что приставка про глупую была лишней.

— Я не соглашалась, — нахмурилась непонятно, с ней всегда все непонятно, все на грани: обижена, расстроена или испугана? — Она спросила, а я ответила. Вот и все.

Порывистым движением закатала рукав, демонстрируя Павлику древнюю бабочку Нель.

— Что это такое?

— Бабочка.

Глупый ответ. Неправильный. Но дай, пожалуйста, подумать, хотя бы секунду!

— Поль! — низким, чуть хрипловатым голосом и взгляд исподлобья, сквозь полумесяцы розовых очков. Твою же… Проклятье. Когда она ТАК произносит его имя, когда смотрит при этом укоризненно и строго, она достигает просто поразительного эффекта. И явно не того, на который рассчитывала. Совсем не того.

— Это… это просто… — дверь открылась бесшумно, но мама молчать не стала.

— Вы ведете себе неприлично!

Спасибо тебе, Мать-Хозяйка, за то, что Лорридис Рис умеет так вовремя и к месту появляться.

— Что подумают соседи? Что в моем доме негде уединиться молодоженам?

А может, и не спасибо. Потому что рыжеватые брови задумчиво приподнялись, придавая бледному лицу выражение испуганного изумления.

— Мам, правда, мы через минуту придем.

— Минуту! — дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась, оставив Павлика наедине с разгневанной волчицей. А времени на размышления она давать ему не собиралась.

— Соня, у меня к тебе предложение.

— Да?

Полные губы подрагивают нетерпеливо, не зная, расплыться им в улыбке или скривиться в несчастной гримаске. Пусть это будет счастье! Зажмурился, и словно в омут с головой:

— Выходи за меня замуж, — и не выдержав, просительно и почти заискивающе:

— Пожалуйста.

Сначала она застыла, словно окаменела, похолодела, весьма не фигурально: Павлик почувствовал, как стремительно понижается температура ее тела и только что теплые пальцы в его ладони вмиг стали ледяными. И еще она, кажется, перестала дышать.

— Соня?

Из заметной реакции только расширившиеся зрачки, полностью поглотившие зелень радужки, да еще едва ощутимая дрожь.

Отшатнулась так, словно он вдруг превратился в змею. Или в ту самую жирную и волосатую гусеницу, которая напала на нее ночью.

— Сонюш! — это уже было не смешно. Впервые в жизни Павлик озвучил предложение о свадьбе. Хотелось бы услышать хотя бы внятный ответ.

— Нет!

И лучше бы, конечно, это было «Да!»

— Пусти. Пусти! Пусти! — Сонья вдруг начала вырываться из его легких, не совсем настоящих объятий так, словно он ее убивать здесь собрался.

— Подожди, я…

Нет, ждать она не собиралась. С удивительной для ее хрупкого на вид тела силой она оттолкнула Павлика в сторону и ринулась в кусты. Конечно же, он бросился за ней следом. И, конечно же, замер, когда она, склонившись под маминым любимым жасмином, натужно застонала.

— Можно было ограничиться простым «нет», — пробормотал себе под нос Павлик и тяжело вздохнул.

Ну, что же. Видимо, бабушкина пословица о том, что первый блин комом, придумана не на пустом месте. И события сегодняшнего вечера превзошли все ожидания Павлика и повергли на колени даже его богатое воображение. Ибо молодой, успешный и весьма симпатичный мужчина никак не мог предположить, что после его предложения руки и сердца объект обожания рванет в кусты, чтобы распрощаться с ужином.

Ладно.

— Соня? — дотронулся до сгорбленной, вздрагивающей спины.

— Уйди, пожалуйста.

Лучше бы ее тошнило, честное слово. Потому что тошноту можно было бы списать на несвежее пирожное. Или, например, Аугуста Нель что-то в чай подсыпала. Или вирус кишечного гриппа, тоже неплохой вариант. Но слезы...

— Черт. Как же стыдно-то! — она закрыла лицо руками и тихонечко заскулила.

И тут снова появилась мама:

— Между прочим, тошнота на ранних сроках беременности...

— МАМА!!!!

Сонья уменьшилась в размерах и застонала.

— Прости меня, пожалуйста! Это не из-за тебя, — она все-таки решилась посмотреть на Павлика влажными глазами. — Ты очень хороший, но...

Только не фраза про друзей! Это будет уже слишком!

— Но я не могу. Я неправильная...

Он порывисто притянул ее к себе за плечи, и она доверчиво прижалась к его рубашке мокрым лицом.

— Просто во мне что-то сломалось тогда...

И без какого-либо перехода, проигнорировав все правила риторики, будничным тоном закончила:

— Пойдем в дом? Заберем мои вещи. И Зойку... И еще надо же твоей маме что-то сказать... И ты мне про бабочку обещал объяснить...

Наивная. Она действительно решила, что тема закрыта. Пусть так. Сколько-то времени в запасе еще есть. Хорошо бы, его хватило.

Это было как в плохом сне, который повторяется каждую ночь. Где ты заранее знаешь, что произойдет, но все равно ложишься спать, чтобы с непременным криком проснуться ближе к утру в холодном поту. Я точно знала, что все это уже было один раз. И все происходило снова с зеркальной точностью. Зараза!

Я сидела на отвоеванном у Лорридис сундуке, держала Зойку на длинном золотом поводке — страшно красивом и элегантном, Павлик подарил — и с тоскою наблюдала за тем, как сыщик ссорился с местным транспортником. Ссора протекала в одностороннем порядке, если так можно сказать. Транспортник молчал, втиснув ушастую голову в плечи, а Павлик орал. Нет, сначала-то, как только мы пришли и узнали, что пространство не открывается ни в Ивск, ни в Подлесок, ни даже в чертовы Луга, главный ивский эфор сдержанно улыбнулся, бросил на меня смущенный взгляд, отчего я сразу заподозрила его в нехорошем, и пробормотал:

— Недоразумение какое-то. Я сейчас все устрою.

Прошло тридцать минут, транспортник, кажется, уже начал седеть, а эфир по-прежнему отказывался открываться. Павлик в последний раз напророчил несчастному эльфу скорую и страшную смерть, одним взглядом столкнул меня с сундука, вторым заставил Зойку встать по стойке смирно, без труда поднял мою довольно тяжелую кладь и прошипел сквозь зубы:

— Ну, хорошо же...

Я, если честно, не понимала из-за чего весь сыр-бор. Да, Аугуста Нель поступила некрасиво. Не надо было делать это так, надо было просто попросить, и я, конечно же, не смогла бы отказать. Что такого в том, чтобы стать ответственным опекуном одной маленькой девочки, похожей на воздушное пирожное?

— Ты ничего не понимаешь! — хмуро сообщил Павлик, помогая мне разбирать вещи. Именно разбирать, a не собирать, потому что брать чужое я не планировала, а Лорридис решила ненавязчиво уплотнить мой гардероб десятком-другим платьев эльфийского пошива. — Ты даже представить себе не можешь, чем нам это грозит!

— У тебя просто очень богатое воображение, Поль!

— М-м-м... Ты даже не представляешь себе, насколько ты права... — он протяжно выдохнул и переложил прозрачный голубой чулок из моего сундука в материнский.

— Как бы там ни было, — бросил на меня один короткий, какой-то затравленный взгляд, — нужно уехать отсюда как можно скорее. И ты пока носи платья с длинным рукавом, ладно? А я тебе потом в Ивске браслет куплю. Слушай, в Ивске есть хороший ювелир?

— Я не знаю, — ответила рассеянно и выругалась про себя. Ну что происходит? Какой браслет? Какой ювелир? Не собираюсь я принимать от него подарков! Поводок оставлю, тем более что подарен он был Зойке, а не мне, и на этом все.

В семь тридцать две по Пограничному времени мы стояли у дверей эльфийского эфората, а восемь ноль семь, когда Павлику надоело ругаться, помчались обратно, к дому четы Рисов, но на полпути остановились. Эро подозрительно огляделся по сторонам, а потом решительно потащил нас с Зойкой в самые темные кусты.

Но я не испугалась.

— Сонь, мне надо тебе признаться в одной вещи.

После того, как он меня замуж звал, я уже ничего не боюсь.

— Я ...

— Вон они! — раздался отдаленно знакомый голос.

— Потом признаюсь, — Павлик покладисто кивнул и велел:

— Держись!

— В смысле?

— В смысле, обними меня. Зойка, к ноге!

Сзади послышались возмущенные крики, я мельком увидела бегущего к нам Эйалгина, а Павлик только улыбнулся зло и повторил решительно:

— Хорошо же.

А потом разорвал пространство и без труда вытолкнул нас, не забыв про Зойку и багаж, во внутренний двор ивского эфората.

То, что мы очутились именно в Ивске, я поняла не сразу, а только после скоротечной панической атаки и небольшой истерики.

И все потому, что Павлик, толкнув нас в образовавшуюся пространственную щель, развернулся к мелькнувшему на расстоянии руки Зачарованном лесу и, засунув голову в стремительно сужающийся проход, выкрикнул:

— Отсоси у меня, придурок. Ой!

«Ой!», произнесенное в самом конце, адресовалось не Эйалгину, к которому, как выяснилось, сыщик питал особо нежные чувства интимного характера, а к моей руке, что приложилась к его затылку увесистой затрещиной.

— Это что вообще было такое? — заорала я, и голос мой многократным эхом разнесся по пустому колодцу эфората. — Ты спятил? Нас же могло разорвать к чертям на мелкие кусочки!..

Павлик посмотрел обиженно и, шипя сквозь зубы, потер затылок, а потом вдруг сграбастал меня в объятия, радостно смеясь, подбросил в воздух и сообщил весело:

— Милая, у тебя на удивление тяжелая рука!.. Но очень симпатичная!

Бессовестным образом сжал мою ладонь и поцеловал костяшки пальцев, с невероятной какой-то нежностью, а затем, бойкотируя мой насупленный вид, прошептал:

— Испугалась? Прости...

Испугалась? Он смеется надо мной? Да в этой ситуации даже мой сундук пришел в состояние легкого шока, а я так вообще едва не впала в истерику.

— Предупреждать надо, — проворчала я, начиная понемногу жалеть, что распустила руки. — Я же не знала, что у тебя есть лицензия на свободное перемещение.

— А у меня нет, — он беспечно заправил за ухо выбившуюся из моей прически прядь и подмигнул мне. — И это как раз то, в чем я хотел тебе признаться.

Он самое невыносимое существо в обоих мирах, определенно.

— Поздно, — я подтянула к себе Зойку за поводок, окинула свой сундук задумчивым взглядом, решая, оставить его в эфорате или тащить с собой в гостиницу. — Поздно, Павлик, я уже и без твоих признаний обо всем догадалась.

Пожалуй, лучше оставить здесь, а завтра с самого утра отправить за ним посыльного. Да, это будет правильным решением. И с этим ненормальным пересекаться больше не придется, и время сэкономлю.

— Догадалась?

— Я всегда подозревала, но твой сегодняшний поступок окончательно убедил меня в моей правоте.

— Правда? Не знал, что это так... заметно, — он улыбнулся доверчиво и слегка изумленно, а я с каким-то садистским удовольствием закончила:

— О чем ты говоришь?! Да у тебя на лбу написано большими буквами «Я ИДИОТ!»

К моей досаде улыбка из доверчивой превратилась в самодовольную.

— Это же додуматься надо было, без лицензии! У меня слов нет, чтобы выразить всю степень моего возмущения. Ты вообще меня слушаешь?

Он поиграл бровями и, полностью подтверждая мои подозрения относительно своего умственного развития, выдал:

— Знаешь, вот в такие моменты, когда все на адреналине, а ссора еще не бурлит, но уже закипает в крови, целоваться особенно классно.

— Иди ты к черту! — отвернулась от него, скрестив руки на груди, пробежалась по пустым и черным окнам эфората, вскользь заметила, что в сторожке тоже свет не горит, а потом выдохнула и, стараясь не обращать внимания на торжествующий блеск голубых глаз, сдалась:

— Ну, ладно. Покажи. Но это точно в последний раз.

— Конечно, в последний, — легко согласился он, притягивая меня к себе, прижался своими губами к моим и прошептал щекотно:

— Открой ротик.

— Зачем?

— Да.

Ох!

Он медленно и слишком осторожно скользнул языком по внутренней стороне моей нижней губы и отступил. Лизнул уголок рта и неспешно закинул мои руки себе на шею, кончиками пальцев пробежался от запястий до плеч, и я не удержалась от расстроенного стона, потому что рукава вдруг оказались лишними.

— Я понимаю, — согласился Павлик в миллиметре от моего рта. И наконец поцеловал меня по-настоящему, немножко слишком страстно, но очень сладко и глубоко.

И мне немедленно стало жарко, я вспыхнула, как спичка, и почти повисла на мужских плечах, потому что коленки предательски подкосились. Павлик довольно заворчал и бессовестно опустил свои руки вниз по моему позвоночнику, чтобы подхватить, сжать и приподнять, посасывая легонечко мою нижнюю губу и наблюдая за мной из-под полуопущенных ресниц. А я окончательно пропала, когда заметила этот его взгляд, и зажмурилась, тая в его руках.

— Пойдем ко мне? — шепнул он, прокладывая горячую дорожку из лихорадочных поцелуев по моему подбородку, на шею, до ключиц.

— Я не могу...

Моя решимость таяла пугающе быстро. Я готова дать отпор и сказать решительно «нет», но не когда меня целуют, буквально поедая мой рот, как самый вкусный в мире десерт.

— Конечно, можешь.

К игре языка присоединились зубы и задыхающийся вибрирующий голос.

— Не хочу оставлять тебя одну. Милая, пожалуйста! Не сегодня...

Я таю. Растекаюсь лужицей, словно безмозглая Снегурочка.

— Поль! — вместо решительного протеста из горла вырывается какое-то девчачье хныканье, и Павлик от него приходит в абсолютный восторг.

— Пожалуйста!

Лучше бы он перестал. И не просил таким срывающимся голосом, потому что я же ведь соглашусь...

— Или к тебе, — он почти угадывает причину моего беспокойства. Ясно, что у себя дома я буду чувствовать себя увереннее. Но беда в том, что я не хочу, чтобы он был таким догадливым и чутким. Я наоборот мечтаю о том, чтобы он сейчас совершил ошибку, чтобы я в образовавшейся паузе успела прийти в себя.

Но он не дает мне такой возможности и, кажется, вовсе не собирается меня отпускать и давать передышку. Тяжелая рука перебирается с ягодиц на середину моей спины, и там замирает. А губы целуют, и язык вместе с зубами тоже. И я нетерпеливо прогибаюсь под слишком медленной рукой.

— Пойдем! — обманул Павлик, он не домовой, он чертов инкуб, потому что только от его голоса плавятся все кости в моем теле. — Милая... Рыжик... Сонечка... Соф... Научу еще одной штуке...

— Ох! — туман в голове по консистенции напоминает манную кашу, и я согласна, я на все согласна. Почти. Павлик словно почувствовал, что моя капитуляция близка, его глаза уже загорелись победным огнем, а я в поисках выхода, еще раз обежала взглядом внутренний дворик ивского эфората и, с трудом сдерживаясь от того, чтобы застонать, пробормотала торопливо:

— А где все?

— К чертям всех! Не представляешь себе, какая ты сладкая!..

Он мягко погладил мои губы большим пальцем правой руки, а я отчетливо поняла, что, в принципе, нет ничего страшного в том, чтобы перебраться ко мне. Во-первых, там тепло, во-вторых, Зойка не будет теребить зубами подол моего любимого платья, а в-третьих... в-третьих, чего я, собственно, боюсь?

Мое лицо мятным ветерком обдало дыхание Павлика, и я уже даже рот открыла, чтобы произнести заготовленное:

— Ладно, давай ко мне. Но ничего такого. И в самый последний раз.

Однако обнимающий меня мужчина заговорил первым:

— Ты это специально! — произнес он несчастным голосом и при этом послал мне укоризненный взгляд.

— Что?

— Спросила про эфорат, чтобы отвлечь меня... — мне кажется, или его голубые глаза горят в темноте позднего осеннего вечера синим пламенем? Тряхнул головой и наваждение прошло.

— Но ты права, надо выяснить, что здесь произошло, прежде чем отдать всего себя личной жизни, — он уверенно потянул меня к сторожке, продолжая говорить:

— Все-таки я начальство, негоже подавать подчиненным дурной пример... — привычно подмигнул мне, сверкнув белоснежной полоской зубов, а я взяла и вздохнула сокрушенно, глядя на его красивый влажный рот.

— Не делай так! — просипел он умоляюще и одновременно предостерегающе. — Либо я за себя не отвечаю.

Другая я обязательно испугалась бы в связи с этим немного агрессивным заявлением, но я сегодняшняя только согласно кивнула, ни на секунду не устрашившись. Наоборот, другая я почему-то обрадовалась и глупо заулыбалась, пряча от Павлика разрумяненное глупое лицо и еще более глупую улыбку.

Начальник ивского эфората подозрительно сощурился, удивляясь моей молчаливости и внезапной покладистости, но, видимо, решил разобраться с этим позже, сжал мою ладонь в левой руке, а правой яростно стукнул в дверь сторожки.

— Эй. Кто там есть?! Открывайте. Начальство явилось.

Самым страшным во всей этой истории, если забыть о чудовищном позоре в цветочном магазине, было даже не внезапное нападение волка, не то, что целую минуту Гавриил думал, будто его жизнь закончилась. Самым страшным было слезть с дерева вниз, на надежную и твердую землю, цепляясь одной рукой за шершавую ароматную кору, а второй удерживая проклятый мешок.

Внизу Гаврика поджидал старший ивский эфор. Он хмурился, лохматил ежесекундно и без того лохматую голову и, сгорбившись, ходил вокруг сосны.

— Господин Рост, примите мою искреннюю благодарность, — вдохновенно затараторил Гаврик, спустившись на землю, — мой род не останется в долгу, когда узнает...

— Рад был помочь, — перебил его мужчина и опустился на четвереньки, испачкав красивые форменные брюки обычной лесной гнилью, — но я не могу принять родовую благодарность. Потому что твое спасение вышло совершенно случайно. Мы здесь не из-за тебя.

И забормотал возмущенно под нос:

— Ничего не понимаю! Да что ж такое-то!?

Гаврик потоптался на одном месте, мучительно краснея и переживая в связи с образовавшейся неловкой ситуацией. Интересно, как бы на его месте поступил дядя? Вежливо поклониться и уйти? Но господин Рост даже не смотрит в его сторону. Подождать, пока посмотрит? А сколько ждать-то? Вон он как активно ползает, сокрушается с печальным видом, пыхтит... Сразу видно — чистый гном. Видать, на жилу напал вот и прогнал всех, один остался.

Гаврик мысленно ахнул! Вот! Вот он выход из ситуации: не уходить ни за что на свете, прилепиться к старшему эфору пиявкой, тогда он просто будет вынужден поделиться с парнем кладом. А много ли ему надо? Нет, на тридцать процентов Гавриил не надеялся, но десять — десяти как раз бы хватило для того, чтобы принарядиться, купить по-настоящему ценный подарок и тогда ОНА, наконец-то, заметит, что он давно уже не ребенок.

Гаврик, по-щенячьи подпрыгивая на месте, нетерпеливо почесал левую ладонь — к деньгам. Ох, к деньгам! — и решил действовать, как любит говорить дядюшка Гамлет Лирикович, ловить Петра с утра. Где именно его ловить, Гаврик не знал, а самого мифического Петра представлял огромным бородатым мужиком, обязательно в лаптях и с плетеным лукошком. Еще он не знал, почему Петр все время убегал и прятался и зачем его ловить, но вот что он понимал отчетливо и весьма определенно, так это то, что если сейчас не намекнуть гному, что кладом придется делиться, то ничегошеньки от него потом и не добьешься.

— Господин Рост? — Гаврик покосился на все еще белеющий в траве гриб и тоскливо вздохнул, пропадает же добро. — А что мы ищем?

Старший эфор оглянулся на мальчишку через плечо и хмыкнул едва слышно:

— Золото и бриллианты, конечно. А ты думал, что?

Вот так вот просто?

— Не иначе, хочешь, чтобы я с тобой поделился?

— Х-хочу, — но на всякий случай отступлю на шаг ближе к тракту, говорят, эти гномы совсем с катушек съезжают, если кто-то пытается покуситься на их сокровища.

— А не боишься? — старший эфор зловеще сощурился и плавно двинулся за парнем.

Гаврик с тоскою посмотрел на уже полюбившуюся сосну, которая, к сожалению, была недосягаема из-за того, что находилась за спиной возжелавшего злата гнома. Оставалось надеяться только на быстроту ног. Ну, и на то, что кровь предков все-таки проснется. Дядя не раз говорил, что просыпается она исключительно в стрессовых ситуациях и у всех по-разному. У кого-то в два года, у кого-то в сто два. Гаврику было пятнадцать. И она пока молчала, зараза.

Валентин Валентинович Рост протянул вперед руки с растопыренными крючковатыми пальцами и неожиданно громко, по-лошадиному заржал:

— Нет, ну так неинтересно! Тебя испугать даже еще проще, чем моего двухлетнего внука. Следы я ищу, балбес! Следы.

Мечта о дорогом подарке и ЕЕ огромных влюбленных глазах лопнула, как мыльный пузырь. Гавриил даже, кажется, услышал противный чмокающий звук. Это только надежды разбиваются красиво, звеня при этом осколками счастья, а мечты лопаются, отвратительно разбрызгивая по сторонам неромантичные ошметки холодного мыла.

— Вот ты говоришь, волк, — между тем продолжил старший эфор, хотя ничего такого Гаврик и не думал говорить. — И собаки наши вели себя так, словно где-то здесь в лесу оборотень, а между тем ни следов, ни волчьих запахов нет... Понимаешь, к чему я клоню?

Мальчишка кивнул и искренне ответил:

— Не понимаю.

— А к тому, — старший эфор поднял кверху указательный палец, который при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не крючковатым, а наоборот, очень даже ровным, с аккуратно подстриженным круглым ногтем, — был ли волк, мальчик?

— Был, — Гаврик даже обиделся. — Думаете, я ради развлечения на дерево забрался. Думаете, легко было туда с мешком лезть? И назад потом еще… — стыдливо спрятал мешок, щедро разукрашенный ромашками, за спину. — Был волк, Валентин Валентинович. Я за грибком наклонился, а он оттуда как выскочит!.. Большой и страшный. И полосатый. Честное слово!

Господин Рост моргнул:

— Полосатый?

— Ну, да, — Гаврик закрыл глаза, вспоминая оскалившуюся пасть, ледяной взгляд голубых глаз и, да, зеленую шерсть на загривке.

— И еще злой, — пробормотал парень, вспомнив мстительный взгляд, которым окатила его жуткая зверюга напоследок. А взгляд у хищника был действительно устрашающий, не звериный совсем. Такой взгляд Гаврик видел пару лет назад, когда еще не жил в Призрачном замке, а был условно счастливым столичным жителем с сомнительными перспективами. В тот раз его отправили на базар за свежими вишнями к завтраку. И это было впервые, когда он не выполнил приказания, потому что базарная площадь, само собой, никуда не делась, да и народом была заполнена до отказа… Только вместо привычных торговых рядов в самом ее центре возвышался деревянный эшафот, а с эшафота, оскалив зубы в равнодушной улыбке, на любопытствующую толпу смотрел светящимися безумием и жаждой крови глазами приговоренный к казни. Жить ему оставалось всего несколько минут, но даже на пороге смерти он все еще пылал ненавистью ко всему живому. Ну, или может быть, только к судьям и толпе, которая собралась, чтобы посмотреть на его последний вдох.

Тогда Гаврик зажмурился и, натыкаясь на людей, со всех ног бросился из толпы, а потом долго-долго неизвестный преступник приходил к нему во снах и пугал его равнодушным оскалом и безумными голубыми глазами. Сегодня же такой взгляд довелось увидеть снова, наяву. И ненависти в нем было столько же, сколько и тогда, а может, даже немного больше.

Мальчишка порозовел кончиками ушей и, стесняясь своей детскости, Все-таки решил рассказать об этом старшему эфору. Господи Рост выслушал его без улыбки, не обвинил в глупости и не высказал ни одного упрека, мол, не отвлекал бы ты меня, Гавриил, от дел, а шел бы своей дорогой в Призрачный замок… ромашки выращивать.

— Не звериный, говоришь, взгляд? — Валентин Валентинович почесал пышный правый ус. — Оно и понятно, что не звериный, оборотни же не звери. Непонятно другое: где следы?

Гаврик нахмурился и принялся усиленно думать. Очень сильно хотелось ответить что-то правильное и полезное, чтобы порадовать доброжелательно настроенного мужчину, чтобы доказать ему, что и от Гавриков бывает большим людям польза.

Умные мысли в голову, как на зло, не приходили, зато появилось навязчивое ощущение чужого взгляда. Этот взгляд сверлил затылок, прожигал основание черепа и пульсировал неприятно в висках. Сначала Гавриил отогнал его, словно приставучего жнивеньского овода, который своей назойливостью мог довести и самую спокойную лошадь до пенного бешенства, затем попытался прихлопнуть зудящее ощущение раскрытой ладонью, но в конце концов не выдержал, развернулся на сто восемьдесят градусов и пристально посмотрел на низенький полудохлый куст шиповника, зацепившегося за край кювета.

— Что там? — спросил господин Рост, проследив за взглядом мальчишки.

— Пока не знаю… — Гаврика словно магнитом тянуло к кусту, но при этом внутренний голос просто верещал об опасности. — Не знаю, но мне кажется, что там кто-то…

Кто-то смотрел на него испуганно-злыми раскосыми желтыми глазами. Этот кто-то прятался, распластавшись животом по мокрой осенней траве, этот кто-то был гол и дрожал от страха и холода, пытался слиться с ландшафтом и очень-очень медленно пятился с поляны в сторону дороги.

В первую секунду Гаврик просто моргнул, еще не осознав окончательно, что это действительно голый мальчишка прячется там, в кустах, что это не обман зрения. Моргнул еще раз, но видение не растаяло в вечерних сумерках, а по-прежнему пялилось на Гавриила горящими в темноте глазами и… и еще видение вдруг отрастило пугающие своей белизной клыки и едва слышно зарычало.

— Валентин Валентинович, — прошелестел перепуганный племянник достопочтенного Гамлета Лириковича, — тут... это...

Это зарычало немного громче и подобралось, приготовившись защищаться.

— Н-да, — пробормотал старший эфор, поняв причину беспокойства своего юного товарища,и зачем-то повторил:

— Н-да.

План возник из ничего и заиграл всеми цветами радуги: вот сейчас они изловят этого вредителя. Повяжут его, так сказать, на горяченьком, с триумфом вернутся в Ивск, а уже там, на главной площади, ОНА... только вредителю сначала штаны надо подыскать, а то он своим голым задом как-то портил Гаврику всю его красочную мечту.

— Это оборотень? — дрожа от восхитительного ужаса спросил парень.

— Угу, — ответил Валентин Валентинович, внутренне проклиная свою беспечность и непредусмотрительность. Нет, этот представитель веров никак не мог быть тем самым, что убивал в окрестностях вот уже которую неделю. Слишком юн, давно бы уже попался, но даже этот волчонок без труда справится с одним пожилым гномом и не вошедшим в полную силу домовым.

— А давайте его поймаем! — радостно предложил Гаврик и спрятался за невысокую спину старшего эфора.

— А давайте вы сделаете вид, что меня здесь нет, — неуверенно предложил объект предполагаемой ловли и, кажется, сам поразился своей смелости и наглости.

— Да не могли они далеко уйти, вашество! — донеслось со стороны тракта. — Говорю же, не дале как с час назад все уйти изволили...

— Да не части ты, Семен Семенович! Голова болит, честное слово! — второй голос был моложе и сильнее. И еще раздраженнее, что ли. — От того, что ты еще триста раз повторишь о том, кто и куда изволил уйти, понятнее ничего не станет.

Господин Рост после этих слов сокрушенно закатил глаза и, беззвучно шевеля губами, послал проклятия небу. Гаврик по-прежнему стоял на месте, готовый в любой момент броситься на голого оборотня. Ну, или от него, это как карта ляжет. А голый оборотень вдруг громко втянул воздух и, полностью забыв о страхах и смущении, вскочил на ноги, открыв старшему эфору и его незваному помощнику свои незащищенные тылы.

А потом воздух над полянкой вдруг загустел и заставил сжаться легкие в болезненном приступе кашля, потому что все вокруг наполнилось голосом, в котором отчетливо слышалась слегка охрипшая нежность:

— Поль, там волк!

Означенный волк довольно улыбнулся и облизал потрескавшиеся губы, не сводя глаз с приближающейся молодой женщины в светло-зеленом платье, казавшемся в темноте вечернего леса почти белым, а сама женщина представлялась бестелесным призраком, пугающим, загадочным и до болезненного сжатия внутренностей красивым.

— Шонья Со... — просипел Гаврик и шагнул навстречу, прижимая к груди мешок с ценной землей. — То есть, шона Сонья, конечно!

Молодой светловолосый мужчина заинтересованно посмотрел на Гавриила, равнодушным взглядом окинул ухмыляющегося волчонка, мельком глянул на старшего эфора и беззаботно положил руку на тонкую талию, обтянутую светло-зеленой тканью, беззаботно, но однозначно, собственническим жестом давая ненавязчиво знать всем присутствующим мужчинам: «Мое не трогать!»

— Не стоит переживать, милая! — пришедший быстро оценил ситуацию. — Это всего лишь волчонок.

— Молодой, сильный и весьма перспективный! — немедленно откликнулся в конец обозревший оборотень и повернулся в профиль, чтобы восхитительная шона по достоинству смогла оценить его молодое, сильное и перспективное... достоинство.

Женщина клацнула зубами, втягивая воздух.

— Сонюш?

Выдохнула. Спрятала зеленые омуты глаз за веером ресниц, пухлые губы дрогнули.

— Соня!

Еще один короткий взгляд на оборотня, и из груди вырывается первый смешок.

— Извини, я...

Гавриил переводил напряженный взгляд с хозяйки сувенирной лавки в Призрачном замке на мужчину, всем своим видом заявляющего свои права на нее. Волчонок насупился, но упрямо шевельнул бледными бедрами, еще больше выпячивая все, что можно было выпятить. И легкий смешок перерос в хохот.

— Извини, но это... Ой! Я ум... умру!

— То есть тебя не тошнит?

— Тошнит? — возмутился юный представитель веров, не заметив заботливую тревогу в голосе светловолосого. — Да мама говорит, что я самый красивый из живущих волков! Что все лучшие самки будут моими!

Смех оборвался на высокой ноте, а голый мальчишка вдруг закрыл лицо руками и заплакал:

— Она меня... А я... А вы...

Он рванулся с места с явной целью скрыться в ночном лесу, но был остановлен коварной гномьей подсечкой.

— Дети-дети, — пробормотал Валентин Валентинович, прижимая к земле весом своего тела крутящегося и воющего мальчишку. — Ну, будет, будет... Успокойся. Все прошло, и это пройдет.

Молодой оборотень дернулся еще раз, а потом затих, вжав лицо в сырую осеннюю землю и вздрагивая острыми лопатками. Шона Сонья подошла неслышно и опустилась на колени, не думая о дорогом платье. Старший эфор, деликатно покашливая, отошел в сторону, а женщина заговорила на незнакомом языке, поглаживая плачущего по плечу.

Гавриил не мог оторвать от нее глаз. Рокочущие слова текли горным зимним ручьем, парень не понимал ни слова, но готов был слушать этот завораживающий говор до конца жизни, он умереть был готов, только бы ПНА говорила все это ему, поглаживая его ласково и перебирая волосы. Упасть на землю и завыть от обиды и досады!..

— Только попробуй! — раздалось над ухом, и Гаврик отказался от двадцатого за день плана по завоеванию сердца прекрасной шоны Соньи Ингеборги Род, урожденной Унольв, мрачно посмотрел на светловолосого и тяжело вздохнул, прижимая к груди мешок, расшитый яркими цветочками.

Жизнь — ужасно несправедливая штука.

Несправедливая и коварная, потому что еще вчера чертового оборотня не было в жизни прекрасной шоны, а сегодня она ласковым голосом утешает проклятого притворщика. С чего он расклеился вообще? Уж точно не потому, что молодая женщина посмеялась над ним. Да и не над ним вовсе. А если бы и так... Да Гаврик умер бы от счастья, если бы смог так ЕЕ развеселить.

Предполагаемый притворщик нервно дернул плечом, сбрасывая тонкую заботливую ручку, и сел, поджав колени к груди. Гавриил вздрогнул от особенно сильного порыва ветра и со злорадством подумал: «Не травень месяц, однако. Глядишь, заботами Матери-Хозяйки, этот наглец еще успеет отморозить себе все свое перспективное достоинство».

— Тебе лучше? — спросила шона Сонья, переходя на общий язык.

— Не помру, авось, — проворчал неблагодарный мальчишка, стараясь не смотреть по сторонам и стыдясь своей детской выходки.

Господин Рост, устало кряхтя, снял свой форменный сюртук и набросил его на плечи волчонку.

— Мне не холодно! — взъярился тот. — Истинные волки не чувствуют холода.

Шона хмыкнула, а гном проворчал:

— Перспективность свою прикрой, а то отморозишь, девки любить не будут.

Оборотень скрипнул зубами, но возражать больше не стал, безмолвно соглашаясь с аргументами старшего эфора.

В образовавшейся неприятной паузе Гавриил не выдержал и Все-таки склонился за грибочком — растопчут же, вон, и так всю траву на полянке измяли, а светловолосый, который снова водрузил свои конечности на талию прекрасной хозяйки сувенирной лавки, неожиданно спросил:

— И давно она умерла?

Волчонок и женщина ахнули одновременно.

— Ты говоришь по-волчьи, Поль?

— Не говорю, — он почесал кончик носа и продолжил:

— Но вряд ли парень так расклеился из-за твоего некорректного поведения, милая.

«Милая?!»

— Некорректного?

— Если ты не заметила, наш юный друг вышел из себя после упоминания о матери. Я прав?

Гаврик посмотрел на светловолосого с уважением. Надо же. А он думал, что оборотень притворяется, чтобы привлечь внимание женщины.

— Прав, — волчонок поднялся на ноги и расправил полы сюртука, которые ему доходили до середины бедра, но все-таки прикрывали все, что надо. — Почти две недели назад. Мы из беглых... Точнее, мама из беглых. Была. И в Волчьей долине обо мне не знали... Как-то не догадались они засылать нюхачей в Пограничье. И уж точно не в Призрачный замок...

Шона Сонья ахнула и удивленно пробормотала:

— Так это тебя я тогда в лесу...

Мальчишка кивнул.

— Меня.

— Я думала, там был кто-то действительно сильный, — она втянула воздух, трепеща ноздрями. — Странно...

— Я сильный, — мальчишка насупился. — Молодой только.

— Однако, холодает! — вдруг вклинился в разговор Валентин Валентинович, а когда все посмотрели на него, будничным тоном заметил:

— Может, мы обсудим все это в другом, более безопасном месте? Люди скоро начнут возвращаться, следов-то нет... А на охоту вышли не только эфоры, но и горожане, и крестьяне, что прискорбнее всего. Боюсь, никто из них не захочет слушать о том, что этот волк — не тот, которого мы ищем. Боюсь, сейчас им все равно, чью голову насадить на кол... Я к тому, что волчонка сначала не мешало бы надежно спрятать, а потом уже решать, как с ним поступить.

— Наверное, я могла бы помочь, — неуверенно проговорила шона Сонья и нахмурилась. — Наверное, граф не станет возражать, если я из своего маленького отпуска вернусь с племянником, как ты думаешь, Поль?

Поль кивнул, но улыбнулся зловеще:

— Я тоже так думаю... Только знаешь что, милая, твоему племяннику может понадобиться одно украшение.

Светловолосый снял с шеи женщины красивый амулет и пальцем поманил мальчишку к себе. Тот насупился и с подозрением посмотрел на цепочку.

— Либо так, либо в городскую тюрьму!

Гаврик был за тюрьму, но его мнения никто не спрашивал же. Поэтому во двор Призрачного замка они входили вчетвером. Шона Сонья со злобной козой на поводке, прекрасная и улыбающаяся, и Гаврик с Ларсом, кряхтящие под тяжестью дорожного сундука.

Часть вторая

Речной Город

В Библиотеке была привычная безмолвная прохлада и полумрак. За конторкой бесшумно сновали молчаливые библиотекари, перекладывая книги и свитки с высоких металлических стеллажей на низкие деревянные столики на колесиках. Переговаривались они только знаками и рьяно следили за тем, чтобы и без того до предела запуганные посетители не вздумали переговариваться. Посетители тоже не издавали лишних звуков, боясь привлечь к себе мрачное внимание служителей Библиотеки, которые все чаще забывали, что они здесь для удобства читателей, а не наоборот.

За самым дальним от конторки столиком сидели двое. Место они выбрали не случайно, а исключительно из корыстных соображений. Столик находился в конце почти бесконечного общего читального зала и, если наклонить голову к самой столешнице, можно было спокойно переговариваться, без страха быть услышанными библиотекарями.

— Я скучала, Гай! — проговорила женщина и прижала смуглую мужскую руку своей ладонью к столу.

— И я, мой ангел, я тоже скучал, — немедленно согласился Гай Ботан и второй рукой прикрыл дрожащую ладошку.

Когда они виделись в последний раз? Год? Два года назад? Он тогда уже был знаком со своей Сигни или все еще находился в свободном поиске?

— Нам всем сейчас сложно, — мужчина вздохнул, — но тебе, наверное, тяжелее всех...

— Я все еще чужая в Городе... — согласилась женщина и увела в сторону повлажневший взгляд. — Наверное, я больше никогда не стану здесь своей.

— Прости, — он прикрыл глаза, пряча под тяжелыми веками всполох застарелой боли. — Я виноват...

— Батончик, — женщина недовольно фыркнула и тут же испуганно прикрыла рот рукой, потому что звук вышел уж очень громким, — ты уже миллион раз извинился. И в миллион первый раз я тебе напомню: это было моим решением.

— Все равно. Я подвел тебя тогда и бросил теперь...

— Злишь меня, — она нахмурилась. — Почему бросил-то? Просто ты нашел свое счастье. И потом, Гай, мы-то с тобой всегда знали, что нас связывает на самом деле.

— Знали, — проворчал морской волк, — но от этого не легче.

Помолчали. Женщина аккуратно, но решительно освободила свою руку, вздохнула и склонилась над книгой, которая немым укором лежала на столе, напоминая о том, что каждый из них пришел сюда не для того, чтобы посплетничать о былом.

— Ты узнала то, о чем я тебя просил? — спустя какое-то время спросил Гай Ботан.

— Не узнала, — женщина наклонила голову и пробормотала едва слышно:

— Но зато теперь у меня есть вторая работа. Все лучше, чем страдать в одиночестве...

— Ты вот сейчас что? — без зазрения совести капитан Ботан широкой ладонью отодвинул в сторону светлые волосы, за которыми женщина наивно попыталась спрятаться. — Ты что, покраснела?

Ответить женщина ничего не успела, потому что по пустому залу, распугивая гулким эхом трусливых пауков, прокатилось:

— Тишина должна быть в Библиотеке! Господа читатели, не мешайте коллегам работать!

Нарушители, словно студенты-первокурсники, вжали головы в плечи и спрятались за потрескавшимися от старости обложками книг.

В огромном читальном зале кроме них было всего только несколько служителей, старый, как мир и глухой, как пень профессор философии из Института имени Шамаханской царицы, которому не помешало бы даже выступление большого оркестра в сопровождении кадетского хора Темной Лиги, да вялая от холода бабочка, что время от времени вырывалась из своего полулетаргического сна и начинала судорожно биться о стекло узкого окошка, из которого уже ощутимо пахло скорой зимой.

Спустя какое-то время, когда злобная фурия, маскирующаяся под обычного библиотекаря, вернулась к рисованию своих важных квадратиков и перекладыванию ценных книг с места на место, Гай откинулся на спинку скрипучего стула и пристально посмотрел на женщину, которую вот уже очень-очень много лет считал своим лучшим другом.

— Ангелочек, неужели ничего не расскажешь старому доброму Гаю Ботану? — спросил, удивленно приподняв брови.

— Иди к черту, Батон! — ответила вполне беззлобно, но резкое движение, которым подруга заложила прядь за ухо, легкий румянец, да не к месту проснувшееся смущение сказали капитану о многом.

— Ты только будь осторожнее, ладно? — проговорил мужчина, насупившись. — Я не хочу тебя потерять... Не то, чтобы я хотел потерять остальных, но ты...

— И ты тоже будь.

— Я...

— Тишина должна быть в библиотеке!!

Да что за жизнь такая собачья?!

Нет, положительно, надо Гаврика на ставку брать! Такой ремонт в магазине шикарный сделал! От плесени избавился... Подозреваю, она сама сбежала после того, как он стены приятной ядовито-желтой краской покрасил. Ставни отремонтировал, полочки опять-таки... Поэтому, какая разница, что не продал ничего. В конце концов, не в деньгах счастье.

Не в них.

Я себя именно так с самого утра и утешала, когда ясно стало, что двухнедельная прогулка капитально ударила по моему кошельку, а учитывая тот факт, что я неожиданно обзавелась несовершеннолетним родственником, денежный вопрос встал ребром.

Ларс по фамилии Волк держал половую тряпку двумя пальцами, брезгливо морщился, но при этом упорно делал вид, что моет пол.

— И знаете, Сонечка...

— Шона Сонья, пожалуйста! — устало исправила я в тридцатый раз за утро.

— Сонечка! — довольным голосом повторил наглец и улыбнулся. — Мама всегда говорила, что любимую женщину нужно обязательно ласкать каждым словом, особенно, если в этой женщине течет волчья кровь.

Я раздраженно стукнула конторкой, плюнув на попытки пересчитать кассу, а Ларс почему-то воспринял это как сигнал к действию:

— Сонечка, пойми... те, разница между мужчиной и женщиной в шесть лет — это не разница!

Он бросил тряпку на пол и, споро вытерев руки о новые штаны, купленные, между прочим, за мои деньги, радостно улыбнулся и бодренько шагнул к прилавку. Роста мы с этим шестнадцатилетним «мужчиной» были примерно одинакового, а вот к весовым категориям относились разным. Ох, поспешила я, определенно, поспешила, когда опрометчиво предлагала помощь по укрытию этого наглеца…

— Сонечка…

— Я же просила! — я осторожно двигалась вдоль стола, пристально следя за тем, чтобы между мною и волчонком всегда оставалось что-то из мебели. — Шона Сонья!

— Ну, пусть, если тебе от этого станет легче… Но ты не представляешь даже, сколько волшебных и нежных слов я могу для тебя придумать…

Да что же за беда такая!

— Может, для начала ты домоешь пол?

Он очаровательно скривился и протянул ко мне руки ладонями вверх:

— Этими руками? Этими руками я могу обнимать и ласкать… к-хм… и да, — стрельнул глазами мне за спину и оперативно схватился за тряпку, — пол они тоже могут помыть.

— Ингеборга Евпсиховна, — руки, предназначенные для обнимания и ласк, испуганно выпустили из рук тряпку, а светло-карий взгляд удивленно скользнул по магазинчику в поисках означенной дамы. Паяц.

— Да, Гамлет Лирикович, доброе утро!

Дворецкий демонстративно посмотрел на часы, прикрепленные тонкой серебряной цепочкой к карману жилета, и неодобрительно покачал головой:

— Во-первых, добрый день. А во-вторых, вас их сиятельство видеть желают.

Очень хотелось послать сиятельство подальше, но я не в том положении, чтобы выпендриваться. Поэтому я только мило оскалилась, с тоскою думая о том, что проклятого дворецкого проще убить, чем заставить называть меня другим именем.

— Мы не ожидали, что вы будете отсутствовать так долго, — начал он издалека, галантно пропуская меня вперед, и я напряглась внутренне, прекрасно зная, что этот человек ничего не говорит и не делает просто так. Хотелось бы ошибиться в этот раз, но нет.

— Гавриил все время был занят в вашей лавке…

Черт!

— Не исполнял свои обязанности…

— Я же не на прогулку ездила, я же только пыталась позаботиться о добром имени его сиятельства графа, — это неуверенное вранье даже мне показалось смешным и неправдоподобным, что уж говорить о таком опытном домовом, как местный дворецкий.

Он измерил меня высокомерным холодным взглядом, и я вынуждена была обреченно спросить:

— Сколько?

Неопределенный наклон головы испугал меня даже больше, чем слова, за ним последовавшие:

— Мы с вами об этом позже поговорим, уважаемая шона. После того, как вы с графом побеседуете.

Граф Бего стоял у стеклянной стены, выходящей на опушку Призрачного леса, заложив руки за спину и гордо откинув голову назад. Сложенные замком пальцы нетерпеливо подрагивали, недвусмысленно намекая на внутреннее беспокойство. Но больше всего о настроении моего радушного хозяина мне рассказал его запах. Легкий аромат горького пота, лимонная вода, ром и сладковатый привкус дурман-травы.

Граф был весьма раздражен, немного напуган и, возможно, слегка не уверен в себе.

— Шона Унольв, — дворецкий зачем-то использовал мою бывшую фамилию, объявляя о моем приходе.

— Оставь нас, — не оборачиваясь, велел граф, и костяшки холеных рук побелели.

Дверь закрылась с легким щелчком, и в кабинете повисла напряженная тишина. Я чувствовала себя школьницей, пришедшей на ковер к директору, той самой, которая, вроде как, и грехов за собой никаких не помнит, но точно знает, что что-то должно быть.

Сначала я неосознанно встала в такую же позу, как и его занудное сиятельство, сцепив руки в замок за спиной, потом сложила их спереди, вытянула вдоль тела и, наконец, скрестила под грудью, недоумевая, что происходит.

— Я получил письмо, — наконец заговорил граф, оторвавшись от созерцания Призрачного леса и поворачиваясь ко мне.

Темно-синий костюм ему шел. Впрочем, все его костюмы ему шли. Граф любил заботиться о своей внешности, лично выбирал ткани, не скупился на украшения, а парикмахеров в замке было целых три. И тот, который укладывал сегодня волосы их сиятельства, очень постарался. Широкий русый хвост, перехваченный сапфировой лентой, выглядел одновременно небрежно и шикарно.

Небрежно и шикарно — это и была основная тенденция графского стиля. И этот стиль очень сильно портило выражение напряженного ожидания, а еще недоверчивого удивления. Мне стало неловко под внимательным взглядом, я вежливо улыбнулась и переспросила:

— Письмо?

— На самом деле, даже два письма… и одна коротенькая записка, — ответил граф, жестом приглашая меня пройти к секретеру, где действительно в беспорядке лежало множество бумаг.

— Записка от правительницы Зачарованного леса. Аугустина Нель благодарит вас за помощь и понимает, что услугу, которую вы ей оказали, оценить нельзя, но шлет вам в подарок ожерелье из эльфийского жемчуга… Скажите, шона, почему она пишет об этом мне?

Я растерялась, не зная, что на это ответить. Поэтому сделала вид, что потеряла дар речи, восхищенная красотою подарка. Впрочем, особой красоты в нем не было, просто грубые жемчужины, насаженные на нить. Эльфийский жемчуг ценился не за это, он не украшал того, кто его носит, а скорее охранял, отгоняя проклятия и дурной глаз.

— Шона Сонья, я задал вопрос.

И я его слышала. Но что мне на него ответить? Не рассказывать же графу о том, что мы вынуждены были бежать из Зачарованного леса. Бабочка под манжетой вдруг нестерпимо зачесалась. Мне даже показалась, что она шевельнулась, привлекая к себе мое внимание.

Чертов Павлик!

За построение несанкционированного моментального перехода без лицензии он был приговорен к пяти суткам общественных работ. И теперь пропадал неизвестно где, ничего толком мне не объяснив. Ни о причинах побега, ни о бабочке, ни об Аугусте Нель.

— Я не знаю, — вполне честно ответила я. — Может, хотела намекнуть вам таким образом, что неплохо было бы понизить мне арендную плату?

— Хорошая попытка, — похвалил мою изобретательность граф, и его губы дрогнули в легкой улыбке. В комнате как-то сразу потеплело. Может, и не будет никаких неприятностей. Может, я себе все напридумывала…

— Второе письмо пришло оттуда же, из Зачарованного леса, — мужчина вернулся к серьезному тону и протянул мне надушенный голубой лист бумаги и маленькую черную коробочку.

— Что это? — спросила я и вдруг испугалась.

— Это тоже вам, возьмите.

Я быстро пробежалась по ровным строчкам письма, после чего подняла на графа даже не удивленный, но реально шокированный взгляд.

— М-м-м… Тогда ладно, — пробормотало их сиятельство. — Вы тоже это видите, а то я уже испугался за свой рассудок… На это вы что-то скажете?

Я только головой отрицательно покачала и аккуратно положила на край секретера удивительное письмо и коробочку, которую даже открывать не стала.

Как-то в последнее время мои поклонники плодятся с небывалой скоростью. Еще в начале месяца не было ни одного, а сейчас у меня Гаврик, Ларс, Павлик, опять-таки… А теперь еще и это…

Я покосилась на голубое письмо, не выдержала, взяла его в руки и прочитала еще раз, надеясь, что это бред, причуда моего больного воображения.

— Я три раза перечитывал, — граф сел в кресло, вытянул ноги и посмотрел на меня с интересом, — смысл от этого не поменяется… Принц эльфов действительно просит у меня — изумительно, не правда ли? — вашей руки и в качестве доказательств серьезности своих намерений шлет вам обручальные серьги своей матери. Удивительно, да?

— Ага, — согласилась я. — Но я не знала, что он принц.

Да и с какой радости Эйалгин по фамилии Нель, с которым я и парой слов не обмолвилась, воспылал ко мне неземной страстью и немедленным желанием вступить в брак? Как раз тогда, когда с этим желанием ко мне уже подступался Павлик… Подозрительно. Я нахмурилась, а на левом запястье снова ненавязчиво затрепыхалась зеленая бабочка со сложным желтым узором.

— Но все это мелочи по сравнению с третьим письмом, — «успокоил» меня граф.

От кого оно, я узнала по запаху, который моментально напитал воздух кабинета, стоило мужчине открыть шкатулку, в которой оно лежало. Аромат был так силен, что его почувствовал даже граф:

— Жуть какая, эти ваши волчьи духи…

— Это не духи, — хмуро ответила я, глядя на белый лист бумаги так, словно передо мной змея была. — Это его природный запах…

— Даже так? — их сиятельство в легком шоке округлил глаза и приподнял брови. — Однако, моя дорогая, оказывается, вы еще тот тихий омут. Означают ли ваши слова, что и с благородным шонагом вы тоже чудесным образом знакомы?

— Знакома, — уныло призналась я.

Только нет ничего в нем благородного.

— Знаете, о чем он пишет?

— Ну… — я сделал вид, что раздумываю над этим нелегким вопросом. — Если не изъявляет желания немедленно вступить со мной в брак, то просто теряюсь в догадках.

— Очень смешно, — прокомментировал мое заявление граф Бего, но и не подумал улыбнуться. — На самом деле он уверяет меня, что я укрываю беглую. Что вы никакая не шона Сонья Унольв, а совсем другая волчица, принадлежите ему по праву наследования, и если я немедленно в сорок восемь часов после получения письма не выдам вас ему, он обратится с жалобой в Верховный Суд и к Темной королеве.

Черт!

— Серьезно, гнев Темной королевы — это последнее, что меня волнует, но проблем с Судией не хотелось бы… — графские брови все еще были приподняты, когда он произнес:

— Не хочу показаться невоспитанным человеком, но не могли бы вы показать мне ваше левое плечо? Благородный шонаг уверяет, что я обязательно найду там ответ на все вопросы.

Оказывается, я не дышала все это время. С того момента, как граф открыл шкатулку для важной почты и до последней его просьбы. Не знаю, что он подумал обо мне, когда я с радостным энтузиазмом принялась расстегивать пуговицы — маленькие и перламутровые, черт возьми! Надо сказать папе Роду, чтобы подумал над этим досадным нюансом — но деликатно отвернулся к окну и проворчал.

— Еще раз прошу прощения за неудобства, но я должен удостовериться прежде, чем брать вас под свою защиту.

Возможно, если бы граф не добавил это предложение, все сложилось бы по-другому, но он добавил, и мне немедленно стало очень и очень стыдно. Все-таки, каким бы жлобом их сиятельство ни было, мужик он неплохой, и подставлять его под удар — не очень красиво с моей стороны.

Я опустила ткань с левого плеча и покашляла, привлекая внимание мужчины. Он оглянулся, посмотрел мельком на меня и улыбнулся:

— Ну, вот и славно. Я в вас не ошибся…

— Но знаете, то, что клейма нет — это…

Граф едва заметно качнул головой и поднял вверх указательный палец, одними губами произнося:

— Ничего не хочу об этом знать.

И уже более громко:

— А еще до меня дошли слухи, что вы таинственным образом поженились с новым начальником ивского эфората и даже успели завести от него ребенка… Моя дорогая, уважаемая шона, вы были милой тихой девушкой все то время, что мы с вами так очаровательно сотрудничали, — очаровательно, как же! — но мне не хотелось бы, чтобы стены замка осаждали толпы ваших поклонников.

— Их не будет, — проворчала я в ответ, впрочем, не очень убедительно. И снова мысленно помянула Павлика недобрым словом. Из-за него все. Пока он не появился в моей жизни, все было так спокойно!

В Русалочьем городе было как всегда весело и людно, но сегодня Павлику было не до развлечений. И бани он обошел стороной, и к пристальному вниманию свободных смешливых русалок не проявил интереса. Сегодня в городе смеха и любви он был по делу.

Какому извращенному уму пришла идея так тонко поиздеваться над студиозусами, магистрантами и прочей профессурой? Кто придумал открыть Всемирную Библиотеку именно здесь — непонятно. Но факт оставался фактом. Она была, и именно здесь.

Павлик остановился перед белым мраморным крыльцом, легко преодолел одиннадцать скользких ступенек, проверил, на месте ли все шесть необъятных колонн и, безжалостно скрипя дверью, вступил в извечную библиотечную прохладу.

За конторкой, конечно же, была Гермина Людвиговна, которую в миру все околобиблиотечные люди страшным шепотом называли Гремлиной Людоедовной.

И не без причин.

Ее холодного взгляда сквозь тонкие линзы в черной черепаховой оправе, ее строгого седого кулька на макушке, платья извечно серого с накрахмаленным до хруста воротничком, ее тонких рук с длинными цепкими пальцами, а главное, ее ужасающей, леденящей кровь улыбки боялись все. Павлик не был исключением. И он бы многое отдал, чтобы не встречаться с этим ходячим кошмаром своей юности больше никогда, но...

— В конце концов, я должен тебя наказать, а не наградить! — возмутился Вельзевул Аззариэлевич, когда Павлик предложил отработать провинность в Призрачном замке. — Я вхожу в комиссию по контролю за лицензированным перемещением уже много лет и, знаешь, не хочу лишиться этого тепленького местечка из-за некоторых остолопов. Поэтому, дорогуша, сгоняй-ка ты в Русалочий город.

И добавил, когда молодой нарушитель правил перемещения уже совсем успел обрадоваться:

— В Библиотеку.

— Вельзевул Аззариэлевич! — Павлик молитвенно сложил руки. — Но вы же знаете, Людоедовна меня живьем слопает! Она же в прошлый раз мой читательский билет порвала в клочья и показательно сожгла его остатки в назидание другим читателям!

— А зачем ты карточку из картотеки упер?.. Нет. Даже знать не хочу... Мне, видишь ли, не с руки с Гремли... черт! с Герминой Людвиговной ссориться. А ты сходи, да... Своим ходом. И пошерсти там по каталогам в поисках информации на одного человечка.

Павлик недовольно поморщился, представляя себе, как придется идти к Людоедовне на поклон, уговаривать, лебезить и унижаться, но тут директор Ясневский произнес просто волшебное по своему смыслу предложение:

— А белый билет я тебе выпишу.

— Бе-белый?!

Да быть этого не может! Всю свою сознательную сыщицкую жизнь Пауль Эро мечтал о доступе в закрытый библиотечный сектор, в народе именуемый ангельским.

Тяжелый зеленый ковер скрадывал смелые звуки шагов, пока Павлик шел к приемному пульту. Ровно пятьдесят четыре метра тяжелого зеленого ковра с тонким темно-коричневым кантом с обеих сторон Людоедовна смотрела на пришедшего с выражением легкой брезгливости на лице. На пятьдесят пятом метре она узнала в высоком мужественном читателе коварного нарушителя и задохнулась от возмущения, вылетела из-за конторки и, придерживая одной рукой серый подол длинного платья, поспешила навстречу пришедшему, дабы и нога его не ступила под сень главного читального зала.

— Господин Эро! — прошипела она голосом, полным яда, и Пауль печально опустил голову. А он-то надеялся, что за три с половиной года, минувших после того досадного недоразумения, местный Цербер успел о нем, скромном сыщике, позабыть. Людоедовна ничего и никого не забывает. Никогда.

— По какому праву вы?..

Жестом фокусника Павлик достал из правого кармана приготовленный заранее билет, но от торжествующей улыбки удержался.

Женщина словно с разгона налетела на невидимую стеклянную стену.

— Гермина Людо... Людвиговна! Я здесь по поручению директора Ясневского!

И стена эта, по всей вероятности, была более реальной, чем это сразу показалось сыщику, потому что дама слегка пошатнулась, заботливо придержав голову рукой, и только после этого выдохнула:

— Вельзевула Аззариэлевича?

Словно был второй директор Ясневский... Пауль снисходительно улыбнулся, тряхнул отросшими волосами и щелкнул каблуками форменных сапог.

— Так точно!

Достал из второго кармана маленькую коробочку, завернутую в шуршащую синюю бумагу, письмо в простом белом конверте и, протянув все это опешившему библиотекарю, сообщил:

— Пан Ясневский велел вам передать с наилучшими пожеланиями, — и в сотый раз пожалел о том, что не посмотрел, что было написано в письме и не заглянул под синюю обертку, потому что Людоедовна смущенно зарделась секунд на пять, а опомнившись, глянула на Павлика втройне яростным взглядом и потребовала:

— Билет сдать, бахилы надеть, фамилию искомой особы вручить.

— Но...

— Вручить! Или попрошу покинуть здание библиотеки!

Павлик тяжело вздохнул и протянул старой грымзе листок плотной бумаги, на котором ровным директорским почерком было написано два слова: «Ангелина Фасолаки».

— Пройдемте со мной, — почти не открывая рта, проговорила Гермина Людвиговна и мрачно сверкнула глазами из-за прозрачных линз, — прежде, чем допустить вас в операционный зал, необходимо подписать несколько бумаг.

Если присмотреться к выражению лица почетного библиотекаря, становилось понятно, что женщина гораздо охотнее и с большим удовольствием препроводила бы знаменитого сыщика на эшафот, но упоминание имени директора Школы Добра снова сыграло свою роль.

Пауль немного напрягся после слов «операционный зал» и попытался припомнить, что он когда-либо слышал о закрытом секторе Всемирной библиотеки, но информации почти не было, счастливые же обладатели белых билетов все больше отмалчивались либо таинственно хмурились, когда их начинали расспрашивать о том, что скрывается за золотыми дверями на последнем этаже древнего, как весь Речной город, здания.

В белых бахилах, неспешно, подстраиваясь под степенный шаг Людоедовны, Пауль Эро поднимался по широкой лестнице.

— Полагаю, раз билет выписан на ваше имя, отказаться от посещения операционного зала вы не можете? — спросила женщина, внезапно остановившись и схватив сыщика за локоть.

— Отказаться? Да с чего бы!? Попасть в ангельский зал, можно сказать, мечта всей моей жизни... Ну, половины ее так точно...

Людоедовна неопределенно качнула головой и пробормотала:

— Не думаю, что вы будете держаться того же мнения, когда мы встретимся с вами в следующий раз.

Они прошли в кабинет директора Библиотеки, и Павлик поспешил оглядеться по сторонам. Здесь ему тоже не приходилось бывать.

— Присаживайтесь! — Людоедовна бесцеремонно толкнула его в одно из кресел и вручила увесистую стопку бумаг. — Ознакомьтесь и распишитесь на каждой странице!

Десять листов мелкого аккуратного почерка вмещали в себя «Отказ от претензий», «Согласие на использование данных», «Клятву о нераспространении», «Технику безопасности» и коротенькое предупреждение о том, что администрация Библиотеки не несет ответственность за умственное и физическое здоровье посетителей закрытого сектора.

— Э-э-э-э, — протянул Павлик, зависнув над последней страницей.

— Все подписывайте. Или будете сами объяснять вашему директору, почему я не пустила вас в операционный зал.

Сыщик пожал плечами. Ну, что ж, раз это так необходимо... С другой стороны, он в своей жизни подписал столько обязательств о неразглашении и инструкций по технике безопасности, что одной больше, одной меньше ...

— А теперь пейте! — Людоедовна злорадно улыбнулась, когда Павлик поставил закорючку на последнем листе, и протянула сыщику стакан с коктейлем отталкивающего вида.

— Спасибо, я на работе не...

— Пей и не паясничай! — рявкнула свирепо и глянула так, что начальник ивского эфората испуганно подтянулся, схватил стакан и опомнился только тогда, когда делал пятый или шестой глоток.

На вкус напиток был не так уж и плох, с легкой кислинкой и отдаленными нотками миндаля.

— Я... — Павлик сделал последний глоток и вдруг с ужасом понял, что не может произнести ни слова. Мир вокруг закружился, ускоряясь с каждым следующим оборотом, молодой человек покачнулся, вцепившись в подлокотники кресла, которое пыталось выскользнуть из-под него, и мучительно выдавил-таки сквозь зубы:

— Не... понимаю.

— Добро пожаловать в закрытый сектор, — мрачно поприветствовала Людоедовна и вытолкнула нерадивого читателя вместе c креслом в открывшийся на полу муторно-зеленый портал.

Полет был недолгим, но за несколько секунд Пауль Эро все равно успел вспомнить всю свою жизнь, расстроиться из-за того, что так и не свозил младших братьев в знаменитые русалочьи бани, а они так просили, и пожалеть о том, что так мало провел времени с Соньей. Бездарно потратил столько лет на глупые ожидания и бессмысленные поиски, когда счастье было перед самым носом. Ну, и еще успел расстаться с содержимым желудка.

Проклятая библиотекарша! Людoедовна и есть. Неспроста, ох, неспроста ее так прозвали. И уж точно не из-за сходства с отчеством. Не только из-за него.

Долго стоял на четвереньках, тяжело дыша и сплевывая горькую вязкую слюну.

Когда дыхание восстановилось, попытался оглядеться по сторонам, но понял, что просто не может пошевелиться. Воздух был густым, как ароматная сосновая смола, которую Граната Ба называет живицей, утверждая, что это лекарство от всех болезней. Хорошо, что в этой смолистой неподвижности можно было дышать...

Виски запульсировали, а желудок скрутило в холостом спазме, очень болезненном и бесконечно длинном.

— Мне надо... — зачем-то простонал вслух, словно его кто-то за язык дернул. — Я хочу... — черт! черт! Наказание так наказание, не сдохнуть бы в процессе этих общественных работ! — Мне... Ангелина Фасолаки.

Снова замутило. И либо Павлик уже привык, либо в этот раз приступ не был таким сильным, но когда все закончилось, он даже не сплевывал. И попытался отползти в сторону, чтобы не упираться все время взглядом в неприятно пахнущую лужицу, образовавшуюся напротив его рта.

И об этом он мечтал половину своей сознательной жизни? Где тихое потрескивание магических шаров? Где легкая прохлада читального зала, где книги, где, в конце концов, хотя бы один библиотекарь, пусть даже Гремлина Людоедовна! Кто угодно и что угодно, лишь бы не было этого вязкого воздуха и выкручивающей все внутренности боли.

«За все надо платить, — неожиданно проговорил кто-то прямо у Павлика в голове. — А знания стоят дорого. Что дашь взамен за маленькую смешную Фасольку?»

Пауль медленно опустил веки и выдохнул.

Это только наказание. Расплата за то, что он скрывает ото всех свою суть.

Если бы здесь что-то действительно угрожало жизни, Вельзевул Аззариэлевич не отправил бы его сюда. Отсюда и будем плясать.

— Я не понимаю...

«Ай-ай! Плохой домовенок, очень плохой! Все ты понимаешь...»

Голову сжало на несколько секунд огненным обручем, а когда отпустило:

«Но так, думаю, понимание будет абсолютным».

И даже после этого Павлик упрямо наклонил голову, думая о том, что, случись ему завтра уводить Соньку из Зачарованного леса, он поступил бы точно так же.

«Библиотечный фонд пополнять будем или поиграем еще немного в благородного рыцаря и злобного дракона?»

— Какой, к чертям собачьим, фонд?! — подумал Павлик и едва не оглох, когда его мысли разлетелись по мрачному залу, отражаясь от высоких сводов и каменных стен.

«Библиотечный... ты же не думал, что мы информацию о Фасольке тебе за красивые глазки отдадим?»

Фасолька — это, видимо, Фасолаки. Ладно.

— И что вы хотите? — здоровье и нервы не позволяли тянуть кота за хвост. Пусть сразу скажут, что им надо, а потом уже можно будет решать, что...

«Чье отделение ты готов пополнить, сыщик? — издевательским шепотом просвистело в голове. — Выбирай, информацию о ком ты дашь нам в обмен на имя на белом картонном листочке?»

Лица и люди замелькали в голове красочным калейдоскопом, складываясь в причудливые комбинации ситуаций и знакомств, остановившись на почти забытом детском воспоминании.

Двор старого дома, Пауль, Эйалгин, Нонноель, Синь и кто-то еще, чьи лица скрыты туманом дней, стоят кружком, не сводя глаз с мальчика в середине. У того ярко-синий мяч и коротенькая, но толстая косичка:

— Я знаю пять имен мальчиков! — говорит он, ударяя после каждого слова мячом о землю.

— Эй — раз!!!

— Так не пойдет! — кричит Эйалгин. — Называй полные имена!

Они слишком малы, чтобы замечать различия между эльфами и полукровками, они слишком увлечены игрой, они слишком напряженно вслушиваются в каждый произнесенный звук:

— Ладно, — говорит тот, что в центре, и повторяет:

— Эйалгин — раз! Нонноель — два! Павликан — три...

«Нам это не интересно! Оставь мальчиков на следующий раз. Нам сегодня интересны девочки. О ком из девочек расскажешь сегодня?»

— Я...

«Ты все понимаешь. Которая из двух?»

А чтобы сыщик не изыскал лазейку и не ускользнул от ответа, уточнил:

«Юла или Сонья? Та или эта?»

Павлик выдохнул и скрипнул зубами, до крови поранив язык, но совершенно не замечая боли.

О Юлке он знал действительно много, но ни одна из ее тайн ни для кого уже давно не была секретом. За исключением единственной, той самой, которая касалась отравления кровью оборотня. Павлик не был уверен в достоверности своей информации, но ходили слухи, что... Нет, это чистый бред! Она физически не смогла бы этого сделать, такая маленькая и хрупкая, как тонкая хрустальная статуэтка на камине в маминой комнате. Да, пусть берут информацию о Ясневской. У нее в любом случае столько защитников, что Пауль уже давно может позволить себе не заботится о ней и не переживать...

С другой стороны, о Сонье он не знал почти ничего, если не считать того, что рассказал ему Афиноген, а если верить хранителю, то вся эта информация и без того уже есть в Библиотеке. Да. А Сонька не обидится. Во-первых, она дружит с Юлой, а во-вторых, зачем вообще ей об этом рассказывать?

Павлик глубоко вдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и открыл рот, чтобы озвучить свое решение, но вместо этого выпалил:

— Я не могу. Это не честно. Должен быть другой выход.

После нескольких секунд тишины и напряженного ожидания боли все тот же голос с деланным удивлением спросил: «И откуда, если не секрет, такая информация?»

Сыщик промолчал, справедливо полагая, что вопрос был задан ради вопроса, а не потому, что невидимый собеседник хотел услышать на него ответ.

— Если другой вариант вы мне предложить не можете, — Павлик начал говорить не очень уверенно, но с каждым следующим словом все сильнее чувствовал свою правоту, а к концу предложения даже умудрился гордо задрать нос, хотя коленно-локтевая поза к этому не очень располагала.

— Если другого варианта нет, то мне не нужна информация о вашей Горошине. Проживу как-нибудь и без нее.

Ну, в самом деле, что сделает Вельзевул Аззариэлевич, если Павлик вернется из своей командировки без новостей? Не убьет же он его, в конце концов.

«Значит, по-хорошему мы не хотим... Ладно, переходим к тяжелым методам убеждения».

Незадачливый посетитель закрытого сектора хотел было возмутиться, уверенный в том, что все, происходящее с ним до сих пор, легким назвать было нельзя, но потом на левой руке пальцы вдруг зашевелились сами по себе, дружно крутанулись вокруг своей оси, и Павлик немо заорал от ужаса и от непереносимой боли, следя за тем, как мелькают ногти, вслушиваясь в хруст суставов и пульсацию крови в ушах.

«Которая из двух?»

— Я... не...

Мама всегда говорила, что упрямство у него прямо-таки запредельное, а однажды принятое решение он не менял никогда. И это было правдой.

«У тебя есть и вторая рука...»

Зажмурился, чтобы не видеть повторяющегося кошмара, зубы сжал, дабы удержать рвущийся наружу перепуганный вопль, почувствовал, как средний палец, словно прощаясь, потерся об указательный… И уже после этого потерял сознание.

Из обморока выходил с легким головокружением и омерзительным вкусом во рту. Ни боли, ни жжения, ни пыльной духоты мрачного ангельского зала. Где-то громко и несколько натужно смеялась незнакомая женщина, кто-то кого-то уговаривал немедленно пойти и напиться до зеленых соплей — у Павлика непроизвольно дернулся кадык, когда он услышал это заманчивое предложение, а затем лица коснулась чья-то мягкая рука и женский голос прошептал:

— Эй, ты жив?..

Сыщик сел рывком и бешеным взглядом уставился на свои руки.

— Раз, два, три... — не смог устоять перед желанием пересчитать пальцы и даже не поморщился, когда незнакомка проговорила, смешно картавя:

— По пять на каждой руке. И на ноге тоже.

— Ноги! — ахнул Пауль Эро и потянул с себя ботинок, а следом за ним и носок, но и там все было в порядке.

— Эко тебя торкнуло... Не иначе Гвоздецкий опять резвился... Из закрытого сектора?

— Из закрытого, — сыщик кивнул и, наконец, сообразил посмотреть по сторонам, обнаружив себя на крыльце Всемирной библиотеки. Тут же валялся и читательский билет с карточкой, на которой когда-то рукою директора Ясневского было написано имя неизвестной женщины. Теперь листок белого картона был девственно чист, а сама женщина сидела на корточках перед Павликом и задумчиво рассматривала его лицо. И Павлик точно знал, что это именно она, Ангелина Фасолаки, Фасолька, Горошинка и даже Бобик...

— Вы... — задохнулся от удивления, не понимая, откуда взялись все эти знания.

— Я, я... — блондинка нервно перекинула длиннющую косу на плечо и спросила:

— Выпил все, что Людоедовна дала?

— Все, — кивнул и снова покосился на свои руки.

— Так в чем тогда проблема? — Ангелина потянула его за локоть, принуждая подняться. — У тебя что, особенная непереносимость рвотного?

— Рвотного?

— А что, по-твоему, ты пил?

От греха подальше Павлик засунул целые и невредимые руки глубоко-глубоко в карманы и заинтересованно глянул на тонкую женскую шею, которая из-за своей бледности почти светилась в темноте.

— Ты первый раз что ли? — наконец догадалась она, а потом сочувственно всплеснула руками. — Оу! И сразу на Гвоздя напоролся... мне жаль, правда.

Вдалеке снова засмеялась женщина, а Пауль вдруг устало опустил плечи и сообщил:

— Мне надо выпить. Срочно.

Правильнее было бы сказать, напиться, но сыщик решил не шокировать свою новую знакомую заранее, справедливо полагая, что женщина возмутится, если он предложит ей завалиться в первый попавшийся кабак и там ужраться в тараканью сиську. От мысли о тараканьей сиське рот наполнился слюной и немедленно вспомнился Динь-Дон, давешний друг, однокашник и знатный собутыльник. «Надо чаще встречаться», — подумал Павлик, а Ангелина Фасолаки кивнула с одобрением и произнесла:

— Неплохая идея, — и сыщик искренне решил попытаться забыть о том, что она была косвенной причиной всему тому ужасу, который случился в его жизни сегодня.

Кабак нашелся сразу, точнее Ангелина его нашла, заявив, что это самое тихое место в Речном городе, но тут варят самый лучший по эту сторону от Призрачного леса эль.

Пока разносчица бегала в подвал за трехлитровым кувшином — сыщик решил не мелочиться и не гонять девочку за добавкой каждые пять минут — будущие собутыльники официально познакомились и даже успели немножко поругаться.

— Ангелина Фасолаки, — представилась дама. — Но ты, Павликан Ирокезович, об этом, видимо, уже знаешь.

— Попрошу без Павликанов Ирокезовичей, Бобик, — проворчал Пауль и посмотрел на женщину исподлобья.

— Зачем я тебе вообще понадобилась?

— Не мне... Слушай... те...

— Можешь на «ты».

— Слушай, а давай баш на баш. Я тебе о том, кому ты понадобилась, а ты мне — что это было там, в Библиотеке, — последнее слово Павлик прошептал и зачем-то оглянулся по сторонам. Впрочем, оглядывался он не иначе как в поисках собственной совести, потому что сделка, которую он предлагал своей новой знакомой, выгодной была только для одной из сторон. Ибо сообщить Ангелине что-либо, кроме того, что проклятый закрытый сектор он посетил по поручению директора Ясневского в качестве отбывания провинности, Пауль не мог.

Но тут принесли эль, и возмутившаяся было совесть немедленно замолчала.

Гринольва я увидела утром, когда выскочила из магазинчика, чтобы забежать перед началом рабочего дня к Соечке за свежей выпечкой.

По всей вероятности, вожак клана Лунных волков решил не выжидать заявленных в письме сорок восемь часов. Потому что мы с графом думали увидеть его, в лучшем случае, завтра утром, а в худшем — не раньше сегодняшнего вечера.

Шонаг Унольв степенно спешился и с любопытством посмотрел по сторонам. Видно было, что в Призрачном замке он впервые. Закинув голову, он с нескрываемым восторгом смотрел на высокие шпили башен, увенчанные разноцветными флажками и искусно сделанными флюгерами, заинтересовался витражами, рассказывающими историю явления Мирам Судии. А потом я увидела, как широко раздались его ноздри, втягивая воздух, после чего мой самый ненавидимый из всех ненавидимых мною сородичей обернулся, посмотрев мне прямо в глаза. И улыбнулся предвкушающе. И шагнул в мою сторону.

— Ну, здравствуй! — хрипло проговорил, прожигая меня взглядом. — Сегодня ты без своего защитничка?

А я замерла на месте. И не из-за того, что у меня в присутствии оборотня привычно отказал мозг, выбросив белый флаг после первой же атаки инстинктов, а потому, что ничего этого не произошло. Инстинкты приоткрыли один глаз, посмотрели на приехавшего брезгливо и, сладко зевнув, перевернулись на другой бок.

Вожак клана Лунных волков подошел ко мне, лениво поигрывая мускулами, которые плотно натягивали слишком тонкую для этого сезона рубашку.

А я стояла и боялась. Мне было странно, а из-за этого страшно до икоты.

Он протянул руку и очертил овал моего лица, не касаясь пальцами кожи, но от горячей ладони шел такой нестерпимый жар, что я не выдержала и оттолкнула Гринольва вместе с его горящей конечностью.

От неожиданности волк шагнул назад, и глаза его стали круглыми-круглыми, по размеру напоминая пятизолотовик.

— Кто?! — прорычал он как-то слишком болезненно, я же подумала и ответила фразой из джиннского лексикончика. Той самой, которая рифмует слова «кто и сто». После чего брезгливо передернула плечами и отправилась на свидание со свежей выпечкой, к Соечке в кухню.

— Соечка, ангел ты наш, запах стоит на всю округу, я почти слюной захлебываюсь! — проворковала я, любовно глядя на загоревшие миниатюрные булочки, причудливым узором разложенные на рабочем кухонном столе.

— Тише ты, — проворчала замковая кухарка, вытирая круглые маленькие ладошки о бока своего платья, и посмотрела на меня с деланной укоризной, — по официальной версии я фея, а не ангел. Забыла, что ли?

Дверь за моей спиной распахнулась и с разгона ударилась о противоположную стену. И в кухне повисла гробовая тишина. А потом старший кухонный работник, все шесть разновозрастных поварят, две разносчицы, что пили чай с горничной графской Сирены за огромным столом для слуг, графский камердинер и даже новый конюх, который вообще уже непонятно что делал на кухне, бесшумно, но стремительно бросились врассыпную. Шагнувший на порог маленького Соечкиного царства оборотень наивно решил, что это его грозно сдвинутые брови так повлияли на всю замковую обслугу, он просто не знал того, о чем знала я.

Замковая кухарка, конечно же, не была ангелом или феей, хотя, полагаю, без капли крови от тех и других не обошлось, она была домовым. И я, если быть предельно откровенной, не встречала в своей жизни существа страшнее и злее, чем эта милая полненькая женщина в гневе. Ну, по крайней мере, среди живых таких точно не было.

Белые, почти невидимые брови сошлись в тонкую линию, а розовое от кухонного жара лицо некрасиво покраснело.

— Я не давал тебе разрешения уйти! — рявкнул Гринольв, но я даже не оглянулась. Я с восторгом следила за тем, как на стенах задрожали медные кастрюли и котелки, как огонь в печи, шипя и ругаясь, прижал уши и спрятался за огромным баком с водой, с особым наслаждением полюбовалась неспешным шевелением разнокалиберных ножей на стойке у разделочного стола и, не удержавшись от довольного стона, прикрыла глаза, ожидая начала военных действий.

Шонаг Унольв, беспечно ступая грязными сапогами по каменному кухонному полу, подошел ко мне и схватил за локоть, зашипев:

— Я задал вопрос! Кто посмел…

Первым со стены сорвалось тяжелое льняное полотенце и, пролетев через все помещение, громко и хлестко ударило зарвавшегося оборотня по лицу. И это словно послужило сигналом для остальных. Кастрюли, ножи, чашки и миски, скалки и веники, ложки и вилки сорвались со своих мест, зависли в воздухе и…

И стремительно вернулись на свои места, потому что на пороге, который соединял кухню с коридором, ведущим в графскую столовую, появился красный, запыхавшийся и злой Гамлет Лирикович.

Узнаю, кто сдал мою обожаемую кухарку — убью, честное слово: такого зрелища меня лишили!

— Благородный шонаг! — дворецкий посмотрел на Соечку взором убийственным и, подобострастно семеня ножками, бросился к Гринольву. — Небывалая честь! Их сиятельство граф ожидают вас в гостиной… А вы зачем-то на кухню… Проголодались с дороги?

— Проголодался, — рыкнул волк, потирая покрасневшее от удара полотенцем место и посылая мне взгляд, обещающий скорую и кровавую расплату, после чего покинул кухню, влекомый настойчивым дворецким в сторону графских покоев.

Ну-ну…

Страх растворился в запахе корично-яблочной начинки, но выяснить, откуда взялась во мне эта небывалая природная смелость, Все-таки стоит. Вполне возможно, что она носит временный характер…

Нагруженная свежей сдобой, я возвращалась в свой магазинчик, размышляя о том, как спрятать от прожорливого Ларса хотя бы одну булочку, но быстро позабыла обо всем, стоило мне только взглянуть на мальчишку. С убитым видом он сидел на диванчике для посетителей, весь бледно-зеленый и несчастный.

— Что случилось? — просипела я, роняя бумажный пакет, и суетливая выпечка немедленно разбежалась по всему помещению моей сувенирной лавки. Ларс еще ниже опустил голову, а у меня перед глазами вдруг зашаталась стена, потому что неожиданно подумалось: что-то случилось с Павликом.

Мысль эта была так внезапна, так нелогична, что в другое время я, конечно же, отмела бы это предположение вмиг… Нет, не так, в другое время мне бы даже в голову не пришло, что волчонок может что-то знать о моем сыщике. Откуда? Но в тот момент сердце подскочило в горло и раздулось там, мешая дышать и здраво мыслить.

— Он здесь… — обреченно прошептал Ларс.

— Павлик? — спросила я и только после того, как мой свежеобретенный племянник удивленно посмотрел на меня, покрутив при этом пальцем у виска, сообразила, что Эро тут совершенно не при чем.

— Какой Павлик? Гринольв, конечно… — волчонок дернул кончиком своего носа. — Я даже сквозь фильтры его чую. Ты нет?

Я неопределенно кивнула, а затем велела Ларсу собрать все булочки в пакет, после чего сесть на диван и ждать покупателей. И да, постараться не слопать всю сдобу и оставить своей радушной хозяйке хотя бы один кусочек. И только сделав все необходимые распоряжения, я вышла назад во двор, проверила, не следит ли кто за мной, а затем поспешно проскользнула в низкую дверь, ведущую в подвалы замка.

Стоит отдать должное преданному сердцу Гамлета Лириковича. Только благодаря ему в Призрачном замке были уничтожены все комнаты для подслушивания и замаскированные в старинных гобеленах глазки, тайные ниши были рассекречены, темные междустенные коридоры оснащены подсветкой и регулярным караулом… В общем, постарался дворецкий на благо семьи Бего на славу, правда, забыл учесть один маленький нюанс. Впрочем, он и не мог этого учесть, потому что банально не знал о моих секретных навыках и тайных умениях.

У старого бездонного колодца, от которого кормились все замковые водопроводные трубы, как обычно никого не было. Я присела на каменное кольцо, облокотившись о решетку, и снова восторженно посмотрела на пугливые блики, причудливым узором разукрасившие подвальные каменные своды. Это место я нашла в первую неделю своего пребывания в замке. Оно мне нравилось тишиной, чистотой и отсутствием людей. Пожалуй, именно последнее привлекало меня в этом полутемном подвале больше всего. Ну, и то, конечно, что я в любой момент могла узнать последние новости Призрачного замка.

Кстати, о новостях. Я вздохнула и неохотно поднялась с удобного каменного края колодца, чтобы найти трубу, по которой в графские покои поставлялась вода. В конце концов, стихийник я или где? Указательным пальцем начертила на пыльной поверхности змеевидный знак, перечеркнула его звуковой стрелой и, намотав синюю нить воды на правое запястье, приготовилась слушать.

— …собственно, об этом я вам уже писал, господин граф! — возмущенный голос Гринольва разнесся по подвальному помещению, а я привычно вздрогнула и посмотрела по сторонам. — Так какие еще объяснения вы хотите от меня услышать?! Вы нашли метку?

— В том-то и дело, мой дорогой шонаг, — лениво ответил граф, и я словно воочию его увидела: развалившегося в кресле, с бокалом коньяка… или с маленькой стеклянной трубочкой для дурман-травы в руке. — В том-то и дело, что никакой метки нет… Я думаю, что вы ошиблись…

Несдержанный рык оборотня, а у меня на лице довольная улыбка расплывается.

— Да и о какой метке может идти речь, если на известную вам шону заявил свои права эльфийский трон? А ссориться с эльфами мне не с руки.

— Уверяю вас, — ласково произнес Гринольв, — от ссоры с оборотнями вы тоже не получите прибыли.

В наступившей тишине я слышала только стук своего сердца, а потом граф Бего все-таки соизволил ответить:

— Это правда. Но принц Эйалгин предложил мне достаточно внушительную сумму за то, что я задержу девушку здесь до его прибытия…

Что, простите? Я чуть в колодец не свалилась от такого заявления, а мой арендодатель продолжил:

— Знаете, содержать древний замок в достойном состоянии дело весьма и весьма затратное…

Какая же сволочь! От возмущения я, кажется, забыла пару раз вдохнуть, и потому перед глазами появились черные подвижные мушки. Какая изумительная мразь! А я? Я тоже хороша! Какого черта я вообще ему поверила? Какого черта забыла, что мужикам нельзя верить никому. Никогда. Ни при каких условиях.

— Я думаю, мы сторгуемся, — в голосе Гринольва послышалась улыбка. — У меня даже есть идея, как сделать так, чтобы вы не потеряли и те деньги, которые вам пообещал остроухий.

— О! Это было бы чудесно… Видите ли, мой дорогой друг…

Слушать дальше я не стала. План еще не до конца оформился в моей голове, но, по крайней мере, теперь, когда я избавилась от заблуждения о том, что можно верить кому-то еще, кроме себя самой, снова заработал мозг, кипя идеями и составляя список необходимых для побега вещей.

Магазинчика было жалко, с ним я за истекшие месяцы успела сродниться.

И Призрачного замка тоже.

И себя немножко.

И да, возвращаться, поджав хвост, к папе Роду было стыдно. Он ведь изначально предлагал самый безопасный и надежный вариант, априори защищенный от всякого рода неприятных неожиданностей — Школа Добра.

Но мне же хотелось доказать всем, а в первую очередь себе, что я на что-то гожусь. Что я сама по себе что-то могу и значу, что все было не зря…

Видимо, зря…

Можно было бы рвануть в поместье к молодым Ясневским. Юлка примет, а Алекс не станет возражать, но у них своя жизнь, в которой мне нет места. Мне, кажется, нигде нет места.

А может, напрасно все? Может, не надо было дергаться изначально? Остаться в Волчьей долине, в конце концов, и там тоже живут. И некоторые даже счастливо, особенно если не знают о том, что можно жить по-другому.

Я несколько раз моргнула, прогоняя непрошенные слезы, и рванула на себя дверь уже не моей сувенирной лавки.

Внутри был разгром.

В центре помещения стоял мой собственный, три дня назад распакованный дорожный сундук, а в нем вперемешку с моими учебниками и старыми школьными конспектами лежали давешние булочки, яблоки и какие-то тряпки. На одном из кресел для посетителей был аккуратно разложен мой наряд авантюристки, а из-за диванчика, стоявшего под окном, раздавалось странное сопение и непонятная возня.

И не успела я возмутиться и озвучить крутящийся на языке вопрос, как оттуда же, из-за красной диванной спинки послышалось:

— Врешь, не уйдешь, ворюга! Я тебя сразу раскусил!

Гаврик?

— Да что бы ты понимал, дурак!? Я видел, как ты на нее смотришь!

И Ларс… Очень интересно.

— А сам?! Слюной уже весь замковый двор закапал…

— Я тебя удавлю!

— Это мы еще посмотрим, кто кого!

И снова возня, но уже с удвоенной силой.

— Что здесь происходит? — наконец, произнесла я, досадуя на то, что эти двое устроили здесь этот цирк. Так не вовремя и так не к месту…

В наступившей за моим грозным шипением тишине я, кажется, услышала, как подростки усиленно шевелят мыслями, затем кто-то кого-то пнул и прошептал зло:

— Слезь с меня!

А после этого над спинкой дивана появилась черная макушка, а вслед за ней и темно-русая. Две виноватые улыбки и в один голос:

— Сонечка… а мы тут…

Я даже возмущаться по поводу неуместного обращения не стала, только покачала головой сокрушенно, глядя на Гаврика: Все-таки дурной пример заразителен. И поспешила на жилую половину, чтобы продолжить сборы, так предусмотрительно начатые Ларсом во время моего отсутствия.

Спустя секунд пятнадцать за моей спиной послышался топот двух пар ног, а затем оба парня, не спрашивая разрешения, влетели в мою спальню, где, кстати говоря, тоже был изрядный хаос. Очевидно, Ларс успел похозяйничать и тут.

— Я хотел все упаковать к твоему возвращению, — подтвердил мои мысли волчонок и хмуро глянул на Гаврика, — но этот... встрял и испортил мне весь сюрприз.

Хорош сюрприз, ничего не скажешь, от элитных папиных платьев Соечкину начинку отскребать.

— Сам дурак, — обиженно засопел мой лучший помощник, но племянничек на его сопение не обратил внимания, продолжив гнуть свою линию:

— Я решил, что, немножко подумав, ты поймешь, что нам незамедлительно надо драпать отсюда...

— Угу, — проворчала я, не желая признавать его правоту, — а амулет с тебя кто снимать будет?

— Да плевать мне, — заорал Ларс, но после основательного тычка от домовенка повторил шепотом:

— Плевал я на амулет... Что-нибудь придумаем. Главное на свободе же...

— С амулетом я могу помочь, — неожиданно заявил Гавриил и добавил:

— Если вы подождете, пока я свои вещи соберу.

Твою же... Ох!

Уходили порознь, само собой, отказавшись от сундука. Ну кто же берет с собой в бега неподъемную кладь? Сначала в сторону Призрачного леса с небольшой холщовой сумкой через плечо ушла я, неспешной походкой и не забывая улыбаться каждому встречному обитателю замка.

В лес я ходила довольно часто, поэтому не заметила ни одного удивленного взгляда, никто не спешил с докладом к графу Бего, ничего примечательного. Просто диковатая лавочница снова отправилась полюбоваться красотами осеннего леса.

Не вызвал удивления и Гаврик, плетущийся за мной по пятам. Учитывая, что он и в другие дни всегда и всюду таскался за мной... Возможно, некоторое удивление могла вызвать огромная волкообразная собака, которую Гаврик со зверским выражением на лице тянул за поводок...

Впрочем, как раз собака осталась вообще без внимания... Кто их знает, этих домовых?! Может, он эту помесь дикой волчицы с шелудивым псом топить тащит. А учитывая, что племянник местного дворецкого время от времени со всей силы отвешивал своему четвероногому другу увесистого тумака, бормоча при этом:

— И все-таки я поколочу тебя, гнусный симулянт... — именно туда он несчастного пса и волок.

Пес в ответ несдержанно рычал и клацал голодно зубами, но продолжал идти.

Ничего из этого я уже не видела, ибо ждала своих малолетних товарищей в лесу. Они сами рассказали мне обо всем на нашей первой стоянке, хохоча и перебивая друг друга. И, кажется, на время даже забыли о своей вражде.

Я слушала молча, изредка улыбаясь и посмеиваясь про себя, а когда страсти утихли, и мальчишки умолкли, дыша немного чаще и громче, чем обычно, и нервно пересчитывая собственные пальцы, я все-таки задала вопрос, который хотела задать не Гаврику, но другому, в некотором роде, домовому, еще в Зачарованному лесу:

— А объясни-ка ты мне, Гаврюша, как ты снял запирающий амулет?

— Лучше расскажи мне, как он его надел, — хмыкнул Гавриил и ахнул, поражаясь собственной смелости.

— То есть, шона Сонья, Сонечка, я... я... — окончательно стушевался под моим грозным взглядом и, спрятав глаза, пробормотал:

— Просто я включил вас с Ларсом в свой семейный круг.

— Что-что ты сделал?

— Я пока умею далеко не все, что должен, но защитить членов семьи уже в моих силах...

Мы с Ларсом недоуменно переглянулись, а Гавриил обреченно повесил голову:

— Дядя меня убьет, если узнает, что я вам об этом рассказал... Все дело вот в чем...

Краткий незаконный экскурс в историю магического домоводства, проведенный Гавриилом Пяткиным по просьбе его друзей

Давным-давно это было. Так давно, что никто и не упомнит уже, до Разделения миров или после... Но старые книги говорят, что тогда и миров-то никаких еще не было, и Тьмы не было, и Света, и звезд с солнцем и луной, и морей, и океанов, и гор, и лесов, а был один сплошной и многоделимый Хаос.

Вот тогда-то, среди весенней пыли, среди летнего зноя, среди осенних дождей и зимних вьюг появилась первая Семья. Говорят, их было пятеро. Две девушки и три парня. И были они дружны, как одно, и неделимы, как целое.

Они жили на вершине бесснежной горы, купались в солнечных лучах, принимали лунные ванны, плескались в глубоких кристальных озерах и играли в снежки с ветром, не зная печалей и горестей, пока однажды...

Почему-то в каждой хорошей истории всегда неизменно наступало это пугающее и неотвратимое «однажды». Наступило оно и на этот раз.

Однажды утром одна из девушек, купаясь в озере, наткнулась на шкатулку, сделанную из тонкого хрусталя. Радостно смеясь, она прибежала с находкой к друзьям, и все нетерпеливо склонили буйные юные головы, рассматривая содержимое удивительного ларца.

— Что это? — спросил первый парень, выхватывая из ларца золотой браслет с замысловатым кроваво-красным узором. — Красивый! Я возьму его себе.

— А я это, — девушка, принесшая ларец, вытянула серебряную цепочку с продолговатым аметистовым кулоном и немедленно застегнула ее на своей шее.

— А мне нравится перстень, — произнес единственный из всех брюнет и надел на средний палец левой руки тяжелое кольцо с красивым зеленым камнем.

В ларце остался только тонкий кожаный пояс работы искусных мастеров, и третий юноша очень сильно хотел оставить его себе, но ему нравилась маленькая девушка, которой тогда не достанется подарка... Поэтому он отвернулся в сторону, кусая губы и хмурясь, и сделал вид, что задумался, что упустил возможность выхватить первым оставшийся из даров.

— Я заберу себе ларец, — едва скрывая расстройство, заявил он и влажно блеснул глазами. — Он красивый. И в нем можно хранить разные вещи.

— Какой ты неромантичный, Дом! — фыркнула та из девушек, которой досталась серебряная цепочка.

— Какой ты нудный, Ник, — согласился парень с перстнем.

— Какой ты заботливый, Доминик, — прошептала еле слышная вторая девушка и посмотрела на парня с благодарностью.

Никто не помнит, когда все начали меняться, на следующий месяц, через неделю или через год. Но изменения были, в поведении и в восприятии мира, в отношениях друг к другу, а главное в том, чему они научились, получив в дар от волшебной шкатулки таинственные украшения, которые, как выяснилось, не были просто симпатичными безделушками, но открывали своим владельцам умение управлять одной из стихий: вода, воздух, огонь, земля.

А дальше в жизни Доминика случился первый урок печальной арифметики, той самой, в которой один плюс один не равно два, минус на минус не дает плюс, а четверо плюс один — это только четверо плюс один, не пятеро, не Семья. Больше нет.

Трещина в отношениях вскоре переросла в непреодолимую пропасть, и счастливый обладатель хрустальной шкатулки однажды — снова это печальное «однажды»! — остался совершенно один. Ушел младший брат, ушла единственная подруга, ушел лучший друг, увел с собою любимую девушку.

Была семья, осталось пепелище, разбитое сердце и сверкающий равнодушным холодом хрустальный ларец. Будь оно все проклято! Одинокий и несчастный Доминик вскочил с места, схватил источник всех своих бед с целью уничтожить, разбить, забыть о том, из-за чего все произошло, но замер, удивленный внезапной тяжестью шкатулки. Она больше не была пустой.

Внутри лежала старая книга, довольно толстая, в черной обложке и с множеством разноцветных закладок. Неуверенной рукой, в каждую секунду ожидая подвоха, Доминик дотронулся до потрескавшегося от старости корешка, и немедленно по книге забегали суетливые золотые искорки, складываясь в притягательное название «Большая Книга о том, как найти свою Семью и сделать ее счастливой».

Он читал несколько дней, не отрываясь, без перерывов на обед и сон. И каждое слово из книги четким отпечатком накладывалось на его память. Мир вдруг стал совсем другим, таким простым и понятным! Ветер теперь дул не просто так, а океан нашептывал луне любовные песни...

Все изменилось, и Доминик тоже не остался прежним.

Он встретился с ней спустя какое-то время. Она была по-прежнему красива и мила, возле губ залегли резкие презрительные складки и... и он не сказал ей ни слова о том, что он умеет и знает. Она вдруг оказалась недостойной стать частью его семьи. Он осознанно обрек себя и весь свой род на одиночество. Пусть так, лишь бы не испытывать больше той боли.

И снова шло время. Мир двоился, троился и множился. Светлый, Темный, Единый, Разделенные Миры... Все менялось вокруг, но не внутри древней, как магия, жизни тесного сообщества домовых. Конечно, держать в тайне умения не удалось, так или иначе, но об их силе стало известно.

Маги, эльфы, оборотни, феи, джинны, русалки, дриады... Все могущественные расы и древние рода объединились вокруг закрытых одиночек. Не для того, чтобы принять их в свою семью. Для того, чтобы навек изгнать их из нее. Окончательно, чтобы и следа не осталось.

— Я не понимаю, — неожиданно проворчал Ларс, вырывая меня из мира грустной сказки, которую только что построил Гавриил.

— Это потому, что ты слишком туп, чтобы понять!

— Я тебе в глаз сейчас дам!

— Цыц! — рявкнула я и нетерпеливо махнула рукой. — Красивая легенда, не спорю... Но где здесь смертельная тайна-то, за которую тебя дядя убьет?

— Так книга же! — прошептал мальчишка и достал из своей сумки маленький черный блокнотик, на который я посмотрела с изрядной доли недоверия, поймав краем глаза схожий взгляд волчонка.

— Ерунда, — хмыкнул Ларс и выхватил из рук своего соперника книгу, — что тут может быть такого?

Быстро пролистал, без труда удерживая одной рукой Гаврика, который кинулся на него с непонятным желанием во взгляде: то ли он хотел задушить молодого оборотня, то ли просто отобрать ценный артефакт.

— Фью! — насмешливо присвистнул Ларс, когда я вырвала блокнотик из его рук. — Да там только на трех страницах что-то написано.

— На десяти! — Гаврик покраснел от досады и злости и, пыхтя, настороженно следил за мной. — На десяти страницах... В моей книге пока не так много записей. Мир не так часто награждает нас новым умением. Только самых лучших и... Сонь, пожалуйста, отдай мне книгу!

Я пожала плечами и протянула мальчишке блокнот.

— Я так понимаю, она у вас у каждого своя? — уточнила я очевидное. — И у полукровок?

И даже поморщилась раздраженно. Какого черта? Разве мне интересно, есть у Павлика волшебная домовая книга или нет? Ни капельки же не интересно!

— У домовых не бывает полукровок, — буркнул Гаврик, трепетно прижимая свое сокровище к сердцу. — Каждый, в ком течет наша кровь — домовой... А ты про кого спросила?

— Да, так... — я неопределенно покрутила пальцами в воздухе, игнорируя две пары любопытных глаз, и решила элегантно поменять тему разговора:

— А вот семейный круг...

— О! — Гаврик довольно улыбнулся. — Это у нас от ангелов. Говорят, Мать-хозяйка же ангелом была, на самом деле. Вот нам от нее и досталось. Все люди, кого мы включаем в семейный круг — автоматически попадают под нашу охрану и... и не спрашивайте меня, как я снял амулет. Я просто знал, как это сделать в тот момент, когда понял, что Ларсу жизненно необходимо его снять.

Подумал секунду-другую и добавил:

— Но это как бы страшная и ужасная тайна. И никому, даже членам Семьи, если они не домовые, знать об этом не положено.

Ага-ага, я задумчиво кивнула и резко поднялась на ноги.

— Так, народ, засиделись мы с вами! А ведь нам двигать и двигать еще... — но не удержалась все-таки от того, чтобы спросить у Гаврика, словно между делом:

— Ты же моментальные переходы открывать пока не умеешь?

— Не умею! — печально признался он. — А если бы и умел, что толку? Я же в Речном городе не был никогда...

И у обоих моих спутников глаза загорелись нетерпеливым огнем. Все-таки это хорошо я придумала, воспользоваться давним Дунькиным приглашением. И сама буду в безопасности — у русалок с оборотнями давняя война — и от поклонников своих избавлюсь. В хорошем смысле этого слова. Я криво ухмыльнулась, вспоминая уроки соблазнения в исполнении сиги Дунаи, и оба моих поклонника посмотрели на меня сквозь узкие подозрительные щелки глаз.

Ох, мальчики! Не знаете вы, что такое настоящая русалка! Ну, ничего, ничего... Недолго вам в неведении мучаться-то осталось. Я глянула на солнце и нахмурилась. А может быть, и дольше, чем я планировала, потому что осеннее солнце двигалось по небосводу как-то уж очень быстро, а я-то надеялась к темноте добраться до пригорода.

— Погнали, мальчики! — я хлопнула в ладоши, загоняя шипящих мальчишек обратно в ледяной ручей, по которому мы брели последние три часа, справедливо предполагая погоню. — Водные процедуры еще ни одному здоровому организму не навредили!

А Павлику я шею все-таки намылю. За вранье и бессмысленные секреты.

Я бодро засмеялась, спрыгивая в воду и громко чихнула, разрушая весь эффект от своих слов, опустила кончики пальцев в воды лесного ручья и тихонечко прошептала:

— Может, немножко теплее, родной? Вот так... спасибо, счастье мое... И к Речному городу, пожалуйста, самым коротким путем.

А преследователи пусть ищут. Пусть блуждают и строят догадки. Мне, откровенно говоря, просто плевать. Не плевать мне только на одно: никто в Призрачном замке не знает о том, что я стихийник Воды, поэтому не догадается о моем хитром маневре. И странно ожидать, что кто-то вообще решит предположить, что оборотень в поисках защиты мог рвануть в гости к русалкам.

К третьему трехлитровому кувшину Фасолька выросла в глазах Павлика до Фасолищи. Он приобнял свою новую знакомую за плечи и, совершенно искренне изображая пьяненького и глупенького полуэльфа, спросил:

— Так ты говоришь, нет никакого шанса отомстить этому Шурупу за издевательства?

— Прости, малыш, но ноль... Я же объясняла, — женщина слизнула густую карамельную пену с верхней губы, отхлебнула из бокала, ополовинив его, и уточнила:

— Гвоздь, конечно, гнусь, но пока он защищен библиотечным законом... Прости, — пожала круглыми плечами, на которые в другой ситуации Павлик смотрел бы с большим интересом, и закончила:

— Он не имел права бессмысленно над тобой издеваться. В тот момент, как только ты подписал соглашение о сотрудничестве, Дежурный Библиотекарь, собственно Гвоздецкий, определил, что из того, чем ты владеешь, ему интересно. И просто взял эту информацию... Милейшая!!! — Ангелина ретиво замахала руками, привлекая внимание разносчицы, которая и без того уже бросала на их столик перепуганные взгляды. — Что ж вы спите, милочка!? Поменяйте нам кувшин... О чем я? А. Взял всю информацию. Да. От тебя, малыш, уже ничего не зависело. Так что, ты зря мучился, надо было просто сыграть с этим извращенцем в его игру.

Павлик скрипнул зубами. Ну уж нет, он найдет способ поквитаться. Он этого Гвоздя достанет, обязательно достанет... Узнать бы только, где он прячется... И...

— Пауль, ты глазками бессмысленно-то не сверкай, — Ангелина кивнула девчушке, принесшей кувшин, как родной, и уверенной рукой подлила эль в бокалы. — Скажи мне лучше, зачем ...

Она вдруг выдохнула так, словно кто-то невидимый нанес ей ощутимый удар кулаком под дых, закашлялась, откинулась на спинку стула, выдохнула, а затем, ткнув пальцем Павлику за спину, простонала:

— Это что? Это... Он зачем здесь?

А Павлик, конечно же, немедленно оглянулся посмотреть, что же так удивило его собутыльницу.

И сразу же понял свою ошибку. Точнее, две ошибки. Первая: не что, а кто. Вторая: надо было в менее популярный кабак идти, и черт с ним, с самым вкусным по эту сторону от Призрачного леса элем.

В дверях заведения под смелым названием «Пьяная свинья» с видом оскорбленной невинности хмурился Ясневский Вельзевул Аззариэлевич, а из-за его спины выглядывал веснушчатый нос смутно знакомого парнишки, хитрый глаз давешнего перспективного волчонка и шона Сонья Ингеборга Род, собственной персоной.

Очень медленно Пауль Эро снял руку с плеча Ангелины Фасольки и небрежно отодвинул стул в сторону. Подальше. К другому краю стола. И не потому, что Сонья ревниво хмурилась. Не хмурилась, не она. Хотя хотелось бы.

— Пауль Эро! — прогремел на всю «Пьяную свинью» директор Школы Добра. — У тебя вообще совести нет?

Павлик нервно отхлебнул из бокала, но закашлялся под злым взглядом и не очень умно спросил.

— В каком плане?

— Где тебя носит, сволочь? Я чуть не поседел!

Несколько посетителей кабака бочком двинулись к запасному выходу, заметив, как у неадекватного получерта ровно над убеленной сединами челкой пробивается пара маленьких острых рожек.

— А?

Сонька подтолкнула конопатого подростка, и Павлик вспомнил, где он его видел.

— В смысле, где меня носит? Вы же сами, Вельзевул Аззариэлевич меня отправили в Библиотеку, — покосился на Ангелину и пожал плечами, надеясь, что жест выглядит именно равнодушно, а никак не недоуменно и даже испуганно. — И, говоря откровенно, это я должен бы...

— Ты хочешь мне сказать, что ты в Библиотеке провел семь дней?

Ангелина Фасолаки громко икнула и испуганно прикрыла рот рукой.

— Почему семь? — рассеянно спросил сыщик, не сводя глаз с волчонка, который что-то нежно нашептывал на ушко Сонье. — Один...

Вельзевул Аззариэлевич громко скрипнул зубами, и прижавшиеся к стенам посетители бросились наутек.

— Так вы здесь что, шесть дней пьете? — прошептал несдержанно пан Ясневский, и от его шепота в одном из окон кабака треснуло стекло.

Пауль нахмурился и, глядя в открытое яростное лицо своего бывшего ректора, пробормотал:

— Что-то тут не то...

— Не то?.. — Ангелина скользнула по своему новому знакомому рассеянным взглядом.

— Определенно, как-то это уж слишком...

Павлик резко встал, отодвинув противно взвизгнувший всеми четырьмя ножками стул и, стремительно обогнув стол, направился к пану Ясневскому. Тот по-прежнему стоял на месте, выгнул изумленно бровь и повторил:

— Пауль Эро, у тебя вообще совести нет?

А волчонок снова наклонился к ушку Соньи и... Павлик шлепнул Вельзевула Аззариэлевича по лицу раскрытой ладонью. За всю историю своего существования кабак «Пьяная свинья» не сталкивался с такой тишиной. Было слышно, как за барной стойкой испуганно дышит хозяин сего эпического заведения, что в подсобке из плохо закрытого крана гулко капает дорогой и вкусный эль, что на улице бушует гроза, завывая по-весеннему яростным ветром.

Ангелина Фасолаки громко ахнула за спиной сыщика, но он не оглянулся, он не сводил глаз с бледного лица пана Ясневского, следя за тем, как в глубине его глаз закручиваются в спирали маленькие зеленые смерчи.

— Ну уж нет, — проговорил Эро и недоверчиво покачал головой. — Серьезно?

— Что происходит? — прошептала Ангелина.

— Пауль Эро! — что-то дрогнуло в голосе Вельзевула Аззариэлевича, и Павлик понял, что был прав. Откровенно говоря, вплоть до этой дрожи он не был уверен, что его догадка верна. И даже мысленно стоил оправдания и прикидывал, успеет ли написать завещание, если директор окажется директором, а не тем, кем он его считал...

— Хватит! — сыщик щелкнул пальцами, и Сонья с подростками исчезла, а Вельзевул Аззариэлевич подернулся рябью, словно отражение в зеркальной воде паркового пруда.

— Хватит! — еще один легкий щелчок, и Фасолька зашипела разъяренной кошкой, наконец, поняв, что же здесь происходит.

— Не знал, что тебя выпустили, — ухмыльнулся Павлик, немного наклонив голову на бок и с брезгливым интересом рассматривая того, кого они с Ангелиной опрометчиво приняли за пана Ясневскогo. — Или не выпустили?

— Черт, мне стыдно! — простонала Фасолаки, притягивая к себе из воздуха магическую нить. — Как я могла это проворонить... Не в мои лета попадаться в такую грубую ловушку.

— Пауль Эро... — снова повторил зыбкий директор Школы Добра, а его глазки испуганно забегали по помещению, словно ища выход. — Пауль Эро... — голос стал тоньше и женственнее, Вельзевул Аззариэлевич сначала громко чихнул, закрыв лицо руками, тряхнул головой, а затем посмотрел из-за ладоней на Павлика пронзительными горящими ненавистью зелеными глазами.

— Ты сам пришел ко мне в кабак. Сам виноват. Это моя территория.

— Твоя? — сыщик расслабленно упал на стул, глядя на женщину в платье недавней разносчицы эля. — Не знал, что мороки стали получать лицензию на официальную охоту...

— Ты многого не знаешь, — женщина оскалила редкие зубы, но наброситься на сыщика побоялась. — А я имела право на месть.

Ангелина следила за происходящим с легким удивлением, смешанным с недоверием. Все-таки надо было последовать примеру остальных и с головой окунуться в жизнь, а не прятаться в Городе, пытаясь возродить былое. Тогда, может, они бы не попали в эту неприятную ситуацию...

— Не знаю, — Павлик кивнул и сделал мороку приглашающий жест, предлагая присесть на свободный стул, — но ты мне, конечно, расскажешь.

Женщина насупилась, вздохнула, зло сверкая глазами, но плюхнулась на указанное место. И в тот же миг «Пьяная свинья» наполнилась веселыми звуками и звоном посуды. Никто никуда не спешил убежать, никто ни от кого не прятался, разносчица все так же суетилась между столиками, хозяин кабака игриво пощипывал за объемный зад хозяйку, в подсобке по-прежнему капало из плохо закрученного крана.

Пауль Эро всегда был очень вежливым и воспитанным юношей, и с возрастом его хорошее воспитание не растерялось вдоль дороги жизни. Он элегантно указал открытой ладонью на вновь прибывшую и, слегка повернув голову к своей собутыльнице, произнес:

— Разреши представить тебе Анжелу, рецидивистку и отъявленную нарушительницу установленных в обоих мирах законов. Анжела, в некотором роде, морок.

Анжела показала Павлику неприличный жест и обиженным тоном заявила:

— Это все ваши придумки, мороки не подписывались под вашими законами... В конце концов, мы же никого не убиваем, нам просто надо на что-то жить...

Ангелина хмыкнула едва слышно — конечно, мороки не убивают. Они доводят до сумасшествия своей переменчивостью, своим умением проникнуть в мысли жертвы. Они действительно не убийцы. Они аферисты, можно сказать, потомственные и даже генетические.

— Я много не беру, — все тем же тоном продолжила женщина-морок, — только чтобы прокормить семью.

По бледной щеке скатилась красивая алмазная слеза, но вызвала она у обоих слушателей не сочувствие, а улыбку.

— Ну, ты сильна! — восхитился Павлик почти искренне. — Я так не умею... Но об этом после, что ты там говорила насчет того, что я ничего не знаю?

Фасолаки махнула рукой разносчице, чтобы та принесла еще эля, а Пауль наклонился к Анжеле.

— Ничего такого, — проворчала та, проклиная себя за длинный язык. Вот всем она хороша, всем, но любит поболтать о том, в чем не очень-то и разбирается. Любит, хоть режь.

— Э, нет! — сыщик погрозил пальцем. — Я тебя знаю, просто так ты слов на ветер не бросаешь. Что там не так с моими знаниями?

Анжела загрустила, размышляя над тем, как лучше вывернуться из этой ситуации. Хозяин по головке не погладит за болтливость... С другой стороны, он далеко и, может быть, вообще не узнает, а Пауль Эро — вот он: сидит рядом, улыбчиво сверкает зубами. С него станется снова упрятать бедного несчастного морока за решетку. Ни за что. За маленькую шутку. Уж и пошутить нельзя...

— Лицензию на охоту мы, может, и не получили. Пока, — Анжела воровато оглянулась по сторонам и, наклонившись вперед, прошептала:

— Но, станется, она нам и не понадобится. Среди наших слухи ходят, что скоро будет большой передел.

Про слухи она преувеличила, конечно. Нет никаких слухов. А просто она подслушала разговор хозяина с тем эльфом. Не специально, просто они ссорились из-за каких-то колокольчиков, громко очень, а Анжела в соседней комнате была... Хорошо еще, что додумалась потихонечку из гостиницы улизнуть, чтобы никто и не заподозрил, что у той ссоры был свидетель.

— А после передела, кто знает, кто станет у руля. Глядишь, и законы поменяются.

Подумала с минуту и добавила важно.

— Еще, говорят, зима будет волчьей.

Последняя волчья зима, если верить учебнику истории, случилась накануне Разделения миров. Собственно, ночью Разделения та зима и закончилась.

— Волчья зима... — Ангелина Фасолаки заправила за ухо платиновую прядь и горько усмехнулась. Она словно хотела сказать что-то еще, но застыла, обездвиженная невидимым призраком.

— Волчья зима... — прошептали вмиг пересохшие губы, а ясные, как весеннее небо глаза посмотрели на Анжелу, сковав ее странным холодом. Женщина ее пугала. Взгляд, наклон головы, холеные руки, аккуратные ногти, платье слишком простое... Ничего из этого не намекало на опасность, которой вдруг повеяло от странной знакомой Пауля Эро. Красивая ухоженная блондинка вдруг скривилась и спрятала лицо в ладонях, зашептав оттуда речитативом:

— Волчьи сугробы пусты.

Что ж вы попрятались, черти?!

Две с половиной версты

Между рожденьем и смертью...

«Сумасшедшая!» — догадалась Анжела и немедленно почесала правой рукой левую ладонь. Это был не самый надежный способ отвести беду, но при проклятом эфоре морок не могла воспользоваться своей силой.

— Мне... Надо... — Фасолаки поднялась и, посмотрев на сыщика виноватым взглядом, нетвердой походкой двинулась в сторону дамской комнаты.

Эро посмотрел ей вслед, выгнув бровь в легком изумлении, а губы его словно отдельно от воли хозяина прошептали:

— Ну, надо же!.. Никогда бы не подумал...

Анжела же решила, что это самый благоприятный момент, чтобы смыться. Она осторожно нащупала мысли мужика за соседним столиком, набрала полную грудь воздуха и медленно растворилась в его тревогах, уже не услышав, как чертов эфор проклял себя за нерасторопность и не заметив, что он вскочил со своего места.

— Разносчица! — заорал он на всю «Пьяную свинью». — Счет!!!

Торопливо расплатился, оставив впопыхах на чай меньше, чем обычно, раза в три, и в семь раз больше, чем нерасторопная разносчица заслуживала. Едва сдерживаясь от того, чтобы перейти на бег, прошел до дамской комнаты и стукнул в дверь кулаком.

— Ангелина, ты там?

— Да, — после минутного молчания.

Черт, кажется, она плакала...

— Мне срочно надо уйти... Ты в порядке?

— Нет, — послышалось из-за двери, и Павлик мысленно выругался. Впервые в его жизни женщина на вопрос «Ты в порядке?» ответила отрицательно. И это было охренеть как некстати.

— Э-э-э-э...

В конце концов, он же ей ничего не должен. Почему же ноги стоят, словно их приклеило дурацким проклятием к месту.

— Но ты иди.

Павлик сорвался с места еще до того, как женщина произнесла после долгого, едва слышного всхлипа:

— Мне надо тебе кое-что рассказать. Наверное.

Нет, этих слов сыщик не слышал, он мчался к выходу, полностью увлеченный возникшей в голове идеей. Возможно, услышь он слова женщины, дальнейшие события развивались бы иначе, но случилось то, что случилось. Пауль Эро в один прыжок преодолел семь ступенек, отделявших зал «Пьяной свиньи» от улицы Речного города, распахнул дверь рывком, поморщился, увидев Вельзевула Аззариэлевича, и возмущенно произнес, глядя в удивленные глаза:

— Ну, это уже не смешно!

Черные брови шевельнулись, а сам директор Ясневский слегка отшатнулся назад, пробормотав слегка шокировано:

— Пауль Эро!..

— Иди на хрен, Анжелка! — выпалил сыщик, огибая опешившую фигуру получерта по короткой дуге. — Честное слово, не до тебя сейчас.

Вельзевул Аззариэлевич открыл рот, закрыл. И молча уставился на стремительно растворяющуюся в темноте высокую фигуру.

— Совсем молодежь разучилась пить, — сокрушенно пожаловался он своей тени и открыл дверь кабака, где, говорят, подавали лучший эль по эту сторону от Призрачного леса.

После всего произошедшего оставаться в «Пьяной свинье» было неприятно. И Анжела, конечно же, не стала насиловать свой нежный организм, немного подпитавшись тревожным страхом незнакомого мужика, который думал исключительно о том, что к понедельнику надо было закончить работу над комодом, а он к ней еще не приступал. И что жена ему голову оторвет. Или заказчик. Или все-таки жена… Несчастный никак не мог определиться в своих приоритетах и решить, кого же он боится больше. От этих метаний у Анжелы разболелась голова, она грубо расплела сотканную для не самого вкусного в ее жизни ужина реальность и стремительно покинула кабак.

В конце концов, ночь была в самом разгаре, а ночи в городе вечного праздника веселые и шумные, так что шансов на то, что еще до рассвета получится избавиться от неприятного послевкусия от встречи с Паулем Эро, было более чем достаточно.

Анжела скользила вдоль линии фонарей, стараясь держаться все-таки тени, и размышляла о своем невезении. Как же хорошо все начиналось. Как она взбодрилась, когда почувствовала тревогу проклятущего сыщика, как мощна и вкусна была хлынувшая по венам энергия… И как быстро все закончилось, потому что эфор сумел определить в ней морока.

Его всегда было сложно обмануть. Еще в те времена, когда он был совсем мальчишкой с честолюбивыми помыслами и странными идеями о паразитизме. Да, мороки были паразитами, но это же не значит, что их за это всех без разбора надо было в тюрьму сажать! Природа сделала их такими. Богиня наделила умениями, которыми не обладает больше ни один из смертных.

К счастью, нашлись люди, способные оценить талант Анжелы и ее сестер по достоинству. О, да! Хозяин нашел им применение, он по достоинству оценил и улучшил врожденные умения морока. Он был могущественен, силен и страшен. И хочется верить, он не узнает о той маленькой беседе, которая нынче состоялась у них с Паулем Эро. Потому что если узнает…

Анжела свернула на очередную шумную улицу Речного города, где почти не было тени, но было очень светло от многочисленных разноцветных огней, шумно и многолюдно. И первой, на кого она наткнулась, была девушка из последних тревожных мыслей хозяина.

О! Он не просил Анжелу о помощи. Иногда он просто забывал о том, что Анжела может видеть тревоги всех, абсолютно всех, и его в том числе. В конце концов, как бы силен он ни был, он был всего лишь смертным, пока.

Девушка оглядывалась по сторонам, сверяясь с картой и о чем-то советуясь с двумя подростками, которые смотрели на нее преданными щенячьими глазами.

Анжела улыбнулась.

Этого просто не может быть. Девушка из тревог хозяина волшебным образом переплелась с тревогами проклятого эфора… Кажется, эта ночь Все-таки будет удачной для морока Анжелы Бу. Кажется, сегодня ночью она одним ударом убьет двух зайцев. Может быть, даже трех, если при этом еще удастся подпитаться молодой волнительной энергией, которая просто бурлила в этих троих, притягивая к себе внимание всех мороков в округе.

— А я говорил, что там надо было направо свернуть, — занудно бухтел Гаврик.

— Да все мы правильно идем, — почти рычал Ларс, не забывая восторженно таращиться по сторонам. В таком большом городе он был впервые, от фильтров отказался, устал от долгой дороги и сейчас был не вполне адекватен. Впрочем, как и все мы. Мы все устали, все хотели скорее добраться до места. И есть хотели, тоже все. Ну, может, только Ларс был более-менее сыт, потому что ему удалось перекусить сырой зайчатинкой.

— Заткнитесь оба! — я остановилась под фонарем и уткнулась в карту.

Черт, кажется, мы заблудились.

Я в Речном городе была несколько раз, но тогда меня по улочкам водила Юлка. Или Дунька. Или кто-то из русалок, которые не отпускали меня одну никуда и никогда. И вот результат: я стою посреди ночи на улице, битком забитой народом, и никто — никто, черт возьми! — не может мне объяснить, как пройти на проклятую площадь Слияния трех рек.

С обреченным видом я снова посмотрела в карту. А может, это не я виновата? Может, это торгаш на въезде в город фальшивыми картами торгует, а?

— О, водные боги, кого я вижу!?

Сначала я услышала радостный визг, а потом меня снесло бурным потоком по имени Дуная.

Это было просто чудо какое-то! Веселая, счастливая, немножко пьяная, бросающая заинтересованные взгляды на моих мальчишек… Ну, в общем, она.

— Ты вообще как здесь? — она хохотнула и снова сжала меня в объятиях. — Одна? С кавалерами? Познакомишь?

— Я…

— Все потом, потом… — Дунька вдруг оглянулась, и на мгновение на ее лице проявилось какое-то странное выражение, я напряглась, но немедленно забыла о неприятном чувстве, когда подруга подмигнула мне и спросила:

— Сначала поедим или сразу в бани?

Бани… У меня прямо задрожало все внутри, но желудок возмущенно заворчал, а волчонок с домовенком проявили редкостное единодушие, синхронно заявив:

— Поедим!

Дуная понимающе рассмеялась и, похлопав Ларса раскрытой ладонью по груди, произнесла вибрирующим голосом:

— Мужчины!.. — качнула головой, равнодушным взглядом скользнула по толпе и продолжила:

— Насчет еды хорошая идея! — рассмеялась каким-то своим мыслям. — Идем. Ужин, чувствую, будет шикарный.

И посмотрела почему-то на Гаврика совершенно плотоядным взглядом.

Мы, наконец, выбрались на более тихую улочку. Откровенно говоря, на совсем тихую. Потому что кроме нас здесь не было никого. И именно здесь, в бледном свете уличных фонарей, я вспомнила о вежливости:

— Это Гавриил, — представила я. — Мой друг. А это Ларс...

— Тоже твой друг! — перебил меня Ларс, неестественно рассмеявшись. После чего он самым наглым образом обнял меня за талию и поцеловал прямо в середину уха.

Я дернулась возмущенно, пылая праведным гневом, а он неслышно шепнул, щекоча теплыми губами мою кожу:

— Она мне не нравится. От нее пахнет страхом...

Что за чушь?

Я открыла рот, но поразмыслив, вместо этого рванула из носа фильтры и...

И да. Я могла забыть Дунькин запах. Могла перепутать его с запахом другой русалки, это совершенно точно, я же не нюхач... Но от той, которая выглядела, как подруга моего позднего детства, не пахло водой или тиной, или Речным городом, или карамельным запахом любви, или терпким мужским потом... От нынешней Дунаи медно пахло кровью и стынущим в жилах ужасом.

А уж я-то точно знаю, чем ужас пахнет...

Отступила назад, непроизвольно прикрывая расставленными в стороны руками своих мальчишек, один из которых прямо в этот момент весьма угрожающе рычал и, кажется, к моему ужасу, собирался обернуться прямо посреди Речного города. Только этого мне не хватало. Представляю, что начнется, если кто-нибудь из местных дев — и это я про мужей не говорю — увидит оборзевшего оборотня, разгуливающего в животной ипостаси по их столице.

Это будет похлеще, чем встреча с крестьянами Ивска. Особенно сейчас, когда мировой суд вынес постановление о Холодной реке, из-за которой милые соседи судились последние… лет триста.

Не знаю, на кой черт русалкам сдалась река, разделяющая Волчью долину на женскую и мужскую половину. Не знаю, как они собирались ее использовать, потому что волки в лице шонага Унольфа поклялись, что ни одна русалочья нога больше не ступит на лунные земли волков.

Женщина, пахнущая как множество страхов миллионов людей, криво ухмыльнулась, а я приготовилась драться. Выставила вперед ногу, стала вполоборота, правой рукой подманила к себе одну из нитей воды, которых в Речном городе было более чем достаточно…

А незнакомка только весело рассмеялась и качнула головой, глядя на мои приготовления, а потом сделала один коротенький шаг назад и исчезла, а вместе с ней исчезла тихая улочка, дома, фонари, деревья, свет звезд и даже запахи осеннего города.

Я оказалась запертой в мрачном каменном мешке вместе с одним недоученным домовенком и неопытным, но очень перспективным волком.

Да уж, ситуация.

— Ух… — Ларс выдохнул и закрутился волчком вокруг своей оси, пытаясь определить, куда мы попали, я же, кажется, начала понимать, кто заманил нас в ловушку. Непонятно только, зачем.

Мороки не хватают своих жертв, не держат их в плену, они питаются чужими тревогами и страхами, создавая пугающие своей правдоподобностью реальности. Но на этом все. Что же понадобилось от нас этому конкретному мороку? И как я могла так глупо купиться? Где моя интуиция? Где мой опыт Стража? Где, в конце концов, волчий нюх.

Оправдание одно: усталость, усталость и еще раз усталость.

— О, Мать-хозяйка, о, Отец-охотник, — причитал в темноте Гаврик, который не обладал остротой волчьего зрения и потому вообще ничего не видел. — Что происходит? Почему это происходит со мной? Я что, ослеп?

— Ты не ослеп, болван, — проворчал Ларс беззлобно, ощупывая каменную кладку стен нашей темницы. — Просто здесь очень темно.

— И сыро, — добавила я, услышав, как под ногами молодого волка хлюпает вода. — Но где же мы?

Велев Гавриилу не путаться под ногами, мы два раза обошли все помещение по кругу и убедились только в следующем: комната была абсолютно круглой, каменные стены не простукивались ни в одном месте и нигде не было даже намека на дверь.

— Выхода нет, — озвучил Ларс очевидное и, обдав меня веером брызг, без сил плюхнулся в лужу, которая пятисантиметровым слоем покрывала весь пол нашей темницы.

— Бред какой-то, это не со мной, — наш личный домовой причитал, не замолкая ни на секунду, а учитывая, как сильно ворчал мой голодный желудок, лучше бы ему было помолчать.

Тем более что его бормотание реально мешало думать.

— Но как-то же мы сюда попали! — не сдавался Гаврик, даже не подозревая о том, что мой желудок как раз в этот момент думал над вопросом «Вкусные ли домовые?». Ну, если желудок, конечно, умеет думать. — Не по воздуху же мы сюда прилетели?

— Я бы заметил, если бы мы летели… — вспылил Ларс и ударил кулаком по воде.

Брызги снова хлестнули по моему многострадальному платью — хоть бы папа Род не узнал о безвинных страданиях своего шедевра.

— А может быть, и не заметил, — злобно прошипела я.

Если честно, то прошипела я исключительно из вредности, просто чтобы поспорить с самоуверенным волчонком. Возможно, даже подраться, потому что досада, помноженная на голод и недовольство собой — это адская смесь.

Наверное, именно эта адская смесь заставила мои мысли свернуть с проторенной дорожки, поэтому я немного оторопело пробормотала:

— А может быть, и не заметил…

Не сговариваясь, все мы подняли головы вверх, чтобы увидеть далеко-далеко и высоко-высоко свет холодных листопадовских звезд.

— Мы в колодце что ли? — озвучил общую мысль Гаврик. — А как это мы сюда так свалились, что не заметили?

— Ага… — поддакнул Ларс, а я задумалась над тем, что морок, который нас заманил в эту ловушку, должно быть, наделен небывалой силой. Возможно, он даже самый сильный среди своих. Она. Мужчины-мороки не охотятся. Мужчины-мороки сидят дома и воспитывают потомство…

Я тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли о бытовом укладе мороковой ячейки общества, и прошептала:

— Надо быть очень и очень осторожным. Я не знаю, насколько она сильна. Я не знаю, зачем мы ей нужны. Поэтому держите нос по ветру.

— Некоторые мороки, создавая свою реальность, — неожиданно заговорил Гаврик, — могут выпить человека до дна.

Ларс уставился на домовенка, сверкнув священным ужасом в желтых глазах и оскалив заострившиеся клыки. Я же не ожидала от своего молодого помощника столь… неожиданных познаний и на секунду задумалась над его словами, а потом размахнулась и опустила свою тяжелую руку — а она у меня, по свидетельствам очевидцев, действительно тяжелая — на темно-русый лохматый затылок.

— Уж лучше молчи!

— А что? — продолжатель рода Пяткиных зашипел и потер ушибленное место. — Я читал… и бабушка вот тоже в детстве…

Мать-хозяйка, упаси меня от бабушкиных сказок!

Я закатила глаза, радуясь, что домовой не видит моей красноречивой мимики, и категорично заявила:

— Все, ша! Выбираемся отсюда.

Вот только я соображу, как.

Несомненным плюсом было то, что морок сбросила нас в колодец. Колодец — это хорошо. Колодец — это вода, а уж с водой-то я всегда смогу договориться.

— И? — Ларс нахально ухмыльнулся. — Ты отрастишь крылья, и мы улетим отсюда, оседлав твою мощную шею?

— За мощную шею ты мне потом ответишь, — мрачно пообещала я и опустилась на колени, погрузив руки в воду.

Надо было нащупать подземный источник, хотелось верить, что этот колодец не был слепым, что у меня получится вернуть в него жизнь, ибо искать другие варианты для побега у меня не было сил. Тем более что другой вариант, вот так, навскидку, виделся только один: вызов дождя. И, боюсь, мой голодный желудок и усталость не позволили бы мне произвести это мощное заклинание.

— Ты в порядке? — прошептал неугомонный волчонок, когда я закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, и тут же услышала звук, неоднозначно намекающий на то, что кто-то кому-то дал по шее.

— Она же сказала, тихо! Болван!

Один — один. Я улыбнулась, краем уха вслушиваясь в мальчишескую возню, и, наконец, нащупала подземный источник.

Русалки родники называют лучами. Помню как-то я спросила у одной из Дунькиных приятельниц, почему так. И она отвела меня в лес, чтобы показать.

— Смотри, — она склонилась над почти незаметным фонтанчиком, едва поднимающимся над землей между корнями старого тополя. — Видишь, как он мал, как мало отделяет его от того, чтобы исчезнуть с лица земли?

— Вижу, — кивнула я, а русалка звонко рассмеялась.

— Ничего ты не видишь! Все совсем не так. Это словно солнце, которое спряталось за тучами. Разве его нет из-за того, что его не видно… Смотри еще.

Она провела рукой над родничком, словно погладила его, и он нерешительно поднял голову, блеснул бриллиантовыми искрами и вдруг взлетел вверх, едва не достав своим радостным прыжком до кроны дерева, чьи корни он омывал, разлетелся в воздухе и упал на землю, весело журча в прежнем темпе.

— Лучик мой, — проворковала русалка, погружая пальцы в холодную воду.

— Лучик мой… — прошептала я, призывая подземные воды к поверхности и надеясь, что роднику хватит сил, чтобы поднять нас на поверхность.

Земля задрожала, и мне стало ясно, что я услышана и понята, забытый источник, обрадованный нечаянным вниманием, забурлил под нашими ногами, накапливая силы и восторженно предвкушая встречу с воздухом, с небом и со звездами.

— Я не умею плавать, — вдруг запаниковал Гавриил и вцепился в мою правую руку десятью пальцами.

— Чтоб тебя разорвало! — прорычал Ларс, но мне в его рычании послышалось скрытое ликование: а как же, ему же представилась отличная возможность отыграться за подзатыльник.

Я услышала хруст суставов, почувствовала, как усилился волчий запах, и поняла, что волчонок обернулся. Оглянулась на него через плечо и улыбнулась с благодарностью.

— Залезай, остолоп! — рыкнул нетерпеливо, а я хмыкнула. Потому что в отличие от меня, у Ларса шея была действительно мощной.

И вообще, он был красив первобытной силой, как могут быть красивы лишь лунные волки. А я все чаще забывала о том, что этой красотой можно любоваться, я все больше думала об опасности, которую несут эти хищники. Мы.

У Ларса были огромные лапы, жесткая густая шерсть, острые зубы и клыки устрашающего вида… Да, этот волк действительно был перспективным. В другое время я бы непременно испугалась, встретившись с ним, но сейчас он блеснул влюбленно желтыми глазами, а заметив мой интерес, довольно зарычал, наклонив в древнем приветствии лобастую голову.

— Позер, — хмыкнула я, прерывая зрительный контакт. Надо срочно выбираться отсюда. Этому волчонку, который совсем-совсем на волчонка не похож, срочно нужна твердая русалочья рука. Иначе, черт его знает, чем закончится эта юношеская влюбленность. Я тяжело вздохнула, признавая тот факт, что боюсь не столько того, что Ларс от взглядов может перейти к действиям, сколько своей собственной реакции на эти гипотетические действия. Ибо моя реакция на поцелуи Павлика меня напрягала и ужасала в какой-то степени. Страшно представить, что случится. Если меня поцелует волк.

Или не случится.

Я нахмурилась, раздосадованная на свои несвоевременные мысли, но тут земля дрогнула особенно сильно, а потом нас стало стремительно поднимать вверх мощным, оглушительно ревущим пенным фонтаном. Я только успела заметить, как бледный до зелени Гаврик вцепился в волчью шкуру, а потом опустила веки, наслаждаясь теплом бьющей сквозь меня энергии. Не знаю, получится ли порадовать сегодня желудок хотя бы черствой корочкой хлеба, но свое уставшее тело я точно порадовала этим купанием в источнике силы.

Сквозь закрытые веки я видела отблески энергии, кипучей и яростной, задаваясь вопросом, как много времени этот родник провел в заточении. Столько силы, столько скрытой мощи, столько яростного могущества, смывающего с меня тяготы пути и нервную напряженность. Это было удивительное чувство небывалого по своей силе экстаза, и расставаться с этим чувством совсем-совсем не хотелось, хотелось его длить и длить бесконечно, до состояния абсолютного счастья, до упругой переполненности, до зевотной ломоты в костях…

В себя меня привел, как ни странно, стук зубов.

Я распахнула глаза и увидела Гаврика и Ларса. Они прижались друг к другу, пытаясь согреться, и выглядели… изумительно. Домовой по-прежнему был бледен, на этот раз до синевы, а не до зелени, а Ларс был гол. Зараза! Хоть бы разделся перед оборотом! Где я ему теперь штаны найду!?

— Н-наконец-то! — дрожа всем телом, проговорил волк. — Мы думали, ты никогда не проснешься.

— Я не спала, — дернула плечом и посмотрела на звезды, чтобы определить, сколько времени я позволила себе купаться в фонтане силы. — Ого!

— И я o том же, — проворчал Ларс. — Светает.

Светает. А нам еще надо придумать, как провести голого оборотня по улицам Речного города, где искать Дунаю и что еще ожидать от странного морока, заманившего нас в ловушку. Или ничего не ожидать? Может, это просто была глупая шутка? Говорят, у мороков совсем туго с чувством юмора…

Только в тот момент, когда заспанный и лохматый дворецкий открыл двери старого особняка, Пауль Эро догадался посмотреть на часы.

— Доброй ночи, господин Эро, — вежливо проговорил человек, открывший двери.

Он был в халате, из-под которого выглядывали пижамные штаны и волосатые щиколотки, в тапочках с загнутыми носами, а аккуратные кругленькие очочки криво сидели на кончике носа, частично скрывая недовольство в глазах.

Негласный хозяин дома наклонил голову, стараясь вспомнить хотя бы одну приличную фразу, соответствующую ситуации, и одновременно боролся с собой, чтобы не произнести:

— Какого черта ты, молокосос, колотишь в двери в три часа ночи? Почему от тебя за версту несет элем? И что такого важного случилось, что не могло подождать до утра?

Нахмуренные брови и пальцы, нервно сжимающие ручку двери, говорили о том, что внутренняя борьба шла нешуточная. Наконец, одна из сторон выбросила белый флаг и дворецкий, прокашлявшись, произнес:

— Чем могу служить?

— Прошу прощения за... поздний визит, — на слове «поздний» Павлик едва не споткнулся, задумавшись на миг, не было бы правильнее этот визит назвать ранним. — Но у меня неотложное дело к капитану.

Ко взглядам, обещающим скорую и весьма болезненную смерть, Пауль Эро привык еще в Школе, поэтому он закончил свою просьбу счастливой улыбкой, не забыв слегка удивлено приподнять брови. Так, чтобы весь его вид говорил, мол, старина, мне ужасно неловко, но вот такой вот я, и ничего с этим уже не поделаешь.

— Пройдите в кабинет, — произнес дворецкий, почти не разжимая губ, и отступил внутрь, пропуская ночного гостя в прихожую.

В этом доме Пауль был частым гостем, поэтому знал дорогу. Быстрым шагом он миновал темный ночной коридор, поднялся на второй этаж и, упав в кресло у потухшего камина, устало прикрыл глаза.

Может, стоило подождать утра? Необязательно было бежать со своими вопросами к капитану среди ночи...

Хозяин дома появился спустя пятнадцать минут, хмурый, злой и сонный.

— Лучше бы это было что-то действительно серьезное! — проворчал он, собирая длинные черные волосы в хвост на затылке.

— Можешь назвать мне актуальные имена всех тринадцати Предводителей?

Капитан Ботан опустился в кресло напротив и ничего не ответил. Он смотрел на своего ночного гостя со странным чувством тоски и безысходности. Все-таки придется рассказать Сигни правду...

— Кто конкретно тебя интересует?

— Все тринадцать, я же сказал, — ответил Павлик и нетерпеливо постучал кончиком сапога по полу.

Гай Ботан вздохнул, неспешно поднялся на ноги, прошел до письменного стола и, не опускаясь на стул, обитый зеленым плюшем, склонился над столешницей.

— Ты бы хоть свет зажег, — проворчал Павлик.

Откровенно говоря, капитан Ботан даже после всех лет знакомства все еще немного пугал сыщика. То, как он иногда смотрел, словно пронизывая насквозь пронзительным взглядом, словно заглядывая в душу, вытаскивая наружу самые тайные мысли, то, как обходился порою без сна... Или вот, как умел писать в темноте... Все это наводило на странные мысли.

Нет, Пауль Эро знал, что после того, как Гай Ботан перестал быть Стражем, он лишился всех сверхъестественных способностей, но иногда казалось, что где-то ТАМ произошла ошибка, и мужчина, склонившийся сейчас над письменным столом, все еще мог вывернуть его, Пауля Эро, наизнанку одним лишь взглядом.

Минуты через две капитан вернулся к сыщику, держа в руках лист бумаги, и Павлик, выдохнув с облегчением, Все-таки зажег свет.

— Я бы хотел, чтобы ты ознакомился со списком прямо сейчас и уничтожил его при мне, — категорично потребовал Гай Ботан. Эро кивнул с пониманием.

— Это понятно!

Вместо ожидаемых тринадцати было только девять фамилий. Пауль задумчиво кивнул.

— Значит, ты знал. Давно?

— После того, как убили родителей Сигни, пришлось поверить в то, что это не совпадение, — капитан, наконец, посмотрел на Пауля и, удивляясь страху, звучащему в собственном голосе, произнес:

— Я только не понимаю, как? Все мы по-прежнему очень сильные маги, понимаешь, Павлик, очень. И я просто представить себе не могу, с чем столкнулись мои... — он сглотнул комок, вставший вдруг поперек горла, и закончил шепотом:

— Что их убило?

— Я не знаю, — Павлик планомерно изодрал в клочья ненужный теперь уже список и, сбросив ручеек из мелких обрывков в пустой камин, легким щелчком пальцев поджег бумагу. — Но я узнаю.

Капитан недоверчиво хмыкнул и бросил на Павлика виноватый взгляд.

— Я понимаю, что должен был, наверное, рассказать об этом раньше. Тебе или кому-то... Но я... я ничего так не боюсь, как потерять ее. Как она посмотрит на меня, когда поймет, что ее родители умерли по моей вине?

Павлик дунул на серую золу, в которую превратился листок со списком имен, вытер руки о колени и, медленно разогнувшись, поднялся. Посмотрел на бывшего Стража, пренебрежительно улыбнулся и спросил:

— Вот объясни мне такую закономерность, дорогой мой друг и товарищ Гай Ботан, сколько лет тебе?

А когда капитан открыл рот, чтобы ответить, нетерпеливо замахал рукой, призывая того к молчанию.

— Нет-нет! Лучше не говори. Боюсь, мой израненный посещением Библиотеки мозг не вынесет этой информации. Я не к тому. Я просто думаю, вот ты взрослый, отягощенный жизненным опытом человек. Почти мудрый, я бы сказал, мужик. Ну, по крайней мере, в теории. А что мы имеем на практике?

Павлик зевнул, а Гай, глядя на сыщика исподлобья, ворчливо поторопил:

— Что?

— Осел ты, а не мудрец. Поговори с женой, не порти себе и ей нервы. Что же касается вины... Виновника мы обязательно поймаем. Как-то напрягает меня этот виновник... Как-то мне не нравится это все...

На улицах Речного города по-прежнему была ночь.

Неудивительно, разговор с капитаном, включая распитие постфактум двухсот грамм коньяку, занял не более полутора часов. Звезды все еще были холодны и равнодушны, полуночное веселье уже сбавило обороты, а взрывы пьяного смеха сменились редкими всхлипами и заунывными песнями. Павлик постоял с минуту на крыльце старого особняка, прислушиваясь к звукам засыпающего за спиной дома. Прикинул, стоит ли снова направить свои стопы в «Пьяную свинью». Как-то нехорошо с Ангелиной получилось. Бросил женщину в этом рассаднике зла. С другой стороны, если верить информации, полученной в Ангельском читальном зале, бояться надо было за кабак, если женщина вдруг останется чем-то недовольна.

В конце концов, Павлик решил отправиться в местный эфорат и скоротать остатки ночи в тамошней гостинице при казарме.

Но поспать сыщику в эту ночь, видимо, не было предначертано судьбой.

Он шел по ночному городу и размышлял о неожиданных открытиях сегодняшнего дня, о том, как эта информация повлияет на расследование и, конечно же, не обошлось без мыслей на тему, зачем конкретно Вельзевул Аззариэлевич отправил его в Библиотеку. Директор Школы Добра никогда и ничего не делает просто так, все его ходы просчитаны на много шагов вперед… Что-то ведь он хотел от этого визита?

— Ни за что не поверю, что пану Ясневскому нужна информация о том, как Ангелина Фасолаки в пять лет упала с дерева и сломала ключицу… — Павлик раздосадовано потер лицо руками, не замечая того, что начал рассуждать вслух. — Отсюда делаем вывод: он почему-то считает, что эта информация может пригодиться мне.

Остановился посреди улицы, глядя вперед невидящим взглядом.

— Или не считает? Или это все-таки только наказание… Бред.

Свернул на знакомую улочку, которая вела к центральному отделению речного эфората, и с удивлением отметил суету, излишнюю освещенность и многолюдность. Толпа стояла к Павлику спиной, поэтому он не мог видеть говорившей, но чистый, почти детский голос, слышал отлично.

— Очень, очень подозрительный тип, — объясняла невидимая свидетельница неизвестного события. — Пришел весь такой бледный, мрачный в длинном черном плаще по столичной моде. И устроился за столиком с падшей.

Сыщик немедленно представил себе франта. Бледного, с синяками под глазами от вечного недосыпа и чрезмерного пьянства. Воочию увидел, как брезгливо кривятся тонкие губы в тот миг, как франт ступил на территорию веселого дома. Сначала он обвел ленивым взглядом навостривших уши после его появления женщин, а потом двинулся к диванчику, на котором устроилась одна из падших.

— Почем нынче любовь? — наверное, спросил франт, а Павлик тряхнул головой, злясь на свое богатое воображение. Девчушка же тем временем продолжала:

— И главное, что? Он три кувшина выхлестал, и глазом не моргнув, а руки-то у него не трясутся… Не трясутся ручки-то. Я сразу подумала, что не станет человек напиваться, если на нем защита от алкоголя стоит… Я вот никогда не стану пить, если защиту поставила, зачем? Только продукт зря переводить!?

— Ты не отвлекайся, — рыкнула крайняя слева спина, и Павлик, к своему удивлению, узнал в говорившем главу местного эфората Герма Истрова.

— А… да, — тонкий голос пронзили решительный нотки, — падшая тоже пила. Ну, на то она и падшая, закладывала так, что только ух! Пять кувшинов выпила, точно вам говорю.

— По делу что можешь сказать?

— Поняла. По делу. Падшая тоже была очень подозрительная… Это и понятно. Уж если ее свои не принимают, на кой она нам сдалась?

— Лея!!!! — в голосе Герма прозвучало отчаяние.

— А потом к ним подсела эта. Бледный ее за руки хватал, такими взглядами прожигал… Я думала на месте убьет, клянусь… А оно вона как получилось.

Вся толпа вздохнула и одновременно повернулась направо, и Павлик, пользуясь наступившей тишиной и общей недвижимостью, пробрался между замерших людей, чтобы увидеть на мостовой Речного города мертвое окровавленное тело в каком-то уж очень знакомом платье.

— Придется вызывать художника, — вздохнул Герм за спиной столичного сыщика. — Будем рисовать твоего бледного.

— А что его рисовать? — изумленным шепотом просипела свидетельница. — Вот же он…

Пауль Эро в удивлении наткнулся на взгляд давешней нерасторопной разносчицы эля и в легком шоке округлил глаза.

— Я?

— На место преступления притянуло, подлюку, — кто-то пробормотал сзади весьма глубокомысленно и опустил на гениальный сыщицкий затылок тяжелый кулак.

Павлик возмущенно ойкнул и оглянулся. Вовремя, надо сказать, потому что мужик как раз заносил свой внушительный кулак для второго удара. Однако под грозным взглядом столичного франта замер и зачем-то прошептал голосом, полным раскаяния:

— А я что? Я токмо злодея остановить…

В слове «злодей» он сделал ударение на первом слоге и, нерешительно похрустывая костяшками пальцев, уточнил:

— Я страх до чего злодеев не люблю. Особливо тех, которые девочек умервщ... ущермля… убивают, короче.

— Го... господин Эро, — выдохнул Герм Истров и закатил глаза так, словно собирался упасть в обморок. — Как же это?

Неизвестный ненавистник всех злодеев немедленно растворился в толпе, а Лея притворилась невидимкой.

— Господин Эрo… Мы не знали, что вы в Речном городе! Если бы мы знали…

Павлик махнул рукой жестом, включавшим в себя всепонимание, всепрощение и вселенское нетерпение, и, наконец, повернулся к мертвому телу.

Платье не зря показалось знакомым.

— Анжела-анжела, — прошептал сыщик, узнав в мертвой женщине морока.

— Говорила же, что он ее знает, — громко пискнула разносчица. — Подозрительно…

Пауль Эро вздохнул, окончательно сказал «прощай» своему сегодняшнему сну и склонился над покойницей.

По крайней мере, женщина не была освежевана. И если не считать того, что ее шея была разрезана от уха до уха, выглядела довольно… прилично.

«Черствею сердцем, — мысленно вздохнул сыщик. — Как давно меня перестали пугать смерти в целом, и смерти знакомых в частности?»

Морок Анжела не была другом, но и врагом она не была. Наверное. Но Павлик знал ее… Сколько? Пять лет? Больше? Сколько бы то ни было, все равно достаточно долго, а между тем, в душе не дрогнула ни одна струна, когда Павлик понял, кому принадлежит тело. Пусть она и не была самым законопослушным членом общества, но такой смерти она не заслужила точно…

— Попрошу очистить площадь от посторонних… Хотя все равно уже поздно. Все следы затоптаны. Герм, ты же опытный следователь, как же ты допустил?..

— Опытный, — согласился сиг Истров, с тоскою думая о том, что не видать ему в этом месяце премии как собственных ушей.

Это же надо было, чтобы так не повезло! Мало ему было убийства, которое произошло едва ли не на пороге эфората? Так еще и выскочка этот в Речной город пожаловать изволил. Что с ним теперь прикажете делать? Доконает же своим занудством!

А у Герма на утро был кабинет в термальных банях заказан… Ох, пропадет кабинет, плакали денежки. И прекрасная Пенея точно не станет с ним после этого разговаривать, а он так долго за ней ухаживал!

— Очень интересно! — пробормотал Пауль Эро, ползая на коленях в кровавых лужах вокруг тела.

Сиг Истров грустно проследил за тем, как последний ночной зевака покинул стремительно пустеющую улицу, мысленно махнул рукой на прощание баням и, вежливо откашлявшись, уточнил:

— Что именно вас заинтересовало, господин Эро?

Разморенная от сытости, от расслабляющей жары парного кабинета, немного пьяная от густого карамельного пива, я лениво отвела взгляд от стены с неожиданным плакатом и томно произнесла:

— Дуняш, это как понимать?

— Что именно?

Русалка лежала лицом вниз, поэтому не видела, куда я смотрю.

— Если ты о том, что твои мальчики удрали от твоих старых костей с моими молодыми сестрами…

Я поморщилась.

— То это, моя дорогая Ингебога, не что иное, как банальная правда жизни. Поверь мне, тебе не о чем беспокоиться. Твои малыши в надежных руках. Девочки точно научат их плохому.

Я вздохнула.

— Я про плакат.

— А? — Дуная наконец подняла голову и прочитала надпись на стене.

На белом листе бумаги размером примерно полметра на полметра было написано: «Красить голову на территории купального комплекса запрещено».

— Видимо, были инциденты, — пробормотала моя подруга, лениво растягивая гласные и при этом прожигая меня любопытным взглядом.

— Что? — я спрятала лицо, уткнувшись в бледно-голубой кафель, и вздрогнула всем телом, когда с затянутого молочным паром потолка мне на спину упала крупная горячая капля.

— Именно, — нелогично заметила Дуная, вздохнула печально и провела по упругому стройному телу ладонью, убирая мелкие бисеринки пота и осевшие на коже капельки воды. — Именно, моя дорогая. Ты сейчас находишься в таком интересном положении — и когда я говорю «интересном», я имею в виду совсем не то, что бы мне хотелось иметь…

Я на секунду задумалась, пытаясь осмыслить произнесенную русалкой фразу, а Дуная убрала с круглого бледного плеча прилипшую прядь волос и продолжила:

— Думать тебе надо, рыбка моя, не о том, что заставляет нового директора бань придумывать эти дивные плакаты, а о том, как ты вообще оказалась в подобной ситуации.

— М-м-м-м…

Ответить мне было нечего, потому что ситуация, действительно, была не самая красивая.

— И это хорошо, что вас нашла именно я, — продолжала бить по больному месту кровожадная Дуная. — А если бы это был кто-то другой? А если бы примчался кто-то из эфоров?

Я вздохнула.

— Это нам повезло, что у них там кого-то убили и именно сегодня ночью… А так бы точно кто-то притащился. Представляю их реакцию на то, что ты выпустила наружу Источник Предков.

— Я не знала! — простонала я в очередной раз.

— Не знала она… — Дуная поднялась на ноги и грозным тоном велела:

— Идем купаться, что-то мне сегодня от жары нехорошо…

В теплом тихом бассейне, к счастью, потолок не был украшен волшебными эльфийскими гусеницами, только классические ветви, едва светящиеся в темноте, да свет луны, проникающий сквозь окна.

Из мужского зала за стеной доносился радостный женский визг, и я поняла, что Дунькины «девочки» во всю учат моих «малышей» плохому. Прямо сейчас. А в следующий момент стало ясно, что смена дислокации не избавила русалку от желания продолжить читать мне морали. И она продолжила.

— Зачем вообще его надо было выпускать на волю? Ты же нашла воду, какая разница, подземная река или наземная. Надо просто вызвать меня. И я бы придумала, как вас достать из ловушки.

Я ничего не ответила, потому что нечего было отвечать, я набрала в легкие побольше воздуха и глубоко-глубоко нырнула, пытаясь убежать, если не от русалки, то хотя бы от собственной глупости.

Когда жизнь поставила меня в ситуацию, при которой был лес, луна, домовой, голый волк и я в одном флаконе, неожиданно включилась мыслительная деятельность. И я вместо того, чтобы предпринимать что-то самой, решила свалить все проблемы на хрупкие Дунькины плечи.

Я опустилась на колени перед колодцем, до краев наполненным водой, опустила в него руки и тихонько позвала:

— Дуная.

Сбоку от меня кто-то хищно клацнул зубами и поинтересовался:

— Это ты сейчас что сделала?

— Вызвала к нам Дуньку…

— Это я понял, — Ларс рычал и даже не думал прикрыться руками, сверкая своей перспективностью на весь лес. — Меня другое волнует. Раньше этого сделать было нельзя?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому.

Я злилась на себя тогда, злилась, когда нас нашла Дуная, злилась, когда она отчитывала меня свистящим шепотом за безголовость, злилась, пока мы обильно, поздно и совершенно нездорово ужинали, совмещая ужин с купанием и посещением парилок разного типа.

И когда Дуная снова начала меня отчитывать, я тоже злилась.

Поэтому сейчас я доплыла до дальнего бортика и одним плавным движением выскользнула из бассейна.

— Ну, ладно Источник, — Дуная вынырнула возле меня, шумно отплевываясь. — Всемирный Океан свидетель, рано или поздно это все равно бы случилось. Но, рыбонька, скажи мне честно, ты древний монах-девственник, которого злобные силы поместили в офигенное женское тело в наказание за неведомые грехи?

Тут я едва не свалилась обратно в воду от неожиданности.

— Не паясничай! — потребовала Дуная и вцепилась в мою коленку тонкими длинными пальцами. — Объясни мне лучше, как так получилось, что я нахожу тебя в лесу в компании прелестного голого оборотня, а ты при этом не собираешься раздеваться. Мало того! Я все видела! Ты кутала его плечи в свою юбку! Сонья Ингеборга! Это позор. Я никогда этого не переживу. Эта картина будет являться мне в кошмарных снах многие-многие лета!

Дуная выбралась из бассейна и устроилась рядом со мной, кардинально поменяв тон:

— А если серьезно, то положеньице твое не из лучших… У нас сейчас волчья делегация в гостях. Активно ведут переговоры по урегулированию конфликта. Так что, как понимаешь, одним веером больше, одним меньше… Твоего Гринольва никто и не заметит на фоне общей шерстисто-волосатости…

— Он не мой, — ответила я, до предела расстроенная новостью о том, что и в Речном городе не смогу найти той безопасности, на которую рассчитывала.

— Хорошо бы ему так и остаться не твоим, — Дуная бездумно играла с едва заметной волной, которая словно ласкалась о ее бледную кожу. — Кстати!

Русалка беспардонно ткнула меня пальцем в плечо, аккурат в то место, где раньше был след от зубов моего давно покойного мужа, и невинным голосом поинтересовалась:

— А что это ты нынче без повязки? Что? Твоему родимому пятну больше ничего не угрожает? И где оно, это пятно, причина многолетних сплетен в среде моих подруг?

Я даже не смутилась, только рукой небрежно махнула и нагло заявила:

— Рассосалось.

Я Дуньку очень люблю, но не собираюсь посвящать ее в свои смертельные тайны. Возможно, именно поэтому и не собираюсь.

В мужском зале неразборчивый юношеский басок произнес что-то, приведшее к всплеску веселого визга, и я нырнула с бортика, чтобы скрыться от пронзительного русалкиного взгляда.

А когда вынырнула, с удивлением обнаружила, что мы с Дунькой больше не одни в женском зале.

На пришедшей было форменное платье горничной и аккуратный белый чепчик на голове. Девушка о чем-то шептала Дунае, и выражение лица у нее при этом было совершенно несчастное и, я бы даже сказала, трагическое.

Широкими махами загребая воду, я поплыла в их направлении, проклиная акустику, свойственную всем бассейнам. Разобрать хоть слово из громкого шепота горничной было совершенно невозможно даже с моим слухом. Когда же я вцепилась в край бортика, девушка только кивнула, вежливо поздоровалась со мной, обозвав меня благородной сигой, после чего убежала, придерживая длинные юбки одной рукой.

— Что-то случилось? — спросила я у Дуньки, уверенная, что обязательно случилось, и, несомненно, по моей вине.

— А, ерунда... — русалка беспечно махнула рукой и весело подтвердила мои предположения:

— В эфорат меня вызывают, объяснительную писать по поводу вскрытого источника. Им, видите ли, протокол составить надо. К ним, понимаете ли, начальство с проверкой приехало... А мне что до того? Я им девочка что ли, среди ночи по первому требованию бежать? Горничную мою вон вконец запугали... Пойдем в парилку, а?

— Мне бы тоже в эфорат не помешало наведаться, — проблеяла я. — Все-таки выходка морока меня тревожит. Не просто так она нас в ловушку заманила...

— Не просто так, — согласилась Дуная, когда мы юркнули в сухую комнату, заполненную жарким сосновым духом. — Однако, совершенно не обязательно жертвовать своим удовольствием во имя вселенской справедливости. Сторожа у колодца мы на случай, если она вернется, оставили? Оставили? Что тебе еще надо? Все нормуль, рыбка моя, отдыхай и не парься... В смысле, наоборот, парься и не думай ни о чем.

Я так и сделала.

Закрыла глаза, прислушиваясь к тому, как жар, проникнув под кожу, плавил кости, медленно пробираясь наружу. Руки приятно ломило, веки потяжелели килограмм на сто, грудь стала упругой и чувствительной...

— Пива хочу, — едва ворочая языком, сообщила я и посмотрела на Дунаю, приоткрыв один глаз.

— Организуем... — русалка благосклонно кивнула, явно потворствуя моему не ко времени проснувшемуся сибаритству. — И пиво, и что-нибудь покрепче... А потом ты напьешься, у тебя развяжется язык и ты, наконец, расскажешь мне, что за мужчина волнует твои мысли, сердце и кровь.

— Пф-ф-ф-ф... — высокомерный звук почему-то получился испуганным, и Дуная снова довольно кивнула.

— Какой мужчина, Дунька? Мне бы с теми, кого твои русалки в соседнем зале окучивают, разобраться...

— Нехорошо старших обманывать, рыбка. Я же и осерчать могу, — а посмотрела при этом почему-то на мою руку с дешевеньким браслетом, которым я зелененькую бабочку прикрыла. — Ты даже не представляешь себе, как я страшна в гневе.

Улыбка, с которой были произнесены эти слова, говорила о совершенно обратном. Что же касается меня, то я уже совсем было собралась рассказать своей старой, а главное очень опытной в некоторых вопросах подруге, о Дне поцелуев... Ну, и обо всем, что касается Павлика и моей на него реакции тоже, но тут мы сквозь стеклянные двери парилки увидели, как в большой женский зал влетел молодой и до чертиков перепуганный тритончик, а следом за ним уже знакомая мне горничная, только на этот раз она была вся в слезах.

Дуная чертыхнулась сквозь зубы и, даже не думая прикрывать красоты своего обнаженного тела, метнулась навстречу пришедшим.

— Что теперь?

— Сига Дуная! — парень и девушка одновременно рванули к русалке.

Дуная подняла вверх указательный палец и покачала им из стороны в сторону, а я поглубже запахнула на себе свою простыню и с восторгом следила за тем, как русалка изволят гневаться.

— Вернулся господин Истров, — горничная всхлипнула и заморгала часто-часто. — С оперативной группой! — еще один всхлип и протяжно, разевая уплывающий в попытке удержаться от некрасивого рева рот:

— Сказали, что арестовывать вас при-ишли... За неподчинение и сабантуй.

— Ну, за хороший сабантуй еще никто никого в Речном городе не арестовывал, — развеселилась русалка. — А за саботаж, да... За саботаж они могут... Ладно, не реви, разберемся мы с твоим господином Истровым. У тебя что?

Тритон рапортовал по-военному четко, вытянувшись в струну, не отрывая при этом взгляда от заманчиво колыхающейся в такт дыханию русалочьей груди.

— На вверенном мне участке происшествие. За пятнадцать минут до смены караула у колодца появился старик. Потоптался, словно вынюхивал что-то. Ловко обогнул все ловушки, словно обладал двойным зрением или был заранее о них предупрежден, разорвал пространство и скрылся в неизвестном направлении. Транспортник, которого мы привлекли к следствию немедленно, даже по горячему следу не смог определить, куда именно мог вести мгновенный переход.

Мы с Дунькой переглянулись, ничего не понимая. Старик?

— Собаки, выученные брать след оборотня, отреагировали весьма однозначно. Злоумышленник был не из веров.

— М-да... — я задумчиво почесала затылок, потому что сказать было нечего.

Человек был только частью толпы. Безликий. Равнодушный. Жадный. До чужого горя, до беды, выставленной напоказ во всем своем отвратительно-притягательном уродстве.

— Ужас какой, ужас! — бормотала дородная баба в плаще, застегнутом на одну пуговицу. Глаза ее горели жгучим любопытством, а розовый язычок то и дело скользил по сухим тонким губам. — Ужас, ужас... что делается-то?

Человек брезгливо поджал губы и решительно двинулся сквозь толпу, не обращая внимания на возмущенные крики и советы насчет того, куда ему стоит пойти. Плевать он хотел на бурлящее негодование потревоженных его локтями и пятками людей. На всех людей плевать. Разве это люди? Рыбьи души, если у рыб бывает душа... Но скоро все изменится, каждый займет свое место и получит по заслугам.

А сегодня ночью все едва не провалилось. Кто бы мог подумать? Из-за одной глупой бабы, которая и бабой-то, в полном значении этого слова, не была. Омерзительное создание, внебрачная дочь луны и болота...

Человек вынул руки из карманов и с раздражением заметил под ногтями на правой руке коричневые дужки запекшейся крови.

Сука.

Тонким перочинным ножичком, движением, выработанным до автоматизма, он вычистил грязь, не снижая темпа ходьбы. Миновал большой перекресток, украшенный бесстыжим фонтаном, свернул на темную аллею акаций, где хорошо было гулять жаркими летними вечерами, прислушиваясь к пьяному жужжанию пресытившихся ароматным нектаром шмелей. Толкнул незаметную посторонним калитку и вошел в тихий сад, главным украшением которого был маленький прудик с ленивыми жирными карпами.

Тот, кого человек искал, сидел тут же, на седом от старости валуне, пристально следя за сонными рыбами.

— Не надо было этого делать, — хриплым голосом произнес хозяин маленького садика. — Только зря внимание привлек.

— Забыл спросить твоего совета.

Человек подошел к сидящему вплотную и резким ударом столкнул его в воду.

— Что за на хрен?! — взревело чудовище, распугивая карпов, суетливых плавунцов и водомерок.

— Мне кажется, или кто-то действительно забыл, кто здесь главный? — прошипел человек, с отвращением глядя на то, как у мокрого вера на скулах пробивается седая шерсть. — Мне кажется, или у кого-то вся кровь из головы отхлынула к яйцам?

Оборотень обманчиво-ленивым жестом вытер лицо, еще раз оскалился на говорившего, а потом одним резким движением руки выхватил из воды золотого карпа и яростно вцепился зубами в холодную трепещущую плоть, с удовольствием ощущая на языке пульсацию уходящей жизни. А спустя мгновение удовольствие сменило жгучее чувство отвращения. Оборотень сплюнул сквозь зубы кровь, вперемешку со слюной и чешуей, вытер рот тыльной стороной запястья и прожег своего гостя ненавидящим взглядом.

— Иногда мне кажется, что надо было убить тебя в тот день, когда ты появился в моей жизни, — прорычал он, вылезая из мелкого озерка на берег.

— Ты бы так и сделал, я уверен. Если бы смог.

Глаза с жадностью следили за двигающимся в приступе старческого смеха горлом. Казалось бы, что может быть проще? Вонзить зубы с двух сторон от синей жилки и насладиться настоящей теплой кровью умирающего. Сладкой до головокружения...

— Глазюки свои сверни, а то слюной захлебнешься, — хохотнул издевательски, следя всепонимающим взглядом за тем, как вер дергает кадыком, представляя, какова на вкус кровь несостоявшейся жертвы.

— Не советовал бы нарываться так откровенно, — предупредил оборотень. — Иногда я просто не могу сдержаться от агрессии. И снова пострадаем оба.

Человек вздохнул.

От столкновения с эти зверем он действительно мог пострадать. Не сильно, но болезненно. Родовая магия, зараза, не позволяла причинить этому существу боль без ущерба для себя.

— Я же предупредил тебя о девчонке, — вкрадчивым голосом проговорил человек и зашел сбоку, чтобы, в случае чего, было легче напасть.

— И я внял твоему предупреждению, — ответил оборотень, из последних сил сдерживаясь от обращения. Сильная кровь не терпела такого тона, она взрывалась красной пеленой в глазах, требуя вызова и утверждения своих прав. В конце концов, это именно он нашел маленькое сокровище! Именно он имеет право пользоваться замечательной самочкой тогда, когда захочется, не ожидая позволения от разных...

— Видимо, плохо внял...

Вер был на целую голову выше говорившего человека, но когда тот посмотрел на него тяжелым взглядом, захотелось поджать хвост и спрятать кончик морды под передними лапами, распластавшись пузом по земле.

— Видимо, мне стоит напомнить тебе, почему именно я занимаю ведущую позицию в нашем маленьком тандеме.

— Не надо... — оборотень проклял себя за слабость в голосе, за страх, холодной змеей заползший за воротник, за сердце, пропустившее удар, и за дрожь под коленками. — Я помню...

— Ну, конечно, ты помнишь, — человек вкрадчиво улыбнулся и вздохнул с деланным сожалением, — но, как любила говорить моя бабушка, повторение — мать учения.

Аккуратная, прямо-таки женская ладонь легла на широкую грудь в мокрой рубашке, темные глаза с любопытством впились в искаженное мукой ожидания лицо, кончик языка скользнул по обесцвеченным старостью губам.

— Я все еще не привыкну к силе в моих руках, — пробормотал человек, с удивлением глядя на то, как тело огромного волка скручивает в ужасных судорогах. — Это так странно, что именно я сам стал достойным... Удивительно просто.

Оборотень его не слушал, да и не слышал, наверное: он из последних сил старался сдержать рвущийся из горла крик, надеясь, что этот урок окажется коротким. Впрочем, и его волк готов был выдержать. Ему было что терять. Что же касается маленького сокровища, ну что ж... Он подождет, самочка все равно никуда от него не денется. Им луной было предначертано быть вместе.

А предначертанная луной самочка тем временем, ничего не подозревая, шла вдоль стены, за которой происходили упомянутые события. Она пока и знать не знала о существовании именного этого оборотня, а окажись она случайно в маленьком садике, где ленивые карпы лениво клевали ветви плакучих ив, она, скорей всего, и не заметила бы сразу мокрого, стонущего от боли волка, потому что ее внимание целиком было бы приковано к человеку, склонившемуся над поверженным оборотнем с выражением пытливого интереса на немолодом лице.

Этот человек был связан для нее с другим местом, ему совершенно точно нечего было делать в Речном городе ночью, в компании дико сверкающего глазами вера. И может быть, если бы самочка все-таки не прошла мимо спрятанной в ветвях пышных кустов калитки, скользнув по ней равнодушным взглядом, она бы увидела, что на самом деле представляет из себя человек, которого она так опрометчиво считала безопасным для себя.

А человек устал. Он вдруг почувствовал как каждый долгий прожитый им день тяжелым грузом лег на немолодые уже плечи, вздохнул, вспоминая, сколько ему пришлось побегать, сколько энергии потратить, открывая и закрывая мгновенные переходы, да и после опрометчиво затеянного урока перед глазами плясали светящиеся мушки и болезненно ломило в висках, а ведь надо было еще вернуться домой...

— Ну, хватит на сегодня, — проворчал он, прерывая контакт с тем, кто считал себя самым мощным среди живущих волком. — Хорошего понемножку... К девчонке на пушечный выстрел не подходи. Это понятно?

— Понятно, — не поднимаясь с земли, ответил поверженный вер.

— Морока твоего пришлось убрать, вызови другую, кто там у них по старшинству должен быть?.. И очень прошу тебя, — человек вытер кончик лакированной туфли о куртку лежащего, бесцеремонно толкнув того в бок ногой, — не вынуждай меня делать за тебя твою работу.

— Я понял, да...

— Вот и умничка. Ну, будь здоров, — человек в последний раз разорвал пространство, и оборотня на миг окутал запах свежих булочек с яблоком и корицей и сосновый аромат древнего леса. — Следующая встреча по графику. И чтоб без самодеятельности. Никаких больше случайных смертей! И я сейчас говорю не об Анжеле...

А потом дыра захлопнулась, и человек уже не слышал злобного рычания и несдержанного мата. Оборотень понял, на кого был сделан намек. На эльфа, которым он полакомился несколько дней назад. Проклятье, старик просто вездесущ. От него просто невозможно что-то скрыть!..

Волк с отвращением посмотрел на мокрую и полностью испорченную одежду и поспешил в дом. Об этой проблеме он подумает позже, когда она станет актуальной. Сейчас же на повестке дня стояло совсем другое.

Старший эфор Истров, который довел впечатлительную Дунькину горничную до истерики, был довольно мил. Я бы даже сказала, очарователен. Он восторженно улыбался, рассматривая меня. Я даже могла его понять, потому что от выданной Дунькой одежды невозможно было оторвать глаз. Простое черное платье сидело на мне узким футляром, а красная шаль на плечах привлекала мужские взоры не к плечам и обнаженной шее, как было задумано модельером, а к тому, что ниже означенной шеи находилось. В общем, пялились на меня все. И это по какой-то непонятной причине не вызывало больше приступов внезапного отвращения и тошноты, а в некотором роде было даже приятно.

Старший эфор Истров не перестал улыбаться даже после того, как я искренне призналась, что это по моей вине запечатанный Источник теперь открыт.

— Ох, это такая мелочь, милая, очаровательная шона... Такая ерунда.

— Странно, — я поймала смеющийся Дунькин взгляд и с удивленным видом произнесла:

— Мне дали понять, что это ужасная беда... Что моя подруга может из-за этого реально пострадать... Говорят, ее даже могут арестовать за саботаж...

Я дотронулась кончиками пальцев до локтя улыбающегося сига и для убедительности еще шире распахнула глаза, краем уха поймав одобрительное русалкино ворчание. Ох, боюсь, она не только на моих подопечных плохо влияет...

— Абсолютная чушь, — радостно соврал сиг Истров и немедленно разорвал пополам и еще раз пополам бумагу, которую он держал в руках, и на которой я успела заметить герб Речного города. — Сига Дуная одна из лучших в своей профессии. Ни одному ослу и в голову не придет заподозрить ее в саботаже.

— Или в чем-то другом, настолько же глупом, — согласилась русалка и широким жестом отпустила прислугу и весь оперативный отряд, в тоске переминавшийся с ноги на ногу на крыльце. — Зайдем внутрь, Герм. Нам надо поговорить с тобой о мороках и...

Старший эфор споткнулся на пороге и подозрительно сощурился, глядя на Дунаю:

— Откуда знаешь? — сипло и неожиданно зло прошипел он. — Кто донес?

— Э?

— Я почти час выслушивал нотации от столичного хлыща, а теперь еще и ты поиздеваться решила?

Мы с русалкой переглянулись.

— Поиздеваться? — уточнила она.

— А разве нет? — Истров заметил наше замешательство и почесал затылок.

— Я бы с удовольствием, ты же знаешь, но сегодня как-то не до этого, — ответила Дунька. — Ночь бесконечная получилась какая-то.

И в этом вопросе я была согласна со своей подругой даже не на сто, на двести процентов. А потому только глубоко вздохнула и прямо там, в холле Дунькиного дома рассказала о том, кто и как заманил нас в ловушку.

Старший эфор хмуро выслушал мой короткий рассказ, а потом вдруг засиял, как новый золотой и выпалил:

— И пусть теперь скажет, что я ничего не делаю! Мы еще посмотрим, как отреагирует начальство, когда узнает, кто именно нашел ценного свидетеля! — сиг Истров бесцеремонно схватил меня за локоть и заявил:

— Шона Сонья Ингеборга Унольв, я задерживаю вас для дачи показаний. Попрошу проследовать вместе со мной в главное отделение для составления протокола.

Дунька громко и витиевато выругалась.

— И ты тоже подчаливай, — вспомнил больше не улыбающийся эфор. — Объяснительную напишешь — и можешь валить, куда угодно.

Мать-хозяйка! Эта ночь никогда не закончится!

Старший эфор Истров утратил всю свою очаровательность в тот миг, когда на мои запястья, прямо поверх манжет элегантного Дуняшкиного платья, прямо поверх браслетика, под которым пряталась маленькая желто-зеленая бабочка, легли стандартные наручники, ограничивающие носителя в использовании магии. Кажется, в моих глазах в тот момент потемнело от ярости. Ну, либо луна вдруг спряталась за тучу. В висках пульсирующим шипом дрожало раздражение.

Я устала.

Я хочу спать.

Утро, которое столкнуло меня во дворе Призрачного замка с Гринольвом, по-моему, было лет триста назад. И замечательный ужин в компании Дунаи, а также оздоровительно-расслабляющие процедуры, вне всякого сомнения, помогли, но я все равно мечтала только об одном: завалиться в кровать и проспать весь завтрашний день.

— По-моему, ты переигрываешь, — в голосе Дунаи ярости клокотало едва ли не меньше, чем во мне.

— Я все делаю по правилам, — ответил сиг Герм с важным видом, после чего вдруг склонился над моими скованными руками и поцеловал тыльную сторону ладони, сначала правую, потом левую, обрисовал большим пальцем контур моего дешевенького браслетика и проникновенно прошептал:

— Очаровательная шона, всем сердцем надеюсь, что вы не держите на меня зла! — улыбнулся еще так виновато, подлец! — И в мыслях не было вас оскорбить! Я просто исполняю свой долг… вы же понимаете?

О, да! Я понимаю. И взгляд мой полон понимания. И каждое отрывисто-рваное движение. И сдерживает меня от истерики только одно: наличие рядом Дунаи. Она-то точно не даст меня в обиду.

В свете луны наручники на моих запястьях переливались серебром и словно дрожали, диссонируя с ударами моего сердца. И старший эфор понял, что я больше точно никогда не буду с ним флиртовать. И улыбаться тоже не стану. Поэтому он с сожалением покусал нижнюю губу, словно решая какую-то внутреннюю проблему, а затем хмуро произнес:

— Пройдемте. Чем быстрее мы доберемся до эфората, тем скорее все закончится, и вы сможете быть свободной.

Волшебные слова. Но смогу ли?

Минут десять спустя мы подходили к белому трехэтажному зданию. И наша процессия перепугала бы, наверное, всех честных жителей Речного города, но, к счастью, в этот предрассветный час на улицах нам никто не встретился. Поэтому и свидетелей у того, как меня под конвоем одного дергающегося сига, шести равнодушных членов оперативной группы и разгневанной до огненного дыхания русалки вводили в здание эфората, не было.

Внутри меня к тому моменту уже образовался гремучий коктейль из смеси усталости, злости, раздражения и испуга. Нас с Дунаей разделили как только мы переступили порог эфората и, откровенно говоря, это не прибавило очков Герму Истрову в моих глазах. Впрочем, тритон и сам это, кажется, понимал весьма четко. Он нервничал, причем с каждым следующим шагом все больше и больше.

— Я неплохой человек, — наконец произнес он, устав от моего враждебного молчания. — И не нужно бояться, ничего плохого с вами здесь не случится.

— Да иди ты к черту! — мой голос как-то слишком звонко грянул в пустом коридоре, отразился от высокого потолка, отскакивая от выбеленных стен, пробежался до темного окна в конце туннеля и разбился раздраженно о зеркальное по ночному времени стекло. Мой провожатый моргнул от неожиданности, и в этот же момент за дверью, у которой я остановилась, судя по звуку, кто-то свалился со стула, послышалось приглушенное чертыханье, а у меня неожиданно нестерпимо защекотало в носу.

Из-за все еще стягивающих запястья пут пришлось поднять к лицу обе руки. А затем дверь распахнулась и я забыла о внезапной чесотке, потому что увидела Павлика. Бледного, с черными усталыми синяками под глазами, лохматого, помятого и до крайности удивленного.

— Соня? — не знаю, чего в его голосе было больше — изумления или испуга.

— Соня! — повторил он громче, окидывая мою фигуру тяжелым взглядом. Глаза задержались на секунду на магических наручниках, и Павлик глухо зарычал, а я чихнула, громко, сочно и совершенно неприлично.

— Ты... что ты тут... — взгляд снова вернулся к моим рукам и тембр рычания изменился. Честное слово, вот если бы не знала, что Павлик совершенно точно не волк, решила бы, что нюх меня подводит. Кстати, о нюхе. Я привычным жестом попыталась выдернуть невидимые фильтры из носа, но даже этого мне магические путы не позволили.

Пауль Эро пригвоздил взглядом к стене самого невезучего в мире Герма Истрова и оскалился:

— Сиг Истров, я хочу немедленно ознакомиться с квартальным отчетом по раскрываемости преступлений во вверенном вам районе.

Выдохнул. Шагнул ко мне и сделал странное движение руками, словно он одновременно хочет меня обнять, пожалеть, приласкать и задушить.

— И с годовым тоже.

Он одним движением снял с меня наручники, но не выпустил моих запястий из захвата своих длиннющих пальцев.

— И еще...

— Поль! — возмутилась я одними губами.

— Что? — Эро не собирался щадить ни мои чувства, ни гордость доставившего меня в эфорат следователя. — Что «Поль»? Какого хр... какого ты вообще на нее наручники надел? Она что, опасный...

— По предписанию к задержанию от двенадцатого числа месяца снежня года...

— Я тебе сейчас в морду дам, — пообещал Павлик, а я оглянулась по сторонам, радуясь тому, что кроме нас троих в бесконечном коридоре больше не было ни души.

— Между прочим, это именно она Источник освободила!

Истров мало того, что наябедничал, так еще и посмотрел на меня при этом обиженно. Павлик же в ответ на заявление старшего следователя только слегка повел кончиком носа из стороны в сторону, а потом подтолкнул меня к открытой двери и прокомментировал:

— Я разберусь.

— Э-э-э-э... — господин Истров явно не знал, как намекнуть разгневавшемуся начальству на то, что я ЕГО ценный свидетель, при этом он, судя по выражению лица, судорожно пытался вспомнить, не ляпнул ли он при мне чего лишнего, мрачно сверкал глазами и нервно сжимал руки в кулаки.

— И про отчеты я не шутил, — мстительно напомнил Павлик, закрывая за собой дверь. — К утру чтоб все было готово.

А потом он развернулся ко мне, порассматривал меня уставшую какое-то время, и вкрадчиво так спросил:

— И как это понимать? Ты что здесь вообще делаешь?

Кажется, сыщик злился. И совершенно точно не рад был меня видеть. Я открыла рот, чтобы высказать все, что я думаю по этому поводу, а вместо этого снова чихнула.

— Проклятье! — свободными от магических пут пальцами я без труда достала раздражающие рецепторы фильтры, вдохнула полной грудью и улыбнулась счастливо.

— От тебя всегда пахнет мятой, — сообщила я Павлику, после чего обняла его за талию и прижалась лицом к теплой шее.

По-моему, он потерял дар речи. А я, совершенно точно, мозги. Потому что пахло от него не только мятой, но еще и темным элем, кабаком, застарелой рвотой, кровью и… я принюхалась, чтобы быть абсолютно уверенной… и, да. Женскими духами!

Возмутиться я не успела, потому что сильные руки прижали мою голову назад к шее, а смеющийся голос произнес:

— Я не был в борделе, если ты именно об этом сейчас подумала.

Стыдно признаться, но именно об этом я и подумала.

— Честное слово, — прошептал Павлик и, оттянув мою голову назад, щекотно провел носом вдоль скулы и, уткнувшись в ухо, продолжил:

— От тебя пахнет весной и лавандовым мылом. Очень-очень вкусно. У меня просто голова кружится. Еле сдерживаюсь, чтобы не попробовать тебя на вкус.

Я попыталась выровнять дыхание, чтобы ответить, хоть что-нибудь, но из этого ничего не вышло, потому что Павлик, словно в подтверждение своих слов, поцарапал зубами мою кожу на шее.

— А еще знаешь, чего я хочу?

— Догадываюсь, — прошептала я, откидываясь назад в его руках, выгибаясь навстречу и просто млея от того, что он делал.

Рассмеялся только и двумя руками зарылся в мои волосы.

— Хочу в бани. От тебя баней пахнет… Пойдешь со мной?

— Пойду, — немедленно согласилась я, а Павлик болезненно застонал:

— Так нечестно, Сонь, ты меня расслабляешь. И отвлекаешь… и ты почему здесь? Я с графом договорился, он мне поклялся, что пока ты находишься за стенами Призрачного замка, ты в совершенной безопасности. Я даже не думал, что мне стоит волноваться еще и по этому поводу.

Я подумала, что, пожалуй, стоит обидеться на то, что он обозвал меня «этим поводом», но вместо этого продолжила прижиматься к крепкому телу, просто тая от непривычного чувства защищенности. Впервые в жизни я решила переложить свои проблемы на чужие плечи, тем более что эти плечи казались такими надежными и так активно предлагали свою помощь. И я рассказала Павлику обо всем, не сходя с места. Не обо всем — обо всем, конечно. Только о событиях в Призрачном замке и о ловушке в колодце.

Сыщик хмурился. И если меня во всей этой истории больше всего волновал Гринольв, то его почему-то — письма из Зачарованного леса, которые получил граф Бего. Слушая же о коварстве подозрительного морока, Пауль вообще поморщился, словно целый лимон слопал прямо с кожурой, а когда я замолчала, спросил мрачно:

— Точно не пойдешь за меня замуж?

Мой мрачный взгляд заставил его тяжело вздохнуть.

— Ты просто невероятно… упрямая, Сонька!

Я лично думала, что я невероятно осторожная. Наступить второй раз на те же грабли? Нет уж, увольте. Никто не заставит меня добровольно надеть на себя кандалы. Никаких браков, никаких мужей, никаких обязанностей и обязательств. Не хочу.

— Ты хотя бы веришь, что я не сделаю тебе ничего плохого? — спросил Пауль, когда понял, что я не собираюсь менять своего решения.

— Павлик, — я в порыве искренности обняла его, — ты вообще единственный, кому я верю. Ты же видишь. Ты знаешь, меня даже не тошнит, когда…

— Я понял, — он легко поцеловал меня в лоб и невесело хмыкнул. — Мне нравится предложение «Ты единственный». Давай им и ограничимся, милая. Хорошо?

Я кивнула, не вполне уверенная в том, понял ли Эро, что он на самом деле для меня значит. Наверное, стоит сказать ему, что после той ночи, когда умер мой муж, я не дотрагивалась ни до одного мужчины. Что мне становилось душно и тошно от одной мысли о том, что надо будет к кому-то прикоснуться. Я на пушечный выстрел не подпускала к себе никого из представителей сильного пола. Возможно, если бы я рассказала Павлику, он бы перестал задавать глупые вопросы и понял, почему я больше никогда в жизни не выйду замуж.

— Ну, а теперь, раз ты снова дала мне от ворот поворот, — он невесомо мазнул пальцем по кончику моего носа, вырывая меня из невеселых мыслей, — идем в мертвецкую.

— Куда? — если честно, я все-таки ожидала какого-то более приятного предложения.

— В мертвецкую, счастье мое, опознавать твоего морока. Потом подписываем протокол. А потом моментально в баню. Раз ты уже пообещала.

— Павлик…

— И если ты сейчас скажешь, что передумала, я…

В дверь решительно постучали, и я не узнала, что собирался сделать сыщик, а он остался в блаженном неведении относительно того, что я планировала попросить его меня поцеловать. Ну, просто в здании эфората мы тоже ни разу не целовались. Наверное, незабываемый был бы опыт…

***

Аугуста Нель прожила жизнь долгую и, по большей части, даже счастливую. На ее веку была и неземная любовь, и животная страсть, и дружба с самыми лучшими и самыми благородными, и материнство, и тяжесть короны правительницы, и... И еще много-много самых разнообразных «и».

Но любимый ушел в Иные леса, а вместе с ним ушла настоящая страсть. И сыновья ушли один за другим вслед за отцом в бесконечных войнах и борьбе за власть. Оставалась только дочь. Последняя, самая младшая, единственная надежда на тихое старческое счастье.

Видно, не судьба.

Аугуста Нель пригладила невидимый завиток, поправляя и без того идеальную прическу и, с трудом скрывая отвращение, отвернулась от зеркала. Смотреть на свое вечно юное лицо с недавних пор стало противно. Стыдно было ловить собственный укоризненный взгляд. Очевидно, за все те бесконечно долгие годы власти правительнице так и не удалось избавиться от совести.

Что больше ее терзало? Недоумение в зеленых глазах молодой волчицы? Или обида и злость в голубых, которые стали почти родными?

— Я не могла иначе, — прошептала правительница эльфов. — Это был единственный выход.

Бесшумной тенью, словно незваный гость в своем собственном доме, она проскользнула по коридорам дворца от личных покоев до комнат внучки. Входная дверь не скрипнула, а человек, склонившийся над кроваткой спящей девочки, не услышал ее появления.

— Ты смешная, — говорил он с выражением легкого презрения на лице. — Но грязная... Почему твоя мать была такой дурой? Зачем пошла с человеком? Будь ты чистокровным эльфом, как здорово бы все сложилось...

Аугуста Нель замерла, боясь легким движением либо шумом дыхания выдать себя.

— Возможно, я бы даже любил тебя... Почему бы и нет? Ты точно будешь красавицей, в твоем роду все женщины прекрасны... Ты и сейчас уже самая красивая малышка из всех, видимых мною ранее. Не скажу, что их было много...

Молодой человек наклонился, протянул к детскому личику руку, и правительница эльфов едва не сорвалась с места с испуганным криком на устах. Но вовремя взяла себя в руки, потому что эльф всего лишь погладил бархатную щечку внучки.

— Что же нам остается, маленькая полукровка? Только одно... одно... И время поджимает. Зима скоро.

Скоро зима.

Аугуста Нель шагнула назад и бесшумно закрыла за собой дверь. Она не надеялась, что рядом с маленькой Оливкой получится провести годы, но мечтала о месяцах... Месяцы растаяли в неделях и теперь превратились в часы...

Коридорные зеркала отражали вопросительное и немного испуганное выражение лица предпоследней представительницы рода зеленых драконов.

— Я уже начала отсчитывать свои последние часы или еще нет? — думала она, спеша к сокровищнице. — Или мне остались минуты? Все ли я сделала? Не забыла ли что-то?..

Старинный друг отца обещал, что об Оливке позаботятся. Но разве могла она оставить своего единственного потомка только с этой зыбкой защитой? Не могла... Не могла...

Зеркало снова предательски показало всему миру, что на самом деле чувствует к себе правительница эльфов, но этого никто не видел, так как человек, стоявший на пороге детской, не смотрел в зеркала, он смотрел в спину убегавшей женщины, и на лице его была злоба и ненависть.

И решимость. Решимость, которая ничего хорошего не могла принести той, что спешила в сокровищницу, чтобы сделать последнюю вещь, на которую еще была способна.

Письмо Аугуста Нель написала там же, сидя на сундуках с эльфийским жемчугом и подсвечивая себе чадящим факелом. И отправила его оттуда же, позвав недовольного ворчливого лесовика, который не любил замка, не любил людей, не любил эльфов, он вообще никого и ничего не любил, кроме лесных законов и леса.

— Это последняя просьба, я обещаю, — хозяйка Зачарованного леса была непривычна бледна и грустна.

— Не нравится мне твое настроение, малышка, — пробормотал лесовик, знававший еще прадеда нынешней правительницы.

— Все будет хорошо, — ответила та, — ты только доставь посылку по адресу.

— Отчего же не доставить... Доставлю... Хоть и, прости меня, вервольфов жуть до чего не люблю...

Аугуста Нель кивнула, забыв возмутиться, а потом наклонилась вперед и поцеловала холодными губами в лоб.

— Прощай, старик! — и боясь услышать хоть слово в ответ, выбежала из сокровищницы, захлопнув за собой дверь.

Яд нашелся почти сразу.

Его не было в послеобеденном чае. И в ужин его забыли подсыпать. И ночную рубашку тоже не пропитали смертельной отравой.

Яд был в баночке с ночным кремом.

На этот раз.

Аугуста Нель грустно улыбнулась, села перед зеркалом и, зачерпнув изрядную порцию прохладной омолаживающей массы, старательно втерла ее в лоб, щеки и шею.

— Все будет хорошо, — не очень уверенно прошептала старуха, выглядевшая как юная девочка, расправила складки на груди и чинно прошествовала до кровати, чтобы по старинной традиции правителей умереть в том самом месте, где родилась.

И ни в какие бани они, само собой, не попали. Какие бани, когда проклятая служба не дает вздохнуть свободно? Пауль поднял вверх руку и понюхал китель в районе своего плеча.

— Ф-фу!

А Сонька еще говорила, что от него пахнет мятой. Потом от него разит и конским навозом, честное слово, хуже, чем от кучера…

Нет, шанс попасть в бани уже сегодня был, пусть и минимальный, но все-таки. Составление протокола было на редкость стремительным, потому что дежурный стажер старался не смотреть в сторону столичного начальства, грозно хмурившегося в углу. И на опрашиваемую даму он тоже не особо смотрел. Хватило одного раза.

Очаровательная шона вошла в дежурку, разогнав тучи усталости и дурного настроения одной мимолетной улыбкой. Облокотилась о край конторки, и взгляд молодого эфора моментально съехал с лица опрашиваемой чуть ниже. А потом откуда-то слева раздалось рычание. Весьма пугающее и такое натуральное, что дежурный даже не сразу поверил, что издавал его никто иной, как господин Пауль Эро, столичная шишка, модник, щеголь и все такое.

Очаровательная шона закатила глаза, и рычание было моментально замаскировано под надсадный кашель, тоже довольно страшный, между прочим. Когда же Сонья Ингеборга Унольв заговорила, стажер мысленно взмолился всем модным богам, чтобы коварная судьба не заставила его подняться из-за конторки. Не оставалось никаких сомнений в том, что сделает с ним всегда спокойный, невозмутимый и веселый господин Эро, если заметит, какую реакцию на подчиненного оказал голос ценной свидетельницы.

А он заметит.

Стажер поерзал на месте, пытаясь найти более удобное положение, а женщина продолжала и продолжала говорить, упреждая вопросы. И голос ее лился горьковатым падевым медом, такой же густой и янтарный. И глаз невозможно было оторвать от полных лениво двигающихся губ.

Наваждение какое-то!

Ненавязчивый кашель то и дело заставлял стажера вздрагивать и упираться взором в белый лист бумаги, по которому вкривь и вкось скакали буквы, слова и предложения… Удивительно, что получилось хоть что-то записать…

Когда же опрос был окончен, нахальный мальчишка, бросавший на Сонью откровенно заинтересованные взгляды, протянул на подпись бумаги, прокомментировав их стандартной фразой:

— В конце каждого листа, пожалуйста, напишите: «Мною прочитано, с моих слов записано верно». И дату и подпись…

Пауль бросил в исписанные листы быстрый взгляд и скривился. Берут в эфоры кого попало. Даже писать не умеет, словно курица лапой накарябала… Немедленно подумалось, а почему, собственно, лапой? Разве у кур лапы?.. И тут из водоворота мыслей на передний план выдвинулась наполненная паром комната, прозрачный бассейн с голубой водой и обнаженное влажное тело, опутанное мокрыми прядями рыжих волос…

А затем в дежурку влетел посыльный.

— Письмо от сиги Танаис! — объявил он с порога голосом запыхавшимся и каким-то дурным.

Пауль Эро опустил веки, мысленно прощаясь с банями и с образом обнаженной рыжей красавицы, и с выражением абсолютного счастья взял в руки приглашение.

Отказаться, конечно же, не было никакой возможности. Не объяснять же благородной правительнице, что у него, у Пауля, на остаток этой ночи были совсем другие, откровенно говоря, более приятные планы?!

Он проводил Сонью до своей комнаты в казарменном общежитии и, воровато оглянувшись по сторонам, украл у нее один до безобразия короткий поцелуй.

— Жди меня здесь! — велел ворчливо, не желая отпускать из рук красную соблазнительно мягкую шаль, которая притягивала его взгляды весь вечер. — Никуда не ходи.

Она кивнула и зевнула так сладко, что сыщик не выдержал и на несколько секунд поймал в плен нижнюю пухлую губу. И не отпускал бы ее целую вечность, если бы Сонья с мягким смехом не вытолкала его прочь.

— Тебе пора, — прошептала она, глядя в обиженные голубые глаза.

— Я очень-очень быстро! — поклялся Пауль, судорожно застегивая пуговицы на кителе, то и дело расстегивавшиеся, стоило только этой манящей женщине появиться в поле зрения.

Возвращался в казармы бегом, когда солнце давно уже взошло над горизонтом. И ладно еще, если бы в этой неимоверной задержке была виновна сига Танаис, о любви к романтическим историям которой не слышал, разве что, только глухой. Нет же. Сам своими собственными руками, своей безмозглой головой и длинным языком...

Зачем, спрашивается, он рассказал венценосной русалке о своем обещание купить Сонье браслет? Ох, напрасно все-таки преуменьшают силу русалочьего голоса. Ох, напрасно. Рассказал все, как на духу, черт! Даже о том, в чем сам себе еще не признавался. О тревогах, о планах на будущее...

Ч-е-о-о-о-о-о-рт!!!

Целый час личный ювелир, гном, нагло маскирующийся под тритона, выспрашивал о предпочтениях и пристрастиях той прекрасной особы, коей предназначался подарок. Павлик скрипел зубами и на каждый второй вопрос отвечал:

— Я не знаю!

И это его «Я не знаю» восхищало до писка старенького тритона и умиляло до прозрачной слезы русалку.

Спустя час взрослый человек, давно состоявшийся как профессионал, и мужчина, известный в обоих мирах сыщик, набрался храбрости, чтобы сказать:

— Не хочется вас обижать, высокородная сига, благородный сиг, но, откровенно говоря, я уже приобрел...

— Дай сюда! — не дослушав, Танаис щелкнула пальцами и требовательно протянула руку вперед.

Пауль порозовел правой щекой, но все-таки положил на бледную ладонь небольшую красную коробочку.

Тритон, который на самом деле ни фига не тритон — и Павлик еще обязательно разберется с этим аферистом, в будущем, если получится покинуть Дом Правительства — громко крякнул, бросив короткий взгляд на массивный серебряный браслет с жутким, застывшим в куске прозрачного янтаря скарабеем.

— Это... романтично... — неуверенно пробормотала сига Танаис, а сволочной гном зашуршал с утроенной силой.

— ЕЙ понравится, — ответил Пауль сквозь зубы, в сотый раз мысленно обозвав себя мягкотелым идиотом, и аккуратно, но решительно отобрал у женщины коробочку.

Пусть говорит, что хочет, но когда он увидел это не самое дорогое украшение в витрине одного из магазинчиков на Ювелирной улице, он сразу понял, что его надо купить Сонье. Он представил, как будет выглядеть этот браслет на ее тонкой полупрозрачной руке, как будет играть свет в камне, отражая блики рыжих, как закатное солнце, волос. И... и, в общем и целом, он решил. И все. И плевать ему...

— Думаю, вот эти вот серьги были бы хороши в комплект к приобретенному вами браслету, — пискнул гном и, склонив голову, протянул резную коробочку.

Не Павлику. Танаис, конечно же.

Но Павлик заметил, что именно лежало в шкатулке, и окончательно уверился в том, что старый гном просто косит под тритона.

Это были жуки. Большие черные жуки, застывшие в двух каплях янтаря, на червленых серебряных крючочках... И они просто идеально подходили к тому браслету, который Павлик уже купил. На мгновение он улыбнулся, представив себе выражение лица Соньи, когда она, со всей ее «любовью» к насекомым увидит эти оригинальные украшения. Как скривится ее носик, а верхняя губа дернется немного брезгливо и при этом восторженно... Потому что ей понравится. Совершенно точно понравится.

Понял, видимо, это и проклятый гном.

Еще целый час они торговались. И если бы сига Танаис не вмешалась и не пригрозила, что если мастер Гру не уступит очаровательному мальчику, она больше никогда-никогда не обратится к нему, даже зная, что он лучший мастер в Русалочьем городе... В общем, если бы не она, не видеть больше Павлику Сонью никогда. Потому что он удавил бы ненасытного скрягу. Удавил бы. Отправился бы в Острог за убийство. И всю оставшуюся жизнь потом жалел бы о своем поступке.

Однако сига Танаис вмешалась. И теперь Пауль на всех парусах летел в эфорские казармы, а солнце медленно ползло к зениту...

На рыночной площади он затормозил перед старушкой, которая стояла грустно у фонтана — восхитительно неприличного, как и все фонтаны в Речном городе — с огромным ворохов багряных, желтых и совершенно потрясающих кленовых листьев в руках.

— Купите кабану, господин, — печально предложила старуха и улыбнулась сухим беззубым ртом. — Только три золотых.

Три золотых??? Оборзела старушка! Но время поджимало, а солнце волшебно путалось в чудесной икебане, которая, на самом деле, не была икебаной, а просто тем, чем выглядела — ворохом осенних листьев, шуршащих, грустных и горьковатых на вкус... нет, на запах.

— Я дам тебе четыре золотых, — Пауль сощурился и наклонился к старухе, выхватывая корзину с «кабаной» из морщинистых рук, — исключительно за наглость.

Ну, и еще за то, что на сережках удалось выторговать двадцать пять.

Об этом, конечно, никто никому ничего не сказал. Никто схватил листья в охапку и понесся дальше, опережая ветер, свои мысли и солнечные лучи. Понесся, понесся, но перед входом во двор эфората свернул направо, поднырнул под балкон с тыльной стороны здания, молясь мысленно и тихим шепотом, чтобы не встретить никого, чтобы прокрасться до заветного окошка незаметно, взлететь легко на террасу, без труда подтянувшись на руках и зажав корзину с «кабаной» в зубах, перекинуть ногу через резные перила и довольно замурчать, обнаружив, что балконная дверь только прикрыта, но не заперта.

Пауль прокрался в комнату, на миг запутавшись в голубоватых прозрачных шторах, и замер с колотящимся сердцем.

Она спала. Простыня нежного персикового цвета сползла, наглым образом демонстрируя любому желающему мягкий намек на грудь — повернись! повернись! — восхитительные ямочки внизу позвоночника, легким подъем и... И Павлик зажмурился, шумно втянув воздух трепещущими ноздрями, склонился над постелью, вдыхая притягательный женский запах, и резко отшатнулся, заметив, как дернулся симпатичный носик, украшенный тремя веснушками, которые уже давно-давно хотелось обцеловать.

Поставил корзину с листьями на прикроватную тумбочку, подождал с минуту, пока дыхание спящей выровняется, и неслышно скользнул в ванную комнату. Спасибо местным тритонам за их природную любовь к воде, потому что в казарменном общежитии ванная комната была в каждой спальне.

Долго стоял под шумными дождиком и, глядя в потолок, размышлял над тем, почему он дожил до тридцати лет, а так толком и не знает, как именно подогревается вода в водопроводе. Потом брился и фыркал усиленно и громко, надеясь, что к его возвращению в спальню Соня проснется. Обернул бедра мягким махровым полотенцем и вернулся в комнату, чтобы обнаружить, что любимая — что уж врать себе-то? — да, любимая женщина спит все в той же позе.

Порозовевшая от сна щека прижалась к тыльной стороне левой руки и Пауль, к своему стыду, не мог оторвать глаз от аккуратных пальчиков с ногтями, выкрашенными в розовый цвет. От пальчиков! Черт!

Он вытянулся на крае кровати и замер, почти разучившись дышать.

Сонья была так спокойна, так нежна... Он не в первый раз наблюдал за ней спящей, но никогда, кажется, она не была так хороша, как в это утро, почти превратившееся в обед. Он легко подул на волосы, упавшие на ее лицо и прошептал:

— Эй, Соня! Ты спишь, что ли?..

Она ничего не ответила, и Павлик осторожно подвинулся, укладываясь удобнее. В конце концов, проспать вторую половину дня рядом с нежным теплым телом под боком — это не так хорошо, как совместная баня, но тоже очень приятно.

Я честно думала, что после интенсивного прощания с Павликом и всех намеков на продолжение, заснуть совершенно точно не получится. Однако усталость, накопившаяся за тяжелый день, который начался еще в прошлом веке, кажется, дала о себе знать. И отключилась я, по-моему, еще в процессе приготовления ко сну, потому что момента, в котором я озаботилась бы отсутствием на мне ночной сорочки, я банально не помнила.

Сон был мягкий и сказочный, восхитительный, как снег в ночь Разделения миров, только теплый. И с убийственным запахом свежей мяты. Образы были размыты и перепутаны, не помню, что конкретно мне тогда снилось, но что-то изумительное, окрашенное в эротичные тона и при этом почему-то казалось, что за всем этим стоит некто с ярко-синими смеющимися глазами. Помню, я сначала еще подозрительно искала этого таинственного и синеглазого, а потом окончательно утонула в жарком мятном море и плескалась на волнах удовольствия до тех пор, пока кто-то не прохрипел голосом Павлика прямо в ухо:

— Милая, что ты творишь?

Сон рассеялся, словно его и не было, а я обнаружила себя, лежащей в кровати рядом с Паулем Эро.

Нет, не так. Я обнаружила себя лежащей в кровати Пауля Эро, собственно, на Пауле Эро. Весьма удобная грудная клетка ходила ходуном, а на напряженной шее, по которой я так опрометчиво водила носом в поисках источника мятного запаха, бешено пульсировала темно-синяя жилка.

Я сглотнула и испуганно воззрилась на своего соседа по постели.

— Не хотел тебя пугать, — все так же хрипло поделился Павлик, а я не успела возразить, что не испугалась, — но если ты будешь продолжать в том же духе...

Его зрачки расширились, полностью заполнив собой голубую радужку, а руки очутились на моих боках, погладили кожу, остановились под мышками и без труда подтянули меня вверх. И да, тактильные ощущения не подвели и то, что касалось моего живота, весьма однозначно намекнуло мне, что произойдет, если я продолжу.

— Я... — голос осип до громкого шепота, а Павлик улыбнулся и перебил меня, лаская спину кончиками пальцев:

— Как понимаешь, я не против этой внезапной, но весьма приятной атаки, осталось только выяснить, против ли ты...

Пауль запустил правую руку в волосы на моем затылке, сжал пальцы, почти невесомо царапнув кожу, и немного повернул мою голову, прицеливаясь для поцелуя.

— И прежде, чем ты ответишь, — он упрямо продолжал шептать, даже когда его губы уже фактически прижались к моим, — хочу предупредить. Вряд ли я переживу твой отказ. И моя смерть будет целиком на твоей совести.

В совершенно пьяных от страсти глазах я не заметила и следа веселья, а потом он меня поцеловал, и я поняла, что, в принципе, он и не ждал ответа. Потому что ответ мог быть только отрицательным, а раз я до сих пор не нашла в себе сил произнести хотя бы слово, значит слова не нужны, значит все понятно без них.

Этот вид поцелуев мне тоже понравился. И это все остальные были «тоже», а этот — единственно верным и правильным, когда тело к телу, когда кожей чувствуешь биение чужого — родного! — сердца. Когда горячие ладони неторопливо направляют, лаская. И ты не боишься, и не ожидаешь боли и унижения...

— Дыши, — Павлик оторвался от моих губ, словно понял, о чем именно я подумала в тот момент.

Я попробовала рассмеяться или хотя бы вздохнуть, но вместо этого хрипло всхлипнула, и в тот же миг мужские губы прижались к моим, чтобы попробовать на вкус мой стон. Мой подбородок. И шею...

— Давай... вот так... — он легко поменялся со мной местами и не сдержался от глухого стона, прижав меня своим телом к кровати. Но вместе с приятными ощущениями, вместе с покалыванием кожи в тех местах, которых Пауль касался губами, в голову медленно и неотвратимо стали проникать мысли, а в кровь страх.

— Дыши, счастье мое, — повторил, нависнув надо мной на руках, — все хорошо...

Даже немного больше, чем хорошо, потому что, как выяснилось, целовать можно не только губы, а все, что вздумается, и когда вздумается, а уж фантазия-то у Павлика работала хорошо. Поэтому, несмотря на его настойчивые просьбы, я все-таки время от времени забывала дышать.

Когда его руки сжимали чувствительную грудь.

Когда язык чертил узоры на вздрагивающем животе, дразня пупочную впадинку.

Не упомнишь каждый момент, потому что целые минуты жизни растворились в наслаждении, когда я тонула в страсти, которой мужчина щедро со мной делился.

Но в самый последний момент я все-таки испугалась. Глупо и бессмысленно, потому что это по-прежнему был Павлик, заботливый и нежный. Даже намека не было на боль и ужас... И все равно, я замерла, задеревенела вся, ощутив настойчивое проникновение и вес его тела. И сразу помимо воли вспомнилось другое тело, другое вторжение, давно оставленное в прошлом, но не забытое.

— Дыши, — он замер надо мной на дрожащих руках, и я заметила, как льнут к его лбу потемневшие от влаги волосы, как капелька пота скользит по напряженной шее, как в почерневших от страсти глазах мелькнуло понимание, и он легко перекатился на бок, увлекая меня за собой.

— Так даже лучше, — пробормотал, подавшись чуть назад и закинув мою согнутую в колене ногу себе на талию.

— Я наверное... — страх не хотел сдавать позиций, и я решила отступить. Решила сказать Павлику, что не могу, что все напрасно, и я, видимо, не отношусь к разряду тех женщин, которые... Но он двинулся вперед, не сводя с меня напряженного взгляда, и я промолчала.

— Определенно, лучше... — хриплый смешок перешел в стон, когда его руки сжали мою грудь.

Медленное скольжение назад... И плавно, в такт сорвавшегося с моих губ удивленного стона — вперед. И снова, и еще раз... Павлик тоже забывает дышать, я вижу, как он захлебывается воздухом, двигаясь, лаская, руками, взглядом, дыханием, кожей...

— Соня!..

Я не знаю, чего мне хочется, прогибаюсь то к нему, то от него, то тянусь за поцелуем, а он только смеется, словно дразнясь, и двигается, двигается, двигается, совершенно сводя с ума, вытесняя из головы все мысли, кроме одной:

— Еще. Я хочу еще!

— О, да... — он торжествует и то ли смеется, то ли плачет, то ли стонет, выгибаясь, чтобы, не прекращая бешеного ритма, исступленно целовать мои губы, шею, и грудь, и все, до чего может дотянуться, до тех пор, пока я не взлетела над кроватью, сжав ногами его крепкое тело, пока не задрожала, покрывшись внезапной испариной, пока с моих губ не сорвался последний безмолвный, исполненный блаженства и благодарности стон.

А затем спальня погрузилась в тишину, нарушаемую только шумным дыханием и шелестом моих взбудораженных мыслей.

Наконец, Пауль открыл глаза, которые, утратив черноту желания, приобрели свой естественный цвет и, повернув голову, внимательно вгляделся в мое лицо. Я нервно облизала моментально пересохшие губы, а он подорвался:

— Пить хочешь? Я сейчас.

Совершенно не стесняясь своей наготы, метнулся в ванную и вернулся ко мне спустя минуты три с мокрыми волосами, блестящими капельками на смуглой коже и высоким стаканом с водой. Неотрывно смотрел, как я пью, а я, понимая, что надо будет что-то сказать, пила мелкими медленными глотками, внимательно рассматривая ветки волшебного дерева на потолке.

— Ты... все хорошо? — Павлик Все-таки отобрал стакан и, небрежно швырнув его на тумбочку, схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Да... — пробасила я не своим голосом.

Костяшками пальцев он провел по моей скуле и прошептал совсем уж неожиданное:

— Прости...

И уточнил немедленно, заметив, как непроизвольно взметнулись вопросительным знаком мои брови:

— В следующий раз обязательно будет лучше. Я позабочусь о тебе. Просто завелся, как мальчишка... Прости.

И тут плотину, выстроенную заботами моего сыщика, прорвало, и мысли хлынули в мою пустую голову. Я испугалась.

— Позаботишься? — натянула простыню на внезапно похолодевшие плечи. — А сейчас? Сейчас ты, что же...

— Сонюш, — ласковое прозвище лезвием прошлось по оголенным нервам, и я дернулась, как от удара, поднырнула под мужскую руку и, схватив лежащее на кресле платье, попятилась к двери в ванную.

— Что случилось? — Павлик хмурился, следя за моими передвижениями.

— Ты большой мальчик, — я завела руку за спину, пытаясь нащупать ручку. — Уверена, ты знаешь, как это все правильно назвать...

— Прекрати! — он поднялся с кровати, в два шага преодолел разделяющее нас пространство, отшвырнул парусом себе за спину Дунькино платье и обнял меня. — Что происходит?

Если бы он не смотрел на меня так встревоженно, если бы не хмурился, если бы не сжимал почти до хруста мои ребра я, возможно, просто вырвалась бы из его захвата и не стала ничего отвечать. Но он очевидно переживал. И я решила, что будет нечестно и, по меньшей мере, бессовестно оставить его без объяснений. Отвела глаза в сторону послеполуденного окна и негромко проговорила:

— Я потеряла себя. Я ничего не соображала, понимаешь? Вообще. Мне кажется, я местами не помню, как... как все... происходило. Я не могу себе позволить. Я слишком долго была... — громко втянула в себя загустевший от напряжения воздух, не зная, как подобрать правильные слова, чтобы объяснить, что происходило со мной, когда Унольв ГОВОРИЛ, чтобы объяснить, как чувствуешь себя, когда теряешь контроль над сознанием и телом. — А ты сказал, что в следующий раз будет еще хуже... И я не могу...

Он задумчиво кивнул. И по глазам было понятно, что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО понял, о чем я говорю.

— Все ясно... — протянул, целенаправленно выковыривая меня из сооруженного мной простынного кокона. — И у меня есть контраргумент.

Без труда поднял меня на руки, а я точно знаю, что я не самая худенькая девушка в мире... в обоих из миров, и, не обращая внимания на мое возмущение, транспортировал меня обратно на кровать. А уже там, нависнув надо мною и бессовестно пользуясь стремительным отступлением мозга, сообщил:

— Даже два контраргумента. Во-первых, я сказал — лучше, счастье мое. Обязательно будет лучше... Надеюсь. А во-вторых... — он изловчился и поцеловал меня в шею, с одной стороны и с другой. А потом прижал ладони к тем местам, которые только что целовал, приподнял пальцами мой подбородок и снова поцеловал. Глубоко и вдумчиво. Оторвался и спросил задыхающимся голосом:

— Я же тебя не обидел?

— С ума сошел...

— Тогда все отлично, — он опустил ладони с моей шеи на грудь и, кажется, замурлыкал:

— Честное слово, я ни черта не соображаю, — а между тем соображения хватило, чтобы перекатывать между пальцами, оттягивать и целовать, и втягивать в жаркий рот мою плоть, довольно и сыто урча при этом.

— Я совершенно беспомощен, — пожаловался он, окидывая мое тело и в самом деле беспомощным взглядом, словно не мог определиться, с чего же начать.

Начать решил с солнечного сплетения. Прижался кончиком языка к щекотной точке под грудью, нарисовал один влажный кружок, а затем проложил быструю дорожку поцелуев до пупка, замер на секунду, и я, воспользовавшись образовавшейся паузой, прохрипела:

— Прекрати...

— Как скажешь.

И вместо того, чтобы воплотить свои слова в жизнь, он закинул обе мои безвольные ноги на свое левое плечо и, придерживая их правой рукой, совершил поступательно-бессовестное движение, вышибая из меня громкий, восхищенный стон. Замер, пытаясь справиться с собственным дыханием, а потом начал двигаться. Медленно-медленно. И — черт! черт! черт! — у меня нет никаких сил, чтобы оторвать взгляд от снова чернеющих глаз.

— Как поживает твое соображение? — спросил Павлик, перекладывая мои ноги на другое плечо, сопровождая этот жест резким глубоким движением вперед.

И я честно ответила:

— Ох! — ну, просто невозможно же врать, когда тебя спрашивают так искренне.

Выпад. Выпад. Выпад. Замер и выдохнул. Вдохнул шумно и снова выпад. Ничего не вижу. Глаза зажмурены. Пот ручьем течет по вискам на подушку. Никакой бани не надо…

— Я так и подумал, — хрипло озвучил Пауль, а я не поняла, к чему были произнесены эти слова, но охнула еще раз, на всякий случай и потому что молчать же было невозможно больше.

— Посмотри на меня! — я открыла глаза, наткнувшись на абсолютно шальной взгляд.

— Я совершенно убит, — ме-едленное движение вперед и зубы царапают большой палец на моей ноге. Офигеть! — А ты говоришь о беспомощности.

Говорю?

Павлик сжал челюсти так сильно, что на скулах выступили два бледных пятна, и, не разжимая губ, в такт движению:

— Ты. Меня. Убиваешь. Просто. Ми-и-и-и-лая!

Развернул меня, словно куклу, усадив на себя верхом и, подхватив в колыбель ладоней мою грудь, довольно заурчал:

— Ты ж мое счастье!

— Я...

— Именно ты... Черт!.. Назад немного откинься... Вот та-ак!

И это протяжное «та-ак», кажется, было последним, что я услышала перед тем, как провалиться в бессознательный восторг полностью.

Одно могу сказать точно. Второй раз было действительно лучше. Пауль Эро умел «заботиться» о женщинах. Правда, об этом я подумала много позже, когда приходила в себя, лежа на животе и тихо улыбаясь в подушку, чувствуя, как Павлик бездумно чертит дорожки вдоль моего позвоночника.

— У тебя даже спина красивая, честное слово, — пробормотал он и поцеловал меня куда-то в район правой лопатки. — Ну, не прячься... Я когда не вижу твоего лица, начинаю бояться, что ты опять что-то придумываешь.

— Не придумываю, — призналась я, оборачиваясь к нему, не забыв подтянуть простыню повыше. — Просто пытаюсь переварить произошедшее.

Павлик поймал мою руку, мягко поцеловал ладонь и, очертив большим пальцем контур эльфийской бабочки, сказал:

— У меня для тебя подарок.

— Еще один? — я кивнула на корзину с кленовыми листьями. — Мне понравился букет.

— Я рад. Подожди... — он перегнулся через меня и открыл тумбочку, чтобы достать две коробочки. Ту, что была большего размера, он открыл сам, и сам же надел мне на руку браслет.

— Красивый, — признала я, не зная, куда деть глаза от смущения. Вдруг выяснилось, что мне мужчины никогда не делали подарков, если папу Рода не считать, и как в таких случаях поступать, было неясно. Павлик быстро догадался о причине моего смятения и, лениво откинувшись на подушки, смешливым дурашливым голосом произнес:

— Теперь благодари, — и уточнил, чтобы у меня сомнений не возникло в том, как именно я должна это делать:

— Благодарственные поцелуи — они самые сладкие.

— Это почему? — я наклонилась над ним, ожидая ответа.

— Потому что это те поцелуи, когда целуют тебя... Ты, между прочим, еще ни разу сама меня не целовала. По-настоящему.

И подмигнул мне весело.

Как выяснилось, целовать смеющимися губами улыбающийся рот и в самом деле очень сладко.

Рабочий день ангела-хранителя расписан по минутам, а выходных у него не бывает. И личной жизни, и собственных желаний, и устремлений, и чаяний. Ничего, пока не закончится действие контракта, а длится он, обычно, очень долго. Ну, если ты сглупил однажды и попал в бесконечную кабалу отложенного долга. Как один глупый ангел с рыжим хвостом из неприятностей.

Этому хвосту, то есть, этому долгу, конечно, прошлой зимой стукнуло десять лет, и когда он закончится, было неясно. Да и закончится ли когда-нибудь вообще?

Афиноген запретил себе об этом думать, раз и навсегда. Об этом, о совершенных ошибках и о проценте самоубийств среди хранителей, предпочитая думать о других вещах. И все равно вспоминал, не решаясь даже самому себе признаться, что на уровне подсознания мысли о событиях тех лет не покидали его никогда.

Первый свой контракт Афиноген подписал на третьем курсе, ни с кем не посоветовавшись и, если честно, даже не особо вчитываясь в пункты, подпункты и исключения. Торопился стать первым в выпуске рабочим ангелом. И уже в первые часы, даже до посещения Библиотеки, понял, как же он попал. Договор заключен на два года. Спрыгнуть с контракта невозможно, а тот, кого Афиноген взялся охранять, чьи цели с того дня, как плотную бумагу украсили две подписи, стали его, Афиногена, целями, был последним из самых немыслимых кандидатов на то, чтобы получить хранителя.

Надо было внимательно слушать советника по трудоустройству! Надо было уже тогда, на первом курсе, зазубрить наизусть: всегда составляй контракт сам, особенно для темных.

Маг, нанимавший хранителя для своего дальнего родственника, нетерпеливо стучал пальцами по столу, презрительно кривил губы и не снимал маски.

Нет, конечно, сними он тогда маску, ничего бы не случилось. Афиногену страшно до синих точек перед глазами становилось, когда он понимал, что один его опрометчивый поступок десять лет назад так изменил ход событий, что поставил под угрозу существующий миропорядок.

И все-таки Афиноген же сто раз давал себе слово не возвращаться к тем дням. Что было, то было. Исправить ничего уже нельзя. Впрочем, как показала практика последних дней, что-то все-таки можно.

Первое правило ангелов-хранителей гласило: «Никогда, ни под каким предлогом не оставлять объект без присмотра». Второе правило ангелов-хранителей уточняло: «Даже если твоей собственной жизни угрожает опасность, ты не смеешь покидать объект». Третье правило ангелов-хранителей… Впрочем, основных правил было только два, а третьим пунктом шла приписка о всех тех карах и проклятиях, которые постигнут того идиота, что осмелился оставить подопечного одного.

И все-таки Афиноген тем вечером оставил Оливку, сладко сопящую в кроватке, чтобы отдать дань прошлому. Он умчался к той, кого мысленно называл своей факультативной работой, к той, при взгляде на которую его прожигал нестерпимый стыд. О, если бы она знала, как он был виноват перед ней, она не была бы так дружелюбно настроена к нему.

И умчался-то всего на пять минут, чтобы проверить, все ли в порядке, проникся ли Эро важностью вопроса, не наделал ли глупостей, осознал ли, что с этой девушкой надо действовать не так, как он привык… Настроился на ауру, которая за десять лет стала почти родной, и провалился в непроглядную черноту заброшенного колодца.

«Что за хрень? — мысленно взвыл Афиноген, нащупывая реальность. — Какого черта она делает в колодце?»

Ведь все было так замечательно улажено! Проникновенная беседа с бабушкой, легкий намек матери, два литра коньяку со жрецом… В голове при воспоминаниях о коньяке запульсировало, а желудок неприятно сжался…

Как же легко было работать, пока обе девочки находились под его присмотром!!

Впрочем, проклятый Пауль Эро убедил же Афиногена, что теперь старшенькой ничего не угрожает. И что Афиногену стоит заняться своими прямыми обязанностями, то есть устроить жизнь Оливки, получить, наконец, свой многострадальный диплом… И да, не показываться больше Сонье на глаза, не в том виде, в котором он явился перед ними в последний раз.

Ревнивый.

Афиноген улыбнулся своим воспоминаниям и почти сразу же нахмурился.

И все-таки, что Сонья делала в колодце? И почему она не под защитой Призрачного замка? Руны на карте судьбы говорили о том, что договоренность между Бего и Эро все еще в силе, потому Афиноген и не переживал особо из-за того, что не имеет возможности находиться рядом со своей «факультативной работой» постоянно.

В душе шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие, но хранитель, скрипнув зубами, отогнал его прочь. Что может случиться с младенцем во дворце, полном охраны, за несколько часов? А здесь, судя по вялым мыслям Соньи, нужно было принимать оперативные меры.

Немного усыпить бдительность, чуть-чуть расслабляющих мыслей, легкости в мышцы и дико эротичный сон. Не ей, а тому болвану, который, затягивая возвращение хранителя к Оливке, вместо того, чтобы приступить к активным действиям, просто завалился спать рядом с обнаженной женщиной. А Афиноген, между прочим, нарушил одно из многочисленных правил этики поведения, вмешавшись в ментальную защиту Соньи, когда отправлял ее спать нагишом…

И дальше терпеть нехорошее предчувствие, переросшее в рев сигнальной тревоги, стало невозможно. Надеясь на то, что Эро ничего не испортит, и памятуя о последнем предупреждении сыщика насчет того, что тот сделает с хранителем, если еще раз заподозрит его в том, что тот вмешивается в его сны, Афиноген рванул в Зачарованный лес, чтобы обнаружить, что все семнадцать родовых башен окрасились в траурный цвет.

Что за черт?

Когда умирает эльф, все листья с деревьев в саду дома, где он родился, опадают, поднимая к небу скорбные голые ветви. И осиротевший дом омывают горестные скрипы и стоны.

Когда умирает правительница эльфов, все листья сбрасывает Зачарованный лес.

Лорридис тем утром проснулась от слишком яркого света и не сразу поняла, что проблема не в осеннем солнце и не в том, что она забыла с вечера задернуть шторы в спальне.

— Что ты так рано подскочила? — проворчал Ди, пытаясь поймать ее за хвост голубой сорочки, но женщина уже вскочила и устремилась к окну.

— Ох... — простонала она испуганным голосом.

— Что такое?

— Аугуста Нель... — Лорридис оглянулась на мужа, который уже утратил утреннюю сонливость и возился под одеялом, натягивая слетевшие среди ночи пижамные штаны.

— Мам, пап, — закричал один из близнецов из спальни напротив, — в саду все деревья голые!

— Вот черт, — Диллинхель подошел к жене и ласково обнял ее за плечи.

— Что теперь будет? — она подняла на мужа мокрые глаза.

— Ничего хорошего, — проворчал тот, — особенно если вспомнить, кто по праву крови вступает в права Регента...

И словно в подтверждение его слов над Зачарованным лесом прокатилась первая волна заунывного плача, который будет длиться одиннадцать дней, а потом, когда деревья окрасятся в первую молодую листву, все забудут об Аугусте Нель. Правители приходят и уходят, а Зачарованный лес стоял на этом месте тысячи лет и простоит еще столько же.

— Надо Павлику вестника отправить, — Лорридис вытерла правую щеку, не замечая, как слеза скатилась по левой и, соскользнув с подбородка, расплылась темным пятнышком на атласе ночной сорочки.

Дверь спальни распахнулась, и в комнату вбежали близнецы:

— Что происходит-то? — Глеанир и Легинир говорили синхронно и были одинаково испуганы. — Мам, ты плачешь?

— Никогда не думал, что скажу это вслух, — Диллинхель раздраженно провел ладонью по затылку, — но вам, мальчики, придется на некоторое время уехать к бабушке Гранате...

Ответом ему послужили два восторженных взгляда и радостный басовитый визг подростков, которые хоть и считали себя взрослыми, все еще оставались детьми.

— А Павлику я вестника сам отправлю, — мужчина поцеловал жену в щеку и поспешил в ванную комнату. Надо было торопиться во дворец. Времена наступали тяжелые.

Последнее письмо правительницы Зачарованного леса Аугусты Нель

Здравствуй, мой дорогой мальчик!

Возможно, ты все еще обижен на меня. Не стоит, правда. На мертвых обиды не держат. А в том, что я уже давно мертва, сомневаться не приходится. К утру, надеюсь, я, наконец, узнаю, о чем шепчут листья.

Когда ты был маленьким, вы часто играли в Розовом саду, под окнами моего кабинета. Мне нравилось следить за вашей веселой возней. Однажды, не знаю, помнишь ли ты… Однажды, я застала тебя в саду одного. Ты копошился у ограды и глаза твои были на мокром месте.

— Что случилось, мой хороший? — спросила я.

А ты вытер грязным кулачком свой маленький носик и с дрожью в голосе сказал:

— Так нечестно. Нечестно, что он умер, а ни один лист в саду не прошептал о том, как он сожалеет… Неправда, что эльфы хозяева леса. Хозяева леса белки, и зайцы, и хищные рыси, и… и вот ежи…

Я увидела за твоей спиной мертвого ежа и протянула руку, чтобы приласкать тебя и утешить, а ты дернул головой, трогательно насупившись.

— О чем шепчут листья, когда умирает хозяин? — спросил ты и отвернулся, чтобы продолжить копать голыми руками маленькую могилку для одного из хозяев леса. — И почему они не знают, кто настоящий хозяин, а кто просто занял чужое место.

Мы вырыли ямку вместе. И вместе обрывали листья с розового куста, исколов до крови пальцы, чтобы маленький еж почувствовал себя хозяином хотя бы после смерти…

…Уже совсем скоро, мой мальчик, я узнаю, о чем шепчут листья. Надеюсь, что узнаю. Хочется верить, что я все эти годы не занимала чужого места.

Ты все еще обижен на меня? Пустое. Ты же знаешь, на женщин и, тем более, правительниц, не обижаются. Но все равно прости меня. Я поступила некрасиво, но я обязана была позаботиться о своей внучке. Когда у тебя будут собственные дети, ты поймешь.

Знаешь, я все пишу, пишу, пишу. И не могу перейти к главному. И вовсе не из-за того, что не знаю, с чего начать. Просто мне хочется растянуть это письмо, писать его долго-долго, чтобы оно не заканчивалось. Чтобы мне не пришлось делать то, что должно.

Умирать все-таки страшно. И неважно, сколько ты прожил, двадцать лет или двести. И неважно, сколько в твоей жизни было радостей и потерь. Все равно страшно.

Не будем о смерти. В последние минуты жизни я хочу говорить о любви.

Твоя рыжая девочка действительно очень светлая. Не думала, что смогу сказать такое о волчице, но это правда. Возможно, именно это странное противоречие заставило меня сделать то, что я сделала, но ты же понимаешь, что твоя шона — просто идеальная кандидатура на роль опекуна для моей внучки.

Твоя рыжая девочка действительно очень сильная. И это несмотря на ее кажущуюся слабость. А ты поможешь ей справиться. Не думал же ты, что меня могли обмануть слова о происках твоей матери и вездесущей Гранаты? Дружок, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы обманываться в том, насколько ты предусмотрителен и дальновиден.

Я умираю и уже довольно давно. Не знаю, как именно он меня отравил, но когда признаки яда проявились на моей коже, уже было поздно что-то менять. Я могла отсрочить смерть на бесконечно долгое время, но на борьбу за жизнь уходили все силы, а Зачарованному лесу не нужна немощная правительница, которая не может вылечить опасную болезнь, поразившую корни.

Прости меня, Павлик.

Я думала, что у меня больше времени. И даже в этом я ошибалась.

Сегодня я застала его в спальне Оливки. Он не причинит ей физического вреда, потому что, как бы он ни мечтал о власти, прикоснуться к ней он может только посредством моей девочки. Я справилась бы с зарвавшимся наглецом и сама, будь я прежней Аугустой Нель. Но от меня осталась только оболочка. Силы ускользнули в прореху жизни, вслед за магией, которая почти растворилась в яде, что бурлит в моих жилах, выжигая кровь.

Как ты уже понял, время мое на исходе. Я настрочила целый опус, а главного так и не сказала. Итак, в сторону иносказание и метафоры. Конкретика и мои последние распоряжения.

Я отправляю Сонье Ингеборге Род на хранение до полного совершеннолетия подопечной цепь правительницы и все атрибуты власти. Я назначаю Сонью Ингеборгу Род единственным опекуном своей внучки и своей смертью активирую древнюю бабочку Нель. Я отдаю последний глоток жизни древним богам в качестве жертвы. Пусть Они проследят за тем, чтобы упомянутая шона находилась при моей девочке неотлучно, пока будет ей необходима. Я связываю их волосом Ицпы, да простят меня Светлейшие боги, но если говорить о смерти, то темным это всегда лучше давалось.

Я знаю, ты не любишь Зачарованный лес, но ты же не бросишь свою рыжую волчицу на растерзание ласковым эльфам?

Прости меня, мой мальчик, я не такая плохая, как тебе сейчас кажется.

Скажи Оливилинниль, что я люблю ее.

В шкатулке ты найдешь все атрибуты власти и браслет опекуна для твоей Соньи. Надеюсь, он будет опоясывать твою татуировку, а не чью-то еще.

Прощай. Не держи зла на мертвых.

Твоя Аугуста Нель.

Говорят, у волков хорошо развита интуиция. Врут. Ну, или я просто то самое исключение, которое только подтверждает правило. Я лежала рядом с Павликом и не чувствовала ничего, кроме ленивого счастья и расслабленной сытости.

— Не хочу вставать, — выдохнул Пауль, и я его почти не расслышала за шепотом дождя. — Хочу валяться вот так до весны. Или до старости.

Я улыбнулась, полностью разделяя его желания.

— Знаешь, почему меня еще никто никуда не вызвал?

— Почему?

— Потому что дежурный не знает, что я здесь, — Павлик вздохнул. — Черт, так не хочется вставать…

— Не вставай.

— Надо, — он перевернулся на спину и шумно потянулся, не сводя с меня восторженного взгляда. — Надо, Сонюш, долг зовет и все такое… Надо здесь закончить дела. И к Ясеню в Школу смотаться… И у меня же в Ивске проблем по уши… Сонька, так не хочется вставать.

— Не вставай, — снова усмехнулась я и осторожно потрогала его за горячий бок, неожиданно воодушевленная мыслью о том, что уговорить его остаться в кровати совершенно точно в моих силах.

Но тут к нам постучали, и мы с моей молчащей как рыба интуицией перевели удивленный взгляд с Павлика на дверь.

— Я сам открою, — произнес мужчина безапелляционным тоном, пресекая мою попытку подняться.

И мне, наверное, надо было бы смутиться, все-таки тот человек, что стоял за дверью, сразу обо всем догадается. И моя репутация как бы, наверное, от этого пострадает. Но мне было так наплевать на это, если честно, что я только послушно рухнула назад в подушки, продолжая глупо улыбаться.

А потом Павлик вернулся к кровати, бросил на тумбочку запечатанный бумажный пакет и с хмурым видом стал торопливо одеваться.

— Что случилось?

— Мама вестника прислала. Аугуста Нель умерла.

Он натягивал брюки, а я, ничего не понимая, прижала к груди простыню.

— Как умерла?

— Пока не знаю… Сонюш, собирайся. Не хочу тебя сегодня отпускать от себя. Побудешь со мной, ладно? Не нравится мне все это.

А потом он сел на кровать, взял в руки конверт, взломал коричневую печать и почти сразу побледнел.

— Очень-очень не нравится…

А моя интуиция по-прежнему молчала.

Павлик читал долго. Хмурился, морщился болезненно, а я боялась отвести от него взгляд, понимая, что, видимо, сейчас придется расплачиваться за неожиданно свалившееся на меня счастье.

— Собирайся, милая, — он поторопил меня и достал из пакета драгоценную по виду шкатулку и черный бархатный мешочек. Папа Род в таких жемчуг хранил. — Боюсь, нас ждут большие неприятности. Но мы обязательно что-нибудь придумаем, — он посмотрел на меня странным взглядом, словно решил какую-то сложную задачу, и решение это ему совсем-совсем не нравилось, но другого не было по определению.

— Что? — я почувствовала, что начинаю пугаться.

— Ничего. Ты очень красивая, — он отложил в сторону письмо и продолжил одеваться, по-прежнему тревожа меня своим задумчивым видом. — А где твои верные рыцари?

Мне кажется, я даже покраснела от стыда. Бессовестная! Как я могла забыть про Гаврика с Ларсом!?

— Не знаю… Думаю, что у Дунаи.

И про Дуньку тоже. Она же волнуется, наверное. Гадает, куда я пропала. Уже, видимо, весь Речной город на уши поставила.

— Надо забрать их и как можно скорее вернуться в Призрачный замок.

— Но…

Я хотела напомнить о том, что там же коварный граф Бего. И Гринольв. И не знаю, что еще, потому что дверь распахнулась резко и без стука, словно ее с той стороны ногой толкнули. А потом в спальню ввалился господин Истров и давешняя оперативная группа. Мне же оставалось только порадоваться, что я одеться успела.

— Шона Сонья Ингеборга Род, — эфор обратился ко мне официально и громко, но смотрел при этом почему-то на стену за моей головой.

Я прямо кожей почувствовала, как напрягся Павлик, заметила краем глаза, что он шагнул вперед, намереваясь встать между мною и главным эфором Речного города, но тритон споро подсочил ко мне первым и, болезненно сжав мою руку выше локтя, заявил:

— Я вынужден снова арестовать вас, благородная шона.

— Ты белены объелся? — взревел Пауль Эро.

— Никак нет, господин Эро, — Истров гаденько улыбнулся и протянул Павлику приказ на гербовой бумаге. Павлику, не мне, словно меня и в комнате не было, но, заметив, каким взглядом я проследила за его движением, пояснил:

— Будет разбирательство в верховном суде. Сегодня утром по высочайшей инстанции на ваше имя, моя дорогая, пришло сразу два запроса.

Мать-хозяйка, два? Я предполагала только один, тот, который эфор озвучил первым:

— От вожака клана Лунных волков с обвинением, что вы присвоили себе чужое имя. И на самом деле вовсе не Сонья Ингеборга Род, а беглая, простите, шона, сука, собственность его, вожака, семьи. И еще запрос от временного правителя Зачарованного леса, с требованием немедленно доставить вас к эльфам. Вы, видите ли, опекун тамошней малолетней правительницы и обязаны находиться при ней неотлучно, денно и нощно…

— А кто у нас временный правитель-то? — растерянно спросила я.

— Эйалгин Нель, само собой, — проворчал Павлик и решительно вцепился в мою вторую руку, обращаясь уже не ко мне, а к своему подчиненному:

— Я разберусь с этим, Герм.

— Никак невозможно, господин Эро. Тут налицо пересечение интересов. Так что я провожу шону в эфорат, где она и пробудет до начала судебного заседания.

Я прямо услышала, как заскрипели, крошась, зубы во рту всегда спокойного и уравновешенного Пауля Эро.

— До судебного заседания?

— Конечно, — Истров довольно кивнул. — Сига Мори ждет только тринадцатого присяжного, чтобы начать.

— Проклятье! — Павлик двумя руками вцепился в свою взлохмаченную шевелюру и повторил:

— Проклятье!

А потом вдруг обнял ладонями меня за щеки и зашептал быстро, не отрывая от меня взволнованного несчастного взгляда:

— Все будет хорошо, милая. Ступай с ним, я решу одну маленькую проблему и сразу же приду за тобой.

Я кивнула.

— Я заберу тебя из суда, — произнес Павлик едва ли не по буквам и легко поцеловал меня в губы, а потом зачем-то добавил:

— Прости.

После чего, снова скрипнув зубами, повернулся к Истрову.

— И если ты, сволочь, только посмеешь надеть на нее наручники, я тебе руки с корнем вырву. Веришь?

Главный эфор Речного города сглотнул и стремительным движением поправил воротник кителя. Павлик же бросил на меня еще один несчастный взгляд, вздохнул тяжело и повторил:

— Увидимся в суде, — после чего выскочил из спальни так, словно за ним Мойдодыр с ремнем наперевес гнался.

Верховный суд

Сига Мори свою работу любила и искренне считала, что помогает миру стать лучше. Обоим мирам, учитывая тот факт, что в здании суда, расположенном на Шумной площади Речного города, рассматривались дела как светлых, так и темных.

Сегодня после обеда секретарь, загадочно улыбаясь, положил на стол перед судьей тоненькую папочку с делом, насчитывавшим едва ли десяток страниц.

— Ваша честь, не посмотрите?

Сига Мори скользнула усталым взглядом по настенным часам и нахмурилась:

— Сегодня? — приступать к новому делу во второй половине дня судья не любила, аргументируя это тем, что каждая проблема требует свежих сил. И она, сига Мори, просто не имеет права ставить подсудимых в неравные условия.

И секретарь прекрасно знал об этом, как и о том, что все это было только громкими словами, а на самом деле ее честь просто верила в бабушкины приметы. И накануне важного заседания прекрасная сига распускала свои тяжелые косы и, напевая в свете луны старинный наговор, призывала удачу и помощь древних сил.

Обо всем об этом секретарь был прекрасно осведомлен, но посредник эльфов был так настойчив в своем желании уже сегодня получить ответ по своему вопросу, а главное, так щедр, что отказать ему не было никакой возможности.

Сига Мори недовольно поморщилась под настойчивым взглядом своего секретаря и положила на папку ладонь, подтягивая дело к себе.

Уже через минуту темные брови выгнулись идеальной волной и судья спросила:

— А что, благородная шона действительно в данный момент находится в нашем городе?

— И более того, — секретарь наклонился вперед, и в его глазах загорелся ехидный огонек, — прямо сейчас она находится в казарменном общежитии эфората.

— О?!

— По слухам, только по слухам, ваша честь, в одной спальне с... — секретарь моргнул правым глазом и покосился на край рабочего стола, где в прелестной серебряной рамочке стояла симпатичная работа модного ныне художника, на которой сигу Мори сжимал в крепких объятиях никто иной как звезда столичного сыска Пауль Эро.

— О...

Судья не смогла удержаться от удивленного вскрика и, протянув руку, двумя пальцами провела по изображению, прошептав:

— Очень интересно... — наклонила голову, все еще рассматривая картинку, а потом решительно вернулась к просмотру документов, бросив секретарю:

— Подготовьте Открытый зал и вызовите присяжных. Я не рискну выносить единоличное решение в эльфийско-волчьем конфликте. Сами понимаете, оборотни — они такие мстительные...

Спустя два часа, накинув мантию на плечи, сига Мори степенно вступила в наполненный шумом зал, подождала тишины, с любопытством оглядела подсудимую, по достоинству оценив ее молодость и красоту, кивнула приставу и, расправив складки тяжелой юбки, села на стул, стоящий на возвышении.

— Дело шоны Соньи Ингеборги Род, — магически усиленным голосом объявил судебный распорядитель, а упомянутая шона проворчала едва слышно:

— Проклятое дежавю...

Сига Мори удивленно выгнула левую бровь. Подсудимая не проявляла признаков вины или страха, что было весьма обычно для людей, занимавших маленькое синее кресло у подножья судебной лестницы до нее, она нетерпеливо ерзала, бросала задумчивые взгляды на дверь и, не скрывая досады, дергала за кисти красную шаль, которая укрывала ее плечи.

Судья опустила глаза в бумаги, поданные приставом, и произнесла:

— Итак, первым на повестке дня стоит вопрос о том, является ли шона той, за которую себя выдает...

Подсудимая задумчиво почесала правое плечо, дернула кончиком носа и с выражением брезгливой гадливости посмотрела на боковые двери, которые, казалось, только и ждали ее внимания, ибо распахнулись в тот же миг, впуская внутрь Открытого зала красивого мужчину — и шрам от ожога на щеке его ни капельки не портил.

По залу прокатилась сначала шумовая восхищенная волна женских голосов — все-таки русалки странные существа: не могут дышать спокойно, если чувствуют рядом оборотня. А вслед за шумовой женской — мужская возмущенная. Тритоны тоже не могли дышать спокойно в компании волков, но по иной причине. Их связывала старинная, обоюдная и непримиримая война.

Сига Мори выждала минуту, пока в зале вновь не наступила тишина, и открыла было рот, чтобы поприветствовать благородного шонага и, возможно, слегка пожурить за опоздание, но наткнулась на презрительное «пф-ф-ф-ф» со стороны подсудимой.

— Пф-ф-ф-ф, — шона Род скривилась и закатила глаза. — Это переходит уже всякие границы!

— Что, простите? — судья несколько растерялась. И неудивительно: впервые за время ее богатой практики обвиняемая вела себя столь наглым образом.

— Я тут мучаюсь, переживаю, не знаю, что и думать, а оказывается... Сил моих больше нет терпеть, — неожиданно заявила подсудимая и театрально заломила руки, что заставило вновь прибывшего оборотня удивленно округлить глаза. — Надоел весь этот фарс.

Шона Род посмотрела на сигу Мори огромными, полными мокрой зелени глазами и произнесла:

— Шонаг никак не хочет признать свою ошибку. Я не та, за кого он меня принимает.

Гринольв в рычании оскалил верхние клыки и весь первый ряд вольных зрителей непроизвольно вжался в спинки кресел.

— Темная королева подарила мне свободу...

— Темная королева подарила свободу Сонье Ингеборге Унольв, — рыкнул хрипло вожак клана Лунных волков и хрустнул костяшками пальцев.

— Вот видите, — шона Род улыбнулась своему оппоненту ласково и снисходительно. — Вы же сами все прекрасно понимаете.

Сига Мори стукнула по поручню кресла маленьким скипетром, вызывая почти болезненную звуковую волну, и подсудимая, наконец, замолчала, предоставив слово хозяйке сегодняшнего Открытого зала.

— Вы как-то можете доказать ваши слова, благородный шонаг? — спросила судья.

— Мне не нужны доказательства, — Гринольв мотнул гривой непослушных волос. — Я слышу запах. И ее запах я не перепутаю ни с чьим другим.

— Боюсь, доказательства нужны мне, — сига Мори нахмурилась, а в зал вошли четверо приставов и встали невдалеке от разбушевавшегося оборотня. — И запах, мой дорогой, это не та улика, которую я могу пришить к делу.

Благородный шонаг презрительно хмыкнул, глядя на не внушающие уважения мускулы прибывших тритонов, и довольно оскалился.

— Тогда клеймо. Отметина, которую на ее левом плече оставил мой брат.

Губы шоны Род дрогнули, словно она едва сдерживается себя, чтобы не рассмеяться победно.

— Что вы скажете на это? — судья наклонила голову, а подсудимая снова почесала правое предплечье, оглянулась на главную дверь и ответила:

— Нет никакой отметины. И не было никогда.

— Она врет! — немедленно заявил оборотень, а зрители, предвкушая пикантное зрелище, затаили дыхание.

Медленно, словно нехотя, прелестно имитируя смущение, шона Род расстегнула пуговицы на декольте своего платья и неспешно оголила левое плечо. Гринольв шумно выдохнул и неверяще уставился на бледную кожу с россыпью едва заметных веснушек.

— Этого не может быть, — наконец выпалил он и вдруг ринулся вперед, опережая растерявшуюся стражу, схватил казавшуюся совершенно равнодушной шону за талию и, ткнувшись носом в основание шеи девушки, громко зарычал:

— Ты!! Я знаю, что это ты...

Кожа подсудимой приобрела неприятный зеленоватый оттенок, а затем костюм благородного шонага украсил обед удерживаемой им девушки.

— Простите, я... — зрители в первых рядах повскакивали с мест, когда шона, отшатнувшись от оборотня, склонилась, опершись руками о собственные колени, и избавилась от завтрака, — ...не люблю, когда меня... трогают...

Рукавом вытерла рот и как-то затравлено и беспомощно оглянулась по сторонам.

— Шонаг, оставьте несчастную в покое, — сига Мори с трудом удержалась от того, чтобы вскочить с места и немедленно броситься на помощь бедной девочке. — Как видите, отметины нет... Напомните, я не ошибусь, если скажу, что поставленная однажды она не пропадает и после смерти.

— Не пропадает... — Гринольв снова втянул воздух широкими ноздрями и скрипнул зубами. — По крайней мере, раньше никогда не пропадала...

Комментировать его высказывание никто не стал. Шона Род старалась держаться от своего обвинителя как можно дальше и, по возможности, даже не смотреть в его сторону, зрители пребывали в состоянии легкого шока, разрываясь между чувством естественной брезгливости и острой жалости в отношении подсудимой, что же касается судьи...

Судья приняла решение.

— Ну, что ж, — сказала она. — Мне все понятно, дело за присяжными. И, полагаю, можно будет переходить ко второй части заседания.

Занавес за сидением сиги Мори зловеще колыхнулся, расходясь в разные стороны, и по ногам присутствующих потянуло убегающим на улицу холодком.

— Господа присяжные, пришли ли вы к заключению по делу? — спросила судья, стараясь держаться подальше от пугающего тумана, зловеще клубящегося в Заседательском углу. Из белесой мглы показалась черная перчатка, натянутая на чью-то безымянную руку. Туман перед ней расступился с шипящим свистом, и сига Мори смогла увидеть лист бумаги, традиционно сложенный вчетверо.

— Пристав!

Молоденький тритон опасливо приблизился к мрачному углу, в котором присяжные заседатели прятались от мстительных обвинителей, пострадавших, подсудимых, от неудовлетворенных зрителей... В общем, ото всех, кто мог бы как-то навредить им за то решение, которое они приняли.

Судья ознакомилась с запиской и, наградив все еще бледно-зеленую девушку мимолетной улыбкой, перевела взгляд на мрачного, как грозовое утро Гринольва.

— Шонаг, вынуждена вас разочаровать. Присяжные пришли к мнению, что девушка, находящаяся сейчас перед нами никак не может быть той, за кого вы ее принимаете.

— Я оставляю за собой право вернуться к этому вопросу с новыми доказательствами, — процедил глава клана Лунных волков.

— И я не могу вам в этом помешать, — кивнула сига Мори. — Однако попрошу помнить о том, что шона Род теперь имеет право выставить встречный иск о неправомерном преследовании. И, боюсь, присяжные могут снова оказаться не на вашей стороне.

Волк обжег судью взглядом, полным ненависти и отрывисто кивнул, после чего развернулся, взвизгнув каблуками, и стремительно направился к выходу, не забыв притормозить у недавней подсудимой и прошептать:

— И все равно ты моя.

Шона вздрогнула, словно от удара, но все-таки смогла поднять на вожака глаза, хмыкнула и почти незаметно качнула головой, безмолвно произнося одними губами:

— Ни-ко-гда.

Оборотень ничего на это не ответил, но взгляд его сказал сиге Мори о многом.

Спустя несколько минут место мрачного оборотня занял светлый, как утро в березовой роще, эльф. Местные кумушки зашушукались удивленно и слегка возмущенно, но никто кроме старой Варны, которую все за глаза называли морской ведьмой, не осмелился произнести вопрос вслух.

— Что за подстава! — громко возмутилась старуха, сплевывая сквозь сточенные желтые зубы коричневую от табака слюну. — А где обещанный красавчик Эй?

Сига Мори укоризненно покачала головой, а затем улыбнулась смутившемуся эльфу.

— Мне непонятно ваше возмущение, — судья в притворном возмущении всплеснула руками. — Этот, по-моему, тоже очень хорошенький.

Эльф покраснел под громкий хохот зала, окинул ясным взором веселящихся русалок и замер, остановившись на зеленоглазой волчице, которая рассматривала его с мрачным любопытством. Он попытался улыбнуться той, которая на ближайшие годы, по всей вероятности, станет его госпожой и вздрогнул, когда милая шона в ответ хищно оскалилась и, потерев раздраженно правое плечо, подмигнула ему. Обычно на женское подмигивание Эстеран реагировал мягкой улыбкой, или выгнутой бровью, или легким заигрыванием, но никак не мертвенной бледностью и осмотром диспозиции в поисках путей отступления.

— Итак, — сига Мори опустила взор в документ, поданный приставом, — уточните ваши претензии, господин Эстеран Гиль.

Эльф кивнул, перебросил через плечо толстую рыжеватую косу и заговорил, небрежно играя с кисточкой из кончиков волос:

— Благородное собрание, вне всякого сомнения, уже знает об ужасающей потере, постигшей жителей Зачарованного леса, — замолчал на долю секунды, склонив голову, а затем продолжил, звеня слезой в голосе:

— Аугуста Нель ушла от нас навсегда. Не знаю, как скоро эльфы смогут оправиться от этой трагедии. Наша правительница была великой женщиной, прекрасной, как ...

Сига Мори негромко покашляла, как бы намекая господину Гилю, что неплохо было бы перейти непосредственно к делу.

— Да, — эльф понимающе кивнул. — Аугуста Нель была прекрасным и мудрым правителем, но, видимо, слишком старым, да простят меня Светлые боги. Однако только этим я могу оправдать то, что она назначила шону Род опекуном нашей маленькой наследницы.

— Н-да? — судья сверилась с бумагой и поджала губы. — А вот у меня тут данные, что благородная шона как нельзя лучше подходит на эту роль. Образование, репутация, — короткий взгляд в сторону невозмутимой девушки, которая после слова «репутация» даже бровью не повела. — Что вас не устраивает?

— О, абсолютно все устраивает! Она идеальна! — эльф одарил молодую волчицу восторженной улыбкой. — Поэтому мы и хотим, чтобы она как можно скорее прибыла в Зачарованный лес для заключения брака.

— Что-о-о? Какого брака? При чем тут брак вообще? — спокойствие слетело с шоны, словно невесомый осенний лист, сорванный с дерева порывом холодного ветра. — Ни о каком браке и речи быть не может!

Сига Мори задумчиво поскребла ногтем подлокотник своего кресла.

— Простите, моя дорогая, вы не замужем?

— Хвала Богам, — проворчала шона и брезгливо сморщила симпатичный носик.

— Но жених у вас, полагаю, есть...

— Нет, конечно, — девушка фыркнула. — Я вообще не понимаю, почему я должна обсуждать это здесь и сейчас.

Судя по выражению лица, она не понимала не только этого, но и того, почему после слов о том, что у нее нет мужа и жениха, эльф Гиль расцвел, словно майская роза и, кажется, даже начал источать розовый аромат.

— Потому что, моя дорогая, незамужняя женщина не может быть опекуном. А учитывая важность вашей должности, — вместо эльфа заговорила судья, — и если брать во внимание, что это была последняя воля умирающей правительницы Зачарованного леса, я просто вынуждена обязать вас выйти замуж. И как можно скорее.

— У нас есть прекрасный кандидат! — осклабился эльф. — Можем заключить брак по договоренности прямо сейчас. Доверенность на роль жениха я получил еще утром.

Шона Сонья Ингеборга Род после этих слов нехорошо позеленела, и весь первый ряд зрителей шумно вскочил на ноги.

— Я не могу, — простонала она, глядя на судью просительным взглядом. — Не делайте этого со мной. Пожалуйста.

Девочку было действительно жаль, но у сиги Мори не было ни одного сомнения по тому поводу, какое решение вынесут присяжные. С сочувственным выражением на лице она наклонилась вперед и покачала головой.

— Прости, милая, но если у тебя и вправду нет жениха, то проще всего сделать так, как предлагает господин Гиль.

Правая створка центральной двери скрипнула, и противный звук все еще висел в воздухе, а вновь прибывший уже заговорил слегка запыхавшимся голосом:

— Покорнейше прошу извинить за опоздание... И за то, что я вот так вот вмешиваюсь...

— Павлик, — выдохнула радостно будущая невеста неизвестного эльфа.

— Павлик, — подумала сига Мори и не стала отказываться от ностальгической улыбки.

— Павлик! — мысленно взвыл посланник Зачарованного леса.

— ...но не могли бы вы повторить предложение господина Гиля? Я пропустил, — и даже не думая изображать раскаяние, блеснул зубами в сторону морской ведьмы.

— Все дело в том, — судья ласково улыбнулась сыщику, — что мы подыскиваем подходящую кандидатуру в мужья для благородной шоны.

Пауль Эро хохотнул и по-хозяйски обнял молодую волчицу за талию, а потом легко поцеловал ее в круглое плечико, которое девушка уже успела спрятать под платьем, и произнес:

— Пустые хлопоты... Милая, мы можем больше не скрывать.

— А? — «милая» рассеянно любовалась тем, как на сильной шее закручиваются светлые волосы.

— Раз уж мы все равно попали в такую ситуацию, — судье на миг показалось, что в голубых глазах сыщика плещется совершенно не детский страх, — можно сказать всем...

И замолчал на полуслове, внимательно вглядываясь в лицо шоны Род.

— Что сказать-то? — крикнула с места сига Варна.

— Что мы давно женаты, конечно.

Зрители на первом ряду увидели, как у шоны удивленно округлились глаза. Другие зрители с этого же ряда утверждали, что слышали, будто девушка прошептала срывающимся голосом:

— Ты что творишь, балбес? Тут нельзя врать!!

Но правда это или нет, наверное, никто так и не узнает, потому что ее слова затерялись за оглушительным ревом:

— Он врет!!

— Дежавю, — подумала сига Мори, но вслух произнесла следующее:

— Полагаю, Поль, у тебя есть доказательства?

Он кивнул и, наконец, оторвал взгляд от своей «жены».

— Во-первых, мои родные с удовольствием подтвердят... Жрец, который заключал брак... Опять-таки, в Ивске об этом каждая собака знает... Или, к примеру, граф Бего...

Молодой человек замолчал на секунду, словно собирался с силами, а потом выпалил на одном дыхании:

— И, конечно же, есть брачные татуировки.

— Нет!! — взревел эльф Эстеран Гиль, и зрители с первого ряда уверяли, что Сонья Род перепуганным эхом повторила за ним это коротенькое слово.

Проклятый Верховный суд, проклятый Речной город, убийства эти и чертова работа. В отставку, подать в отставку, забрать Соньку, увезти ее поглубже в Пограничье, хотя бы и соседями к Ясневским — вот Алекс-то обрадуется! — и просто жить.

Павлик вылетел из казарменного общежития и оглянулся по сторонам, не зная, в какую сторону рвануть. Нет, сомнений не было, жрец обязательно найдется, хоть Речной город и не самый религиозный город в мире. Вопрос в другом, как быстро он найдется и сколько времени уйдет на уговоры.

И как Граната вообще могла сглупить настолько, чтобы додуматься до брака по сговору. Надо было к Евпсихию Гадовичу за отцовским приказом метнуться, надо было мешок на голову — и в храм, надо было… Павлик взвыл, испугав русалку, рассматривавшую одну из витрин на улице, и схватился руками за голову.

— С вами все в порядке? — спросила русалка, окидывая Пауля Эро томным взглядом.

— Она меня убьет, — ответил он ей и вздохнул.

— Ч-что?

— Никогда не простит, — развернулся на каблуках и решительно зашагал прямо к Водному храму, сиротливо взиравшему на мир слегка приотворенной дверью.

Жрец сидел на ступеньках у ног статуи Великого Океана и, шевеля губами, старательно считал петли.

— Дождливого вечера, са'асэй! — негромко поприветствовал Павлик, мучительно вспоминая, не напутал ли он с традиционным приветствием.

Жрец вскочил на ноги, уронив свое вязание на пол и испуганно схватившись рукой за грудь.

— Что случилось?

— Случилось страшное, — самым искренним тоном ответил Пауль Эро, подошел к почтенному старцу и с разгона бухнулся перед ним на колени. — Только от вас зависит буду я жить или умру.

— А?

— Са'асэй, — Павлик подал жрецу вязание, — приходилось ли вам пользоваться брачным эльфийским трафаретом?

Глаза старика сверкнули пониманием, а голос осип от волнения:

— Ты серьезно?

— Более чем.

— Раздевайся… Э-э-э… В смысле, как это? В сей светлый день, когда небо послало земле благословение в виде мягкого осеннего дождя…

— Я бы был вам признателен, — сыщик рывком снял с себя рубашку и подставил жрецу пока еще не украшенную никаким рисунком кожу своего правого предплечья, — если бы мы сразу перешли к рисунку, миновав официальную часть.

Старик кивнул, усадил жениха на ступеньки и, пока тот не передумал, резвой рысью помчался за трафаретом, тушью и иглой. Такая радость! Такая радость! Настоящая эльфийская татуировка! Да, с тех пор, как двери Школы храмовников закрылись за его спиной, он ни разу даже не прикасался к трафарету.

— Это брак по сговору! — крикнул служителю в спину Павлик Эро.

— Восхитительно, восхитительно, — ответил старик, растворившись в бесконечных храмовых коридорах.

— Брак по сговору, — прошептал Павлик и снова схватился руками за голову.

Сонька точно его убьет. Во-первых, потому что она дважды сказала ему «нет», а во-вторых, ведь он же сам обещал ей…

Черт! Насколько же все было бы проще, если бы она сказала «да». И еще лучше, чтобы она это «да» сказала до того, как пьяный жрец возложил на ее чело свою дрожащую руку. Тогда Павлик, по крайней мере, не чувствовал бы за собой никакой вины.

Тем временем вернулся жрец и, бормоча себе под нос благодарности всем богам, приложил к смуглой коже прохладную слюду трафарета.

«Интересно, чувствует ли она?» — подумал Пауль Эро, следя за тем, как старик споро орудует иглой, не забывая снижать болевые ощущения тихим заговором. До дрожи хотелось, чтобы Сонья была сейчас рядом, чтобы она сидела напротив в свадебном платье без рукавов, чтобы шептала обезболивающие слова, чтобы с восторгом следила за тем, как невидимая кисть судьбы рисует узоры на ее собственном плече, повторяя слова, которые жрец выводит на коже Павлика.

— Полагаю, — жрец перешел ко второму слову клятвы и немного расслабился, наконец, уверовав, что Павлик не передумает, — ты знаешь, мой друг, что брак будет действительным только в том случае, если вы с твоей избранницей… э-э-э…

— Э, — сыщик нахмурился, — уверяю вас.

— Тогда хорошо, я просто предупредил.

И если бы это «э» произошло до поспешного решения бабушки Гранаты вмешаться в его, Павликанчика, жизнь, трафарет вообще мог не понадобиться. На то он и брак по сговору…

Павлик вздохнул.

— В таком важном деле нельзя торопиться, — мягко пожурил старик, неправильно расценив причины тревоги молодого человека, — вам с этой клятвой до конца жизни ходить… Надо постараться, чтобы это было не только вечно, но и кра-си-во…

Жрец старательно закрутил сложную петлю в третьем слове и крякнул от удовольствия.

— Я понимаю, — Павлик качнул головой, решив умолчать о том, что будь его, Пауля Эро, воля, он бы нанесение татуировки растянул бы лет на сто, чтобы как можно дольше не видеть осуждения в самых замечательных зеленых глазах в мире.

Однако жрец закончил, написав последнее слово древней клятвы, дословный перевод которой был утерян давным-давно.

— Уверен, что счастливая жена не задушит тебя во сне? — жрец криво усмехнулся, а Павлик только плечами пожал, удивляясь его проницательности. — Ты же, на самом деле, не думал, что я не догадаюсь, почему в столь важный момент девушки не было рядом с тобой…

— Она не задушит, — Павлик вздохнул, — но горло перегрызть может очень даже вполне…

Сыщик пожал руку служителю храма, отсчитал пятнадцать положенных за брачный ритуал золотых, бормоча под нос, что это сомнительное удовольствие, как выяснилось, еще и не из дешевых. После чего поспешил на заседание суда.

Открытый зал был переполнен, но Павлик не заметил никого и, кажется, не слышал ничего, наткнувшись на радостную улыбку Соньи.

Все было, словно в тумане. Он улыбался. Он бравировал. Он шутил. Он совершенно ничего не соображал, а потом все-таки произнес те два слова, которые произносить совсем-совсем не хотелось.

— Брачные татуировки. Конечно же, ни один брак, заключенный по традиции эльфов, не обходится без них…

Левая Сонькина рука метнулась к правому плечу, и Павлик понял, что волчица догадалась.

— Можем мы их увидеть? — спросила Мори и, кажется, посмотрела на Пауля сочувственно.

— Конечно, — Сонья неспешно расстегнула пуговички на платье и показала всем присутствующим свое правое предплечье.

Неожиданно закружилась голова. Павлик судорожно сглотнул, потому что захотелось прижаться губами к тонкой эльфийской вязи.

Он ожидал всплеска эмоций. Ярости. Возмущения. Обиды. Гнева. А ничего не было, потому что она вообще на него не смотрела. Она опустилась в свое кресло и просто сидела в расхристанном платье, не слушая приговора суда, не обращая внимания на зрителей. Сидела, молча глядя в стену, пока последний человек не покинул Открытый зал.

И Павлик не выдержал. Он опустился рядом с ней на колени, осторожно сжал прохладные ладони и прошептал то единственное, что могло послужить оправданием его сегодняшнему предательству:

— Сонюш, я люблю тебя.

Она не ответила ничего и молчала так долго, что Павлик вконец разволновался, но Сонья все-таки перевела на него свой взгляд и ровным голосом произнесла:

— Я не хочу тебя видеть, — рыжеватые брови сложились над переносицей в трагическую линию, и Пауль Эро услышал, как его надежды на лучшее издали предсмертный стон, а потом зазвенели, осыпаясь на землю разбитым сердцем.

— Милая…

— Мне надо забрать у Дунаи моих мальчишек, — она поднялась и оглянулась по сторонам так, словно не понимала, как и почему очутилась в этом месте. — Столько всего и сразу… Я не хочу.

Когда эхо ее шагов утихло, Павлик все еще стоял на коленях возле опустевшего кресла.

Дунае не пришлось ничего объяснять. Она посмотрела на меня так, как умеет смотреть только она, и возмущенно ахнула, всплеснув руками.

— Ты до чего себя довела, сумасшедшая девчонка!? — воскликнула она и, схватив меня за руку, затянула в дом. — С твоим потенциалом и чувством воды ты мне весь Речной город разнесешь к чертям.

Я вяло сопротивлялась, когда она заматывала меня в большой вязаный плед, словно в кокон, непрестанно бормоча при этом:

— Это же надо, до такой степени загнать себя в угол… Рыбка-рыбка, ничему-то тебя жизнь не учит!..

Не учит, кто ж спорит-то. Я согласно кивнула и вдруг, неожиданно даже для себя самой, громко всхлипнула, искривив рот и задрожав подбородком.

— Сонька, прекращай истерить… — она больно схватила меня пальцами за щеки и впилась в меня цепким взглядом, словно выискивала видимые только ей следы виновника моего состояния. И она определила его моментально, окончательно напугав меня своим заявлением:

— Я этому сыщику яйца оторву!

Кажется, я покраснела. Или побледнела. Не знаю, но лицу стало жарко, а сердцу наоборот очень холодно, потому что Дунька продолжила:

— Рыбка моя, ты из-за него, что ли? Плюнь ты на этого бабника. Нашла из-за кого слезы лить. Нет, он-то хорош, кто спорит… Спроси у любой в Речном городе… Или ты из-за чего-то другого?

Я молча содрала с правого плеча платье и завыла в голос.

— О! — удивилась Дуная. — Оу! — удивилась она еще раз. — Ого! Это что же? Это ты теперь госпожа Эро? — дождалась моего утвердительного всхлипа и пробормотала:

— Вот бы ни за что не поверила… Рассказывай!

И я рассказала. Все, начиная с того, как Гаврик с Гамлетом Лириковичем шептались за дверью моего магазинчика и заканчивая тем, что произошло сегодня в Верховном суде.

— Удивительное дело… — русалка задумчиво потерла лоб над правой бровью, а потом, послюнявив палец, попыталась стереть с моего плеча брачную эльфийскую татуировку. — Все-таки настоящая… М-гм… А бабочку покажешь?

— Легко, — я закатала рукав и повернула руку запястьем вверх. Кому сказать! Еще недавно у меня не было ни одной магической татуировки, а теперь сразу две.

Мотылек, словно живой, дрожал крылышками на моем пульсе, будто ему передалось мое нервное состояние. Я обвела пальцем почему-то ставший размытым контур и произнесла:

— Оливка славная девочка. И мне, наверное, надо действительно поторопиться. Я ей очень нужна, по словам Аугусты Нель. Хоть я и не понимаю, чем я лучше целого дворца нянек и прислуги.

Бабочка Нель шевельнула усиками, а я порадовалась, что на рисунке не видно ее отвратительного волосатого брюшка и мохнатых лапок — яркого свидетельства того, что в прежней жизни все бабочки были гусеницами.

— Жуть до чего не хочется опять ехать в Зачарованный лес, — поделилась я с задумчивой Дунаей. — Эти эльфы меня до дрожи пугают.

Особенно родня Павлика, но об этом я решила русалке не говорить. Впрочем, я и не успела бы, потому что из соседней комнаты послышался обиженный детский плач.

Не сговариваясь, мы сорвались с места и вылетели в столовую, куда уже успели прибежать и остальные обитатели дома: служанка, горничная, дворецкий, который от Гамлета Лириковича отличался только ливреей и степенью высокомерности мины на лице, Гаврик и Ларс. У последнего была распахнута на груди рубашка, и я успела заметить шикарный засос на ключице прежде, чем парень успел запахнуться.

Посреди огромного обеденного стола, словно самое очаровательное пирожное в мире, вся в розово-белых оборочках и с премиленьким кудрявым хвостиком на макушке, сидела испуганно рыдающая Оливка.

— Ты моя сладкая… — ахнула Дуная.

— Ой, мамочки, — синхронно пропищала русалкина прислуга.

Дворецкий независимо прокашлялся, но я успела заметить выражение растерянного восторга на его лице.

— Симпатичная малышка, — улыбнулся Гаврик, а Ларс нахмурился, глядя на меня, а не на Оливку и произнес:

— От тебя пахнет мужчиной.

— То, кем и как от меня пахнет, никого не волнует, — отрезала я, а наглец демонстративно громко вздохнул и проворчал почти искренне:

— Не знаю, как никого, а меня так очень волнует…

Я никак не стала реагировать на его заигрывания, а просто ткнула в то место на рубашке, под которым волчонок спрятал засос, затем укоризненно покачала головой, глядя на невинно улыбающуюся Дунаю, после чего подошла к Оливке и взяла ее на руки, ожидая пока девочка успокоится, узнав меня.

— Моя племянница в конце лета родила ребенка, — сообщил Дунькин дворецкий, старательно полируя спинку одного из стульев. — Думаю, она с радостью поделится своим молоком.

Я посмотрела на него с благодарностью.

— Я растоплю камин в южном крыле… А кто-то из прислуги, — он вскользь посмотрел на горничную, и та рысью помчалась к выходу из столовой, на ходу дослушивая распоряжения негласного хозяина дома:

— …мог бы достать с чердака старые игрушки, с которыми сига играла, когда была малышкой.

— Иногда мне кажется, что вы святой, Карп Самович, — с благоговением выдохнула Дуная и восторженно покачала головой. — Однако нам стоит выяснить, как девочка оказалась в моем доме до того, как сюда с обыском нагрянет Истров.

Поморщились все одновременно, возможно только за исключением Гаврика и Ларса, которые еще не успели познакомиться с этим в высшей степени старательным эфором.

— И еще надо отправить кого-то за твоим Павликом, — продолжила русалка, и в этот раз скривилась только я одна, потому что все еще была обижена, по-прежнему не разобралась в себе и, совершенно точно, не хотела видеть сыщика прямо сейчас.

— Подписываюсь под каждым пунктом плана, — мурлыкнул материализовавшийся из воздуха Афиноген, которого снова никто не видел. Ну, никто, кроме нас с Оливкой.

Генка имел вид лохматый и слегка взволнованный. Испуганно косился в мою сторону и зачем-то непрестанно поправлял ремень на брюках.

— Не пялься так, — проворчал он. — А то все окончательно решат, что ты тронулась.

Я немедленно отвела глаза, а ангел продолжил:

— Бабочка Нель. Она связывает тебя с малышкой в прямом смысле этого слова. По большому счету, это самый простой эльфийский поводок, только слегка модифицированный.

Афиноген раздраженно вздохнул, заметив недоумение на моем лице:

— Ты начала волноваться по поводу Оливки и магия все сделала за тебя, притянув к тебе малышку. Поняла?

— Да, — ответила я вслух, вспомнив, что именно так Юлка привязывает к себе своих непоседливых малышей, и немедленно поймала довольную улыбку Дунаи, которая ничего не знала об Афиногене, а потому сделала совершенно логическое заключение, что мой утвердительный ответ относился к ее словам о том, что нам необходимо найти Павлика.

— А что его искать? — Карп Сомович приступил к протиранию следующего стула. — На крыльце они маются. А там, между прочим, дождь.

Дуная посмотрела на меня недобрым взглядом и решительно вырвала Оливку из моих не ко времени ослабевших рук.

— Идешь туда, — жест в сторону улицы, — говоришь, слушаешь, назад без него не возвращаешься.

И зная, что спорить с Дунаей бесполезно, я побрела к выходу.

Павлик, действительно, стоял на крыльце, мокрый как мышь, и как мокрая мышь насупившийся. Посмотрел на меня мрачно и, вытерев залитое водой злое лицо пятерней, произнес:

— Знаешь, Сонька, ты самый бессовестный человек в мире!

Я попробовала возмутиться, но сразу заткнулась, потому что Павлик продолжил:

— Сначала ты меня доводила эротическими снами. Лучше молчи. Доводила и делала вид, что не при делах. Когда я намекнул на поцелуй, ты заявила, что от моих поцелуев тебя тошнит. Когда я предложил тебе выйти за меня замуж, тебя вырвало. И все бы ничего! Но после того, как я признался тебе в любви, ты сказала, что не хочешь меня видеть и просто ушла.

Павлик передернул плечами, когда особенно большая и холодная капля упала ему за шиворот, а потом спросил:

— Что ты молчишь?

Я пожала плечами, честно не зная, что на это ответить. Разве что…

Шагнула вперед из-под козырька, скрывавшего меня от по-весеннему мощного ливня, и, подняв руки, крепко обняла Павлика за ледяную шею, прижавшись к его мокрой груди.

— Простудишься же, чудовище… — он попытался затолкать меня назад под козырек, но я уперлась не хуже Зойки и замотала головой из стороны в сторону.

— Черт знает что со мной творишь… — пожаловался Павлик и большими пальцами рук вытер горячие капли с моих щек.

— Павлик…

Он вдруг побледнел и громко втянул воздух сузившимися ноздрями.

— Если ты сейчас скажешь, что не хотела... Или, например, что я твой самый-самый лучший друг…

Когда он произносил слова «самый-самый лучший», то смешно скривил нос и стал как две капли воды похож на Юлку Ясневскую, у меня прямо в груди защемило.

— Не скажу, — я провела носом по ключице, выступавшей в расстегнутом вороте рубахи, и повторила:

— Не скажу. Но ты должен знать…

— Что? — Павлик наклонил голову, явно млея от того, как жадно я втягиваю в себя его теплый мятный аромат.

— Я не умею любить.

Он улыбнулся.

— Это не страшно, — прижал меня к себе крепко обеими руками, окончательно вытягивая под ливень. — Я научу… Ты только позволь мне, милая, ладно?

И вот никогда не подумала бы, что скажу это, но все-таки. Когда последний осенний ливень последнего осеннего месяца вгоняет тугие ледяные струи в твою кожу, когда зуб на зуб не попадает, а намокшие волосы неприятно липнут к щекам и шее, а ты сама безрассудно растворяешь свое тепло, пытаясь согреть другое тело, вот тогда-то и получаются самые сладкие в мире поцелуи.

Павлик даже не целовал, он почти лениво касался губами моего рта, словно приветствовал:

— Привет, госпожа Эро! Как жизнь?

Мне кажется, я сама поднялась на ступеньку выше, чтобы стать с ним одного роста и чтобы было удобнее обхватить руками его голову.

— Чудовище мое!! — пробормотал Павлик, а у меня едва ноги не подкосились, потому что он вдруг вздумал облизать мое ухо... И это было очень... очень...

— Очень прошу вас! — взмолился за моей спиной Карп Самович. — Зайдите в дом, пожалуйста! Или, в крайнем случае, хотя бы спрячьтесь в кусты!

Гениальный сыщик Пауль Эро рассмеялся по-юношески беспечным смехом и, игнорируя присутствие Дунькиного дворецкого, сообщил:

— На самом деле, люблю тебя, Сонюш.

А я не слишком умно ляпнула:

— Спасибо!

Карп Самович деликатно кашлянул и распахнул двери, пропуская нас вперед. Ну и закрутилось у меня все! Я бросила на Павлика косой взгляд, полюбовалась секунд десять на его счастливую улыбку и, вдруг потянувшись, заправила за ухо короткую светлую прядь и прижалась губами к маленькой круглой родинке под ухом.

Кошмар какой-то! Этот мужчина как наркотик! Он просто опасен, честное слово!

История о рабочих и нерабочих отношениях

Местечко было весьма приятное, хоть и довольно шумное. А эль тут, и в самом деле, был просто шикарный, насыщенного янтарного цвета, ароматный, с тугой шапкой аппетитной пены.

Вельзевул Аззариэлевич в блаженстве прикрыл глаза и сделал первый глоток, чувствуя, как приятная карамельная горькость смывает усталость последних недель. Хорошо бы вместе с усталостью из головы вымело и все непрестанно зудящие мысли.

Со вторым глотком мужчина открыл глаза и хмуро посмотрел на выход.

Что здесь делал Пауль Эро? Нет, конечно, понятно, что он здесь делал, но почему он не поспешил с отчетом или, например, не помчался проверять полученную информацию? Уж кто-кто, а Пауль Эро никогда не был бессовестным, безответственным...

Третий глоток вместо того, чтобы отправиться в желудок и впитываться алкоголем в кровь, совершил коварную диверсию, прыгнув не в то горло и заставив мужчину закашляться. От удивления, не иначе. Потому что из дамской комнаты вдруг совершенно неожиданно появилась Ангелина Фасолаки. Она удивленно приподняла брови, заметив Вельзевула Аззариэлевича, моргнула очаровательно и не вполне трезво, после чего решительно подошла и, улыбнувшись навстречу поднявшемуся мужчине, проговорила восхитительным мурлыкающим голосом:

— Директор Ясневский!

— Профессор Фасолаки! — Вельзевул Аззариэлевич блеснул черным глазом и жестом предложил женщине присесть. — Присоединяйтесь. Или вы здесь не одна?

— Уже одна. Мой кавалер убежал по срочным делам...

Женщина жестом заказала себе пиво, и по резкости ее движений Вельзевул Аззариэлевич догадался, что этот бокал не первый.

— Кстати, о кавалерах, — Ангелина мило нахмурилась. — Вы зачем на самом деле Пауля Эро в Библиотеку отправили? Уж не за тем точно, чтобы что-то разузнать о моей скромной персоне...

Директор Ясневский спрятал улыбку за бокалом и качнул головой.

— Не за тем.

— А зачем? — она раздраженно почесала правую бровь.

Вельзевул Аззариэлевич небрежно пожал плечами.

— Полагаю, если я не стал объяснять этого тогда, не стану делать это и. Так ведь?

— Не так, — она уверенно тряхнула головой и отхлебнула из своего бокала. — Не так, потому что я пожертвовала слишком многим, чтобы добиться того, чего добилась. И я не собираюсь терять все это только потому, что вам, — презрительный взгляд и еще один глоток, — захотелось...

— Вы ничего не потеряете, Ангелина. Обещаю.

— Мне...

— Если я вам скажу, что обладаю некоторым даром, позволяющим заглянуть в будущее?

Пан Ясневский осторожно поймал сжатую в кулачок руку и, без труда разжав тонкие пальчики, погладил мягкую ладонь.

— О... — женщина удивленно округлила губы.

— И, может, даже намекну, что совершенная в юности ошибка наложила печать на мои уста?..

— То есть, — Ангелина торопливо кивнула, — то есть вы не можете говорить о том, что видите? Я... слышала об обмене кровью, но не думала, что это практикуют и сегодня.

Мужчина громко рассмеялся, запрокинув голову.

— Вы слышали? Ну-ну...

Ангелина дернулась, словно он ее ударил и попыталась вырвать руку, но директор Школы Добра цепко держал хрупкую ладонь, не позволяя женщине сбежать.

— А еще говорят, в Городе один хранитель пошел на преступление, обменявшись кровью со своим подопечным.

— Я не хочу... — бледность разлилась по прекрасному лицу.

— И я. И я тоже.

Наклонился над удерживаемой в плену рукой и с нескрываемым удовольствием, по-прежнему прожигая женщину чернотой своих глаз, медленно приложился губами к тыльной стороне ладони.

Ангелина сухо сглотнула и облизала вмиг пересохшие губы, проклиная себя за несдержанность.

— Я могу говорить только о том, что напрямую касается моей семьи, — директор с видимым сожалением опустил тонкую руку на стол. — Мне нужно было подтолкнуть расследование моего юного друга в этом направлении... Вы понимаете, в каком именно?

— Думаю, что понимаю... — профессор Фасолаки вороватым движением спрятала под стол обе свои руки. — Это... Это касается... м-м-м... Призрачных демонов?

— Вам очень идет традиционный русалочий наряд.

Внезапная смена темы разговора заставила нового профессора Школы Добра недоуменно моргнуть и слегка порозоветь под нескромным директорским взглядом, скользящим по краю глубокого треугольного декольте.

— Я... Э-э-э-э... Спасибо...

И губы поджала раздраженно, злясь на себя. Что за черт! Словно впервые в жизни мужчина смотрит на нее так.

Пан Ясневский резко подвинул стул, чтобы оказаться как можно ближе к женщине и, еще больше понизив голос, произнес:

— Простите мне мое любопытство, но мне действительно сложно сосредоточиться. Ни о чем думать не могу с тех пор, как вы вышли из дамской комнаты. Мне надо знать. Вот здесь вот, — горячая ладонь бессовестно коснулась круглой коленки, выступавшей из традиционно неприличного разреза юбки, — это что же, браслет морской ведьмы?

Вельзевул Аззариэлевич не отрывал глаз от смущенного лица и, вместе с тем, осторожно очертил средним пальцем серебро наколенного украшения, скользнул по трем из пяти бриллиантиков и остановил свое путешествие на тыльной стороне ноги, вычерчивая восьмерки и прочие круги.

— Это просто часть образа, — собственный голос резанул напильником по нервам, — мне... Директор Ясневский! Вы ко мне пристаете, что ли?

Очуметь, как умно и дипломатично!.. Но как же своевременно в голову пришла эта мысль, заодно и подруг с собой привела, ворчливых и недовольных. Ангелина мысленно ахнула, внезапно осознав, что она достаточно сильно пьяна, в карнавальном костюме, в кабаке. И позволяет себя лапать... Мало того, радуется этому лапанию, как девчонка.

Вельзевул Аззариэлевич, не скрывая разочарования, убрал руку и вдруг улыбнулся, обнажив белую полоску зубов:

— Виновен.

Верхние зубы прикусили радостную нижнюю полную губу, и Ангелина, вздрогнув от этого зрелища, двумя руками схватилась за бокал с недопитым элем.

— Мне в самом деле надо было, чтобы Пауль узнал о Стражах. Может быть, теперь появится шанс, что будущее изменится.

Профессор Фасолаки из-за очередного поворота в разговоре снова разнервничалась и резко дернулась на стуле.

— И про... обряд вы верно догадались, — мужчина откинулся на спинку стула, впервые с момента своего прихода оглянувшись по сторонам. — Хотите, расскажу?

— Здесь? — Ангелина обвела шумный зал кабачка удивленным взглядом. — Вы действительно хотите говорить об этом здесь, где нас каждый может услышать?

Вельзевул Аззариэлевич подмигнул ей и небрежно дернул плечом:

— А что такого? Мужчина рассказывает понравившейся женщине сказку... — понравившаяся женщина равнодушно пропустила мимо ушей комплимент, даже бровью не дернув, и пан Ясневский, слегка раздраженный ее холодностью, уточнил:

— И потом, если бы я проводил вас в другое, более уединенное место, вряд ли бы дело ограничилось разговорами.

Слишком самоуверенно, слишком по-мальчишечьи, слишком откровенно, но чертовски приятно, что она все-таки покраснела.

— Директор!

Он вздохнул и вынужденно признался:

— Уверяю вас, полог тишины никому не позволит узнать о наших с вами тайнах, дорогая, — он подозвал девочку, сновавшую с кувшинами между столиками и, сделав заказ, снова повернулся к Ангелине.

— А сказку я вам все-таки расскажу. И называться она будет, допустим, «Русалочка».

Сказка «Русалочка»

Давно это было. В те стародавние времена, когда боги еще жили среди людей и щедро одаривали их волшебными умениями и магическими способностями. А может, и не так давно, а гораздо ближе к сегодняшнему дню, чем кажется. Как бы то ни было, в одном темном-темном лесу жил-был мальчик. И больше всего на свете он мечтал о том, чтобы стать великим магом, самым великим в мире, а лучше — в обоих мирах.

Но талантов у него было не так чтобы и много, а слова матери о том, что девяносто девять процентов таланта — это упорный труд, в те далекие времена казались мальчику нудным бредом и абсолютной чепухой.

— Путь к тому, чтобы стать великим магом, сложен и тернист, — говорил учитель, который сам не был великим, но при этом почему-то пытался учить величию других. — Сначала ты помощник ученика, потом ученик, потом помощник мага, друг мага, соратник мага. И только потом, если судьбе будет угодно, ты можешь — подчеркиваю, можешь, мой друг — стать настоящим магом.

Ждать так долго мальчику совсем-совсем не хотелось. Молодость в принципе ждать не умеет, а уж если ты молод, горяч и при этом наполовину черт, о каком ожидании вообще может идти речь? Тем более, если у тебя в кармане абсолютное доверие учителя и беспрепятственный вход в любой зал Библиотеки.

Мы, кажется, забыли уточнить, дорогой слушатель, что учитель был Библиотекарем, а мальчику на роду было написано заменить его на этом важном посту. Когда придет час, само собой. Да-да, мой дорогой друг, в те далекие темные времена не было ни Университета ангелов, ни Библиотечного факультета при нем... Хотя, если подумать, то Университет-то, пожалуй, и был. Но его закрытость и отгороженность от остального мира и близко не позволяла никому представить, что за древними белыми стенами когда-нибудь сможет учиться кто-то, в чьих жилах не течет ангельская кровь.

Впрочем, эта история не о том, как в Университете ангелов произошла революция и почему, а о честолюбивых стремлениях одного глупого мальчика, который, как выяснилось, чертом был гораздо больше, чем ему этого хотелось.

Итак, однажды безлунной темной ночью, когда даже волки в долине у реки не решались высунуть носа на улицу, подсвечивая себе масляной лампадкой, мальчик вступил на зеленый ковер закрытой части Библиотеки. В таинственный сектор запрещенной литературы, в мрачную секцию загадочной магии и необъяснимо табуированных обрядов. Там-то он и прочитал о древней традиции ведьм обмениваться знаниями посредством крови.

Напомним, что мальчик был слишком юн, слишком нетерпелив и, пожалуй, даже глуп, хотя и считал себя самым умным среди сверстников. Именно поэтому прямо той же ночью он помчался на Ведьмин причал.

Там, в домике, выкрашенном в веселенькую желтую краску, жила старая как мир морская ведьма, у которой, мальчик это знал совершенно точно, не было наследника. А значит, некому было отдавать свои знания.

Ведьма, конечно же, была дома. Она посмотрела на мальчика так, словно ждала только его, словно знала, что он придет именно этой безлунной ночью со странным предложением, больше похожим на требование.

— Я знаю, сига, что у вас нет наследников, — бухнул он прямо с порога. — Здравствуйте.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — она улыбнулась ему красивой и немножко кривоватой улыбкой. — Дай угадаю, зачем ты пришел.

Наклонила голову к обнаженному левому плечу и цокнула языком, с любопытством рассматривая юного и нетерпеливого глупца.

— Тц-тц-тц, что я вижу! — она бесцеремонно хлопнула мальчика по левому карману, в котором тот до поры прятал маленький церемониальный нож. — Неужели ты хочешь обменяться со старой Альбертиной кровью?

— Хочу, — проворчал он. — Хочу и... и даже готов подписать договор. Или как там это правильно называется.

— Готов он, — ведьма хмыкнула и, развернувшись, пошла внутрь домика, жестом велев парню следовать за ней. — Готов он... О нет, дорогуша, тут вопрос в том, готова ли я... Условия знаешь?

Мальчик неопределенно пожал плечами. Об условиях в книге точно было написано. И, наверное, стоило бы разобраться в этом более основательно, прежде чем торопиться на Ведьмин причал, но он был юн и глуп, а юность и глупость — не лучшие советчики в жизни.

— Мой голос?

Каким образом ведьма собиралась забрать себе его голос, он не совсем понимал, тем более, что в голове вместо дельных идей вертелась старая детская сказочка о русалке, которая не имела ног. Почему, спрашивается, русалка была без ног, и что стало с ее умением обращаться в человека, в сказке не говорилось. Упоминалось лишь о том, что голос у русалки был нереально прекрасный, словно он не у всех русалок такой...

— Голос в обмен на вашу силу, — более решительно произнес он, и ведьма удовлетворенно кивнула.

— Именно так... именно так... И ты согласен.

— Конечно, согласен! — воскликнул мальчик, и не думая придавать значения грустному ведьминскому взгляду.

— Ну, что ж... Тогда, конечно, я не могу не воспользоваться ситуацией...

— Восполь... — она выхватила из вдруг ослабевших мальчишеских рук церемониальный нож и полоснула парня по шее, словно цыпленка, — ...ацией...

Мальчишка захрипел и двумя руками схватился за горячее и скользкое от крови горло, а ведьма зыркнула на него злобно, а затем тем же ножом располосовала свою левую руку от середины ладони и почти до локтевого сгиба, толкнула умирающего на пол лицом вниз, уселась на судорожно вздрагивающую спину и прижалась к мальчику всем телом, обхватив того крепко за шею окровавленной рукой. А потом запела хрипло, переплетая русалочий язык с общим и староэльфийским:

— Что взято добровольно,

То принято однажды,

Что отдано спокойно,

То навсегда уйди.

И мне давно не больно.

Теперь уже не страшно.

Что взято добровольно,

То навсегда уйди...

Тяжело дыша, она вдруг замолчала и, перевернув мальчика, который уже успел мысленно распрощаться с жизнью, на спину, заглянула в его ночные, черные глаза, высматривая что-то в глубине перепуганного взгляда.

— Я так понимаю, ты статью об обряде не дочитал до конца, — произнесла она и неожиданно отшатнулась, закрыв рот рукой. — Я что, сказала это вслух?

— Вслух... — проворчал мальчишка, ощупывая собственное горло и радуясь тому факту, что его голос по-прежнему при нем. Не то чтобы он верил в то, что лишится его, но все-таки несколько неприятных секунд он так или иначе пережил. — И что теперь?

— А теперь, маленький Вель, — ведьма зажмурилась. — Катись ко всем чертям отсюда и сам разбирайся со своим желанным даром и испорченной жизнью, а я... я теперь вздохну свободно.

Что ведьма имела в виду, когда говорила об испорченной жизни, мальчик понял только тогда, когда его посетило первое видение.

— И что же, — Ангелина испуганно округлила глаза, — совсем-совсем ничего нельзя сделать?

— Отчего же, — рассказчик вальяжно раскинулся на вплотную придвинутом к невинной жертве стуле. — Кое-что определенно можно сделать.

— Что? — в нежном голосе появились волнистые низкие нотки, и Вельзевул Аззариэлевич едва удержал губы от предательской попытки расплыться в совершенно неуместной улыбке.

— Ну, для начала мы можем выпить на брудершафт, а потом…

— Я про голос!!

— Ах, про голос… С голосом, да… тут ничего не поделаешь.

Пан Ясневский с заинтересованным видом стал рассматривать пузырьки воздуха, медленно поднимающиеся со дна бокала. Рассказывать симпатичному профессору Фасолаки о том, что ему пришлось пережить до тех пор, пока он не выработал политику поведения, не хотелось. Собственно, как и говорить об этой самой политике. Сейчас больше всего на свете хотелось избавиться от нестерпимого зуда, раздиравшего нутро вот уже не один год. Примерно с того момента, как далеким пятничным утром он увидел эту женщину в своих видениях.

Какое-то время он уговаривал себя, что все это всего лишь сон, потом решил, что даже если и явь, то явь далекая, к нему лично не имеющая никакого отношения.

А потом она постучала в двери АДа и невозможно прекрасным голосом произнесла:

— Мне говорили, вы ищете нового профессора по этике Магического Вмешательства.

И интенсивность видений увеличилась в разы, достигнув того апогея, когда ждать больше было нельзя. Отсюда и весь напор, все юношеское нетерпение, вся прыть молодости… А на самом деле, просто боязнь потерять ее.

— Вы где остановились? Не в «Трех коровах», я надеюсь?

— Там… — Ангелина удивленно посмотрела на собеседника, искренне не понимая, чем ему не угодил лучший в Речном городе отель.

— И к лучшему, — противоречиво согласился он. — Идемте, я провожу.

Он рассчитался с хозяином трактира, хмуро и безмолвно отбросив попытку женщины заплатить за свой эль, после чего элегантно предоставил в пользование свой твердый теплый локоть и стремительно увлек Ангелину в смеющуюся темноту ночи.

— Я смотрю, вы здесь хорошо ориентируетесь… — чувство неловкости мешало Ангелине хранить спокойствие и вынуждало ее говорить хотя бы что-то.

— Да.

— И в «Трех коровах» бывали?

— Приходилось.

После очередного поворота неожиданно появился белый угол гостиницы, и Ангелина даже успела удивиться и тихонечко вздохнуть по тому поводу, что путь оказался значительно короче, чем она рассчитывала.

— Вот мы и пришли, — прошептала она.

— Пришли, — согласился он.

— Директор, — она кивнула немного даже слишком церемониально.

— Профессор, — Вельзевул Аззариэлевич сжал ее руку и даже начал склоняться для того, чтобы запечатлеть на пальцах прощальный поцелуй, но в последний момент передумал, притянул женщину к себе и прошептал, ловя губами облегченный выдох:

— Нет времени и желания притворяться.

— Я в десятом номере остановилась, — безответственно тая в его руках, сообщила Ангелина. — Дорогу знаешь?

— Уж как-нибудь найду, — он веками притушил победный блеск в глазах и, сжав одной рукой волосы на затылке, а второй захватив в кулак ткань платья на спине, прошептал:

— Тревожишься о репутации?

— Скорее, о твоей…

Его смех был похож на придушенный стон.

— Тогда поспеши.

— Да.

Она облизала губы и не двинулась с места, вдруг почувствовав неимоверное и, видимо, запоздалое смущение.

— Вель, я...

— Я не шутил, — Ясневский выдохнул сквозь зубы. — Мне было нелегко раньше, но после того, как ты, наконец, решилась произнести вслух мое короткое имя... Лина, — он зажмурился, перекатывая ее имя на языке, и повторил:

— Лина...

— Да?

— Поторопись.

Она мазнула кончиком юбки по его ногам, когда, резко дернувшись, почти взлетела по ступенькам невысокого крыльца, подразнив на секунду мужчину своим экзотическим украшением на симпатичной коленке, затянутой в ласковый шелк.

Двери распахнулись и захлопнулись, раскачиваясь туда-сюда, и только после этого Вельзевул Аззариэлевич смог двинуться с места. Неспешно он вошел в тускло освещенный вестибюль, подошел к стойке вечно сонного портье и, взяв свой ключ, прошел к себе, в одиннадцатый номер.

Он хотел и не хотел рисковать. Хотел, чтобы навязчивые видения, наконец, сбылись, и одновременно боялся, что с его стороны это не то чувство, которое в нем ожидала найти женщина. Страсть действительно была, и не шуточная, но еще больше было страха, от которого за все эти бесконечные годы так и не удалось избавиться.

Директор Ясневский сделал все, что мог.

Приехал в Речной город.

Пришел в тот самый кабачок из видения.

Снял соседнюю с ее номером спальню.

И все равно боялся. И непонятно, чего больше: того ли, что будущее вильнет хвостом, оставив его с носом, или того, что Ангелина узнает о его истинных причинах и грубом расчете.

— В печь сомненья! — прошептал мужчина. В конце концов, судьбе лучше знать, быть ли им вместе. И пусть эту самую судьбу, свою и чужую, пан Ясневский менял не единожды, сегодня он предпочел посчитать судьбоносной ту ночь, когда он так опрометчиво поменялся со старой ведьмой своей кровью.

В три шага он преодолел расстояние от номера одиннадцатого до номера десятого и, повернув ручку, открыл незапертую дверь. Свет в комнате не горел, а лунного сияния было недостаточно, чтобы осветить комнату. Долю секунды Вельзевул Аззариэлевич обрабатывал информацию, не понимая, почему Ангелина не активировала ветви на потолке — с хозяина «Трех коров» станется не заменить перегоревшие отростки на новые — а затем он заметил тело, лежавшее на кровати.

Сначала мужчина улыбнулся. Конечно же! Как он не догадался. Она так мило смущалась. Понятно же, что будет продолжать прятаться от него и сейчас, но потом он обратил внимание на то, как именно женщина лежала. В такой позе не ждут мужчину, вся поза говорила о том, что она…

— Какого дракона! — прорычал Вельзевул Аззариэлевич и стремительно шагнул к кровати, чтобы удостовериться в том, что его догадка оказалась верной. Женщина действительно была без сознания. — Лин…

Наверное, если бы директор Ясневский не был так сильно увлечен мыслью о том, что должно произойти сегодня ночью на этой кровати, если бы он не видел эту комнату раз сто в своих жарких снах, уже давно намертво переплетшихся с фантазиями, он бы зажег сначала освещение, а потом бы уже прошел к постели. И если бы он так поступил, он, естественно, заметил бы темную фигуру, сжавшуюся в углу комнаты. Тогда, наверное, сны еще могли стать реальностью, но Вельзевул Аззариэлевич не зажег светящиеся ветви, а потому мощный удар по затылку стал для него полнейшей неожиданностью. Он повалился вперед, прямо на бессознательное тело женщины, которую он так хотел спасти и любить, все-таки успев удивиться тому, что будущее вильнуло от него в сторону. Это случилось далеко не впервые, такое бывало и ранее, в конце концов, стихия Времени — самая привередливая из всех стихий…

А потом обморок накрыло приступом провидения. Судьба, не считаясь с желаниями провидца, торопилась рассказать ему об изменениях, произошедших в будущем из-за одной маленькой ошибки самого самоуверенного в мире директора.

Все как всегда началось с тугой боли в висках, а затем сознание стремительно засосало во временную воронку и выкинуло в пыльную комнату, заставленную коробочками разного размера, пакетами и рулонами разноцветной бумаги. Пахло лавандой и розовым маслом, и где-то за шторой, отделявшей каморку от большего помещения, кто-то, судя по тихим звукам, переставлял с места на место стеклянную посуду, напевая тихонечко под нос нежным голосом:

— Баю-баю-баиньки, засыпайте, заиньки!

Засыпайте, котики, мамины животики!

Баю-баю-баюшки, спите, мои заюшки…

Баю-баю-байки, спите, мои зайки…

— Твоя фантазия меня пугает, — послышался негромкий мужской голос, в котором явственно слышались смешливые нотки.

— Ты сам виноват, зачем привез малышку сюда?

— Она хотела к маме. Я тоже… Давай закроем входную дверь, и пока Пирожок спит…

— И пока Пирожок спит, ты покатаешь ее по парку и дашь мне, наконец, немного поработать…

А потом сознание снова закрутило против часовой стрелки, и Вельзевул Аззариэлевич обнаружил себя лежащим на кровати, украшенной пыльным темно-красным балдахином. Во рту был привкус металла, в висках кололо, в затылке трещало, а на лбу лежало что-то мокрое.

— Ох, — он застонал и попытался принять сидячее положение, не понимая, к чему было нынешнее видение, и кем была переговаривавшаяся за шторкой парочка.

— Ты не пострадал? — в поле зрения появилось взволнованное лицо Ангелины, и Ясневский выдохнул.

— Я — нет, мое эго — очень.

Он все-таки сел и, обняв женщину за талию, внимательно всмотрелся в ее глаза:

— С тобой все в порядке? Что это было вообще?

Она пожала плечами и запечатлела на его влажном лбу коротенький поцелуй:

— Меня, кажется, ограбили, — тонкие пальчики запутались в жестких темных волосах на затылке, и мужчина почувствовал, как боль от удара уходит, оставив после себя только досаду и стыд.

— Ты зажгла свет, — прошептал только для того, чтобы что-то сказать, на ощупь пытаясь определить, не находится ли, случайно, застежка ее симпатичного наряда на спине.

— Ну, не могла же я отказать себе в удовольствии видеть тебя, когда ты будешь…

— Буду, — довольно проворчал он, когда застежка нашлась на левом плече, и платье легко соскользнуло на талию.

— Я столько раз представляла себе это, — неслышно призналась она, спрятав лицо на его шее, — с того момента, когда ты такой грозный сидел в своем кабинете, хмурился и делал вид, что не знаешь о том, что Ирэна подслушивает под дверью…

— Говори-говори, — в голове шумело от ее неожиданных слов и от острой реакции собственного тела на эти слова.

— А ты? Ты скажешь? — она откинулась назад, всматриваясь в черноту его глаз.

— Скажу. Потом. Сейчас… — сейчас слова закончились, весь словарный запас сузился до слов «хочу» и «моя», но он еще нашел в себе силы, чтобы прошептать:

— Пожалуйста, — а потом, наконец, поцеловал. По-настоящему, в реальности. И это было в миллион раз лучше, чем во всех видениях и снах. И это было в миллион раз волшебнее. Это была магия в чистом виде.

Вельзевул Аззариэлевич Ясневский с пугающей ясностью понял три вещи: он окончательно влюбился, он никогда, как выяснилось, не любил раньше, он никогда не отпустит эту женщину, чего бы это ему ни стоило.

Эйалгин Нель улыбался своему отражению. Как все-таки здорово все сложилось. Дело осталось за малым: привезти рыжую волчицу во дворец и поселить ее в детской башне. Можно будет даже навещать ее там время от времени, Все-таки, как ни крути, формы у нее были шикарные. Конечно, соблюдая при этом осторожность: не хватало еще, чтобы она понесла. Быть отцом полукровки регент наследницы Зачарованного леса не собирался.

Эйалгин рассмеялся, думая о том, какую глупость совершила Аугуста Нель. Глупость, которая обернулась замечательным подарком. Теперь, когда древняя защитная магия связала наследницу с ее нянькой, он, благородный эльф самого древнего рода, будет заниматься тем, чем и должен. Править. Править, а не возиться с пеленками и молочными кашами.

Впрочем, любовь к маленькому выродку надо было проявлять, не забывая о том, что для большинства эльфов она не полукровка, а наследница светлого правящего рода. Пусть. Это такие мелочи по сравнению с тем, какие перспективы открывались перед Эйалгином сейчас. Во-первых, глупая таможенная политика: Аугуста Нель была чертовски упряма и слышать не хотела об устаревших методах. Во-вторых, новые союзники, которых теперь можно было объявить союзниками на официальном уровне. В-третьих, тайная пугающе мрачная поддержка.

— Мечтаешь?

— Ардх’аса, — эльф испуганно перешел на родной язык, вызвав этим у появившегося из темноты мужчины гримасу отвращения.

— Я спрашиваю, мечтаешь ли ты, временный правитель Зачарованного леса?

— Временный? — Эйалгин нахмурился. — Но я не понимаю, вы же обещали, что…

— Я говорил, что помогу тебя занять этот трон, если ты будешь меня слушаться и помогать, — мужчина сел в любимое кресло хозяина комнаты и скрестил на животе бледные пальцы. — Я говорил, что ты можешь надеяться на большее, если будешь четко исполнять мои приказы.

— Но… но я, правда, не понимаю… Я ведь…

— О чем я просил тебя во время нашей последней встречи? Не говорил ли я тебе, что ты должен как можно скорее жениться на рыженькой волчице?

— Да. И я…

— Не упоминал ли я, что от нее зависит успех нашей операции?

— Но я же…

— Не скажешь ли мне, где сейчас счастливая новобрачная?

Эйалгин попятился к камину и неуверенно пробормотал:

— Полагаю, на пути в Зачарованный лес. Я отправил в Речной город лучшего человека и…

Мужчина снова скривился, словно у него вдруг заболели все зубы сразу.

— Твой надежный человек. Конечно. Как я не подумал.

Эйалгин судорожно сглотнул под мрачным взглядом, понимая, что произошло что-то непредвиденное, что-то, от чего ему, Эйалгину Нелю, не приходится ждать ничего хорошего.

— А думал ли ты своей маленькой головой, что этот твой человек в первую очередь будет заботиться об интересах наследницы, а уж потом исполнять твои приказы?

Почему до сегодняшнего дня эльф считал этого человека своим помощником? Как мог он так ошибаться? Этот человек, несмотря на должность, которую занимает, несмотря на форменный пиджак, расшитый серебром по краю, никогда не был и не будет помощником или слугой. Он хозяин положения.

— Мой господин, — Эйалгин перешел на шепот, — я… ошибся?

— О, да. Ты ошибся. Определенно, — ночной гость кивнул, довольный внезапным подобострастным обращением высокородного эльфа. — А сейчас проводи меня к девочке, я хочу посмотреть на нее.

Как бы Эйалгин ни боялся своего нового покровителя, сила крови все-таки подняла голову и эльф еще прежде, чем успел подумать, выпалил:

— Я не хочу показаться невежливым… или каким-то образом проявить непочтение, — внутри все дрожало от нервного страха, — но вы же знаете, что значит эта девочка для эльфов? Оливилинниль…

Бледные губы презрительно искривились, заставив эльфа замолчать.

— Оставь. У меня голова взрывается от ваших имен. Твоя забота о племяннице кажется несколько запоздалой, не находишь?

Эйалгин на сотую долю секунды вдруг почувствовал в мышцах силу, а гордость неожиданно взбрыкнула и встала на дыбы, полыхнув яростью в глазах цвета морозного неба.

— Не пыхти, — человек тяжело поднялся из кресла, неприятно и по-стариковски при этом кряхтя. — Никто не собирается причинять вред вашей ушастой наследнице. Живая, она принесет нам больше пользы.

Эльфа передернуло от пренебрежительности тона говорившего, но он, стиснув зубы, постарался не подать виду. Кем бы ни был чертов старик, какой бы силой ни обладал, никто, никто кроме Эйалгина не смеет в таком тоне отзываться об эльфах. Даже если в этих эльфах половина крови человеческая.

— Она в детской башне, — наконец, произнес он, — где и должно быть будущей правительнице Зачарованного леса.

— Ну-ну, — старик хмыкнул, — правительнице… конечно.

Эльф проигнорировал ехидный тон и распахнул двери, пропуская своего гостя вперед.

Братья Риз, стоявшие в карауле той ночью, недоуменно уставились на вышедшего из регентских покоев человека, не понимая, откуда тот там взялся, но под грозным взглядом Эйалгина не осмелились произнести ни слова. Когда же начальство скрылось за поворотом, старший из братьев проговорил, задумчиво поправляя ленты в темно-русой косе:

— Мы же вчера весь день защиту на переходы ставили. Откуда он там взялся?

— В спальне, Ной, в спальне, — подхватил младший брат, которого волновал другой аспект проблемы ночного гостя. — Намедни в таверне троюродный дядя конюха говорил, что сестра его соседа у нашего регента, пусть светлыми будут его дни, горничной работала. Так вот, она рассказывала, что у Эйалгина в спальне никогда — никогда! — не ночевали женщины. Прикинь, а?

— А мужчины?

— Что, мужчины?

— Мужчины ночевали? — Ной ухмыльнулся, наблюдая за замешательством брата. — Братишка, мне иногда кажется, что твои уши слишком длинные даже для эльфа.

И рассмеялся, весело и обидно.

— Иди ты к черту!

Спустя минуту братья, конечно же, помирились. Но сплетня о том, что новый регент предпочитает девочкам мальчиков, уже успела родиться, а родившись, как-то сама просочилась сквозь толстые стены древнего замка, спустилась в сад, горюющий по прежней хозяйке, пробежалась до резной ограды, без труда ее преодолела и шумной волной обрушилась на Зачарованный лес.

Главный же объект этой сплетни тем временем стоял посреди розовой спальни и с выражением крайнего ужаса на лице смотрел в пустую пенно-белую кроватку.

— Думаю, что предположение о том, что девочку куда-то унесла кормилица можно не высказывать, — мрачно произнес ночной гость и ласково взял Эйалгина за локоть.

— Я не понимаю. Я же сам повесил амулет. Если бы малышка покинула пределы детской башни, я бы…

— Ты бы, ты бы… — сотня микроскопических иголочек впилась в кожу и, просочившись в кровь, помчалась по венам, неся на своем пути разрушение и боль. — Как же я устал от вашей глупости. Мать-хозяйка! За что ты так со мной? Почему я вынужден иметь дело с такими идиотами?!

— Не убивай, прошу, — прохрипел Эйалгин, пытаясь разодрать ворот рубахи непослушными пальцами. — Я все исправлю!..

— Исправит он… Воистину, хочешь сделать хорошо — сделай это сам… Да не хрипи ты!

Эльф всхлипнул, вытянувшись в струну под злобным взглядом.

— Не стану я тебя убивать. По крайней мере, сейчас. Я сам займусь девчонкой. А ты, уж будь так добр, не просри переговоры. Потому что если ты не справишься, и там…

В глазах многоцветными огнями вспыхнула ужасающая боль, а затем теплая темнота толкнула эльфа в спину неожиданно мягкой лапой, и правитель Зачарованного леса завалился вперед, глухо ударившись лбом о розовый паркет детской. В том же положении его и нашли слуги спустя какое-то время, перенесли его в спальню, уложили на кровать, долго споря о том, стоит ли позвать целителя благородному хозяину или все-таки понадеяться на то, что Светлые боги — а может быть и Темные, кто его знает, этого странного регента — призовут его в чертоги предков, или в зеленые луга, или в глубоководные реки, все равно куда, лишь бы подальше от Зачарованного леса.

— Проснись! — шептали негромко, но настойчиво. — Проснись, счастье мое!

— М-м-м, — я промычала что-то в ответ, что-то среднее между «Уже встаю», «Идите к черту!» и «Хочу спать!»

— Сонюш! — я все-таки открыла один глаз, чтобы увидеть Павлика. Он был умыт, причесан, полностью одет и до безобразия серьезен.

Я лениво потянулась, покосившись на маленькую кроватку, стоявшую у окна, чтобы определить, по какой причине мой сыщик общается со мной, мягко говоря, на пониженных тонах.

Оливка спала. Пижамка на ней была голубая, Дуная сказала, что в ее доме нет ни одной вульгарной розовой детской, никаких розовых платьиц, а розовые чепчики в Речном городе вообще запрещены законом. И если я не верю, я могу уточнить у сиги Мори. Поэтому, да, пижамка на Оливке была голубенькая, но девочка все равно каким-то непостижимым образом была похожа на маленькое пирожное со взбитыми сливками.

— Что случилось? — попыталась произнести я, а вместо этого выдавила из себя:

— О-у-ы-а? — раздирая рот в жутком зевке.

— Зевушки-позевушки! — Павлик улыбнулся и, склонившись ко мне, поцеловал. — Как спалось?

— Ты разбудил меня, чтобы спросить, как мне спалось? — ворчливо спросила я, а Павлик вместо ответа улыбнулся. Всегда преклонялась перед людьми, которые умеют просыпаться в хорошем настроении.

— Ты такая забавная по утрам! — хмыкнул он. — Я еще во время нашего путешествия в Зачарованный лес заметил. Ты сразу после того, как проснешься, на маленького воинственного хомячка похожа.

Мне подумалось, что хорошо, что этих слов никто кроме меня не слышит. Потому что за такое от любого волка Эро мог очень сильно схлопотать по своим совсем не эльфийским ушам.

— Мне надо решить кое-какие вопросы, а потом мы можем ехать домой.

Я вдруг погрустнела, потому что после его слов реальность как-то вдруг снова обрушилась на меня, я поняла, что волшебная ночь закончилась, что со всем случившимся со мной вчера надо как-то жить дальше. И это только на словах легко, а на деле мне надо было осознать себя женой и… И дом. Где теперь мой дом? В Призрачном замке? В казарменной квартире Эро? Куда мне отвезти Оливку? Где мы с ней будем в безопасности? Какое место я, наконец, по праву смогу назвать своим домом? В общем, настроение и без того привычно дрянное по утрам, в мгновение ока стало совсем омерзительным.

Павлик же, словно прочитав мои мысли, потянул простыню, в которую я нервно закуталась, и прижался губами к татуировке на моем плече.

— Пожалуйста, — посмотрел на меня просительным взглядом. — Пожалуйста, Сонюш!

Я вздохнула и поджала губы, мол, что уж теперь.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — заверил меня мой сыщик, мой личный домовой, мой полуэльф и мой муж. — Просто дай нам шанс, ладно?

— Ладно, — неожиданно хрипло просипела я.

— Я вернусь к обеду, — Павлик улыбнулся. — Никуда не выходи из дома Дунаи, хорошо?

— Хорошо.

— И если вдруг явится Истров… Хотя нет. Не явится, я его раньше перехвачу в эфорате…

Вздохнул грустно и снова посмотрел на меня просительно и выжидательно, словно я должна была что-то сделать, словно он маленький мальчик, а я пообещала взять его с собой на рыбалку, но забыла o своем обещании в последний момент. Я удивленно нахмурилась, а Павлик только тряхнул головой, растрепав идеально уложенные волосы, и быстрым шагом вышел из комнаты

Что же касается меня, то я рухнула обратно в измятые простыни и развороченные подушки, но тут в кроватке заворочалась Оливка и, одновременно с этим, раздался насмешливый мужской голос:

— Значит, тебя можно поздравить?

Я наткнулась взглядом на веселые Генкины глаза и вдруг почувствовала, как алым цветом загораются уши, щеки и, кажется, даже лоб.

— Ты, ты…

Вот что сказать и как? От одной мысли, что эту ночь он провел рядом со своей подопечной и был свидетелем… всего, что происходило в спальне, стало, мягко говоря, нехорошо.

Хранитель только рассмеялся, запрокинув голову, а вволю нахохотавшись, уперся руками в собственные колени и потряс темной гривой волос из стороны в сторону.

— Прекрати, — хмыкнул, глядя на мое пылающее лицо. — Ты сейчас тут пожар устроишь, честное слово. Не паникуй. Я, может, не самый приличный в мире ангел, но я не подсматривал, правда. Мое физическое присутствие Оливке ни к чему, достаточно было накрыть комнату своим полем… Так поздравлять тебя или нет?

— Я пока не определилась, — честно ответила я и поднялась с постели, закономерно решив, что поспать мне сегодня все равно не дадут, стремительно упаковала себя в халат, который Дуная выдала Павлику, и только после этого смогла, наконец, нормально и без смущения посмотреть Афиногену в глаза.

— Что ты здесь делаешь?

— Как что? — Афиноген по-клоунски развел руками, — а как же моя дипломная работа? Интересы моей подопечной…

Я небрежно махнула рукой, пробормотав:

— Теперь это моя подопечная… — и в тот же миг зеленая бабочка щекотно взлетела с моего запястья, заставив Афиногена побледнеть.

— Что ж ты такая балда?! — выругался ангел-хранитель и даже зубами скрипнул, а потом просто исчез. Растворился в воздухе, не прощаясь и не объясняя причин своего нелицеприятного высказывания в мой адрес.

Наверное, я бы заострила на этом больше внимания. Или возмутилась. Или опешила. Или хотя бы сделала себе зарубку подумать об этом, потому что оставлять такие вещи без внимания было не в моих правилах, но как раз этот момент Оливка выбрала для того, чтобы окончательно проснуться, и залитую солнцем спальню огласил басовитый недовольный рев. Моя девочка. Она тоже всегда просыпается в дурном настроении. Повезло Павлику. Две таких красавицы-привереды, и обе его. Тут я прямо подавилась своей мыслью и даже рот рукой прикрыла, пораженная и растерявшаяся даже не от того, что сама об этом подумала, не от того, что такая идея вообще могла прийти мне в голову, а, скорее, от того, что мысль о том, что я — ну, и Оливка, конечно, тоже, — что мы обе теперь принадлежим кому-то, вместо привычного отторжения, чувства тошноты и головокружения, вместо ярости и красной пелены перед глазами, вместо желания рвать зубами трепещущую теплую плоть, упиваясь солоноватым вкусом крови… Эта мысль вызвала томление в членах и глупую улыбку.

Мать-хозяйка! Я, кажется, Все-таки сошла с ума…

Оливка тем временем надрывалась, пугая своим совершенно не детским голосом обывателей Дунькиного дома. И судя по тону, она требовала. И требовала странного:

— Ока! — кричала она, размазывая крупные, как прозрачные фасолины, слезы по красному от натуги кукольному личику. — Ока!

— Зайка, — я взяла девочку на руки. — Булочка моя сладкая, что случилось?

— Ока! — проревела сладкая булочка и изо всех сил врезала мне по носу.

Точно, моя девочка. У нее еще и рука тяжелая.

Первой прибежала Дунька.

Следом за ней ворвался Карп Самович с нашей кормилицей на прицепе.

— Ока! — повторила Оливка и посмотрела на меня несчастно, но при этом яростно и требовательно. — Ока я!!

— Я не понимаю, чего она хочет, — призналась я всем присутствующим и почувствовала при этом непонятную обреченность.

Карп Самович тихонечко покашлял в кулак и, небрежно протирая бархатной ветошью полированный зеркальный столик, предположил:

— Может, она есть хочет? — племянница местного дворецкого без всякого стеснения рванула шнуровку на своем необъятном бюсте, а как раз подоспевшие к этому моменту Ларс и Гаврик при данном незамысловатом и совершенно очевидном в своих добрых намерениях движении по-братски синхронно застонали.

Оливка завороженно уставилась на тяжелую женскую грудь, увенчанную большим, квадратным, коричневым соском и с удвоенной силой взревела:

— Ока я!!!

Несостоявшаяся кормилица обиженно поджала губы и, словно нехотя, спрятала так щедро предложенную грудь.

Дуная попробовала отвлечь малышку одной из погремушек, с которой сама играла в своем далеком и почти забытом детстве, но получив этой же игрушкой по лбу, пробормотала:

— А раньше ты это чудовище чем кормила-то?

— Раньше у меня Зойка была, — ответила я, с удивлением следя за тем, как ручьи слез вдруг иссякли, как радостно подпрыгнули беленькие кудряшки на макушке.

Оливка посмотрела на меня влюбленными глазами и произнесла:

— Ока!

И уточнила, спустя секунду:

— Ока я!

— Я полагаю, «Ока я» означает «Зойка моя», — перевел и без того уже всем понятную фразу Карп Самович. — Я отправлю слуг, чтобы они поискали в городе козу, но это займет слишком много времени. Я бы предложил, — дворецкий бросил извиняющийся взгляд на свою хозяйку, — если госпожа позволит, вам, благородная шона, самой просто сходить за так необходимой вам Зойкой.

— В каком смысле, сходить? — растерялась я. — Она же в Призрачном замке... Я не могу воспользоваться переходом... Граф Бего, конечно, одобрит запрос местных транспортников, но я бы не хотела, чтобы он знал, где я нахожусь... Если честно, я бы вообще не хотела...

Оливка жалобно всхлипнула.

— А зачем нам транспортники? — улыбнулся Дунькин дворецкий. — Мы прекрасно можем обойтись и без них.

— Действительно! — Гаврик вдруг оживился и с деловым видом выдвинулся вперед. — Карп Самович, вы, конечно же, умеете переходы открывать! Откройте Сонечке проход в Призрачный замок, а я подержу его открытым, я это умею, чтобы она потом назад вернулась...

— Не нравится мне это, — Ларс затрепетал ноздрями и посмотрел на меня исподлобья. — Давайте я сам по Речному городу побегаю. Уверен — часа не пройдет, как мы станем счастливыми обладателями новой козы.

Я скептически на него посмотрела. Во-первых, слабо верилось в то, что у него что-то получится, во-вторых, даже думать не хотелось о том, что я буду делать с ДВУМЯ козами, когда мне выше крыши хватало одной. Ну, и В-третьих. Решающим аргументом в пользу предложения Карпа Самовича стал очередной горестный вздох:

— Ока я...

И я решилась. Поплотнее запахнулась в халат, попробовала вручить Оливку Дунае, но девочка сегодня утром вела себя как маленький темный демон, а не как ребенок светлого эльфа. И вместо того, чтобы с радостной улыбкой пойти к русалке на ручки, вцепилась в меня всеми десятью пальчиками и еще головой прислонилась к моему плечу, нежно и очень трогательно.

Так я и вошла в проход, выстроенный местным дворецким из моей спальни в доме Дунаи в пристройку у кухни в Призрачном замке, где я оставила Зойку, чтобы за ней Соечка присматривала. В халате, лохматая, неумытая, босиком и с маленьким ребенком на руках.

Зойка нашлась тут же и сразу. Заметив нас, она радостно завиляла маленьким хвостиком, а Оливка счастливо захлопала в ладоши:

— Ока я! Ока я!..

Я погладила крутой козий лоб, почесала основания точеных рожек и тихонько прошептала:

— Ну что, Зойка? Хочешь попробовать, каковы на вкус тритоньи штаны?

И тут я услышала запах, которого тут никак не должно было быть.

Сквозь пряный козий дух, сквозь тяжелый аромат лежалой соломы, сквозь запах еды, долетавший из кухни за стеной, пробивался пугающий своей интенсивностью металлический вкус крови. Запах был так силен, что проникал даже сквозь фильтры. Какое там! Он, казалось, просачивался сквозь кожу, туманя мозг и наполняя вязкой слюной рот.

— Ока я... — довольно ворчала Оливка, рассматривая козу, а я сделала осторожный шаг назад, в мгновение ока забыв о своем желании немедленно накормить ребенка. Плохая идея. Надо было слушать Павлика и не высовывать носа из Дунькиного дома, надо было Ларса отправить на поиски новой козы...

Но тут ручка входной двери медленно опустилась вниз, я же, вместо того, чтобы со всех ног кинуться к переходу, замерла, словно парализованная каким-то тяжелым проклятием.

Дверь отворилась, негромко скрипнув, и в кухонную пристройку лицом вниз ввалился окровавленный граф Бего. Он поднял на меня полные боли глаза, совершенно явно не узнавая, а потом прошептал, едва шевеля разбитыми губами:

— Спасайся! — судорожно дернулся и приподнявшись на локтях, оглянулся назад.

Меня же не надо было уговаривать, я решила не ждать, пока сюда войдет преследователь хозяина Призрачного замка. Схватив за ошейник Зойку, я стремглав влетела в переход, который захлопнулся за мной, блеснув напоследок зеленоватым сиянием.

В своей спальне я застала странную картину: Гаврик бледный, словно мертвец, тяжело дышал, лежа на полу, а Дунька, Карп Самович, горничная, племянница Карпа Самовича и еще одна незнакомая мне женщина боролись с одним-единственным рычащим и воющим волчонком по имени Ларс Волк.

Увидев меня, совершенно невменяемый по виду оборотень вдруг успокоился и словно сдулся, растекшись по полу моей спальни бессильной лужицей, а все остальные еще какое-то время продолжали его мутузить, пока не заметили, что парень больше не оказывает сопротивления. После чего Дуная покачала головой и запыхавшимся голосом спросила:

— Что ж ты такой буйный-то?

— Там пахло кровью, — ответил Ларс, не открывая глаз. Я же вдруг вспомнила о том, что глупый волчонок активно отказывался от фильтров и, по всей вероятности, до него донесся аромат из открытого прохода. Он, видимо, решил, что я в опасности, хотел броситься ко мне на помощь, не зная, что в опасности в данный момент была вовсе не я, а...

А кто, собственно? Граф Бего? Соечка? Все обитатели Призрачного замка? Кто именно, потому что крови там было пролито очень и очень много.

Решение о том, что в данной ситуации предпринять, возникло моментально. Поэтому я вручила Оливку Дунае, словно ценный приз, который к этому моменту неожиданно стал излучать не самые приятные в мире запахи.

— Накорми-напои и спать уложи, — подмигнула я русалке. — А мне надо срочно в эфорат.

И только после этих слов я заперлась в ванной, предоставив Карпу Самовичу возможность выгнать всех посторонних из моей спальни. Надо было как можно скорее привести себя в порядок и рассказать обо всем Павлику. Запах крови в замке, где совсем недавно убили родителей Оливки, вдруг наполнил меня до краев очень плохим чувством обреченности. Последний раз я чувствовала себя так накануне своей кровавой свадьбы, той самой, в результате которой я стала женой покойного ныне вожака клана Лунных волков. И если честно, до сего момента мне верилось в то, что больше я этого омерзительно-липкого холодка под сердцем не почувствую никогда.

На улице снова шел дождь. Или, может быть, по-прежнему. Поэтому Речной город просто бурлил от едва сдерживаемой радости. Мне сразу показалось, что на улицы высыпали все местные жители: так много обывателей наслаждалось одним из последних дождей перед началом затяжной в этих местах зимы. Пока я пробиралась по узким улочкам, скользя по мокрой городской брусчатке, меня несколько раз толкнули, один раз радостно обняли и дважды попытались поцеловать, но я стоически держала себя в руках и совсем скоро вывернула в тупик, заканчивающийся местным зданием главного эфората.

Здесь народу было не так много, но тоже достаточно, я отступила в слепую нишу одного из домов, уступая дорогу шумной и не вполне трезвой компании, и в следующий момент в моих глазах потемнело, а дождливое небо и вовсе полностью пропало из поля моего зрения, заслоненное темной фигурой, втиснувшейся в небольшое укрытие вслед за мной.

— Богиня благоволит ко мне сегодня, — тихонько рыкнул мужчина голосом Гринольва. — Не ожидал увидеть тебя здесь. И уж тем более не надеялся, что ты будешь одна.

Я даже не испугалась, я устало опустила плечи и прямо спросила:

— Что тебе надо?

Вожак клана Лунных волков удивленно изогнул красивые брови, не ожидая от меня такой реакции. Не знаю, наверное, он думал, что я снова впаду в истерику, или что меня вырвет на его новый костюм, или что я снова стану послушной маленькой Ингрид Хорт.

— Я знаю, кто ты, — произнес он, а когда я качнула головой, собираясь ответить, что мне на его знания плевать, махнул рукой, призывая меня к молчанию. — Знаю, но, как выяснилось, не могу доказать. Возможно, тебе плевать. Было бы странно, если бы ты не изменилась за все эти годы. Я чувствую твою силу, я прекрасно осознаю, кто стоит за тобой, но я не отступлюсь.

— Ты ошибся, — я повернула голову, чтобы не смотреть в ненавистное лицо, и теперь рассматривала облупившуюся от старости краску на стене ниши. — Кровавая Койольшауки не благоволит к тебе. Она отвернулась от тебя, волк. И знаешь, что? Твое душевное здоровье и психический фон заставляет меня думать, что это случилось очень-очень давно.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как он поджался, как напрягся, пытаясь не сорваться. Я знала, что его верхняя губа дрожит, поднимаясь вверх, чтобы обнажить ровный ряд зубов и заострившиеся клыки. Знала, что в глазах загорелся хищный огонь, но мне все равно не было страшно.

— Почему ты больше не слышишь мой голос? — прорычал он, а я только вяло улыбнулась. Я много думала об этом после нашей встречи во дворе Призрачного замка. Во мне, положительно, произошли перемены. Злодейка-природа устроила женщин-оборотней так, что они физически не могут сопротивляться сильнейшему. Это на уровне генов и инстинктов. Ты можешь всей душой презирать и ненавидеть своего вожака, но ты не можешь сказать ему нет, потому что он вожак, потому что он победитель, а волчицы не рожают от неудачников. Природа, что поделаешь.

В Призрачном замке я впервые дала Гринольву отпор. Впервые почувствовала, что он больше не имеет надо мной власти.

— Одно из двух, — наконец произнесла я и посмотрела прямо в горящие злобой глаза, — либо это напрямую связано с отметиной, которой нет больше на моем теле, а мы оба знаем, что это не так. Либо ты просто больше не самый сильный волк в своем клане.

Я даже заметить не успела, как он вскинул руку и, схватив меня за горло, впечатал мое тело в стену.

— Даже если ты станешь последним мужчиной в мире, — прохрипела я, не опуская глаз, — я не буду твоей. Никогда.

Какое-то время, показавшееся мне просто бесконечным, он продолжал сжимать пальцами мою шею, оставляя на коже синяки, а потом волк вдруг рассмеялся.

Он в самом деле рассмеялся. Громко. Откинув голову назад.

— Богиня, — он тряхнул головой, словно не верил сам себе, — она, правда, думает, что все дело в том, что я ее хочу.

Смех прекратился, стремительно оборвавшись на высокой ноте, и Гринольв так посмотрел на меня, что я все-таки испугалась.

— Правильно, — он кивнул и кончиками пальцев погладил отметины, которые оставил на моей коже. — Бойся меня. С тем, кто боится, проще найти общий язык... Кровавая Койольшауки, как ты и сказала, была обижена на меня какое-то время, но теперь... теперь она со мной.

Он ухмыльнулся мне, а его пальцы, поднявшись вверх по моему дрожащему горлу, цепко, но небольно ухватились за мой подбородок.

— Давай решим нашу проблему сейчас. Мне кое-что нужно от тебя. И я это получу. Я всегда получаю то, что хочу, по родовому праву и по праву сильнейшего. У нас возникла небольшая заминка с твоим внутренним сопротивлением... Ну, что ж. Это неприятно, — еще одна омерзительная ухмылочка, — но не смертельно, мое маленькое рыженькое чудо!

Свободную руку он положил мне на грудь, аккуратно сжал, взвешивая содержимое моего корсета, а затем провел костяшками пальцев черту от одного соска, скрытого тканью платья, до другого и хмыкнул, заметив, что я, вне всякого сомнения, позеленела и едва дышу.

— Бесспорно, ты очень хороша, но мне не это от тебя надо.

Я выдохнула, вдохнула сквозь зубы и снова выдохнула.

— Не надо так ярко проявлять облегчение, моя дорогая, я же могу и передумать...

— А я могу вспомнить о том, что я не только шона Сонья Ингеборга Род, — ответила я хрипло. — Я могу вспомнить о том, что я Страж и маг-стихийник. И тогда...

— И тогда, — Гринольв почему-то довольно кивнул, — мы переходим ко второй части нашей милой беседы. Я видел, в доме твоей подруги живет одинокий молоденький волчонок...

Я замерла, изо всех сил стараясь не показать охвативший меня ужас, но вожак клана Лунных Волков громко втянул ноздрями воздух и улыбнулся:

— М-м-м-м... ты пахнешь еще вкуснее, когда пугаешься. Значит, волчонок. Я не нюхач, но даже мой нос слышит силу его крови. И уж он-то не вырвется, не ускользнет от меня. И любой суд, если дело все-таки дойдет до суда, подтвердит, что правда на моей стороне. Он отправится в Волчью долину прямо сегодня, если...

— Если?.. — черт, ну почему голос так отвратительно сипит?

— Если ты не будешь хорошей девочкой, прелесть моя. И если ты не дашь мне то, что я хочу...

Он замолчал, оборвав себя на полуслове, и прислушался к взрыву хохота за своей спиной, затем поморщился, снова обнажив клыки и брезгливо поделился:

— Не люблю Речной город, хотя местные девочки очень сочные, — развязно подмигнул и, неожиданно снова став серьезным и страшным, наклонился ко мне и прошептал, обдувая теплым дыханием мое лицо:

— Не очень удачное место для важного разговора. Через час в «Пьяной свинье». Знаешь, где это?

— Найду, — ответила я, не глядя на Гринольва.

— Опоздаешь, и я заберу мальчишку, — выдохнул он прежде, чем оставить меня одну. Не забыл погладить меня по щеке, так, что мое тело пробила нервная дрожь, а потом просто ушел.

Я совершенно точно знала, что потребует от меня вожак клана Лунных Волков. Я была уверена в этом на сто, нет, даже на двести процентов. И я не готова была это ему дать.

Я закрыла лицо ладонями и обреченно сползла по стене на пол слепой ниши. Вспоминать не хотелось. Я столько лет уверяла себя в том, что ничего этого не было, что мне просто приснилось…

Медленно опустила руку вдоль шеи, не отрывая пальцев от кожи, миновала корсет, добралась до кармана, где были спрятаны аккуратные розовые очки и, зажмурившись, спросила у дождливого неба:

— Что мне делать, мама?

История об одной окончательной смерти, прощании, боли и слезах.

На хуторе вожака клана Лунных Волков, отгороженном от всей остальной деревни, было на удивление темно и тихо. Избалованные волчата не гоняли по двору полудохлых зайцев, не играли в салочки или прятки, не пугали, внезапно выскочив из-за угла, глупых сук.

Прислуга не сновала туда-сюда.

Охотники не обсуждали последний поход, а единственный представитель другого народа, молоденькая смешливая кухарка, спала на огромной печке, поджав коленки и уткнувшись любопытным носом в тяжелую медвежью шкуру.

На хуторе вожака клана Лунных Волков, кажется, вообще никого не было. И если бы в женском флигеле не горел свет, можно было бы подумать, что новая жертва хозяина здешних мест все-таки нашла в себе силы наложить на себя руки.

Но свет в женском флигеле горел, а молоденькая девочка, больше похожая на ребенка, чем на рано оформившуюся девушку, стояла над столиком для шитья, сжимая и разжимая кулаки.

Глаза ее остановились на толстой игле для валяния шерсти, а горло ходило ходуном от непрерывного сухого складывания.

— Я смогу, — наконец прохрипела девочка и коснулась указательным пальцем острия, — я должна… мама не смогла, а я смогу…

Хозяйка женского флигеля вдруг замерла, повернув голову в сторону черного окна, шагнула к подоконнику и, сделав туннель из ладоней, прижала лицо к стеклу. Какой-то шум отвлек ее от невеселых мыслей, а она, к стыду своему, даже обрадовалась возможности отложить свою собственную смерть, хотя бы на мгновение.

Несколько минут мертвой тишины стали приговором. Все-таки показалось. Вздохнула глубоко и решительно глянула на орудие своей будущей смерти, и тут хутор снова огласил нечеловечески пугающий, животный вой.

Кому-то в доме вожака было очень-очень больно. О боли Ингрид Хорт знала все. О боли и о том, как ее причинить.

Выдох получился громким и испуганным, а затем крик повторился еще раз. И девочка узнала голос, а узнав, оскалилась в безумной улыбке, почти забывшись, почти выпустив когти, почти блеснув острыми молодыми клыками.

— Я должна быть там! — прошептала она и, не имея терпения для путешествия через спальню до двери, по коридору и вниз по лестнице, рванула оконные створки и, легко перемахнув через широкий подоконник, выпрыгнула со второго этажа женского флигеля в прохладную, по-весеннему зябкую ночь.

— Я должна быть там.

Сначала воздух наполнился густым запахом крови, а потом дверь большого дома распахнулась, и на крыльцо выбежала невысокая темноволосая девушка с головы до ног замотанная в грязно-бурое полотенце и настолько грязная, что за толстым слоем кровавой корки почти нельзя было рассмотреть лица.

Ингрид затормозила, едва не врезавшись в незнакомку, а та вдруг посмотрела на нее таким ласковым, таким знакомым, таким зеленым-зеленым взглядом и прошептала:

— Какая же ты стала красивая!

Пять коротеньких слов, сложенных в одно незамысловатое предложение, обухом ударили по мозгам и подкосили дрожащие коленки. Ингрид рухнула вперед, но девушка без труда поймала ее в нежные объятия, прижала к худенькой груди и выдохнула:

— Маленькая…

Она была ниже на три головы и легче килограмм на десять, она была чужим человеком, которому не место в мужской деревне Волчьей долины, и все равно хозяйка женского флигеля испуганно спросила:

— Мам?

— Ини моя…

— Мам, — слезы заструились горячими ручьями по щекам, а язык повторял непрестанно одно и то же:

— Мам…

Сколько раз она думала о том, что не успела сказать, сколько сожалела, сколько проговаривала мысленно все возможные нежные слова, на которые не хватило времени… при жизни.

— Мам…

— Никогда не верь призракам, девочка, — незнакомка прикоснулась сухими губами к горячему лбу. — Никогда-никогда, даже если призрак — твоя мать.

— Мам…

— Я люблю тебя, солнышко. Я так виновата перед тобой.

— Мам, я…

— Мы все исправим. Идем со мной.

Она схватила Ингрид за руку и с силой, которая не соответствовала ее фигуре и росту, потащила юную волчицу внутрь большого дома.

Здесь пахло кровью, слезами и человеческими испражнениями. Или чем-то другим, не менее пугающим и отталкивающим. Все тело покрылось гусиной кожей, а волосы на затылке шевельнулись, потревоженные пробивающимся подшерстком.

— Хорошо, что ты пришла, — незнакомка озабоченно нахмурилась, заметив человеческую руку, лежавшую посреди коридора, наклонилась за ней, не замечая ужаса, бурлящего кипящей зеленью в глазах своей спутницы, — я бы справилась и сама, — глянула на скрученные мертвые пальцы и, брезгливо поморщившись, облизала рот, — но, боюсь, маленькая носительница этого не переживет. Жалко ее…

Сколько времени они сжигали разодранные на части тела оборотней? Несколько часов или несколько лет? Сколько столетий окровавленные и безголовые тела будут преследовать Ингрид в кошмарных снах? Как забыть маску ледяной ненависти на лице покойного вожака стаи Лунных Волков?

Он смотрел на юную волчицу мертвыми глазами. Не с укоризной, не со злобой или бешенством, не с ехидством, без вечного чувства собственного превосходства. Он просто смотрел пустым мертвым взглядом, прошибая своим равнодушием до холодного пота.

— Ты должна сделать это сама, детка, — мама опустилась на пол, не обращая внимания на кровь и грязь, — мое время выходит… а тебе… жить с этим, солнышко.

— Я не понимаю…

— Голова, — она задыхалась, словно от долгого бега, и непрестанно облизывала губы. — Проклятый Унольф провел обряд… Спрячь его голову так, чтобы ее не нашли… Нет, подожди…

На четвереньках она доползла до тела единственного живого волка, сидящего без сознания в углу. Его голова упиралась подбородком в грудь, а из уголка рта вытекала тонкая струйка. Было непонятно, почему мужчина оставался в сидячем положении, так как все указывало на то, что он находился в глубоком обмороке.

Незнакомка доползла до него, постояла возле тела, уткнувшись лицом в мужские ноги, а, набравшись сил, села на колени, откинувшись на пятки, и запустила руку в правый карман брюк.

— Подойди и возьми, — прохрипела она. — Я хочу… просто… тебе…

Речь становилась все отрывистее и непонятнее, глаза закатывались, ноги дрожали, выкручиваемые многочисленными судорогами. Ингрид протянула руку и, с усилием разжав пальцы ледяной ладони, взяла очки, абсурдно розовые линзы в тонкой металлический оправе.

Мама моргнула, а потом зеленые глаза помутнели.

— Ухожу. Прости.

Теперь в углу было два бессознательных тела и одно вполне живое, но с мертвой головой, от которой надо было избавиться. Розовые очки жгли руки, и Ингрид нацепила наивные розовые стекла на свой бледный испуганный нос, ворча едва слышно:

— Какой обряд?.. Ты не сказала мне, мама… И я тоже ничего не сказала, а хотела же… Промолчала почему-то снова.

— Потому что ты идиотка, — молча прокричала мертвая голова, глядя на юную хозяйку женского флигеля пустым равнодушным взглядом. И девушка вздрогнула всем телом, борясь с приступом внезапной тошноты. — Ни на что не годная тупица. Мало я тебя воспитывал, мало. Ни почтения к живым, ни уважения к мертвым. Все, что у тебя есть хорошего — это мягкие большие сиськи да маленькая…

— Довольно! — она тряхнула головой, отгоняя ненавистное видение. — Ты мертв. Ты мертв и больше ничего мне не сделаешь.

Она положила голову своего главного мучителя на большое медное блюдо, широким жестом освободив его от фруктов, почесала задумчиво бровь, а затем метнулась за приоткрытую дверь, где у Унольфа была лаборатория. Зачем оборотню была нужна самая современная алхимическая лаборатория, Ингрид не знала, да, если честно, и знать не хотела. Ей вполне хватило информации о том, что там, в шкафчике со стеклянной дверью, в большой прозрачной бутыли стоял реактив, который ныне покойный вожак клана Лунных Волков называл «Невидимка».

Как-то он в порыве безумного веселья пригласил Ингрид поучаствовать в опыте над мышами. Опыт заключался в том, что мышь помещалась в емкость, больше всего похожую на довольно большое ситечко для чая, после чего емкость помещалась в сосуд с раствором.

— И вуаля, — Унольф восторженно сверкал черными глазами. — Фокус-покус!

Грызун в мгновение ока превращался в сиротливый худенький скелетик.

Это было ужасно.

Но в некотором роде поучительно и даже полезно. Поучительно — потому что Ингрид получила новые знания. Полезно — она знала, куда теперь спрятать голову так, чтобы ее никто и никогда не нашел.

Она вернулась из лаборатории спустя минуту с бутылью в руках и с сумасшедшей улыбкой на белых от страха губах.

— Вуаля, — прошептала она и вылила на темечко мертвого мужа половину остро пахнущего смертью раствора.

Кожа поползла вниз, вместе с волосами и жилами, выжигая глаза, которые и после того, как исчезли, все еще продолжали смотреть на маленькую хозяйку женского флигеля.

— Я никогда тебя не отпущу, — змеиным шепотом просвистел даже не призрак, но видение. — Ты всегда будешь моя.

И словно в ответ на эти мысли огнем загорелась на плече брачная метка.

— Это мы еще посмотрим… — пробормотала Ингрид и, взяв череп двумя руками, поспешила в Зал Предков, который, несмотря на всю свою мрачность, наверное, был самым любимым ее местом в этом доме ужасов.

Из-за черных ли стен и традиционных шкур, приколоченных к этим стенам, из-за многочисленных ли прародителей Лунных Волков, с укоризной взирающих на посетителей пустующими глазницами, или из-за холода, скользящего по ногам, но эту комнату обитатели Большого дома старались обходить стороной. И Ингрид активно этим пользовалась, чтобы побыть одной. Нечасто. И только когда вожак уезжал на охоту либо был занят чем-то другим, не ею… Ее ему даже не надо было искать по запаху. Достаточно было выйти на лестничную площадку второго этажа, облокотиться о резные перила и негромко позвать:

— Ингри-ид, где ты прячешься? Иди сюда, зайчишка-трусишка, поиграем…

— Хватит уже, наигрались, — рыжая волчица фыркнула и громко чихнула, когда пыль, потревоженная резкими движениями ее тела, достигла носа.

— Хорошего понемножку, — аккуратно втиснула останки своего мучителя между черепами других мучителей, выставленных на всеобщее обозрение в Зале Предков, кивнула довольно и наградила голову мертвого вожака клана Лунных Волков увесистым щелбаном. — Тут тебя точно никто не станет искать.

Генерал Штормовский пользоваться мгновенными переходами не любил и, по возможности, старался избегать этого суперсовременного средства передвижения. Зеленым спиралям перехода он по старинке предпочитал старую добрую лошадь, карету, на худой конец, летающую циновку. Дыры в пространстве его пугали и вызывали приступы мигрени и спазмы в желудке. Лекари же настойчиво повторяли наперебой, что в его почтенном возрасте надо стараться избегать ситуаций, приводящих к этим самым мигреням и спазмам.

И вот сейчас он сидел в кресле главы начальника Речного эфората и старался удержаться от болезненной гримасы. Маленькие черти прямо в голове, за тонкой височной костью, поставили миниатюрные наковальни и теперь гремели тяжелыми молотками, мешая жить, но и не позволяя умереть.

— Все это очень интересно, — проговорил генерал, глядя на нахального подчиненного, который не отказался от предложения присесть и теперь развалился в кресле вполоборота к начальству, протянув длинные ноги к огню. — Мне остается непонятной только одна вещь. По какому праву вы нарушили прямой приказ и покинули пределы Ивского эфората? Мне казалось, что именно туда я отправил вас не далее, чем…

Молодой человек наклонился вперед, непочтительно прервав генерала тем, что с удовольствием, громко царапая плотную ткань брюк, почесал собственное колено.

— Обязанности по расследованию, возложенные на меня Его Величеством, вынудили меня совершить небольшое путешествие в Зачарованный Лес… И в Речной город тоже, — Эро бросил на генерала короткий взгляд и закончил с невинным видом:

— …я прибыл не для удовлетворения своих тайных желаний и извращенных фантазий.

— Я… — Штормовский наклонился вперед, бешено скрипнув зубами и почувствовав, как от ярости налились кровью глаза, что привело маленьких чертей в голове в состояние невиданной эйфории, и они замолотили по своим наковальням с утроенной силой.

— Вы можете спросить об этом у директора Ясневского. В Речной город я как раз по его… просьбе отправился.

— Вы должны прислушиваться к моим просьбам и к моим приказам! — взвизгнул генерал совершенно не мужским голосом и, раздосадованный собственным срывом, вскочил на ноги.

— Вы человек военный, господин Эро. И если вы позабыли устав, я готов вам напомнить, что…

Проклятый сыщик плавно поднялся из кресла и посмотрел на свое начальство свысока, презрительно искривив губы.

— Уж если мы заговорили об уставе, то я тоже могу процитировать несколько пунктов о чести и достоинстве офицера.

Побледнели оба. А затем оба посмотрели в окно, за которым изрешеченное осенью небо заливалось дождем.

— Я с каждым днем все больше и больше думаю об отставке, — признался Пауль Эро, и эта фраза у генерала вместо ожидаемого чувства восторга вызвала острый приступ паники, даже работа на наковальне на миг умолкла в изможденном мозгу. Штормовский с тоскою подумал о том, кем он будет затыкать все дыры, ужаснулся, что кошмарное дело, над которым сыщик трудится прямо сейчас, скорее всего, так и останется не раскрытым, и молча схватил разинутым ртом побольше воздуха, не зная что сказать.

— Конечно, я завершу все начатые дела, прежде чем уйти в частный сектор… Но вы должны понимать, господин генерал, мое семейное положение обязывает меня больше времени уделять молодой жене… Мало ли что…

Наглец решил довести его до ручки. Это же понятно. Штормовский со свистом выдохнул и неграциозно плюхнулся назад в неудобное кресло, спрятав малиновые щеки и дрожащие от ярости усы за папкой с отчетом.

А Пауль Эро постоял еще какое-то время, рассматривая капли, стекающие по стеклу, даже и не думая сожалеть о некрасивом намеке, который он только что сделал генералу, заставив того вспомнить о причинах, по которым он, известный столичный сыщик, был «повышен» в захолустье. Впрочем, генерал об этих причинах, конечно же, и не забывал. На генеральском месте он, Павлик Эро, себя же, Павлика Эро, удавил бы голыми руками.

Приступ неадекватной ревности к самому себе неожиданно захлестнул тяжелой горькой волной, оставив после себя неприятный осадок. Это было новое чувство и где-то, пожалуй, даже болезненное. Пауль кивнул собственным мыслям и принял окончательное решение: плевать на карьеру. Имя он себе уже сделал, а выслуживаться ради того, чтобы эльфы увидели в нем кого-то кроме полукровки, глупо по определению. Сыщик даже рот открыл, чтобы сообщить умолкшему начальству, что решение об отставке принято окончательно и бесповоротно. Да так и замер, словно рыба, выброшенная приливом на берег, потому что из-за поворота вынырнула знакомая фигурка в тяжелом плаще. А этой фигурке, между прочим, было велено сидеть дома и не высовывать на улицу свой симпатичный рыжий носик.

— Я не уверен, что на основании собранных данных можно арестовать такое важное лицо, — проворчал за спиной генерал Штормовский, в чьем голосе одновременно звучала затаившаяся обида и предложение все забыть и сделать вид, что неприятной стычки не было. — По головке нас с вами за такое не погладят.

— А? — Павлик оглянулся назад, недовольный тем, что его оторвали от созерцания собственной жены, спешащей, как он надеялся, сюда, к нему на встречу.

— Я говорю, что показания одного домового, скажем прямо, не вызывают во мне должного доверия. Не думаю, что вызовут они его и у судьи. Международный скандал нам не нужен, мы не можем арестовать одного из…

— Не будет никакого скандала, — буркнул рассеянно Эро и снова отвернулся к окну, но Соньи нигде не было видно. Куда она пропала? Успела дойти до входа в здание? Не могла. — И уверяю вас, с показаниями все в порядке.

— Не знаю, не знаю… Мало того, что мальчишка, так еще и домовой, — не отставало начальство, раздражая своим голосом и своим присутствием все больше и больше. — Вот вы знаете, что может этим домовым в голову стукнуть? Я — нет.

Пауль скрипнул зубами и посмотрел на генерала с ненавистью. Что-то объяснять и доказывать не было никакого смысла. Это даже не было предвзятым отношением, это было обычной вещью, манерой поведения, где-то даже хорошим тоном. Кто-то, чтобы заполнить дыры в разговоре, говорил о погоде, о новинках моды или политике. Другие предпочитали упомянуть, что все беды от домовых, несомненно. Ну, и на всякий случай упомянуть о заговоре. Ведь всем известно, что эти странные и закрытые существа не думают ни о чем другом, кроме как о всемирном господстве.

— Вы слышали последние новости? — гармонируя с мыслями сыщика, продолжил Штормовский. — Говорят, у них в Домострое был жуткий скандал. По словам директора, двое лучших учеников, договорившись с кем-то из преподавателей…

— Это имеет какое-то отношение к расследованию? — перебил Пауль и снова покосился в окно. — Если нет, то я бы предпочел сначала закончить обсуждение даже не ареста, господин генерал. Об аресте говорить сейчас слишком рано, но я бы хотел пригласить благородного шонага на официальную, так сказать, беседу, чтобы он развеял мои сомнения и прояснил некоторые моменты.

Одним из этих моментов был тот факт, что менее чем декаду назад Эро, выполняя обязанности Стража, общался с сыном того самого шонага. И полученная от мальчишки информация напрягала. Вне всякого сомнения, Гринольв не был причастен к смертям в Ивском лесу, но колокольчики Койольшауки, найденные на месте последнего парного убийства, вкупе с мыслями Агнара об опытах в отцовской лаборатории, вкупе с тем, что мальчишка потерял сам… Все это, мягко говоря, напрягало.

Можно ли говорить o том, что волки занимаются изобретением нового оружия? Или это все-таки что-то другое, более темное? Пауль похлопал двумя пальцами по карману, где лежала находка, охранником которой когда-то служил мертвый пес и о которой сыщик не упомянул в отчете.

— Вам все-таки не мешало бы иногда вспоминать о том, что это я ваш начальник, а не наоборот, — недовольным тоном заметил Штормовский.

— Именно поэтому я и отправил вам отчет, — Пауль пожал плечами. — И, между прочим, теряю драгоценное время, ожидая вашего положительного решения по данному вопросу.

Генеральское лицо снова покрылось малиновыми пятнами, и пока пожилое руководство успокаивало свои нервы посредством воды из графина, стоявшего на столе, сыщик снова посмотрел в окно, чтобы заметить, как прямо из стены, разрезая пелену дождя, вышла отдаленно знакомая фигура, а следом за ней, все из той же стены, где, по всей вероятности, скрывалась ниша, арка или проход на другую улицу, появилась уважаемая шона Сонья Ингеборга Род, то есть, конечно же, Эро, Сонья Ингеборга Эро, оглянулась по сторонам, с несчастным и потерянным видом запрокинула навстречу небу лицо, постояла так какое-то мгновение, ловя бледной кожей, которая, как пить дать, уже совсем ледяная, капли дождя, после чего побрела в сторону эфорского крыльца.

И главное, брела с таким видом, словно ей к ногам кирпичи привязали, хрюшка!

Павлик отбросил решительно нелогичные ревнивые мысли и нетерпеливо посмотрел на Штормовского.

— Господин генерал, если вы не можете принять решение, если этот вопрос находится вне вашей компетенции, я могу напрямую обратиться к Его Величеству. Вы знаете, мои связи позволят мне добиться аудиенции без всякой волокиты и в кратчайшие сроки.

Генерал поморщился, стараясь за недовольной гримасой скрыть острый приступ зависти: связи у выскочки и сопляка Эро, действительно, были весьма впечатляющие.

— Но мне бы не хотелось ставить вас в неловкую ситуацию, — плюнув на гордость и торопясь поскорее закончить надоевший разговор, Павлик решил немного подсластить горькую пилюлю. — Все-таки некрасиво обращаться к королю через голову начальства, вы так не считаете?

Штормовский гневно посопел, но вынужден был согласиться. Во-первых, особого выбора ему Эро не оставил, а во-вторых, Все-таки теплилась в душе надежда, что уж этот-то соперник зубы не в меру нахальному сыщику-то пообломает.

— Ваша взяла. Я отдам распоряжение секретарю. Шонаг Гринольв получит официальное приглашение в эфорат на разъяснительную беседу. В Ивский эфорат, — генерал гневно сверкнул глазом, но подчиненный только небрежно кивнул.

— В Ивский, так в Ивский… Могу я идти, господин генерал? У меня еще столько дел, — и посмотрел еще так, паразит, словно перед ним сидел не герой двух войн, увенчанный лаврами победы и награжденный Королевским орденом «За личные заслуги перед троном», а один из местных эфоров, стажер, мальчишка, мешающий своими досужими домыслами звезде сыска работать.

— Я вас не задерживаю.

Генерал Штормовский откинулся на спинку неудобного кресла и почти с завистью смотрел в спину Эро, который быстрым шагом, более всего похожим на медленный бег, покидал кабинет. Он был молод, умен и, что главнее всего, удачлив. Женщины его любили, друзья ценили, а враги уважали.

И только у своего начальства молодой сыщик вызывал головную боль. Может, оно и к лучшему? Может, и хорошо, что он решил уйти? Плевать на успех и лавры! Штормовский уже лет десять как вступил на тот путь, где более всего радуешься покою.

Генерал вздохнул, взял в правую руку перо и, склонившись над чистым листом бумаги, написал: «Его Величеству Илиодору Сияющему Третьему. Докладная». Посмотрел с секунду на строчку, которая норовила убежать вверх, покусал губы, после чего подробно, не забыв ни слова — ну, если не считать оскорбительных намеков в адрес генеральской жены — изложил содержание состоявшегося разговора, сделав в конце письма маленькую приписку: «По моему глубокому убеждению, давно ставший неуправляемым Пауль Эро ныне едва ли не опасен. По крайней мере, на той должности, которую он занимает. Осмелюсь рекомендовать Его Величеству предложить молодому сыщику покинуть эфорские ряды по собственному желанию».

— Вот так-то, — проворчал генерал, запечатывая письмо сургучом и завязывая на него шифровальную нить. — Еще посмотрим, кто кем покомандует, сопляк.

Что же касается Павлика, то он о мелочной выходке своего руководителя даже не догадывался. Он стремительно спускался в холл, чтобы успеть перехватить там свою непоседливую жену.

Жену! Губы дергались, пытаясь удержаться от улыбки, сердце колотилось, а глаза светились счастливо и недоверчиво. Неужели действительно жену?

Она повернула голову в его сторону, как только он спустился с последней ступеньки. Порозовела слегка под его горячим взглядом и одними губами произнесла:

— Привет.

Вместо ответа он качнул головой, преодолел разделяющее их расстояние и на глазах у зашедшегося в приступе любопытствующего паралича вахтера, притянул к себе свою глупую волчицу за талию и шепнул прямо в открытый то ли возмущенно, то ли удивленно рот:

— Так не пойдет.

Она растерянно моргнула, совершенно точно не понимая, что происходит.

— Урок первый, — Павлик рассмеялся, когда она испуганно дернулась, а потом нахмурилась, сердясь на свой испуг. — Мы же помним о том, что ты не умеешь любить, да?

— Помним, — кивнула торопливо, мило и немного смущенно улыбнувшись.

— Итак. Учимся любить, — собственное сердце предательски подскочило к горлу и увеличилось там в размерах. И от этого дыхание немедленно сбилось, а голос охрип. От этого или от того, что Сонья вдруг обняла его холодными руками за шею, прижавшись плотно невозможно мягкой грудью, и проворковала:

— Учимся. Обещаю быть очень хорошей ученицей.

Кто кого здесь учит вообще? Пауль бросил косой взгляд на вахтера, чей паралич медленно но верно трансформировался в предынфарктное состояние, и преодолевая искушение, хрипло проговорил:

— Любимого мужа приветствуют не так.

— А как? — если бы Павлик не знал, что она не умеет кокетничать, он бы выдал ей главный приз. За томный выдох, за трепет полуопущенных ресниц, за румянец нежный, как весеннее утро... Но в первую очередь, за губы, приоткрытые в ожидании поцелуя.

— Так.

Так? Возьми себя в руки, болван! Женщины любят ушами! Ты только что в самом деле ответил просто «так»? К чертям все! Нет сил бороться с соблазном влажных губ!

Когда дыхания стало не хватать, он оторвался от сладкого рта, а порожденное им же чудовище облизалось медленно и прошептало:

— Кажется, я поняла... Вот так?

Одна рука скользнула на затылок и запуталась в волосах, царапая острыми ноготками, а вторая легла на грудь, растопыренной ладонью впитывая каждый бешеный удар. Крутые бедра под пальцами Пауля напряглись, когда женщина привстала на цыпочки.

— Нет, точно поняла... Я знаю, как... Наверное, лучше всего...

— Боги!

Не выдержал первым этой тонкой игры и просто смел ее рот поцелуем, игнорируя глухой стук на заднем плане. Кажется, местный сторож все-таки потерял свою челюсть. Ну, ничего. Пауль Эро найдет ему ее бесплатно. Сегодня он в таком хорошем настроении, что с радостью пойдет на небольшую благотворительность.

— Сонюш...

— М-м-м-м?..

— Поросенок ты, Сонька! Когда ты так себя ведешь, злиться совершенно невозможно.

— Злиться? — она вдруг побледнела, и Павлик в очередной раз мысленно послал проклятия в адрес той сволочи, которая сделала из этой прекрасной женщины испуганного мышонка. — Почему ты должен на меня злиться?

— Не должен, — легко согласился Эро. — Но злюсь, наверное. Я же просил тебя не выходить из дома сегодня.

Она раздраженно поджала губы и с видом королевы ледяных эльфов поинтересовалась:

— Ты хочешь сказать, что теперь, — нервным движением почесала плечо с недоцелованной до конца татуировкой, — теперь, когда у меня есть... это... я обязана выполнять твои приказы беспрекословно?

— Сонюш!..

Павлик застонал в голос, после чего схватил свою глупую и сопротивляющуюся собственному счастью жену за руку и утащил ее в коридор, подальше от любопытных глаз.

Кстати, о глазах. Глаза Соньи Ингеборги метали ярко-зеленые молнии, а рыжие волосы гневно приподнялись, словно увеличившись в объеме. Хотелось схватить ее крепко и целовать до мягкости и потери дыхания. Сначала своего, потом ее, потом опять своего.

Но вместо этого Пауль прижал к стене напряженное тело, превентивно коленом упредил попытки к бегству, ладонями обнял побледневшие от гнева щеки и прошептал:

— Просьбы. Соня, не приказы. Я...

Сердце пропустило сразу пять ударов, дыхание остановилось, а кровь загустела, потому что зеленые глаза почернели и наполнились слезами.

— Соня?

Одновременно хотелось зарычать, завыть, перегрызть себе же горло и кого-нибудь стукнуть, потому что она, совершенно очевидно, собралась заплакать.

— Я плохая, — надтреснутым голосом, наконец, проговорило это невозможное создание, роняя на бледные щеки прозрачные слезы. — Зачем ты на мне женился? Я не смогу. Ты... а я... У меня...

— У тебя все замечательно получается, правда, — Пауль сцеловывал мокрые дорожки с лица и проклинал себя за неуместное в данной ситуации возбуждение, но от ее несчастного и беспомощного вида целиком сносило крышу. И оставалось радоваться только одному: хорошо, что в эфорате Речного города нет «приватных кабинетов»... А почему, собственно, нет?

— Родная моя, ну не плачь...

Всхлипнула как-то совершенно трогательно и по-детски, спрятала от него мокрую зелень глаз, и Павлик немедленно поцеловал опущенные веки.

— Сонюш.

— Мне надо тебе что-то сказать, — Сонья нахмурилась и откинулась назад, внимательно всматриваясь во взволнованное мужское лицо.

— Скажи, — он кивнул, всем своим видом изъявляя готовность слушать, и даже улыбнулся легко, подбодряя и утешая одновременно. Улыбаться расхотелось почти сразу, как только она начала говорить. Жестом остановил неуверенный поток слов, сплел защитный щит и, шагнув под его прозрачный купол, притянул к себе Сонью за плечи. Она дернулась, глупая, пытаясь вырваться, но кто ее отпустит? Попалась. Теперь не убежит.

Хрипловатый голос дрожал и время от времени срывался на шепот. И было понятно, что она совсем не хочет рассказывать и вспоминать. Это было понятно даже без предисловия, в котором она искренне заявила:

— Я все свои проблемы привыкла решать сама. И эту решу тоже сама, наверное. Просто ты должен знать. Да. Теперь, когда... — фраза «мы женаты» пока давалась ей с трудом, но ничего страшного, над этим мы еще поработаем. — В общем, хотя я и считаю, что тайна, известная двоим, тайной быть перестает... Но тебе я верю немного больше, чем всем остальным.

Павлик улыбнулся. Верит. Скольких нервов и седых волос ему стоило это доверие, хрупкое, как тонкая корочка льда, покрывающая фонтан в мамином саду в первое зимнее утро.

Она отворачивалась, прятала лицо и хмурилась с независимым видом. И еще боялась. Так глупо и очевидно боялась чего-то. И этот непонятный страх проступал в дрожи голоса, и в нервной пляске пальцев, и в блеске глаз... И Пауль, не выдержав напряжения, не своего, ее, прервал жуткий рассказ коротким поцелуем и произнес, прямо глядя в зеленые глаза:

— Все будет хорошо, милая. Я счастлив, что ты решилась рассказать мне. Я понимаю, что тебе сложно привыкнуть, но начнем с малого, ладно? Просто помни о том, что у нас теперь общая жизнь, поэтому и проблемы тоже общие. Договорились?

Сонья хмыкнула как-то уж слишком скептически, заставив тем самым Павлика улыбнуться.

— Пойдем пообедаем, там и решим, как лучше поступить, — предложил он и немедленно наткнулся на возмущенный взгляд.

— Пообедаем? Поль! Он сказал, что если я не приду через час, то...

— Вот в «Свинье» и пообедаем. Пойдем, ты вообще ела сегодня? Уверен, что нет... Кстати, ты зачем вообще сюда шла? — изогнул бровь и с затаенной надеждой в голосе спросил:

— Соскучилась?

— Черт! — Сонья со всего размаху хлопнула себя по лбу и даже поморщилась, потому что удар получился, очевидно, довольно сильным. — Вот же я балда! Я же шла сказать, что в Призрачном замке случилось что-то. Я за Зойкой ходила, а там граф Бего, кровь и... он, видимо, умер. Или умрет. И кажется, не он один... Там такой запах был, я чуть с ума не сошла!

Пауль Эро прикрыл глаза. Проклятье! Этого только не хватало!

— Обед отменяется, — сообщил он очевидное и резким движением разрушил защитный щит. — Иди к Дунае и собирайся. Вечером я отправлю вас к бабушке.

— К-куда?

— К бабушке Гранате, Сонь, — сыщик приобнял жену, увлекая ее вдоль коридора в сторону выхода из эфората. — Поживешь там, раз в замок тебе пока нельзя. Там безопасно... Ну, и...

— А как же Ларс? — она сжала перед грудью руки в нервный замок, отказываясь увлекаться и настаивая на том, чтобы продолжить разговор, который Павлик для себя уже закончил.

— Я тебя умоляю! Бери с собой всех. Ната только в восторг придет...

— Нет, ты не понял, Поль! — Сонья уперлась, наотрез отказываясь сделать еще хоть шаг. — Гринольв сказал, что если я не приду...

— Конечно же ты не придешь! — он решительно рубанул ладонью воздух. — Это не обсуждается.

— Но...

— Ты идешь к Дунае, — Эро разжал замок из побледневших пальцев и мягко поцеловал каждую ладонь. — Собираешь сумки, прощаешься... Не знаю, можешь Зойку свою подрессировать. А потом вы все отправляетесь в безопасное место.

— Павлик...

Нет, она положительно не собиралась соглашаться, а времени на споры не было. И если в Призрачном замке действительно что-то случилось, то сыщик просто обязан быть там.

— Сонюш, мы решим эту проблему потом. Сейчас это не самое важное. Просто не спорь со мной сейчас, милая. Иди к Дунае. Я знаю, как лучше, верь мне.

В коридоре появился один из стажеров и Эро, подозвав его жестом, велел:

— Проводите мою жену, будьте любезны. Она плохо ориентируется в городе.

Затем снова поцеловал теплые ладони и прошептал, заглядывая в мрачно-зеленые глаза:

— Я постараюсь освободиться как можно скорее. Хорошо?

— Хорошо, — она кивнула, не ответила на улыбку, только посмотрела как-то задумчиво и странно, пугая Павлика своим решительным видом.

— Ни на шаг от нее не отходите, ясно? — сыщик глянул на подчиненного строго, ни на секунду не смутившись тем фактом, что сопровождение жены начальника не входит в обязанности стажера, а когда парочка вышла за дверь эфората, поспешил наверх, в тот самый кабинет, который немногим ранее так стремился покинуть.

Но если бы он задержался хоть на мгновение, то, конечно же, смог бы стать свидетелем короткого диалога, который состоялся на залитом дождем крыльце.

— Э... Так куда вас проводить, госпожа?

— Шона, — исправила Сонья отстраненно. — Обращайтесь ко мне шона Сонья, пожалуйста.

— Шона, — парень кивнул и предложил даме локоть. — Куда вас проводить?

— О! В таверну «Пьяная свинья». Знаете, где это?

— Конечно! — стажер блаженно зажмурился. — Там такое пиво подают, закачаешься..

Я не боялась ни капли. По крайней мере, точно не предстоящего разговора, потому что решение мною было принято и дело оставалось за малым: продумать все детально, вплоть до мелочей, и воплотить план в жизнь. Стажер, которого Павлик приставил ко мне нянькой, немного отвлекал своей болтовней, рассказывая об особенностях архитектуры и исторических памятниках вдоль всего пути нашего следования.

— А вон тот маленький домик, — радостно воскликнул он, в очередной раз выталкивая меня из-под зонта, — вон тот вон, шона, с розовыми ставнями, видите?

— Угу, — самое обидное, что парень требовал постоянного внимания, и я просто вынуждена была время от времени подавать реплики.

— Спросите у меня, что в нем особенного?

Я посмотрела на своего провожатого с ненавистью, потому что этот вопрос он задал уже, наверное, в пятый раз, и хмуро спросила:

— Ну?

— В этом доме родился и до двенадцати лет жил Нил Стропински!

— Офигеть, — неискренне восхитилась я и яростно взмолилась Матери-хозяйке, Лунной богине и всем водным богам сразу, чтобы они не позволили мальчишке задать следующий вопрос.

— Вы, конечно, знаете, кто такой Нил Стропински?

Мои молитвы не были услышаны.

— Далеко еще, а?

— Почти пришли... Так как же? Про Стропинского рассказывать?

К таверне «Пьяная свинья» я подошла основательно подкованной в истории Речного города, вооружившись лекцией по архитектуре Доразделенного периода и с жуткой головной болью.

Но зато мне не было страшно, а внутреннюю дрожь я списывала, скорее, на нетерпеливость. Хотелось как можно скорее развязаться с проклятым вожаком клана Лунных Волков. Раз и навсегда. Отсечь топором и забыть.

Хотя топор в деле Гринольва не поможет. Во-первых, физически волк, скорее всего, сильнее меня. А во-вторых, крови много. Про топор надo было думать, когда мы в тупичке у эфората общались.

— Шона Сонья, у вас такое лицо сейчас стало... Я даже испугался, — пролепетал мой охранник, в очередной раз вырывая меня из размышлений.

— М-м-м? Это у меня просто зуб болит, — ответила я и языком пощупала увеличившиеся клыки.

— А-а, — стажер, по-моему, ни на секунду мне не поверил, но хотя бы замолчал и ускорил шаг. А уже за следующим поворотом я увидела довольно оригинальную вывеску.

— То ли дед, то ли прадед хозяина таверны «Пьяная свинья» был беспризорником, — навязчивый экскурсовод немедленно активизировался, стоило ему заметить мой удивленный взгляд. — И читать научился только к старости. Говорят. Поэтому и вывеска, собственно, без слов. Между прочим, опять-таки, говорят, он ее сам делал.

Не знаю, насколько хорошим дедушка был трактирщиком, но художник в нем жил весьма недурной.

Над входом в заведение висела огромная розовая свинья. Рожа у этой свиньи была, ну, просто совершенно пьянющая. Пятак расплывался в непотребной улыбке, бок вымазан грязью, ноги смотрели в разные стороны, а к хвостику чья-то заботливая рука привязала красную ленточку, украшенную гроздью маленьких медных колокольчиков.

Я бросила на стажера вопросительный взгляд и мне немедленно объяснили:

— По легенде, должно повезти тому, кто услышит звон «Медной дюжины».

Я кивнула. Все понятно. А Юлка утверждала, что выражение «допиться до звона в ушах» — это Динь-Доновское изобретение. Врал синекожий, впрочем, как обычно.

С трудом избавившись от няньки, я вошла в таверну и блаженно зажмурилась от восхитительного запаха. Пахло свежими овощами, мясом, теплым хлебом, карамельным солодом и, пожалуй, совсем чуть-чуть яблочным сидром. Восторженно улыбаясь, я посмотрела вверх и увидела, что потолочные балки были увиты листьями винограда и хмеля, а на их пружинных усиках висели совсем не симпатичные висюльки, как две капли воды похожие на те, что украшали грот в Зачарованном лесу.

Возникший было аппетит стремительно растаял в ароматном воздухе, и я уже ни о чем думать не могла, кроме как о том, что над моей головой ползают полчища гусениц. Гринольв опаздывал. И я, если честно, даже обрадовалась этому, потому что в обеденном зале народ клубился и гудел, а мне хотелось, чтобы свидетелей было не так много.

Спустилась в зал и, кивнув разносчице, устроилась за маленьким столиком на двоих. За очень удобным, очень маленьким столиком в очень темном и мрачном углу.

— Госпожа, у камина есть хорошее место, не хотите пересесть? Там теплее и уютнее... — подоспевшая с картой напитков хозяйка казалась приветливой и любезной, поэтому мне было немного неловко за свой ответ:

— Спасибо, мне здесь все очень нравится.

По-моему, она обиделась. Ну, или на худой конец, посчитала меня чудачкой, но я все равно осталась в своем уголочке. Это было стратегически верно выбранное место. Наверное.

Я сделала заказ, и хозяйка, улыбнувшись, уточнила:

— А пока мясо готовится, принести вам наш знаменитый эль?

— Спасибо, не стоит, — качнула я головой, а потом произошли сразу две вещи. Нет, даже три.

Во-первых, в этот раз женщина точно обиделась, мало того, она была просто шокирована моим отказом. Видимо, непьющие посетители ей еще не встречались. С удивленным вскриком она выронила меню, а человек, сидевший спиной ко мне за столиком напротив, оглянулся на звук. Я открыла рот, чтобы поздороваться, а мужчина скользнул по мне злым — я бы даже сказала, злобным! — взглядом и отвернулся.

Я была в шоке. Даже в еще большем, чем хозяйка таверны, которая к тому времени уже успела подобрать меню и челюсть и теперь спешила на кухню, рассказать об удивительной посетительнице.

Что же касается удивительной посетительницы, то она, то есть я, кажется, разучилась дышать и молча пялилась в спину Вельзевула Аззариэлевича Ясневского. Это что вообще сейчас было? Он что же, меня не узнал? Или узнал, но почему-то злится? Или это не он?

И без того измученный мозг просто вскипел, не успевая обрабатывать поступающую информацию. И тут произошла вещь третья. Входная дверь скрипнула. Я подняла взгляд, ожидая Гринольва, а вместо него увидела молодую блондинку. Очень красивую и весьма взволнованную.

— Вель! — она заулыбалась человеку, сидящему передо мной, и тот махнул ей в ответ. Не поднимаясь с места.

Что бы по этому поводу сказал великий параноик, полевой командир и самый большой зануда в обоих из миров, капитан Зерван да Ханкар? Он бы почесал рыжевато-косматую бровь и, подняв указательный перст, произнес бы нечто следующего содержания:

— Допустим, мы видим утку. Например, она фиолетового цвета и не крякает, а пищит. Какие мы сделаем выводы? Отвратительно, курсантка Род. Это не больная утка. Она вполне здорова, просто это...

— Это не утка, — произнесла я вслух, следя за тем, как блондинка спускается по ступенькам и не замечая того, что ко мне подошла разносчица.

— Не утка, — согласилась девочка, ставя передо мной тарелку. — Вы просили кролика.

— Конечно-конечно, — поспешила согласиться я и одновременно сделала пометку в мозгу: никогда больше не ходить в «Пьяную свинью», как-то у меня не сложилось тут с обслугой.

Блондинка же тем временем подошла к столику, а директор Школы Добра не поднялся, чтобы поприветствовать даму или отодвинуть ей стул. И я не выдержала. Я громко покашляла, привлекая внимание женщины, а затем объявила:

— Я бы на вашем месте к нему за столик не садилась, — спина в черном пиджаке напряглась и, кажется, немного увеличилась в размерах. — Не знаю, что здесь происходит, но этот человек совершенно точно не пан Ясневский.

— Полагаете? — дама поправила волосы и посмотрела на меня скептически, однако при этом замерла на месте и на отодвинутый уже стул, действительно, садиться не стала.

— Ага, — я воткнула вилку в одну из картофелин на тарелке и пояснила:

— Дело в том, что с господином директором мы знакомы уже довольно давно. И главной особенностью этого человека является безукоризненная вежливость. Клянусь, я его забывшим о правилах приличия видела вообще только один раз. Давно. И повод был... э-э-э... В общем, серьезный был повод.

Тот, кто выдавал себя за пана Ясневского, резко поднялся, опрокинув стул, и посмотрел на меня с яростью. Вот точно так же, как тогда, когда мы с Юлкой Мойдодыра вызывали. Интересно, если я ошиблась, он меня сразу убьет или подождет, пока я окончательно опозорюсь?

— Ты, — мужчина, чернея лицом, ткнул в меня пальцем. — Ты что себе позволяешь, мерзавка?

Нет, точно не директор Ясневский. Тем более, что и не пахнет от него директором. От него вообще ничем не пахнет. Я тоже вскочила на ноги, чтобы быть в более выгодной позиции, если этот... это... если вдруг придется драться, короче. Хотя чисто психологически было довольно сложно представить себе, что я дерусь с Вельзевулом Аззариэлевичем. Бред какой-то. Однако мужчина двинулся на меня с намерениями далеко не мирными.

— Вель, — пролепетала блондинка, глядя на незащищенные тылы мужчины, и осторожно шагнула назад, — Вель... у тебя сзади на шее шерсть. Растет.

Вороватым движением ложный Вельзевул Аззариэлевич поправил воротник, а я успела заметить, что у него не только шерсть на шее, но и вместо ногтей когти. Да что происходит-то вообще?!

— К чертям все, — прорычал совершенно точно не пан Ясневский. — Значит, будет по-моему!

И пружинисто прыгнул через стол, протянув ко мне длинные руки и оскалившись волчьей улыбкой.

Кажется, я даже не испугалась. Я была просто в шоке. Потому что умом-то я понимала, что этот человек не Вельзевул Аззариэлевич, но глаза видели другое. Глаза смотрели, как лицо самого старшего Ясневского побледнело, перекосившись от ярости. Глаза смотрели, а тело не могло сдвинуться с места, застыв в пространстве, как немое изваяние, которое по прихоти Богов умеет думать и дышать.

Дышать. Выдохнула и шагнула назад, продираясь сквозь воздух, будто сквозь вязкую вишневую смолу, споткнулась о стул и пугающе медленно стала заваливаться назад, прекрасно понимая, что это для меня все происходит медленно, а на самом деле — омерзительно быстро и никто-никто не сможет мне помочь.

Наверное, кто-то где-то в этот момент обязательно кричал. Говорят, что, если во время убийства есть несколько свидетелей, то один из них непременно срывается на крик. Но я ничего не слышала, я только успела подумать о том, почему же я, овца такая, не нацепила на свой любопытный нос очки, которые помогли бы мне сейчас увидеть нити воды и выжить. И еще почему-то стало очень стыдно перед Павликом.

А потом фальшивый Вельзевул Аззариэлевич рванул со своей шеи кулон, мелькнувший в воздухе оранжевой молнией, засунул украшение в карман разодранного на плечах пиджака и только после этого схватил меня за горло. Мне стало дурно. В первую очередь от того, что он утробно зарычал незнакомым голосом:

— Моя будешь. Только моя! — и облизнулся, глядя на мою ключицу. — Королева!

Желтые клыки появились под дрожащей губой, и я завизжала, не выдержав. Я заорала, словно безумная, когда поняла, что это существо собирается просто перегрызть мне горло. Зарычала, извиваясь и дергаясь, пнула его изо всех сил, но что толку? Я только слабая волчица, хоть и Страж. Самый бесполезный, самый бездарный, самый слабый, совершенно случайно Страж. Зажмурилась, чтобы не видеть этого ужаса, и сжалась, ожидая приступа боли. Но его не последовало. Вместо этого мое тело вдруг наполнилось странным теплом, почти обжигающим, но все-таки приятным. А затем вскрикнул волк, оторвав от меня свои руки, словно обжегшись.

— Что за нахрен? — рыкнул он, переведя взгляд на свои ладони и взлетая над полом.

«Что за нахрен?» — подумала я, уверенная в том, что волки не умеют летать.

— Ну, уж нет! — произнес кто-то голосом Гринольва. — Стань в очередь. У меня на нее больше прав.

Понимание того, что произошло, только на секунду опередило удивление. Вожак клана Лунных Волков только что спас мне жизнь. Интересно, что же это за обряд такой провел Унольв, если желание убить меня в Гринольве уступило желанию найти череп покойного братца. Нет, прямо в то мгновение я об этом не думала, на эту тему я стала размышлять значительно позже, а тогда, кашляя и пытаясь дрожащими руками соединить края разорванного напавшим на меня волком ворота платья, не отрывая глаз, следила за происходящим.

Гринольв, отброшенный тяжелой лапой наполовину обернувшегося оборотня, перелетел сразу через два столика, врезался головой в заднюю стену камина, но даже не взвыл от боли, просто не обратив внимания на огонь, весело облизывающий березовые полешки. Вожак моей бывшей стаи развернулся, повел из стороны в сторону мощной шеей и, громко клацнув зубами, начал оборот. И как бы я ни относилась к нему, не признать того, что он, видимо, один из самых сильных живущих ныне оборотней, я не могла. То, как плавно он переливался из одной сущности в другую, как безболезненно миновал промежуточную стадию, завораживало. Я не успела сделать и пары вдохов, а на полу довольно сильно раскуроченного зала «Пьяной свиньи» уже стояло два огромных волка. Они медленно кружили друг напротив друга, вгоняя своим грозным рычанием и без того перепуганных посетителей в состояние первобытного ужаса.

Незнакомая блондинка наклонилась, цепко ухватила меня за локоть и с силой, которой я не ожидала обнаружить в столь хрупком на вид теле, вздернула вверх.

— И? — грозно глянула на меня. — Что все это значит?

— Понятия не имею, — прохрипела я сорванным голосом.

И в этот миг Гринольв рыкнул чуть громче и бросился на своего соперника. Волчьи бои никогда не отличались особенной красотой. Не было в них и благородства. Волки слишком сильны для того, чтобы драться впустую, уж если они обнажили свои клыки для боя, то кровь прольется обязательно.

— А мне почему-то кажется, что ты в курсе происходящего… — проворчала блондинка, отвлекая меня от битвы.

Женщина требовала ответов, которых у меня не было, а я старалась справиться с внутренним противоречием. Потому что зверь внутри меня совершенно определенно болел за Гринольва, желал ему победы и даже переживал. Потому что вожак клана Лунных Волков, может быть, и был самым сильным волком в стае, но этот незнакомец не уступал ему в размерах, а седая шерсть на загривке говорила о том, что ума и хитрости у него было даже больше.

— Тот, что с зеленой полоской, явно дал понять, что вы с ним знакомы, — не отставала блондинка, а Гринольв тем временем проигрывал. Его правый бок основательно кровоточил, задняя лапа плохо двигалась, а голова опускалась все ниже и ниже, чтобы не позволить зубам пришельца вцепиться в горло. Вожак больше не пытался убить, он защищался. И это было очень-очень плохо, потому что я знала, чего мне ждать от Гринольва, а что из себя представляет новый зверь, мне известно не было. И непонятно, которое из двух зол хуже.

Пришелец прижал передними лапами вожака клана Лунных Волков к полу и, прежде чем воткнуть клыки в горло поверженного врага, поднял голову и посмотрел на меня, удовлетворенно, победно, высокомерно. Я же сухо сглотнула, не в силах отвести от него взгляда, и поняла: он не собирался меня убивать. Абсолютно точно, моя вторая сущность была согласна со мною полностью, а инстинкты подгоняли действовать.

Говорят, из двух зол выбирают меньшее. Мне никогда не нравилась эта пословица. Бред какой! Почему я вообще должна выбирать из зол? Что бы я ни выбрала, мне все равно будет плохо. Из двух зол выбирать не стоит, но я все-таки выбрала. Я рванула вперед, игнорируя испуганный вскрик блондинки, и, пользуясь тем, что фактический победитель удивленно смотрит на меня, прижалась к шее Гринольва всем телом.

Противно, гадко, отвратительно близко, вдыхая дрожащими ноздрями запах крови и зверя. Перепуганные посетители громко вскрикнули, кто-то прошептал:

— Сумасшедшая, он же убьет ее…

Не убьет. Как бы там ни было, но только бешеные волки способны убить самку. А этот точно почувствовал во мне волчицу, а не суку. Это было видно по его глазам, по движениям победителя, по тому, как он откинул голову назад перед тем как убить Гринольва. Он хотел убедиться, что я вижу, что я понимаю, кто здесь самый сильный, хотел удостовериться, что зверь внутри меня признает в нем вожака.

Незнакомец ошибся. Своего вожака я уже нашла, и никакой другой мне больше не нужен. Мой вожак победил в самой главной битве в борьбе за мое сердце, поэтому холодные взгляды и грозное рычание на меня больше не действуют.

«Ты ошибся, незнакомец», — повторила я мысленно и посмотрела в хищные глаза с вызовом. Да, определенно. Он не станет меня убивать, а Гринольва не сможет. Инстинкты не позволят. Я видела, какая борьба шла под седой шкурой волка, фактически слышала злые мысли в тяжелой голове, чувствовала его сожаление и досаду, но только крепче прижалась к ненавистному Гринольву и оскалилась в злорадной улыбке. Врешь, я не стану твоей королевой. Не для того ты рвал ворот моего платья, чтобы убить. А для того, чтобы поставить на мне свою метку.

— Поздно, — прохрипела я сорванным голосом, когда взгляд незнакомца скользнул на мое обнажившееся из-за резких движений предплечье. — Поздно.

Брачная татуировка подмигнула волку золотым драконьим глазом, и хищник отступил. Шагнул назад, тряхнув лобастой головой, постоял еще с минуту в оглушительной тишине, нарушаемой только свистящим дыханием лежащего без сознания вожака клана Лунных Волков, а затем развернулся и в один прыжок добрался до выхода, лапой распахнул двери, которые от удара разлетелись в разные стороны, отбивая штукатурку со стен, и выскочил вон.

— Кто-нибудь, пошлите за эфором! — пропищал кто-то из-за барной стойки, и я поняла, что надо сматываться. Тем более что и Гринольв приоткрыл мутный глаз, горящий немым удивлением. О, да! Могу тебя понять. Я и сама в диком шоке, сама не понимаю, зачем я это сделала.

Волк поднялся, с трудом, но поднялся, и, пошатываясь, двинулся к выходу.

— Задержите его! — крикнула осмелевшая хозяйка таверны, но умолкла, стоило Гринольву повернуть голову в ее сторону.

Больше никто не произнес и слова. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока второй волк не убрался из «Пьяной свиньи», а потом толпа посетителей во главе с хозяином и хозяйкой заключили нас с блондинкой в плотное кольцо, и казавшаяся мне ранее приветливой трактирщица произнесла:

— Ну, этих-то мы не упустим. Эти-то мне ответят за тот разгром, что их дружки тут учинили.

— Дружки?! — возмутились мы с блондинкой одновременно, но слушать нас никто не стал. А спустя несколько минут в разгромленный зал «Пьяной свиньи» вошел достопочтимый сиг долбанный эфор Истров, и я мысленно взвыла, когда он ехидно улыбнулся, узнав меня.

— Шона Род, — протянул он, почти зажмурившись от удовольствия. — Что я вижу? Снова вы. И снова нарушение порядка…

— В прошлый раз не было никакого нарушения, — ворчливо заявила я. — И в этот раз все тоже не так, как кажется.

— Конечно-конечно, — торопливый кивок и задумчивый взгляд на мою «соучастницу». Словно мы и в самом деле в чем-то участвовали. — Не имел чести быть представленным прекрасной даме…

— Ангелина Фасолаки, — назвалась блондинка и поспешила добавить:

— Мы и в самом деле не при чем, тут вот какое дело…

— Что значит не при чем? — трактирщица, окончательно утратив всю свою любезность и приветливость, шагнула к эфору, воинственно сжав при этом кулаки. — Как это не при чем? Их дружки мне целый зал разворотили, только ремонт столов в десяток золотых станет, а они говорят — не при чем…

— Не волнуйтесь, уважаемая, мы во всем разберемся, — заверил Истров и элегантно сверкнул магическими наручниками. Блондинка возмущенно зашипела, я же, зная, что c эфором спорить бесполезно, просто протянула руки, не удержавшись от язвительного замечания:

— Скажите, господин эфор, а ваше начальство в курсе о вашей тяге к самоубийству?

— Что? — не переставая улыбаться, он защелкнул на мне путы и повернулся к Ангелине Фасолаки. Женщина метала в него прицельные ярко-синие молнии и, спрятав руки за спину, упорно отказывалась сотрудничать. Напрасно. Учитывая, с каким выражением лица она подходила к ложному пану Ясневскому, настоящий ей явно не братом родным приходится. (Обалдеть! У Вельзевула Аззариэлевича, оказывается, тоже есть личная жизнь). Я несдержанно хохотнула, вызвав изумленный взгляд Истрова.

— Вам смешно?

— Скорее весело, — честно призналась я.

— Вот и повеселимся, — он мстительно прищурился и уточнил:

— В допросной.

В допросной я чувствовала себя уже привычно и даже, в какой-то степени, комфортно, а Истров, пользуясь тем, что Павлик отбыл в Призрачный замок, куражился. Он расселся за начальственным столом, разложил перед собой ручки и пустые бланки протоколов и, почесав правой рукой левую ладонь, заявил:

— Ну-с, приступим… Фамилия, имя и дата рождения.

Я закатила глаза, а блондинка презрительно фыркнула и проворчала едва слышно:

— Как жалко-то…

— Жалко? — Истров, как маленький принял подачу и отдал пас в нужном направлении:

— Чего вам жалко-то?

— Вас мне жалко, мой хороший. Вас, — Ангелина искренне покачала головой и даже языком сочувственно щелкнула:

— Такой молодой, а уже склероз…

— Пошути мне здесь еще…

Тритон склонился над бумагами и быстро заполнил шапку протокола, после чего объявил:

— А теперь попрошу вас подробно, ничего не скрывая, с самого начала рассказать мне о том, что произошло сегодня в таверне «Пьяная свинья». И начните, будьте любезны, с имен ваших сообщников.

По пути к транспортником Пауль Эро думал только о двух вещах. Первая: все достало. Вторая: а почему бы не подать в отставку еще до завершения этого мутного дела? В конце концов он вдруг понял, что личная жизнь намного важнее карьеры. И по большому счету сейчас он должен был бы решать проблемы своей жены, а не копаться в кровавых останках, расследуя очередное грязное преступление.

Генерал Штормовский изволили негодовать. И негодовали минут пятнадцать, требуя, чтобы нерадивый подчиненный раскрыл источник своей информации, после чего все-таки смиловался и отпустил Эро, пожелав ему вслух удачи, а про себя, судя по кровожадному блеску в глазах, чего-то малоприятного.

Транспортники сработали оперативно и открыли пространство в рекордно быстрые сроки. Хоть здесь не было проволочки!

Еще и поэтому надо уходить в частный бизнес. Позвать Ботинки, как они мечтали в студенческие годы, арендовать маленькую конторку и заниматься только теми делами, которыми хочется. И еще не отчитываться ни перед кем.

Первое, на что обратил внимание сыщик по прибытии в Призрачный замок — это отсутствие представителей Ивского эфората. Что за черт? Почему никого нет?

Вторым, что напрягло не менее, если не более, чем первое, было абсолютное спокойствие слуг. Поварята сновали по внутреннему двору с большими корзинами, садовник обкладывал на зиму розовые кусты, на конюшне кто-то пел, а сам граф Бего с задумчивым и весьма здоровым видом стоял на крыльце черного хода и, улыбаясь, рассматривал облака.

— Господин Эро! — граф шагнул навстречу с выражением легкого изумления на лице. — Не ожидал вас по экстренному каналу.

— Приятного обеда, граф! Откровенно говоря, я и сам не планировал, — честно соврал сыщик, оперативно придумывая причину своего внезапного визита. — Но вы же понимаете, долг.

— Да-да, долг, конечно же... — хозяин Призрачного замка окинул Пауля подозрительным взглядом. — Но, воля ваша, что вас могло заинтересовать в нашем захолустье?

Эро подумал, что, пожалуй, не стоит знакомить графа со слухами о его кончине, и вместе с тем решил, что Сонье он доверяет больше. Она говорила о крови. А значит, кровь здесь есть. Почему граф это скрывает? Вопрос. Но на этот вопрос мы найдем ответ сами.

— До меня дошли слухи… — Эро начал произносить фразу, которая еще до конца не сформировалась в его голове, но процесс формирования был прерван на середине, когда за спиной графа взвизгнула, открываясь, дверь, и на желтом деревянном крыльце появился еще один граф. Этот выглядел как раз так, как и должен был выглядеть хозяин Призрачного замка, если верить рассказу Соньи. Он был чрезмерно бледен, белую рубашку спереди покрывали бурые пятна, о происхождении которых сыщик предпочитал не думать, графа шатало, поэтому он ухватился рукой за дверной косяк и огляделся по сторонам с затравленным видом. Взгляд его уперся в спину собственного двойника и раненый даже не застонал, он заскулил, повизгивая, словно напуганный щенок.

Ухоженный, здоровый и приветливый граф Бего поджал губы и оглянулся.

— Проклятье! — холеное лицо исказила гримаса брезгливости и одновременно досады. — Вы там что, совсем страх потеряли? Я что велел?

На крик из замка выскочили несколько человек и, заметив раненого, бросились к нему со всех ног. Один из мужчин грубо схватил истекающего кровью за шиворот и рванул его на себя, сбивая несчастного с ног. Второй, торопясь угодить своему хозяину, размахнулся и с омерзительным хрустящим звуком пнул графа ногой под ребра. Третий остановился в двух шагах от замершего соляным столпом сыщика.

Пауль наблюдал за всем со странным чувством нереальности происходящего, одновременно пытаясь взять себя в руки и проанализировать ситуацию. Обрывки знаний, лишняя информация, встречи, люди мельтешили в кипящем мозгу, складываясь из разноцветной мозаики в четкое и пугающее полотно.

— Ну, что ж, — раненого утащили с крыльца, и хозяин Призрачного замка повернулся к молодому начальнику Ивского эфората с легкой улыбкой на губах. — Раз уж вы здесь, я просто обязан поступить так, как на моем месте поступил бы любой радушный хозяин.

Эро попытался шагнуть назад, метнуться к транспортникам, в конце концов, можно было бы самому разорвать пространство или спрятаться в Убежище, но с ужасом осознал, что не может пошевелить даже пальцем, скованный непонятной магией по рукам и ногам.

— Взять его! — велел граф Бего и неуклюже дернул плечом, словно ему жал костюм. — Проводите нашего гостя в подвалы. И уж будьте любезны! — рявкнул так, что ворковавшие на крае крыши голубки испуганно взвились в серое осеннее небо. — Проследите за тем, чтобы на этот раз никто не сбежал.

Подвалы Призрачного замка совершенно ничем не отличались от других подвалов, в которых Эро довелось побывать за свою не самую везучую жизнь. Раз пятнадцать его пытались убить, три раза пленили, один раз даже прокляли неснимаемым проклятием, но убийца в последний момент промахивался, похититель засыпал на посту, а проклятие… Боги! Некоторые проклятия только добавляют жизни перчику.

Вот и сейчас Пауль Эро не расстроился, тем более что невидимые путы, не позволяющие ему шевельнуться, спали в тот момент, как только слуги Бего Коварного захлопнули за ним дверь темницы.

Сыщик немедленно вскочил на ноги и, перейдя на магическое зрение, в удивлении замер: нитей не было ни одной. Не веря себе, молодой человек достал из внутреннего кармана зеленые линзы в золотой оправе, но нацепить очки на нос не успел, остановленный хриплым голосом:

— Напрасный труд, мой друг, магия здесь не работает.

Эро оглянулся, чтобы без удивления обнаружить Бего Окровавленного, своего сокамерника и собрата по несчастью.

— Ну, слава Богам! — выдохнул он и плюхнулся на каменную лежанку рядом с графом.

— Вас так радует тот факт, что мы оказались в ловушке?

— Меня радует тот факт, что здесь есть кто-то, кто может подтвердить мои подозрения и рассказать о том, что случилось в Призрачном замке.

Их сиятельство соизволили испустить тяжелый вздох, который, к ужасу Пауля Эро, очень сильно походил на предсмертный, и произнесли:

— Если бы я мог… если бы я хотя бы на секунду понимал, что происходит, а главное… — граф закашлялся, обрызгав Павлика кровавой слюной. — А главное… как же так-то, мой дорогой? Как же так?

Сыщик опустился на колени рядом с нарами, на которых устроился раненый, медленно переходящий в разряд умирающих, и приготовился слушать. Но истинный хозяин Призрачного замка вдруг на удивление крепко ухватился за руку молодого человека. И Павлик почувствовал, как по пальцам пробежали мелкие искры, жаля кожу быстрыми, почти незаметными укусами, и одновременно с этим собственное сердце вдруг оглушительно бухнуло в груди, а граф откинулся на спину, совершенно лишенный сил.

И только после этого… да, после этого он начал говорить.

Как бы по-снобски это ни звучало, но граф Альберт Бего с самого детства знал: именно он, маленький Берт в коротеньких штанишках, находится в центре Вселенной. Он — та отправная точка, вокруг которой крутится мир. Оба мира, если хотите. И пусть смеются завистники и корчат презрительные рожи, но…

Нет, не об этом, не об этом стоит говорить и думать, когда от смерти отделяет тоненькая, папирусная в своей прозрачности — призрачности? — ширма.

Последний представитель своего рода, но все еще хозяин Призрачного замка посмотрел на своего юного товарища по несчастью и проворчал:

— Возможно, вам повезет больше, что же касается меня… Пожалуй, пора признать, что моя точка сместилась…

— Точка? — Эро вдруг не на шутку перепугался, подумав, что граф просто бредит, что он ничего не успеет ему рассказать, а главное, по закону подлости, забудет объяснить, что только что произошло. И чем умирающий так щедро поделился, а то, что он именно поделился, Пауль не сомневался — сила бурлила в крови. Незнакомая, сладкая, пьянящая сила.

— Это ерунда, — граф приподнялся на локтях, но почти сразу отказался от идеи сесть и, слепо глядя в темный потолок, пояснил. — Все ерунда, мой друг… Темные, Светлые… главное, что живые… Вы не думайте, я пока не умираю. Он не позволит мне сейчас умереть. И не брежу. Наверное, сейчас я мыслю как никогда четко… Полагаю, вам известно, что мне не удалось выполнить вашу просьбу. Ваша подопечная сбежала, оставив меня с носом.

— Жена, — прошептал Павлик. Вдруг со страшной силой захотелось поделиться с кем-то этой новостью. — Теперь уже жена, не подопечная.

— Поздравляю… — граф закашлялся. — Надеюсь, девочка в безопасности… У нее удивительная способность попадать в неприятные ситуации, вы заметили?

Эро нервно улыбнулся, не вполне уверенный в том, что готов сейчас обсуждать с умирающим графом особенности Сонькиного характера… Он вообще ее не готов ни с кем обсуждать… Ни с кем и никогда. Незнакомая прежде змея ревности шевельнулась в груди, и Пауль с раздражением подумал о том, что последние несколько месяцев Сонья жила здесь, в этом замке, и человек, лежащий на нарах в окровавленной рубахе, наверное, даже знает ее лучше, чем он сам. И это… бесило.

Граф понимающе хмыкнул.

— Вижу, вам не хочется говорить о шоне…

— Мне, если честно, вообще не хочется сейчас говорить, — злясь на собственное раздражение, ответил сыщик. — Мне все больше хочется послушать.

И посмотрел на графа нетерпеливо, проклиная того за медлительность и дурацкую манеру вести разговор.

— Самым удивительным во всем этом деле, — после непродолжительного молчания вдруг проговорил Альберт Бего, — было то, что я на самом деле не ожидал… Видите ли, мой отец, мой дед… Черт, да кажется, даже дед деда моего деда выросли под этой крышей, опекаемые членами семьи Пяткиных… И вот теперь… Он же не просто прислуга. Он же был мне самым близким… самым…

Граф вдруг сухо сглотнул и отвернул внезапно побледневшее лицо к стене, а Павлик деликатно отвел взгляд, тактично не замечая слез и вздрогнувшей в порыве сдержать всхлип груди. Что ж, предательство все переживают по-разному. И слезы — не самый плохой вариант.

— Он пришел ко мне рано утром и просто сказал, что ему надоело. Что он устал быть прислугой. Что он слишком умен, слишком могущественен и слишком маг для того, чтобы продолжать служить такой бездари как я. Тем более сейчас, когда звезды благоволят, когда темная лошадка уже на корпус опережает фаворита, и остановить ее бешеный ход не под силу уже никому.

Пауль недовольно дернулся, раздосадованный иносказательностью языка графа и его довольно занудной манерой повествования. Ну, и тем, что хозяин Призрачного замка снова замолчал.

— Полагаю, тот граф, которого мы с вами видели во дворе, на самом деле и есть Гамлет Пяткин, — заговорил потерявший терпение сыщик. В конце концов, рассказывать он любил больше, чем слушать, так почему бы не воспользоваться старым проверенным способом и сейчас. Определенно, это только придаст живости беседе.

— Именно так, — граф устало махнул рукой, но вдруг оживился, приподнялся на локтях на лежанке и проговорил быстро:

— Ни за что не поверите, как он это делает! Я был уверен, что такие вещи случаются только в страшных сказках, которые няньки да кормилицы рассказывают жадным до приключений детям, а тут… Представляете, у него есть самый настоящий, работающий… — Пауль достал из кармана золотую янтарную каплю и с легким чувством превосходства продемонстрировал ее графу, — … колокольчик Койольшауки.

— Но как?

Оказывается, выражение «глаза полезли на лоб» — это не метафора, это даже в некотором роде преуменьшение. Потому что глаза Альберта Бего действительно стали больше и на самом деле слегка подпрыгнули на лоб, потеснив брови за край челки.

— Честное слово, я не понимаю… Вы и в самом деле так хороши, как об этом говорят…

Пауль скромно пожал плечами и небрежно сообщил:

— Мне просто повезло. Мне вообще довольно часто везет… Но если честно, — маленький и такой драгоценный, как выяснилось, артефакт снова был спрятан в карман, — если бы я и в самом деле был так хорош, как обо мне говорят, я бы, конечно, догадался обо всем раньше и не попал в эту глупейшую ситуацию… Скажите, граф, если знаете, конечно, он работает на крови?

— На крови… Он и не убивает меня только потому, что пока я жив, он может создавать личину. Как только я умру… — кадык судорожно дернулся, и Эро на миг показалось, что своим острым краем он сейчас пробьет тонкую графскую кожу и выпустит наружу измученную жизнь.

— Я так и подумал…

— Я поражен, как вы вообще смогли до этого додуматься. Я лично пребывал… Да и пребываю до сих пор в состоянии дикого шока. А главное. Главное! Я же понять не могу, зачем ему все это. Как? Почему? И нет ли в происходящем моей вины? Может, я был слишком снобом? Не досмотрел где-то… Упустил… Мы же с самого детства вместе, как я не заметил?

Пауль покачал головой.

— Не думаю, что вы оказали какое-то влияние на то, что Гамлет Лирикович сошел с ума… Или не сошел… Сейчас важнее не его душевное здоровье, а вот что, — сыщик наклонился к уху хозяина Призрачного замка и даже не прошептал — выдохнул, касаясь сухими губами края ушной раковины:

— Вы видели книгу?

— Книгу?

— Да, его книгу, вашего дворецкого. Он всегда носит ее при себе, скорее всего. Она, должно быть, черного цвета. В редких случаях бывает красного. И больше всего похожа на ежедневник. Обычный ежедневник, переплет затертый, закладок много… Примерно как этот…

Пауль неожиданно оглянулся на решетку, которая служила камере вместо двери, а затем достал из своих бездонных карманов черную толстенькую книжечку, больше всего похожую на зачитанный до дыр томик стихов.

— Он не носит, — граф качнул головой. — Сложно всюду носить амбарную книгу, знаете ли… Но я видел. В его личных покоях. Мы готовили ему сюрприз ко дню рождения… Впрочем, неважно… Меня еще удивило, почему фолиант прикреплен к столу цепью. Здоровенной такой цепью. У меня волкодавы на менее толстых сидят…

— Амбарная книга, — простонал Пауль Эро и стукнулся лбом o нары. — Амбарная книга! Боги, как вы могли допустить такое?!

— Вы верите в богов? — лениво поинтересовался граф, который только на пороге смерти вдруг понял, что верить в кого-то надо обязательно, что без этого, как выяснилось, чертовски страшно.

— Сейчас я готов поверить во что угодно, — искренне признался молодой человек и с видом не вполне здоровым принялся листать свой затертый томик стихов. — Потому что мы в такой жо… Ох, короче, в какой!

Альберт Бего хмыкнул. То, что они в этой, как элегантно выразился Пауль Эро, «жо», было понятно изначально. Как иначе можно относиться к ситуации, когда ты находишься в руках у психа, который получил доступ к мощному оружию?

Сыщик же тем временем судорожно листал желтые странички своего томика стихов, непрестанно бормоча при этом что-то маловнятное, а главное, бросая в сторону хозяина Призрачного замка задумчивые взгляды:

— Боюсь, граф, что волчья зима не за горами, конечно, есть вариант… Риск… Прикрытия никакого… Где я вам, спрашивается, найду сейчас Ботинки? С другой стороны… — молодой человек вдруг замер, прижав палец к какой-то строчке в своей книге. — С другой стороны.... Ваше сиятельство, не сочтите за грубость. Могу я попросить у вас волосок?

— А?

— Волос. Мне нужен ваш волос. Лучше несколько, но думаю, хватит и одного.

Словно в трансе граф медленно поднял руку к голове и вцепился в волосы всей пятерней, даже не поморщившись, после чего протянул совершенно точно рехнувшемуся от страха Эро то, о чем тот у него так вежливо просил.

— Благодарю, — Пауль коротко улыбнулся и снова внимательно посмотрел в свою книгу.

— В принципе, все понятно, — кивнул спустя какое-то время. — Довольно сложно, но думаю, должно получиться... Это несколько раскроет мое инкогнито, но... Но вы же никому не скажете, правда, ваше сиятельство?

— Не скажу о чем?

Молодой человек спрятал свою книжку назад в карман и вместо нее снова достал колокольчик Койольшауки. Рассмотреть его хотелось очень сильно, а лучше потрогать. Все-таки легенда...

— Я сейчас чуть-чуть поколдую, а потом мы пройдемся... Вы как себя чувствуете, граф? Выдержите небольшую прогулку? Надо выдержать...

Альберт Бего чувствовал себя плохо. Очень плохо. И от мысли, что молодой и симпатичный сыщик тронулся умом, становилось совсем муторно. До смешного не хотелось расставаться с призрачной надеждой на спасение, которая появилась в графе вместе с уверенностью и спокойствием эфора.

— Прогулку? — их сиятельство скептически глянуло на те два-три метра, что отделяли нары от решетки двери. — Полагаю, с этим не будет проблем.

— Вот и отлично, — Эро хлопнул себя по коленям и что-то прошептал на незнакомом графу языке.

В первое мгновение показалось, что зрение подводит. Сердце зашлось в испуге: неужели это и есть та туманная дымка, о которой говорят умирающие? Но затем к туману прибавился запах еловой хвои и лесной свежести, а сам туман шевельнулся, клубясь у ног сыщика.

— Что это? — прохрипел граф Бего.

— Это?.. М-м-м... Сложно объяснить...

— Это мгновенный переход? Как вам удалось? Здесь нет магических нитей!!

— Нет, — согласился Эро. — Дайте руку, я помогу вам подняться... Хотелось бы сказать, не торопитесь... Но не могу. Черт их знает, когда они вернутся, а нам еще надо мою внешность подкорректировать...

— Не понимаю... — граф нетвердой походкой вошел в туман и почувствовал, как под ногами изменилась структура пола, что камень исчез, уступив мягкости сырой земли и шуршанию листьев.

— Это не переход, — развеял его надежды сыщик. — Это, если хотите, подпространство. Мой личный бездонный карман. Я называю его Убежищем.

— Но...

— Нет, это не поможет нам спастись, граф. Мы по-прежнему в камере, только в более комфортной. Мы спрячем вас тут на время. Вот и все.

Спустя минуту или две они остановились, и Альберт Бего без сил упал на худосочную бледную травку.

— Кто вы? — спросил он у Пауля Эро.

— Я? Начальник Ивского эфората... Вы забыли?

Отвечать на прямые и непрямые вопросы молодой человек не собирался. Он осторожно дотронулся до кровоточащей раны на щеке графа, а затем окровавленными пальцами взялся за янтарную слезу колокольчика.

— Значит, зеркало, говорите? — пробормотал он и вдруг начал изменяться.

Стал ниже ростом и немного плотнее в талии. И старше. Волосы потемнели, рубашка изменила цвет... Граф не успевал следить за тем, как один облик растворялся, заменяясь другим, стремительно и неумолимо. Секунда... пять... И Альберт Бего смотрит в глаза своему отражению.

— Я схожу с ума... — простонал он, откидываясь назад. — Плевать... Просто вытащите нас отсюда.

— Я постараюсь, — пообещал Эро графским голосом. — Я просто должен.

А потом хозяин Призрачного замка остался один. Умирающий. В странном месте, которое молодой эфор называл своим карманом и убежищем.

Возбуждение — вот что почувствовал Вельзевул Аззариэлевич Ясневский, открыв простую дверь и шагнув за порог. Возбуждение, прокатившееся волной по позвоночнику и запульсировавшее нетерпеливо и дразняще во всем теле, безжалостно расцвечивая сознание красочными картинками из вчерашних суток. Картинки все были на одну тематику, но это не мешало им пестрить разнообразием.

Директор Ясневский медленно опустил веки, не в силах отвести взгляд от аппетитно обтянутой скромным платьем в полоску... Стоп!

Следом за возбуждением в сознание хлынуло удивление. Удивление, хотя, по всей логике, должно было прийти возмущение и шок.

Профессор Ангелина Фасолаки в позе довольно провокационной, повернувшись к двери той самой, обтянутой платьем в полосочку, частью тела, держала ноги находящегося без сознания мужчины. Тем временем другая девушка, в которой Вельзевул Аззариэлевич узнал свою бывшую студентку и приемную дочь собственного завхоза Сонью Род, стояла в высоком шкафу для верхней одежды и, кряхтя и матерясь, как весь фейский факультет вместе взятый, пыталась затащить внутрь то самое бессознательное тело.

— Ой, не такой уж он и тяже-о-о-лый, как ты возмущаешься, — проворчала профессор Фасолаки. Нога в тяжелом военном ботинке выскользнула из тонких ручек и с грохотом опустилась на пол. — Чтоб ты провалился!..

— Нет, так не пойдет, — пропыхтела шона Род и разогнулась. — Надо было его сначала...

Наткнулась взглядом на стоявшего на пороге мужчину и испуганно выдохнула:

— Ох...

— Не охай, тащи давай, пока никто не пришел!

— Э-э-э... — зажмурилась на одно коротенькое мгновение, а потом полыхнула грозным взглядом, посылая своей сообщнице молчаливый сигнал и, беспомощно приподняв брови, невинным голосом произнесла:

— Вельзевул Аззариэлевич, честное слово, оно само получилось!!

Ноги несчастного снова грохнулись об пол, и директор Ясневский, наконец, заглянул в порозовевшее лицо своего профессора.

— Все совсем не так, как кажется, Вель! — выпалила Ангелина Фасолаки и еще больше покраснела.

Сонья Род без должного сожаления и ожидаемого от молодой женщины сострадания опустила голову мужчины на пол и, перешагнув через тело, прошла к письменному столу с видом оскорбленной невинности. Остановилась, неэлегантно почесала раскрытой ладонью свой порозовевший от смущения нос и только после этого пожала плечами и заявила:

— Клянусь, я совсем не сильно ударила... А он взял и сдулся.

— Он сам виноват, — немедленно наябедничала Ангелина и несмело подошла к пану Ясневскому, который выглянул в коридор, проверить наличие свидетелей, а после этого запер дверь изнутри. — Сонья на самом деле предупредила господина эфора, что ему не стоит к ней прикасаться... Я вообще думала, что ее стошнит...

— Я вообще не понимаю, как оно так получилось... — приемная дочь завхоза Школы Добра вдруг всхлипнула, и Вельзевул Аззариэлевич понял, что действовать надо немедленно.

Он решительно подошел к «господину эфору», чтобы переместить тело на диванчик, после этого посмотрел на пристыженно молчавших женщин и велел:

— Рассказывайте.

— Он протокол составлял, — пояснила Сонья Род, рассматривая собственный маникюр. — А я так устала, я, между прочим, даже не завтракала сегодня. А потом драка эта... И, в общем, не надо было, конечно, но я Истрову сказала...

— Истрову?

— Зовут его так, — буркнула Ангелина и кровожадно глянула на тело, которое вдруг издало протяжный болезненный стон.

— Я сказала, что хватит. Что если ему хочется поиграть, то в Речном городе всегда можно найти кого-нибудь из русалочек, что не откажутся выступить в роли коварной преступницы или кающейся шпионки. Что же касается меня, то либо он отпускает меня домой, либо я нажалуюсь Павлику, а он еще в прошлый раз грозился ему руки вырвать, так что...

Рассмотрев маникюр, шона Род решила навести порядок на рабочем столе и взялась за канцелярские принадлежности.

— Как бы там ни было, но Истров вспылил. И заявил, что раз я не хочу по-хорошему, — темная аура девушки нехорошо полыхнула, и Вельзевул Аззариэлевич заподозрил, что за завесой рыжих волос Сонья пытается спрятать слезы, — раз мне непонятно, что такое дисциплина, — еще одна короткая пауза, — то он просто вынужден сделать все по правилам, невзирая на мое семейное положение и статус. И понимаете, директор Ясневский, — она вдруг посмотрела на него сухими, горящими яростным огнем глазами, — он так похабненько улыбался, говоря о личном досмотре, так... Мне так мерзко стало... И уж если быть совсем откровенной, я даже не знаю, чем я его приложила. Он мне руки на плечи положил, а я подумала: «Сейчас вырвет!». Потом вспышка, бах — и Истров на полу.

Шона Род замолчала и виновато опустила плечи под тяжелый вздох профессора Фасолаки.

— Как вы вообще сюда попали? — проворчал директор Ясневский, думая о том, как теперь выкручиваться из этой малоприятной ситуации.

Утром они расстались с Линой, чтобы решить какие-то свои личные дела, предварительно договорившись встретиться в «Свинье». На встречу директор опоздал, а наконец добравшись до трактира, выяснил, что тот закрыт по причине разгрома, учиненного какими-то пьяными дебоширами. Разумно предположив, что Ангелина ждет его в отеле, он решил заглянуть в эфорат. Тем более, портье еще утром говорил, что Герм Истров — между прочим, тот самый, что сейчас стонал на диване, медленно приходя в себя — прислал записку с просьбой зайти по возможности на опознание украденных вещей. Все-таки их с Ангелиной ограбили в ту волшебную ночь...

— За дебош нас арестовали, — призналась Лина, мило улыбнувшись опешившему директору. — Подрались мы в трактире...

— Ну-ну... — пробормотал директор Ясневский и, не произнося лишних слов, взял со стола исписанный мелким почерком опросный лист, справедливо полагая, что он гораздо больше информации почерпнет из писанины не самого приятного по эту сторону Пограничья эфора, чем из рассказа двух вполне приятных и симпатичных женщин.

Первый же абзац поставил Вельзевула Аззариэлевича в тупик.

— Что значит «По словам подозреваемых, один из участников драки выглядел как Вельзевул Аззариэлевич Ясневский вплоть до момента своего обращения»? — спросил директор и вопросительно приподнял левую бровь, не отрывая глаз от протокола допроса.

Шона Род тяжело вздохнула, но директор на ее вздох не обратил никакого внимания, он увлеченно читал, мысленно решив обо всем расспросить второго участника побоища. Шонаг Гринольв совершенно точно был замечен директором в холле отеля. И выглядел он ничем не лучше знававшего лучшие дни бродяги.

— Полагаю, Сонья, вас можно поздравить с изменением семейного положения? — прочитав очередной абзац, уточнил директор. — Евпсихий Гадович мне ничего об этом не говорил... странно...

— Он не знает пока, — смутилась шона Род. — Внезапно все получилось как-то... Я еще не успела...

— М-м-м, — пан Ясневский бросил на нее короткий взгляд, переворачивая страницу, и от этого взгляда она еще более смутилась. — Обязательно отправьте вестника в Школу, а лучше сами, при личном, так сказать, контакте обо всем расскажите отцу.

— Я обязательно, просто... м-м-м, — не найдя лучших слов, шона благоразумно решила замолчать, тем более директор вернулся қ чтению.

— Ну, мне все понятно! — Вельзевул Аззариэлевич дочитал до конца и небрежно швырнул протокол допроса на стол.

— Да? — в один голос удивились Сонья и Ангелина.

— Ы?.. Кхы. Все... у меня, — внезапно подал голос очнувшийся Истров, и все на него посмотрели.

Пан Ясневский осуждающе покачал головой.

— Дорогой мой, если вы хотите сделать карьеру, то надо работать, а не ерундой заниматься.

— А? — ничего толком не понимая, эфор принял вертикальное положение и двумя руками схватился за голову. — Что это было?

— А нечего трогать чужих жен, тем более, если они под защитой Золотого дракона, — назидательно произнес Вельзевул Аззариэлевич и по-мальчишечьи весело подмигнул Сонье, после чего снова посмотрел на Истрова.

— Где украденные у меня вещи?

— Вещи?

— Вы мне записку в отель присылали... Да что ж такое-то? Прекратите симулировать! Извольте встать и выполнять свои обязанности!

Истрова то ли волной страха, то ли нездорового рабочего рвения, то ли другой какой волной снесло с дивана и усадило в кресло за рабочий стол.

— Записка, вещи... конечно же... Я прошу прощения, столько всего... Вы у дежурного... я провожу.

— Не стоит, — директор Школы Добра остановил поднявшегося было начальника местного эфората властным движением руки. — Я знаю дорогу.

Все еще хмурясь, он шагнул к двери и заявил, пропуская вперед обеих подозреваемых:

— Девушек я у вас забираю, — и после того, как спина в мелкую полосочку вышла в коридор, добавил злым шепотом:

— И я не Пауль Эро, два раза повторять не стану. Еще раз увижу тебя рядом с одной из них — останешься без рук, — и улыбнулся искренне. — Хорошего дня, сиг Истров, и дождливого вечера.

Герм Истров с минуту смотрел на закрывшуюся дверь, затем с остервенением изодрал в клочья ненужный более протокол допроса и проворчал себе под нос:

— Вещи... Кому они нужны? Одна расческа и две рубашки... Крохобор, а еще директор...

— Сонья, вы где остановились? — спросил директор, когда мы вышли из эфората. Спросил у меня, но смотрел при этом на Ангелину. И смотрел так, что мне стало неловко. Ну, во-первых, я сразу же почувствовала себя лишней. А во-вторых, от этого взгляда стало жарко и стыдно, и одновременно подумалось о том, что Павлик как-то уж слишком давно отправился в Призрачный замок, а судя по тому, как вели себя эфоры Речного города, вестей от него не было.

С другой стороны, может, и не должно было быть вестей. Не станет же Поль о своих передвижениях перед Истровым отчитываться…

Я окинула директорский профиль сомневающимся взглядом, раздумывая, стоит ли ему рассказывать о моем утреннем визите за Зойкой, но потом решила, что все-таки не стоит. Какое дело пану Ясневскому до каких-то убийств? Его семьи это не касается же…

— Сонья? — я, кажется, задумалась и забыла ответить на вопрос, поэтому Вельзевул Аззариэлевич все-таки адресовал мне вопросительный взгляд. — У вас все в порядке?

— Да, — поспешила соврать я, и пан Ясневский нахмурился. Вот как он это делает? Он и Алекс тоже. Интересно, у них там, у этих Ясневских, есть внутренний детектор лжи? — Правда, все хорошо. Просто я переволновалась немного… Мы у Дунаи остановились… То есть я…

К концу своей коротенькой речи я вдруг смутилась, потому что у Дунаи-то, на самом деле, остановилась я. А Павлик ночевал в эфоратских казармах. И утром он как-то не стремился перевезти ко мне свои вещи. Или мои к себе. И эта мысль неожиданно и совершенно нелогично расстраивала.

— Тебя проводить?

Вежливость — это все-таки недостаток. Ведь видно же, что провожать меня ему совсем-совсем не хочется!

— Или, может, я тебе переход выстрою?

— Спасибо, но я хочу пройтись… Тем более, что тут недалеко совсем…

Лило как из ведра, но мое желание прогуляться директор Школы Добра воспринял с понимающей улыбкой. Правильно, пусть лучше считает, что я переживаю из-за случившегося, чем строит предположения о том, что меня волнует на самом деле.

Я шагнула из-под эфоратского навеса и стремительно ушла в дождь. И думала я о долгах. И еще о законах. Волчьих и незыблемых. В какой-то момент во мне на секунду проснулась совесть и, закатав рукав, я глянула на бабочку Нель, но та была на месте, не думая меня пугать внезапными шевелениями, перемещениями и изменениями температуры. По хорошему, конечно, надо было с этим разобраться, выяснить, как работает татуировка и чем она мне поможет в воспитании маленькой эльфийской девочки, а в том, что она поможет, я не сомневалась.

Но в сутках было только двадцать четыре часа, а события и проблемы на меня сваливались быстрее, чем я успевала с ними справляться. Поправив совершенно мокрую манжету, я остановилась, вдруг осознав, что абсолютно не представляю, куда идти и где искать своего должника.

Дождь все лил и лил, а холодное платье и тяжелый плащ липли к телу, и невыносимо было терпеть все это. А еще хотелось обернуться. Я так давно не оборачивалась... Когда в последний раз? И ведь это для дела, а не по прихоти, не из-за глупого желания поноситься по лесу, доводя своим видом местных зайцев до инфаркта. По Речному городу и не поносишься... Представляю себе, какую истерику подняли бы русалки, если бы узнали, что по счастливым мокрым улицам, разбивая зеркальные лужи рыжими лапами, бегает одинокая волчица.

Но я все равно решилась. Стуча зубами и озираясь по сторонам, я стянула с себя мокрую одежду, увязала все во внушительный, тяжелый от воды узел, а потом закинула голову, подставляя лицо под ледяные струи.

И немедленно стало жарко и хорошо. Дрожь пробежала по телу, болезненная, но приятная... Я клацнула зубами, едва удерживаясь от того, чтобы не завыть радостно в серое небо... Еще раз оглянулась, а потом мир изменился.

Палитра запахов стала сочнее и разнообразнее. Сразу закружилась голова, а инстинкты взвизгнули, требуя бежать в луга и леса, ловить зайцев и... размножаться. «Размножаться!!!» — вопили они, оглушая и буквально лишая дыхания. Это что-то новенькое...

Тряхнула головой и даже всем телом содрогнулась, отгоняя наваждение, а после этого схватила в зубы приготовленный заранее узел с одеждой и побежала. Волчица знала, где искать волка. Был, правда, один неприятный момент, когда в голове раздался сигнальный звоночек, напоминая, что в этом городе сегодня три волка. И все трое намного сильнее меня, но я понадеялась на инстинкт. Уж он-то меня пока еще не подводил.

Поэтому и в этот раз я не удивилась, почуяв запах Гринольва. Немного усталости, немного болезни, много крови, но, в общем и целом, это был именно он.

Мне оставалось только поразиться месту, которое вожак выбрал для того, чтобы зализать свои раны, но волкам излишняя эмоциональность не свойственна. Не в животной ипостаси. Поэтому я просто вскочила на мост, ведущий ко входу в водяную мельницу и, преодолев его в три прыжка, толкнула лапой дверь.

История о должниках, долгах и шантажистах

Первого своего визитера Каравай Бубликович счел за лучшее просто не заметить. Мужчина был грязен, окровавлен и черен лицом. И он не был человеком, и тритоном тоже не был. Он вломился на мельницу часа три назад, зыркнул на мельника страшным глазом и с тех пор лежал на мешках в углу, время от времени негромко рыча и выговаривая что-то невидимому оппоненту, используя для этого отрывистый горловой язык.

А потом пришла визитерша. И не заметить ее хозяин водяной мельницы просто не мог.

Дверь распахнулась, впуская в помещение дождь, запах мокрой земли и вместе с ними огромного рыжего волка. В зубах у зверя был сверток, и Каравай Бубликович испугался, вспомнив старые сказки, в которых рассказывалось о том, как оборотни крали у людей младенцев, чтобы потом принести их в жертву своей кровавой богине.

Это был не младенец.

А волк не был волком.

Волчица.

Остановилась у колесного механизма и медленно и эротично, в такт звукам, которые издавали лопасти, входя в шумную воду реки, превратилась в женщину.

В красивую голую женщину. Очень красивую и совершенно голую. Без капли стыда она наклонилась, разворачивая принесенный с собой сверток, и даже не вздрогнула, когда пришедший ранее мужчина заговорил на общем языке:

— Ты была хороша, когда тебе было пятнадцать. Теперь ты умопомрачительна.

— Тринадцать, — проговорила она, натягивая нижнюю юбку.

— Что?

— Мне было тринадцать. В пятнадцать лет я, к счастью, уже избавилась от всех извращенцев в своей жизни.

Мужчина незлобно, но все равно довольно страшно рыкнул, и Каравай Бубликович, на всякий случай, решил пропустить пару вдохов.

— Зачем ты пришла? — лежащий отвел глаза и снова устало уставился в стену. — Хочешь добить?

— Не льсти мне, — волчица, к неописуемому сожалению мельника, закончила одеваться и теперь стояла посреди рабочего зала, не зная, куда деть руки. — Ты знаешь, что все равно сильнее...

— Знаю, — согласился он. — А еще я знаю, что у тебя гон. Я слышу это каждой клеточкой своей кожи, но ты же не подпустишь...

Красавица оскалилась, изуродовав прекрасное лицо злобной усмешкой смерти.

— Я так и подумал. Поэтому просто ответь на вопрос. Зачем ты пришла?

— Отдай мне долг, — ответила она шепотом. И после ее слов двери мельницы немедленно распахнулись, поддавшись стремительному порыву ветра, а в воздух взвилась пыль, перемешанная с мукой и изломанным жерновами зерном.

Каравай Бубликович зажал нос руками, чтобы не начать чихать и не выдать своего присутствия. Но замечать его никто не собирался. По крайней мере, пока.

Мужчина сел, прислонившись к стене, и вдруг рассмеялся, громко и зло.

— Переигрываешь, детка! — проговорил наконец и посмотрел на женщину, которая разглядывала его, склонив голову к левому плечу.

— И не думала играть…

— Вот эта выходка с театрально распахнувшимися дверями и брызгами воды — это лишнее, — поднялся легко, не касаясь руками пола и плавно, словно пританцовывая, подошел к красивой незнакомке. — Поверь мне, я лучше всех в этой комнате знаю о том, как много я тебе должен. И о том, что не могу не вернуть долг.

И вдруг сорвался, прижал женщину к себе, обняв за тонкую талию большими, до черноты смуглыми ладонями, зарылся носом во влажные рыжие волосы и простонал на выдохе:

— Ингрид…

— Ингрид умерла, — проговорила женщина, лицо которой немедленно покрыла зеленоватая бледность. — Умерла и похоронена… И лучше отойди от меня, вожак. Как выяснилось, дракон, охраняющий семью моего мужа, очень ревностно следит за тем, чтобы границы моего личного пространства оставались нерушимыми.

Мельник видел, как побледнели пальцы, впившиеся в гибкую талию, и даже уже совсем было решился выйти из своего убежища и встать на защиту женщины, но тот, кого женщина назвала вожаком, неспешно провел руками от талии до лопаток, после чего с видимым сожалением отпустил волчицу и шагнул назад.

— Недостаточно, — прохрипела она, качнувшись в сторону. — Давай установим границу в два метра… Да, два метра. И это будет первым взносом в счет твоего долга.

И снова двери прогнулись, уступая порыву ветра, и снова дождь ворвался в пыльное помещение рабочего зала.

— Просил же, — проворчал мужчина, вытирая капли, попавшие на лицо.

— Покончим с этим… Я устала.

— Все только от тебя зависит. Я тоже не пляшу от радости по поводу того, что оказался в этой унизительной ситуации.

— Унизительной? — женщина запрокинула голову и громко выдохнула через нос. — Унизительной? Что ты знаешь об унижении? Ты, который… — протяжный вдох, больше походящий на стон. — Впрочем, все можно исправить… Достаточно одного намека Старейшинам…

— Шантажируешь?

— Предупреждаю, — красавица посмотрела прямо. — Ты проиграл сегодня, вожак. И не мне спрашивать у тебя, знаешь ли ты, что это означает. И не мне предупреждать, что по закону ты должен сообщить об этом совету. Но ты, конечно, не станешь. Не сейчас, когда твой сын попал в… как бы это назвать? Неприятную историю?

Вожак дернул верхней губой, оскалив пугающие клыки.

— Угу, — женщина кивнула. — Я так и подумала. Уступать место другой династии ты не намерен. Видимо, тебя уже известили о сроке наказания. И как долго, если не секрет?

— Год, — ответил мужчина без охоты. — Он взял год его жизни в наказание за детскую выходку…

— Всего год? Я думала, будет больше… Впрочем, Судье лучше знать, кто виноват и в чем. Обсуждать Его приговоры не входит в мои обязанности… Итак. Старейшины не знают и не узнают, как я полагаю… А потому, давай-ка подумаем, чем ты готов заплатить за мое молчание. И какова будет твоя благодарность за то, что я спасла твою гнилую жизнь сегодня?

— Покончим с этим, — вожак повторил слова, которые женщина произнесла несколькими минутами раньше.

И рабочий зал погрузился в тишину, нарушаемую лишь скрипом мельничного колеса, да далеким плеском воды. В ушах у Каравая Бубликовича шумело от страха, но он почему-то оставался на месте, хотя возможностей удрать было предостаточно.

— Я Ингрид Хорт, — произнесла женщина, разбивая тишину громким хрипловатым голосом. — Я Сонья Ингеборга Род, урожденная Унольф. Я госпожа Эро. Я требую вернуть в уплату долга украденное у меня детство.

— Мальчишку не отдам, — прорычал вожак.

— Он мой!! — взвизгнула волчица, и у мельника от ужаса волосы встали дыбом. — Он мой, и я не позволю тебе сломать ему жизнь. Клянись!!!

Мужчина скрипнул зубами и наклонил голову, словно раздумывая над тем, разорвать горло нахальной женщине прямо сейчас или все-таки подождать, пока она окончательно его достанет.

— Я шонаг Гринольв, — рычащий голос накрыл мельника очередной волной ужаса. — Я вожак клана Лунных Волков. Я потомок кровавой богини, я отдаю в счет долга затребованную жизнь.

Вода в реке поднялась и тяжелой волной обрушилась на правую мельничную стену.

— Все-таки у тебя склонность к излишнему драматизму, — произнес мужчина, качая головой.

— Я ничего не делаю, — ответила красавица и незаметным движением вытерла вспотевшие ладони о свое платье. — С долгом рассчитались. Теперь шантаж…

— Я почему-то так и подумал… Можешь не говорить. Я не приближусь к тебе больше. В конце концов, теперь, когда я точно знаю, что череп не уничтожен…

— Я… — женщина качнулась и в протестующем жесте подняла руку.

— Тебе и не надо было ничего говорить… — Гринольв хмыкнул, одарив ее снисходительной улыбочкой. — Если бы его не было, ты бы не притащилась в «Пьяную свинью». Ты бы рассказала обо всем своему ненаглядному эльфенышу и на встречу вы бы пришли вместе… Ну, а так как там ты была одна…

Мужчина неопределенно пошевелил пальцами, подняв руку до уровня своего лица.

— Хватит. Где твой свидетель? Покончим с этим и разойдемся… Мне еще раны, знаешь ли, залечивать, а это длительный и болезненный процесс... Течные суки в нем только помеха.

Женщина презрительно улыбнулась, пропустив мимо ушей оскорбление.

— Свидетель, — прошептала она и повернула голову в сторону укрытия, где прятался Каравай Бубликович. — Он есть, конечно…

Мельник на негнущихся ногах шагнул в рабочий зал, с тоскою думая о том, что, видимо, пришел конец его жизни, ибо во всех детективах, которыми были плотно уставлены книжные полки в жилой части мельницы, свидетели жили не слишком долго и умирали, в основном, довольно болезненно.

Вожак одарил Каравая Бубликовича злобным взглядом и кивнул, процедив сквозь зубы:

— Что ж, богиня защитит того, кто помог отдать долг жизни.

И снова здание вздрогнуло и застонало от мощного удара очередной волны, но мельник предпочел не думать о том, случайность это или действительно проделки хмурой красавицы.

— Мы в расчете, — проговорила она и развернулась к выходу. — Бумаги на Ларса Волка пришли мне в Призрачный замок.

Вожак подошел к дальней стене и, игнорируя перепуганного мельника, снова улегся на свою лежанку из мешков.

— Повезло тебе, старик, — проговорил он, когда женщина вышла в дождь. — Не каждый день кровавая Койольшауки одаривает своим благословением тех, в ком нет волчьей крови…

— Я не понимаю, — прошептал хозяин водяной мельницы.

— В зеркало посмотрись, — посоветовал мужчина и вздохнул. — И ради богов, проследи за тем, чтобы в ближайшие сутки сюда никто не входил. Я слишком зол, чтобы сдерживаться, а тебе, подозреваю, не понравится отмывать кровь от деревянного пола.

Каравай Бубликович вздрогнул и поспешил на улицу, чтобы плотно закрыть ворота и ставни. Он готов был даже для надежности заколотить мельницу досками. И заколотил бы, если бы не боялся шумом еще больше разозлить своего нечаянного постояльца.

Дрожащий и мокрый, он прошел в жилую часть здания, надежно запер за собой двери и несмело подошел к висящему здесь же, в коридоре, старому зеркалу.

— О, Мать-хозяйка, — прошептал старик, с тихим ужасом разглядывая небольшое родимое пятно в форме крупной слезы, которое украшало теперь его правую щеку, словно вытекая из уголка удивленного глаза. — Во что я вляпался?

Камин в библиотеке Призрачного замка, куда сыщика притащили разгневанные охранники, пылал багряным пламенем, таким ярким и сильным, что Пауль Эро непроизвольно зажмурился и сжал руки в кулаки, чтобы не рвануть вперед и не схватить нити огня, пульсировавшие насыщенным теплом и так и манящие к себе.

Молодой человек напомнил сам себе, что не время еще, что с этим он всегда успеет, что по плану он должен… По плану? По какому плану? Ну-ка, расскажи в подробностях…

Мыслям в голове неожиданно стало тесно, и они закружились в какой-то муторной карусели, закачали линию горизонта и гипнотизирующее пламя камина. А невысокий пожилой человек, сидящей на низеньком трехногом стульчике у огня смотрел на сыщика черным пытливым взглядом. Пугающим. Пронизывающим насквозь.

— Так-так-так… — пробормотал он, наклоняя голову вправо.

— Так-так-так… — повторил ехидно, меняя положение головы. — И что тут у нас?

И Пауль Эро неожиданно понял: дурацкий план, а главное, самонадеянный. Сколько раз он уже получал щелчок по носу за излишнюю самонадеянность? Сколько раз играл с судьбой в опасные игры? Доигрался…

Игра! Это игра! Не забывать о правилах, не сдаваться, не…

— Мне сказали, что сиятельная дохлятина загибается, собираясь испортить мне весь сценарий. И что я вижу?

Бывший дворецкий Призрачного замка поднялся и посмотрел сыщику в глаза.

Было непривычно и неудобно вдруг оказаться таким низким и немощным, но в этом положении тоже нашлись свои плюсы. С высоты нового роста было не так больно падать, когда невидимый удар обрушился на голову, выбивая из удивленных глаз снопы искр.

Боль.

Эро рухнул словно подкошенный, пытаясь справиться с темно-зелеными кругами перед глазами.

— Не понимаю, — голос Пяткина пробился к сознанию сквозь толщу ватной боли. — Откуда столько сил? И столько энергии? Мне казалось, я все забрал…

Проклятье! Как же он не подумал об этом… Мысленно представил себе свое тайное оружие, свою собственную домовую книгу, молясь безмолвно всем возможным богам:

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть здесь будет необходимое заклинание! Ведь было же! Я точно помню, что было!..

Еще один удар заставил распластаться по полу и, как это ни парадоксально, помог вспомнить необходимую комбинацию слов и прийти в себя.

Выстраивать сложное заклинание, когда кто-то пытается лишить тебя всех сил, очень и очень непросто, но он сумел выставить блок и даже успел выдохнуть почти радостно, поняв, что Пяткин по-прежнему не раскрыл его маскировку.

— Берти-Берти, — дворецкий покачал головой и вернулся на свое место у камина. — Скажешь сам, где мальчишка или …

— Он ушел, — прохрипел Эро, неожиданно раздосадованный на «мальчишку».

— Очень интересно… И как это ему удалось?

Пауль приподнялся на дрожащих руках и с трудом сел, стараясь не смотреть в сторону нити огня, которая буквально прилипла к его пальцам:

— Сказал, что у домовых не бывает полукровок, — ответил, осторожно прислушиваясь к внутренним ощущениям и оценивая ущерб.

— А перед этим, как я понимаю, щедро поделился с тобой силой… Хороший мальчик, только больно глупый… Жаль, я раньше не знал, что он домовой, все можно было бы выстроить иначе…

Пяткин посмотрел в камин, сложив на квадратных коленях руки в белых форменных перчатках.

— Как ты думаешь, Берт, справедливо ли, что мы занимаем низшую ступень в магическом сообществе? Несправедливо… И ведь все так просто исправить, особенно сейчас, когда времена меняются, миры перемешались, а Стражи… Стражи — это только слово красивое, а на самом деле всего лишь источник энергии, надо только уметь его взять и не обжечься при этом…

Домовой задумчиво посмотрел на Павлика и пояснил:

— Все было так просто, что даже обидно… Кому-то нужна женщина, другому власть, третьему деньги… А что нужно тебе, Берт? Что бы ты хотел в обмен на свои связи?

— Я…

— Не понимаешь?.. Я тоже когда-то не понимал, — Гамлет Лирикович наклонился вперед и кочергой подцепил один из угольков в камине. — Думал, есть сила — и двери откроются. А те, которые не хотят открываться, можно взломать… — уголек блеснул красным глазом, почернел и умер, лишенный материнского огня. — А оказалось, что все совсем не так… Помнишь, когда мы были маленькими, твоя нянька рассказывала нам сказки про вампиров.

— Вампиров не существует, — прохрипел Пауль, не в силах оторвать взгляда от огня.

— Ну-ну, — домовой хмыкнул и опустил припухшие веки.

— Это все байки, — уже менее уверенным голосом проговорил сыщик. — Про то, что они пьют кровь, чтобы достичь бессмертия и обрести невиданную силу… И про чеснок…

Эро напрягся, пытаясь вспомнить, что он еще слышал про вампиров, расстраиваясь из-за того, что эта тема как-то не очень сильно интересовала его в детстве.

— И про летучих мышей, — вспомнил, наконец, и замолчал, потому что Пяткин вдруг рассмеялся.

— Про летучих мышей, говоришь? — бледное лицо вдруг стремительно покрылось серой шерстью, нос превратился в отвратительное подвижное рыльце, уши увеличились, развернувшись в разные стороны от вдруг уменьшившейся в размерах головы.

— Так что там про летучих мышей?

— Я не понимаю… — правой рукой Пауль схватился за грудь, незаметно нащупывая карман с янтарной слезой богини. — Этого не может быть…

— Насчет крови ты совершенно прав, — так же легко и быстро Гамлет Лирикович из жуткого монстра превратился в дворецкого Призрачного замка. — Кому она нужна? Противная — жуть. Особенно, когда остынет… А вот энергия и жизненные силы, тут бы я с тобой поспорил, Берти. В другие времена… Сейчас же, знаешь, сейчас я просто хочу, чтобы ты вернулся в камеру, мой юный друг, достал из своего Убежища моего полудохлого хозяина… И тогда, тогда я, может быть, убью тебя быстро…

Сначала Пауль схватил огненную нить, а потом уже испугался.

Все-таки просчитался.

А если не хватит сил? Ведь граф говорил про амбарную книгу, а что один недоученный домовой, пусть даже с довольно обширной и разнообразной практикой, может против настоящего гиганта? Возможно, самого сильного из живущих ныне…

Но что-то, видимо, Все-таки может, потому что Пяткин вдруг дернулся, отшатнувшись от огненной петли и выставил перед собой стеклянный щит, но поздно… Пауль вскочил на ноги, становясь в центре выстроенной домовым энергетической паутины. Охотник и жертва поменялись местами.

— А ты не так прост, — хмыкнул Гамлет Лирикович, Павлик же благоразумно промолчал в ответ.

— И методы у тебя довольно оригинальны, — они осторожно двигались по кругу, стоя друг против друга и выискивая щель в обороне. — Не могу определить, к какому роду ты принадлежишь… Не подскажешь?

Пауль снова ничего не сказал, продолжая плести огненную сеть заклинаний.

— Как велика твоя книга, малыш?

Эро улыбнулся и на этот раз не смог удержаться от ответа:

— Не хочу вас расстраивать, дедушка, но размер — это не главное…

Дворецкий сделал обманное движение вправо, резко послав левой рукой в Пауля парализующее заклинание. Молодой человек успел выставить щит, но все-таки не удержался от удивленного возгласа. Все-таки, как бы там ни было, домовой, пользующийся не своей природной магией, а магическими нитями — это, скорее, исключение из правил.

— А я, пожалуй, приверженец той школы, — проговорил Гамлет Лирикович, когда они вновь начали кружить друг против друга, словно два полоумных танцора, — которая утверждает, что размер всегда имеет значение...

Еще один выпад, но тут уже Пауль воспользовался ситуацией и из-под руки швырнул в своего противника огненную молнию. Дворецкий зашипел, болезненно скривившись, так как часть заряда все-таки прошла сквозь щит.

— Кстати, пока ты еще жив и не покалечен, — Пяткин улыбнулся снисходительно. — Не хочешь рассказать, откуда у тебя слеза Койольшауки?

— Только после вашего рассказа о том, где я прокололся...

Все-таки непонятным оставалось, как Гамлет Лирикович смог рассмотреть за абсолютной копией графа Бего начальника Ивского эфората.

— И снова напомню тебе о размере, малыш, — дворецкий попытался сделать подсечку, дернув за нить воздуха, но Пауль вовремя подпрыгнул. — Просто у меня больше опыта. И потом, я столько лет знаю Берти, что обмануть меня, приняв его личину, не получилось бы ни у кого... Не пойму только, зачем тебе вообще понадобился этот цирк?

Пауль покосился на ловушку, возле которой мялся Пяткин, и пожал плечами:

— Сомневаюсь, что иначе вы бы выпустили меня из немагического пространства, — и дыхание задержал, боковым зрением следя за тем, как нога Гамлета Лириковича скользит в непосредственной близости от закрученной в силок линии огня. Скользит, скользит... И переступает его. Досада!

— Грубо играете, молодой человек. Ваши методы на простаков рассчитаны. Или на детей. Я не в том возрасте, чтобы купиться на такой банальный трюк.

— Не в том, и это наводит на мысль... — начал говорить Пауль, но вдруг, зацепившись ногой за край ковра, нечаянным движением разрушил всю свою так тщательно созданную защиту. Глянул испуганно на своего соперника, который, злорадно ухмыляясь, опустил свой щит, чтобы совершить последний и победный выпад.

— ...что надо менять стратегию, — Эро выдохнул и, схватив со стола тяжелое малахитовое пресс-папье, резким прицельным броском метнул его в дворецкого.

Он целился в плечо, надеясь, что Пяткин отшатнется от удара и тем самым попадет во вторую ловушку. Ну, или просто откроется, дав возможность противнику нанести решающий удар. Чего Пауль никак не ожидал, так это того, что в момент броска дворецкий шагнет вперед, споткнется о тот самый ковер, на котором сыщик так удачно «подскользнулся», и рыбкой нырнет вперед, подставив под удар не плечо, а голову.

Сначала раздался неприятный звук, словно кто-то уронил на пол большой арбуз, а потом, сразу за арбузом, на пол рухнул обладатель большой домовой книги Пяткин Гамлет Лирикович, пробормотав удивленно:

— Вот так?

— Твою же мать... — прошептал Пауль Эро и опустился на колени рядом с бессознательным телом. — Только не говори мне, что ты помер.

Дворецкий на это ничего не ответил, продолжая лежать на ковре в позе неестественной и дикой.

— Твою... — сыщик зажмурился. — И что теперь прикажете делать?

Только что одним метким ударом он пробил голову бывшему дворецкому Призрачного замка. И тот коварно умер, оставив сыщика без ответов, а главное, с острым ощущением неоконченности дела. И еще того, что неприятности, кажется, только начинаются.

— Лина, — прошептал, словно пробуя имя на вкус.

— Что?

— Просто... Лина...

— Прекрати, — она нахмурилась укоризненно, но рассмеялась при этом весело и счастливо. — Ты меня смущаешь.

— Серьезно? — директор Ясневский склонился к обнаженному плечу и, прихватив зубами бархатную кожу, простонал:

— Лина...

— О, Боги! — женщина обняла его за щеки и заставила посмотреть себе в глаза. — Ты не отстанешь?

— Нет, — улыбнулся по-мальчишечьи и подул ей в лицо, отбрасывая с аккуратного носика светлую прядь волос. — Я очень...

— Настырный?

— Я хотел сказать, настойчивый и...

— Упертый.

— Упрямый. Ангелина, ну в самом деле, просто скажи мне «да». Я же вижу, что ты согласна.

Она прикрыла глаза, прислушиваясь к звенящему состоянию абсолютного счастья внутри. Это чувство было незнакомым, но до головокружения приятным.

— В конце концов, — шептал на ухо коварный искуситель, соблазнительно лаская кожу горячим дыханием, — ты все равно скажешь «да». Скажи сейчас, Лина моя...

— К чему эта спешка? — рассмеялась она снова.

— Хочу, — упрямо повторил он, целуя шею, ключицы и ниже.

— Ве-э-эль...

— Это «да»? — интимный шепоток послал обжигающую молнию через центр груди, прямо к сердцу.

— Да, — капитулируя перед его настойчивостью и падая навзничь.

— «Да, я согласна»? Или «Да-а, еще»?

— И то, и другое... Пожа-а-луйста!

И снова тягучая ласка чередуется с нетерпеливой страстью, а резкость движений скрадывается глубиной поцелуев и абсолютной принадлежностью.

Ты растворяешься полностью в нечаянном счастье, которое ускользало от тебя всю бесконечность одиноких дней, ты отдаешься любви, которая закручивает в узел внутренности. Ты дышать не можешь, без ощущения жаркого и отзывчивого тела рядом. И ты умираешь от мысли, что это может быть не навсегда.

— Моя, ты моя! — откуда эта жажда всецелого обладания, непонятная, где-то детская немного. Так ребенок не хочет делить мать ни с кем другим...

Но нет ничего детского в словах, которые шепчутся на ухо, и в плавности движений. Нет ничего детского в том, как тонкие пальцы скользят по щекам, царапаясь об отросшую щетину, как прижимаются к губам, пересохшим от жажды, не имеющей ничего общего с водой. Нет ничего детского в том, как она выдыхает, изгибаясь дугой, навстречу яростным движениям:

— Твоя...

Ничего. Пустота. Вселенная сжимается до двух тел, сплетенных на узкой кровати, до двух сердец, зашедшихся в синхронном ритме страсти...

— Обойдемся... без свадебного... платья, — едва справляясь с дыханием, шепчет директор Ясневский, не отрывая восторженного взгляда от лица своего профессора.

— Упрямый, — она улыбается, не открывая глаз.

Улыбается, пока, смеясь, они разыскивают ее чулок, пока собираются, пока завязывают Велю галстук. И он улыбается, наслаждаясь ее искренним счастьем и легким смущением.

Под дождем они смеялись, как школьники. И, кажется, напугали жреца, вязавшего бесконечно длинный шарф у подножия статуи Великому Океану. Точно напугали, потому что, завидев их, тот вскочил на ноги и с непонятным подозрением в голосе спросил:

— Вы же не эльфы?

— Нет, са'асэй, — развеселился Вельзевул Аззариэлевич, заправляя черную с проседью прядь за ухо. — Мы черти... — подмигнул Ангелине и исправился:

— То есть, я... Я черт, на какую-то часть... Ты не против, счастье мое?

— Если ты интересуешься, не против ли я пожениться по вашим традициям, то нет, — Ангелина мягко дотронулась до мужского плеча и шепотом добавила:

— По каким угодно, Вель, — привстала на цыпочки и прошептала на ухо:

— Хочется перейти поскорее к той части, которая следует сразу за свадьбой.

— Семейная жизнь? — Вельзевул Аззариэлевич вопросительным знаком изогнул бровь и бросил извиняющийся взгляд в сторону жреца, который активно изображал из себя глухого.

— Брачная ночь.

— Са'асэй!!!

— Я понял, — жрец сложил руки на груди и торопливо произнес:

— В сей светлый вечер, когда небо послало земле благословение... — наткнулся на тяжелый взгляд черных глаз и обреченно вздохнул:

— Раздевайтесь, — а после, ворча, направился в подсобное помещение.

Сплошная спешка... Ну, что ж, хоть так. С тех пор, как двери Школы храмовников закрылись за его спиной, это была первая пара, желавшая соединить свои судьбы древним чертовым обычаем. Просто восхитительно!

Когда жрец вернулся в храм, неся в руках церемониальный нож и белый платок, мужчина уже обнажился до пояса и самозабвенно целовал свою спутницу, что не являлось частью традиции, и са'асэй поспешил напомнить об этом при помощи деликатного покашливания.

Весь обряд занял минут пятнадцать. Традиционный надрез на запястьях, а после невеста, сосредоточенно прикусив нижнюю губу, выводит кровью необходимые слова на груди будущего мужа... Грудь поднимается тяжело, словно кузнечные меха. И взгляд черных глаз обжигает... Святая вода!! А жрец был уверен, что самым эротичным из обрядов был тот, который заключался в этом храме чаще всего. Бесстыжие черти, честное слово. Просто бесстыжие, местным русалкам до них, как до светлой столицы пешком.

— Мы очень признательны вам, са'асэй, — произнесла невеста, когда жрец объявил ее женой и протянул девственно чистый платок для завершения традиции.

— Все было очень... красиво, — прошептала она, вытирая окровавленные пальцы.

— А главное, быстро, — согласился новоиспеченный муж и, подхватив на руки свою супругу, вышел из храма.

Улыбаясь и забыв о вязании, жрец вышел на порог, чтобы еще раз полюбоваться на чужое счастье, но почти сразу наткнулся взглядом на фигурку в темном плаще, которая, завидев молодоженов, испуганно метнулась к храмовой колонне, чтобы спрятаться в ее тени. А следом за ней в эту же самую тень метнулись два подростка, оба нескладные, долговязые оба. Оба склонились к своей спутнице и, яростно жестикулируя, что-то стали доказывать.

Жрец покачал головой и вернулся в храм к своим спицам, гадая, не принесет ли судьба ему еще один подарок. Например, в лице пары оборотней... Или фей, у них, помнится, тоже довольно интересные традиции...

С мельницы я уходила в состоянии испуганной эйфории. Именно так. Чувствовала себя воздушным шариком, который был привязан к земле неподъемным грузом проблемных страхов и страшных проблем. И вдруг — бах! — лопнула удерживающая нить. И я понеслась, понеслась, понеслась — навстречу небу и солнцу, навстречу свободе, жизни навстречу... Полетела звенящей стрелой... И вдруг зависла, наткнувшись на невидимую стену.

— Он его найдет... — прошептала я, вспоминая сказанные напоследок слова Гринольва. — Я не знаю, чем мне это грозит, но точно одно: хорошего ждать не приходится...

Мать-хозяйка, за что?

Руки опустились.

Я все еще чувствовала себя воздушным шариком, тем самым, из которого выпустили весь воздух. Почему в моей жизни все так непросто? Что я сделала не так? Отчего решение одной проблемы всегда рождает другую?

— Мне нужен домовой, — наконец, решила я, стараясь не думать о просьбе Павлика не высовываться. Что-что, а сидеть сегодня в Дунькином особняке я никак не могла: не сейчас, когда вожак залечивает свои раны. Другого шанса может не быть.

План был прост. Пробраться в Волчью долину и забрать череп Унольфа. И, наконец, уничтожить его, чтобы прошлое отпустило меня — раз и навсегда. И никакого риска. Гринольв здесь, он не рискнет соваться в усадьбу в таком состоянии. Мне просто надо уговорить Карпа Самовича открыть мне переход. Так, как он это сделал, когда я за Зойкой в Призрачный замок ходила. Туда, сразу назад — и все. И плевать я хотела на Волчью долину. До конца жизни больше не вспомню о ней ни разу.

План был прост и не требовал особых усилий. Наверное, именно поэтому меня преследовало нехорошее чувство, что в последний момент обязательно что-то пойдет не так. По старой привычке, я не ждала ничего хорошего, когда шла по залитым водой улицам, желая как можно скорее добраться до дома Дунаи. А за очередным поворотом я налетела на тот самый фактор, который кардинально изменил мой план, ускорил его и, на первый взгляд, еще больше упростил.

Два моих товарища по побегу из Призрачного замка с видом задумчивым и мечтательным поднимались пo лестнице, ведущей из какого-то подозрительного подвала.

— Вот так встреча, — пробормотала я удивленно, еще не зная о том, что мой первоначальный план уже претерпел изменения. — Вы что здесь делаете?

Гаврик мучительно покраснел, а Ларс с независимым видом гордо задрал нос и развернул плечи, этими самыми плечами стараясь закрыть от меня табличку с названием заведения, которое подростки покидали в это условно детское время.

— А ты? — выдохнули они в один голос, после чего переглянулись, достигли какого-то безмолвного соглашения и дальше говорил уже один только Ларс, а Гавриил сопел недовольно и хмурился. — Я совершенно точно помню, что кое-кто кое-кого сегодня утром просил посидеть дома.

— Нехорошо подслушивать, — проворчала я, хотя самой, если честно, было немножко стыдно. Павлик не только просил, он настаивал и требовал. И в некотором роде был уверен, что именно там, дома у Дунаи, я в данный момент и нахожусь, не зря же он ко мне провожатого приставил.

— Подай на меня в суд, — волчонок нагло ухмыльнулся, а я, глядя в его светлое лицо, подумала, что ни капли не жалею о том, что пропустила просьбу Эро мимо ушей. Жалко было бы, если бы этот нахальный мальчишка превратился в самовлюбленного скота... И, несмотря на то, что самовлюбленности ему и сейчас уже было не занимать, он все-таки оставался славным и добрым ребенком... «Ну, почти ребенком», — поправила я саму себя, скользнув взглядом по вывеске за спиной у Гаврика и сосредотачивая свое внимание на домовом.

— Все-таки славно, что я вас встретила... — проговорила я задумчиво, и моя задумчивость заставила мальчишек подозрительно сощуриться. — Гаврюш, ты самостоятельно проход сможешь для меня открыть?

Гаврик еще больше сощурил глаза, хотя больше уже некуда, и осторожно, словно боясь ошибиться с ответом, произнес:

— Ну, после утренней практики, в принципе...

— Вот и отлично, — обрадовалась я.

— А зачем тебе?.. Вам...

— Да, ладно, — я махнула рукой на борьбу с вежливым обращением к своей скромной персоне и ухватилась за Гавриков локоть. — Надо. Откроешь?

— Открою, — кивнул неуверенно и немного замешкался перед тем, как уточнить:

— Но удержать открытым не смогу. А куда вам надо-то? Тебе.

— В Волчью долину, — сообщила я и боковым зрением увидела нечто, что сначала ввергло меня в состояние легкого транса, а затем заставило распластаться, прижавшись всем телом к мраморной колонне какой-то из многочисленных в Речном городе триумфальных арок.

Гаврик с Ларсом, не задавая лишних вопросов, на всякий случай последовали моему примеру, а я, открыв от изумления рот, смотрела на крыльцо Водного храма.

Директор Ясневский выскочил под дождь в расхристанной рубахе, с пьяным выражением лица и с новой моей знакомой, Ангелиной Фасолаки на руках, тоже не вполне трезвой на вид. Не вполне трезвой и абсолютно счастливой.

И мне вдруг до слез стало обидно. Так женятся нормальные люди. Не так, как я в первый раз. И не так, как во второй. Смеются, обнимают друг друга и улыбаются. Я даже почти додумалась до мысли, что я банально завидую этой парочке, стоящей на пороге Водного замка, как справа от меня раздалось злое шипение:

— Ты не в своем уме?

— М? — глянула удивленно на Ларса. На скулах у парня сквозь покрасневшую от волнения кожу пробивалась серая, похожая на иглы ежа, шерсть. — Что, прости?

— Ты спятила? — оборотень грубо схватил меня за руку. — Зачем тебе в долину? Не смей!

Подумал с мгновение и уточнил:

— И если он, — ткнул пальцем в Гавриков бок так, что домовой скривился, не удержавшись от болезненного стона, — если он откроет тебе проход, я ему горло перегрызу... И Павлику твоему длинному нажалуюсь. Не думай, не постесняюсь.

Подумал еще пять секунд и завершил речь:

— Я запрещаю тебе.

И тут я размахнулась и отвесила Ларсу затрещину, оцарапав пальцы о жесткие волосы на затылке и основательно отбив ладонь. Он вспыхнул, как свечка, и даже стал выше немного на фоне моментально сжавшегося Гаврика, а я схватила его за верхнюю пуговицу не застегнутого пиджака и прошипела, трясясь от ярости и слегка задыхаясь:

— Никто. Никто, слышишь меня, сопляк? Никто не смеет мне что-либо запрещать или разрешать. И если я дала слабину однажды, позволив тебе думать, что всегда буду поступать так, как ты считаешь нужным, это не значит, что ты...

— Я понял, — он выдохнул и осторожно отцепил мои пальцы от своей одежды. — Прости.

— Ты последний, с кем я стану советоваться по тому поводу, что мне можно делать, а что нельзя! — заявила я уже менее воинственно, хотя меня все еще потряхивало от злости. — И не смей угрожать. Тебе ясно?

Ларс покосился на Гаврика.

— Не думал я ему угрожать...

— Никто и не думал его бояться, — промямлил было Гавриил, но немедленно умолк под моим грозным взглядом.

— Мне надо в Волчью долину. Сейчас. И я все равно попаду туда сегодня.

Я посмотрела на Водный храм, но там уже никого не было. И только двери немного качались, говоря о том, что мне не привиделся счастливый и влюбленный Вельзевул Аззариэлевич.

В старую Усадьбу, где прошел не самый счастливый год моей жизни, мы входили втроем. У меня слегка кружилась голова от пугающих и почти забытых запахов. Половица за дверью черного хода испуганно пискнула, послав мое сердце в зигзагообразный аллюр, и я не удержалась от приглушенного ладонью вскрика.

— Тише ты, — проворчал с любопытством озирающийся по сторонам Ларс. — Тут, конечно, нет никого... Но все равно. Ты точно уверена насчет вожака?

— Точно, — прохрипела я и открыла дверь в левый коридор, который вел в Зал Предков.

В окружении этих стен, молчаливых свидетелей моей боли и моего позора, мне вдруг стало страшно. Волосы зашевелились на затылке от стойкого нехорошего предчувствия. Напрасно я все это затеяла. Лежал себе череп в окружении своих предков столько лет, пролежал бы еще столько же.

Я повернула голову к Гавриилу, чтобы попросить его открыть проход назад в Речной город, но не смогла выдавить из себя ни слова, шокированная увиденным. Из горла вырвался хрип, больше всего похожий на истеричный смешок умирающего от ужаса человека, я еще даже удивилась тому, что способна издавать такие звуки, а потом я потеряла сознание, не в силах справиться с собственным страхом.

Думаю, любой бы на моем месте хлопнулся в обморок. А тот, кто послабее, возможно, из этого обморока уже никогда не вернулся бы назад в реальность, потому что вместо Гаврика Пяткина, ухмыляясь окровавленной пастью, стоял мой самый страшный кошмар, мой муж, мой враг, мое персональное чудовище, вожак клана Лунных Волков... Покойный вожак клана Лунных Волков, шонаг Арнульв.

Его глаза были полны ненависти и обещания скорого наказания, розовый кончик языка облизал потрескавшиеся губы, и оборотень выдохнул мне в лицо:

— Привет, Зайчишка-трусишка.

Я булькнула что-то пересохшим горлом, пискнула кроликом, сжавшимся в ожидании удара мясника, и провалилась в темноту, наполненную запахами старого особняка, звуками убивавшего меня когда-то дома и безжалостным грохотом сердца. Кровь ревела в ушах весенним прорывом горных рек. Надрывно, до бешеного хрипа кричала женщина. Кто-то всхлипывал, причитая:

— Не надо, не надо, пожалуйста, я не буду больше, дядя... Пожалуйста, не надо...

И еще рычание. Звериное, полное собственного превосходства, пугающее и покоряющее, абсолютно и безвозвратно.

В какой-то момент я снова стала ощущать себя, и сразу стало тихо, что, вкупе с остервенело ноющим горлом, навело на мысль, что те сумасшедшие крики издавала именно я. Попыталась открыть глаза, но ничего не увидела, все по-прежнему скрывала непроглядная обморочная мгла.

По крайней мере, я была жива.

И еще у меня ничего не болело.

Это хорошо. Это значит, что Арнульва нет. Нет и быть не может, он умер, стерт с лица земли. Почти.

Мысль о том, что у меня здесь, в самом центре Волчьей долины, в старой Усадьбе, есть незавершенное дело, неожиданно помогла мне прийти в себя, мгла рассеялась... И я едва снова не впала в истерику: Арнульв сидел напротив меня, прислонившись к стене и вытянув одну ногу, а рядом с ним, на корточках, касаясь пальцами обеих рук пола, обретался темный маг и ныне покойник айвэ Лиар.

— Мать-хозяйка, что происходит? — выдохнула я.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — речитативом повторял невидимый мне страдалец, в чьем голосе я опознала своего проводника и помощника Гаврика Пяткина.

— Да где ж ты кричишь-то!? — пробормотала я и оглянулась по сторонам, пытаясь найти своего домового. Его нигде не было видно, а на тех, кто как раз-таки был виден хорошо, я решила не смотреть, прошептав себе тихонечко:

— Вас нет. Нет. Вы умерли.

На том и порешим.

Однако и Гаврика тоже не было. Нигде. И при этом он был, потому что я его отлично слышала. И если поверить в то, что, в отличие от глаз, уши меня не подводят, он плакал. Я подняла руку к лицу, чтобы отбросить волосы, упавшие на лицо, назад. И замерла, рассматривая собственные пальцы.

Я никогда не была склонна к самолюбованию, да и сейчас застыла не потому, что удивилась нереальной красоте своих конечностей. Просто они были перепачканы. Что-то золотисто-маслянистое, очень красивое, но при этом почему-то пугающее, покрывало тонкой пленкой указательный, средний и безымянный пальцы моей правой руки. Я поднесла руку к лицу, чтобы по запаху определить, что же это такое, и едва не сорвалась на очередной болезненный крик.

Мне вспомнилась почти полная луна. И лес. И состояние легкого веселья. И покалывание в губах. И ощущение теплого языка на моем носу. И голова едва не закружилась от счастья.

— Павлик...

Прошла ли неделя с той ночи в Зачарованном лесу, когда Поль умудрился спасти меня от безумного обращения? А он мог погибнуть тогда, потому что луна полностью подчинила себе мое сознание. Я же ведь только дотронулась до камня, который сыщик считал истинной слезой Койольшауки...

— Не зря, значит, ты столько времени проводил в своей лаборатории.

— Не зря, — ответил моим мыслям Арнульв и подтянул под себя вторую ногу.

— А младший братец, стало быть, продолжил исследования, — я вытерла перепачканные пальцы о собственную юбку и посмотрела в лицо своему самому страшному кошмару.

— Продолжил и добился успеха, — осклабился тот и вдруг, сладко потянувшись, зевнул.

— Я совсем забыл, как это здорово, быть живым… Это удивительное чувство, когда все члены наполняются энергией. И запах. И голод. И желание обладать.

Он окинул меня черным липким взглядом и прохрипел:

— А ты хороша…

Я закрыла уши руками. Не хочу слышать этот голос, не хочу слушать, что он говорит. Не могу поверить, что все это происходит на самом деле.

— Ты сидишь у меня в голове, — прошептала я. — Тебя нет.

— Ты в этом так уверена? — вступил в разговор айвэ Лиар. Он по-прежнему сидел на корточках, но не просто касался пальцами пола, как мне показалось сразу. Он что-то рисовал, размазывая по старому паркету маслянистую янтарную жидкость.

— Откуда здесь это? — пробормотала я.

— Ты же не думала на самом деле, что вожак клана Лунных Волков позволит кому попало шляться по своему дому? — хмыкнул Арнульв. — Или думала?

Я поднялась на ноги и побрела по коридору. Меня шатало, как пьяную. И голова кружилась. И ноги дрожали, норовя подкоситься после каждого осторожного шага.

— Эй! Ты куда, зайчишка-трусишка?

Тряхнула головой, отгоняя видение. И в очередной раз прошептала:

— Это все не на самом деле.

По крайней мере, я на это надеялась.

А коридор все не заканчивался и не заканчивался. Мне кажется, я уже сто раз обошла весь особняк по периметру, а мои пугающие спутники по-прежнему сидели за моей спиной, отпускали сальные шуточки, угрожали, смеялись… но не двигались с места.

— Почему вы не исчезнете!? — выкрикнула я в какой-то момент, устав бороться с призраками.

— Ты задаешь неправильные вопросы, — ухмыльнулся айвэ, рассматривая свой рисунок — маленькое ручное зеркальце с длинной ручкой. — Спрашивать надо, почему мы здесь?

— Почему? — послушно повторила я.

А действительно, почему? И почему я до сих пор не обернулась? В прошлый раз, достаточно было только прикоснуться к фальшивой слезе, как животная сущность вырвалась на волю.

— Зайчишка-трусишка, ты меня удивляешь, — признался Арнульв и подмигнул мне. — Оказывается, у тебя есть не только сиськи, но и мозг.

— Если бы она еще умела этим мозгом пользоваться, — протянул айвэ Лиар и нарисовал рядом с зеркалом волка. Я раздраженно дернула плечом, пытаясь поймать ускользающую мысль за хвост. Почему вообще я тогда стала обращаться? Божественной крови во мне нет ни капли… Или все-таки есть? Я усмехнулась своим собственным мыслям. В конце концов, мама так и не сказала мне, кто был моим отцом.

Мама.

Я смежила веки. Думать о ней сейчас совсем не хотелось. Думать о ней всегда было больно, а в стенах проклятой волчьей Усадьбы — невыносимо…

— Все-таки поспешил я, когда говорил о наличии мозга, — проворчал Арнульв, а я улыбнулась ему, бездумно благодаря за то, что вырвал меня из омута болезненных мыслей.

Я повернула голову, чтобы посмотреть в лицо луне, заглядывавшей в окно, и снова улыбнулась. На этот раз сама себе. Тогда, в Зачарованном лесу, не было праведного гнева богини, а была одна испуганная глупая волчица, которая слишком часто в детстве пряталась в самых укромных уголках женской деревни с затертой книжкой о степных волках в руках.

Я действительно неправильные вопросы задавала. Думать надо не о том, что происходит, а о том, почему. Ну, и еще о том, конечно, какими свойствами наделили безумные исследователи свое янтарное изобретение.

Женский флигель хмурился на меня темнотой своих окон, а я вдруг выдохнула, захваченная волной облегчения. Все вдруг стало так понятно… Улыбнулась, глядя на земной лик божественной Койольшауки, и проговорила:

— В руке моей пучок сонной травы.

Я бегу по молочной реке к тебе, о, богиня!

Мои ноги быстры, словно ветер,

Мое сердце открыто для жизни!

Не лиши меня радости мысли…

Не звони в колокольчики смерти, о, богиня!

Койольшауки, я твоя безымянная тень…

А затем провалилась куда-то.

Это был словно обморок наоборот. В уши ударили звуки: плач и рычание. Ноздри затрепетали, обрадованные резким запахам. А голова закружилась от облегчения.

На месте шонага Арнульва и айвэ Лиара сидели Гаврик с Ларсом.

Домовой плакал, а оборотень рычал, проклиная кого-то на волчьем языке. Помочь двоим одновременно я не могла. Поэтому решила начать с того, кто послабее. Оторвала от своей нижней юбки изрядный кусок ткани и, осторожно приблизившись к Гаврику, принялась очищать его тело от такого опасного, как выяснилось, янтарного масла. Тщательно проследила за тем, чтобы на коже не осталось следов ложной слезы Койольшауки, а потом нежно обняла мальчишку за щеки и прошептала, заглядывая в глаза, которые смотрели куда угодно, только не на меня:

— Проснись, маленький. Это всего лишь кошмар. Ничего этого нет.

Сразу не произошло ничего. И мне понадобилось еще минут двадцать непрерывных уговоров и ласковых объятий, пока Гаврик, наконец, не пришел в себя.

Вырвать оборотня из плена его ужаса оказалось намного труднее, но мы справились. И по молчаливому согласию решили не делиться тем, что привиделось каждому из нас, когда мы попали в ловушку, рассчитанную на нежданных посетителей Усадьбы вожака.

— Как ты вообще догадалась, что надо делать? — только и проворчал Ларс, старательно отводя глаза в сторону, стыдясь своей слабости.

— Мне повезло, — ответила я и пожала плечами. — Пойдемте домой. Я так устала от этих приключений. Пусть он синим пламенем горит, этот череп, вместе с хутором и всеми его обитателями.

— Что, даже с хозяином не поздороваешься? — раздалось за нашими спинами, и мы с Ларсом одновременно выдохнули, когда наших ноздрей коснулся запах того, кто произнес эти слова.

Он до последнего не верил, что его поймают. Просто не верил и все. Казалось, что попасть под трибунал может кто угодно, но не он.

Да, нарушал. Но ведь только благого дела ради.

Да, спекулировал информацией, но от этого же никто не пострадал.

Да, предал доверие клиента… Предал. Но и этому есть оправдания, но Трибунал их слушать не станет, конечно. На то он и Трибунал.

Насколько Афиноген помнил, последний раз все двенадцать высших ангелов собирались вместе, чтобы вынести решение по делу об обмене кровью. И кажется, тогда даже никто не взошел на эшафот. Впрочем, слухи могли и соврать. Может, и взошел. Все, что касалось Трибунала, было окутано привычной тайной, опечатано семью печатями и табуировано по всем направлениям.

Гулкий удар гонга вывел Афиногена из невеселых раздумий, и ангел-хранитель шагнул вперед, повинуясь голосу невидимого глашатая:

— Обвиняемый, войдите!

В судном зале было холодно и светло, и Афиногену на мгновение показалось, что он находится не в помещении, а на вершине горы. Солнце слепило глаза, а ноздри пощипывал ехидный морозец. И там, далеко внизу, лениво клубились манные облака.

— Ваша улыбка неуместна, — проворчал один из высших, своим скрипучим голосом разбивая удивительное видение.

Конечно, не было никакой горы. Была круглая комната с белыми стенами и стеклянным потолком. И сквозь этот потолок светило ледяное солнце.

Высшие стояли по периметру зала, каждый за маленькой профессорской конторкой, белоснежной, как пустоши заполярья.

— До нас дошли сведения, что вы нарушили основной закон, — проговорил один из членов трибунала, а Афиноген только дернул плечом раздраженно и запрокинул вверх лицо, жмурясь яркому солнцу.

— Я не нарушил, — проговорил он, не открывая глаз.

Высшие зашуршали и зажужжали все одновременно, а потом один из них удивился, облачив свое возмущение в слова:

— Вы осмеливаетесь врать здесь?.. В судном зале? Как смеете вы очернять эти стены ложью?

Афиноген лениво огляделся по сторонам и заметил:

— Не вижу ни одного темного пятна. А между тем, легенда гласит, что зал сам укажет на совравшего…

— Довольно! — тот высший, что стоял прямо напротив обвиняемого, сверкнул гневно фиолетовым глазом и повторил:

— Не надо рассказывать нам историю нашей же жизни. Вы утверждаете, что не нарушали закона. Мы вас правильно поняли?

Афиноген устало потер лицо ладонями и вздохнул.

— Я словно в дурном сне, — пожаловался он. — Мне казалось, что это все решилось еще десять лет назад. Верховный суд постановил, что в моих действиях не было злого умысла, и признал все произошедшее несчастным случаем.

— Я помню, — фиолетовые глаза спрятались за тяжелыми веками. — Вашу безответственность и некомпетентность списали на несчастный случай… Однако десять лет назад суду не были предоставлены все свидетельства и улики. Сегодня же в нашем распоряжении есть доказательства того, что все произошедшее произошло не только благодаря вашему попустительству, что уже непростительно само по себе, но и при вашем непосредственном участии.

Ну, вот и все.

Ни один мускул не дрогнул на лице ангела-хранителя. Ни одно перо не шелохнулось в гордо разведенных крыльях.

— Доказательства?

А вдруг?

— Свидетельства?

Не было там никаких свидетелей. Был он и призрак. И больше никого. Или все-таки кто-то был?

Ангел-хранитель задержал дыхание, словно перед прыжком в ледяную реку, и почти физически почувствовал, как над его головой сошлись воды памяти.

Впервые он увидел Уну, когда та еще была жива, если, конечно, ее состояние можно было назвать жизнью. Пустым взглядом волчица скользнула по Афиногену, привычно стоявшему за спиной клиента, и искривила губы в презрительной усмешке.

— О, да, — проговорила она, внимательно рассматривая защитника своего мужа. — Достойные выбирают достойных...

Афиноген почувствовал, как кровь прилила к щекам, а женщина, вдруг утратив к нему всяческий интерес, отвернулась, вперив взор в спину вожака клана Лунных Волков.

— С кем ты разговариваешь? — спросил тот, не поднимая глаз от бумаг, исписанных кривым скачущим почерком.

— Сама с собой, — ответила Уна и снова скривила красивые губы в жалком подобии улыбки, словно говоря Афиногену: «Видишь, кого ты охраняешь? Он не понимает, что я тоже тебя вижу и почему. Он даже не знает, что ты умеешь. Он ничего ни о ком не знает. Единственное, что волнует шонага Арнульва — это благосостояние шонага Арнульва».

— Ступай во флигель, дура! — вожак даже не удостоил свою женщину взглядом, отдавая приказ. — Раздражаешь своим дыханием...

И она ушла, молча наградив спину мужчины неприличным жестом.

— Светлые боги! — мысленно взмолился Афиноген. — Кого я подвизался охранять?..

О второй своей встрече с живой Уной вспоминать не хотелось, как и о десятке последующих. И уж точно не о последней...

А потом она впервые пришла к нему мертвой, и просто сидела на подоконнике, не говоря ни слова, прекрасная даже в смерти.

— Прости меня, — проговорил ангел-хранитель. — Я, правда, не мог тебя спасти.

— Прощу, — прохрипела она, а в мертвых зеленых глазах колыхнулось черное пламя. — Веришь?..

Афиноген набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но Уна опередила его грустным смешком:

— Я знаю, да... Я умерла, но не выжила из ума. «Никогда не верь призракам». Это ты хотел сказать?

Той ночью в старой Усадьбе в живых не осталось никого. И Афиноген напрямую был к этому причастен. И все бы ничего, можно подумать, хранители никогда не опускались до смертоубийств в стремлении защитить своего клиента. Опускались, и вырезали целые рода, деревни уничтожали... Только бы выполнить условия договора.

Афиноген не убивал. Сам — никогда. И та ночь не была исключением. Он просто закрыл глаза на ряд ошибок, которые, в конечном счете, и привели вожака клана Лунных Волков к смерти. Он просто оставил его одного, зная, что может случиться. Он просто помог одной наивной девочке расслабиться и поверить призраку.

Проклятье, если хотя бы кто-то из высших узнает об этом...

— Нами достоверно установлено, что в ночь смерти клиента вы покидали Усадьбу, — заговорил один из членов Трибунала, который до сего момента еще не произнес ни звука.

— Покидал, — Афиноген кивнул. — Но только потому, что и клиент в ту ночь...

— Мне кажется, проще сразу обратиться к пострадавшей стороне, как вы считаете, коллеги? — высший ангел вышел из-за своей конторки, подошел к Афиногену и встал рядом с ним. — Это будет и быстрее, и продуктивнее...

К пострадавшей стороне? Афиноген едва удержался от снисходительной улыбки. К пострадавшей стороне невозможно обратиться, потому что череп шонага Арнульва никогда не был найден. А даже если он и найдется, что с того? Единственный человек, который мог закончить обряд, ненамного пережил вожака, так что...

— Ну, что ж, если это действительно в ваших силах... — Афиноген пожал плечами. — Почему бы и нет? Могу я надеяться, что хотя бы это не займет много времени? Видите ли, вы меня вырвали из Речного города. А у меня там были просто неотложные дела.

— Ваши долговые обязательства взял на себя другой человек, как я слышал... — один из высших изумленно изогнул брови. — Разве нет?

— Абсолютно точно, — Афиноген неопределенно кивнул, надеясь на то, что никто из высших не станет копать в сторону того самого, щедрого, человека, который оказался такой дурочкой, чтобы влипнуть в историю с наследницей эльфов. — Но у некоторых ангелов бывает и личная жизнь вообще-то.

Двенадцать пар глаз удивленно уставились на хранителя. Конечно же... Какая личная жизнь? Они же высшие...

А высшие думают только о работе и о благе миров. Они слишком чисты для того, чтобы замарать себя друзьями, отношениями и тревогами о насущном хлебе.

— Брат Грегор, — наконец, спустя пять минут порицательного молчания, проговорил один из членов Трибунала, — будьте любезны, позовите айвэ.

Кровь отхлынула от лица и ударила по ногам. Афиногену на мгновение показалось, что мир слегка накренился, но затем ангел с ужасом осознал, что это его самого качает из стороны в сторону, словно припадочного нищего.

— Что с вами, подсудимый? — даже не пытаясь придать голосу сочувствия, спросил один из высших. — Вы почувствовали острую необходимость поведать о чем-то Трибуналу?

И улыбнулся. Высокомерно. Презрительно. Отрезвляюще.

Именно отрезвляюще. Мир вдруг прекратил свою пьяную пляску, и Афиноген, тряхнув головой, хрипло проговорил:

— Сколько я уже под арестом? В вашем карцере нихрена невозможно определить, который час. У меня, кажется, обезвоживание. Могу я попросить стакан воды? Или мне он не положен, как потенциальному смертнику?

А затем послал высшему отражение его улыбки. Презрению Афиногену не нужно было учиться. Презрением к миру, в котором ему приходилось жить, он пропитался давно. Задолго до истории со своим первым контрактом.

— Пока вы не смертник, — ближайший к двери высший выглянул в коридор и крикнул невидимым стражникам:

— Принесите графин воды! — после чего укоризненно посмотрел на Афиногена и уточнил:

— Пока вы не смертник, а подсудимый. Поверьте, это разные вещи. Так что напрасно вы изливаете ваш яд на брата Сванна.

Подсудимый, обвиняемый, смертник — эти слова давно уже стали синонимами, если употреблялись в контексте Трибунала и двенадцати высших, но напоминать об этом своим судьям Афиноген не стал. Хотят играть в справедливость? Да ради всего святого!

Графин с водой принесли за минуту до того, как в дверях появился брат Грегор в сопровождении высокого человека в черном мундире. Афиноген торопливо спрятал за длинными ресницами блеснувшее в глазах облегчение. Каким же идиотом надо быть, чтобы предположить, что Трибунал высших ангелов способен призвать в свидетели призрака! Айвэ умер, да здравствует айвэ!

— Айвэ Инар, — брат Сванн холодно улыбнулся нынешнему советнику Темной королевы. — Мы крайне признательны вам за то, что вы нашли на нас время. Нам прекрасно известно о вашем загруженном графике.

В глазах высшего не было ни признательности, ни благодарности, ни даже показного радушия. Неясно, что должен совершить темный, чтобы вызвать в душах ангелов хоть одно теплое чувство, но точно нечто большее, чем визит в суд.

— Я заинтересованная сторона в этом деле, не забывайте, — айвэ пожал плечами. — Корона как никогда нуждается в действующих некромантах, и если ваш подсудимый может вернуть нам одного из них… — взгляд полный алчного любопытства скользнул по Афиногену, лишая хранителя дыхания.

— Вы говорили о свидетелях и доказательствах, — пробормотал он наконец, обращаясь к трибуналу.

— Лучшим свидетелем того, что вы не выполнили своих обязательств, является покойный айвэ Лиар, — произнес советник Темной королевы. — Не так давно в мои руки попал документ, приложение к основному типовому контракту, в котором говорится…

Афиноген дальше не слушал. Он знал, о чем говорится в том документе.

Иногда даже смерть клиента не освобождает хранителя от долга служения. В редких случаях ангелы служат и после смерти. И проклятый шонаг Арнульв был как раз-таки тем самым редким случаем.

Некромант.

Темная королева не откажется от попытки выдернуть покойника из мира мертвых для усиления своих позиций. Уж точно не сейчас, когда ее наследница вышла замуж за светлого принца. И уж точно не после того, как она родила маленькую Таис. Маленькую светлую, как солнечное утро, Таис. Одной своей улыбкой она вгоняла Катерину Виног и Илиодора Сияющего Третьего в состояние глубокой депрессии. Единственный ребенок, родившийся у наследников обоих престолов, не мог стать правителем ни в одном из миров.

— Вы слышите меня?

Афиноген моргнул и рассеянно посмотрел на брата Грегора, совершенно красного от гнева.

— Ярость — темное чувство, недостойное белизны судного зала, — проговорил обвиняемый. — Я приношу свои извинения. Я задумался. Не могли бы вы повторить вопрос?

— Он издевается, — прошипел один из высших.

— Это не вопрос, — айвэ Инар опустил глаза к документу, который держал в руках, и прочитал:

— «Сим в одностороннем порядке по праву, любезно предоставленному мне исполнителем, вношу последнее дополнение в действующий договор, по которому ангел третьего ранга Афиноген Георгий Риз закрепляется хранителем за шонагом Арнульвом вплоть до его окончательной смерти».

Посмотрел в лицо Афиногену и повторил:

— Окончательной.

— Могу я посмотреть документ?

— В любом случае, это всего лишь копия, — предупредил айвэ и протянул ангелу бумагу.

Читать весь текст Афиноген не стал. Что бы нового он мог там увидеть? Вместо этого он сразу посмотрел на дату подписания. Через два дня после смерти вожака. Ну, конечно же… Хранитель презрительно хмыкнул.

— Вас что-то не устраивает?

— Все в порядке, — сказать о том, что он знает точную дату смерти своего подопечного было равносильно признанию в убийстве. Поэтому Афиноген глубоко вздохнул и вернул документ первому советнику темной королевы.

— Полагаю, теперь вы захотите вернуть череп?

— Череп. Шонага. И приставленного к нему хранителя, конечно. Возвращенный некромант в личном ангеле будет нуждаться гораздо сильнее, чем эльфийская полукровка или волчица-одиночка. Не находите?

«Не нахожу», — подумал Афиноген, но вслух ничего не произнес.

— Мы не можем вас заставить, — произнес брат Грегор. Обращался высший к Афиногену, но молнии ненависти метал в сторону айвэ. — Вы знаете закон. Ангел имеет право отказаться от контракта, но наказание за это…

— Смерть, — прошептал Афиноген.

Только что ему предложили умереть геройской смертью, послав весь темный двор к чертям, но становиться героем хранитель никогда не хотел, тем более, посмертно. Умереть он всегда успеет, а вот попробовать исправить ошибки прошлого — это хорошая идея.

— Вы можете почувствовать своего клиента и после смерти? — вкрадчиво спросил айвэ, прекрасно зная ответ.

— Могу, — Афиноген кивнул и закрыл глаза. Ему не нужно было настраиваться на частоту души покойного вожака, у шонага Арнульва этой души не было. Афиногену не требовалось прикладывать никаких усилий для того, чтобы перенестись туда, где на данный момент находился череп покойника, потому что хранитель просто знал, где он. С того самого момента, как Ингрид его положила на полку, небрежно потеснив своих великих кровавых предков.

— Так действуйте! — в голосе советника Темной королевы проскользнули нетерпеливые рычащие нотки.

— Действуйте! — раздраженно проворчал брат Грегор.

— А этику вашего поведения мы обсудим после вашего возвращения. Обсудим и, возможно, вернувшемуся вожаку назначат нового хранителя, — припечатал брат Сванн.

Наивно было верить в то, что ангельское братство когда-нибудь оставит Афиногена в покое, отпустив на вольные хлеба. Наивно, но Афиноген все-таки верил. Дурачок.

Не открывая глаз, Афиноген прошептал необходимые для немедленного переноса к клиенту слова, но думал он в этот момент не о кровавом шонаге, а о его молодой и прекрасной вдове. Уж если нарушать правила, так все сразу. Как говорится, двум смертям не бывать…

Гринольв выглядел до омерзения довольным, когда смотрел на меня и моих товарищей по несчастью.

— Неужели вот так вот просто возьмешь и уйдешь? Даже не испив традиционного кубка крови под сенью родного дома? — кривя губы в издевательской усмешке, проговорил он.

— Этот дом никогда не был моим, — ответила я и шагнула вперед, став так, чтобы Ларс и Гаврик оказались за моей спиной. — Как ты здесь очутился?

И сама же ответила на свой вопрос:

— Мельник.

— Мельник, — Гринольв кивнул и, отлипнув от стены, которая помогала ему стоять ровно, похромал в сторону лаборатории. — Буду радушным хозяином. Поэтому, дорогие гости, советую вам следовать за мной добровольно. В противном случае я буду вынужден применить силу.

Ну, допустим, сил-то у него не осталось. По крайней мере, выглядел вожак, мягко говоря, не очень хорошо. Плохо он выглядел. Как говорится, краше в гроб кладут. Но, памятуя о ловушке, в которую мы так опрометчиво угодили, я предпочла пока не рисковать и кивнула своим мальчишкам, чтобы они и не думали сейчас сопротивляться.

— Полагаю, ты каким-то образом узнал о том, что мы проникли на твою территорию, — предположила я, подозрительно глядя в спину оборотню. — Сигнализация?

— Она, родимая, — весело ответил вожак. — Не подвела, — подмигнул мне через плечо и, удивленно приподняв брови, заметил:

— Хотя я и не понимаю, почему вы выглядите столь… хм… уверенными в себе. По замыслу, вы должны тут ползать в слезах и соплях от ужаса.

Я не стала комментировать его высказывание, а аккуратно взялась за Ларсов локоть. Волчонок хмурился, и верхняя губа его подрагивала, обнажая острые клыки, на щеках несдержанно проступала щетиной волчья шерсть… Короче, весь вид моего спутника говорил о том, что с минуты на минуту он совершит какую-нибудь глупость.

В лаборатории вожак клана Лунных Волков проковылял до застекленного шкафчика, достал с верхней полки пузырек с ярко-красной жидкостью, от которого ощутимо пахнуло шалфеем и волчьей ягодой, ополовинил его одним глотком, поморщился и произнес:

— Ты меня действительно удивила, Ингрид. Вот до паралича почти.

Гринольв допил лекарство и пузырек испуганно звякнул о край рабочей раковины, но не разбился.

— Когда я закидывал удочку, я и предположить не мог, что ты клюнешь моментально. Пожалела бы мои старые кости, дала бы мне время на восстановление…

В притворном сожалении оборотень покачала головой, а я упорно молчала, уже двумя руками держась за локоть Ларса.

— Стыдно быть такой глупой, Ингрид. Ничему тебя жизнь не учит, — веселья в голосе Гринольва больше не было. — Видишь ли, я с самого начала знал, что он где-то в Усадьбе. Следствие показало, что у тебя не было времени вынести его куда-то. И поверь мне, уже к первой годовщине смерти брата я знал о том, что он в Зале предков. Где же еще? Беда в том, что ни один нюхач не смог определить, который череп его, а обряд поднятия некроманта штука сложная, здесь нельзя ошибиться. Поэтому давай без капризов, девочка. Сходи в зал быстренько и принеси мне его.

— А что если нет? — спросила я, злясь на себя за свою собственную глупость.

— Хм, — оборотень одарил меня счастливой улыбкой. — Думаю, в случае отрицательного ответа я что-нибудь придумаю. Подвалы братца я, кстати, не реставрировал. Не хочешь освежить память?

Я побледнела и отвела глаза, стараясь не вспоминать о том, что находится под фундаментом старого волчьего особняка.

— Мы заключили договор, — напомнила я.

— О! Я помню, — Гринольв осклабился. — Но согласись, он касался только меня, не моих подданных, правда?

Я обреченно опустила плечи.

Проклятье, что я натворила? Мало того, что сама вляпалась, так еще и мальчишек втянула в это дерьмо. Надо было слушаться Павлика, сидеть себе дома, Зойку дрессировать и с Оливкой агукать. Теперь же…

На мои руки, которые изо всех сил сжимали Ларсов локоть, неожиданно легли горячие пальцы, а у меня над ухом прозвучало:

— Я вызываю тебя.

— Ларс! — ахнула я испуганно и подняла глаза на волчонка.

Он выглядел так, словно сам удивился своей смелости. Удивился, но при этом и не думает отступать.

— Вызываешь? — вожак клана Лунных Волков подавился словом, которое ему, видимо, в свой адрес пока еще не приходилось слышать.

— Да, — молодой оборотень с каждой секундой выглядел все увереннее. — Да, — повторил он. — И по праву более молодого и слабого, — легкая улыбка скользнула по красивым губам, — я требую немедленного поединка.

— Ты не можешь, — неуверенно проговорил Гринольв и почему-то огляделся по сторонам.

— Ты отказываешься? — Ларс откровенно издевался.

— Что происходит? — спросил у меня Гаврик, и я, не понижая голоса, пояснила:

— Любой может бросить вызов вожаку. И вожак обязан принять бой. И победить либо умереть. Если вожак по какой-либо причине принять бой не может, то Совет смещает его, отстраняет весь его род от правления и назначает выборы либо устраивает турнир. Ни того, ни другого в последние лет пятьсот, кажется, не было. Но я могу лично сбегать за кем-нибудь из Совета. Старый Урс, полагаю, все еще живет при храме?..

— Не надо Урса, — Гринольв медленно начал расстегивать пуговицы на рубашке. — Бросать мне вызов, когда я еще не отошел от предыдущего боя, не очень честно, но…

Честно? Он серьезно? Он говорит мне о чести?

— …но я принимаю вызов. Полагаю, ты сегодня умрешь, щенок.

Проклятье! Что же я натворила! Моя вина, моя. Если Ларс погибнет из-за меня, мне останется только руки на себя наложить. Такого груза моя резиновая совесть точно не вынесет.

— Все будет хорошо, — волчонок подмигнул мне и ободряюще похлопал бледного Гаврика по плечу.

Мне бы его уверенность.

А еще его умение раздеваться с такой скоростью.

И обращаться.

Как же красиво этот пижон переходил в животную ипостась. Элегантно, мощно, словно самый сильный магический взрыв. И я бы, наверное, даже смогла влюбиться в этого замечательного мальчишку в тот момент, если бы не была уже...

И тут произошел второй магический взрыв, по своей силе даже еще больший, чем первый. Потому что первый был чисто эстетический, а второй... Второй стал моим личным шоком, открытием, истерикой. Кто-то словно вылил на меня ведро ледяной воды, встряхнул после этого хорошенько и проорал порывом обжигающего ветра прямо в лицо:

— Что ты творишь со своей жизнью, идиотка?!

— Мама... — простонала я хриплым шепотом, прикрывая стыдные алые пятна на щеках руками.

— Что? Что не так? — немедленно засуетился вокруг меня Гаврик. — Сонья, я же не понимаю ни черта! Объясни, что происходит.

Пока еще не происходило ничего. Два волка, мягко переступая лапами, танцевали традиционный танец, время от времени порыкивая в мою сторону. Мол, смотри, женщина! Смотри! Все это только ради тебя! Они знали, что это неправда, я знала, что это неправда, даже Гаврик чувствовал, что это абсолютное вранье, но при этом два оборотня просто не могли вести себя иначе. Это была та модель поведения, которую в них заложили мироздание и природа. Они были оба хороши. Тяжелые головы, оскаленные пасти, мускулы завораживают своей игрой, переливаясь под густой шерстью... Но мне на них обоих было глубоко наплевать как на мужчин.

— Сонья!! — почти истерично вскрикнул Гавриил, вырывая меня из состояния моего культурного шока. — Да что с тобой?

Я перевела на домовенка удивленный взгляд и, сдерживая внезапно ополовинившие мир слезы, искренне призналась:

— Кажется, я его люблю.

Гаврик ошарашенно стрельнул глазами в рычащих друг на друга волков и уточнил:

— Кого?

И я даже полную грудь воздуха набрала для того, чтобы ответить, а потом поняла, что не могу. О том, что я его люблю, мой любимый должен узнать первым. Поэтому я, словно заигравшаяся с солнечными зайчиками рыба, выброшенная на песок слишком высокой волной, несколько раз открыла и закрыла рот, беззвучно шевеля губами, а потом все-таки нашла в себе силы, чтобы проскрипеть чужим голосом:

— Его. Неважно. Смотри.

А посмотреть было на что. Молодость и опыт. Риск и мудрость. Они сошлись в первом... даже не ударе, в намеке на удар, врезавшись друг в друга мощными грудными клетками, а я сразу поняла, кто победит. Возможно, во мне говорило сильное чувство крови. Или может, моя стихия подсказывала мне итог боя. Возможно, конечно, не обошлось без магии Стража... Но, скорее всего, правильный ответ мне подсказала моя волчица, которая шкурой почувствовала будущего победителя и выгнулась дугой внутри моего человеческого тела, желая показать вожаку свою преданность. Преданность с оскаленными в нетерпеливом рыке зубами, потому что волчица действительно была в гоне, но это не значило, что она подпустит к себе кого-то, кроме того, в ком она признала своего... Своего! Да. Именно так. Не господина, не хозяина, не мужа, не друга, не любовника. Просто своего человека. Единственного в мире.

— Люблю его, — прошептала я еще раз, отстраненно наблюдая за тем, как зубы Ларса вонзаются в шею нынешнего вожака клана Лунных Волков.

— Соня, ты меня пугаешь, — пробормотал Гаврик и заглянул мне в лицо. — Ты помнишь, что ты замужняя женщина?

— Замужняя женщина, — словно сомнамбула, повторила я за домовым и облизала губы после вкусных слов, и рассмеялась громко, заставив своим неприлично счастливым хохотом вздрогнуть всех присутствующих мужчин. — Ага, я такая…

Что было сложнее? Затащить мертвое тело в шкаф? Мертвое. Тело. В шкаф!!!! Выйти из библиотеки с видом важным и неприступным, изображая из себя того самого ложного графа Бего, которого изображал из себя покойный Пяткин какое-то время? Пройти сквозь подозрительные взгляды помощников убийцы? Вызволить из кармана настоящего графа, который, кажется, Все-таки не выживет после этого маленького приключения? Или может, на исходе магических сил, вместо того, чтобы открыть мгновенный переход, отсылать вестника в Ивский эфорат, а потом ждать, ждать, и ждать, и снова ждать, пока нерасторопные служащие все-таки приедут в Призрачный замок? А ты все это время поддерживаешь ложный образ и нещадно тратишь свою личную энергию. И при этом искренне боишься, что ты просчитался со сроком действия ложной слезы, что морок развеется, и все увидят, что ты совсем не тот, за кого себя выдаешь.

Нет. Все это было легко. Сложно стало в тот момент, когда в ушах вдруг активировались сережки, которые давным-давно уже отказались от внезапных спорадических взбрыкиваний и работали строго по приказу, отслеживая затребованный объект.

— Кажется, я его люблю, — прямо в ухо произнес самый родной, самый желанный голос самые издевательские слова в мире.

— Пошли все вон! — прокаркал Пауль Эро, гневно расширив ноздри, и подчиненных ураганным ветром сдуло из кабинета, пока незнакомый мужской голос шептал в ушах:

— Кого?

Проклятье, женщина!! Где тебя носит? Я же просил! Я же отправил тебя домой!!

— Его. Неважно. Смотри, — словно нехотя ответила она, а на фоне слышится тяжелое дыхание и движение тяжелых тел. И...

— Люблю! — снова она. Хрипло. Страстно. Именно так, как он мечтал. Именно так, как слышалось во снах уже не одну ночь. Именно так. И не ему.

— Я замужняя женщина, — все тем же сводящим с ума шепотом произнесла единственная в мире женщина, а спустя еще мгновение, растянувшееся в бесконечно долгие минуты, добавила, убив Пауля всего лишь одним недлинным предложением:

— Позволь склонить перед тобой колено, волк.

Мир окрасился в красное, а губы самостоятельно прошептали нужные слова, помогая предательским рукам разорвать пространство. Вселенная пульсировала вокруг, придавая мускулам нереальную силу. Мускулам и голосу, который, сговорившись с губами и руками, ревел сейчас в ушах:

— Убью!!!!!

Определить, куда его забросил переход, было в принципе невозможно. Но здесь Пауль совершенно точно никогда не был. Мрачноватые стены, грубо сложенные из огромных бревен, были увешаны оленьими рогами, жуткими портретами злобно скалящихся людей и полками с десятками, сотнями человеческих черепов. Крупных, небольших, с выбитыми передними зубами, белых, желтых, треснутых в основании…

Эро почувствовал, как его слегка замутило от этого многообразия и, чтобы избавиться от приступа тошноты, перевел взгляд в дальний угол зала, тем более, что именно оттуда доносились звуки, говорившие о том, что здесь были и живые люди тоже, а не только запылившиеся пустоглазые мертвецы.

Желудок скрутило в узел, и Пауль повторил шепотом слово, ревевшее ревнивой черной кровью в ушах:

— Убью…

Шелест едва слышных звуков прокатился волной через плохо освещенную комнату и рассыпался о спину женщины, подобострастно склонившейся у ног окровавленного юноши. Волосы, лицо, шея, обнаженная грудь и мускулистые руки парня были насыщенно красного цвета. Ноги, к счастью, были упакованы в брюки. В незастегнутые брюки, которые нагло развалились, открывая взгляду стрелу черных волос, убегавших туда, куда порядочным женщинам лучше не смотреть. И уж точно не стоять на коленях перед этими, вцепившимися в узкие бедра брюками. Не склонять перед ними голову, положив руки на собственные круглые коленки.

— Соня, не пугай меня! — проговорил мальчишка, помог даме подняться и нагло и бессовестно обнял ее за плечи, прижав тонкий стан к своему окровавленному телу.

— У меня же никого нет, кроме вас, — произнес мальчишка и погладил вздрагивающую спину, благоразумно остановив движение руки на талии. — Зачем ты так? Я — все… для тебя… ты только скажи… а ты…

Пауль наклонил голову вперед и молча, с трудом сдерживая рвущуюся из груди ярость, пересек комнату.

Они даже не заметили его, продолжая бесстыже обниматься и шептаться интимно, заметив присутствие постороннего в тот момент, когда сыщик рывком выдрал из чужих объятий свою женщину и, прижав ее спиной к своей груди, прорычал:

— Никогда не думал, что жажда убийства так велика во мне.

Мальчишка удивленно приподнял брови и повел носом, принюхиваясь. Сонья шумно втянула воздух ноздрями и, расслабленно откинувшись назад, приподняла лицо, снизу вверх заглядывая Паулю в глаза:

— Павлик, — пробормотала она, розовея под гневным взглядом. — А мы тут, кажется, династию сменили… И от тебя опять ничем не пахнет. М?

Доверчиво потерлась щекой о китель с чужого плеча и, смешно дернув кончиком носа, пожаловалась:

— Я так устала.

— Народ, я все понимаю, правда, — послышалось откуда-то сбоку, и Эро без особого удивления обнаружил, что и второй преданный поклонник его непоседливой жены тоже здесь. — Но здесь до чертиков страшно. И у меня такое нехорошее предчувствие… Может, уже смоемся отсюда, наконец?

— Мне, кажется, придется остаться, — неуверенно проговорил Ларс Волк и почему-то посмотрел на свои руки, прежде чем оглянуться назад. — Наверное, надо позвать кого-то из Совета… и вообще.

С несчастным видом мальчишка опустил плечи, а затем, явно переигрывая с трагизмом в голосе, пробормотал:

— Что мне теперь делать, Сонечка?

— Довольно! — Пауль решительно рубанул воздух, отгораживая наглого волчонка от своей женщины, начиная потихоньку понимать, что здесь произошло.

Смена династии, значит.

Смерил мальчишку оценивающим взглядом и прямо спросил:

— Ну и? Давно ты это задумал? Как-то мне не верится, что все получилось случайно.

Оборотень улыбнулся нагло и уверенно, а после этого пожал голыми плечами и произнес, стараясь не смотреть в сторону Соньи:

— Не очень давно, но сегодня все и в самом деле вышло почти случайно.

Тонкое тело в объятиях Пауля напряглось, а хрипловатый родной голос недоуменно произнес:

— Ларс, о чем ты говоришь?

Оборотень скривился и попытался оттереть засохшую кровь от лица.

— Наверное, твой юный друг, милая, хочет намекнуть на свою родословную, — даже не пытаясь скрыть злорадства, произнес Эро.

— Родословную? — переспросила Соня.

— Родословную? — удивился племянник покойного Гамлета Лириковича.

— Родословную, — вздохнул Ларс Волк и смущенно почесал переносицу. — Сонечка, ты только не обижайся. Но истинный правитель должен уметь использовать людей.

Зеленые глаза недоуменно округлились, а Пауль, вместо того, чтобы попытаться размазать наглого мальчишку по стене, прошептал:

— Милая, ну его… к чертям… пойдем к Дунае, а? Она велит нам грогу сварить. Опять-таки, Оливка там. И Зойка твоя…

Между тонкими рыжими бровями пролегла недовольная складка, и Сонья проговорила мрачно:

— Будь любезен объясниться.

Пауль прикрыл глаза, непроизвольно сжимая руки на женской талии, Гавриил Пяткин демонстративно посмотрел на часы, а Ларс, который назывался Волком, вздохнул и заговорил:

— Скажи, сестренка, тебе мама рассказывала о нашем отце? Мне рассказывала.

— О нашем?

— Боги не так часто сходят на землю, Сонька. Черт! Я с ума схожу от твоего сладкого аромата. Ты лучше встань чуть дальше. Я себе слово дал, что тебя не трону.

— Поль, — Сонья посмотрела на Эро, несчастно искривив губы и нахмурившись. — Павлик, пожалуйста, я ничего не понимаю…

— Прости, счастье мое, но думаю, он должен сказать тебе об этом сам.

История Ларса Волка

Он родился в жаркий летний полдень, когда солнце плавилось раскаленным воском на плечи беспечных прохожих, и огласил окрестности протяжным заунывным воплем, от которого у всех коров в деревне свернулось молоко, а старая бабка Конаг, услышав этот яростный вой, поспешила на встречу к мужу в широкие луга предков.

Он родился не так, как рождаются обычные дети-оборотни. Он заставил свою мать помучаться. Несколько дней кряду несчастная роженица была вынуждена менять обличие в попытке убежать от нестерпимой боли, но волчица страдала так же сильно, как и человеческая самка. Может, даже в чем-то больше.

— Богиня! — рычала женщина, закидывая изрезанное морщинами боли лицо к небу. — Избавь. За что ты терзаешь меня?

Богиня молчала, но в глубине души женщина и сама знала ответ. Не нужно было никуда идти в поисках причины гнева богини с колокольчиками. Она была здесь, внутри живота. И эта причина боролась за жизнь, ища выход из колыбели, которая вдруг стала тюрьмой.

Первым словом Ларса стало слово «хочу».

И вторым, и третьим тоже. Хочу пить. Хочу спать. Хочу есть. Хочу быть самым быстрым, самым сильным, самым лучшим. И женщину. Хочу самую красивую женщину в стае. Хочу быть вожаком.

Ларсу едва исполнилось пять лет, когда он озвучил свою мечту. Пять лет. Мать, услышав о желаниях сына, сначала впала в истерику, а потом, не говоря никому ни слова, пересекла узкую полосу, отделяющую Долину от Пограничья, и скрылась в Призрачном лесу. Ну, что ж. По крайней мере, там их не искали долгое и очень долгое время. И время это понадобилось ей — для того, чтобы вырастить из щенка волка, ему — чтобы найти себя в мире завтрашнего дня, и одновременно с этим окончательно потеряться в своих фантазиях. И надо отдать должное матери: она единственному сыну активно помогала во всем.

— Я бы хотела, чтобы ты стал охотником, — шептала она вечерами, когда мальчишка дремал, устроив голову у нее на коленях. — Дерзким, хитрым, самым лучшим под луной. У тебя самые быстрые ноги и самый острый нюх из всех, кого я знаю... Оно и понятно, ты же сын бога... Я бы хотела, чтобы ты стал охотником, а ты станешь вожаком.

Она рассказывала о том, как сложно придется юному Ларсу, как безумен и страшен нынешний глава клана Лунных Волков. Она переплетала реальные истории с существующими легендами и все время говорила о том, как ей повезло быть матерью бога.

Наверное, какое-то время Ларс воспринимал слова матери как данность. Почему бы и нет? Он действительно самый красивый. Он быстрее всех в Призрачном лесу. Он может выследить зайца по следу недельной давности... В конце концов, он первым почувствовал, что недалеко от их логова появилась молодая волчица.

Ее запах сводил с ума и заставлял раз за разом возвращаться под стены Замка, чтобы посмаковать этот удивительный аромат, так похожий на его собственный. Однажды он принес его на себе домой, и мать, оскалившись, проворчала:

— Ты чувствуешь это, сынок? Потому возвращаешься туда раз за разом? Потому что знаешь, что в ее жилах течет кровь, так похожая на твою.

Голубые глаза волчицы, давно затуманенные безумием одиночества, заблестели, когда она окунулась в воспоминания:

— Правду говорили, что до меня у Фенрира была рыжая сука. Понесла, не иначе... Ну, что ж. Оно и к лучшему. К лучшему. Нам нужна сильная кровь, дважды божественная и благословленная. Возьми ее, сын, она родит тебе лучших сыновей и только укрепит твои позиции, когда ты бросишь вызов вожаку.

Ларс слушал спорадический материнский бред и только кивал задумчиво, не возражая и не споря. Нет, допускать ошибку предков он не станет. Не будет спариваться с собственной сестрой. Все это ерунда, про укрепление крови, от такой связи кровь только ослабнет, конечно.

А потом матери не стало. Она умерла. Аромат ее крови заполнил окрестности на километры вокруг, но Ларс нашел, он вычленил тонкий, едва заметный волосок чужого следа, сладкого-сладкого, теплого, желанного. Какой бы ни была покойная волчица: безумной, больной либо слабой, никто не имел права убивать ее так жестоко. Никто не имел права убивать ее. Она была его матерью!

Он шел по следу долго, сглатывая вязкую слюну и прогоняя горькие слезы. И он нашел его. Того, кто отнял жизнь у его матери, а потом долго рыдал, кусая губы и подвывая, глядя на прекрасное лицо кровавой Богини.

Той ночью Ларс Волк осознал несколько вещей.

Первое. Его мать все-таки была сумасшедшей. Остается надеяться, что ее безумие не коснулось его, Ларсовой крови.

Второе. Волк, давший ему жизнь, причастен к смерти матери.

Третье. Месть — это то блюдо, которое подается холодным.

И последнее. Нет, он не станет спариваться с сестрой, она все-таки единственная семья, которая у него осталась, но это не значит, что сильную волчицу нельзя использовать в своих интересах. В конце концов, интересы у них общие.

В конце концов, она, эта умопомрачительная Сонья Ингеборга Род, сестра ему. Вдова его врага. Кто лучше, чем она, знает все подходы к нынешнему главе клана? Кто ненавидит его больше, чем она? Она поможет пробраться в Волчью долину. Ларс толком не знал, чего он на самом деле хочет от своей вновь обретенной сестры, но чувствовал, что ее нужно держаться. Не выпускать из поля зрения, давить на жалость, привязывать к себе эмоциональными путами — все женщины так слабы в этом плане. И ждать. Ждать подходящего момента.

— Ларс! — не знаю, чего больше было в моем голосе: отвращения, недоверия или испуга, когда волчонок добрался до конца своего рассказа.

Я нарушила все свои принципы ради него, я рисковала жизнью, я пошла на сделку с собственным отвращением, я просила за него у своего врага, я опустилась до шантажа, а он просто меня использовал.

Было гадко и неприятно. И до чертиков обидно снова оказаться правой. Хорошее правило о том, что никому из волков нельзя верить, еще ни разу меня не обмануло. Волчонок тоже не стал исключением.

— Не кажется ли тебе, что твои заявления о божественном происхождении, — заговорил у меня над ухом Павлик, — выглядят несколько смешными.

Сыщик по-прежнему обнимал меня за талию и, кажется, был вполне доволен таким положением вещей, хотя в голосе мне послышалась непонятная тревога.

— Это не мои заявления, — во время своего рассказа Ларс полностью оделся и теперь задумчиво смотрел на тело мертвого волка. — Это слова моей матери… Соня, послушай, я не вполне уверен… Что мне там дальше полагается делать с этим по закону?

Он брезгливо дотронулся до «этого» двумя пальцами, а на меня вдруг обрушилось понимание того, что только что здесь произошло. Приблудный волчонок, который вдруг непостижимым образом оказался моим братом — во что я пока еще не верила полностью, но определенно, готова была поверить — этот волчонок только что убил вожака клана Лунных Волков. И никто не сможет оспорить его право на трон, потому что единственный наследник Гринольва сейчас так далеко, что даже Совету будет не под силу его оттуда достать.

Гринольв умер. В моей груди что-то неприятно булькнуло, а потом наружу вырвался странный звук, нечто среднее между смехом и болезненным воем. Я какое-то время прислушивалась к этой какофонии, сотрясаясь всем телом и ощущая на себе встревоженные руки Павлика Эро.

— Сонюш, милая… — шептал он, пытаясь прорваться ко мне сквозь мою истерику.

— Сонечка, — где-то в отдалении причитал Гаврик.

— Хватит! — рявкнул, наконец, Ларс, а я почувствовала, как по позвоночнику прокатилась мощная силовая волна, и после этого действительно успокоилась.

— Ты прав как никогда, братишка, — проговорила я, вытирая внезапно повлажневшее лицо. — Хватит. Я отправляюсь домой. Больше ни один житель этой проклятой Волчьей долины не подойдет ко мне ближе, чем на сто метров.

— Ты тоже житель этой долины, Соня, — неожиданно мягко произнес Ларс и подался в мою сторону, протянув повернутую вверх ладонью руку, словно и в самом деле ожидал, что я сейчас шагну ему навстречу, забыв обо всем.

— Прости. Я не мог тебе сказать раньше, я…

— Мне решительно все равно, — перебила я. — Честное слово. Просто наплевать. Я завязываю с волками.

— Ты не можешь говорить это серьезно, — Ларс нахмурился. — Ты тоже волк.

— Я! Не! Такая! — проорала я, яростно сжимая кулаки. — И если для того, чтобы доказать это, надо отказаться от своей животной сущности. Я откажусь. Я запру ее в человеческом теле навсегда, я уеду отсюда, я никогда не вернусь. Я просто не могу больше быть оборотнем. Меня от вас ото всех мутит.

Тишина, наступившая после моего яростного крика, нарушалась только оглушительным грохотом сердца в моих ушах, да еще шорохом расстроенных мыслей, поэтому незнакомый голос, прозвучавший вдруг над нами, стал неожиданностью для всех.

— Все-таки женщинам надо запретить законодательным актом высказывать свои мысли вслух. Никогда не слышал большей глупости.

Мы все развернулись на голос и увидели крупного пожилого мужчину, стоявшего на пороге Зала предков и с любопытством смотревшего на всю нашу компанию.

— Даже если эти женщины так хороши, как ты, маленькое сокровище, — закончил мужчина, глядя в мои недоумевающие глаза.

— Да что за хрень! — взревел Ларс, озвучивая мои мысли. — Что ж от вас от всех ни черта не пахнет ничем!?

— Вы кто? — спросил Гаврик и переместился поближе к Паулю, который вдруг понимающе хмыкнул и проворчал:

— Божественное явление, как я понимаю…

— Фенрир… — выдохнул Ларс и сжал кулаки.

— Дурдом, — пробормотала я, окончательно сдаваясь, а затем, повинуясь внезапному импульсу, оглянулась на мужа и попросила:

— Поль, забери нас, пожалуйста, домой.

— Твой дом здесь, — рыкнул в мою сторону новый оборотень, а Пауль едва заметно шевельнул кончиками пальцев, и мужчина замер на месте, гневно сверкая на нас черными молниями глаз.

— Уп-с. Неожиданность, — хохотнул сыщик, выпуская меня из объятий и оплетая того, кого Ларс назвал Фенриром, коконом сдерживающих силу заклятий. — Не знаю, на что вы рассчитывали с вашим хозяином, но явно не на это.

— У меня нет хозяина, — Фенрир дернул плечами, пытаясь вырваться из магического захвата, и это ему почти удалось. Почти. Потому что Павлик быстро исправил допущенную ошибку, заклятие замкнулось и вокруг оборотня засияло едва заметное даже при переходе на магическое зрение поле.

— Конечно-конечно, — легко согласился сыщик. — Так мы ему и скажем, когда он появится.

— Может быть, объяснишь? — Ларс недовольно оскалился.

Не знаю, из-за чего он злился больше. Из-за того ли, что я не восприняла с должной радостью наше с ним внезапное родство. Или из-за того, что Пауль помешал ему реализовать планы мести. Либо еще по какой другой причине… Я лично думаю, что в волчонке просто вскипела кровь лидера, именно она не позволяла ему смириться с тем, что кто-то смеет ему указывать, решать за него и не считаться с его мнением.

— Обязательно, — сыщик довольно кивнул, но затем вдруг посмотрел на меня и произнес:

— Милая, ты же ведь не просто так сюда пришла? Возьми, что тебе надо, а потом переместимся в менее мрачное место… Как-то у меня мороз по коже от всех этих черепов.

Стараясь не смотреть на мертвого волка, я прошла до нужного стеллажа, а затем двумя руками сняла с полки то, что осталось от бывшего вожака клана Лунных Волков Арнульва Бешеного. Прикасаться к нему было неприятно даже сейчас, когда после его смерти прошло столько лет, поэтому я молча вручила свою ношу сыщику и пожала плечами, ответив на его удивленный взгляд:

— Даже не спрашивай. Понятия не имею, зачем он ему был нужен.

— А я, кажется, догадываюсь… — глаза Эро засветились сыщицким азартом и он, конечно же, немедленно забыл о том, где мы находимся и почему. — Нет, я даже не догадываюсь… Я почти уверен, я совершенно точно… Милая, мне кажется, здесь должна быть лаборатория?..

— Это никогда не закончится, — устало вздохнула я и махнула рукой, чтобы все следовали за мной.

— Прости, — Пауль поймал меня в дверях и быстро поцеловал в шею. — Потерпи совсем чуть-чуть, обещаю. Это правда важно. Зато потом — сразу уберемся отсюда. Навсегда. Хочешь?

— Хочу, — я не смогла ответить на его заискивающую улыбку, потому что сил улыбаться уже не было, но если мой мужчина хочет, чтобы я немножко потерпела, что ж… По «Терпению» у меня «пятерка с плюсом».

В лаборатории я устроилась на широком подоконнике, поджав под себя ноги. Гаврик уселся на пол возле меня, Ларс — за Арнульвом письменный стол. Фенрира прислонили в уголок, а Павлик занял место в центре протертого до дыр ковра и обвел всех присутствующих хитрым взглядом. Набрал полную грудь воздуха, но прежде, чем начать говорить, быстро подошел ко мне, поцеловал в лоб, а затем посмотрел на Гаврика таким взглядом, что мне немедленно захотелось обнять мальчишку и спрятать его за своими широкими юбками.

— А, — Гавриил помидорно покраснел и отодвинулся от подоконника, — Вы в этом смысле? Я ничего такого…

Окончательно стушевался и замолчал, а Пауль Эро удовлетворенно кивнул, затем щелкнул пальцами, словно вспомнил о чем-то, сотворил несколько довольно кривых, на мой придирчивый взгляд, вестников и, отослав их в разные стороны, наконец, вернулся в центр лаборатории и начал свой рассказ:

— Эта неприятная история началась лет… — скользнул взглядом по Фенриру, — допустим, тридцать назад.

Фенрир презрительно хмыкнул.

— Или около того, — не обращая внимания на реакцию пленного оборотня, продолжил сыщик. — И история эта не так захватывающа и романтична, как та, которую нам поведал немногим ранее наш юный будущий глава клана Лунных Волков.

— Нынешний! — возмутился Ларс.

— Будущий, мой дорогой родственник, будущий, — Пауль улыбнулся. — По волчьим законам, оборотень, даже такой сильный, как ты, не может руководить другими волками до своей двадцатой зимы. Так что рановато ты раскрыл свои карты. Впрочем, сейчас мы не об этом. Сейчас мы о том, что происходило здесь, в Волчьей долине, когда троих из пятерых присутствующих в этой комнате сегодня, еще не было на свете.

Возможно, Ларс, твоя мама и в самом деле верила в то, что твоим отцом был сошедший с неба бог, блудливый муж кровавой Койольшауки, но что-то мне подсказывает, что Лиа Волк и в юности видела мир не таким, каким он был на самом деле. Что-то мне подсказывает, что Лиа Волк стала последней жертвой отлученного от стаи оборотня. Я прав?

Пауль посмотрел на Фенрира, и мы все проследили за его взглядом. Пленный всем своим видом показывал, что не собирается отвечать на вопросы, но все-таки не удержался от того, чтобы брезгливо процедить несколько сочащихся ядом слов:

— Что ты знаешь о волчьих богах, щенок? Может быть, во мне действительно течет кровь ужасного лунного брата.

— Как-то я очень сильно в этом сомневаюсь, — ответил Пауль и почему-то наградил меня сочувствующим взглядом.

— Что? — прохрипела я против воли, вдруг осознав, что совершенно не хочу знать, чем закончится эта история.

— Мне очень жаль, милая, — Пауль опустил глаза. — В твоей жизни было много боли и насилия, но началось все, полагаю, значительно раньше, чем ты можешь себе представить.

Не хочу об этом знать. Не хочу!

— Я сразу понял, кто ты, — проговорил Фенрир, перебивая сыщика и обжигая меня горящим взглядом. — Еще там, в Зачарованном лесу. Мне даже на секунду показалось, что ты — это она. И только потом почувствовал запах своей крови.

— Сегодня, блин, просто день семьи какой-то, — проворчала я и отвернулась к темнеющему безлунным небом окну. — Еще вчера я была одна в целом мире, а сегодня — привет. Какой сюрприз! У меня сразу братик и папа нашелся. Вот же счастья привалило…

— Соня! — в голосе Ларса послышалась боль и обида, но мне, откровенно говоря, было наплевать. В тот момент я думала о своей маме. О том, что я в этот мир, видимо, пришла не без насилия. О том, что Уна была удивительной и сильной волчицей, если сумела полюбить меня после всего. Если защищала меня до последнего вздоха. И даже после того, как перестала дышать.

Я зло почесала ладонью правый глаз и громко втянула воздух, надеясь таким образом прогнать непрошенные слезы.

— Я хотел бы сказать, что Фенрира по прозвищу Лис изгнали из стаи за насилие над женщинами, но это, к сожалению, не так, — продолжил Пауль и бросил на Ларса долгий задумчивый взгляд. — По официальной версии, он изгнан за нарушение Основного закона. А неофициально, полагаю, из-за вот этой вот вещицы.

Эро достал из внутреннего кармана камушек, сверкнувший янтарным медом, и покрутил его между пальцев, вслушиваясь в злобное рычание Фенрира:

— Она моя! — выдохнул тот.

— Больше нет. Даже по вашим волчьим законам, не твоя. Такие артефакты сами находят носителя. И эта слеза нашла меня. Я думаю, что тогда, много лет назад, Арнульв изгнал тебя именно из-за нее. Что это было? Ты украл у вожака артефакт? Или он хотел получить то, что ему не принадлежало?

— Не твое дело!

— Впрочем, да. Не мое. Да это и неважно, если честно. Важно то, чем эта слеза является на самом деле и о чем мечтали шонаги нескольких поколений под крышей этого мрачного дома.

А мечтать они могли только об одном, конечно. О власти, потерянной давно, о силе, которой клан обладал, когда по правую руку от той, что занимала Темный трон, стояли представители самых сильных семей Лунных волков. И смириться с такой потерей было оборотням не под силу. И не только потому, что даже спустя сотни лет воспоминания были свежи и болезненны, и даже не потому, что смирение и покорность были по определению незнакомы представителям этого народа, но и потому, что древние, разрушительные в своей мощи артефакты жгли руки.

Пауль снова посмотрел на ярко-оранжевую каплю, а затем решительно спрятал ее в карман и продолжил свой маленький экскурс в историю волчьего народа:

— Неясно, кто первым догадался, что янтарные слезы Койольшауки — не просто редкий драгоценный камень, который время от времени все еще находили в скалистых землях Волчьей долины и ее окрестностях, но еще и исключительно ценный минерал, впитывающий в себя энергию места, в котором находится. Не знаю, сколько времени и экспериментов потребовалось местным химикам, чтобы определить силу каждой слезы, чтобы научиться делать вытяжки из этой мощи, чтобы объединить все это в артефакт поистине ценный и...

— Ерунда! — Фенрир оборвал Павлика раздраженным рыком. — Ты даже не понимаешь, чем владеешь. Проклятье. Почему я не заметил тогда, что обронил ее? Все было бы совсем иначе... Черт!

Волк бешено оскалился, а я вдруг узнала его по этому оскалу, хотя и не видела ни разу. Не в этом обличье. Это был тот самый оборотень, с которым Гринольв столкнулся сегодня в «Пьяной свинье». Сегодня? Проклятье, поистине, действительно плохие, я бы даже сказала, отвратительные дни имеют удивительную особенность не заканчиваться.

— Это не камень, болван! — проговорил Фенрир. — Это и есть слеза богини. Все так, как в легенде. Все на самом деле так.

Пауль удивленно приподнял брови.

— Не знал, — проговорил он и рассеянно потрогал карман, в который опустил артефакт. — Это неожиданно, но, в общем и целом, ничего не меняет. И уж точно не то, что волки научились преобразовывать энергию, заключенную в минералах.

— Мы называем их ложные слезы, — снова перебил старый оборотень и устало закрыл глаза. — Они не так сильны, как истинный дар богини, но тоже кое на что способны.

— Например, помочь носителю преодолеть защиту Зачарованного леса, — произнес сыщик, а я вспомнила сына Гринольва, которого мы поймали на территории эльфов. — Или принять облик другого волка... Ведь это ты, а не Гринольв был тогда, возле Ивска, когда мы нашли мальчишку...

И снова я удивилась, вспомнив рассказ Гаврика о волке с зеленой полосой. Действительно, домовенок тогда говорил о том, что был еще один волк, а я почему-то его словам не придала значения. Наверное, потому что совершенно точно знала, что покойный ныне глава клана Лунных Волков в тот момент находился в гостях у эльфов.

— И снова мимо, — проворчал Фенрир, тяжело вздыхая. — Все-таки люди склонны к преувеличениям. Мне казалось, что ты умнее... Я не был возле Ивска. Без истинной слезы принять чужое обличье невозможно. Там был лишь мой фантом.

— Фантом, который может убивать? — удивился Пауль.

— Я никого там не убивал... Не в тот раз. Слушай, — оборотень неожиданно разозлился. — Я что, все должен за тебя рассказывать? Это просто цирк какой-то, а не обличительная речь великого сыщика!

Пауль покраснел правой щекой и произнес, упрямо наклонив голову:

— В главном я не ошибся.

— Угадал, — Фенрир пожал бы плечами, если бы не был скован парализующими заклятиями.

— Я не гадалка, чтобы гадать, — обиделся Пауль. — Я только сопоставил факты. В любом случае, все то, что происходит в последние полгода или около того в обоих мирах и, в основном, в Пограничье, затеяли не волки, но именно они стали главными действующими лицами в этом кровавом спектакле.

Павлик окинул всех мрачным взглядом, а потом с какой-то обиженной досадой в голосе произнес:

— Одного понять не могу, почему всегда молодожены? Это какой-то личный пунктик или тут что-то другое?

Оборотень распахнул глаза и вдруг засмеялся громким издевательским смехом, от которого даже у меня мурашки по коже побежали. Что же касается Гавриила с Лавром, то последний слегка побледнел, непроизвольно вжимая голову в плечи, бросив перед этим завистливый взгляд в сторону домовенка, который, наплевав на предостережения моего внезапно оказавшегося ревнивым мужа, вплотную прижался к моей ноге, которую я спустила с подоконника.

— Серьезно? — отсмеявшись, Фенрир довольно хрюкнул. — Если ты не понимаешь этого, то что ты тогда понял во всем этом деле, мальчик?

В наступившей тишине было слышно лишь тяжелое дыхание оборотня да шум ветра за окном.

— Что я понимаю? — наконец проговорил Пауль. — Я понимаю, что поймал жесткого убийцу. И Стражей, полагаю, ты убивал не из личной неприязни к бывшим хранителям границы. Уверен, что все это имеет под собой какое-то основание, пусть я пока и не понял, какое именно.

Я знаю, что необходимый тебе, а значит и твоему хозяину, артефакт — у меня. Да, пока, подчеркиваю — пока — я не знаю, кто стоит за всем этим, но в королевских темницах очень хорошие дознаватели. Это во-первых. А во-вторых, я до всего додумаюсь сам, мне просто надо немного тишины.

Тут Пауль почему-то посмотрел на меня недовольным взглядом, словно это я была виновата в том, что сыщик страдает от недостатка покоя. А спустя всего миг хмурые морщинки преобразовались в лучики мягкой улыбки, и Эро произнес едва слышно, обращаясь только ко мне, словно кроме нас двоих здесь больше не было никого:

— Я не жалуюсь, мое беспокойное счастье. Честное слово!

Моргнул и с видимым сожалением перевел свой взгляд с меня на Фенрира.

— Да, это будет правильным решением. На все вопросы будешь отвечать в дозновательской. Я опять заигрался. Мы здесь не для того, чтобы слушать меня и восхищаться моим гением. Мы здесь для того, чтобы я мог проверить одну внезапно возникшую у меня теорию.

Пауль положил на лабораторный столик череп моего покойного мужа, извлек из кармана маленький потрепанный томик стихов и, открыв его на середине, пробормотал изумленно:

— И все-таки я не понимаю, как это работает, — после чего, сверяясь с написанным в книге, прошел к стеклянному шкафу с препаратами и, открыв навесные дверцы, взял оттуда три склянки. С моего места не было видно, что написано на колбочках, но Фенрир вдруг ощутимо заволновался, вызывая мое беспокойство.

— Поль, что происходит? — спросила я, не выдержав напряженной тишины.

— Все хорошо, милая, — мимолетная улыбка в мою сторону. — Я не собираюсь его сейчас полностью оживлять. Мне просто надо проверить мою теорию и…

Сейчас?

— Пауль Эро! — меня снесло с подоконника стремительным потоком ветра. — Ты не станешь его оживлять ни полностью, ни частично, ни сейчас, ни когда-нибудь еще!

— Сонюш…

— Действительно, не самая хорошая идея, — проворчал Фенрир. — Ты хотя бы знаешь, что из себя представляет покойный вожак?

— Догадываюсь, — проворчал сыщик. — И повторяю, это всего лишь проекция, я…

Пауль тряхнул головой и вдруг растерянно произнес:

— Я… кажется, делаю глупость.

— Поль?

— Вот точно знаю, что делать этого не стоит, но словно черт под руку толкает…

— Не черт, — пространство между мной и Павликом дрогнуло знойным маревом и немедленно соткалось в стройную фигуру Афиногена.

Хранитель был бледен и выглядел уставшим и истощенным.

— Уверен, что черт тут ни при чем, — проговорил ангел и посмотрел на меня, как мне показалось, с укоризной. — Вот ангел — другое дело.

— Ты? — изумился Эро.

— Я? — Афиноген хмыкнул. — Не льсти мне, резерв моих сил не бесконечен. Сначала офигенно сложное проклятье, из которого мне пришлось вытаскивать троих. Потом бой самоуверенного молокососа, полезшего на рожон.

Ангел погрозил Ларсу пальцем:

— Ты не сын бога, сопляк. И не всесилен. И ты не справился бы даже с раненым вожаком, если бы не она, — махнул рукой в мою сторону и пояснил:

— Так получилось, что я не могу отказать ей ни в чем… — Афиноген пожал плечами. — Никогда не мог. Даже тогда, когда был обязан.

Пауль зарычал. Натурально так зарычал, по-волчьи, пугая этим странным звуком не только Гаврика, но даже Ларса.

Кому я вру?

Даже меня.

— Напрасная трата энергии, — рассмеялся Генка. — Твои мысли свернули не в ту сторону, сыщик. Я не соперник тебе…

Афиноген замолчал, прислушиваясь к чему-то, что оставалось неслышным даже для острого волчьего слуха.

— У меня мало времени. Он скоро пробьется сквозь купол… — посмотрел на меня виноватыми грустными глазами цвета вечернего неба и прошептал:

— Прости меня, если сможешь. Я слишком поздно понял, что правила иногда не просто можно, а нужно и иногда необходимо нарушать.

— Я не понимаю.

— Я был его хранителем, девочка, — быстрый кивок в сторону молчаливо улыбающегося черепа. — И все, что с тобой произошло… тогда… Все это случилось по моей вине. Я должен был ему помогать. И я помогал. Помогал так, как мой собрат по ангельскому цеху помогает кому-то сейчас, подталкивая амбициозного мальчишку на поступок, о котором он будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Я не мальчишка, — беззлобно проворчал Павлик и нетерпеливо посмотрел в сторону окна.

— Пусть так, — согласился Генка. — Но я слишком много сделал для того, чтобы она была счастлива. Не разрушь это одним необдуманным поступком.

И снова посмотрел на меня, повторяя:

— Прости, пожалуйста, за все. Я больше не предам тебя, — выдохнул и скороговоркой, словно преодолевая внезапный приступ боли:

— Череп надо уничтожить. Немедленно. В лаборатории хватит для этого средств. Воспользуйтесь, — стон и протяжный болезненный выдох, — воспользуйтесь… оранжевой… проклятье, как больно-то!.. оранжевой колбой.

Он побледнел еще больше, когда я, не выдержав, подскочила к нему и приобняла за талию. На секунду показалось, что Генка сейчас потеряет сознание, но вместо этого он громко вскрикнул и отшатнулся от меня как от прокаженной:

— А! — вскричал, прижимая руки к тем местам на своем теле, которых только что касались мои ладони. — Сонь, тебе лучше не трогать меня сейчас… — его зрачки вдруг расширились, полностью уничтожая синеву глаз, а с губ сорвался невеселый смешок:

— Я, кажется, снова подвел тебя, слабак.

Поняла ли я что-то из того, что происходило в старой лаборатории сейчас? Ничего, если честно, если не считать того, что когда-то между Афиногеном и Арнульвом существовал договор о сотрудничестве. Возможно, если бы у меня было немного больше времени, я смогла бы осознать и все остальное, но, к моему несчастью, события в тот бесконечный день лились из рога судьбы на меня нескончаемым водопадом.

Окно, возле которого я сидела несколько минут назад, распахнулось под напором магической энергии, и в помещение ворвался вестник, оглушая нас безумным взволнованным криком.

— Что за черт? — взревел Пауль, когда овеществленное послание метнулось прямо к его лицу. — Говори!

Из воздуха соткалась фигура Валентина Валентиновича Роста, старшего эфора ивского эфората — всклокоченная, немного безумная, с ошалело вытаращенными глазами:

— Господин Эро! — проверещал вестник голосом Валентина Валентиновича. — Тело пропало. И наш эксперт говорит, что его и не было вовсе.

— Что значит, пропало? — взревел Пауль, прекрасно зная, что вестник не может ответить на его вопрос. — Что значит, не было вовсе?

Вестник, конечно, ни на один из поставленных вопросов не ответил, вместо этого он перешел на свистящий шепот:

— Тут генерал Штормовский. Он рвет и мечет. Требует тебя на ковер… Пашка, где тебя носит???

Я удивленно ахнула: не знала, что господин Рост с моим Павликом в столь тесных отношениях, что может себе позволить обращаться к столичной звезде «на ты». А потом произошло очередное событие. И я вообще на какое-то время разучилась думать, дышать и чувствовать, потому что за спиной у Павлика, который все еще удивленно таращился на вестник, вдруг появился совершенно незнакомый мне мужчина в черном; он покачал головой из стороны в сторону и произнес:

— Ну, ни в какие ворота просто! Что за балаган? Ангелы не выполняют обязательств, волки влюбляются, домовые сходят с ума… Что за жизнь?

Рука его стальной молнией метнулась вперед еще до того, как Поль успел обернуться, и грудь моего мужа, которому я даже не успела сказать о том, что люблю, немедленно окрасилась в красное, хлынувшее из открытых жил на горле.

Где-то кто-то закричал женским голосом. Пугающе громко, испуганно и безумно, а с потолка водопадом хлынул тяжелый дождь, забивая легкие холодными потоками воды. Мне потребовалось несколько бесконечно длинных секунд, чтобы понять, что кричит никто иной, как я, и броситься к Павлику, который начал заваливаться налево, глядя на меня полными сожаления глазами, из которых медленно и навеки утекала жизнь.

— Нет-нет-нет… — прошептала я, обнимая его за плечи.

— Нет-нет-нет! — повторила, когда его веки опустились.

— Нет!! — закричала громко, на пределах своих сил, а потом посмотрела почему-то на Генку, сидящего рядом с обреченно повешенной головой, и прошептала:

— Сделай что-нибудь!

— Я… — он спрятал от меня глаза, а я почувствовала, как мои щеки расчерчивают обжигающие ручьи слез.

— Пожалуйста! — оглянулась беспомощно по сторонам.

Вот Гаврик закрыл лицо руками и тихонечко поскуливает, вот Ларс, напряженный, как струна, по-прежнему сидит в кресле, вот Фенрир, бледный и злой, не сводит глаз с того, кто только что убил человека, научившего меня любить.

— Черт знает что, — проговорил убийца, стирая кровь моего мужа с кинжала о белизну батистового платка. — Хранитель, тебе надо было вернуть мне череп, а не провоцировать к его уничтожению.

Зло отшвырнул в сторону лезвие и рявкнул:

— Что стало с этим светом за жалкие несколько тысяч лет!? Почему все и всюду нарушают правила?

Он, не глядя по сторонам, подошел к столу, взял в руки череп Арнульва, хохотнул, глянув на скрючившегося у стены Фенрира, а после этого легким росчерком разорвал пространство и покинул нашу маленькую компанию.

— Нет! — крикнул тот, кто назвал себя моим отцом, и бросился вперед, потому что Павлик уже больше не мог удерживать его своими путами, но мне было наплевать.

Я задыхалась, не видя ничего вокруг. Я сцеловывала остатки жизни со стремительно бледнеющего лица своего мужа. Всего за несколько секунд я пообещала всем известным мне богам все, что только могла пообещать и даже более того, молясь о том, чтобы они вернули моему мужчине жизнь.

— Павлик, — безнадежно позвала, впиваясь пальцами в крепкие руки, которые еще только этим утром так страстно одаривали меня любовью. — Пашка, не смей умирать! Не хочу без тебя… не могу… — слезы капали на проклятые розовые очки, воруя у меня последние мгновения жизни любимого. — Не хочу без тебя, Павлик мой!

Я уткнулась лицом в промокшую от крови рубашку.

— Попробуй только умереть, сволочь! — проорала я, услышав, что сердце под моим ухом замедлило свой ход.

— Я тоже люблю тебя, милая, — прохрипел Павлик и перестал дышать.

Он на самом деле перестал дышать.

— Ненавижу тебя, — пробормотала я, неверяще глядя в неживое лицо. — Ты не можешь умереть.

Разве может умереть тот, кто вдруг стал центром моей вселенной? Разве может он умереть после того, как научил меня любить?

— Счастье мое, — задохнулась я, вдруг поняв, что жизнь все-таки покинула тело любимого навсегда. — Счастье… я…

Прохладные пальцы коснулись моей руки, после чего кто-то произнес надо мной голосом Афиногена:

— Теперь я знаю, как с тобой рассчитаться.

Я посмотрела на него удивленно. Рассчитаться? Мне нет дела до каких-либо долгов. Я, кажется, только что умерла, а он тут говорит о чем-то, не понимая, что прямо сейчас закончилась не одна жизнь, а сразу две, потому что жить без Павлика я не собиралась. Не дольше, чем до первого достаточно крутого обрыва, которых в Волчьей долине было более чем достаточно.

Афиноген же грустно улыбнулся и качнул головой.

— Не думаю, что это хорошая идея, — произнес негромко. — Ты слишком хороша для смерти. Поживи еще.

— Я не могу, — призналась я искренне, — на самом деле не могу.

Ангел-хранитель настойчиво отодрал меня от тела Павлика и мягко оттолкнул в сторону.

— Тут постой пока, — я растерянно оглянулась и, кажется, даже удивилась отстраненно абсолютной тишине.

Ларс закрывал собой испуганного Гаврика от освободившегося Фенирира и рычал тому в лицо что-то явно ругательное на волчьем. Я не стала вслушиваться в его слова, вместо этого я выхватила из воздуха магическую нить и обрушила на старого оборотня ледяную молнию, вложив в силу удара всю свою ярость, все бешенство от отвратительного чувства беспомощности, тоской своей приправила, завязала горестным узлом — и жахнула.

Фенирир упал на пол застывшей статуей, а я выдохнула несколько раз через нос и сощурилась в сторону Ларса:

— Ни. Одного. Гребаного. Звука.

И посмотрела на Афиногена, который опустился на колени возле Павлика.

— Помоги снять рубашку, — велел он, я же не стала возиться с пуговицами, а ухватилась за ворот и рванула, срывая с мужа одежду. В другой раз он бы улыбнулся, сказал бы что-нибудь в стиле:

— Милая, твой энтузиазм меня заводит.

Или поцеловал.

Слезы снова навернулись на глаза. Я засопела и отбросила в сторону остатки рубашки, а потом заглянула Афиногену в лицо.

— Генка, что ты хочешь сделать?

— Ты знаешь, что ангелы почти бессмертны? — вместо ответа спросил он.

— Я думала, это сказки.

— Не совсем так, — он обмакнул пальцы в лужицу крови на полу и нарисовал напротив сердца Павлика маленькую шестиконечную звезду, больше похожую на снежинку с кривым хвостом. — Точнее, совсем не так. Воды не принесешь?

Не глядя, выхватила из воздуха магическую нить и протянула ангелу ковш из ладоней, наполненный ключевой водой. Генка обмакнул в нее пальцы, провел кончиками по лицу Павлика, словно рисовал дорожки слез, затем повторил этот жест, подняв руки к своему лицу, и выдохнул тихонечко:

— Отдаю добровольно.

А затем ослепительный свет резанул по глазам с какой-то звериной яростью, я, вскрикнув, закрыла лицо руками, услышав над своей головой произнесенное кем-то проклятие и удивленный вскрик, по вискам ударило обжигающей волной, и я рухнула на пол, распластавшись рядом с телом Павлика, слушая, как сквозь оглушающую боль до меня долетают непонятные слова какого-то странного напева:

— Что взято добровольно,

То принято однажды,

Что отдано спокойно,

То навсегда уйди.

И мне давно не больно.

Теперь уже не страшно.

Что взято добровольно,

То навсегда уйди...

А вслед за ним очередной возмущенный вскрик и кто-то гневно шипит сквозь зубы:

— Ты не смеешь, ты не имеешь право отдавать ему то, что принадлежит не тебе одному!

Я по-прежнему ничего не вижу из-за болезненного приступа, но я слышу шорох одежды и понимаю, что наша компания пополнилась еще несколькими людьми. А еще я чувствую, как в теле, лежащем рядом со мной, медленно и неуверенно шевельнулось сердце, словно пробуя жизнь на вкус.

— Не мне? — прохрипел Афиноген, а я повернула на голос голову, пытаясь найти хранителя слепыми глазами. — Теперь, пожалуй, что так и есть.

— Это был безответственный поступок, мы не можем отдать ему твою жизнь.

Слепо шаря руками, я добралась до медленно наливающейся теплом шеи своего Павлика и вцепилась в нее обеими руками. Не отдам. Не подпущу никого. Мое!

— Это добровольная... жертва, — пробормотал Генка. — Как бы там ни было... уже поздно... я чувствую пульс.

Кто-то дотронулся до моего плеча, и я заорала, огрызаясь по сторонам, не слушая успокаивающих слов, не видя того, кто пытается оторвать меня от мужа. Кажется, я кого-то ударила. И, если верить соленому металлическому вкусу крови во рту, даже покусала, а потом вместе со странным звоном на мою голову обрушился, судя по ощущениям, целый сугроб колючего снега, и я, продолжая цепляться слабеющими пальцами за Павлика, потеряла сознание.

В себя пришла от тихого шепота над моей головой:

— Слушай, может все-таки позвать кого-то? Вторые сутки пошли...

— Тебе Дуная что велела?

— Сидеть и не дергаться...

— Вот и не дергайся. И ради богов! Прекрати ныть все время. Мало мне Совета, так еще и ты со своим нытьем.

Я осторожно приоткрыла один глаз и выдохнула с облегчением: зрение все-таки ко мне вернулось.

Вернулось, чтобы сообщить мне о том, что я лежу на кровати в женском флигеле в своей собственной старой комнате, в той самой, где мною были пролиты ведра слез и истрачены километры нервов.

— Проклятье!

Я рывком села на постели и застонала, когда от резкого движения в голове зазвенело.

— Соня! — одновременно вскрикнули Ларс и Гаврик, которые стояли справа от меня. — Осторожно!

Двумя руками ухватилась за голову и прохрипела:

— Что происходит?

— Ты очнулась, — улыбнулся Ларс.

— Я боялся, что ты никогда не вернешься, — вдруг всхлипнул Гаврик и, упав на колени, уткнулся лицом в одеяло в районе моих колен.

— Почему я здесь? — спросила я о ненужном, потому что о нужном спрашивать было страшно.

— Нам сказали, что вы нестабильные пока. Что вас нельзя переходом переносить, а не переходом — опасно. Все-таки Волчья долина — не самое благоприятное для зимних путешествий место.

— Нас? — одними губами проговорила я и осторожно повернула голову налево, ощущая тепло большого тела рядом с собой.

Павлик лежал на спине, бледный, с огромными синяками под глазами, с пугающим красным шрамом на шее.

— Тебя и Пауля, — пояснил Ларс очевидное. — Он пока еще не приходил в себя.

— Да... — проговорила я, ревниво следя за тем, как медленно поднимается мужская грудная клетка, несмело отвела светлую прядь со лба и тихонько прижалась губами к горячему обнаженному плечу. — Да...

А потом перевела взгляд на своих мальчишек и велела:

— Рассказывайте.

— А что рассказывать? — волчонок толкнул домового в бок, освобождая себе место на краю моей постели. — Натворили мы тут шороху... Вчера представители обоих дворов сюда являлись...

Я вздохнула. Плохо дело. Уж если наши скромные жизни заинтересовали корону и трон — ничем хорошим это не кончится.

— Зачем?

— Ну, — Ларс пожал плечами, — звали меня на присягу, я теперь, вроде как, должен присягнуть Королеве лично... Хотят приурочить официальное наделение нового волчьего рода властью к празднику Разделения миров...

— До праздника три недели еще.

— Три недели... — проворчал оборотень. — Там знаешь, какой текст? Попробуй выучи все... Совет еще этот.

— А что Совет? — я откинулась на подушку, почувствовав внезапную слабость. — Есть хочется — жуть...

— Я распоряжусь! — подхватился Гаврик и жеребеночком ускакал в коридор, не замечая шока в моих глазах.

— Они ж его сожрут! — прошептала я, а Ларс рассмеялся.

— Зубы обломают... Наш род Темная королева пока неофициально, но уже признала правящим, так что не посмеют...

Я слушала Ларса так, словно он рассказывал мне небылицы, перебивая рассказ удивленными охами, неверящими вскриками и злорадными смешками, но это было после. Сначала же я плакала, потому что Генка действительно отдал свою жизнь, чтобы отвоевать моего Павлика у смерти.

— Черт-те что тут творилось, — шептал Ларс, наклонившись вперед. — Я никогда не думал, что ангелы такие страшные, Сонька! Белые, огромные, и глаза светятся... Когда этот твой песню пропел, они, словно яблоки, с неба посыпались. Один такой возмущался, кричал тут, что поступок Афиногена в разрез идет с интересами клиента, а на него три других шипели, мол, из-за твоего клиента у них такой отвратительный рецидив. Что еще неизвестно, кто во всем произошедшем виноват. И что разбирательство последует обязательно. А еще что в этот раз точно полетят чьи-то головы. Где это, мол, видано? Второй раз за какие-то жалкие несколько тысяч лет хранитель жертвует бессмертием во имя полукровки... Один требовал, чтобы у Пауля жизнь назад забрали и вернули ее Афиногену, потому что того нельзя было так просто отпускать, а подготовить к торжественной казни на эшафоте...

— К казни... — выдохнула я.

— А Афиноген им, мол, руки коротки. Я ему не только жизнь отдал, я с ним кровью обменялся... Ну, а потом ты выступила...

— Я? — удивленно хлопнула глазами. — Ничего такого я не помню.

— Капец, Сонька. Ты одному чуть руку не отгрызла. Я тебя, честное слово, боюсь, сеструха. Ты страшна в ярости.

— Я и не в ярости страшна, — пробормотала я, удивленно прислушиваясь к эмоциям от нового слова «сеструха».

— А потом явился старикан, древнющий, седой как собака. И злой, словно цепной пес. Почему, говорит, официальный бой происходил без представителей Совета. Как это так, что старейшина узнает о смене династии от королевского вестника, а не из первых уст...

— Урс, — догадалась я.

— Ага, — Ларс кивнул. — Ты к нему голову повернула, оскалилась так, что бедняга чуть ласты не склеил. А потом так аккуратненько лапу ему на плечо положила...

— Л-лапу?

— А я не сказал? Так ты, когда хранителя того погрызла, ты же обернулась... Волчица у тебя очень красивая, Сонь. Рыжая, как солнце... Не бледней, — волчонок покровительственно похлопал меня по сжавшейся в кулак ладони. — Никто тебе ничего не сделает. Ты теперь под моей защитой.

И добавил важно, глядя на меня печальными глазами:

— Прости меня за все. Я, наверное, виноват перед тобой.

— Наверное, — согласилась я и, не удержавшись, снова погладила спящего Павлика по плечу. — А Генка, он точно?..

— Точно, — Ларс бросил взгляд за окно. — Мы его с Гаврюхой во дворе похоронили, под старым деревом.

Генка-Генка... В носу защекотало, но я сумела прогнать слезы. О хранителе я поплачу потом, пока же надо разобраться с насущными проблемами.

— А что наш папашка?

— Фенрир в погребе сидит, в клетке для бешеных, — признался Ларс свистящим шепотом. — Не знаем, что с ним делать. Видишь ли, если старейшины узнают, что мы с тобой не единственные представители рода, боюсь, у меня возникнут проблемы...

Я кивнула.

— А кому его отдавать, куда спешить и что вообще делают в таких случаях, мы с Гаврюхой не знали. Вот он и предложил запереть этого бога в подвале, пока Пауль в себя не придет. А там он пускай и решает...

Я зажмурилась, все еще слабо веря в происходящее, а потом дверь распахнулась, и Гавриил вкатил в спальню маленький столик на колесиках, от которого пахло мясом, свежими овощами и старым фейским вином, тем самым, моим самым любимым, в которое вытяжку из персиков добавляют.

— Правильно, пусть решает, — я громко сглотнула и сняла крышку с одного из блюд.

— Ты только не усердствуй очень, — проворчал Гаврик, заботливо поправляя мне подушку за спиной. — Все-таки столько времени без сознания пролежала...

— Шкока? — поинтересовалась я, вгрызаясь в свиное ребрышко, и едва не подавилась, когда Ларс проворчал:

— Тридцать два часа... Твоя Зойка всю усадьбу уже объела. А Урс ее, кажется, боится...

Пока я ела, мальчишки наперебой делились новостями. Во-первых, Дуная, которая получила от Павлика вестник с требованием переслать Зойку вместе с Оливкой в Ивск, и не подумала ничего этого делать. Она примчалась к адресату и обнаружила его, в смысле Павлика в состоянии бессознательном и невменяемом. И меня рядом с ним, в том же состоянии. Здесь же был один из высших ангелов, запуганный мною до икоты, но все еще надеявшийся заполучить назад жизненную энергию Афиногена. Во-вторых, от хранителя русалка избавилась вмиг, только глянув зло в его сторону, когда он предложил переместить «тела» в Город. После чего притащила прямо в Волчью долину толпу целителей, королевского мага с супругой и зачем-то Вельзевула Аззариэлевича Ясневского.

— Вельзевул Аззариэлевич был бледный как смерть и все время бормотал: «Не понимаю, почему он, а не она...» Велел разместить вас как можно удобнее, и обязательно вместе, а ему дать знать сразу, как только кто-нибудь из вас очнется.

— Надо будет вестника отправить, — кивнула я и потянулась за бокалом.

— А что его отправлять, — Гаврик подал мне вина и уточнил:

— Они в главном здании, в гостевых покоях.

Я все-таки подавилась:

— Они?

— Ну, да. Он, жена его. Светлый королевский маг, жена его. Генерал Штормовский с супругой... Еще ожидаем появления темного мага, правда, тот обещался прибыть без жены... Он вообще женат?

— Я не знаю, — ответила я, жестом отказавшись от предложения Гаврика похлопать меня по спине. — Мы точно в Волчьей долине?

Ларс хмыкнул:

— Говорю же, все меняется... Тебе больше не нужно бояться и скрываться. Никто тебя здесь не тронет.

От избытка информации и тягучего густого вина закружилась голова, и стало клонить в сон.

— Так что мы пока, наверное, не будем никому говорить о том, что ты очнулась, — Ларс понимающе подмигнул, когда я спрятала в ладони зевок. — Поспи, отдохни. С мыслями соберись, а утром уже...

— Утром, — согласилась я, отодвигая от себя столик. — Пусть так... А про Фенрира Ясневскому ты все-таки расскажи, ему можно.

— А, — Ларс беспечно махнул рукой. — Ничего с ним не станет, посидит немножко... Вот утром Пауль сам все и расскажет, а я этого вашего Ясневского боюсь.

— Утром, — выдохнула я, заваливаясь на подушки: веки, точно, по килограмму весили, каждое. Подкатилась к теплому боку, устроила ладонь напротив спокойно бьющегося сердца и с наслаждением втянула родной мятный запах. Плевать на весь мир, сейчас я просто хочу быть рядом с ним.

— Целительница предупреждала, что это займет время... — откуда-то издалека сообщил Ларс. — Спи... мы позже еще зайдем, проверить, как вы тут...

Во сне я убегала от холодной черной тени, которая преследовала меня хищным коршуном, налетая сверху, выбивая дыхание из легких. Я закрывала голову руками, пыталась спрятаться в каком-то странном доме, но тень была повсюду, выскакивала из-за углов, таилась в складках незнакомых комнат и не отпускала меня из своих пугающих объятий.

Сердце колотилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди, я чувствовала, как тонкие струйки холодного пота сбегают по позвоночнику и беспомощно скулила, понимая, что спасения не будет. А затем чьи-то руки уверенно выдернули меня из моего кошмара, и я, все еще задыхаясь, уставилась прямо в удивленные, голубые, такие любимые глаза.

Комната была погружена в полумрак, разгоняемый лишь одиноким тусклым ночником на тумбочке с моей стороны кровати, но этого было достаточно, чтобы рассмотреть Павлика как следует, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Я толкнула его на подушку и склонилась над его лицом, приложила руку к колючей щеке, кончиками пальцев дотронулась до отвратительного шрама на шее, губами прижалась к ключице и, наконец, произнесла:

— Ты меня до ужаса напугал.

— Милая... — голос был чужим и родным одновременно, хриплым, почти незнакомым. И я, понимая причину этого изменения, Все-таки не смогла удержаться от слез. — Не плачь.

— Как ты себя чувствуешь? — я заглянула ему в глазах, ревниво высматривая там остатки смерти.

— Горло болит, — пожаловался Пауль и притянул меня к себе, положив ладони на щеки.

— Хочешь теплого молока?

— Хочу тебя, — грубовато ответил он и, не позволяя мне слова сказать или вырваться, поцеловал. — Так хочу тебя, наваждение ты мое рыжее!..

— И ты. Мое, — шепчу прямо в жадный рот. Действительно жадный. Требовательный. И сладкий до головокружения.

Все происходит совсем не так, как тогда, в Пашкиной комнате в эфоратской казарме. Острее, стремительнее. Мы, как безумные, напрочь забыли о нежности, обнажая сам остов разрушительных чувств.

— Хочу, так хочу тебя, прямо сейчас, — шепчет он, сжигая меня своей страстью.

— И я… тебя, — соглашаюсь в ответ, срываясь на хриплые стоны.

Павлик закрывает мне рот то поцелуем, то жаркой ладонью и любит меня так, словно завтра случится конец света, словно он уже никогда больше не сможет поцеловать меня. Ни одного раза.

Я чувствую, как из уголка левого глаза срывается обжигающая слеза и летит, разрезая кожу солью, прямо к уху. Павлик замирает, глядя на меня недоверчиво и испуганно, и больным голосом хрипит:

— Сонюш?.. — неуверенный, растерянный, несчастный. — Ты… не хочешь?

Прижимаюсь к нему, содрогаясь всем телом, осыпая поцелуями все, до чего могу дотянуться, судорожно шарю по спине, впиваюсь зубами в крепкое плечо, очевидно оставляя следы на загорелой коже.

— Глу-упый, — всхлипываю, не в силах справиться с собственными эмоциями, помноженными его трогательной заботой до почти невыносимого состояния. И Павлик, кажется, начинает меня понимать. И то, почему я не могу подобрать нужные слова, и то, отчего срываюсь на пугающую даже меня дрожь. Видит, что мне жизненно необходимо обнимать его сейчас. Чувствовать каждым сантиметром кожи его тело. Его. Единственного. Прямо сейчас и навсегда.

— Рыжая моя, — шепчет Павлик, сцеловывая улыбающимся ртом мои слезы. — Ну, не плачь… Иди ко мне…

— Не смей больше умирать! — прорыдала я, прижимаясь лицом к любимой шее и несмело дотрагиваясь пальцами до шрама.

— Не буду, — он до безобразия доволен и, кажется, почти мурлычет от счастья из-за моей истерики. — Любить тебя буду. Прямо сейчас и до конца своей жизни.

— Поль, я… — пытаюсь сообщить ему об удивительном открытии, обо всех тех чувствах, которые на меня вдруг обрушились, но он перебивает, мягко целуя в губы.

— Я все понимаю, — скользит открытым ртом по подбородку, по шее вниз, не забывая обласкать своим вниманием ямочку в основании шеи, а я откидываю голову послушно, подставляясь под его поцелуи. Хочу сказать, что ничего-то он не понимает, а потом тону уже привычно в его страсти, благодарно отвечая взаимностью на каждое его движение.

А потом мы лежим расслабленные и счастливые какое-то время, и шепчем друг другу нежные словечки, а я рассказываю о том, что происходит в Волчьей долине и вообще обо всем. И боюсь, так боюсь, что это не конец, что все еще будет плохо, ведь в моей жизни ничего и никогда не бывает хорошо, что нервы не выдерживают.

Простыню я схватила для того, чтобы защитить себя не столько от жара Пашкиных глаз, сколько от собственных неуверенных мыслей, завернулась в нее и прошла к все еще темному окну.

Павлик обнял меня почти сразу, не желая расставаться ни на секунду.

— Снег… Так рано в этом году, — прошептала я. — Красиво.

— Красиво, — согласился мой мужчина и вдруг сжал руки на моей талии, вызвав во мне удивленно-возмущенную волну. — На небо посмотри… Видишь? Левее?

Я повернула голову и восхищенно ахнула. Среди ярких по случаю сильного мороза звезд разноцветными зигзагами оплывал небосвод. Словно импульсивный художник в приступе вдохновения выплеснул на небо краску сразу из нескольких ведер, а небо ее благодарно приняло, украсило блеском звезд и теперь сияло, пугающе прекрасное.

— Что это?

— О! — бессовестные руки пробрались под простыню и нагло там все оглаживали, усложняя мыслительный процесс и ослабляя коленки. — Это удивительная вещь… Сонька! Ты пахнешь просто… у меня слов нет.

Павлик откинул мои волосы со спины вперед и несдержанно прикусил кожу на затылке, громко втягивая воздух носом:

— Просто сумасшедше….

— Не отвлекайся, — проворчала я, а он рассмеялся и подхватил мою грудь в чаши своих ладоней.

— И не думал… Меня теперь не собьешь с истинного пути.

— Поль!

— Я тут, Сонюш… Это удивительное явление, которое мы сейчас с тобой имеем счастье наблюдать, в древней истории эльфов называется «Хвост дракона»... В данном конкретном случае, «Хвост золотого дракона»... Видишь, как он переливается золотом?

— Вижу, — соврала я, закрывая глаза, потому что смотреть куда-то с каждым следующим осторожным поцелуем и бесстыжим касанием было все сложнее и сложнее.

— И знаешь, что это значит?

— Не знаю… Но ты, наверное, мне сейчас скажешь. М-м?

Я развернулась в его объятиях и, вопросительно изогнув брови, заглянула в сияющие голубым пламенем глаза.

— Я — нет, — хмыкнул он. — А вот ты определенно что-то хочешь мне сказать.

И, передразнивая меня, приподнял брови и промычал:

— М-м?

И я почему-то сразу поняла, чего он ждет и что значит этот замечательный драконий хвост, закусила губу и смущенно прижалась лицом к жаркому горлу, чтобы прошептать покаянно:

— Люблю тебя.

Павлик запустил обе руки в волосы на моем затылке и потянул слегка, чтобы посмотреть мне в лицо:

— Правда?

На правой щеке привычно заалело пятно, выдавая его смятение, а губы дрожали, не зная, скривиться им в недоверчивую гримасу или расплыться в довольной улыбке. Невыносимые, самые долгие три с половиной секунды молчания, а потом я все-таки рассмеялась и, притянув Павлика к себе за шею проговорила, почти касаясь губами его рта:

— Очень.

Старая усадьба на хуторе вожака клана Лунных Волков горела всеми своими многочисленными окнами. Подъездные дорожки были расчищены от снега, а по мелким протоптанным между строениями тропинкам то и дело сновали местные жители, которые вот уже почти неделю пребывали в состоянии полного недоумения, граничащего с легким шоком.

Старейшина Урс хмурился, стоя у черного крыльца. Ему не нравилось все. Абсолютно все, начиная от возраста нового вожака, который наглым образом игнорировал факт своего несовершеннолетия, и заканчивая тем, что сюда, на хутор, были перевезены не только ничейные суки, но даже несколько из родовитых волчиц.

— Не дело это, — ворчал старик, стоя за левым плечом юного вожака и выслушивая, как тот отдает указания. — Неча бабам делать в мужском поселке. И уж точно не на хуторе, полном чужаков.

Шонаг Ларс обернулся и, скалясь, даже не зло, а весело, поинтересовался:

— Хочешь бросить мне вызов, старик? — и бровь нахально изогнул, подлец, зная, что никогда старейшина на это не пойдет, а в связи c явным расположением к новому правящему роду Темной королевы, и никому другому не позволит.

— Ты долго жил вне общины, шонаг, — шон Урс попытался засунуть поглубже свое недовольство, но оно все равно время от времени пробивалось седой шерстью на висках. — У нас так не принято. Может, тебе стоит подучиться немного... Уверен, многие захотят стать твоими наставниками, только прикажи...

— Может, и стоит, — легко согласился Ларс и жестом отослал назначенного в мальчики на побегушках оборотня. — Определенно, стоит. Но не думаю, что здесь найдутся достойные учителя... Уж если они ничему не смогли научить бывшего вожака, почему ты полагаешь, они преуспеют в моем случае?

Дверь тихонько скрипнула, и в библиотеку вошла та, что называла себя нынче Соньей Эро, а по сути являлась Ингрид Хорт, которую все давно считали умершей. И она была лишней здесь. Его бы, старого Урса, воля, отправили бы эту пышущую здоровьем молодую волчицу в женскую деревню, за такой приз каждый захотел бы поучаствовать в играх...

Женщина кинула на старейшину хмурый взгляд и, перехватив удобнее у бедра чужую девочку, в которой не было ни капли волчьей крови, сообщила:

— Ларс, я хотела насчет комнаты для Пашкиных эфоров распорядиться, но меня никто не слушает...

— Да что ж за жизнь? — возмутился вожак и посмотрел злобно, не на наглую бабу, нет, на него, на старого Урса. — Ступай, старик, видишь же, ни минуты покоя. Отложим наш разговор на потом. На после праздника. На весну... Нет, слушай, давай на будущий год, а?

И теперь оплеванный опальный старейшина стоял на крыльце черного хода, с тоскою прислушиваясь к тому, что творится в старой усадьбе. Дом стонал от наплыва чужаков. Русалки, черти, чужие дети, эльфы, домовые и черт знает кто еще бегали по старым лестницам, смеялись, двигали мебель и красили стены.

Под их варварским напором уже погиб Зал Предков, и все старые кости были торжественно сожжены в бездействовавшем десятилетия крематории. Конюшни открыли, и свора глупых радостных кобелей сейчас суетилась там, обхаживая чужих лошадей. Кухня дымила белым паром, дышала вызывающими бурное отделение слюны ароматами и гремела посудой.

— Это конец всему, — проворчал старейшина Урс, спускаясь с крыльца. — На этот раз, все. Оборотни окончательно повержены.

Он поднял к небу слезящиеся глаза и простонал, глядя в желтое лицо Койольшауки:

— Прости, богиня, я сделал, что мог.

Тем вечером домашние не дождались старейшину к ужину, а поиски снарядить удалось только к обеду, когда улегся чудовищный по своей силе снежный буран, унесший с собою не одну жизнь и, как выяснилось, жизнь старого Урса тоже. Впрочем, тем вечером об этой смерти никто не знал и даже не догадывался, да и поиски, организованные остальными старейшинами, не дали успеха. Пропажа нашлась только весной, когда окончательно растаял снег, недалеко от старой Усадьбы, у ограды, за конюшней. Старый Урс сидел, прислонившись спиной к одному из медных столбиков, и его мертвое лицо было обращено к небу.

Нашедший старейшину дворник почесал перебитую белым шрамом бровь, воровато оглянулся по сторонам и, не клича никого в подмогу, перенес заледенелое тело к крематорию, давно переоборудованному под котельную.

— Мертвые — к мертвым, — пробормотал молодой парень, прислушиваясь к тому, как кричат в печи старые волчьи кости.

— К мертвым, — повторил он, проверяя, не осталось ли у ограды каких следов.

— К мертвым, — пробормотал, прижимаясь вечером к теплому мягкому телу жены.

— О чем ты, родной? — молодая волчица округлила на него светло-голубые глаза, а он только легко поцеловал ее в кончик носа и прошептал:

— Спи без кошмаров, сладкая!

Но это все было гораздо позже, на излучине весны, сейчас же в Волчьей долине была поздняя осень, больше похожая на середину зимы, морозное звездное небо, старый дом, залитый веселым светом, и полсотни невидимых человек в белых маск-халатах, притаившихся под каждым светящимся, смеющимся теплотою окном.

В большом зале, где только вчера вечером был закончен стремительный ремонт, пахло свежеоструганной древесиной, еловой смолой и совсем немного дымом — отвыкший от работы за долгие годы бездействия камин поначалу капризничал и плевался искрами, но быстро вошел во вкус и теперь радостно потрескивал веселым пламенем.

Гости сидели в креслах, прохаживались вдоль стен, выглядывали в окна и нетерпеливо принюхивались в ожидании ужина. Сегодня под этой крышей непонятные события, сотрясающие оба мира в последние несколько месяцев, собрали довольно разношерстную компанию.

У камина, игнорируя общество, стоял темный королевский маг, первый советник королевы, айвэ Инар. Он грел длинные пальцы в черных перчатках над пламенем и косился на своего коллегу, светлого королевского мага, Александра Иннокентьевича Волчка, который прибыл в Волчью долину со своей супругой, медноволосой красавицей Элеонорой. В темно-синем коктейльном платье женщина стояла у рояля и переворачивала ноты прекрасной нимфе с белыми кудряшками, что довольно недурно играла самую модную из последних пьес знаменитого в светлом мире композитора.

За спиною у молодой музыкантши, обозначая свои права рукою на спинке стула, возвышался генерал Штормовский. Он был по-военному подтянут и собран, что не мешало ему злиться, играя желваками, когда в поле зрения появился Пауль Эро и его обворожительная супруга. Шона Род поправила воротник-стойку на мужниной рубашке, задержала ладонь на его груди и, шепнув что-то одними губами, отошла к задумчивой блондинке в жемчужном платье, сидевшей прямо на подоконнике.

Блондинка тоже не была последним человеком под смеющейся в небе луной. Ангелина Фасолаки прибыла в Волчью долину вместе с мужем, Ясневским Вельзевулом Аззариэлевичем, который еще до недавнего времени считался завидным холостяком и весьма сдержанным в плане эмоций мужчиной. Сейчас же этот сдержанный муж бросал в сторону супруги взгляды, заставившие бы покраснеть и русалку. Хотя ту русалку, что присутствовала сейчас в зале, мало что могло вогнать в краску. Слепя мужчин оголенными плечами, она стояла в центре кружка из холостых эфоров и, потупив взор, довольно принимала комплименты в свой адрес.

Был здесь и знаменитый путешественник Гай Ботан со своею молоденькой и немножко испуганной супругой. И юный воспитанник Соньи Род Гавриил Пяткин, и, конечно же, новый вожак клана Лунных Волков, хозяин этой разношерстной вечеринки, Ларс Волк.

— Господа, — Пауль Эро постучал по ножке бокала, привлекая всеобщее внимание, — прошу тишины.

Красивая блондинка с тонким стройным станом подняла точеные ручки от клавиш, и рояль протестующе застонал на середине прерванной ноты.

— Геля, — кивнул красавице, вызвав яростное сопение генерала Штормовского, — ты нам потом доиграешь. Пожалуйста. Я бы хотел сейчас сделать небольшое объявление.

Пауль поймал насмешливый взгляд зеленых глаз и почувствовал, как на правой щеке расплывается предательское розовое пятно. Все-таки ему неимоверно повезло, что Соньке плевать на всех его бывших пассий. Иначе одним скандалом бы точно не обошлось.

— Как вам известно, нас всех тут собрало довольно неприятное событие, — сыщик нервно поднял руку к своему горлу и смущенно покашлял, — которое, к счастью, помогло нам разгадать самые последние из неразгаданных тайн.

— Павлик, поменьше драматизма, — улыбнулся Александр Волчок и, сверкнув ярко-синим камнем в перстне, положил руку на талию своей супруги.

— Я постараюсь, Алесанкентич, но не обещаю, — блеснул полоской зубов Пауль и отхлебнул из бокала, явно нервничая и в последний раз пробегая мысленно взглядом по всем аргументам и тезисам.

— Почти полгода назад, недалеко от поселка Веселый, свадебное путешествие одной пары закончилось смертью молодых, — Пауль кивнул, словно ставил точку. — Двойное убийство, которому сразу не придали должного значения, а зря, ведь именно с него все началось.

— Убийство? — Анжелина Штормовская округлила испуганно большие, словно кофейные блюдца, глаза и взмахнула ресницами, создавая у своего лица мини-ураган. — Я не люблю про убийства...

— Геля, ради богов, помолчи! — прошипел генерал и побелел костяшками пальцев на спинке жениного стула.

— Убиты были Вацлав Бадлон и его жена Дарина, — сыщик сверился со своими записями и прокомментировал:

— Они были женаты всего несколько недель. И это был смешанный брак. Полагаю, объяснять вам, что это значит, не стоит.

— Не стоит, — рассмеялась в уголке Сигни Ботан. — Знаете, сколько мы бумаг собрали, пока разрешения добились? С ума сойти можно!

— Можно... — Эро задумчиво посмотрел на огонь в камине и продолжил. — Все тогда, видимо, и сошли с ума, потому что за расследованием убийства, того, и последующих за ним, не заметили, что в Веселом в тот же день пропал молодой человек. Вышел вечером пройтись до лавки за табаком — и не вернулся. Ну, пропал и пропал, мало ли что... На то они и молодые люди, чтобы поступать импульсивно, да не в этом случае. У парня была невеста, любящая. И мать, весьма дотошная. Опросив всех в поселке, женщины не успокоились, добрались до Дуброво. Жаль, к тому времени меня уже... повысили в Ивский эфорат. Глядишь, поговори я с ними тогда, нескольких смертей удалось бы избежать.

— Ваши намеки неуместны, — яростно прошипел генерал Штормовский, на что Пауль Эро пожал плечами и заметил:

— Я не намекаю, я констатирую факт. По просьбе женщин была проведена экспертиза. И штатный некромант установил, что пропавший мертв. И похоронен не где-нибудь, а в могиле того самого Вацлава Бадлона, убитого полгода назад.

— Вацлава... — охнула Ангелина Фасолаки и бросила испуганный взгляд на мрачного, как предгрозовое небо, Гая Ботана.

— Именно, — Пауль указательным пальцем постучал по подбородку и благодарно улыбнулся Сонье, когда та подошла к нему и опустилась в кресло у его бедра. Все-таки как-то спокойнее, когда она рядом.

— Вацлав Бадлон, полагаю, был вашим... другом?

— Больше чем другом, — прохрипел Гай Ботан. — Больше чем братом... Он был... Все мы, словно единое целое.... Все-таки три тысячи лет вместе...

— Три тысячи... что? — пискнула прекрасная музыкантша.

— Лет, — Ангелина Фасолаки попыталась поправить ленту на декольте, но слишком резко дернув, только оторвала ее. — К чертям. Видите ли, мы с Батончиком... простите, с господином капитаном давние знакомые. Мы из бывших Стражей. Так что трепещите, смертные, пред вами те самые страшные демоны Пограничья, — и рассмеялась грустно и немного зло, дрожа слезою в голосе.

— Но почему? — Элеонора Волчок нахмурила красивые брови. — Я не понимаю, зачем это скрывать?

— Не хотелось чувствовать себя зверюшкой в цирке, — грубовато проговорил Гай Ботан. — Да и потом. Мы очень скоро убедились: фанатиков вокруг нас столько, что не знаешь, от кого нож в спину получишь. Поэтому, посовещавшись, мы решили, что похороним наши истории. Для всех.

— Почти для всех, — мягко исправила его супруга и погладила мужнино плечо.

— Да, — Пауль Эро кивнул. — Думаю, эта тайна и стала отправной точкой. Сложно, наверное, держать что-то в секрете от любимого человека, — бросил короткий обожающий взгляд на рыжие завитки на затылке Соньи и едва удержался от того, чтобы прикоснуться к ним губами. — Полагаю, и Вацлав не смог. Или смог?

Сыщик снова посмотрел на камин, и все вдруг поняли, что смотрит он вовсе не на огонь, а на стоявшего у огня человека.

— Это не Вацлав? — неуверенно произнесла, скорее, спросила Ангелина Фасолаки.

— Точно не он, — решительно рубанул капитан Ботан. — Что я, Носка не узнаю при встрече, что ли...

— Почему Носок-то? — спросила Сонья и зачем-то вцепилась двумя руками в Павликовскую ладонь.

— Потому что Бадлон, — не отрывая взгляда от пламени, ответил ей айвэ Инар. — Бадлон — это такой мужской свитер из тонкой шерсти с высоким горлом. Его еще иначе называют...

— Гольф, — прошептала Ангелина Фасолаки и вдруг заплакала.

— Гольф, — ухмыльнулся айвэ Инар и посмотрел на женщину пустым черным взглядом.

— Я ничего не понимаю, — раздалось oт рояля.

— И не удивительно, — согласился темный маг. — Для того, чтобы что-то понять, нужен мозг, а не горошина.

— Подождите! — профессор Фасолаки вскочила на ноги и, глотая слезы, заговорила быстрым срывающимся шепотом, стараясь убедить всех присутствующих и себя в первую очередь:

— Но это же точно не Вац! Не спорю, за те десять лет, что мы с ним не виделись, он мог измениться, но не настолько же. Волосы, цвет глаз, лицо, фигура — ну, ничего же общего! А то, как...

— А то, как выглядит его аура, вы давным-давно забыли, — перебил ее Пауль. — Потому что безликим демонам Пограничья она ни к чему.

— Послушай, — проскрипел генерал Штормовский, еще не остывший после оскорбления, которым наградил его жену темный маг. — Тебя же просили, поменьше драматизма... Клянусь Пресветлой, тебе надо было не в сыщики, а в актеры идти...

— О! — Пауль недобро улыбнулся. — В актеры я всегда успею. Тем более, что вашими стараниями, думаю, в отставке мне не откажут.

Сыщик проигнорировал возмущенное сопение своего уже фактически бывшего начальника и наклонился к жене.

— Сонюш, она у тебя, как я и просил?

— Да, — растерянно улыбнулась на ласковое прозвище и достала из ридикюля маленькую стеклянную колбу с жидкостью цвета свежего гречишного меда.

— Это что? — в голосе Александра Волчка послышалась заинтересованность и он, забыв о показном равнодушии, подался вперед.

— Алесанкентич, не поверите! — Эро убаюкивал драгоценную скляночку у груди. — Это то самое, с чем мы с вами сталкивались, когда на маленькую Таис покушались... Мы неправильно расставили акценты. Это не было покушением, как мы решили, это был, так сказать, эксперимент. Испытание, — Пауль пожевал нижнюю губу и добавил:

— Проба пера, в некотором роде.

— Я тебя сейчас ударю, — прошептала Сонья с улыбкой на губах.

— Ах, да. Я забыл. Без лишнего драматизма. Эта вещь, полагаю, была изобретена еще покойным Арнульвом, а его также уже почивший брат ее немного усовершенствовал. И мы имеем ни что иное, как... — набрал в грудь воздуха, но, плюнув на театральный эффект, выдохнул:

— ...овеществленный страх. Жуткая вещь, я вам скажу. Один мой знакомый химик, талант и в чем-то даже гений, уверяет, что достаточно пары капель для того, чтобы вытащить наружу все самые ужасные кошмары и скрытые страхи человека. Кто-то пытался инициировать в Таис тьму. И я догадываюсь, кто.

Пауль глянул в сторону Вельзевула Аззариэлевича и с удивлением отметил, что лицо того не прочертили болезненные морщины, как с ним случалось всегда, стоило только кому-нибудь при нем заговорить о Катерине Виног.

— Полагаю, в борьбе между бабушкой и королевой победила королева, — произнес тот и устало покачал головой. — Она неисправима.

— Как бы там ни было, — вернулся к рассказу Пауль, — это было первым испытанием. Довольно удачным, несмотря на то, что успехом оно не увенчалось, и ее высочество Таис так и осталась светлой. Едем дальше.

Пауль передал колбу светлому магу и достал из кармана то, что волки называют слезой Койольшауки.

— Само вещество напрямую связано с легендой о кровавой богине Койольшауки и о ее слезах, которыми она обильно оросила Волчью долину. Правда, в легенде ни слова не говорится о том, что во время последнего посещения своих преданных слуг богиня обронила в зарослях желтых крокусов свои драгоценные сережки. Легендарные колокольчики Койольшауки.

Сыщик обвел восторженным взглядом всех присутствующих, которые смотрели на него, не скрывая недоумения и в чем-то даже восторга, затем поднял вверх указательный палец правой руки и нараспев произнес:

— В руке моей пучок сонной травы.

Я бегу по молочной реке к тебе, о богиня!

Мои ноги быстры, словно ветер,

Мое сердце открыто для жизни!

Не лиши меня радости мысли…

Не звони в колокольчики смерти, о богиня!

Койольшауки, я твоя безымянная тень…

И немедленно кусочек янтаря в его руке задрожал, трансформируясь в маленькую элегантную сережку, зазвеневшую мелодичным звоном, который отозвался эхом из нагрудного кармана айвэ Инара.

Темный маг издал странный звук, больше всего похожий на тот, с которым обычно лопается мыльный пузырь, а после этого вдруг начал... облезать. Словно краска со старого деревянного забора. Лицо айвэ забугрилось, покрылось трещинами и стало отваливаться рассохшейся маской, открывая оторопевшим зрителям того, кто скрывался под личиной первого советника Темной королевы.

— Жалко, — пробормотал человек у камина. — Хороший был образ...

— Говорила же, — Ангелина Фасолаки тихонько рассмеялась. — Он не может быть Вацлавом.

— Дядя? — пискнул одновременно с ней Гавриил Пяткин, забыв на секунду о декольте Дунаи и вообще, обо всем забыв.

— Гамлет Лирикович? — ужаснулась Сонья.

— Ух, — сыщик выдохнул и покачал головой, — мне даже полегчало, а то ж все не верилось, что с таким монстром можно справиться при помощи пресс-папье. Да и тело, которого, по словам ивских экспертов, не было. Ясно, что не было... Полагаю, в Призрачном замке некоторое время орудовал фантом... Я прав?

Пауль посмотрел на бывшего дворецкого и немедленно исправился:

— Нет, молчите. Я сам. А то меня тут намедни обвиняли в том, что в моей речи вопросов больше, чем ответов. Я дам ответ, но сперва, пожалуй, пусть еще раз зазвонят колокольчики.

— Не стоит, — Гамлет Лирикович лениво улыбнулся. — Я уже понял, что ты въедливый и дотошный, как клещ. Кто бы мог подумать, что… Впрочем, это такая ерунда…

Стряхнул с руки невидимые капли воды и вместе с ними избавился от чужого лица. Дворецкий исчез так же внезапно, как и появился, уступив место высокому брюнету с широким разворотом плеч. Мужчина повел из стороны в сторону шеей, словно разминая затекшие мышцы, и вдруг улыбнулся светло и радостно, глядя на замершую с открытым ртом Ангелину Фасолаки.

— Привет, Ангелочек! — шепнул он и виновато пожал плечами.

Директор Ясневский хмурым взглядом выразил свое неодобрение такому панибратскому обращению к своей супруге и, почти зеркально повторив недавний жест светлого мага, опустил на талию в жемчужном платье руку. Длинные пальцы шевельнулись, поглаживая и успокаивая, и привлекли внимание сыщика к ярко-синему перстню на пальце директора. Пауль Эро нахмурился, покосился подозрительно в сторону Александра Волчка, но затем махнул рукой и вернулся к любимому делу: распутыванию зловещих событий и пугающих случайностей, неотвратимо ведущих к истине.

— Зачем? — на лице капитана Ботана растерянность боролась с неверием и отвращением. — Я не понимаю, Вац.

— Я, наверное, смогу объяснить, — начал было говорить сыщик, но замолчал, почувствовав, как мелко вибрирует его рука, которую он, не удержавшись, опустил на Сонькино плечо.

— Сонюш?

Она была похожа на того, кто готов спрятаться под кровать от ужаса, и одновременно с этим ее глаза метали грозные молнии, а тонкие пальцы сжались в кулаки.

— Это он, — впервые за весь вечер подал голос хозяин усадьбы шонаг Ларс Волк. — Тот, кто тебе горло перерезал.

Вибрации усилились, став глубже и беспорядочнее, а Вацлав Бадлон по кличке Носок приподнял в веселом изумлении красивую бровь и ухмыльнулся:

— Приятно познакомиться.

Ни один мускул не дрогнул на лице Пауля Эро, и лишь легкое дрожание пальцев на полуобнаженном женском плече указывало на внутренний конфликт и бурю эмоций. Впрочем, уже через секунду стало понятно, что волновало Эро не то, что он оказался лицом к лицу со своим убийцей, а та, что сидела рядом. Он склонился над ней, полностью закрывая собою Сонью от чужих глаз и, поймав затравленный яростный взгляд, прошептал так тихо, чтобы могла услышать только она:

— Все прошло, милая, ты помнишь?

Она попыталась сделать глубокий вдох, нo не смогла и только простонала что-то сквозь зубы и брови искривила, словно испытывала физическую боль.

— Дыши, счастье мое, — улыбнулся Пауль, наклонился к ушку, спрятанному за рыжими локонами, и произнес что-то неслышное, но, несомненно, действенное, потому что волчица вдруг успокоилась, бросила на мужа благодарный взгляд, а затем слегка порозовела, глубоко вздохнула и заалела маковым цветом, когда присутствовавшая на вечере русалка, заметив розовость ее щек, понимающе ухмыльнулась.

— Не скажу, что я удивлен, — заметил сыщик, бросив на жену последний настороженный взгляд. — В этой истории вообще мало что может меня удивить… Разве что то, что вы до сих пор не пытаетесь что-то предпринять, и терпите этот фарс. Я угадал? Вы же не воспринимаете нас всех всерьез?

Бадлон качнул головой и немного растерянным взглядом обвел собрание. Отвечать он, казалось, и не собирался. Когда же Пауль набрал в грудь воздуха, чтобы произнести что-то еще, Все-таки заговорил:

— Отец-Охотник свидетель, вы не выглядите серьезными… Как можно относиться всерьез к детям, затеявшим смешное расследование? И я бы даже посмеялся, с умилением глядя на вашу возню, если бы она не встала костью мне поперек горла.

Александр Волчок изумленно заломил бровь и пробормотал себе под нос едва слышное:

— Никогда не пойму, как он это делает...

Звезда столичного сыска снизошла до самодовольного смешка и благодарного кивка в сторону светлого мага, после чего Эро повертел перед лицом пальцами и произнес:

— Ну, нечто подобное я и предполагал, — закусил губу, изображая растерянность и нерешительность, а потом вдруг махнул рукой и доверительным тоном:

— А знаете что? Давайте уже до конца, раз вам все равно... А мне так хочется доиграть.

— Ну, играй, играй... — Вацлав Бадлон скользнул пустым взглядом по ряду темных окон, небрежно хмыкнул и облокотился о каминную полку. — Скажи только, как ты понял-то, что я из бывших Стражей и что я жив?

— О, ну тут совсем просто, — Пауль пожал плечами. — До меня не сразу дошло, что все смерти в этом деле так или иначе связаны с демонами Пограничья, а как дошло, я все думал, как же он их убивает-то... Или они. Ведь, как ни крути, а Стражи — это все-таки Стражи, даже после того, как их лишили бессмертия и части сил. Они все равно остаются едва ли не самыми сильными магами в обоих из миров. Сначала я думал, что все дело в том, что они были не одни. Не знаю... Убийца захватывал того, кто слабее и, играя на чувствах, убивал сильного... А потом, когда я узнал, что в могиле Вацлава Бадлона лежит совершенно посторонний человек, все стало ясно.

Просто никто из них не ждал нападения. Вы просто стучали в дверь, улыбались по-братски и говорили что-нибудь в стиле: «Привет, Батон! Как жизнь? Говорят, ты женился...» А когда друг поворачивался к вам спиной... — Пауль красноречиво замолчал.

— Тебе не в актеры надо идти, а в писатели, — хмыкнул Бадлон и, отлипнув от камина, мигрировал к одному из окон, где и устроился на подоконнике. Сыщик нахмурился, следя за этим перемещением, и зачем-то посмотрел на настенные часы. — Только у тебя тут неувязочка. Я, видишь ли, не оборотень. И в корнях моего родового дерева ни одного волка не было, а на месте одного из убийств, я слышал, был именно вер.

— Вервульф был не на одном месте преступления, — согласился Пауль. — А на всех. И я даже знаю почему. И расскажу об этом немного позже... Но Стражей убивали именно вы. Я уверен, что любой штатный некромант сможет без труда проследить потоки, чтобы подтвердить мое предположение. Осталось только выяснить, зачем вам это было надо.

Сыщик посмотрел почему-то на Анжелину Штормовскую и задумчиво произнес:

— Я после того, как убийства со Стражами связал, все думал — зачем? Предполагал сразу, что все из-за энергии, которую Стражи после смерти обязаны вернуть миру... Голову сломал, размышляя над тем, каким образом эту энергию можно перехватить и использовать для укрепления собственных сил... А потом до меня дошло!

Пауль повернул голову и посмотрел на Сонью.

— Что? — выдохнула она испуганно.

— Ничего, — он вдруг подцепил пальцем ее за подбородок, подставляя возмущенно округленный рот под быстрый поцелуй. Плевать, что все смотрят. Так даже лучше, пусть все знают, что эта женщина его! — Ничего... Просто, как я и говорил, скрывать что-то от того, кого на самом деле любишь, невыносимо, нереально и просто невозможно. Любая тайна выжигает душу огненной лавой, вертится на языке и требует выхода.

— Чушь это все! — вдруг проворчал Гай Ботан. — Забрать силу невозможно. И неважно, жив Страж или умер...

— Я знаю, — Пауль кивнул.

— Нет, теоретически, — капитан задумчиво посмотрел на Вацлава Бадлона, — силою можно поделиться... Но я даже абстрактно себе не представляю, кто и как смог бы меня заставить это сделать.

— Угу, — Эро довольно улыбнулся. — Вот и я рассуждал примерно так же, а потом понял, что убивали не ради силы, не ради энергии, а по душевной злобе, из зависти и ненависти.

— Чушь! — на этот раз возмутилась Ангелина Фасолаки. — С чего бы Вацу вдруг воспылать к нам ненавистью?

— Не к нам... — вдруг догадался Гай Ботан и добавил голосом, полным сожаления:

— Мне на самом деле жаль, Носок!

— Не к вам, — подтвердил Пауль Эро.

— Из-за чего все случилось? — не отставал капитан. — Она не приняла твоего прошлого? Не захотела понять? Испугалась?

Бадлон молча смотрел в ночь, поджав побледневшие губы.

— Я думаю, она рассмеялась презрительно, — нарушая тишину, предположил Павлик.

— Глупость, — Ангелина неуверенно покосилась на Вельзевула Аззариэлевича. — С чего бы такая реакция? Подумаешь, Страж... Это все в прошлом. И мы же...

Замолчала, испугавшись собственных мыслей, и выдохнула вопросительным шепотом:

— Вель?

Вместо ответа директор Ясневский поцеловал свою супругу в макушку и прижал ее крепче спиной к своей груди.

— Не думаю, что дело в Стражах... — Пауль Эро покачал головой. — Вряд ли эта тайна была самой страшной в жизни Вацлава Бадлона.

И снова тишина и никакой реакции, лишь взгляд пустой и холодный что-то выискивает в морозной ночи за окном. Сыщик же тоже вдруг замолчал, на секунду засомневавшись в своих выводах. А что, если все совсем не так? Что, если упоминание графом Бего амбарной книги было всего лишь банальным преувеличением, и сам Бадлон никогда не был в замке, руководя всем через фантомов и подставных лиц? Не хотелось выглядеть смешным… С другой стороны, ошибался ли он когда-нибудь с выводами? По мелочи — бывало, в главном вопросе — никогда.

— Я думаю, — наконец заговорил Пауль Эро, — той ночью в гостиничном номере, окончательно уверовав в свое счастье и, наверное, потеряв голову от любви, Вацлав Бадлон признался своей жене в том, что он полукровка.

— У домовых полукровок не бывает, — проскрипел Бадлон, по-прежнему не отрывая взгляда от окна. — Тебе-то об этом должно быть известно… Впрочем, мой случай исключительный.

Мужчина вздохнул и посмотрел на Пауля, наклонив голову к левому плечу.

— Меня называли чудовищем еще до Разделения миров… Три тысячи лет ничего не изменило.

— Домовой? — Ангелина Штормовская брезгливо сморщила симпатичный носик. — Это так… неромантично…

На ее слова никто не обратил внимания, никто, кроме Эро, который вдруг вспомнил, что не далее как несколько недель назад он был уверен в том, что почти влюбился в эту женщину. Гребаный стыд!

— Чудовище — это не то, кем ты рождаешься, — поторопился заговорить сыщик, — а то, кем ты себя делаешь… Так что глупо впадать в истерику только из-за того, что твоя мама была мороком.

Изумленный многоголосый вздох был перекрыт яростным шипением Вацлава Бадлона:

— До этого-то ты как докопался?

— К моему стыду, не я… — нехотя признался Павлик и бросил короткий взгляд в сторону Герма Истрова, довольно улыбавшегося по левую руку от Дунаи. — А умело проведенный допрос по делу об убийстве морока Анжелы.

— Ну, хватит, — Бадлон вдруг решительно хлопнул раскрытой ладонью по подоконнику и выпрямился. — Пора сворачивать этот балаган.

И немедленно, словно по сигналу, распахнулись сразу все окна большого бывшего Зала предков, впуская внутрь Усадьбы непрошеных гостей.

— Павлик, — Сонья испуганно посмотрела на мужа, — мне страшно.

— Ч-ш-ш, милая… Все под контролем… Просто не отходи от меня, ладно?

— Черта с два все под контролем! — презрительно выплюнул бывший Страж. — А если и под контролем, то уж точно не под твоим, сопляк! Слишком большая работа была проведена, чтобы теперь…

Мужчина вдруг замолчал и недоверчиво округлил глаза, глядя на одного из захватчиков в белом:

— Ты не мой человек, — проговорил он и, шагнув вперед, сорвал маску с высокого мужчины. — Ты кто такой?

Человек задорно улыбнулся и отбросил с глаз темную челку.

— Даже обидно, — хмыкнул он, бросив быстрый взгляд на Александра Волчка. — Все-таки кто-то меня не знает… Тольке Кешке не говори, а то он совсем зазнается.

— Сандро, — королевский маг покачал головой, довольно глядя на своего старшего сына.

— Я… — Бадлон потянулся к одной из магических нитей, что растревоженные ворвавшимися в помещение людьми беспорядочно клубились вокруг, но застыл на месте, спеленутый обездвиживающим заклятием со стороны директора Ясневского.

— Некоторые дети играют только для того, — проговорил Пауль Эро, не сводя настороженного взгляда с убийцы, который, потеряв возможность двигаться, теперь только бешено ворочал глазами, — чтобы дать время взрослым доделать их важные дела.

В дальнем конце зала распахнулась дверь, и в комнату вбежал лохматый и совершенно счастливый оборотень:

— Шонаг! — прокричал он, сверкая окровавленными клыками. — Охота удалась на славу! Периметр зачищен.

— Нет, — проскрежетал Вацлав Бадлон. — Не может быть.

— Может, — в голосе Александра Волчка не было недавней мягкости и расслабленности, а легкая ирония растворилась без следа, уступив место железу. — Напрасно ты причислил меня к детям.

— Нет, — повторил бывший безликий демон Пограничья. На его висках вздулись синие жилы, и Паулю Эро на миг показалось, что голова мужчины сейчас лопнет, не выдержав внутреннего напора. Но она не лопнула. Наоборот, разорвались все сковывающие цепи, а заклятия упали с легким шелестом. И по королевскому магу и директору Ясневскому, по Паулю, по всем эфорам, по Гаю Ботану, по каждому, кто приложил силы к тому, чтобы сковать сошедшего с ума мага, рикошетом ударило с такой страшной силой, что все мужчины, слаженно застонав, схватились руками за головы.

— Ну уж нет, — прорычал Вацлав Бадлон и шагнул к сыщику, растопырив пальцы на обеих руках. — Маленький, въедливый дрыщ, все из-за тебя. Я тебя собственными руками удавлю.

— Мне это уже надоело, — прошептала Сонья Ингеборга Род и, выдохнув, запрокинула голову. — Как же мне все это надоело, — повторила она, и у бывшего Стража от удивления расширились зрачки. — Я просто хочу покоя. Разве это много?

Из распахнутых окон в один миг вылетели все стекла, и в комнате пошел снег.

Сначала это были редкие, едва различимые глазом снежинки, но с каждым мгновением они становились все крупнее, и вскоре прямо с потолка посыпались огромные мокрые хлопья.

— Что… ты… — прохрипел Вацлав Бадлон, выпуская из захвата своих пальцев шею Пауля Эро.

— Сонюш, не… — сыщик потянулся к своей жене, но она только покачала головой, а затем снежинки стали закручиваться в миниатюрные белые смерчи, суетящиеся у ног бывшего Стража.

— На этот раз я сама… — проговорила рыжая волчица, и изумленное лицо убийцы полностью исчезло за белой снежной завесой.

Где-то далеко по-волчьи завыл ветер, вгоняя всех присутствующих в состояние тихого ужаса.

— Сама… — прошептала одними губами Сонья, вкладывая в заклятие все свои силы, всю ненависть, накопившуюся за долгие годы, весь страх, все обиды, боль и предательства. Она уже не знала, где начинается стихия, а где заканчивается, полностью растворившись в том, что сотворила по наитию и теперь не имела ни малейшего представления, как остановить.

— Кто-нибудь, сделайте что-то с окнами!! — ворвалось вдруг в сознание сквозь снежную вьюгу, и следом за этим:

— Соня!!!

— На… этот… раз… — прошептала, абсолютно ослепленная нестерпимой белизной, и окончательно растворилась в буране. Вместе c ним вылетела в окно, поднялась высоко над усадьбой, оглядела рассеянным взглядом всю Волчью долину вплоть до кромки видневшегося вдалеке Призрачного леса, взлетела к самой луне, заглянув в лицо кровавой Койольшауки. Богиня искривила полные губы в странном подобии улыбки и совершенно черным глазом заглянула мне в самое сердце.

— Что тебе нужно, дитя? О чем ты просишь? — спросила она, а я только моргнула растерянно, не зная, происходит это на самом деле или все только мой очередной немного бредовый сон.

— Я?

— Ты, — она устало вздохнула и опустила тяжелые веки. — Ко мне не приходят просто так. Проси, маленькая волчица, и я, может быть, услышу тебя.

А мне вдруг стало обидно. Я никогда и никого на полном серьезе ни о чем не просила. Я вовсе просить не умею. Нет у меня в организме просительного органа, умер он. Может быть, вместе с Ингрид, а может, еще раньше, в самом детстве.

— Я просто хочу покоя, — призналась я, едва сдерживая слезы. — Мира и тишины. Чтобы Павлик рядом. И Оливка. И чтобы больше никто не умирал. И чтобы не бояться рожать детей...

И вдруг, нелогично и противоречиво, неожиданно даже для себя спросила:

— Почему ты отвернулась от нас, кровавая?

Черные руки богини метнулись стремительными змеями и, грубо ухватив за волосы, подтянули меня вплотную к бледно-желтому лицу. Покровительница Лунных волков выглядела удивленной, но при этом заинтересованной, она внимательно смотрела на меня, снова и снова заглядывая в душу, а затем произнесла, дохнув свежестью ночного ветра:

— Это не я отвернулась от вас, девочка. Боги не меняются. Вечность для нас — как один миг...

Черным ногтем не больно царапнула мою скулу и неожиданно предложила:

— Хочешь стать Матерью нового рода?

Я честно попыталась качнуть головой, поэтому вскрикнула от боли, когда поняла, что Койольшауки все еще держит мои волосы.

— Не хочу, — прошептала я. — Жить хочу.

— Ну, так живи, ребенок! — рассмеялась богиня. — Забудь о прошлом и живи, рыжая волчица!

Она оттолкнула меня от себя, и я кометой вылетела в морозное небо, разрезая собственным телом звездную пыль, звенящую вокруг меня мелодичным звоном, так похожим на смех колокольчиков Койольшауки.

— Живи и будь той, кем тебе суждено.

Я повернула голову, чтобы в последний раз заглянуть в лицо кровавой богине, но не увидела ничего, кроме кромешной тьмы, тянущей ко мне горячие руки и зовущей болезненным жарким шепотом:

— Прошу!.. Ты убиваешь меня просто!

Мелодичный звон сначала трансформировался в дребезжание стекла, а потом пространство наполнилось голосами, криками и стонами. Кто-то требовал что-то сделать с окнами, кто-то ругался, обзывая меня нехорошими словами, кто-то рычал и клялся, что убьет любого, кто только посмеет переступить черту, а я открыла глаза и прохрипела:

— Павлик, когда мы уже поедем домой, а?

Тишина, последовавшая за моими словами, показалась мне зловещей. Я попыталась сесть, чтобы открыть большую площадку для обзора, и надежные руки ласково придержали меня за плечи, помогая подняться.

— Славная моя, ты очнулась? — выдохнул Пауль мне в ухо, кажется, немного испуганно, а когда я кивнула неуверенно, попросил:

— Тогда сделай что-нибудь со своей стихией, милая, а то, боюсь, от Волчьей долины останется одно воспоминание.

Я огляделась по сторонам и поняла, что мы больше не находимся в Зале предков, мы переместились в нашу с Павликом спальню. И спальня эта пребывала в жалком состоянии. Окна распахнуты и лишены стекол, деревянные перекошенные створки суматошно колотятся о стены, словно несчастная игрушка безумного ветра, что врывался в дом языками холодного колючего снега.

Дверь тоже выломана, но, судя по тому, как выглядят обломки, ломал ее не ветер, а кто-то со стороны коридора. И этим кем-то, судя по всему, был Юлкин вспыльчивый старший брат Сандро.

Волчок-младший стоял в дверном проеме, а прямо перед ним, напуганный, но злой, как черт, приняв угрожающую позу, горбился мой подопечный, названный племянник и по совместительству единственный сводный брат, глава клана Лунных волков шонаг Ларс Волк.

— Что здесь происходит? — растерянно оглядываясь по сторонам, спросила я, и немедленно ставни, жалобно скрипнув, замерли, потому что снаружи кто-то взял и выключил ветер.

— Уф, — выдохнули одновременно Павлик, Ларс, Сандро и еще кто-то невидимый мне, но находящийся в коридоре.

— Вот и хорошо, — холодным влажным лбом Пауль прижался к моему плечу. — Вот и славно... Ларс, — не отрываясь от меня, а наоборот, сильнее сжимая руки на моих плечах, — скажи Гаврику, что теперь уже точно можно ставить стекла... И пусть заодно дверь починит, если ему не сложно...

— Дверь я сам починю, — виноватым голосом произнес Волчок-младший, помялся с секунду на пороге и, заискивающе глядя мне в глаза, произнес:

— Я ведь на самом деле хотел как лучше. Веришь?

— Уйди, Сандро, — прохрипел Пауль Эро. — Уйди или я тебе табло начищу прямо сейчас...

Я мысленно улыбнулась. Ну, по крайней мере, самоуверенность и завышенная самооценка по-прежнему при моем муже, а значит, все не так плохо, как могло показаться.

Мое пробуждение остановило бушевавший всю ночь и первую половину дня буран, как выяснилось, вызванный мною и мною же прекращенный. Ну, по крайней мере, Юлкин папа говорил, что это так, а основания ему не верить у меня не было.

Стоило на небе появиться солнцу, как большая часть гостей поспешила убраться восвояси. Волчки умчались в светлую столицу сообщать о результатах расследования, увозя с собой выданного недовольным Ларсом Фенрира — кажется, братишка до последнего надеялся сам рассчитаться со старым оборотнем. Эфоры отправились по своим рабочим местам составлять отчеты о случившемся. Генерал Штормовский заявил, что это безобразие — понять бы еще, какое именно — Паулю с рук не сойдет, и покинул Волчью долину. А я вздохнула свободно, потому что, во-первых, Пашкин начальник увез с собой прошение об отставке, а во-вторых, не забыл восхитительную в своей глупости супругу, которая, может, и не обладала слишком острым умом, но синева глаз и размер груди позволяли ей стрелять в моего Павлика призывными взглядами. И мне это категорически не нравилось.

Гай Ботан испросил у Ларса разрешение остаться погостить.

— Все-таки в Сигни есть немного волчьей крови, — сообщил он моему братцу по секрету, даже и не подозревая о том, что новый вожак клана Лунных волков уже давным-давно почуял это сам.

Дуная и не думала спрашивать разрешения, она просто осталась, заявив, что всегда мечтала узнать, каково это — жить среди волков. Но судя по тому, какие взгляды она бросала на Гаврюшку, жизнь домовых ее интересовала гораздо больше.

Ну, и Вельзевул Аззариэлевич с Ангелиной. Они остались просто потому, что ни у кого не хватило смелости и совести постучать в их спальню и сообщить о том, что буран давно закончился.

Тем вечером мы все собрались в столовой, но стол решили не накрывать. Прямо у камина Гаврик расстелил толстый цветастый ковер, набросал на него ворох подушек, валиков и пуфиков, поставил несколько чайных столиков с напитками и закусками и заявил, что не уйдет из комнаты до тех пор, пока ему не объяснят, куда пропал его дядя, и что теперь ему, Гавриилу Пяткину, делать дальше. А главное, как жить.

— Гаврюш, — я схватила мальчишку за руку и со всей искренностью, на которую только была способна, заверила:

— Мы и сами тебя не отпустим. Куда ж мы с Ларсом без тебя...

— Я же тебе говорил, Сонька, что он балбес, — шонаг Волк лениво приоткрыл один глаз и зевнул. — Я ему защиту рода предоставил, можно сказать, ввел в семью, а он все из себя бедного родственника строит.

Гаврик моргнул и подозрительно засопел, поправляя подушки, а Пауль, устраиваясь на полу возле меня, заметил:

— Но как бы там ни было, рассказать мальчишке о родственнике надо... И не только ему.

— И не только об этом, — согласился Вельзевул Аззариэлевич, входя в столовую и держа Ангелину Фасолаки, которую теперь, наверное, правильно будет называть пани Ясневской, под руку.

В камине трещал огонь, я полулежала на полу, облокотившись спиной о грудь Павлика, грела руки о бокал с горячим вином и слушала, как плетется история, пугающая своей простотой и жестокостью.

Вацлав Бадлон действительно был сыном домового и морока. И, что самое удивительное, он унаследовал как отцовскую, так и материнскую магию. Может, это было случайной прихотью природы, но мне кажется, что дело не обошлось без Судьбы. Как иначе объяснить тот факт, что мальчику достался женский талант? Никогда до Вацлава Бадлона не было среди мороков мужчин... А потом один появился и немедленно стал чудовищем.

А возможно, чудовищем его сделало не то, кем он родился, а то, как это воспринял окружающий мир.

Как бы там ни было, Бадлон стал тем, кем стал. А десять лет назад, когда Юлка дала демонам Пограничья свободу, он не остался с остальными. Он не поддерживал отношения. Но сразу ушел к Темному двору, решив занять место покойного айвэ. И то, что место уже было занято, его не остановило.

— Так что же получается, — уточнила Ангелина, отставляя в сторону свой бокал с вином. — Тот несчастный, который настоящий айвэ Инар, все эти годы был в плену у Ваца.

— Я думаю, что он мертв, — Павлик решительно покачал головой. — Все эти годы или только последние из них... Нам уже не узнать, когда именно произошла подмена, но мороку не нужен живой объект, чтобы принять его обличье. Так что, думаю, темный стал первой жертвой вернувшегося в мир живых Вацлава Бадлона.

— Не везет все-таки Катерине с советниками, — проворчал Вельзевул Аззариэлевич, а я искренне задалась вопросом:

— Зачем? Вот не понимаю, зачем ему это надо было? Ведь это же совершенно новая жизнь! Никто не знает, кто он. Не каждому дается возможность начать все с чистого листа. Живи, как хочешь — и будь счастливым.

— Ты просто забыла об Арнульве, — подал голос мой бывший директор, а я вся напряглась, потому что о ком — о ком, а об этом оборотне я бы очень хотела забыть, но пока не получалось.

— Я имею в виду, — поспешил исправиться пан Ясневский, — что в тот момент, когда Судия назначал новых Стражей, шонаг был уже мертв, но при этом все еще оставался стихийным магом земли. Вы же понимаете, что это значит для того, кто обижен на целый свет и мечтает о всемирном господстве?

— Потому что любой, кто вернул некроманта к жизни, получает в услужение вечного и очень сильного должника, — закончил за директора Школы Добра Павлик, и мы все замолчали на какое-то время.

— А мне вот интересно, — заговорил вдруг Гаврюшка и, наплевав на робость, потянулся, чтобы налить себе вина, за что немедленно получил по рукам от Павлика.

— Соку себе налей виноградного, — пояснил он свои действия. — До крепких напитков у тебя еще нос не дорос.

Домовенок не обиделся, а ловко ухватил со столика поставленный Ангелиной бокал и, сверкая хитрым глазом, переместился подальше от сыщика, продолжая как ни в чем не бывало:

— Чего он сюда без своего цепного некроманта притащился? Неужели за неделю не нашел секундочки, чтобы его оживить?

И все посмотрели на меня, а я почувствовала, что краснею.

Признаться, это ощущение вдруг вспыхнувших щек и внезапно загоревшихся ушей до недавнего времени мне было почти незнакомо. Но последние события так закрутили мою жизнь, что пришлось смириться с неоспоримым фактом: я умею краснеть. И, если верить отражению в серебряном боку заварочного чайника, излишняя розовость лица меня вовсе не красила.

— Сама не понимаю, как так получилась, — промямлила я и попыталась спрятать глаза, опустив их в бокал с вином. Несомненно, коричная палочка, плававшая в горячих винных водах, смотрелась очень красиво и даже экзотично, но Павлик явно не разделял моего мнения. Он мягко отобрал мой спасательный круг, в роли которого в данный момент выступал бокал с недопитым глинтвейном, заглянул мне в глаза и удивленно прошептал:

— Сонька, ты что же, обвела меня вокруг пальца?

— Я не специально, — заверила его я и, кажется, едва не заплакала от стыда. — Честное слово, я ничего не планировала заранее. Я только в тот момент, как мы вошли в Зал предков, поняла, что лучшего места, чтобы спрятать череп, найти невозможно, что проклятый Гринольв меня просто провоцировал… Поль, правда, когда я шла к той полке, я и не думала брать что-то другое, а потом меня словно черт под руку толкнул…

— Не думаю, что это был черт, — задумчиво протянул мой муж и бездумно почесал шрам, который, наверное, так и останется на его шее до конца жизни.

Вельзевул Аззариэлевич кивнул синхронно мыслям Эро и заметил:

— Хранители — большие мастера по части многоходовок.

— Думаете, это Генка повлиял на меня? — засомневалась я. Неужели правда? Неужели ангел мог сделать что-то, что осталось бы мною незамеченным, а если мог, то как часто он пользовался этим умением? Сколько раз содействовал и подсказывал? Заставлял закрывать глаза на какие-то слова и поступки? Руководил моей импульсивностью?

— Ты слишком много думаешь не о том, — шепнул над моим ухом Павлик и, словно случайно, коснулся губами шеи, а затем громко, уже для всех:

— Послушайте, но ведь кто-то подталкивал меня, чтобы я оживил Арнульва.

— Ну, мой дорогой, — пан Ясневский откинулся назад, с видом сытого кота устроив голову на коленях Ангелины, — включите ваш прославленный мозг или хотя бы воображение. Тут явно действовал кто-то еще. И если этим кем-то не был ваш собственный хранитель, то тогда…

Вельзевул Аззариэлевич замолчал, а мы все смотрели на него, затаив дыхание.

— Тогда? — Ларс не выдержал первым.

— Тогда я затрудняюсь с ответом… — директор Школы Добра прижался губами к запястью своей жены и вдруг громко зевнул. — Да и какая разница, честное слово? Пауль, не все загадки в этом мире можно разгадать. Пусть все останется как есть… — искоса глянул на меня и уточнил, словно между делом:

— Полагаю, череп горемыки Арнульва растворился в пепле котельной.

Я с трудом подавила радостный смешок и ограничилась только сдержанным кивком.

— Ну, и славно! Хотя бы с этим мы разобрались.

— Где разобрались-то, — возмутился Гаврик, который заметно окосел от половины бокала глинтвейна. — А как же дядя Гамлет?

Действительно, как же дядя?

Я посмотрела на Павлика вопросительно и с удивлением заметила, что мой муж как-то вдруг помрачнел. И сразу расхотелось слушать о тайнах и интригах, а захотелось наоборот пожалеть его, поцеловать, погладить по светлой голове и прошептать тихонечко:

— Забудь. Все будет хорошо.

Не выдержав, я протянула руку и ласково провела по видневшейся над воротом рубахи шее. Павлик улыбнулся мне и, прикрыв веки, проговорил нехотя:

— Расследование этих убийств все время так тесно переплеталось с дворцовыми интригами, что в какой-то момент до меня дошло, что это не случайно. Первое, Аугуста Нель и все, что связано со сменой власти в Зачарованном Лесу. Второе, Волчья долина — и снова смена власти… Тут, правда, в лидеры был намечен другой кандидат, но тут (повтор) вмешалась Сонька и…

— И Фенрир теперь в Остроге, — с расстроенным видом закончил Ларс.

— Именно, — Пауль кивнул. — Наверное, вас не удивит, если я скажу, что подобная ситуация наблюдалась всюду… Ну, то есть, вообще везде. Размах деятельности Бадлона поражает, но за то время, что он был советником при Темной королеве, бывший Страж умудрился найти соратников в обоих мирах, в каждом сообществе, начиная от водяных и заканчивая светлыми магами… К каждому он нашел подход. Твоему дяде была обещана справедливость и…

— …и то, что домовые займут достойное место в магической иерархии, — догадался Гаврик.

Пауль помолчал с минуту, а затем продолжил:

— К сожалению, мы слишком поздно поняли, что происходит. Пострадало много хороших людей. Многие погибли, как Аугуста Нель, другие попали в Острог...

— Как дядя Гамлет?

— Как твой дядя, — Павлик кивнул и, прокашлявшись, закончил:

— Но есть еще и третья категория. Это те, кого нам не удалось просчитать, кто скрылся… И думаю, не для того, чтобы прятаться, а с целью вернуться и добиться своего. И, боюсь, — тут он посмотрел на меня долгим нежным взглядом, — в этом есть немного твоей вины…

— Моей? — искренне возмутилась я.

— Твоей, счастье мое. Но тебе нечего бояться. И я говорю об этом сейчас только для того, чтобы между нами больше не было тайн. Твоя импульсивная ярость в отношении Вацлава Бадлона сломала всю тщательно выстроенную игру. Конечно, пока я отвлекал его байками и разговорами, выдавших себя так или иначе заговорщиков арестовали… Но ведь это были далеко не все…

Второй раз за вечер я почувствовала, как меняется цвет моего лица. На этот раз сначала у меня все похолодело внутри, и слезы навернулись на глаза.

— Из-за меня?..

— Не пугай девочку, Павлик, — проворчал Вельзевул Аззариэлевич. — В заговорах такого масштаба всегда бывают те, кому удалось скрыться. Вацлав Бадлон хотел добиться того, чего не добился во время первого восстания, в котором ему «посчастливилось» принять участие.

— Неужели он за всю эту бесконечность времени так и не понял, как мы ошибались? — простонала Ангелина Фасолаки. — Неужели так?

— Увы, сладкая, — Вельзевул Аззариэлевич чмокнул свою супругу в нос. — Для него все по-прежнему осталось черным и белым. И даже три тысячи лет не смогли ему открыть глаза на то, что разделение миров их на самом деле объединило.

— Но как… — все еще не веря в то, каким огромным оказался заговор, о котором я даже не знала. — Как, во имя Матери-Хозяйки, ему удалось втянуть в эту аферу стольких людей?

— Ну, начнем с того, что способ ему подсказала его природа, — ответил Павлик. — А затем он узнал об исследованиях, которые проводил твой… которые проводили местные волки. И вот тебе ответ. Тот, кто не соглашался, был убит… Либо пленен, как граф Бего… Кстати, Вельзевул Аззариэлевич, вы знаете о том, что в ту ночь, когда произошло якобы ваше ограбление, на самом деле…

— Я знаю, — пану Ясневскому не удалось скрыть от нас досаду. — На самом деле, это было просто совпадением.

И он глянул на Пауля таким взглядом, что сыщик только захлопнул рот и кашлянул смущенно. Что же касается меня, то я лишь пожала плечами. Уж мне-то ничто не помешает расспросить его обо всем в спальне. Подробно и с пристрастием. Возможно, даже с применением нечестных приемов.

— У тебя сейчас такое выражение лица, — неожиданно шепнул на ухо тот, кто в данный момент занимал все мои мысли, — что у меня немедленно родилась идея: может, тебе сегодня ночью продемонстрировать новый вид поцелуев?

Он улыбнулся хитро и очень мило, а я, занавесившись от всего остального мира волосами, прошептала, глядя в его сверкающие глаза:

— Люблю тебя.

Люблю и хочу закрыться ото всех на неделю, а лучше на год. Ото всех проблем, от убийств, от расследований, интриг и полукровок. Я впервые в жизни поняла, что значит любить, что значит позволять любить себя. Я впервые осознала, какое счастье можно испытывать только от того, что ты в любой момент, в каждую секунду своей жизни можешь просто смотреть на того, кого любишь...

Но ничего этого я не сказала, конечно. И не потому, что не хотела. И не оттого, что Павлику не надо было это слышать, чтобы понять. Конечно, надо.

Просто неугомонный Гаврик снова задал вопрос:

— А вот вы говорили про природу Вацлава Бадлона, — задумчиво проговорил домовенок. — И еще о том, что не всех заговорщиков удалось поймать. Это что значит?

Павлик вздохнул и нехотя пояснил:

— Мороки у них были в услужении. Причем в добровольном и фактически бескорыстном. До меня не сразу дошло, а только после того, как я сначала столкнулся с Анжелой, которая приняла облик Вельзевула Аззариэлевича, — мой сыщик поморщился так, словно у него заболели зубы и уши одновременно, и виновато покосился на пана Ясневского. — Ну, а потом Сонька столкнулась с ним же в «Пьяной свинье». А вы, то есть он, конечно, оказался оборотнем...

— У меня сейчас мозг взорвется, — пожаловался Ларс и яростно почесал затылок.

Не могу с ним не согласиться, но все-таки снова перевожу взгляд на мужа. Приятно его послушать, даже если мне уже, в принципе, все равно, что к чему.

— И тут я понял, — Павлик самодовольно улыбнулся, — что нельзя... на самом деле, просто невозможно просочиться абсолютно во все сферы. Поэтому заговорщики медленно убирали неугодных, а потом занимали их места, пользуясь услугами морока либо ложными слезами кровавой богини...

— Не называй ее так! — вдруг произнесла я, удивив всех и себя в первую очередь.

— Ладно... — Пауль удивленно пожал плечами, но спорить со мной не стал. — Они использовали тот самый минерал, который лег в основу исследований в волчьей лаборатории. А при наличии капли крови и кусочка материала, который помнит тепло объекта, как выяснили наши химики и что было подтверждено записями, найденными в здешней лаборатории, можно принять необходимый образ... Вот вас, Вельзевул Аззариэлевич, ограбили и...

— И да, — ректор Школы Добра недовольно проворчал что-то на ухо своей жене, — да, я понял, что украденные у меня вещи побывали у Фенрира, и он таким образом смог принять мой облик, чтобы потом встретиться в «Пьяной свинье» с Гелей... Почему он, а не Бадлон?

Павлик покачал головой.

— Теперь уже мы не узнаем. Может, Бадлон был занят в другом месте, а может, Фенрир хотел выслужиться... Теперь уже все равно.

— Теперь, да... — Вельзевул Аззариэлевич окинул меня задумчивым взглядом и произнес. — И вот что странно. Один мой знакомый... провидец уверял меня, что в «Пьяной свинье» в тот день действительно должна погибнуть женщина. И эта женщина, если верить его описаниям, была как две капли воды похожа на тебя, Сонья...

Я почувствовала, как напряглась рука, лежащая на моей талии, как закаменели мышцы груди, на которую я опиралась.

— И вот я думаю, — директор Ясневский смотрел все так же внимательно, — если бы той ночью мы с Ангелиной не отправились в отель, если бы не произошло ограбления, если бы Фенрир не получил каплю моей крови, что бы тогда произошло?

Можно было бы сказать, что в комнате повисла зловещая тишина, но весь эффект от слов Вельзевула Аззариэлевича испортил один впервые в жизни напившийся домовой:

— Фиговый из вашего знакомого провидец, пан Ясневский. Что тут еще думать?

Действительно, что тут думать? Надо просто забыть о прошлом и жить.

Эпилог

Скажи мне кто пять лет назад, что я и дня не смогу прожить бėз Волчьей долины, ни за что бы не поверила. Еще б и в лицо рассмеялась, а может быть, съездила бы по этому лицу кулаком.

Если бы мне кто-то намекнул пять лет назад, что всю свою жизнь я перенесу сюда, в маленький домик, упирающийся окном хозяйской спальни в опушку Призрачного леса, я бы даже время не стала тратить на того безумца, которому такая фантазия вообще смогла прийти в голову.

За пять лет Волчья долина из одного поселка успела разрастись в город довольно приличных размеров. Нет, это еще не было тем самым возрождением Лунных волков, которое когда-то давно предсказывала желтолицая Койольшауки, но определенно, первый шаг в нужном направлении был сделан. И сделал его шонаг Ларс Волк, в ночь празднования Разделения миров вернувшись с клятвоприношения Темной королеве.

Быстрым шагом, пугая Гаврика своим мрачным видом, он прошел до женской деревни и, выйдя на кривую площадь, ударил в бронзовый колокол с такой силой, что тот, издав сдавленный писк, раскололся пополам.

Говорят, женщины высыпали из домов, напуганные этим звуком и сгрудились вокруг волчонка, который волею судеб нынче был их вожаком, самым сильным оборотнем в клане.

Ларс окинул женщин тяжелым взглядом, а когда одна из юных волчиц вдруг сдавленно ахнула, улыбнулась понимающей хитрой улыбкой и принялась скидывать с себя одежду, обнажая упругое охочее до любви тело, прикрыл рукой глаза и, не разжимая зубов, процедил, отдавая приказ тем, кто вот уже несколько недель следовал за ним по пятам:

— Деревню сжечь...

Постоял некоторое время, напрасно ожидая, что взвившийся к небесам сноп оглушительных стенаний и криков утихнет, покачал устало головой и, повернувшись к своему верному соратнику, произнес:

— Гаврик, проследи, за их сборами, пожалуйста. Не хочу прослыть тем, кто раздел всех женщин клана донага. А я пока распоряжусь, чтобы для них все устроили в Усадьбе.

— Тесновато будет... — неуверенно пробормотал домовой, прикидывая, скольких женщин придется переселять. Навскидку их было чуть больше сотни.

— Справимся.

И он действительно справился, хотя с некоторыми вещами приходилось бороться до сих пор. Женщин оказалось гораздо больше сотни. И стало еще больше, когда одиночки, в чьих жилах была хотя бы капля крови оборотня, стали стекаться в Волчью долину со всех отдаленных уголков обоих из миров.

Ларс справлялся. Не могу сказать, что я всегда одобряла его методы, которые в девяти случаях из десяти базировались на банальном шантаже, что не мешало им быть действенными. В какой-то момент я тоже стала его безвольной жертвой, однако не скажу, что это принесло мне несчастье. Наоборот, наверное только в тот день, когда я окончательно поддалась на его уговоры и согласилась переехать в долину, я, наконец, обрела долгожданную внутреннюю гармонию.

Неделю назад мы с Павликом закрыли наш дом в Ивске и повесили на него разрисованную бабочками и цветочками — Оливкина работа — табличку «Продается».

Правда, то счастливое утро немного испортил один неожиданный визит.

Я стояла на пороге уже закрытого дома и прислушивалась к своим паническим мыслям, которые настаивали на том, что я что-то не сделала, где-то забыла самую важную и необходимую в дороге вещь, и вообще, напрасно затеяла весь этот переезд, когда слева от меня раздалось деликатное покашливание, а потом меня окутало одуряюще сладким ароматом белых лилий.

Неожиданный гость больше не был похож на принца. Годы Острога основательно потрепали его и его косу, давно лишенную традиционных колокольчиков.

— Не знала, что ты освободился, — произнесла я равнодушно, рассматривая Эйалгина.

— Теперь знаешь, — ответил он. — Где Жмуль? И где моя наследница?

— Она не твоя наследница. Тебя лишили всех регалий.

— Я не стану разговаривать об этом с тобой. Ты... — он шагнул ко мне и, вцепившись двумя руками в ворот моего плаща, зашипел в лицо:

— Это твоя вина... Все было так близко, только руку протяни, но нет, тебе надо было вмешаться и украсть мою принцессу прямо у меня из-под носа.

— Советую убрать от меня руки прямо сейчас, — ровно произнесла я. — Иначе их уберу я. И уберу прямо в ту урну, что стоит возле лавки мясника.

Эйалгин отшатнулся от меня, брезгливо скривившись.

— Все равно она будет моей, — словно выплюнул он, не сводя злых глаз с появившегося из-за дома Павлика.

— Тебе лучше уйти, — произнес мой муж, равнодушно глядя на самый страшный кошмар своего детства.

— Уходи, Эйалгин, — кивнула я, загораживая от его взгляда Оливку.

К дому подъехал экипаж, и кучер, спрыгнув на землю, подмигнул будущей правительнице эльфов:

— Ну что, маленькая леди, прокатимся с ветерком?

Бывший регент Зачарованного леса молча развернулся и ушел по улице, не оборачиваясь. Я какое-то время смотрела ему в спину, реально размышляя над тем, сдаст ли меня Павлик в эфорат, если я сейчас догоню мерзавца и в превентивных целях перегрызу ему горло. Никто не смеет угрожать моей семье!

Но затем Эйалгин свернул на боковую улицу и скрылся с моих глаз, а одновременно и из моих мыслей. И я тут же забыла о нем и вспомнила о всех тех важностях, которые тревожили меня до появления эльфа.

Вещи мы отправили на наше новое место жительства заранее, собираясь совершить маленькое путешествие, минуя разрывы пространства и мгновенные переходы. Во-первых, мы давно обещали Оливке настоящее приключение, а во-вторых, я позорно боялась пользоваться этим прогрессивным способом передвижения сейчас, когда маленькой Уне, в быту именуемой Пирожком, едва исполнилось четыре месяца.

Павлик подтрунивал над моим безосновательным страхом, но от путешествия не отказался. Он вообще был страшно доволен из-за нашего переезда, улыбка в последние несколько дней словно приклеилась к его лицу. Он помог мне забраться в экипаж, устроил корзинку с Пирожком на сидении, заманил Оливку на козлы к кучеру, а потом с коварным видом задернул шторки на окнах и повернулся ко мне.

— Никаких больше клиентов, — бормотал он, целуя мою шею и нетерпеливо пробираясь длинными пальцами за край декольте. — Никаких переговоров с поставщиками, туристов этих проклятых... Моя, только моя...

— Поль, — я смехом попыталась замаскировать сорвавшийся с губ стон. — Нельзя быть таким ревнивым...

— Я не р-р-ревнивый, — прорычал он, когда ему Все-таки удалось расстегнуть пуговицы на моем платье. — Я просто жадный очень... У нас, у домовых, это вообще-то положительная черта. Ты не знала?

Я вообще много чего не знала в этой жизни до встречи с ним.

И мне до сих пор иногда не верилось, что все происходящее не сон, что я не проснусь в холодной постели женского флигеля и не разрыдаюсь от бессилия и тоски. Не проснусь. Не разрыдаюсь. Не в женском флигеле. Он, как и многое другое, пал жертвой реформистских устремлений моего младшего братца.

Да, и именно благодаря этим устремлениям я сейчас разбирала коробки, пытаясь подготовить свой кабинет к первому рабочему дню, пока Пауль выгуливает Оливку с Пирожком в местном парке.

Мать-хозяйка! Мой первый рабочий день на новой должности, а у меня ничего не готово. Я не знаю с чего начать, как смотреть в лица всем этим женщинам — взрослым, растерянным и несчастным.

От грустных дум меня, как обычно, отвлек Павлик. У него вообще, по-моему, внутренний радар, который на расстоянии десятков километров улавливает малейшее изменение в моем настроении.

— Грустишь, Рыжик? — поинтересовался он, заходя в мой пока еще разрушенный кабинет с Пирожком на руках.

— Павлик! — я несерьезно попыталась изобразить возмущение, когда забирала у него Уну. — Я же просила тебя...

О чем я его просила, я забыла в тот миг, когда две маленькие ямочки появились на розовых от прохладного воздуха щеках. Я что-то радостно заворковала, автоматически переходя на бессмысленный рифмованный лепет, который в последнее время лился из меня просто водопадом.

— Твоя фантазия меня пугает, — рассмеялся Павлик негромко, заметив, что Уна, загипнотизированная моим импровизированным бредом, мгновенно уснула. Впрочем, как всегда.

— Ты сам виноват, — ответила я ворчливо. — Зачем принес сюда малышку?

— Она хотела к маме. Я тоже, — проследил за тем, как я укладываю дочь в корзину, а затем обнял меня сзади и прошептал, ткнувшись холодным носом в ямочку на шее:

— Давай закроем входную дверь, и пока Пирожок спит...

— И пока Пирожок спит, ты покатаешь ее по парку, — сопротивлялась я исключительно из вредности, — и дашь мне немного поработать.

— К чертям работу... Ты у меня умница... Ты найдешь, что сказать, и без предварительной подготовки.

— Павлик... — уговаривать он всегда умел очень хорошо, но сегодня я была настроена решительно:

— Оливка же...

— Оливка выносит мозг твоему братцу... Сонюш, я так соскучился... С этим переездом дурацким мы уже целую вечность не...

Как же, целую вечность... Где вечность, а где два дня?

— И мне надо готовиться... Завтра придут женщины, а у меня ничего не готово... — мысли о несчастных взрослых волчицах, которых, по задумке Ларса, я должна буду научить жить, отрезвили меня и немного охладили пыл моего темпераментного мужа. — С чего мне начать, Павлик?

— Начни со своей истории, — ответил он серьезно — Расскажи о том, как это здорово, когда ты позволяешь кому-то научить тебя любви...

Конец.

Content

Ли Марина Пограничье

Марина Ли Пограничье

Пролог

Часть первая Зачарованный лес

История одного коварного преступления, которое закончилось постыдным разоблачением

Праздничная история. День поцелуев

История o том, как Павликан Ирокезович Жмуль превратился в Пауля Эро

Часть вторая Речной Город

Краткий незаконный экскурс в историю магического домоводства, проведенный Гавриилом Пяткиным по просьбе его друзей

Последнее письмо правительницы Зачарованного леса Аугусты Нель

Верховный суд

История о рабочих и нерабочих отношениях

Сказка «Русалочка»

История о должниках, долгах и шантажистах

История Ларса Волка

Эпилог