Алексей ГЛЕБОВ

ЗА ЖУРАВЛЯМИ

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

ПОВЕСТИ

ЗА ЖУРАВЛЯМИ

Савельеву И. С.

Прошло уже много лет, а это самое раннее помню все так же отчетливо… Теплый, солнечный день. Я еще не умею ходить. Ползу по лужайке, недалеко от дома. Вижу отдельные темно-зеленые травинки и небольшие ниточки паутинок, блестящие в лучах низкого закатного солнца. Здесь же, на лужайке, со спутанными передними ногами, щиплет траву лошадь. Я подползаю к лошади, опираюсь руками на ее заднюю ногу и встаю… берусь за длинные волосины хвоста и дергаю их… Что было дальше, не помню. Мать рассказывала, много позже, что все это видела соседка. Когда старая умная лошадь задней ногой осторожно откинула меня, я упал…

— Анисья, лошадь Федьку убила! — закричала соседка со своего крыльца.

Мать опрометью выбежала из дома и схватила меня на руки. Как она говорила, с испуга я «зашелся», а потом «отошел» и начал плакать. Этого я тоже не помню.

* * *

Мне три или четыре года. Мать возится у печки с ухватами, а я стучу молотком, забиваю гвоздь. Гвоздь не стоит, и я забиваю его лежачим. Он уже глубоко впился в скамейку, а я все колочу… Подходит мать, молча отбирает молоток, кладет на полку и уходит… Свою мать я помню черноволосой, гладко причесанной, с ярко-розовыми кружочками на щеках. Я очень долго считал, что мою мать назвали потому Анисьей, что румяные щеки ее похожи на анисовые яблоки.

* * *

К нашей деревеньке близко подступают леса, где зимою в пухлых сугробах прячутся тетерева, а по обочинам мало наезженных лесных дорог бродят волки.

Ранней весной и осенью через деревню пролетают стаи гусей, уток и журавлей. Утки обычно летят ночью. Летят они низко, стремительно, с шелковистым посвистом крыльев. Журавли летят днем. Нельзя без волнения смотреть, как высоко в небе движутся их клинья. И оттуда, с поднебесья, слышится призывное «курлы, курлы, курлы».

Иногда, чтобы отдохнуть и подкормиться, журавли по сигналу вожака снижаются и садятся на луг, а чаще всего на зеленые всходы ржи, как у нас называют — «зеленя». Садились они и за околицей деревни, недалеко от нашего дома. Поймать или подбить перелетную птицу была тогда мечта не только наша ребячья, но и взрослых охотников. Завидев журавлей, я, шестилетний мальчишка, брал небольшую палку и ползком близко подбирался к отдыхающей стае… Но стоило мне приподняться и замахнуться палкой, как стая, по тревожному сигналу вожака, взлетала. Я заходил с другой стороны, полз, поднимался, но, прежде чем успевал бросить палку в ближайшего журавля, стая опять взлетала и опускалась на другом конце поля. Однажды, после такой неудачной охоты, я возвращался домой. У овина встретил старика Калакутина, деда Михайлу. Сняв картуз, я поздоровался.

— Здравствуй, Федюша, — ответил дед. — Ты, часом, не журавлей ловил?

Я промолчал. Он, конечно, видел, как я гонялся за птицами.

— Этой палкой журавля не добудешь, — сказал дед Михайла. — Ружье надоть…

Я, конечно, тогда не поверил словам старика, да и никакого ружья у меня не было… И когда на поле снова опускалась стая, я опять гонялся за журавлями. Иногда подкрадывался совсем близко, уже видел их голенастые журавлиные ноги, но стоило мне приподняться, как стая поднималась и улетала…

Досадуя на свою неловкость и чтобы еще раз не встретить деда Калакутина, я задворками направлялся домой.

* * *

Девяти лет меня отдали в церковноприходскую школу. В покосившейся хате, в два окна, с вихрастой соломенной крышей, стояли три или четыре парты и несколько скамеек. На стене висела небольшая грифельная доска, привезенная из города нашим учителем Нилом Константиновичем. Нил Константинович приехал к нам в деревню из города. Говорили, что у него там вышли какие-то неполадки с начальством, а может, и с полицией. Староста наш, Корней Лунин, как-то проговорился по пьянке, что урядник просил присматривать за учителем. И если чего недозволенное заметит, докладывать. Но учитель вел себя пристойно: самогонку, как батюшка Игнатий, не пил, с учениками обращался строго, но справедливо, линейкой по рукам не бил, в угол не ставил.

Попа Игнатия ученики боялись. Жил он в соседнем селе (там и церковь была). А в неделю раз, а то и два приезжал на бричке к нам в школу читать закон божий. Плохо было тому, кто, бывало, не выучит молитву. Поп Игнатий таскал за волосы, давал подзатыльники, стращал наказанием господним. И если вдобавок на нерадивого ученика жаловался родителям, то дома тоже была порка.

Меня пороли не так часто. Отец хоть и был не прочь взять вожжи и полоснуть ими разок-другой, чтобы я поменьше баловался и почитал старших, да мать этих побоев не любила. А ее он уважал и слушал.

Чаще всех попадало от попа второкласснику Тимохе. Тимоха неплохо читал и решал задачки, но никак не мог запомнить ни одной молитвы. Завидя в окно попа, подъезжающего к школе, Тимоха просил приятелей подсказать ему, в случае спросят.

— Ильюшка, подскажи молитву, — обращался он чаще всего к своему соседу по парте. — Две бабки дам.

И когда поп Игнатий в длинной черной рясе садился за учительский стол, Тимоха притихал, съеживался, хотя и был не из робких. Трезвый поп иногда щадил его и не спрашивал. Но если был хоть немного подвыпивши, то, увидев Тимоху, сердито подзывал:

— Восстань, отрок, и подь сюда.

Тимоха нехотя подходил к столу. И поп Игнатий начинал спрашивать молитвы. Экзамен обычно кончался поркой.

Однажды, спросив Тимоху «Отче наш» и не получив никакого ответа, поп взял его за ухо и больно крутнул.

Тимоха терпеливо смолчал.

А когда поп Игнатий попросил прочитать другую молитву — «Верую», Тимоха посмотрел на него злыми, в слезах, глазами, выпалил:

— Пошел ты к хренам, батюшка, со своими молитвами.

И убежал. Больше он в школу не являлся.

* * *

К пасхе занятия в школе обычно заканчивались, наступала пора мальчишеского веселья. Когда теплое весеннее солнце сгоняло снег и просушивало землю, ребятня играла в лапту, в бабки, в чехарду, а некоторые пропадали на речке, ставили верши. В вершах иногда попадала крупная рыба: окунь или щука. И тогда радовались не только рыбаки-мальчишки, но и взрослые, потому что большая рыбина харчам подспорье. А хлеба, картошки, огурцов и других продуктов к этому времени ни в одном дворе, кроме богатеев Головачевых, ни у кого уже не было. За долгую зиму все поприели. А у кого ребятишек много, пятеро и больше, так те и вовсе сидели полуголодными с январских морозов.

Мы с Тимохой облюбовали один плес, где приловчились ловить в верши крупных окуней. По уговору рыбу делили поровну, в чьей бы верше ни попалась.

Еще до восхода солнца, как только пастух выгонял стадо, Тимоха прибегал ко мне и мы шли проверять наш улов. Иногда с нами ходил старший, еще не женатый Тимохин брат Авдей. Он брал с собой небольшой сачок на длинной палке и ловил им рыбу прямо с берега.

Когда вешняя вода в речушке спадала и рыбы становилось мало, мы ходили на озеро в соседнюю деревню Разбегаевку, ловили окуней на самодельные удочки. Без Авдея не ходили, боялись: разбегаевские ребятишки срезали у нас с удочек крючки, купали в озере прямо в одежде, а случалось, что и колотили. С Авдеем же не трогали. Его знали во всей округе как лучшего охотника. Ружье, правда, было у него плохое, старенькая шомполка с треснувшим ложем, но зато знал он все звериные повадки. И мужики из соседних деревень не раз приходили к нему с просьбой «унистожить» лисий выводок или повадившегося в стадо волка.

Была у Авдея еще одна страсть — любил лошадей. Верховую езду любил. Бывало, ни одного хорошего коня в табуне не пропустит, чтобы не сесть на него и не покататься. И чем упрямей и норовистей была лошадь, тем заманчивей было ему оседлать ее. В общем, лошадей он любил, я думаю, пуще рыбной ловли и охоты.

* * *

Самым богатым мужиком в деревне считался Головачев. Говорили, что он дальний родственник самому барину Мосолову, имение которого находилось в двадцати верстах от нашей деревни. У Головачева были три верзилы сына. Старший Назар был женатым, а Михаил и Кузьма ходили париями. Братьев на деревне звали Головачатами, а отца Головачом. Хозяйство у Головача было крепкое. Он арендовал у барина десятин пятнадцать земли, а обрабатывал их руками наших же мужиков. Получалось так: мужики, имеющие не больше двух-трех десятин земли, как правило, уже к рождеству оставались без хлеба. И тогда, чтобы не умереть с голоду и не уморить ребятишек, шли за помощью к Головачу. Тот охотно давал несколько пудов ржи или овса, но требовал за это отработать. Кроме того, Головач скупал у мужиков сорный, нетрепаный лен и нанимал, опять же мужиков, в трепальщики. Трепаный лен сыновья отвозили в город и продавали там по высокой цене.

Мужики втайне не любили Головача, но при встрече снимали картузы, почтительно кланялись. Да и как не поклонишься, если с Головачом бражничали не только староста Лунев и земское начальство, но даже помещик Мосолов, когда проезжал на легкой пролетке через нашу деревню, заезжал к Головачу.

По престольным праздникам и на масленицу Головачата запрягали в дорогую, украшенную медными бляхами сбрую своих сытых пегих коней и раскатывали с гармонией по деревне, распевая срамные частушки. Был у них на зависть Авдею полуторагодовалый жеребец Ветерок, горячий, норовистый, красоты необыкновенной. Когда Авдей видел его, то замирал весь и подолгу стоял как вкопанный. Любовался. Однажды в табуне Авдей хотел обуздать Ветерка, чтобы прокатиться, но тот сбросил его и убежал. Так Авдей и не поймал его больше в тот раз. Узнав от кого-то, что Авдей пробовал объезжать жеребца, Головач перестал водить его в табун, пас на своем лугу, а на ночь, чтобы он не брыкался и не кусал другую скотину, ставил отдельно в клеть, рядом с двором.

Как-то в ночном Авдей сказал нам, сидя у костра:

— А я все-таки обуздаю Ветерка.

— Не усидишь, скинет, — засомневались мы.

— Знамо, не усидишь… Он и Головачат сбрасывал. Сам видел, — сообщил Тимоха.

— А меня больше не сбросит… Вот увидите…

Мы не возражали больше, но Авдей понимал, что мы не верим ему.

Просидев у костра с полночи, и понарассказав друг другу разных небылиц, мы уснули. А когда проснулись, то Авдея с памп не было. Костер затухал, и мы больше не подбрасывали в него хворосту, потому что ночь кончалась, на востоке уже розовел восход.

Вдруг со стороны деревни послышалось ржанье. И когда в сером сумраке утра увидели всадника, догадались: «Авдей… Авдей на Ветерке». Конь не шел, а будто плыл в жидком молоке тумана. Казалось, что какое-то невидимое течение заносит его все время в сторону… Вот всадник опустился в ложбину, и мы потеряли его из виду…

— Сбросил, — сказал кто-то. — Не усидел.

— А ты бы усидел?! — с вызовом спросил Тимоха, огорченный за брата.

Из-за леса показалось солнце. Трава, туман и низкие кусты порозовели. И когда всадник вынырнул из ложбины, то светло-серый в яблоках конь был тоже розовым. Мы уже хорошо видели пригнувшегося к холке Авдея. Подъехав к нам, он натянул поводья: Ветерок встал на дыбы, сделал «свечу».

— Ну как, хорош Конь-огонь?! — торжествующе спросил Авдей.

— Хорош, — заулыбались мы. — Так и пляшет.

— Вот так-то… — победоносно сказал Авдей. Он еще раз натянул поводья, стукнул Ветерка босыми пятками по упругим бокам, и жеребец, задрав морду, поскакал к деревне.

Что произошло дальше, мы узнали потом. Пригнав жеребца в деревню, Авдей поставил его обратно в клеть и пошел домой. И когда он уже подходил к своей избе, его догнал шедший за ним по пятам младший сын Головача, Кузьма, и ударил колом по голове. Авдей упал. Очнувшись, вполз на крыльцо и снова потерял сознание. Вышедшая за водой мать Авдея тетка Ульяна, увидев сына с проломленной головой, уронила ведра, заголосила…

* * *

Авдей выжил, но болел долго, до самой зимы. А когда поправился, то, говорят, замышлял пустить Головачам под застреху «красного петуха», но не пустил. Часто ходивший с ним на охоту Нил Константинович отговорил его от поджога. С учителем Авдей, видать, подружился крепко.

Как-то Тимоха рассказал нам, что слышал, как они разговаривали, ругали богатеев и самого царя. Тимоха даже запретную песенку слышал и тихонько спел нам:

Нагайка ты, нагайка,

Тобою лишь одной

Царь Николай и шайка

Сильны в стране родной.

Песню эту скоро узнали и мужики. Авдей же, по совету учителя, уехал в город и пристроился там сцепщиком вагонов на станции.

* * *

Учился я хорошо, и когда окончил церковноприходскую школу, то хотелось мне учиться дальше. Отец с матерью долго гадали, отдавать меня или не отдавать в земскую четырехклассную школу, и решили не отдавать. Нечем платить.

— Поработаешь в хозяйстве, Федя, а там поглядим. Может, полегче будет, — успокаивала меня мать.

— Как же — будет… — плакал я. — Держи карман шире… Я в школу хочу…

— Перестань, — прикрикнул отец и достал вожжи, чтоб меня унять. Обычно в таких случаях мать отбирала у него вожжи, а тут не отобрала. Отец, конечно, унял меня, но в тот раз я сильно обиделся на мать.

* * *

Итак я стал работать в хозяйстве. Хорошо помню день, когда отец взял меня весной в поле, чтобы обучить пахать. Нашему старому коню Кобчику тяжело было таскать плуг, и отец все время хлестал его кнутом. Как сейчас вижу исполосованную крест-накрест потную спину Кобчика и его напрягшиеся до дрожи задние ноги. Отец хлестал Кобчика беззлобно, как бы помогая ему в работе. Ударив кнутом, любовно приговаривал: «Ну, милый, как-нибудь… тяни…» И Кобчик тянул.

Когда за плуг вставал я, то отец шел вместе со мной сзади. Я чувствовал на своих руках его большие теплые руки и слышал прерывистое дыхание. «Не заваливай… Не заваливай…» — подсказывал он. Это означало, что плуг я держал косо, наклоняя то в одну, то в другую сторону. Потом отец оставлял меня одного, и я допахивал борозду самостоятельно.

* * *

Наступил жаркий август 1914 года.

Я сейчас не могу точно сказать, кто первый принес это страшное слово, кажется, почтальон, но помню, как всполошило оно всю деревню: «Война!»

Узнал я об этом по плачу в избах, по воинственным выкрикам подвыпивших мужиков, по скорбным взглядам старух. На второй или третий день после объявления войны с Германией потянулись по пыльной дороге мимо еще не убранных полей под бабий плач телеги с мобилизованными мужиками. А еще через несколько дней начали отбирать пригодных для войны лошадей. Снова заплакали в избах. Горевали все: и бабы, и старики, и ребятишки, так привыкшие к своим кауркам, савраскам и звездочкам. Опустела деревня. Уныло стояли несжатые нивы ржи, поникли к земле уже пожелтевшие овсы, долго, до самых холодных осенних дождей, стояли неубранными поля с побуревшим льном. Да все и не успели убрать: в доброй половине дворов остались одни женщины, ребятишки да старики.

В первую же военную зиму обесхлебили многие. Пошел побираться, просить милостыню по чужим деревням дед Калакутин, старуха у него умерла, а сына взяли на войну. Скоро умер от тифа и он сам. Как сейчас помню его похороны. В избу пришло много соседей. У гроба стояла тетка Надежда с четырехлетним сынишкой Филькой, дальними родственниками старика, пришел поп Игнатий, помахал дымящимся кадилом, отслужил молебен. Когда он умолк, стало слышно, как верещал за печкой сверчок, единственное живое существо, оставшееся в избе после смерти старика.

* * *

Нашей семье повезло: отца по возрасту не взяли на войну. Иногда он хорохорился, говорил, что если бы его взяли, то он лихо бы бил германца, потому что солдат он бывалый, воевал десять лет назад с японцами. И был будто бы лучшим наводящим у себя на батарее.

Подвыпивший, бывало, командовал:

— Беглым огнем, картечью по противнику…

Я отвечал ему:

— Пли!

Довольный, он трепал меня по вихрам, но шумел недолго. Мать быстро укладывала его спать.

Как-то осенью на второй год войны он сказал мне:

— Собирайся, Федя, завтра поедем в город.

Наутро, как только рассвело, мы запрягли нашего Кобчика, положили в телегу два мошка овса, охапку сена, накрыли все мешковиной и поехали в город. Ехали долго, а когда солнце поднялось уже высоко и я начал подремывать, под колесами телеги загрохотали камни мостовой. Мы въехали в город. Проехав немного по тряской дороге, отец остановил коня у лавки с вывеской «Овес и сено».

— Подожди тут, — сказал он, передавая мне вожжи, а сам пошел в лавку. Я слышал, как он громко с кем-то там спорил, потом вышел, взвалил мешок овса на плечо и понес к весам, которые стояли наружи. Я свалил с телеги второй мешок и волоком подтащил к весам. Приказчик взвесил мешки и отсчитал отцу деньги.

Потом мы поехали по городу дальше. Я разглядывал каменные дома, высокую колокольню и голубей, которые кружились над ней. Навстречу нам из церкви шли женщины, монашки в черном одеянии, ковылял солдат на одном костыле. У трактира валялся мужик в совсем новеньком картузе. Остановились мы перед базарной площадью, где было много пустых подвод. Отец выпряг коня, повернул его мордой к телеге и, сказав мне «сиди тут», пошел на базар что-то покупать. Оставшись одни, я подумал: как бы меня тут не обокрали. Хотя красть-то, кроме мешковины, охапки сена и веревочного кнута, было нечего.

Отец вернулся скоро. Он принес мне большой кусок развесного пряника. Матери купил цветастый платок.

К соседней с нами подводе пришел с базара безрукий солдат. Возницей у него был паренек моих лет. Отец подошел к солдату.

— Отвоевался, служивый?

— Как видишь.

— Ну как там, гонят германца?

— А чего их гнать, — усмехнулся солдат, — они сами скоро побегут, своих буржуев бить… А мы своих…

— Это как же понять? — спросил отец.

— А так… За што воевать-то? Что германцу, что нам.

— Как — за что? За отечество. За царя-батюшку.

— А ты сам-то воевал за царя-батюшку?

— А как же… В четвертом годе с японцем воевал.

— За царя-батюшку? — переспросил солдат.

— За него.

— Ну и много он отвалил тебе за усердную службу?

Отец растерялся. Поскреб в бороде.

— Положим, оно так… Ничего… Окромя…

— Окромя того, что брюхо к спине притянул.

— Оно, конечно, — запнулся отец. — Голодно… Опять же…

— Опять же волки грызутся, а у овец шерсть летит… Офицеры да генералы награды зарабатывают, а нам, усердным, которые за царя-батюшку воюют, руки-ноги отрывает.

Солдат кивнул на пустой, заправленный под ремень рукав.

Отец промолчал.

Потом разговор пошел спокойней. Расспросили друг друга про урожаи, про сенокос, про цены на лен, узнали, кто на какой мельнице рожь молол и сколько за помол в этом году берут. А когда опять заговорили про войну, солдат сказал:

— Не нужна она, браток, нам. Ни рабочим, ни мужикам, ни бабам нашим.

Всю дорогу домой отец ехал молча.

* * *

Однажды в середине зимы 1915 года к нам зашел Тимохин отец, дядя Харитон, и рассказал, что в городе расширяется мастерская братьев Щукиных, будут делать кровати для лазаретов, набирают подростков в подручные слесарям.

— Может, отвезем ребят, — сказал отцу дядя Харитон. — Все равно скоро жрать нечего будет, а там хоть рукомеслу научатся. Им вдвоем веселее будет… Да и Авдей там. В случае забалуют, маленько приструнит.

Отец посмотрел на мать, та молчала.

И через неделю нас с Тимохой отвезли в город.

* * *

Мастерская Щукиных только называлась мастерской, на самом же деле это был небольшой заводик с литейной, где отливали печные вьюшки, сковороды, утюги и другую мелочь. Кроме литейной, на заводе были две слесарные мастерские: в одной изготовляли железные кровати, в другой делали висячие замки разных размеров и ключи к ним. Мы с Тимохой попали в «Замковую». Он подручным к маленькому, тщедушному и беспокойному старику Архипову, который за свою горячность имел шутливое прозвище «Самовар», а я к Константину Макаровичу, всеми на заводе уважаемому дяде Косте, которого любили за незлобивый и независимый характер. Дядя Костя не скрывал своей неприязни к царскому строю и при случае, в разговоре с рабочими, мог запустить «шпильку» не только в продажных министров, но и в самого царя-батюшку.

Осмелев, как-то Тимоха спел ему частушку про царя Николая и его шайку.

— Молодец, — одобрил дядя Костя. — Ну, а как Федя, — показал он на меня, — свой парень?

— Свой, — ответил Тимоха. — Мы с ним эту частушку еще в деревне выучили.

— Ну, вот и хорошо… Значит, в нашем полку прибыло.

С этого дня мы подружились с дядей Костей.

* * *

Жили мы с Тимохой в полуподвальной комнатке недалеко от вокзала у доброй и проворной женщины Марьи Пановой, бездетной и недавно овдовевшей. Мужа ее, кровельщика Степана Панова, убили в первый же месяц войны. Об этом ей написал земляк Степана, служивший с пим под Могилевом в одной роте.

На наше грошовое жалование тетка Марья варила нам чугунок похлебки. По воскресеньям покупала в мясной лавке кости, и тогда похлебку ели с наваром. На загладку высасывали кости. Я разбивал их старым увесистым молотком, а Тимоха полагался на свои крепкие зубы.

Простояв у тисков половину рабочего дня, шесть, а то и семь часов, мы шли на перерыв. У бачка с кипятком выстраивалась очередь подручных. Каждый нацеживал себе железную кружку. Кипяток пили кто с куском хлеба, кто с картофелиной, кто с лепешкой, а кто и пустой, вприглядку. Мы с Тимохой не горевали, что у нас нет ни картошки, ни хлеба, потому что знали: тетка Марья обязательно накормит нас дома похлебкой.

Вечерами играли в шашки или ходили к Авдею в гости. Жил он за станцией, в тупике, на железнодорожном пути, в старом вагоне. В вагоне постоянно топилась чугунная, на коротких ножках, печурка. Придя с мороза, я и Тимоха протягивали руки к ее малиновому жару, грелись.

Однажды придя к Авдею, мы застали у него дядю Костю. Дядя Костя не прервал своего разговора, дав понять, что нас он не опасается, что мы свои. Он говорил Авдею, что надо агитировать железнодорожных рабочих на всеобщую в городе забастовку. Просил, чтобы железнодорожники, при случае, препятствовали отправке солдат на германский фронт.

— Большевистская организация города поможет вам, — сказал дядя Костя. — Да вот и ребята в стороне стоять не будут.

Мы с Тимохой переминались с ноги на ногу, не зная толком, чем мы можем быть полезными.

Но работа скоро нашлась. Как-то после смены дядя Костя позвал нас с Тимохой к себе домой. Напоив чаем, улыбаясь, спросил:

— Ну, какую с вами возьмем линию: кадетскую, эсеровскую или большевистскую?

Мы молчали, боялись ответить невпопад.

— Линия наша с вами, ребята, ясная и определенная, — ответил за нас дядя Костя. — Долой войну! Долой царя и буржуев! Землю крестьянам, а фабрики и заводы рабочим. Долой штрафы и 12-часовой рабочий день! Понятно?

— Понятно, — согласились мы. — Это чья же линия?

— Как — чья? Наша с вами, рабочая, большевистская.

— Здорово!

— Вот и приступим к делу, — сказал дядя Костя. Он достал стопку белых листков бумаги и три карандаша. Дал нам с Тимохой по карандашу и по листку бумаги. Под диктовку, не торопясь, мы написали первые листовки, а дальше дело пошло быстрее. Тимоха, правда, переписывал медленнее, чем мы с дядей Костей, но тот, поглядев на его крупные кривые буквы, подбадривал:

— Ай, да Тимоша, да у тебя явственно выходит. Без очков разглядишь.

Когда писать закончили, дядя Костя расставил на наших листках восклицательные знаки. Гордые тем, что и мы участвуем в большом и справедливом деле, мы пошли домой. Наутро к столбам, к стенам домов подходили люди и читали: «Долой войну, развязанную царем и буржуями! Долой помещиков и капиталистов! Заводы — рабочим! Землю — крестьянам! Рабочие, боритесь за свои права!»

Часть листовок расклеили мы с Тимохой. Остальные Шурка. Шурка мог прилепить листовку где угодно: на станции, на почте, на любом столбе, даже на дверях полицейского участка.

* * *

Немного расскажу о Шурке.

Отца у Шурки не было. Считался он незаконнорожденным. До того как Шурка стал босяком, жил он неплохо. Мать его служила у купца, вязала на продажу шерстяные платки, и Шурка учился даже в третьем классе гимназии. Но потом мать сошлась с каким-то Гусевым, который приезжал в наш городок из Москвы к своей родственнице. Гусев этот будто бы имел в Москве книжную лавку. Он увез с собой и Шуркину мать и Шурку. Что там случилось, никто толком не знал. Только Шурка приехал снова в родной городок и поселился у своей бабки на Вокзальной улице, в небольшой каморке. Шурка дружил с Авдеем. Водился с машинистами, смазчиками, сцепщиками, с деповскими рабочими. Был он общителен и разговорчив. При случае, если у него была охота, он таскал из депо на свалку стружку, подавал ремонтным слесарям нужный инструмент, помогал и смазчикам — бегал с масленкой на склад за маслом. По базарным дням Шурка, заложив руки в карманы широких, не по росту, штанов, шатался по базару, присматривал где что плохо лежит. Но, кроме съестного, говорят, ничего не крал. Случалось, что деповские рабочие посылали его за шкаликом и за воблой. И тут уж можете быть спокойными: Шурка принесет сдачу, не утаив ни одной копейки. Рабочие любили его за такую рыцарскую честность и не обижали. В получку, бывало, кто пятак даст, кто гривенник, а кто и пятиалтынный отвалит. Набрав рубля на полтора мелочи, Шурка все отдавал бабке.

Но это еще не все о Шурке.

У него была удивительная память. Он помнил целые главы из прочитанных им любовных романов, знал тексты многих запрещенных листовок, и если хорошенько его попросить, то мог прочитать наизусть даже несколько страниц из Евангелия и «От Луки» и «От Матвея».

* * *

Слесарное дело я полюбил. Может, потому, что у меня был хороший наставник дядя Костя, он толково, без подзатыльников, объяснял мне, как правильно держать инструмент, с какой силой нажимать напильник. Учил рубить зубилом. Зажав, бывало, брусок в тисках, я пробовал гнать толстую стружку. Вначале не получалось: не умел держать правильно зубило. Вперед наклонишь — получается не тот угол, стружка не идет. Отклонишь назад — зубило соскакивает, скользит по поверхности. Чуть зазеваешься, посмотришь на Тимоху, как он болванку ключа опиливает, — молотком по руке стукнешь. А потом научился, даже гордость какая-то появилась за свое умение. И мне стали поручать другую, более сложную работу.

Тимохе было труднее. Его наставник Самовар чуть что — подзатыльники лепил. Только и слышишь, бывало: «Эй, раззява, ты как инструмент держишь?!»

Тимоха, правда, огрызался. А один раз, получив затрещину, схватил своего учителя за руки и так тряхнул, что у того очки с носу слетели. Хотели Тимоху выгнать из мастерских, да дядя Костя уговорил старого слесаря не поднимать шума, и Тимоха остался.

Иногда по мастерским ходил сам старший Щукин, с черной смоляной бородой, в распахнутой поддевке, похожий на Стеньку Разина. Тогда у мастера Лукича краснела лысина и он подобострастно объявлял: «Фрол Романович изволит идти!»

И когда Щукин проходил мимо ряда верстаков, за ним, отставая на шаг, семенил Лукич. Некоторые рабочие, которые робкие, кланялись, но большинство не замечали хозяина и продолжали свою работу: кто зубилом рубил, кто болванку ключа обтачивал, кто дрель вертел. После обхода Щукин распекал Лукича за непорядки, и нам сыпались штрафы. После таких посещений дядя Костя обычно наставлял робких.

— Что ты все кланяешься, Митрич, — обращался он к пожилому и смирному слесарю. — Надо рабочую гордость иметь. Он тебя за горло берет, штрафами давит, а ты поклоны бьешь.

— Верно говорит, — поддерживали дядю Костю слесаря. — Хоть он и «Стенька Разин», да не наш.

А штрафовали, бывало, за всякое: зазубришь крейц-месель — штраф, сломалось сверло — штраф, потерялся метчик для нарезки резьбы — двойной штраф.

* * *

Помню ясный весенний день 1916 года. Через закопченные, замызганные окна мастерской пробивается золотой сноп солнца. Во дворе завода зеленеет недавно распустившийся клен. У клена возятся столяры, затоваривают готовые замки в ящики.

— Возьми инструмент, Федя, — сказал мне дядя Костя, — и пойди на лабазы, там от большого замка ключ потеряли. Лабаз открыть не могут… От купца Скворцова прибегал мальчишка…

Я взял чемоданчик с инструментом и пошел на торговую площадь. День был теплый, солнечный. На площади, у лабазов стаями летали воробьи, по мостовой деловито, не торопясь, ковыляли сизари-голуби. У одного из складов вытянулась вереница телег. Приехавшие за отрубями и за другим товаром мужики из окрестных деревень сидели в стороне, у них был вынужденный перекур.

Я подошел к мужикам. Один из них рассказывал:

— Захворал быдто у царя ребетенок: день плачет, два плачет, а помочь ему нихто не может. Призвали дохторов разных: наших расейских, англиканских, еще хранцузких, ну и прочих… Дохтора головами крутят, градусник ставят, микстурами разными поят, а парнишке обратно худо. Не помогает… Тогда призвали, говорят, из Тюмени конокрада. Гришку Распутина. Составил он, сказывают, лекарство с наговором и вылечил парнишку… И через это первейшим помощником у царя стал… С царем у их навроде бы теперь дружба. Гришка его по плечу хлопает, папашкой называет… Сказывают, и министров назначает он, Гришка… На кого перстом укажет, тот и министр… Кажинный день, говорят, дорогое вино «мадеру» глушит, да за мамзелями ударяить… А харчуется с царского стола, ест-пьет — сколько душа примет, от пуза…

— Шарамыга… Жулик, — вставил кто-то.

— Известно, жулик, — согласился мужик и продолжал: — Висела, сказывают, во дворце, в одном зале огромадная люстра…

— А это что такое — люстра?

— Лампада такая, хрустальная, пудов на двадцать, — разъяснил мужик. — Ну, вот… Пробрался ночью Гришка в залу и подпилил крюк, на каком энта лампада висела… А утром и говорит царю: «Мальчонку в залу чтобы больше не пущать». — «В чем дело? — спрашивает царь. — Почему такое — не пущать?» — «Не пущать, и все тут… — говорит Гришка. — Было у меня ночью видение…» А через неделю люстра энта с потолка как хрястнется… Чуть людей не побила… А Гришке от царя награда вышла, за спасение наследника расейского пристолу…

— Оно, может, и правда все, — отозвался другой мужик, — да только Гришку энтого вместе с папашкой по спине мешалкой скоро погонят.

— Это кто ж погонит?

— Трудовой народ. Мы, мужики, да рабочие. Так и в газетке писано. — Мужик полез в карман армяка и достал замасленную, сложенную вчетверо газету. — Развернул ее. — Наш, деревенский, с лазарету привез, — объяснил он. — Да вот и статейка тут… — и подал к тянущимся рукам газету.

Я пошел в контору лабаза и объяснил кладовщику, что пришел открывать замок. Он подозрительно осмотрел меня: хотя мне и шел тогда уже шестнадцатый год, но ростом я был небольшой, одет плохо. В контору, с верхнего этажа, но крутой шаткой лесенке спустился сам купец, похожий на гирю «пудовичок» — голова маленькая, туловище большое, круглое.

Увидев меня, спросил:

— Струмент есть?

— Есть.

— У, ирод! — цыкнул он на кладовщика, видно, за то, что тот потерял ключ. — Валандайся теперь с вами.

Подошли к лабазу. На воротах висел увесистый чугунный замок. Я попросил кладовщика найти какую-нибудь подставку, так как до замка, из-за своего малого роста, я не доставал. Пока искали подставку, толпа мужиков сгрудилась возле ворот, притихла, с любопытством наблюдая, что сейчас будет. Откроют ли замок лабаза или нет? Принесли ящик. Я взобрался на него и внимательно осмотрел замок, внушительный размер которого вызывал у всех невольное уважение. По своему опыту я уже знал, что большой висячий замок устроен обычно просто и его намного легче открывать, чем маленький. Прикинув в уме что и как, я взял стальной, загнутый кочережкой пруток, нащупал внутри замка подвижную, запирающуюся часть и, как рычагом, резко нажал влево. С легким щелчком замок открылся. Двумя руками я передал его самому Скворцову.

От неожиданности купец остолбенел. Вытаращив глаза, он обалдело глядел то на замок, то на меня. Замок, которому он доверял охрану своего немалого богатства, был открыт в один миг каким-то невзрачным пареньком.

Мужики зашумели.

— Вот это да… Ловко!

— Маленький, а раз… И ваших нет!

— Может, взломщик али из полиции?

— Сам ты, балда, взломщик, — обиделся стоящий в толпе молодой парень в замасленных штанах, видно из мастеровых. — Такими словами рабочего человека обзываешь… Слесарь это из Щукинских мастерских. Ясно?

— A-а… Тогда понятно.

Я собрал свой инструмент, вытер ветошью руки, хотя они у меня были совсем не грязные, и пошел к себе на завод.

Толпа почтительно расступилась…

* * *

В городе начались забастовки. Бастовали железнодорожники, рабочие с льнозавода, бастовали и мы. Щукину надо было выполнять военный заказ, и он быстро согласился с требованиями рабочих. Уменьшены были штрафы, увеличены расценки за слесарные работы, отменен вычет с рабочих за сломанные сверла (сверла ломались очень часто).

Несмотря на то что жалование у рабочих выросло, жизнь в городе становилась все тяжелее и дороже. Совсем пропала соль и мука. Мужики почти перестали привозить на базар мясо. Мы с Тимохой по-прежнему ели одну похлебку. Даже кости тетка Марья покупала не такие наваристые, как раньше. Иногда, по ее просьбе, мы с Тимохой ходили на базар. Там раз в неделю продавали дешевую конину, которую привозили прямо с бойни. (Военное ведомство сдавало на бойню забракованных или раненых лошадей.) На базаре почти ничего не было, но народу толкалось много. Обсуждали положение на фронте, говорили о том, что солдаты в армии отказываются идти в наступление, братаются с немцами, которым тоже осточертела война. Ходили слухи, что будто бы министры сами хотят сместить неспособного вести войну царя и заставить его отречься от престола… А пока подрастет его малолетний наследник, державой будто бы управлять будет великий князь Михаил — брат царя, он и доведет войну до победного конца.

— Это кто же он такой будет, Михаил? Навроде царя, что ли? — спрашивали любопытные.

— Вроде того… Регентом, говорят, называется.

— Регентом? Это что ж такое — регент?

— Ну, как тебе сказать: навроде помощника при малолетнем. Несмышленый еще парнишка… Стало быть, ему нужен помощник… Регент…

— A-а… Понятно.

— Не нужон нам этот регент, — ворчали мужики. — Надо свою власть устанавливать… Чтобы все было по-справедливому… Земля чтобы крестьянам отошла… С германцем замириться надо…

На улице, на вокзале, в лавках открыто ругали министров и царя. Царя, впрочем, уже ругали все. Даже лавочники и купцы были недовольны большими налогами в пользу победы «расейского» оружия. Помню, у чайной собралась толпа. Окружили подвыпившего мужичонку, сапожника или мастерового. Приплясывая, он напевал частушки. Частушки были, видно, собственного сочинения, а пел он их на мотив известной тогда песенки «Ухарь-купец».

Царь Николай

Пошел воевать.

На Карпатах бьют солдат,

Ему наплевать.

Россия, Россия,

Как тебя звать.

Хлеба нет и соли нет,

Царю наплевать.

В толпе гоготали, мужичка подбадривали, давай, мол, еще, хорошо поешь. И тут подошел городовой… Но мужичок не растерялся, и, не переставая приплясывать, обращаясь к городовому, тут же сочинил:

Ухарь-купец

С саблей идет.

Выпить хочет, да не может,

Службу несет…

— Но, но, но… — гаркнул городовой. — Я при исполнении… Расходись!

* * *

По воскресеньям дядя Костя вместе с Авдеем собирали рабочих за город, будто бы на рыбную ловлю, и проводили с ними там военные занятия. Обучали разбирать и собирать винтовку. Оружие с собой не брали, оно было заранее спрятано на месте, в небольшом ельничке, недалеко от речушки, где удили рыбу. Тут же, на берегу читали запрещенную литературу. Дядя Костя разъяснял революционную линию большевиков, от него мы часто слышали имя Ленина, вождя и учителя трудового народа. Позже мы узнали, что дядя Костя член РСДРП (б) и что он еще в 1905 году обучал рабочих политграмоте и военному делу.

После занятий рабочие варили уху, играли на гармонии, слушали Шурку.

— А ну, Шура, заверни что-нибудь, — часто просили его, — ну хоть про герцога…

Шурка доедал уху, облизывал ложку, клал ее в карман своих широченных брюк (ложку он носил с собой всегда) и начинал:

— «Я здеся», — сказал герцог, и Розалия, услышав его голос, на цыпочках вышла на балкон в своем легком платье. Луна осветила ее бледное лицо и ажурные кружева на рукавах… Тонкие запястья ее рук казались из фарфору… «Где ты, Антуан, я не вижу тебя?» — «Я здеся, мой ангел! — воскликнул молодой герцог. — Я люблю тебя!» — «Ах!» — воскликнула Розалия и наклонилась, чтобы поцеловать Антуана…»

Шурка мог читать долго, но иногда его останавливали.

— Давай что-нибудь наше, про рабочих.

— Про рабочих не знаю, — признавался Шурка. — Книжки не попадались.

— Плохо, брат, надо, чтобы и про нас, про рабочих, написано было…

* * *

Внезапно арестовали Авдея. Делали обыск и у Пановой. Городовой долго расспрашивал у Тимохи про брата: не связан ли он с кем-нибудь из большевиков и не говорил ли что-нибудь против войны и царя? Тимоха отвечал, что брат, кроме рыбной ловли и охоты, ни о чем с ним не разговаривал… От железнодорожников мы узнали, что километров за пятьдесят от нашей станции отцепились два последних вагона с военным снаряжением. И что прицеплены они были будто бы не как положено.

— Ты, Тимоша, не горюй, — успокаивал Тимоху дядя Костя, — Авдея долго держать не должны… По всей линии сцепщиков арестовали… Вагоны могли отцепить на любой станции.

Так оно и вышло: через четыре дня Авдея выпустили. Но в городе он был недолго. Осенью его «забрили» в солдаты.

* * *

Наступил 1917 год.

В январе забуранило. Ветер гулял по улицам, пролизывая до костей плохо одетых, срывал с давно нечиненных крыш ветхое, ржавое железо. По ночам неоторвавшиеся листы так грохотали, что казалось, будто в городок наш пришла война.

В конце января к дяде Косте прямо на завод пришел солдат и принес весточку от Авдея. Солдат ездил под Питер с санитарным поездом и теперь возвращался снова на фронт.

— Ну, как там? — спросил дядя Костя.

— Что — как… Ноги ваш Авдей отморозил. Должон поправиться.

— А в Питере как?

— В Питере, говорят, беспорядки: рабочие бастуют, требуют кончать войну. С харчами худо…

— Ну, а на фронте?

— Так же и на фронте. Солдаты с немцами братаются. Того и гляди: штык в землю — и по домам… Офицеры лютуют…

* * *

В начале февраля в мастерских произошла стычка с хозяином. При обходе Щукин, увидя, что Тимоха опиливает грубую болванку не драповым, а личным напильником, заорал:

— Эдак ты год будешь шмурыгать, дурень! Драчевым сперва начинать надо! Теперь мне понятно, почему заказ медленно выполняется… Лукич, начисли на него двойной штраф.

— Будет исполнено, — отозвался стоящий за спиной хозяина мастер.

Все бы, может, на этом и кончилось, но вмешался пожилой слесарь Савичев.

— Это как же понять — двойной штраф, Фрол Романович? Да у тебя на складе ни одного драчевого напильника путного нет. При чем тут рабочий…

Хозяина обступили слесаря.

— Хватит. Не будем больше платить штрафы. Сперва инструментом обеспечьте.

— Да вы что?! Опять бастовать, охломоны?! Уволю всех!

— Не уволите, господин Щукин, — спокойно сказал дядя Костя. — Вам заказы выполнять надо… А если с рабочего Тимофея Трофимова штраф возьмете, мы, слесаря, сами не выйдем на работу.

— Бастовать! — заорал Щукин. — А по тебе, Шарапов, давно кутузка скучает, — пригрозил он дяде Косте.

На следующий день на завод пришли дежурить городовые. Двое.

* * *

Весть о том, что в Петрограде спихнули царя, облетела весь город. Большинство откровенно радовались, кто и горевал, многие мучительно соображали: «Что ж теперь будет без царя-батюшки». На улицах, на вокзале, на базаре только и слышалось: «Николашка отрекся от престола», «В Петрограде повое правительство», «Большевики организовали Советы».

Чаще стало повторяться ранее запретное слово: «Свобода!» Весть о свержении царя потекла и к окрестным деревням. Дядя Костя и слесарь Савичев (мы впервые узнали, что и он большевик) собрали рабочих на митинг.

Пришли слесаря из «кроватной», плотники, литейщики, подручные. Полицейские, которые последнее время дежурили на заводе, предусмотрительно «смылись».

— Товарищи! — волнуясь, сказал Савичев. — Над нами больше нет власти царя! Теперь мы сами власть!

— А Щукин?! — крикнул кто-то.

— До Щукина дело дойдет… С сегодняшнего дня рабочие установят контроль за его действиями. Это решение большевистской группы города… Я так понял, Константин Макарович? — обратился он к дяде Косте. Тот подтвердил и добавил:

— А чтобы контроль был настоящий, создадим свою народную милицию и вооружим ее.

— Вот это да! Правильно! — одобряли рабочие.

— Надо бы и полицию разогнать, ежели силы хватит.

— Хватит! Царя вон спихнули.

Даже осторожный Митрич и тот разгорячился и сказал свое слово:

— Так его, едрена-мухи, Николашку! Попил нашей кровушки.

После митинга разошлись по рабочим местам.

* * *

В марте рабочие собрались в депо выбирать свой Совет, чтобы управлять городом. А в это время, как после рассказывали, земский начальник Барышев распекал волостного старшину Зюзина:

— Анархия! Безвластие! Ты что смотришь, Зюзин… Какой-то Совет у тебя под носом выбирают… Ты же местная власть…

— Они меня не спрашивали, — оправдывался старшина.

— Сейчас же иди на это сборище.

Когда Зюзин пришел в депо, собрание уже заслушало манифест ЦК РСДРП и приступило к выдвижению кандидатур в Исполнительный Комитет. Назвали десять человек и всех выбрали. Председателем утвердили старого большевика, участника революции 1905 года, только что вернувшегося из ссылки Фотия Спиридоновича Малкова.

Кто-то, заметив Зюзина, крикнул:

— Можно внести предложение?

— Какое? — спросил рябоватый, со шрамом на переносице Малков.

— Пусть старшина Зюзин наденет свою медаль и перед пародом поклянется, что отныне он будет выполнять не указания земского начальника, а наше, рабочее.

— Правильно! Выходи, старшина!

Зюзин, подталкиваемый рабочими, вышел к столу президиума. На его груди висела большая круглая медаль — символ власти.

— Да я… Я… — не находил слов Зюзин. — Я ничего не могу сказать против общества… Обратно же, и Егора Алексеевича слушать надо… Я человек подневольный…

— Товарищи, нам надо создать свою милицию, — сказал Малков. — Кого изберем начальником?

— Шарапова! Константина Макаровича!

— Правильно! Шарапова! — поддержали многие.

Дяде Косте поручили сформировать милицию из пятнадцати человек.

* * *

В город стали возвращаться солдаты: кто после ранения, кто из ссылки за революционную пропаганду против царя, кто дезертировал с фронта.

В старой, потрепанной шинели, в фуражке с кокардой вернулся из лазарета похудевший Авдей. Побледнел. Глаза ввалились.

— Э, да вы тут подросли без меня, — увидев нас с Тимохой, обрадовался Авдей и, осматривая с любовью меньшого брата, сказал: — А ты, Тимофей, пожалуй, пошире меня в плечах будешь.

— Мы Щукина к ногтю прижали, — похвастался Тимоха. — Все штрафы отменил. Не орет, как раньше… Мастера не дерутся.

— Ну, а живете как?

— Все так же.

— С хлеба на квас?

— Ага… С похлебки на воду и без хлеба, — признались мы.

— Выходит, неувязка получается, — засмеялся Авдей. — Щукина прижали, он сдобные булки с изюмом, как и раньше, ест, а вы без хлеба… А работаете сколько?

— Двенадцать часов, а то и четырнадцать.

— Не многовато ли?

Когда Авдей пошел, то мы заметили, что у него сильно изменилась походка. Позже Тимоха сказал мне, что у Авдея на ногах нет пальцев. Отморозил в окопах.

* * *

Бежали дни.

Председатель Совета рабочих Малков через кондукторов, которые проезжали нашу станцию, получал большевистские газеты. В них сообщалось, что правительство совсем не помышляет о мире, чем вызывало возмущение рабочих. Меньшевики и эсеры стали на сторону Временного правительства, хуже того — вошли в это правительство. Эсеры ведут пропаганду среди солдат, которые вернулись с фронта.

Как-то в июле дядя Костя сказал мне:

— Пойди к Авдею, Федя, и попроси его сходить вечером в здание земства на Кирпичную улицу, там, говорят, эсеры фронтовиков собирают… Пусть послушает, что они там будут баять.

Я передал Авдею поручение дяди Кости (Авдей опять работал сцепщиком и жил там же за станцией).

— Пошли со мной, — позвал он меня. — Прихвати и Тимоху.

Вечером мы пошли на Кирпичную.

В узком, похожем на коридор зале были установлены скамейки, в первых рядах стояли стулья. За маленьким круглым столиком с кривыми фигурными ножками сидел с забинтованной рукой белобрысый офицер и время от времени, пока занимали места, опрашивал: «Из 709-го пехотного полка кто-нибудь есть?» Ему никто не отвечал. Зал постепенно наполнялся. Приходили и садились: кто в солдатской форме, кто в штатском.

Авдей, Тимоха и я уселись в середине зала.

Первым с места, не дожидаясь начала, стал выступать подвыпивший Васька Кнышев. Он пришел раненым еще в 1915 году и работал в станционном буфете. Рабочие не любили его за фатовство и пренебрежение к грязной работе. Ходил он в засаленной сорочке с бабочкой, знался с офицерами, здоровался с ними за руку. На митинг пришел в солдатской гимнастерке.

— Солдаты! — встав с места, хриповато заорал Кнышев. — Фронтовики! Братья! Не мне вам говорить… Отечество в опасности… Довольно погуляли. Призываю вас вернуться в строй! Не посрамим России! Ура!

В зале не шелохнулись. Лишь в передних рядах прошел недовольный шумок. Организаторы митинга, видно, были несколько обескуражены поспешным и слишком прямолинейным выступлением Кнышева.

Слово взял упитанный, румяный офицер.

— По поручению и от имени местной власти, — начал он, — приветствую всех собравшихся! — Потом он, как бы сочувствуя солдатам, стал говорить, что трудно было не покинуть сырые окопы и смердящее трупами поле боя. И многие, мол, из присутствующих здесь, естественно, не выдержали.

Солдаты зашумели.

Офицер продолжал:

— И теперь, отдохнувши и набравши сил, необходимо возвратиться на позиции.

Кто-то присвистнул. Загалдели.

Не дожидаясь, пока успокоятся, офицер крикнул:

— Воины! Неужели в эти опасные для отечества дни, вы будете отсиживаться дома?! Все на фронт! В бой, до победного конца!

Выступали еще двое. Один из них, в штатском, призывал голосовать за эсеров на выборах в земство и Учредительное собрание, как тогда называли, в «Учредиловку», куда Временное правительство назначило выборы от всех партий.

Солдаты, кроме Кнышева, никто не выступил. И тогда встал Авдей.

— Офицер тут призывал вернуться в окопы тех, кто их самовольно оставил… Вы думаете, господин офицер, солдаты ушли с фронта из-за трусости? Ни в косм разе! Русский солдат никогда трусом не был.

В зале одобрительно зашумели.

— А ушли они вот почему: кого защищать-то? Помещиков? Буржуев? Керенского с банкиром Гучковым или миллионера Терещенко? А может, Щукина с Мосоловым?

— Прекратить большевистскую агитацию! — заорал сидящий за столиком белобрысый офицер и в первый раз зазвонил в колокольчик.

— Пусть говорит, — зашумели солдаты. — Чего рот затыкаешь. Теперь свобода!

— У меня все, — просто сказал Авдей. — Солдаты не дураки, сами решат, с кем им сподручнее.

Он вылез из-за скамейки и пошел к выходу. Мы за ним. У самых дверей остановился и крикнул:

— У нас в депо рабочих военному делу обучают. Если кто захочет нам помочь, примем с радостью!

На следующий день в депо пришли солдаты-фронтовики, люди в военном деле многоопытные.

* * *

Настала осень…

Стояли солнечные, с утренними заморозками дни. В городе организовался большой добровольный отряд. Записались и мы с Тимохой.

Фотий Спиридонович Малков получил из Петрограда листовки, в которых, помню, были слова Ленина о необходимости вооружения пролетариата… Листовки призывали смелее брать власть на местах в руки рабочих, солдат и крестьян!

В середине октября в город приехал дядя Харитон, Авдеев и Тимохин отец. Привез им два мешка картошки.

— А с хлебом как, батя? — спросил Авдей.

— Что — с хлебом… Как было полторы десятины земли, так и осталось. Мосолов в пролетке разъезжает, грозится и последнюю землю отнять… Головачи мужиков в дугу гнут… Одним словом, хуже быть нельзя… Хлеба до нови не хватит.

— Так надо отобрать у Мосолова землю.

— А хто ж отбирать будет?

— Как — кто? Вы, мужики… Слыхал, что Ленин говорит? — Авдей достал из кармана шинели листовку и передал отцу. — Почитайте там… В случае чего, помощь подошлем… Тимофей вот с Федором стрелять научились…

* * *

В одну из октябрьских ночей вооруженный отряд рабочих и солдат собрался в депо.

— Товарищи, — тихо и торжественно сказал Малков. — Пришло важное сообщение: в Петрограде идут бои за свержение Временного правительства. С часу на час поступят новые вести… Нам ждать больше нечего. Задача ясная: взять под полный контроль станцию и почту. Арестовать всех видных эсеров и начальника земской управы Барышева. Щукина из города не выпускать. Все это поручаю Шарапову с его милицией, можно еще десяток красногвардейцев взять… Сам я с отрядом выступлю к железнодорожному мосту, встретим воинский эшелон, идущий на подмогу Керенскому из Барановичей, попробуем разагитировать…

— А с полицией что делать? — спросил кто-то.

— Полиция разбежалась, — засмеялись рабочие.

И тут вдруг подал голос, видно, оробевший Митрич.

— Фотий Спиридонович, — сказал он. — На кой ляд нам еще одна революция. Николашку, едрена-мухи, спихнули, штрафы отменили, мастера не рукоприкладствуют боле… Лучше синицу в руки, чем журавля в небе. Я так думаю… Мало ли что…

Рабочие зашумели, зацыкали на Митрича.

И тогда Малков ответил ему:

— Нет, Митрич, нам синицы мало. Мы за журавлями пойдем! Крестьянам землю, рабочим заводы и фабрики добывать!

Наутро Авдей, Тимоха и я, получив к винтовкам по две обоймы и по двадцать штук патронов россыпью, встали в строй нашего добровольного красногвардейского отряда… Так в наших краях началась Октябрьская революция…

МАЛЬЧИШКИ ИЗ БУБЁНОК

1

Над Бубёнками повисла туча. Дождя еще не было. Сенька сидел у окна и ждал — вот-вот хлынет. За окнами гулял ветер, взъерошивал соломенную крышу старого амбара, гнал по улице пыль, вывертывал наизнанку лопухи.

— Мам, — сказал Сенька, а в Тукове немецкие мотоциклисты.

— А ты почем знаешь? — строго спросила Елена Дмитриевна, возясь с самоваром у загнетки.

— С ребятами туда бегали… Наши за речку отступили, а мост взорвали.

— Я тебе сколько раз приказывала, — заругалась мать, — сиди дома. Неровен час… — Она не договорила, подошла к Сеньке и погладила его по голове небольшой жесткой ладонью. — Скоро, поди, и сюда прикатят, — вздохнула она. — Что делать-то с тобой будем?

Сенька молчал. Он вспомнил, как вот так же отец потрепал его по вихрам, уходя на войну. Потрепал и сказал: «Так и не успел подстричь тебя…» Это было в июле. В тот день над Бубёнками стояло жаркое солнце, и картофельная ботва на огородах цвела белыми и лиловыми цветками…

Сенька посмотрел в окно. Туча расползалась, чернела. Ветер утих. И вот крупными редкими каплями застучал дождь. Пыльная дорога стала рябая от этих первых тяжелых капель. Дождь замолотил еще чаще, и на дороге вдруг запрыгали горошины града. Было слышно, как стучат они по крыльцу, шуршат по мокрым листьям деревьев. Несколько горошин ударились в окно, и Сенька вопросительно посмотрел на мать: не разбил бы стекла.

— Целы будут, — махнула рукой Елена Дмитриевна и отошла к самовару. А Сенька опять вспомнил отца, вспомнил, как ходил с ним на Круглое озеро ловить золотистых язей. Случалось так, что в безмолвном рыбацком соревновании он, Сенька, налавливал рыбы больше отца. Тогда тот неподдельно сердился и ворчал:

— Ты носом-то потише шмыгай… Да удилищем по воде не хлестай, будто кнутом. Всю рыбу отпугнул.

— А я и не хлестаю, — отвечал Сенька и напрямик резал: — Обловил тебя, вот ты и сердишься.

— Цыплят по осени считают, — бросал отец и переходил с удочкой на другое место.

Вспомнил все это Сенька и взгрустнул, потому что очень скучал по отцу.

Град скоро кончился, но дождь бузовал не переставая.

Сели за стол, попили чай с вишневым вареньем, и Сенька пошел спать. Не спал долго: соображал, как бы завтра сбегать с ребятами в соседний колхоз и посмотреть, не пришли ли туда немцы. К деревне надо подойти со стороны Еловых гарей, а там ползком по оврагу…

Ночью Елена Дмитриевна, услыхав за окнами надсадный звук буксующих автомашин, разбудила Сеньку:

— Сеня, вставай, никак, немцы… Вот она, беда-то!

Утром Сенька не узнал Бубёнок. Грязные, облипшие глиной грузовики заполнили узкую улицу и закоулки Бубёнок. Мотоциклистов не было. У колодцев, в шинелях лягушачьего цвета, толпились солдаты, лопотали что-то по-своему, набирали и таскали воду к походным кухням. Из избы в избу, с двумя автоматчиками деловито сновал бывший продавец сельпо, косивший на один глаз, Абашкин. Он облюбовывал пригодные для офицеров квартиры. Если изба оказывалась подходящей, автоматчики выгоняли хозяев прямо на улицу или в сарай. Некоторых оставляли в холодных сенях. Точно по телеграфу, бабы передавали друг другу, что ночью немцы застрелили счетовода Злобина будто за то, что тот долго не открывал дверь, а может, еще за что, точно не знали.

Солдаты разместились в клубе. Стулья из зрительного зала были вытащены, солдаты ломали их и топили печки.

Прибежав домой, Сенька обо всем рассказал матери. И когда Абашкин с двумя немцами направились к их дому, Елена Дмитриевна уже сидела на крыльце, ожидая своей участи. Сенька возился в сенях, гремел ведрами.

— Сеня, к нам идут, — позвала Елена Дмитриевна.

Сенька вышел и сел с матерью.

Абашкин и немцы, не вытирая сапог, вошли в избу. На полу посредине избы стояло корыто. Пузырясь и булькая, в корыто падали крупные капли. В доме не прибрано, не уютно.

— Крыша маленько протекает, — входя в избу, пожаловалась Елена Дмитриевна. — Нельзя ли рубероидом у немцев разжиться? — обратилась она к Абашкину.

— Ты бы рубероид у Советской власти просила, — ответил Абашкин. — Тебе, может, кровельного железа на блюдце преподнесть? — Он открыл пинком дверь и вышел. За ним — немцы.

Когда все ушли, Елена Дмитриевна спросила Сеньку:

— Много ль ведер на потолок бухнул?

— Шесть, — ответил Сенька.

— Можно б и поменьше.

Перед вечером немцы согнали к клубу всех жителей деревни и через переводчика зачитали приказ, в котором населению запрещалось выходить на улицу после девяти вечера. В случае нарушения солдаты будут стрелять без предупреждения. Предлагалось также в двухдневный срок сдать масло, мясо, яйца и теплые вещи.

Прочитав приказ, переводчик объявил, что старостой в деревне немецким командованием назначен почтенный человек Абашкин. В толпе переглянулись. Все хорошо знали, что «почтенный человек» пьяница и картежник.

— Брандахлыст, — сказал о нем стоящий в толпе женщин старик Гуськов. — Иуда!

* * *

Частые дожди сменились заморозками. Временами выпадал снег и быстро таял, расквашивая дороги и огороды. Старики, женщины, ребятишки — все торопились убрать картошку. Абашкин бегал по участкам, распоряжался, чтобы вырытую картошку оттаскивали немцам на кухню, себе же разрешалось брать только десятое ведро. Работали дотемна, потому что каждый понимал — остаться зимой без картошки — помереть с голоду.

У Сеньки и Елены Дмитриевны от холода коченели руки. Работавший рядом с ними старик Гуськов советовал:

— Дома в теплую воду опустите, в момент отойдут.

Вырыть всю картошку не успели. В конце октября повалил мокрый снег, потом ударили морозы, и пришла зима. Лютая зима 1941 года.

2

Осмотрев западни на краю деревни, Сенька направился в осинник, к шалашу. Шалаш этот построили они с Петькой еще позапрошлым летом, когда решили вместе ловить птиц. Между вбитых в землю кольев заплели прутья — получились стены, а на крышу Петька раздобыл у плотников неполный рулон толя. Толя хватило и на стены. Рассчитывая, что шалаш понадобится и в холода, ребята натаскали туда свежего сена. Полкопны притащили.

Поздними зимними зорями они часто сидели в шалаше вдвоем, подстерегая снегирей. А потом поссорились.

Сенька заглянул в шалаш и оторопел: на сене лежал человек в больших подшитых валенках. Сенька прислушался — не дышит.

— Дяденька, — шепотом позвал Сенька, — ты живой?

Человек молчал.

Сенька шагнул поближе.

— Дяденька, а дяденька!

— Ну, чего тебе, — приподнявшись, спокойно ответил незнакомец. — Ты чего тут делаешь?

— Я птиц ловлю, — не сробел Сенька. Он держал в руке клетку.

— Птиц, говоришь, ловишь, а клетка пустая, — сказал незнакомец, и Сенька разглядел, что у него были небольшие усы и веселые глаза.

— Сегодня не попались, — ответил Сенька.

— А вчера?

— Ну и вчера не попались.

— Понятно… Ты чей будешь-то?

— Крылов.

— Папашку твоего Захара Крылова знаю.

— А папки нет, он на фронте.

— И это знаю. Тебя как зовут-то?

— Сенька.

— Ну, а меня — дядя Павел.

— А вы зачем здесь? — спросил Сенька.

— Ногу вот натрудил. Отлежусь маленько… Ты там помалкивай про меня в деревне.

— И мамке нельзя?

— Ну, мамке можешь сказать: с Рубцовым, мол, из Федоровки встретился. Она знает.

Со стороны деревни донесся остервенелый лай собаки. Сенька насторожился. Собака лаяла все громче, в ее неистовом лае слышались хриплые надсадные потки. Раздался выстрел, второй, третий.

— Денщик Юста собак бьет, — объяснил Сенька.

— Это зачем?

— Так, для интереса. Разозлит собаку, потом убивает.

— Любопытно… А Юст — это кто?

— Майор ихний. Самый главный. У Гороховых остановился.

— Понятно.

— Ну, я пойду, — заторопился Сенька.

С чувством неясной тревоги шел домой Сенька. Зимнее солнце уже опускалось, и его косые холодные лучи окрашивали деревню в розовый цвет. Из трубы клуба, в котором расположились немцы, столбом поднимался дым. Под застрехой старого сарая, что стоял на самом краю деревни, прижавшись друг к другу, нахохлившись, сидели воробьи. От избы к избе летали нахальные вороны, расклевывая замерзшие матово-белесые помои. Сенька подошел к своему крыльцу и увидел мать, скалывающую лопатой лед с приступок.

— Ты где это пропадаешь, птицелов? — заворчала мать. — Смотри, подстрелят тебя немцы. Ступай домой, — приказала она. — Посинел небось.

Сенька молча поднялся на крыльцо, оббил веником снег с валенок и вошел в избу. В избе тихо. Пойманный неделю назад снегирь, свернувшись в красный шарик, сладко дремал в клетке. Сенька подошел и тихонько свистнул. Снегирь встрепенулся, выпятил грудку и запел доверчиво: «Рюм, рюм, рюм…»

Сели ужинать, Сенька поел жидких щей с куском хлеба и полез спать на печку, к трубе, там теплее.

— Ты бы завтра обвязал яблони, Сеня, — попросила мать. — А то ведь зайцы всю кору обгложут.

— Не буду. Все равно немцы все яблони на дрова порубят.

Мать вздохнула. Она и сама видела, что солдаты в клубе без конца палят обе печки. Когда стемнело и Елена Дмитриевна легла рядом с Сенькой, он спросил:

— Мам, а ты дядю Павла Рубцова из Федоровки знаешь?

— Знаю. А ты что про него спросил?

— Да так… А он хороший?

— Самостоятельный мужчина… На бригадирских курсах мы вместе с ним до войны были. Да и отец твой его знал.

— А папка сейчас небось фрицев бьет, — с гордостью сказал Сенька.

— Да ты что разговор этот завел? — испугалась мать. — Ведь не при Советской власти живешь… Могут и услышать.

— Я тихо, — ответил Сенька. И уже шепотом рассказал о своей встрече в шалаше.

Проснулся он рано. За окнами еле серел рассвет. На стенке мерно тикали ходики. Как ни таращил глаза, разглядеть стрелки часов так и не смог. Перебравшись через спящую мать, слез с печки, пошел в чулан и отрезал хлеба. Потом нашел две луковицы, завернул все в тряпицу и затолкал за пазуху.

— Возьми в чугунке картошек, — услыхал он с печки голос матери. — И соли отсыпь.

* * *

В это самое утро спешил к своим западням и Петька Горохов. Он торопился попасть туда пораньше, чтобы успеть проверить свои, а заодно и Сенькины западни. Петьке хотелось поскорее поймать снегиря или синицу. Денщик майора — Ганс на днях растолковал ему, что нужно поймать «певчий птиц» для господина майора и что Петька «получайт» за это буханку хлеба. И Петька спешил заработать хлеб.

Обойдя свои западни, он вздохнул — в них не попалась ни одна птица. И Петька пошел к осиннику: там, за, шалашом, часто ставил свои западни Сенька. Подойдя к шалашу, Петька прислушался — нет ли Сеньки.

— А хлеб отнеси обратно, — услыхал он мужской голос, — у меня сухари есть, да и ухожу я скоро…

«Кто это там, в шалаше, — насторожился Петька. — Неужели красноармеец какой раненый»…

— Майор Юст, говоришь, у Гороховых остановился? — спросил голос.

— У Гороховых, — ответил Сенька.

— А люди они какие?

— Ничего… Бабка Глафира добрая… И Петька неплохой, только жила.

— Как это — жила?

— А так. Из моей западни синицу вынул, а сказал, что в своей поймал. Зажилил, в общем.

— Нехорошо. Пионер небось?

— Мы оба пионеры.

— Ну, а Петька смелый парень?

— Не знаю… Вообще-то смелый…

«Да уж не трус, — подумал Петька. — Когда в школе учился, на двоих выходил драться».

— Только он перед денщиком Гансом выслуживается, — продолжал Сенька.

— Врешь! — не выдержав, влетел в шалаш Петька. — Я Ганса поболе тебя ненавижу… Он у нас всех кур пострелял и бабушку Глафиру побил два раза… А если снегиря ему поймать обещал, так это ж за хлеб. Посидел бы не евши…

— И не стыдно вам, — спокойно сказал Рубцов. — Такое время, а вы ссоритесь… Пионеры оба… А ну, помиритесь, — строго приказал он.

Ребята стояли молча.

— Миритесь. Кому говорят…

И Петька, и Сенька нехотя протянули друг другу руки.

«Неужто партизан в шалаше, — возвращаясь домой, соображал Петька. — Дела-делишки…» И, подойдя к избе, подумал: «А хлеба Ганс, проклятый, без снегиря не даст. Опять с бабкой Глафирой на пустой похлебке сидеть будем».

3

Майор Юст достал свой тяжелый портфель и еще раз перечитал приказ обергруппенфюрера Юргена Шрамма. В приказе предписывалось в связи с зимней перегруппировкой русских и возможностью зимнего контрнаступления на Западном фронте инженерным частям начать строительство оборонительных укреплений. В длинном списке подразделений майору отводились работы на участке Бубёнки — Семишино. Кроме того, строительной части Юста предлагалось восстановить мосты местного значения, разрушенные русскими при отступлении.

Майор вызвал к себе своего помощника капитана Карла Хельца и дал указание вывести в лес, на заготовку бревен, все население деревни, включая стариков и детей с десятилетнего возраста.

На работу выгнали затемно. На небе еще светились бледные звезды. В морозном воздухе стояла предутренняя тишина. Люди кутались во что попало, потому что немцы отобрали все теплые вещи.

Петька и Сенька попали на один участок у Еловых гарей. Летом здесь было много грибов, и Сенька вспомнил, как ходили сюда за боровиками. Нигде больше не росли такие сухие и лобастые боровики, как здесь, на Еловых гарях. А сейчас бабы, стоя по колено в снегу, пилили деревья. Заиндевевшие ели почти бесшумно падали в сугробы. За работой следил Абашкин. Он по-хозяйски ходил меж ребятишек и баб в новеньком, кирпичного цвета полушубке и черных чесаных валенках.

— Глянь-ка, Абашкин-то в краденых сельповских валенках красуется, — не прекращая пилить, сказала своей напарнице Елена Дмитриевна.

— Это когда ж он сельпо обобрал? — удивилась напарница.

— А когда немцы пришли. Немцы по дворам шарили, а он — в сельпо. Говорят, много товара домой уволок…

Абашкин подошел к Петьке и Сеньке:

— Эй вы, сопляки… Почему крупные сучья не обрубаете?

— А зачем? — ответил Петька. — Они толстые, тяжело их рубить не евши.

— Как это — не евши? Вам же по двести граммов овсянки на душу дадено.

— С нее ржать только, с твоей овсянки, — бросил Петька.

— Поговори у меня… Я вот тебя вытяну плеткой, — пригрозил староста. — Заржешь тогда… А ну, веселей работай!

Петька огрызнулся и начал обрубать сучья.

— Да не так, ниже подрубай… Кому говорят! — крикнул Абашкин и, подскочив к Петьке, хлестнул его плеткой.

Другой бы, может, и стерпел, но не такой был Петька Горохов.

— Паразит! — разогнувшись, зло сказал Петька.

Абашкин хлестнул еще раз.

— Волк в полушубке! — не сдавался Петька.

Еще удар.

— Змей!

Опять удар.

— Гад!

Удар ногой.

— Предатель!

Еще удар.

— Иуда!

Избитого Петьку бабы привели домой и положили в сенях на кровать. Бабка Глафира накрыла его ветхим цветастым одеялом.

4

В землянку начальника партизанского отряда Федора Кузьмича Семлева ввели человека в старой телогрейке, в стоптанных подшитых валенках. Когда молоденький дозорный Володя Чугунов, задержавший неизвестного в районе расположения отряда, удалился, человек снял с плеча тощую котомку, улыбнулся и молча пожал Семлеву руку.

— Здравствуй, Паша, — ответил Семлев. — Раздевайся. Замерз, наверно… Садись вот сюда, к огню поближе, — предложил Семлев и захлопотал: нарезал хлеб, сало, поставил на «буржуйку» котелок с водой. Отвинтил фляжку.

Обогревшись, Рубцов начал:

— Значит, так, Федор Кузьмич. Прошел я по шести деревням. В Тукове и Захарьеве стоят немцы, мотоциклисты. В Медведках, Сосновке, Селезневе и Бобрищах — местная власть, старосты командуют. В деревню Бубёнки не заходил, отсиделся в шалаше. Там, по сведениям, стоит немецкая часть. Командует майор Юст.

— Юст? — переспросил Семлев. — Это же строители. Я эту часть по Белоруссии знаю. Что они там строят?

— Пока ничего не видно…

— М-да, — задумался Семлев, — надо бы проследить. — Взглянув на Рубцова, спросил: — Ты какое, Паша, ремесло знаешь?

— Шорничал, сапожничал маленько… для себя, конечно.

— Неплохо, — обрадовался командир отряда. — У них там, в Бубёнках, недавно сапожная мастерская организовалась, эрзац-сапоги чинят. По всей округе сапожников искали.

— Ну и что? — не понял Рубцов.

— А вот что… — Семлев начал излагать свой план.

В землянку дважды прибегал Володя Чугунов, чтобы полюбопытствовать, кого он задержал, но Семлев выпроваживал его, отвечая, что допрос еще не окончен.

Когда Семлев и Рубцов вышли из землянки, солнце еще не село. Оно просвечивало через густые ветви разлапистых елей, дробилось в них на красные раскаленные угли. А когда угли высыпались за горизонт, в лесу стало темно и тихо. Лишь изредка из соседней с Семлевым землянки доносились глухие голоса укладывающихся на ночлег партизан.

— А выдумывать тебе, Паша, ничего не надо, — спокойно сказал Семлев. — Все по-старому: деревня твоя Федоровка сгорела, а ты по деревням ходишь, пристанища ищешь… Про себя говори правду, все как есть, как в жизни было. Так оно вернее, Гуськов, говоришь, родня дальняя — тоже неплохо… Зайди потолкуй… Связь через шалаш держать будем. От осинника большой лес близко?

— В километре.

— Ну и добро. Буду посылать связного… А теперь пошли спать.

5

На третий день Петьке полегчало. Он уже мог вставать, но бабка Глафира не велела:

— Лежи, а то опять в лес погонят.

И Петька, выманив с печки котенка Дымка, забился с ним под одеяло.

— Ба, — кричал он из сеней, — а с котенком-то теплее!

— Лежи, лежи, — отзывалась из избы бабка.

Каждое утро она возилась у печки: разжигала дрова, кипятила воду. Завтрак для майора готовил сам Ганс — жарил яичницу с салом, открывал консервы, варил кофе. Напившись кофе, они уходили в клуб, к солдатам. И бабка Глафира прибирала тогда в избе, мыла посуду.

— Ба, — снова крикнул Петька, — когда фрицев прогонят, мы с тобой опять в избе жить будем!

— Да лежи ты, оглашенный, — испугалась бабка. — Опять ведь поколотят.

— Я Абашкину припомню… — не унимался Петька.

— Умолкни, тебе говорят, — рассердилась старуха. Она подошла к порогу и притворила дверь. В сенях сразу стало темно, и Петька завел разговор с котенком.

— Молочка небось хочешь? — спрашивал Петька, гладя Дымка так усердно, что у того дугой прогибалась спина. — Нет молочка, фрицы всех коров в Германию угнали.

Забежал Сенька.

— А я тебе картошек принес и хлеба маленько.

— Спасибо, — обрадовался Петька. — А помнишь, как мы в школе учились? — сказал он Сеньке. — Как на Первое мая в клубе выступали. Здорово было! Весело! Ты тогда на концерте стишок декламировал, а я с Ленкой Гуськовой частушки пел под гармонь.

Сенька улыбнулся. Он вспомнил, как Петька сипловатым, как у молодого петуха, голосом пел частушки. Колхозники смеялись, хлопали в ладоши и кричали: «Еще жарь!» И Петька, подбодренный зрителями, завернул тогда такую частушку про счетовода Злобина, что пришлось сделать небольшой перерыв и закрыть занавес, чтобы маленько остудить артиста.

— Ты лихо пел, — сказал Сенька.

— Я и петь и драться, если надо… Ты думаешь, я перед Гансом выслуживаюсь, — тихо сказал Петька. — Хочешь, я всех их укокошу — и Ганса, и Абашкина, и самого Юста. А если б шапка-невидимка была — я бы и Гитлера укокошил.

— Тише ты, — остановил его Сенька.

— Да ты не бойся, — зашептал Петька. — В избе никого нет. Юст куда-то на машине с помощником уехали, а Ганс небось с Абашкиным кур по дворам ловят. Майор Юст любит лапшу с курятиной трескать. Давай с тобой по-настоящему дружить будем? Ладно? — предложил он и провел по зубам ногтем большого пальца.

— Давай, — согласился Сенька и тоже чиркнул по зубам ногтем.

На мальчишеском языке это означало — «дружба до гроба».

Затарахтела машина. Скоро в избу вошел Юст, и ребята притихли.

— Сейчас на печку, боров, полезет греться, — шепнул Петька.

Сенька уже собрался уходить, как вдруг распахнулась дверь и в сени втолкнули человека. За ним ввалились Абашкин, Ганс с курицей в руках и переводчик. Все прошли в избу. Ребята прислушались.

— Пришли мы к Гуськовым, — начал рассказывать Абашкин, — а он в избе сидит. Сначала не узнал его, а потом признал — Рубцов это, из Федоровки.

Ребята тихонько приоткрыли дверь: за столом в мундире и в домашних тапочках сидел Юст. Остальные стояли.

— Правильно, Рубцов я… Павел Матвеевич, — спокойно ответил задержанный, и ребята сразу его узнали. — К Гуськовым зашел, они мне родня дальняя.

Переводчик вопросительно посмотрел на Абашкина.

— Десятая вода на киселе, — ответил Абашкин.

— Как это: вода на кисель? — не понял переводчик.

Староста начал объяснять, запутался, и немец, не дослушав его, спросил, показывая на котомку Рубцова:

— Что есть в мешок?

Рубцов снял с плеча мешок, развязал его и выложил на лавку сапожную лапу, молоток, коробку с гвоздями, клубок ниток, кусочки кожи и сапожный нож с косо заточенным лезвием.

— Ты есть сапожник?

— Приходится сапожничать. По чужим деревням ходить. Своя сгорела.

— Это есть прафда, что ефо дерефня сгорель? — спросил переводчик Абашкина.

— Так точно.

— Кем ты был до войны, Рубцоф?

— Колхозником.

— Бригадиром он был, а не простым колхозником, — вставил Абашкин.

— Ну и что, — усмехнулся Рубцов, — велика должность — бригадир. Девять баб под началом… Тебе вон государство сельпо доверяло, — сказал он Абашкину. — Да и в Осоавиахиме ты был.

— Что такое Осо-а-ви-а-хим? — еле выговорил переводчик.

— Общество активного содействия Красной Армии, — не замедлил ответить Рубцов.

Переводчик подозрительно взглянул на Абашкина. Тот, скосив свой левый глаз больше обычного, начал оправдываться:

— Все там были, в Осоавиахиме этом… И ты, Рубцов, там состоял.

— Верно, состоял, — согласился Рубцов. — И чтобы тебя не утруждать, Абашкин, я сам про себя всю правду господину начальнику расскажу. — Рубцов обратился к Юсту: — Мне скрывать нечего. Семью имею: жену с дочкой. В Челябинск их еще до войны отправил. У меня там теща…

— Что есть теща?

— Теща, — услужливо начал объяснять Абашкин, зачем-то загибая на руке палец. — Теща — это евойной фрау будет матка.

— Поняль… матка.

Рубцов продолжал:

— На финской войне воевал. Ранен был… А вот против фюрера не пошел.

— Да ты по хромоте своей не пошел, — вставил Абашкин.

— Хотя бы и так. Тебя тоже по косому глазу в военкомате забраковали.

Абашкин промолчал. Переговорив с майором, переводчик сказал:

— Майор будет посмотреть, как Рубцоф починяйт ефо сапоги.

Подали сапоги. И пока Рубцов, приладившись на лавке, ставил новые набойки на высокие каблуки майорских сапог, все молча наблюдали за его работой. Ловко забив последний гвоздь, Рубцов передал сапоги переводчику. И тот, снова посоветовавшись с майором, сказал:

— Рубцоф пойдет работайт наша сапожная мастерская.

— Это зачем же, господин майор, — запротестовал Рубцов. — Я по деревням больше заработаю.

— Приказ надо выполняйт, — строго сказал переводчик. — Будешь убегайт — пофесим на верефка.

6

В шалаше, куда Петька и Сенька ходили теперь ловить птиц вместе, состоялся тайный разговор, и ребята решили вредить немцам.

— Будем с тобой вроде партизан, — сказал Петька. — Я буду командир, а ты комиссар.

— Это почему ты командир? — возразил Сенька. — Давай тащить жребий.

Он взял соломинку, разломал ее на две — одну побольше, другую поменьше, зажал в кулаке и протянул Петьке. Тот вытянул жребий командира.

— Теперь законно, — сказал Сенька. — А что мы с тобой делать будем?

— Как — что, — удивился Петька. — Подожжем клуб — все фашисты и погорят.

— Хорошо бы, — одобрил комиссар. — Да только вся деревня сгореть может. И клуб жалко…

— Ну тогда давай ухлопаем Абашкина.

— Давай, — согласился Сенька. — А как?

— Я у солдат гранату сопру, и мы ее Абашкину в избу кинем. Ночью.

— Законно, — сказал Сенька. — А когда Абашкина ухлопаем, дальше что делать будем?

— Потом Ганса, потом Юста…

Сенька задумался.

— Хорошо бы с дядей Рубцовым посоветоваться.

— Это можно, — согласился Петька. — А ты знаешь, что немцы сегодня баню топят? — вдруг спросил он, и небольшие, чуть с наглинкой его глаза озорно сверкнули.

— Нет. Не знаю.

— Так вот, — продолжал Петька, — мы им для первого раза концерт устроим.

— Какой концерт? — не понял Сенька.

— Очень простой. Пойдем со мной, узнаешь.

Ребята пошли в деревню, и Петька привел Сеньку в сарай, где раньше складывали старые плуги и бороны. В углу стояла перевернутая вверх дном большая корзинка, а под ней — Сенька разглядел через прутья — прыгала хромая ворона. Петька приподнял корзинку.

— Улетит, — забеспокоился Сенька.

— Не улетит… Я ей крылья подвязал. Она, конечно, летает, да только понизу, невысоко.

Вечерело. Быстро сползло к горизонту багровое солнце. Через щели сарая хорошо была видна баня. Сизый дымок, выходивший из трубы, низко стлался вдоль змеившейся рядом речонки. По гладкому льду ветер ходко гнал снег. Недалеко от бани курилась прорубь. Из бани небольшими партиями выходили вымывшиеся, краснолицые немцы. Они весело разговаривали, шутливо толкали друг друга и, поднявшись на горку, расходились по избам. Скоро в баню приходила новая партия, и тогда дверь в предбанник закрывалась. Выследив, когда пришла очередная группа, и выждав еще немного времени, Петька и Сенька подкрались к бане. Отодвинув легонько соломенную затычку, которая закрывала маленькое оконце в предбаннике, Петька увидел снимавшего штаны солдата.

— Последний раздевается, — шепнул Петька. — Давай сюда ворону.

Сенька подал ворону, к которой они еще в сарае привязали две пустые консервные банки. И когда солдат разделся и вошел в баню, Петька, вытащив из оконца затычку, осторожно, чтобы не загремели банки, просунул в предбанник ворону.

— Бежим в сарай, — зашептал он.

За баней наблюдали из узкой щели сарая.

— Что-то молчат, — забеспокоился Сенька.

— Моются… Подожди маленько, — ответил Петька.

— А ворона не улетит в оконце? — спросил Сенька.

— Не бойся. Банки вниз тянут, — объяснил Петька, он хотел еще что-то сказать, но тут распахнулась дверь предбанника и чей-то хриплый голос завопил:

— Мины! Мины! Выскакивай наружу! — И клочьями полетела брань.

— Это Абашкин, — сказал Петька. — Он там фрицев парит.

Из дверей бани, клубясь паром, стали выскакивать голые немцы. Некоторые успели схватить одежду и, отбежав на почтительное расстояние, начали одеваться. Голый Абашкин с веником в руках бегал недалеко от бани, всматривался в предбанник.

— Дела-делишки, — ликовал Петька. — Это я ему за Еловые гари припомнил… Пусть попляшет.

Из предбанника, гремя банками, выпрыгнула ворона и, пролетев низом шагов двадцать, опустилась у речки. Абашкин и немцы сыпанули в баню. Ворона заковыляла дальше по гладкому льду речки.

— Смотри-ка, — сказал Петька, — она уже с одной банкой прыгает… А где ж вторая?

— А вон у проруби осталась, — увидел Сенька.

Наскоро одевшись, немцы стали охотиться за вороной. Они обступили ее со всех сторон, но близко не подходили, боялись взрыва. И тут Абашкин, увидев на льду пустую консервную банку, смекнул, что действовать можно и посмелее. И чтобы показать немцам свою храбрость, он лихо свистнул и побежал за вороной.

— Сматываемся… Быстро, — заторопился Петька. — Концерт окончен.

7

Как ни старались Сенька и Петька встретиться с Рубцовым, им не удавалось. Да и не выпускали его из мастерской первое время. Сапожная мастерская помещалась в старой покосившейся хате. В душной, пахнувшей варом и потом избе чинили сапоги. Тут же ели и спали. Кормили сапожников два раза в день: привозили на санях баланду из отбросов солдатской кухни. На день полагалось по сто пятьдесят граммов хлеба. Вот и все.

Проработав неделю, Рубцов получил разрешение выходить из мастерской до девяти вечера, наравне со всеми.

Затеяв как-то у сапожной мастерской игру в снежка, Петька и Сенька увидели идущего Рубцова. Он прихрамывал, но шел быстро. Подойдя к ребятам, улыбнулся:

— Здорово, птицеловы!

— Здравствуйте, дядя Паша, — обрадовался Сенька. — А это вот Петька Горохов, узнали?

— Как же, вижу. Значит, подружились?

— Ага.

— А Петька ничего парень, ловкий. Снежки высоко бросает, — сказал Рубцов.

— Я выше Сеньки бросаю, — похвалился Петька. — И меткость у меня будь здоров!

— А ну, попади! — Рубцов снял шапку и подбросил вверх.

Не успел Петька опомниться, как шапка уже шлепнулась о землю.

— А я-то думал, ты и вправду меткий, — засмеялся Рубцов.

— Ты, дядь, больно скоро, — ответил Петька. — Кидай еще!

— В другой раз, — подняв шапку и стряхнув с нее снег, сказал Рубцов. — Проводите-ка меня до Гуськовых.

Несколько шагов прошли молча. Под ногами поскрипывал снег, со стороны клуба доносилась немецкая речь. На краю деревни залаяла собака.

— Ганс еще не всех собак пострелял? — спросил Рубцов.

— Мы его самого скоро укокошим, — выпалил Петька и торопливо, захлебываясь, стал посвящать Рубцова в свои и Сенькины планы. — Давай и ты с нами, — предложил Петька. — Я командир, а комиссар вот — Сенька.

Рубцов остановился.

— А если я пойду сейчас к Юсту, — тихо сказал он, — и скажу: «Петька Горохов, господин майор, партизанский отряд сколачивает и меня, рядового сапожника, который подбивает подметки солдатам армии фюрера, в свой отряд сманивает»… Что тогда?

Петька аж рот раскрыл от неожиданности. На его лице было написано: «Вот это влипли… Дела-делишки…»

— Вот так, — серьезно сказал Рубцов, глядя на Петьку.

— Тогда и тебя укокошим, — придя в себя, отрезал Петька.

Рубцов рассмеялся. Но скоро его лицо посерьезнело, стало суровым. Он понял, что если сейчас же не вступить в эту игру, то смелый и бесшабашный Петька натворит таких дел, что неминуемо погубит и себя и Сеньку. И это может произойти очень скоро, пожалуй, после первой же «боевой операции» отважного командира. И Рубцов сказал:

— Хорошо, я вступаю в вашу группу. Только кем я буду? Рядовым — вроде неудобно, человек я взрослый, да и на фронте обстрелянный.

Ребята молчали.

— А может, я буду начальником штаба? — предложил Рубцов. — Буду разрабатывать операции.

— Здорово! — подхватил Петька.

Он обрадовался, что и Рубцову нашлась достойная должность.

— Начальником штаба и представителем высшего командования, — повторил Рубцов специально для Петьки. — А сейчас вот что, — строго сказал он. — Сейчас по домам. Никаких гранат и диверсий. Ждите указаний. Ясно?

— Есть! — отчеканил Сенька.

— Дядь, а дядь, а кто главней — командир или начальник штаба? — спросил Петька.

— В данной обстановке — начальник штаба главнее, — ответил Рубцов. И, улыбнувшись, сказал ласково: — Иди домой, Петя. Самое главное теперь — дисциплина. Понял?

— Понял, — подмигнул Петька. — Приказано идти домой. Дела-делишки!

8

Работы по заготовке леса подходили к концу. Вызванные майором Юстом два тягача оттаскивали к шоссе толстые бревна. Бревна потоньше возили бабы на тощих, заморенных лошадях. (Хороших колхозных коней немцы отправили на фронт.) За неделю вдоль шоссейной дороги, километрах в двух от Бубёнок, выросло больше десятка аккуратно сложенных штабелей бревен. Чтобы бревна не раскатывались, немцы скрепили их железными скобами.

Вот уж третий день Петька и Сенька возили на старом мерине вязанки хвороста и разгружали их у немецких кухонь. Оттуда вкусно пахло. Рыжий солдат-истопник часто выбегал к поленнице, накладывал охапку дров и тащил к кухне.

Разгрузив хворост, ребята уселись в сани и хотели было ехать обратно в лес, но истопник строго крикнул:

— Ком, ком цурюк!

— Ну, чего тебе? — подъехав к нему, спросил Петька.

Немец показал на свои сапоги, потом постучал кулаком о кулак, показывая рукой в сторону избы, где находилась сапожная мастерская. Ребята догадались: просит подвезти сапожникам обед. (Они уже один раз возили туда бак с баландой.) Двое солдат в коротких фартуках вынесли закопченный бак и поставили в сани. Неплотно прикрытая крышка пропускала пар.

— А крышку кто закрывать будет? — начальственно распорядился Петька и по-хозяйски плотно прихлопнул.

— Гут, гут, — похвалил немец.

Пообедав с сапожниками, ребята вышли на крыльцо вместе с Рубцовым.

— Дядь Паш, когда же действовать начнем? — тихо спросил Петька.

— Скоро, — ответил Рубцов. Он спустился с крыльца, подошел к лошади и, подтягивая сбрую, тихо продолжал: — Нужно съездить к штабелям, посмотреть, охраняются ли? А заодно заметить, к какому верстовому столбу они всего ближе? Только осторожно… — И он объяснил, как лучше это сделать, чтобы не вызвать подозрений.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке, — заверил Сенька.

— Задание больно легкое, — сказал Петька. — Вот если бы взорвать что-нибудь!

— Легких заданий в тылу врага не бывает, — строго сказал Рубцов. — Ни пуха ни пера вам!

Приехав в лес, ребята попросили женщин нагрузить им два бревна потоньше и повезли их к штабелям вместе с другими подводами. Когда проезжали мимо клуба (дорога к шоссе проходила через деревню), снова выбежал истопник и позвал их.

— Вот рыжая собака! — выругался Петька. — Проходу не дает. Что ему еще надо?

— Ком, ком! — орал рыжий.

Ребята остановились, не зная, что делать. Рыжий подбежал к лошади, взял за узду и повернул к кухне.

— Ты что, сдурел! — заорал Петька. — Приказано к шоссейной дороге везти!

Не обращая внимания, немец подвел лошадь к поленнице и скатил бревна. Потом вынес пилу и приказал пилить.

— Не будем! — отказался Петька.

Подошли два солдата с автоматами, и рыжий что-то залопотал им. Солдат, который был помоложе, снял с плеча автомат, нацелил на Петьку и… дал над его головой длинную очередь. Со страху Петька пригнулся и сел на корточки. Немцы захохотали.

Заставив мальчишек работать, молодой немец не спускал с них глаз, показывал, чтобы пилили быстрее. И когда уставшие ребячьи руки начинали водить пилу медленнее, солдат снова стрелял. Вдруг Петька увидел, как шевельнулась Сенькина шапка. Петька побледнел даже. «Не убили ли Сеньку?» — подумал он, но тот продолжал водить пилу, как и прежде.

— Пригнись маленько, — зашептал Петька. — У него, у гада, скоро патроны кончатся.

— Шнель, шнель! — подгонял немец.

Когда распилили второе бревно, уже стемнело. Бабы распрягали лошадей, в избах, где стояли немцы, зажглись огни. Еле передвигая ноги, покачиваясь от пережитого страха, усталости и голода, молча поплелись домой Петька и Сенька.

Над Бубёнками горели звезды, но ребята их не видели.

9

Утром Сенька услышал, как стукнули два раза в окно. Догадался — Петька.

Оделся. Вышел на крыльцо.

— Задание-то не выполнили, — тихо прошептал Петька. — Дела-делишки…

— А ты говорил, что легкое, — упрекнул Сенька. — Сегодня вот мамка сказала, бревна возить больше не будут. Все вывезли.

Ребята задумались.

— Чудаки мы с тобой, Сенька, — расплылся в улыбке Петька, и небольшие глаза его сузились, стали щелочками. — А птицы-то зачем?

— При чем тут птицы?

— А при том… Возьмем силки для видимости и айда в лес, снегиря ловить для господина майора. А там на шоссе завернем.

— Айда! — обрадовался Сенька и побежал в избу за силками.

Пройдя мелким кустарником до Еловых гарей, ребята свернули в сторону шоссе и углубились в лес. Как оцепеневшие от зимнего сна, стояли заснеженные ели. Молча лежали пухлые сугробы. Тишина такая, что нет будто никакой войны. Из можжевельного куста вылетел глухарь. Поднял фонтан снежных брызг, захлопал крыльями.

— На охоту бы сходить, — мечтательно проговорил Петька.

— Нам задание выполнить надо, — озабоченно ответил Сенька.

— Это, конечно, — согласился Петька, — но и на охоту бы здорово, — вздохнул он. — Вон глухари какие выпархивают, поболее петуха…

— Кончится война, обязательно сходим. И на рыбалку пойдем, — успокоил друга Сенька.

Подул ветер, пробежал между деревьев белый хвост поземки.

— Завьюживает, — сказал Петька. — Пошли быстрее.

Обогнув лес, ребята вышли к шоссе и сразу увидели штабеля. Они стояли близко друг к другу. Пересчитали. Одиннадцать. Выбежали на шоссе: стали искать верстовой столб. Столба не было. Прошли шагов сорок вперед и увидели в сугробе столб.

— От Москвы до этого места двести пятьдесят один километр, — отметил Сенька.

— Запомним: двойка, пятерка и кол, — сказал Петька. — Теперь пойдем назад.

И ребята, считая шаги, вернулись к штабелям. У штабелей никого не было. Забравшись наверх, Петька заплясал, подпевая:

Сидит Гитлер на заборе,

В эрзац обувается,

На морозе коченеет,

Посинел — ругается.

Он хотел запеть еще частушку, но увидел, как по шоссе друг за другом ехали мотоциклисты. Четверо. Увидел их и Сенька.

— Сматывайся, — прыгнув в сугроб, зашептал Петька.

— Подожди, — подскочив к нему, остановил Сенька. — Увидят — стрелять начнут… Давай спрячемся.

Притаившись за штабелем, ребята смотрели на дорогу. Мотоциклисты приближались. Стало слышно тарахтенье моторов. Вдруг все заглохло, и на взгорке, с автоматами на шее, показались немцы. Они зашли за крайний штабель. Ребята прислушались. Голосов не слышно, только свистит между бревен ветер да где-то в лесу затрещала сорока.

— Пойду погляжу, что они там делают, — не вытерпел Петька.

Он подполз к штабелю, за которым укрылись автоматчики и, увидев в руках у одного из немцев бутылку с мутной жидкостью, догадался: «Самогонку лакать будут». Второй фриц резал на бревне большой шматок сала. У Петьки даже под ложечкой засосало. «Вот, гады, — подумал он, — салом обжираются». Сглотнув слюну, он хотел было крикнуть им что-нибудь озорное, ругательное, но сдержался. Разлив самогонку, немцы выпили и стали закусывать. Петька жестом позвал к себе Сеньку, но тут же остановил его, заметив, что фрицы собираются уходить. Немцы спустились к дороге, и скоро ребята услышали, как затарахтели, захлопали мотоциклы.

— Уехали, гады! — выругался Петька. — Сейчас небось по дворам шастать начнут. Сало, масло, яйки искать будут…

Домой возвращались той же дорогой. Колючий ветер бил в лицо, обжигал щеки. В лесу вовсю разыгралась вьюга. Иногда даже не видно было стволов деревьев. И тогда казалось, что макушки елей и сосен повисли в воздухе. Ребятам хотелось есть. И вспомнил тут Петька, как ездил он с бабкой Глафирой в город на базар, как накупила она ему гостинцев на целую пятерку. Всю дорогу, пока ехали обратно до самых Бубёнок, уминал он вкусные пряники и баранки.

— Ешь, сирота, — приговаривала бабка. — Мы с тобой одни теперь остались.

Петька знал, что отец его погиб на далеком озере Хасан. И он, Петька, не очень-то любивший географию, без ошибки мог показать на любой географической карте, будь она даже без надписей, то место, где находится это озеро. Матери он не помнил, она умерла давно, при его, Петькиных, родах. Вспомнил еще Петька почему-то Ленку Гуськову, как сидел с ней за партой в четвертом классе и как разлил чернила на ее тетрадку. Петька был уверен, что Ленка обязательно пожалуется учительнице, но Ленка спрятала тетрадку в парту, сказала тогда Петьке: «Ничего, Горохов, ты ведь нечаянно». А когда учительница подошла к Ленке и спросила у нее тетрадку с домашним заданием, Ленка ответила, что забыла дома… С тех пор Петька стал дружить с Ленкой. Бабка Глафира, как увидит Ленку на улице, смеется: «Вон невеста твоя бегает. Верткая стрекоза. Вырастет, ухватистая будет. И голосок у нее чисто хрустальный». Петька от этих слов сильно краснеет и сердится на бабку.

Незаметно вошли в деревню. У Сенькиной избы встретился Абашкин, с подстреленным петухом в руках. Своего петуха Сенька узнал сразу: гребешок мясистый, распухший, а крылья светло-коричневые.

— Нашего петуха убил? — смело спросил Сенька.

— Ну?

— Платить должен… Хлеба давай!

— А плетки не хочешь? — ответил Абашкин и, взглянув на стоящего рядом Петьку, спросил начальственно: — Ты еще, сопляк, не поймал снегиря для господина майора?

— А ты попробуй поймай его, — ответил Петька. — Что, снегирь дурак, что ли? Он без приманки в западню не лезет.

— «Не лезет», — передразнил староста. — Я вот скажу Гансу, чтобы он тебя домой без снегиря не пускал… Попляшешь тогда на морозе ночку, щенок.

Когда Абашкин ушел, Петька вздохнул:

— А ведь правда, паразиты, на мороз выгонят. Уже выгоняли раз.

— Не горюй, — успокоил его Сенька. — Постой тут. — Сенька побежал домой и скоро вернулся с клеткой. В клетке сидел красногрудый снегирь. — На, возьми, — сказал он Петьке. — А я побегу. Замерз маленько… С дядей Пашей встретимся вечером у Гуськовых…

10

Командир партизанского отряда Сомлев вместе с начальником разведки знакомились с донесениями связных:

«В Медведки прибыли пять бронетранспортеров, — читал начальник разведки. — Горючее находится в бывшем складе МТС. Скворец».

«В Селезневе расстреляли четырех местных жителей за укрытие раненых красноармейцев. Тридцати пяти человекам объявлено, под расписку, что будет отправка в Германию. О сроке отправки сообщу дополнительно. Крот».

«Заготовили отряду продукты. Подъезжайте в условленное место. Подсолнух».

— Это от Никифора из Сосновки, — пояснил начальник разведки. — Сегодня пошлем подводу.

— Возницу обеспечьте скрытой охраной, — посоветовал командир отряда.

— А это от Рубцова из Бубёнок: «Одиннадцать штабелей бревен, — прочитал начальник разведки, — не охраняются. Местонахождение: шоссе Москва — Минск около 251-го километра. Никакого строительства пока не ведется. Соболь».

— С бревнами надо разделаться быстрее, — сказал Семлев. — Начнут строить — поставят охрану… Завтра же пошлите диверсионную группу, — приказал он. — Зайдите со стороны Еловых гарей.

11

На крыльце Гуськовой избы курили и гоготали подвыпившие немцы. Высокий, с маленькой птичьей головкой ефрейтор под аккомпанемент губной гармошки показывал фокусы. На гармошке играл толстый, похожий на мясника солдат с короткими руками. Прикрыв глаза, он так старательно раздувал щеки, что его одутловатое лицо время от времени багровело.

Показав несколько фокусов с носовым платком и монеткой, ефрейтор начал «откусывать» на руке свои пальцы. «Откусив» кривой, с длинным ногтем мизинец, он притворно поморщился, делая вид, что ему очень больно. Когда фокусник, войдя в азарт, стал «откусывать» большой палец, на крыльцо с санками в руках из сеней вышла Ленка и остолбенела. Ее глаза округлились. Она никогда не видела, чтобы люди ели свои пальцы. Увидав растерявшуюся девчонку, немцы загоготали. Толстый фашист перестал играть на гармошке, подошел к Ленке и ловким движением, стараясь подражать фокуснику, снял с ее шеи синий шерстяной шарф и примерил себе.

— Гут, гут! — загалдели солдаты.

Немец схватил Ленку за воротник и вышвырнул с крыльца. Но Ленка не думала сдаваться. Она снова вбежала на крыльцо и, подскочив к обидчику, цепкой рукой сдернула свой шарф. Немец успел поймать ее за другую руку и стал отнимать шарф. Но Ленка вырвалась, спрыгнула с крыльца и побежала. Солдаты захохотали. И когда юркая фигурка девочки приблизилась к углу соседнего дома, толстый немец спокойно взял автомат у стоящего рядом солдата и дал длинную очередь. Ленку повело в сторону, и она упала.

Хоронили Лену на следующий день. Старик Гуськов и Рубцов сколотили маленький гробик из сосновых досок и пошли рыть на погост могилу. Обезумевшая от горя Ленкина мать — тетка Федоса, потеряв речь, уставившись в потолок немигающими глазами, лежала в постели недвижимо. Гроб на погост несли бабы. И когда старик Гуськов, прощаясь первым, поцеловал внучку, бабы, не сдерживая слез, заголосили. «Вот тебе и невеста», — вспомнив слова бабки Глафиры, подумал Петька. Он подошел к гробу и увидел спокойное лицо Ленки. Ему захотелось услышать ее разливчатый звонкий голос, каким она пела в клубе частушки, захотелось увидеть ее серые, с грустинкой глаза. Но Ленкины губы были плотно сжаты, а глаза закрыты. Петька дотронулся рукой до ее холодного лба — простился. Попрощался и Сенька. Гроб опустили в могилу, и все бросили по горстке мерзлой земли. Скоро на погосте образовался небольшой холмик. И когда бабы выплакались, в кладбищенской тишине прозвучал глухой голос Рубцова:

— Дорогие женщины, матери, сестры! Проклятым фашистам не запугать наших людей, сколько бы они ни вешали, сколько бы ни убивали. Маленькая Лена Гуськова погибла. Она не захотела смириться с грабежом среди бела дня. Она боролась, как умела. Не вешайте головы, дорогие женщины! Мы с вами не одни, у нас есть наша Красная Армия, наш народ, наши партизаны. Последнее время фашисты хвастались, что вот-вот возьмут Москву. Не верьте им. Красная Армия погнала их от Москвы, она идет к нам на помощь. Вот послушайте, — Рубцов достал из-за голенища небольшой листок, прочитал: — «От Советского Информбюро. — Женщины обступили Рубцова. — 6 декабря, — продолжал он, — войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление… В результате начатого наступления противник поспешно отходит, бросая технику, вооружение и неся большие потери…» — Рубцов стал перечислять взятые нашими войсками населенные пункты и не докончил. Елена Дмитриевна осторожно взяла у него листок и тихо сказала:

— Погоди, Павел Матвеевич, сюда идут… Ты нам этот листок оставь, мы его с бабами сами прочитаем.

Появился Абашкин с двумя немцами.

— Долго хороните, — сказал он. — А ну, расходитесь!

Десятки ненавидящих глаз обожгли старосту. Толпа женщин молча тронулась к деревне.

* * *

Ночью Елена Дмитриевна разбудила Сеньку:

— Сынок, вставай! Никак, деревня горит!

Сенька проснулся. Соскочив с печки, подбежал к окну: розовые блики играли на дороге. Сенька оделся, выскочил на улицу. У клуба галдели солдаты, собрались женщины. Скоро на улицу высыпала почти вся деревня. Все смотрели в сторону шоссе. Там, за узкой полоской леса, в полнеба полыхало зарево. Оно то затухало, то разгоралось так ярко, что в деревне становилось светло. И вдруг над лесом поднялись языки пламени. Сенька пересчитал — их было одиннадцать. Одиннадцать огненных языков лизали небо.

— Дела-делишки! — услыхал Сенька за спиной ликующий Петькин голос.

К ребятам подошел Рубцов и, крепко обняв их за плечи, прошептал:

— Молодцы. Спасибо за отличную разведку. — И уже громко, не опасаясь, что его могут услыхать, добавил: — Ну и полыхает… Аж небу жарко!

12

У майора Юста было плохое настроение. Он знал, что русские прорвали фронт и немецкие войска откатываются от Москвы на запад. Скоро его строительной части наверняка придется уходить с насиженного места. Последний приказ Юргена Шрамма гласил: в случае прибытия отходящих с Восточного фронта пехотных, танковых и других частей тыловым подразделениям передислоцироваться на 50–60 километров западнее. Строительному батальону Юста предписывалось начать строить оборонительные укрепления, предварительно согласовав план работ со штабом армии. Огорчало Юста и то, что сгорели штабеля бревен. И как он мог допустить такую оплошность, не поставить охрану? Впрочем, партизаны могли уничтожить штабеля вместе с солдатами. Ведь не может же он в конце концов поставить на охрану каких-то бревен весь свой батальон. Прочитав приказы и сводки с фронта, Юст взял лист чистой бумаги и начал писать донесение в штаб армии, сваливая всю вину за уничтожение строительного материала на русскую авиацию, которая в последнее время все чаще бомбила тылы немцев. Не закончив донесения, Юст выбежал на улицу в нужник. Этот идиот Ганс не дожарил вчера вечером сало, и у майора расстроился желудок. Стоявшие у колодца женщины видели, как неторопливо, с достоинством выходил майор из утепленного толстым войлоком нужника, а через некоторое время, держась за штаны, бежал туда снова.

— Дела у немцев, видать, неважные, — посмеивались женщины, глядя на майора. — Наши-то, говорят, Калинин обратно взяли…

Петька вошел в сени и стал рыться под кроватью: хотел найти свой единственный конек и пойти кататься на пруд вместе с ребятами.

— Ба, — крикнул Петька, — ты конек не видала?

Ему никто не ответил. Петька заглянул в избу. Никого нет. Только котенок Дымок лежал на печке, прислонясь к трубе. Подойдя к столу, Петька увидел лежащие в строгом порядке бумаги. Тут же лежал пухлый портфель Юста, закрытый на блестящий замок. «Интересно, что там у него», — подумал Петька и пощелкал замком. Замок не открывался. Петька надавил посильнее, рука соскользнула, лежащая рядом самопишущая ручка скатилась на пол. Петька поднял ее и увидел бумагу, которая лежала рядом с портфелем. Она показалась ему важной, на ней был штамп с фашистской свастикой. Схватив бумагу, Петька сунул ее за пазуху и в два шага очутился у порога. Немного подумав, вернулся, схватил с печки Дымка, посадил его на стол и опрометью выскочил на улицу.

Очутившись на столе, котенок стал ворошить лапами шуршащие бумажки. И так заигрался, что свалил на пол почти все Юстовы документы. В ту минуту, когда майор вошел в избу, Дымок, спрыгнув со стола, погнал под лавку разорванную когтями бумажку.

— Доннер веттер! — заорал майор и, схватив веник (больше под рукой ничего не было), бросил в котенка. Тот, вытянув хвост, сиганул под печку.

Прибежав к сапожной мастерской, Петька заглянул в дверь.

— Дядь Паш, выйди на минутку…

И когда Рубцов вышел, Петька взял его за руку, потянул за угол и горячо зашептал:

— Важное дело… Я документ у Юста спер.

— Какой еще документ?

— А вот глянь-ка, — и Петька полез за пазуху.

— Подожди, — остановил его Рубцов. — Это кто ж тебя научил?

— Сам принял решение, — ответил Петька. — Так сложилась боевая обстановка.

— Какая еще обстановка?! — рассердился Рубцов. Но ругать Петьку за самовольство было уже поздно. — Кто-нибудь видел твою «операцию»?

— Нет.

— Как дело было, рассказывай.

Выслушав Петьку, Рубцов задумался.

— Если Юст обнаружит пропажу, — озадаченно сказал он, — то в первую очередь арестуют тебя или бабку Глафиру…

— А мы тут при чем, — улыбнулся Петька. — Все Дымок натворил.

— Они, брат, тоже не дураки… А ну, дай документ. — Рубцов, взяв у Петьки бумагу, торопливо пробежал ее глазами.

— Важная? — спросил Петька.

— А шут ее знает, — ответил Рубцов. — Может, и важная.

— Хорошо бы важная, — заметил Петька.

Рубцов положил документ в карман.

— Никаких действий без меня не предпринимать, — сказал он. — В случае чего — ты ничего не видел, ничего не знаешь. Ясно?

В эту ночь Петька долго не мог уснуть, прислушивался, что делается в избе, за дверью. «А может, Юст и не обнаружит пропажу, — мысленно рассуждал Петька. — А если и обнаружит, то почему виноват он, Петька… Никто ведь не видел его… Да и Дымок мог заиграть бумагу…»

За дверью о чем-то спокойно разговаривали. «Ничего не знают, — соображал Петька, — а то бы всполошились». Скоро в избе все затихло, и немцы захрапели: Юст прерывисто, время от времени, а Ганс — будто у него в носу застряла свистулька.

Уснул наконец и Петька. И приснился ему такой сон: идет будто он по лесу, а за ним по пятам мундир майора Юста шествует с Железным крестом на груди… Петька от него, а он за ним. Выскочил Петька на опушку и видит: слева тропинка утоптанная, справа — жнивье колючее. «Дай, — думает, — побегу по жнивью, может, скорее отстанет». Бежит он по жнивью, стерпи пятки колют, а мундир не отстает, за ним двигается. И никак Петька не может убежать от него. Оглянулся на середине поля и видит: у мундира голова выросла, да не Юста, а самого Гитлера.

— Это ты, Петька, документ уворовал? — спрашивает голова.

— Пошел ты к едрене-фене, не брал я никакого документа.

— Твой котенок мне все рассказал… Следствием точно установлено… Ты взял документ.

— Плевал я на твое следствие, — отвечает Петька, — ты лучше Абашкина под следствие бери… Это он сельпо обокрал. Отвяжись от меня…

— Молчать! — свирепо закричал Гитлер.

И за его спиной вдруг выросла целая армия мундиров, рядами выстроились.

— Повесить Петьку Горохова как партизана! — приказал Гитлер.

Испугался Петька, побежал к речке, решил вплавь на тот берег перебраться. А когда переплыл на саженках, то крикнул:

— Руки коротки, чтобы меня повесить, палач проклятый… Вот погоди, скоро наши придут…

Дальше все перемешалось: мундиры раскинули рукава в стороны, стали на кресты похожи, а Гитлер пропал куда-то.

— Эй, сопляк! — услышал Петька знакомый голос. — А ну, вставай, в клуб пошли.

Не поймет Петька — во сне это или наяву в клуб зовут, а когда почувствовал, что с него стащили одеяло, открыл глаза и увидел Абашкина, понял — наяву.

— Чего надо? — потягиваясь, стараясь быть безразличным, спросил Петька.

— Пошли, пошли. Одевайся.

«Неужто про документ узнали, — на ходу соображал Петька. — Тогда беда… Надо бы с бабушкой Глафирой перед смертью проститься».

От Гуськовой избы свернули к клубу. Абашкин остановился и закурил немецкую сигарету. Синеватый дымок поплыл вверх. Петька поднял голову. Желтым бесформенным пятном светило из-за низких облаков негреющее, неуютное солнце.

«Пытать начнут, гады, — подумал Петька. — Ничего не скажу!» — решил он.

Кабинет капитана Карла Хельца помещался в одной из комнат клуба, где раньше, до войны, была читальня. Когда Абашкин привел туда Петьку, там уже собрались все ребятишки Бубёнок. За длинным столом, покрытым зеленым плюшевым занавесом, сидел конопатый, с впалыми щеками капитан Хельц. Он с любопытством разглядывал детей и чему-то улыбался.

— Теперь все, — доложил Абашкин, подводя к столу Петьку. — Это вот Горохов, самый что ни на есть обормот и лодырь.

— Сам лодырь, — огрызнулся Петька.

— Поговори у меня. Забыл, как я тебя в лесу выучил?

— Не забыл, — бросил Петька, а сам подумал: «Я тебя тоже в бане подучил малость». И, будто читая его мысли, Абашкин сказал:

— Еще неизвестно, кто тогда в баню ворону с банками подбросил… Похоже, что это твоя работа…

— Мало ли что похоже, — ответил Петька. — Ты, может, тоже кой на кого похож.

Староста залепил ему подзатыльник. Пришел переводчик. Переговорив с Хельцем, сказал:

— Господин капитан придумаль вам полезный занятий. Надо пройти по дерефня и собирайт по двадцать пять яйки для немецкой армия. Кто собирайт норма, получайт буханка хлеб. Кто собирайт половина норма, получайт полбуханка.

— А если я, например, одно яйцо принесу, тогда как? — спросил Петька. У него вдруг появилось игривое настроение, он понял, что ни Хельц, ни Абашкин о пропаже документа не знают.

— Тогда тебе Абашкин будет ударяйт двадцать четыре плетка, рофно столько, сколько не хватайт до норма, — терпеливо объяснил переводчик.

— Понятно, — ухмыльнулся Петька. — А если принесу тридцать, можно тогда за пять лишних я втяну Абашкину?

Немец перевел Петькины вопросы Хельцу. Тот захохотал, и ребята увидели, что у него были длинные редкие зубы.

* * *

Дети разбрелись по избам. Придя домой, они рассказали о затее капитана. Многие матери и бабки поддались на удочку Хельца. И чтобы заработать хотя бы полбуханки хлеба, достали последние припрятанные яйца. Нормы почти никто не набрал, потому что немцы уже несколько раз шарили по кладовкам, отбирали сало, масло, яйца.

К полудню в кабинет Хельца стали приходить мальчишки. Капитан сидел за столом злой и недовольный, совсем не такой, каким был утром. У его ног стоял ящик из-под консервов. Вошедшие в кабинет ребята лезли за пазуху, шарили в карманах и, назвав свое имя и фамилию, по очереди выкладывали в ящик принесенные яйца. Если яиц клали мало, Хельц бледнел, конопатины на его лице выделялись еще ярче. Сдерживая раздражение, он отдавал переводчику какие-то приказания. Тот записывал в тетрадку, и, когда в кабинете снова собрались все ребята, переводчик сказал:

— Капитан приказаль пороть всех, кто не выполняль норма.

Пришли два солдата с плетками и поставили посередине комнаты скамейку. Сбившиеся в кучу дети притихли, некоторые заплакали.

— Молчать! — крикнул переводчик и, посмотрев в свой список, объявил: — Витя Колесов… Десять плетка. Рофно столько, сколько не хватайт до норма.

Подойдя к небольшому, с испуганными глазами мальчику, переводчик вытащил его на середину комнаты и велел раздеваться… Пристегнув Витю ремнем к лавке, он приказал солдату хлестать его плеткой.

Услышав крики, к клубу собрались испуганные женщины. Хельц дал указание разогнать их очередью из автомата. Порка продолжалась… И когда со скамейки сошел последний мальчишка, открылась дверь: Абашкин втащил за шиворот Петьку Горохова.

— Вот, господин капитан… Ни одного яйца не собрал, — доложил полицай. — Бегает с мертвой курицей… Сопляк.

Абашкин положил курицу на стол.

Подошел переводчик.

— Где взяль курица? — спросил он Петьку.

— Позавчера Ганс Шпиглер подстрелил, она под крыльцо к Гуськовым залетела… Там и подохла… Она еще свежая, — объяснил Петька и потребовал буханку хлеба.

— Двадцать пять плетка, — приказал переводчик, и солдаты поволокли Петьку к скамейке.

* * *

Ночью Петька опять не мог уснуть. Саднила спина, болели плечи. Чтобы было полегче, бабка Глафира несколько раз прикладывала к вздувшимся на Петькиной спине рубцам мокрое полотенце. И когда полотенце нагревалось, Петька просил намочить еще.

— Может, потерпишь? — спрашивала старуха. — Так ведь и застудиться можно. Не на печке греешься… Был бы потише чуть, не били бы так часто, — ворчала она. И, забыв об опасности, ругалась: — Навязались на нашу голову, фрицы окаянные… Ну погодите… — и, спохватившись, замолкала.

Лежал Петька в темных сенях, ворочался с боку на бок и не знал, что Юст в это время ломал голову над важной задачей. Обнаружив вечером пропажу графика строительства укреплений, он решил сначала арестовать и подвергнуть допросу всех лиц, которые заходили к нему в дом. Петьку и бабку Глафиру, разумеется, арестовать тоже, хотя он и не подозревал их. Старуха исправно занималась своим делом, а мальчишка в избу не заходит, целыми днями пропадает на улице… Есть смысл арестовать полицая, думал майор, он часто бывает в доме, играет с Гансом в карты, да и не только играет… Майор хорошо знал, что Ганс и полицай вместе пьют русскую водку. Впрочем, вспомнил Юст, график он мог оставить и у полковника Гейца. Совсем недавно, всего три дня назад, он докладывал ему о состоянии деревянных мостов на участке.

Представив всю картину арестов и допросов по случаю пропажи документа, Юст не был уверен, что документ найдется, а главное, не хотел огласки, потому что боялся наказания за свою халатность. Ему вспомнился случай с полковником Вальтером Найдером, которого понизили до майора только за то, что тот утерял какую-то ведомость на обмундирование офицеров… А тут еще узнает обо всем его помощник капитан Хельц, который спит и видит занять его место. И не будь он, Юст, хорошим инженером-строителем, Хельц давно бы командовал батальоном… И вообще не исключена возможность, что Хельц тайно докладывает в штаб о всех его ошибках.

Поразмыслив, майор твердо решил молчать о пропаже документа. «Не стоит об этом говорить даже с Гансом», — подумал он.

13

Получив документ от Рубцова, командир отряда Семлев приказал разведчикам проверить: ведутся ли какие-нибудь работы вблизи Захарьева.

В графике Юста было указано: 3 дзота 2 км от деревни Захарьево. Срок сдачи 15 февраля 1942 года».

И когда сведения подтвердились, Семлев собрал у себя в землянке командиров взводов.

— Дело вот какое, товарищи, — сказал он. — Имеются точные сведения о строительстве немцами трех дзотов недалеко от Захарьева. Дзоты эти мы должны уничтожить, пока они еще не построены. — И Семлев рассказал, как он думает это сделать.

После короткого совещания командиры разошлись по взводам, началась подготовка к бою. С базы вышли ночью, часа за два до рассвета.

Выйдя из леса, отряд разбился надвое. Первую, самую большую группу возглавил сам Семлев. Партизаны подошли к Захарьеву и залегли цепью недалеко от крайних дворов, отрезав деревню от строящихся дзотов. Вторая группа должна была тихо подойти к дзотам, уничтожить охрану и взорвать укрепления. Взрывы дзотов означали сигнал к отступлению обеих групп.

Семлев лежал в небольшом овражке и ждал, что вот-вот у дзотов завяжется бой. И тогда нужно будет во что бы то ни стало задержать немцев в деревне, не дать им прийти на помощь своим. Деревня спала. Не слышно было ни звука и со стороны дзотов. И когда на востоке, на темном небе, появилась узкая полоска рассвета, за спиной партизан послышались сухие автоматные очереди. Все поняли, что схватка там, у дзотов, началась.

— Приготовиться к бою, — скомандовал Семлев. — Следите за деревней.

И партизаны увидели, как в окнах домов начали зажигаться огни. Послышались гортанные команды…

— Костя Вехов, ко мне, — приказал командир.

К Семлеву подполз партизан в маскхалате, с ручным пулеметом. Из крайних изб высыпали немцы, они бежали во весь рост, не ожидая, видно, что бой придется принять прямо у деревни. Застрочил пулемет. Сухо защелкали на морозе винтовочные выстрелы. Затарахтели трофейные автоматы. Немцы залегли.

Семлев прислушался: стрельба у дзотов прекратилась. Все ждали взрывов. Но взрывов не было. Разгадав, видно, замысел партизан, несколько немцев короткими перебежками начали обходить отряд, направляясь к дзотам. Остальные продолжали вести бой.

— Товарищ командир, — послышалось справа от Семлева. — Есть раненые.

— Раненых к лесу, — бросил Семлев и приказал Косте дать длинную очередь.

И когда пулемет, временами замолкая, застрочил по немцам, все услышали взрывы: один, второй, третий.

— Наконец-то, — обрадовался Семлев. — К лесу! — приказал он. — Всем отходить к лесу!

Партизаны начали отступать. А Костя, сменив диск, продолжал стрелять.

— Вехов, отходи… Ты глухой, что ли? — строго крикнул командир.

Выпустив еще несколько коротких очередей, Костя догнал Семлева и, как бы извиняясь, сказал:

— Трудно мне уходить отсюда, Федор Кузьмич. Это ведь моя деревня.

К рассвету партизаны вышли из боя и углубились в лес. А Костя Вехов, приотстав немного, дал последнюю очередь по далеким, уже не преследующим их немцам и, задержавшись на опушке, смотрел, как над его Захарьевом клубились печные дымы. Длинными столбами они стояли почти над каждой избой, истончаясь и растворяясь в морозном небе.

14

Майор Юст получил приказ — в сорок восемь часов передислоцироваться в местечко Кольцово и приступить к строительству оборонительного рубежа на участке Кольцово — Семишино. В приказе запрещалось поджигать избы и другие постройки, так как в деревню Бубёнки для пополнения должна была прибыть с фронта мотомеханизированная часть. Сапожную мастерскую предлагалось оставить на старом месте, для обслуживания мотомехчасти.

Юст догадывался, что их войска откатываются от Москвы, хотя тон приказа был по-прежнему бодрый, отход же немецких частей расценивался как отступление по тактическим соображениям. Узнав об отступлении, засуетились, забегали солдаты Юста. Бесстыднее и наглее стали шарить по чуланам, искать продовольствие, теплую одежду. Забирали все, что можно было увезти: капусту, соленые огурцы, старые полушубки (новые отобрали раньше), валенки, портянки и даже детское белье.

Петька и Сенька сидели на крыльце сапожной мастерской вместе с Рубцовым, смотрели, как толстый неповоротливый немец неумело запрягал лошадь. Не затянув хомута, он долго прилаживал дугу. А когда, взяв в руки вожжи, уселся в сани, то дуга свалилась, а лошадь, оставив седока в санях, ушла вперед. Ребята захохотали.

— Перестаньте, — остановил их Рубцов. — Ему ведь ничего не стоит снять автомат и дать очередь.

— Это они умеют, — угрюмо пробасил вышедший из мастерской горбатый старик сапожник.

Не успели еще уехать последние солдаты Юста, как на бронетранспортерах, на грузовиках, на серых с белыми крестами танках нагрянула в Бубёнки новая часть. Залязгали гусеницы, заурчали моторы. Запахло выхлопными газами и бензином.

Прошло немного времени, и Сенька пересчитал все транспортеры и танки, а Петька уже знал, в какой сарай закатили бочки с горючим.

Голубоглазый, с тонкими губами полковник приказал собрать все население деревни. Переводчик огласил приказ, в котором под угрозой смертной казни запрещалось местному населению подходить близко к прибывшим машинам. Запрещалось также вечерами зажигать огонь в избах без специального на то разрешения командования. И если такое разрешение будет дано, необходимо маскировать окна. Понурив голову, люди молча слушали монотонный голос переводчика.

К Рубцову подошла Елена Дмитриевна.

— Павел Матвеевич, — сказала она тихо. — Хорошо бы Абашкина со старосты спихнуть… Бабы видели, как он консервы у немцев украл. В избе спрятал. А сейчас пьяный лежит. С Гансом, говорят, литр водки выжрали. Прощались.

Окончив читать приказ, переводчик спросил:

— Кто есть староста?

— Абашкин, — зашумели в толпе.

— Сейчас мы его приведем, господин офицер! — крикнул Рубцов. — Ребята, пошли со мной…

Мальчишки побежали за Рубцовым.

Абашкин был дома. В распахнутом полушубке, в валенках, лежал он на кровати и храпел. Петька заглянул под кровать. Там стоял ящик с консервами. Рубцов подошел к старосте и, наклонившись, крикнул:

— Абашкин! К полковнику!

Открыв глаза, староста хмельно смотрел на Рубцова. Тот объяснил:

— Новая немецкая часть прибыла. Тебя к полковнику требуют. Пошли.

— Сам приду, — не сразу проговорил Абашкин. И спросил: — Куда идти-то?

— К Гуськовой избе, — ответил Сенька. — Тебе новую форму хотят выдать, — соврал он.

Абашкин оживился, левый глаз его стал косить сильнее прежнего. Он встал, застегнул полушубок, поднял с пола шапку, надел ее и, стараясь не шататься, направился к двери.

— Ты есть староста? — спросил переводчик, когда Абашкин, слегка покачиваясь, подошел к полковнику.

— Так точно!

— Почему не пришель слушайт приказ?

— Заболел… Голова болит, — ответил Абашкин.

— О! — засмеялся переводчик. — Немного пиль русской водка… Будешь опять работайт староста, — утвердительно сказал он.

— Премного благодарен! Рад стараться!

— Не может он работать, — громко сказал Рубцов.

— Почему не может? — удивился переводчик.

— Он вор, господин офицер. У него в избе ящик немецких консервов спрятан. Можете проверить.

Немец перевел слова Рубцова полковнику. Тот что-то сказал рядом стоящему офицеру. Два солдата подошли к Абашкину, взяли его под руки и повели к дому.

— Выслужиться захотел! — оглянувшись, злобно закричал Абашкин. — Я и раньше догадывался, Рубцов, что ты, паразит, на мое место метишь.

— Сам паразит! — крикнул ему вдогонку Петька. — Волк в полушубке!

Абашкина увели.

Перед вечером Рубцов снова встретил ребят.

— Что с Абашкиным, не слыхали?

— Говорят, в город увезли, — ответил Сенька.

— Мы снегиря поймали, — похвастался Петька. — Сеньк, покажи.

Сенька достал из кармана маленький садок, там сидела небольшая серенькая птичка.

— Какой же это снегирь? — удивился Рубцов. — Грудка-то не красная.

— Самочка это, — объяснил Петька. — У самочки грудка темно-серая.

— Интересно, а я и не знал.

— Хотите, вам подарим, — предложил Сенька. — Сапожникам веселее работать будет…

— Подарите, если не жалко, — улыбнулся Рубцов. У него было хорошее настроение. Он получил сводку Информбюро, где говорилось, что советские войска перешли в наступление. — Ну, ребята, — весело сказал Рубцов, — скоро немцев из Бубёнок вышибут… Наши войска всего в тридцати километрах отсюда. — И Рубцов прислушался. Ему очень хотелось услышать далекие раскаты приближающегося фронта. — А сейчас куда путь держите? — спросил Рубцов, забирая садок со снегирем.

— Сейчас в осинник сбегаем, там у нас три западни стоят.

— Вот что, — Рубцов задумался. — Можно, пожалуй, вам доверить. Это ведь и ваша работа.

Ребята насторожились.

— Придете в шалаш, — объяснил Рубцов. — В правом дальнем углу от входа лежит консервная банка. Старая. Опустите туда записку. — Он протянул Сеньке спичечную коробку. — Записка под спичками.

— А прочитать можно? — спросил Петька.

— Можно. Только там…

В шалаше Сенька выгреб из коробки спички, достал записку и прочитал: «В Бубёнках расквартировалась новая часть. Командует полковник Бруннер. Танков — 9, бронетранспортеров — 7, грузовых автомашин с прицепом — 10, солдат около 200 человек. Большинство разместилось в клубе. Соболь».

— Дядя Паша-то не воробей и не суслик какой-нибудь, а Соболь! — многозначительно сказал Петька.

Записку вложили в консервную банку.

…Через день Рубцова вызвали к полковнику и заставили быть старостой, возложив на него ответственность и за работу сапожной мастерской.

С утра до вечера старики сапожники стучали молотками, сучили дратву — чинили эрзац-сапоги. Часто в мастерскую солдаты приносили русские валенки, неизвестно когда и с кого снятые. И тогда перед Рубцовым вставали картины грабежа и насилия. Он вспоминал, как вступившие в его деревню фрицы нагло стаскивали валенки с ног стариков и женщин, как убили пастуха Сычева, который не захотел спять с себя полушубок. И когда все это вставало перед глазами Рубцова, он мрачнел, ему страстно хотелось поскорее отомстить фашистам за свою сгоревшую Федоровку, за Лену Гуськову, за Сеньку и Петьку, за всех…

15

На улице запахло весной.

Осели и посерели сугробы. Задымились, просыхая на солнце, крыши. Веселее защебетали воробьи. Петька сидел на завалинке, щурился на солнышко и гладил Дымка.

Со стороны речки глухо ухнули два взрыва, послышался свист и улюлюканье мальчишек. Петька догадался — глушат рыбу. Прибежав к речке, Петька увидел двух солдат, они бегали по берегу с длинными подсачниками, вылавливали всплывшую наверх рыбу. На косогоре, метрах в двадцати от речки, стоял Рубцов и еще немец — оба курили. Петька поднялся на косогор.

— А, Горохов, припожаловал, — безразлично сказал Рубцов.

— Он самый, — ответил Петька.

С того дня, как Рубцов стал старостой, на людях он ничем не выделял Петьку среди других мальчишек, даже наоборот, он вел себя с ним строже, чем с остальными. Петька понимал, конечно, что так надо, но все же, зная, что староста человек свой, чувствовал себя смелее. А иногда и срывался. Вот и сейчас, когда немцы, выловив рыбу, поднялись на косогор, чтобы перекурить, Петька подошел к ним ближе, чем остальные мальчишки, стал разглядывать на брезенте рыбу.

— Отойди! — строго сказал ему Рубцов. — Кому говорят, отойди!

Петька нехотя отошел.

Немцы о чем-то залопотали между собой. Рубцов стал показывать им рукой — в каком месте лучше взорвать лед. И когда самый рослый солдат замахнулся, чтобы бросить гранату, все легли… А Петька крикнул:

— Ура! Смерть фашистским гадам!

Немец бросил гранату. Раздался взрыв. Снова заулюлюкали мальчишки, с криками «ура» бросились к плесу. Побежали туда и немцы. Но тот, который курил с Рубцовым, вернулся, он караулил ящик с гранатами.

— Ты что, сдурел?! — стараясь не выдавать волнения, спросил Рубцов Петьку. — Или жить надоело?

— Дядь Паш, — заулыбался Петька. — Они же по-русски ни бельмеса не понимают… У них только переводчик да сам полковник маленько балакает, а эти… — Петька безнадежно махнул рукой и, подойдя к солдату, жестом попросил сигаретку. Бросив еще с десяток гранат и наглушив два ведра рыбы, солдаты ушли.

Рубцов и Петька шли домой вместе. Подмораживало. Маслянисто блестевшие днем сосульки помутнели. В небе цыганской серьгой висел крутой нарождающийся месяц, рядом с ним поблескивала одинокая звездочка.

— Ты спятил, что ли? Да ты знаешь, чем это могло кончиться? — стал пробирать Рубцов Петьку, но, перейдя на ласковый тон, сказал: — Я ведь люблю тебя, обормота, потому и уберечь хочу… Вам с Сенькой до победы дожить надо.

— А вам, дядь Паш? — спросил Петька.

— Да и мне не мешало бы, — улыбнулся Рубцов. — А победа, Петя, скоро… Да, чуть не забыл… Передай завтра Елене Дмитриевне, что немцы хотят по дворам идти: у кого какая живность осталась, отбирать будут. Пусть отстучит по бабьему телеграфу, чтобы прятали.

— Будет выполнено, — отчеканил Петька.

— Ишь, какой дисциплинированный стал, когда не надо, — засмеялся Рубцов.

Когда подошли к мастерской, Рубцов сказал:

— Ну, иди домой, Петя. Тебе около меня надо поменьше вертеться. Так оно лучше будет… А то, что покрикиваю на тебя, не обижайся. Так надо.

— Понимаю, — ответил Петька, он хотел что-то спросить у Рубцова, но тот заторопил:

— Домой, домой пора!

Петька убежал. Рубцов зашел за угол, достал из-за пазухи две гранаты и, переложив их в карманы, направился в мастерскую.

16

В донесении, которое получил полковник Бруннер, сообщалось, что две танковые и одна пехотная части русских неожиданно заняли село Зуево. Командующий армией приказывал в случае дальнейшего продвижения русских во что бы то ни стало задержать их на участке Бубёнки — Федосино до прибытия подкрепления.

Полковник достал карту и, приложив линейку, измерил расстояние от Зуева до Бубёнок. Выходило немного более 15 километров. Вызвав к себе офицеров, Бруннер приказал готовиться к бою. В полкилометре от деревни срочно были вырыты траншеи, установлены пулеметы, замаскированы на огневых позициях танки. Солдатам в клубе было приказано ночевать в полной форме, не снимая сапог и френчей. Со всех сторон деревни выставлены усиленные дозоры. Бруннер дважды объявлял учебную тревогу и остался доволен… Но русские не наступали.

Три ночи подряд Рубцов выходил на крыльцо мастерской, курил и обдумывал план действий. Все свои расчеты он связывал с началом боя, но над Бубёнками стояла тишина.

На четвертые сутки он получил короткую весть из отряда: «В четверг на рассвете атакуем Бубёнки вместе с танкистами. Твое донесение пригодилось. Перед атакой слушай свист. Действуй по обстановке. Семлев». Прочитав записку, он сжег ее. На душе стало легко и ясно.

…Перед рассветом, когда в небе еще мерцали звезды, а половинка луны закатилась за облако, Рубцов вышел из душной избы и тихо, стараясь не скрипеть валенками, огородами пошел к клубу. Деревня спала. В каком-то дворе закукарекал петух. «Один, наверно, остался на всю деревню», — подумал Рубцов и, войдя в сруб недостроенного дома, наполовину разобранного немцами на дрова, стал всматриваться в здание клуба. Напрягая зрение, он еле различил на крыльце часового в тулупе. Тот шевельнулся и снова застыл, стал похож на темную копну. Опять вышла луна, осветила Бубёнки слабым зеленоватым светом. В голову лезли неподходящие мысли. «Будто под водой», — смотря на залитую лунным светом деревню, думал Рубцов и вспомнил вдруг себя маленьким. Любил он, бывало, нырнуть в воду и открыть там глаза. Вечером, в хорошую погоду, когда заходит солнце — под водой розово, а днем — вот так же, как сейчас в Бубёнках… Он вспоминал все это и ждал — ждал сигнала…

Замысел свой он мог выполнить и раньше, не дожидаясь сигнала, но тогда немцы всполошатся и разведчикам будет труднее подходить к деревне… И вот далекий протяжный свист, как слабую нитку, оборвал его мысли. Он вышел из дома и, пригнувшись, бесшумно приблизился к клубу. Часовой не заметил его.

Первоначальный план бросить гранату в часового, а вторую — в зрительный зал, где спали солдаты, менялся. Можно было бросить в клуб обе гранаты. И Рубцов, подбежав к окну, метнул туда одну, а затем и вторую гранату. Оба взрыва раздались почти одновременно, когда Рубцов уже побежал, чтобы тем же путем вернуться в мастерскую. Но его заметили. Оглянувшись, он увидел, как часовой, показывая на него, что-то кричал. Выбежавшие по тревоге солдаты, стреляя на ходу, бросились за ним. Послышалась гулкая автоматная очередь, и Рубцов упал…

А на окраине деревни шел бой… Но Рубцов уже не слышал его. Он не слышал, как ворвались в Бубёнки советские танки, как стреляли они по отступающим солдатам Бруннера. Он не видел фашистов, уничтоженных им в клубе, не видел счастливых глаз женщин и детей, встречающих наших бойцов, не видел и как над Бубёнками, со стороны Еловых гарей, показался алый край солнца.

РАССКАЗЫ

АНТРОПЯТА

Четвертая весна уже пошла, как война идет, а конца все нет. Заждались Антропа ребятишки. А их у него пятеро. Антроповых ребятишек в деревне антропятами зовут…

Чуть только снег сошел да пригрело солнышко, а антропята уже босиком выскочили. Самая маленькая, Нинка, последыш Антропа, — после всех вылетела. В ботиночках. За нее боится бабка Анисья, простудиться может, в единственные ботиночки обувает. А этим оглашенным — Петьке, Мишке, Васятке, Кирюшке — хоть бы что. Они даже зимой во двор босиком выскакивают, и никакая хворь их не берет. В Антропа пошли — крепкие.

«Хоть бы Антроп с войны воротился, — думает бабка Анисья, — а то что я буду одна-то с этой оравой делать».

Тяжелые мысли одолевают старуху. Все горести свои перебирает она в памяти. Как наяву встали фашисты-ироды, особливо тот, в сапогах начищенных. Он-то, проклятый, и лишил ребятишек матери. Царствие ей небесное, Настеньке, крестится бабка Анисья, а у самой глаза от слез туманятся… И видится ей вся в дыму деревня в день немецкого отступления. Бегает немчура, лопочут что-то по-своему, мечутся, но не забывают, ироды, огонь под застрехи подсовывать… Стоит Анисья в огороде под березой, за юбку ребятишки держатся — Петька, Нинка, Мишка, Кирюшка. А где ж Васятка? Спохватилась Анисья. Спохватилась, да скоро увидела: ведет его Настенька от колодца домой за руку. Отлегло от сердца. Нашелся Васятка, теперь вся семья в целости. И обошлось бы, может, все по-хорошему, да загорелся дом елагинский, в котором ихние офицеры стояли. Выбежали они, на ходу шинели застегивают, и только один, в сапогах начищенных, во френче выскочил… Спохватился, про шинель, видать, вспомнил, а дом-то уж весь огнем занялся. В окнах пламенные языки мечутся. Тут ему Настя на глаза и попадись: «Матка! — подскочил он к ней. — Мой шинель там… Быстро!» — и пистолетом на дверь указывает. Замешкалась Настя. «Шнель!» — кричит и уже пистолет на Васятку нацелил. Знает, треклятый, чем мать пронять… Заплакал Васятка, Настя и кинулась в дом горящий. В сени вбежала, а крыша-то рухнула… «Мне бы вместо нее», — вздыхает бабка Анисья, да тут ребята в колени вцепились, разом закричали… А фашист перед горящей избой мечется. И врезались ей в память сапоги его начищенные, красным огнем отсвечивающие…

Теперь-то ничего, думает бабка Анисья, теперь выживем. Видали лиха поболе… И вспомнился ей тот вьюжный день, когда хоронили Настеньку. Могилу-то всем семейством копали. Сперва самый старший, Кирюшка, лопатой мерзлую землю долбил. Видит старуха, из сил выбивается Кирюшка, стала помогать ему. А тут и малые подскочили: «Давай мы, бабушка!» Так и работали лопатой по очереди — Мишка, Петька, Васятка. Больше всех старшенькому Кирюшке досталось. Одна только Нинка не работала. Как уцепилась в бабкину юбку, так и держалась, чуть ручонки себе не обморозила. Спохватилась бабка Анисья: давай снегом ей ручонки оттирать. Оттерла, слава богу, покраснели ручонки, чисто гусиные лапки сделались. Посмотрела на ребятишек: все землю долбят, замучались. Спасибо, соседи пришли. Могилку выкопали. Похоронить помогли. Пока домой шли, молчали ребятишки. А вошли в избу — заревели. Все разом. Тут и Анисья не выдержала. На погосте крепилась, не плакала, а тут заголосила. Долго плакали в темной избе, а перед светом затихли. Намаялись, уснули ребятишки. Уснула и Анисья. Проснулась. Поглядела на печку — ребятишки рядком лежат, посапывают. «Как жить-то будем без Настеньки?» — подумала Анисья. Вот и за картошкой в подпол лезть некому. Полезла сама, посмотреть, много ли картошки осталось. Кое-как опустилась, а обратно не вылезет, стара стала. «Вот тебе и раз! — думает старуха. — Знала бы — не лезла. Кирюшку бы разбудила». Слышит — ребята проснулись. «Кирюша! — кричит бабка Анисья. — Помоги, не вылезу». Загоготали пострелята. Смешно, вишь, им, что бабка из подпола никак не вылезет. Кинули ей веревку. Всем миром вытянули… Сварила Анисья картошку. Поели ребятишки. На обед похлебки чугунок остался, а вечером спать их пораньше уложила. Так и жили… А если не спят, бывало, она им сказку: «Ай ду-ду, ду-ду, ду-ду, сидит ворон на дубу». Так, пока не уснут, и дудукает. А то приловчилась вместо ужина по пузу их щелкать. Щелкнет и приговаривает: «Сыт, Петька… спать иди! Сыт, Мишка… На печку марш!» И так они привыкли к этому, что без щелчка и спать не ложатся. Как-то Васятка картошку из чугуна без спросу съел, так она, чтобы наказать пострела, не стала его по пузу щелкать. Кирюшку, Мишку, Петьку, Нинку щелкнула — спать пошли, а Васятку не стала. Ходит за ней Васятка, спать не идет: «Щелкни меня, бабушка, а то я голодный». — «Так ты ж, пострел, картошку слопал». — «Все равно голодный… Щелкни». А сам рубаху задрал, щелчка ждет. Сжалилась бабка: «Ладно уж, неслух, чтоб другой раз не озоровать, единоличник алчный, у своих же братьев общую картошку стрескал… Срам». Уложила ребят Анисья, а у самой в животе пусто. Себя-то не щелкнешь по пузу. Не обманешь… Так, может, и протянули бы они до весны, да картошка кончилась. Взяла Анисья мешок — да по избам: подайте Христа ради. Кто сухарь даст, кто кусок хлеба, кто очисток картофельных. Мало подают, у самих ничего нет, все немцы обобрали. «Не дай бог, с голоду помрут ребятишки, — думает Анисья, — что тогда Антроп-то скажет: не уберегла, старая, и Настю не уберегла!.. Ох-хо-хо-хо…»

И вспомнила она тогда, как ее мать, бывало, в голодовку лепешки из льняной мякины пекла. Даже вкус их вспомнила Анисья. А если мякину с картофельными очистками растолочь, то не хуже ржаных будут лепешки. Пошли они с Кирюшкой по овинам, нагребли два мешка мякины и приволокли домой. На другой день напекла Анисья лепешек, добыла молока крынку, и повеселели ребятишки. Уплетают лепешки, только за ушами трещит. До отвалу наелись. Разомлели. На печку полезли. Прислушалась Анисья: спят ребятишки, звучат во сне. Улыбнулась Анисья. Сыты — значит… Вспомнила она сейчас, как заболела прошлой весной Пипка. Проснулись ночью ребятишки: «Баб, Нинка во сне дерется». Глянула Анисья, а она в жару мечется. Дотронулась до головенки — чисто печка. К утру затрясло Нинку. Кашель поднялся. Достала Анисья из чулана завернутый в тряпочку кусочек нутряного сала, растопила в ложке. Выпила Нинка. Вроде полегчало, помягчал кашель. А к вечеру загорелась вся снова. «Что делать? — думает Анисья. — В больницу б, в Осокино, да там немцы. И когда их, иродов, выгонят с нашей местности?» Послала она Кирюшку к соседке Акулине, может, молока топленого даст для Нинки. Сама пришла Акулина, принесла молока крынку, краюшку жмычного хлеба. Посмотрела на Нинку и вздохнула: «Ишь, губки-то чисто ниточки стали. Не померла бы… Вот жизнь-то — помрешь, и гроб сколотить не из чего. Ни одной доски в деревне не осталось, все на дрова пожгли». Услыхал это Васятка, мигом в сени выскочил, и не успели опомниться, как он уже приволок доску: «Вот доска, возьмите…» У Анисьи аж все нутро оборвалось. «Ах ты, ирод, — закричала она на Васятку, — сейчас же доску снеси обратно. Жить будет Нинка… Кому говорят! Положи доску».

Проснулась Анисья ночью, зажгла коптилку. Поглядела на Нинку. Дышит. И чего болтает Акулина, подумала она, губы как губы, обыкновенные. Носик пуговкой, не вострится. Значит, жить будет, не помрет Нинка. Утром собрала она все маленькие стаканчики, из которых, бывало, по праздникам вино пили, и поставила Нинке банки, как умела. Двойняшки Петька и Мишка откуда-то березовых поленьев притащили. «Жарко топи печку, бабушка, Нинке теплее будет». Кирюшка в огороде березу подсек. Березовым соком стала поить Нинку. «Вот вам и корова», — шутила Анисья…

Через неделю полегчало Нинке. Жар поубавился. Улыбаться стала. «Теперь выживет», — облегченно вздохнула Анисья и будто большой камень с плеч скинула… Протопила она на радостях печку, согрела большой чугун воды, выгребла угли, устелила соломой под, чтобы ребятишкам пятки не обжечь… «Раздевайтесь, пострелята, мыть вас буду». И стали антропята в печке париться. Первым Кирюшка влез. Дала ему Анисья мокрый веник. «Бей по бокам, — приказала, — вся грязь отстанет». Выпарился, вылез Кирюшка, Анисья его в корыто с теплой водой посадила. Вымыла, окатила — и марш на печку, одевайся. Пока Кирюшку мыла, двойняшки Петька и Мишка парились. Затеяли озорники розню в печке, не поделили веник. Открыла Анисья заслонку. Не хотите париться — вылазь, паршивцы. Вымыла их в корыте, на печку спровадила. Последним полез Васятка «Баб, — кричит, — открой заслонку: я боюсь». — «Тебе, постреленок, может, электричество туда провести? — заругалась Анисья. — Темноты убоялся, а как же папка на фронте?» Нинку ни парить, ни мыть не стала. Рано еще, пусть окрепнет. Сама тоже в печку не полезла. Так помылась.

А тут лето пришло. Стали антропята по грибы бегать. То Кирюшка кошелку грибов принесет, то Петька с Мишкой. Васятка по грибы не ходил — волков боялся. А Пипку не пускала — заблудится.

Осенью наши в деревню вступили. Главный командир в их избу заходил, а с ним красноармейцы. Консервов, концентратов принесли разных.

Скоро в деревне школу открыли, Кирюшка учиться пошел. Общую баню топить начали. Эту зиму полегче прожили. А недавно Антроп письмо прислал. Пишет, что воюет в Германии, придет с победой… Просил, чтобы берегли ребятишек. Антропу не сразу ответили: не знали, писать ли про Настеньку? А когда Кирюшка написал, то все расплакались.

Теперь-то выживут ребятишки, думает Анисья, скоро, говорят, война кончится. Под самый ихний Берлин наши подошли. Должно, и Антроп там.

— Вернется Антроп домой… Живехонек вернется, — шепчет старуха и засыпает, сидя на крыльце, пригретая весенним солнцем.

ТРИ КРЫНКИ

Читали мы как-то в пионерском лагере поэму Твардовского «Василий Теркин», дошли до главы «Переправа».

— Стойте! — говорит Генка. — Я «Переправу» наизусть знаю. — И прочитал эту главу… Да так здорово… Прямо как артист.

— Подумаешь, — говорит Мишка. — Одну главу выучил… Я почти всего Теркина наизусть знаю. У меня с ним такая история вышла…

И он рассказал нам эту историю.

— Все получилось неожиданно, — начал свой рассказ Мишка. — Поехал я прошлым летом в деревню к бабушке, на Смоленщину. Она там в колхозе на молочной ферме работает и в свободное время, особенно вечерами, очень любит, когда ей что-нибудь вслух читают. Много я ей разных рассказов прочитал, и все обходилось благополучно — и бабушка была довольна, ну, и для меня польза.

Начали мы с ней как-то стихи про Василия Теркина читать; до того они нам понравились, что мы их все лето перечитывали. Особенно полюбилось бабушке то место, где Вася Теркин со Смертью разговаривает. Лежит Теркин раненый — замерзает, а Смерть его на тот свет агитирует; «Пойдем, — говорит, — солдат, со мной… Там тебе легче будет». — «Нет, — отвечает ей Теркин, — пошла прочь, косая. Я солдат еще живой…»

Прочитал я как-то биографию поэта, — продолжал Мишка, — которая в этой книжке была напечатана, — и к бабушке: «Бабушка, — говорю, — а ведь поэт Твардовский, который «Василия Теркина» написал, земляк наш, смоленский, в деревне Загорье родился». — «Да ну? — удивилась бабушка. — Неужели из наших краев будет?»

И заинтересовалась она, где сейчас находится писатель: в Загорье или, по причине известности, на жительство в Москву переехал?

— Вот тут-то, ребята, я и свихнулся с правильной линии, — признался Мишка. — Взял да и брякнул: «Поэт Твардовский, — говорю, — сейчас в Москве, в нашем доме проживает. Мы с ним друзья-приятели. Он меня каждое воскресенье в кино водит…» Хотел еще что-то добавить, да вовремя осекся.

В этот раз бабушка промолчала… А в день моего отъезда в Москву приносит она из кладовой три крынки меду и дает мне такой наказ: «Одну, — говорит, — Мишенька, себе возьми за усердное чтение, спасибо, что забавлял меня, старуху. А эти две писателю Твардовскому передай: одну для него за то, что складно стихи сочиняет, а другую пусть Василию Теркину перешлет — они, наверное, с ним в переписке состоят и связь поддерживают».

От такой неожиданности я так растерялся, что ноги у меня подкосились. А бабушка говорит:

«Ты не стесняйся, касатик, мед брать. Его в этом году много».

Так мне и пришлось привезти в Москву эти три крынки.

— Ну, а дальше что было? — заинтересовались ребята.

— А дальше? — вздохнул Мишка. — Намаялся я с этими крынками… Две ночи не спал — все думал, куда мед определить. И решил наконец рассказать обо всем своему старшему брату Павлу. Выслушал меня Павел внимательно и говорит: «Да, Мишка, моральное состояние твое неважное, запутался ты крепко. Давай, — говорит, — крынки. Будем соображать, что с ними делать».

Поставили мы крынки на стол, сидим и думаем…

«Ну, вот что, — решает Павел. — С этим медом, который для Теркина предназначается, можем смело чай пять».

«Это почему же?» — спрашиваю.

«А потому, — отвечает Павел, — что Теркин есть личность вымышленная, персонаж, так сказать, и его, как известно, на свете нет». Стал я ему возражать:

«Как же так: бабушка просила обязательно передать крынки по назначению, а ты — «персонаж», «на свете нет».

«Можешь мне поверить», — авторитетно заявляет Павел.

Посмотрел я на него недоверчиво, а он уже чайную ложку в крынку окупает.

«Тебе не положено, — говорю я ему, — из этой крынки мед брать. Может быть, поэт Твардовский своего Теркина с какого-нибудь знакомого ему солдата изображал, тогда и мед нужно переслать этому солдату.

Положил Павел ложку на стол, и показалось мне, что он как будто обиделся. Потом улыбнулся, глаза у него стали вдруг веселые-веселые. «Может, — говорит, — это я солдат тот самый и есть. Я, — говорит, — тоже и в Германии воевал, и под Ельней сражался».

Полез он в чемодан и достал оттуда фронтовые фотокарточки. На одной из них Павел в городе Кенигсберге после боя сфотографирован. Стоит он около подбитого немецкого танка, одной рукой автомат держит, а другой своего товарища обнял, и оба улыбаются.

«Вот, — говорит Павел, — смотри: на этом портрете, сдается мне, я очень даже на Теркина смахиваю. И кто знает… может быть, поэт Твардовский в этот самый момент аккурат с меня своего героя изображал… а возможно, с моего боевого дружка — Коли Шибаева».

Тут мы снова заспорили… Зачерпнул тогда Павел из крынки ложку меду и повел со мной такой разговор:

«Что в ложке?» — спрашивает.

«Мед», — отвечаю.

«Знаю, что мед. А какой мед?»

«Цветочный».

«Правильно, цветочный, — соглашается Павел. — А с каких цветов пчелы его собирали?»

«С разных».

«Ну вот, — заключает Павел, — так и поэт Твардовский своего Теркина тоже с разных солдат изображал. Ясно? Потому я, как один из бойцов девятнадцатой гвардейской стрелковой дивизии, награжденный двумя медалями «За отвагу», полное право на ложку теркинского меда имею. Ну, а больше мне и не нужно, — успокоил он меня. — Я ведь до сладкого не большой охотник».

«Хорошо, — говорю я Павлу, — на ложку, конечно, ты имеешь право… может, даже и побольше, раз у тебя две медали… Ну, а с остальным теркинским медом что будем делать?»

Тут Павел подумал немного и говорит:

«Эту крынку мы с тобой уберем, Миша, и будем из нее мед брать, когда ко мне друзья-фронтовики в гости приезжать будут. Вот, — говорит, — скоро Коля Шибаев из Минска приедет… Мы его и угостим из этой крынки. Согласен?» Я согласился.

…Дошло дело до третьей крынки, которая была для поэта предназначена, — продолжал свой рассказ Мишка. — Настроение у меня, ребята, опять испортилось… Что делать с крынкой? Не знаю…

Положил тут Павел мне руку на плечо и говорит:

«Не горюй, Миша, беда твоя небольшая, найдем выход. Василий Теркин никогда не унывал, когда был в затруднительном положении. Помнишь, как про него в поэме сказано?

Все худое он изведал,

Он терял родимый край.

И одну политбеседу

Повторял:

— Не унывай!

Так и нам с тобой, Миша, унывать не положено. Чтобы совесть твоя чиста была, — говорит Павел, — напиши письмо бабушке: так, мол, и так… прихвастнул я маленько, извиняюсь… Ну, а с крынкой, — говорит он мне, — не волнуйся, все уладим. Бабушкин наказ выполним».

— Ну, и как? Придумали что-нибудь? — спросил рассказчика один из мальчишек.

— А то как же! Конечно, придумали. И очень даже просто, — закончил свой рассказ Мишка. — Пошли в справочное бюро, узнали адрес нашего земляка и отнесли ему эту третью крынку. — И, немного подумав, добавил: — Ведь мед-то… Его… Законный.

ЩЕРБАТЫЙ

Этой весной у Леньки выпали два широких передних зуба.

— В школу скоро пойдешь, щербатый? — спросил его пастух Ефим, когда Ленька вышел из леса с полной корзинкой тугих белых грибов.

— Я не щербатый, — обиделся Ленька. — Зубы у всех маленьких выпадают… А потом опять вырастут.

— Это верно… — согласился пастух и спросил: — Боровичные места дед показал?

— Ага…

— У барсучьей норы?

— Ага…

— Так и знал, — с легкой досадой сказал пастух. — А ты знаешь, что ребятишки туда не ходят… Там волки, — припугнул Ефим.

— Знаю, — деловито ответил Ленька, — у меня факел и спички.

Ефим увидел в руках у мальчугана небольшую ольховую палку, на ее конце была намотана пакля.

— Ну, силен, — рассматривая палку, улыбнулся пастух. — И смолой пропитал… Это зачем же?

— В случае волка, — ответил Ленька.

— Здорово! Это кто ж тебя навострил?

— Дед.

— И обязательно твой дед какой-нибудь фокус выкрутит, — вдруг сказал пастух.

— Дай сюда, — отбирая у Ефима свою палку, рассердился Ленька. — Большой, а не знаешь, что волки огня боятся. — И, поправив на боку корзину, Ленька независимо зашагал к деревне.

— Силен, щербатый, — восхищенно сказал пастух, провожая глазами Леньку.

РУКАВИЦА

В ноябре деревню сковал мороз. Замерзли пруды, и выпал снег. На деревьях кое-где трепетали на холоде не успевшие облететь сухие листья.

День выдался ясный. Катя вышла на крыльцо и зажмурилась: было больно смотреть на искрящийся снег и на яркое, но уже остывшее солнце.

Мимо по дороге пробежал с санками Сережка Чистов.

— Айда на горку! — крикнул Сережка. — Прокатиться дам!

— У меня и свои санки есть, — тихо ответила Катя и пошла в сени за лопатой, чтобы убрать снег с крыльца.

Убирая снег, Катя вспомнила, как прошлой зимой они с мамой ездили в лес за хворостом и встретили там охотника из соседней деревни. Охотник помог им набрать хвороста, а когда приехали домой, Катя залезла отогреваться на печку и сочинила стишок:

Раз мы с мамой в лес пошли,

Встретили мы деда,

До поляны добрели,

Началась беседа.

Дед охотник, он с ружьем…

В елях вьюга злится,

А у деда в бороде

Иней серебрится.

Дальше она не могла придумать, но мама сказала, что стихи очень хорошие, не хуже, чем настоящие. Потом Катя сочинила еще два стихотворения про зиму, но те были плохие, и она их позабыла.

Послышался скрип саней. Катя посмотрела на дорогу. Колокольчик, самый старый конь в колхозе, еле тащил большущий воз березовых дров. Рядом, дергая вожжами и стегая лошадь кнутом, шел дядя Ефим. Каждую зиму он заготовлял дрова для клуба и школы и, чтобы делать поменьше ездок в лес, нагружал такие вот большие возы.

Почти у самого крыльца Колокольчик остановился. Ефим заругался, дернул несколько раз вожжами, но конь стоял как вкопанный. Тогда Ефим начал хлестать его кнутом еще сильнее. Катя видела, как дрожала от ударов потная спина Колокольчика, как подогнулись от напряжения и усталости его передние ноги и как с добрых мясистых губ лошади хлопьями падала на снег теплая пена. Ей стало жалко Колокольчика. Соскочив с крыльца, она подбежала к саням и начала толкать их вперед, чтобы помочь стронуться с места.

— Пустое дело, — сказал Ефим.

Он взял с воза большую хворостину, замахнулся и ударил лошадь. Катя закрыла лицо руками. А когда Ефим замахнулся еще раз, она закричала:

— Не смейте, дядя Ефим! Больно же ему! Вы что, фашист, что ли?

— Что?! — оторопел Ефим и выронил хворостину. — Ты что сказала, паршивка?! — Он шагнул к Кате и схватил ее за руку. — Повтори мне, что ты сказала?

— Не смейте бить лошадь, — спокойно ответила Катя и смело посмотрела в злые Ефимовы глаза.

— Ну, подожди… — угрожающе пообещал он, выпуская Катину руку. — Я на тебя управу найду… К матери тебя не поведу… В школу пожалуюсь — пусть разберутся: можно ли партизана, медаль имеющего, такими словами обзывать?

Он поднял с земли хворостину и, замахав ею над головой Колокольчика, закричал:

— Но! Но, пошел! Но!

Отдохнувший Колокольчик напрягся, рванул раз, другой, и сани, жалобно заскрипев полозьями, медленно тронулись дальше.

Оставшись одна, Катя долго стояла на дороге. Потом увидела оброненную Ефимом рукавицу, подняла ее и медленно пошла к дому.

* * *

Разгрузив дрова у клуба, Ефим подошел к лошади, ослабил чересседельник и закурил.

Цигарка согревала озябшую руку. Струйка синеватого махорочного дыма уплывала вверх, явственно выделяясь на фоне белого, пахнущего свежестью снега.

«Ишь ты, жалельщица нашлась», — крепко затягиваясь, сердито думал о Кате Ефим. Время было обеденное, и он решил ехать домой, чтобы похлебать горячих щей, напоить Колокольчика.

«Жалельщица выискалась, — вертелось у него в голове, когда он порожняком ехал по деревне, но большой злобы на Катю у него уже не было. — Животину пожалела… А того не разумеет, глупая, что человека обидела… Каким словом обозвала! Повезу вечером дрова в школу — пожалуюсь, — вновь распалялся он. — Самой директорше доложу, Наталье… как ее… Ильиничне…»

На повороте к мосту Колокольчик, поняв, что хозяин едет не в лес, а домой, заторопился и затрусил мелкой неспорой рысцой.

Он знал, что у Ефимовой избы, почти на самом краю деревни, стоит короб со свежим душистым клевером.

«И что тут худого, — думал Ефим, — если животину раз-другой вдарил для порядка». И он вспомнил своего деда, который, бывало, не давал спуску их норовистому гнедому коню, когда тот лодырничал и не хотел тащить плуг. И несмотря на это, и дед, и отец, и все в семье любили гнедого, считая его кормильцем.

«Да разве я враг Колокольчику, — вернувшись в настоящее, подумал Ефим. — Хоть он и старый конь, а работящий, исправная животина… А насчет хворостины, тут, может, я того, перебрал малость». Ефима качнуло вперед, и сани остановились. Не управляемый вожжами, Колокольчик сам подъехал к дому, к большому коробу с клевером, не успевшему еще потерять запах лета и солнца.

* * *

— Ты что хмурая такая, дочка? — спросила мать, когда Катя вошла в избу. — Пошла бы на санках покаталась.

— Не хочется.

Катя положила подобранную рукавицу на край печки, разделась и, подойдя к окну, посмотрела на свежий, еще не укатанный санный след, уходивший далеко к самому лесу.

«Я тоже не права… — думала она. — «Можно ли партизана, медаль имеющего, таким словом обзывать?» — все еще слышался ей басовитый, с хрипотцой голос дяди Ефима. И она вспомнила, как однажды колхозный конюх, старик Бодров, рассказывал:

«Ефим-то Зуйков, он в войну с покойным дедом своим, царствие ему небесное, красноармейцев от немцев прятал. Шесть человек раненых в старом овине в подлазе укрывали… Ему тогда и пятнадцати годов не было, а он уже лекарствовал… Достал у кого-то книжку, где про разные перевязки да переломы написано, и по ней действовал… К овину-то, из-за осторожности, с силками подходил, будто синиц ловит, — рассказывал конюх, — а сам к раненым… Он и вправду, шельмец, ловко птиц ловил, — восхищался старик. — Поймает, бывало, синицу и сейчас ее немцам. Они ему за это хлеб, а то и консервы давали… И бегать, где хочешь, разрешали. Гуляй, мол, лови птичек… А он опять к раненым…»

Мимо окна по дороге, съежившись, пробежал Сережка Чистов. «Замерз, наверное…» — подумала Катя и, вспомнив про Ефимову рукавицу, спросила:

— Мам, а у нас большая иголка есть?

* * *

На горку Катя пришла под вечер. Низкое солнце отражалось в окнах домов ярким пламенеющим светом, казалось, будто хозяйки начистили до блеска самовары и выставили их на подоконники. Покрасоваться.

Ребят на горке было мало, остались самые непослушные — Пашка Сидоркин, Володька Калачов и рыжий Сема, который катался не на сапках, а на круглой ледянке, устроенной из старого сита. Он то и дело просил Володьку сделать «волчка». И Катя видела, как Володя, прежде чем толкнуть Сему вниз, резко крутил его вместе с ледянкой.

— Ура! — кричал Сема, вихрем слетая с горки.

Володьку и Пашку турнули домой, и на горке остались Катя и Сема.

— Хочешь на ледянке прокатиться? — предложил Сема. — Иди садись… Держись только крепче… Вот так, — объяснил Сема, придерживая ледянку, чтобы она не скатилась раньше.

Катя уселась, и он толкнул ее с горки.

— Ну как, здорово? — спросил Сема, когда сам на Катиных санках съехал вниз.

— Хорошо! — улыбнулась Катя. — Даже дух захватывает!

— Сам сделал ледянку! — похвастался Сема. — Ни у кого такой нет.

На горку они поднимались вместе. Солнце уже заходило за зубчатые верхушки темного леса. Дорога, на которую все время поглядывала Катя, покрылась длинными лиловыми тенями.

— Я побегу, — вдруг сказала Катя, увидав, как от леса отделилась подвода. — Мне домой пора…

— Завтра опять приходи! — закричал ей вслед Сема. — Еще прокатиться дам!

Прибежав домой, Катя взяла с печки рукавицу и, выйдя на крыльцо, стала ждать. А когда послышался скрип саней и Катя увидела, как Колокольчик и дядя Ефим показались из сумерек, у нее застучало сердце.

— Тпру! — остановил у крыльца лошадь Ефим и как ни в чем не бывало осведомился: — Катька, ты мою рукавицу не находила?

— Нашла, дядя Ефим, — радостно ответила Катя и сбежала с крыльца. — Возьмите, вот она…

Ефим надел рукавицу, и заиндевевшие брови его поползли вверх от удивления:

— Никак, залатала?! — почти восторженно спросил он. — Ну и ну… Да ты и впрямь жалельщица… Молодчина!

Он легонько хлестнул Колокольчика вожжой, тот напрягся и с первого рывка стронул воз с места.

ДОЖДЬ

Ученик 3-го класса Ленька Кашин сидит один дома и учит уроки. В открытую форточку врывается бойкое щебетание воробьев. В высоком весеннем небе быстро плывут небольшие тучки. Только что светило теплое майское солнышко, а сейчас пошел дождь… Первый весенний.

В окно Ленька видит, как стая воробьев слетела с газона и, не переставая щебетать, укрылась в зелени недавно распустившихся тополей.

При виде первого весеннего дождика к Леньке вдруг подступает радость. Он подходит к телефону и набирает номер своего приятеля Мишки, который живет на другой улице.

— Алло! — кричит Ленька. — Миш, это ты?

— Ну, я…

— Видал, какой дождичек шпарит… Весна!

— Что?! — удивление спрашивает Мишка.

— Дождь, говорю, идет! — с радостным возбуждением кричит в трубку Ленька.

— Ты спятил, что ли? Никакого дождя нет, светит солнце… Да ну тебя… Мне задачку решать надо.

Раздаются частые гудки.

— Чудак, — вешая трубку, говорит Ленька и подходит к окну. Веселый дождик гуляет по двору, пузырит мелкие лужицы… Но вот из-за тучки золотой метелкой брызнуло солнце… И дождя как не было. Рыжий пацан выбежал из дворовых ворот и, отыскав ручеек, пустил в него наскоро сделанную бумажную лодочку.

Раздается телефонный звонок.

— Леня… Это я — Мишка, — слышится в трубке.

— Ну?

— А ведь правда — дождь…

— С приветиком, — отвечает Ленька. — Давно уже солнце.

— Говорю ж тебе — пошел дождь… Честное слово…

— Никакого дождя нет… Светит солнце.

— Да ну тебя… Не хочу я с тобой разговаривать…

Снова в трубке частые гудки.

А по городу на долгих ногах шагает весенний дождь. И ему нет никакого дела до того, что Мишка и Ленька поссорились. Он шествует по московским улицам: по Солянке, по Арбату, по Театральной площади; шуршит по крышам домов, троллейбусов и гаражей; по зеленым, голубым, синим и черным зонтикам…

ДЕД МЕТЕЛКИН И САНЬКА

По деревенской улице, не торопясь, вперевалочку идет Санька Гудков. На нем выцветшая рубашка-ковбойка и серенькая, с маленьким козырьком модная кепочка.

У поворота дороги Санька останавливается и, щурясь, смотрит на блестящую, еще не покрашенную крышу колхозного амбара, на которой будто расплавилось и серебром разлилось горячее июньское солнце. Яркий свет слепит глаза, и Санька надвигает на лоб кепочку. Он уже было собрался повернуть и идти дальше, к речке, но услыхал тихий, вкрадчивый голос кладовщика Евстигнея.

— Как поживаешь, верхолаз? — спрашивает кладовщик, запирая на большой висячий замок дверь амбара.

— Порядочек, — отвечает Санька. — Сегодня сорочье гнездо нашел. А в нем кольца золотые.

— Да ну?

Санька лезет в карман и достает два тоненьких позеленевших колечка с бледно-розовыми стеклышками.

— Золотые, говоришь? — разглядывая кольца, усмехается Евстигней. — Только золото самоварное.

— А дед Метелкин рассказывал, — загорается Санька, — что когда он был маленьким, то золотую ложку с полфунта весом в сорочьем гнезде нашел… Во!

— А половник с бриллиантовой ручкой твой дед Метелкин не находил, часом, а? Спроси-ка у него.

Санька молчит. Он не будет спрашивать. Он верит, что дед нашел золотую ложку.

— А скажи-ка, милок, ты что ж это на большие липы лазишь? Грачей разорять? — вдруг спрашивает Евстигней.

— Так я ж не разорял…

— Тогда зачем лазил?

— А на спор… с Петькой Сивцовым. «Не залезть тебе, Санька, на большие липы, — сказал Петька, — и не достать из гнезда перо грачиное». Ну, я и залез, а грачей не трогал. Что я, беспонятливый, что ли? А если сорочьи гнезда разоряю, — продолжает Санька, — так это ж по заданию самого председателя Константина Егорыча. «Займись, — говорит он мне, — Саня, сороками. Они десять и шесть десятых процента куриных яиц на колхозном птичнике выпивают».

— Шесть десятых, говоришь? — хитровато улыбается Евстигней.

На другом конце деревни кто-то с оттяжкой ударяет по рельсу. «Раз… два… три», — считает Санька. Протяжные звуки замолкают и снова: бем… бем… бем…

— Обед, — объявляет Евстигней. — Пошли домой, парень.

— Не… я на речку.

И Санька идет дальше: мимо колхозного клуба, где кто-то неумело пиликает на гармони, мимо сада с еще не поспевшими, крепкими, как деревяшки, грушами, мимо полей цветущего льна, голубого-преголубого… И Саньке кажется, что это вовсе не лен, а упавшее на землю небо.

* * *

На берегу реки Воркотуши, окруженный ребятами, сидит дед Метелкин. На нем серый бумажный свитер и широкие галифе горохового цвета. На ногах шерстяные носки и купленные в сельпо спортивные кеды.

— Ух, жара-то какая! Чисто пекло! Хоть в речку лезь, — щурясь на солнце, жалуется дед Метелкин.

— Пойдем, дедушка! Пойдем! — обрадовались мальчишки.

Еще бы! Подвернулся случай искупаться в компании с дедом. Быстро побросав штаны и рубашки, мальчишки попрыгали в воду. Дед раздевается потихоньку. Мало кому доводилось видеть, как плавает дед Метелкин, и ребята заспорили: одни кричали, что поплывет он саженками, другие — брассом. А дед мелкими шажками, не разгибая колен, направился к плесу.

Дальше произошло такое, чего совсем не ожидали мальчишки, — поскользнувшись у крутого берега, дед с шумом упал в ледяную воду.

— Ух! Ух, батюшки! Обожгло всего! — запричитал он и так отчаянно забарабанил по воде ногами, что за столбом поднятых брызг разглядеть пловца не было никакой возможности.

После купания ребята снова окружили деда.

— Дедушка, а ты, когда в партизанах был, героические поступки совершал? — спросил посиневший от долгого купания Санька.

— Да как тебе сказать, — ответил старик. — По мне, не совершал, а правительство медалью наградило.

— За что, дедушка? Расскажи, — попросили ребята.

— Рассказать можно, — соглашается дед. — Кашеваром я в отряде тогда был, — вспоминает он. — С харчами худо было, голодно… А в тот раз, про который сказываю, и вовсе последнее пшено в котел засыпал… Сижу, значит, ребят дожидаюсь с задания. Сейчас, думаю, придут голуби мои, каши поедят, проголодались небось за целый-то день… И только это я подумал, как слышу, гудит что-то. Поднял голову — самолет фрицевский над лесом кружит. Видать, про нас, про партизан, шельмец, пронюхал… Слышу, бомбы кидать начал… А одна совсем рядом разорвалась. Упал я ничком и думаю: «Не угодил бы в кашу, фриц проклятый, тогда беда — ребята голодными останутся». Посмотрел я на котел и обомлел весь: в котле — дыра, а из нее каша валит. Забыл я тут про бомбежку и — к каше. Да и закрыл вгорячах дыру ладонью.

Кашу ели, хвалили, А с рукой вот… припек маленько.

И ребята увидели большую, стянутую красными рубцами дедову руку…

Молчание нарушил маленький Филька.

— Смотри, дедушка! — закричал он. — Куриный фашист летит!

И правда, высоко в небе, в белых перистых облаках, кренясь на крыло, парил ястреб.

* * *

— Ах ты, ворюга проклятый! — закричала птичница Наталья, увидев, как ястреб когтит спину хохлатки.

Белый вихрь кудахтающих кур взвился над птичником. Наталья подбежала ближе и бросила в ястреба ведерком. Тот отскочил в сторону и хищно уставился на птичницу. Желтые глаза его сверкали, в когтях шевелились на ветру куриные перья.

Подбежать еще ближе Наталья не решалась. А он медленно расправил большие крылья, взмахнул ими и оторвался от земли.

— И чего только мужики смотрят?! — заругалась Наталья. — Второй год этот Змей Горыныч кур да цыплят выцеливает, а мы терпим.

Она подняла ведерко, поставила его у ворот птичника и решительным шагом направилась в правление.

Выслушав птичницу, председатель колхоза, Константин Егорович, подумал немного, постучал, как обычно, карандашом по столу и сказал:

— Хорошо, Наталья Максимовна, примем меры. Попрошу Метелкина и Саньку. Они найдут на него управу.

* * *

Вот уже второй день дед Метелкин и Санька сидят в лопухах недалеко от птичника — караулят ястреба.

В руках у деда колхозная двустволка, а на тоненькой загорелой Санькиной шее висит бинокль. Надевая его на Саньку, Константин Егорович сказал с шутливой торжественностью: «Куриное поголовье нашего колхоза в опасности… Врага надо выследить и уничтожить!»

…Часов в двенадцать пополудни второго дня засады Санька, припав к окулярам бинокля, передал деду уже не первое донесение:

— На горизонте у Старого заказа, справа от пожарной вышки, темная точка… Точка направляется к птичнику… Приготовьтесь, дедушка!

Дед Метелкин возится в лопухах и, выбрав положение поудобнее, взводит оба курка двустволки.

А Санька продолжает:

— Точка превратилась в птицу.

— Небось опять сорока, — недовольно бормочет дед.

— Пока не разберу… Нет, вижу… ворона!

Дед досадливо машет рукой и осторожно спускает курки.

— Просидим мы тут с тобой, Саня, до морковкиных заговен, — говорит он. — Нужно идти на Марьину балку. Бабы по грибы ходили, рассказывали — в ельнике куриные перья видели… Он, разбойник, должно, там квартирует.

* * *

До Марьиной балки дошли быстро. Выйдя на опушку леса, осмотрелись. Внизу по обоим берегам петлявшей в лугах Воркотуши стояли копны свежего сена. Справа от деревни, на дальнем ржаном поле, беззвучно махала короткими крыльями жнейка.

— Взгляни-ка, Саня, — взяв за плечо мальчика, вдруг тихо сказал дед. — Разбойник-то к деревне летит.

Приставив к глазам бинокль, Санька ясно увидел ястреба. Хищник казался так близко, что хотелось схватить его рукой.

— Смотри, дедушка, пикирует! — не отрываясь от бинокля, крикнул Санька. — Прямо на птичник!

А через минуту он доложил:

— Сюда летит… к Марьиной балке. В когтях держит что-то.

— Не спускай с него глаз, Саня, — приказал дед. — Примечай, где садиться будет.

* * *

Санька и дед хорошо видели, куда опустился ястреб, Пройдя низом Марьину балку, они вошли в ельник. В лесу было прохладно и сумрачно. Густые ели, сцепившись ветвями, почти не пропускали света.

Дед не поспевал за Санькой, тот все время убегал вперед, стараясь побыстрее найти гнездо.

Неожиданно Санька выскочил на просеку и, увидав около сгнившего пня кучу перьев, крикнул:

— Дедушка, иди сюда, смотри!

— Ишь, злодей, где кухню устроил, — разглядывая перья, проворчал дед. Должно, и наших курочек тут разделывает.

Санька оглядел верхушки деревьев и, повесив на шею деду бинокль, молча помчался к густой раскидистой елке: в ее ветвях застряло гнездо, похожее на большую темную шапку.

Не успел дед Метелкин опомниться, как Санька уже был на дереве.

— Слезай, Саня, — трусцой подбежав к елке, зашептал дед. — Сначала засаду устроим, а гнездо опосля зорить будем.

— А если он там? Я его живым поймаю!

— Иль без глаз остаться хочешь? — заволновался дед. — Слезай! Кому говорят!

Санька нехотя слез.

— Тогда бабахни по гнезду, дедушка. Если он там, то…

Санька не договорил. Раздался выстрел. Посыпались мелкие ветки. Сизый дымок, расслаиваясь, поплыл над ельником. И тут охотники увидели, как из гнезда вывалилось что-то черное.

— Ура! Конец Змею Горынычу! — восторженно закричал Санька.

Но черное вдруг расправило крылья и, цепляясь ими за ветки, исчезло в ельнике. Санька ринулся вслед. Заметив ковылявшую меж елками раненую птицу, он догнал ее.

Ястреб присел на морщинистые лапы, отскочил в сторону и угрожающе защелкал клювом. Потом он расправил крылья и, вяло взмахнув ими, ткнулся клювом в землю.

* * *

Солнце еще не опустилось, когда дед Метелкин и Санька подошли к деревне. Санька нарочно повел деда мимо птичника, ему хотелось показать тетке Наталье убитого ястреба.

Увидев охотников, Наталья всплеснула руками:

— Никак Змея Горыныча изловили! Вот это охотнички! По десять трудодней вам не жалко… Дедушка Метелкин, вы этого ястреба нам отдайте, — попросила. — Мы из него чучело сделаем, для острастки.

— Это уж как Саня, — ответил дед.

— Только не сейчас, — важно заявил Санька. — Сейчас мы в правление.

— Ну, ну… — понимающе улыбнулась птичница.

И дед и Санька направились в правление колхоза.

ВЕЧЕРОМ

На реке Воркотуше тихо. Лишь изредка квакнет лягушка да пролетит между кустами ивняка запоздалая утка.

Ваня идет по берегу и срезает перочинным ножом ивовые прутья. Прутья нужны ему, чтобы сплести корзинку.

А на другом, высоком берегу реки под березой сидит пятилетний Димка и дожидается, пока брат окончит работу. Димке тоже хочется что-нибудь делать, но спускаться вниз к реке ему не велено — Ваня запретил.

— Сиди смирно! — кричит из кустов Ваня. — А то утонешь… Сорок штук нарежу — тогда пойдем…

Димка терпеливо ждет. От нечего делать он слушает, как певуче журчит на мелком месте Воркотуша, видит, как извивается она по скошенному лугу и убегает далеко к лесу…

Заметив небольшой муравейник, Димка подползает к нему и разглядывает хлопотливую муравьиную жизнь. Муравьи суетятся, спешат куда-то. Вот они окружили и волокут к себе в муравейник неизвестно как попавшую к ним осу.

— Попалась… — торжествует Димка и вспоминает, как они с Ваней нашли недавно в лесу осиное гнездо и пошевелили его палкой. Из гнезда вылетели злющие осы и гнали их до самой деревни.

— Десять штук осталось! — кричит Ваня. — Скоро пойдем!

Но Димка не слышит, он засмотрелся на муравья, который старательно тащит в муравейник небольшую веточку. Ему трудно тащить, уж больно велика она для него, вроде бревна.

Димка не выдерживает: муравьишка тянет, а Димка подталкивает, муравьишка тащит, а Димка ему помогает.

— Ты что тут ползаешь? — спрашивает брата подошедший с прутьями Ваня. — Пошли домой. Ужинать пора.

Выйдя на утоптанную, холодящую босые ноги тропинку, ребята идут мимо овсяного поля, на дальнем конце его стрекочет колхозная косилка. Ваня знает: там работает отец.

— Папаня! — кричит он, хотя и понимает, что отец не слышит его, до косилки далеко, она у самого горизонта.

Ребята спускаются в овраг и, поднявшись на косогор, видят внизу деревню. С высоты деревня кажется маленькой и незнакомой. По большому синему куполу плывут над ней белые пухлые облака.

Ужинать садятся все вместе: отец, Ваня и Димка.

— Наработались, — разливая из крынки топленое молоко, говорит мать. — Отец все поле выкосил, Ваня прутья для корзинки нарезал. Ну, а Димка? — улыбаясь, спрашивает она.

— А я муравьишке помог! — выпаливает Димка.

Все смеются.

Над Воркотушей, над овсяным полем, над деревней спускаются сумерки.

…Засыпая, Димка думает о том, как трудно было тащить муравьишке огромное бревно… и если бы не он, Димка, то, пожалуй, и не осилить бы ему этого бревна, не дотащить до муравейника.

НЮРКИН МЕСЯЦ

По улице небольшой деревеньки Коноплянки возвращается домой стадо.

Солнце уже закатилось за Марьину горку, и в сумерках деревня кажется неприметной и серенькой, совсем не такой, какой была утром, — яркой, цветастой и свежей. Коровы, грузно покачиваясь, несут полные вымя. Пахнет парным молоком и мятой.

За стадом бредет огромный бык Аполлон. Он то и дело просовывает свою лобастую голову через изгородь колхозного огорода, норовя забраться в гряды огурцов и там похозяйничать… За быком увязалась трехлетняя Нюрка. Она держит в руках тоненький прутик и неотступно ковыляет за нарушителем. Когда Нюрка приближается к быку, он косится на нее своим мутно-зеленым глазом, угрожающе помыкивает, но уходит дальше.

Все это видит Сережка Колосов, малый озорной и, по выражению деревенских старух, отпетый. Сережке любопытно, что будет Нюрка делать, если догонит Аполлона, но в то же время и боязно за девчонку.

— Нюрка! — кричит он с крыльца своего дома, продолжая стругать ножом палку из бузины, чтобы сделать свистульку. — Вернись!

Но Нюрка не слышит. Увлеченная преследованием, она падает, поднимается и снова догоняет Аполлона. Не выдержав, Сережка перемахивает через крыльцо и бежит за девчонкой.

— Пойдем домой! — догнав ее и взяв за руку, приказывает он.

Но Нюрка не слушается, она тянет Сережку за Аполлоном.

— Кому говорят, пойдем! — сердится мальчуган и, подняв Нюрку на руки, несет к дому.

Нюрка вырывается, сучит ногами, машет прутом и плачет. Чтобы унять ее, Сережка останавливается и показывает рукой на бледный серпок месяца, который повис над крышами деревушки.

— Вон месяц, видишь? Это луна… — объясняет он.

Нюрка притихает и вдруг просит:

— Дай месяц!

Мальчуган молча смотрит на недосягаемую игрушку и, опустив девчонку на землю, обещает:

— Будет у тебя месяц… Пойдем. Я тебе его домой принесу.

Нюрка смеется, берет Сережкину руку и, прижав ее к щеке, спрашивает:

— А не обманешь? Принесешь месяц?

Сережка молчит. Он и сам еще толком не знает, как ему выйти из этого трудного положения. А умиротворенная обещанием Нюрка, забыв про быка и уцепившись за Сережкин палец, покорно идет к дому.

У колодца они останавливаются. Подойдя к срубу, Сережка облокачивается и смотрит вниз. В черной, будто расплавленный вар, воде на дне колодца он видит звезды. Они ярче, чем в небе. От них не по-летнему веет холодом. И вдруг звезды исчезают, затягиваются мелкой дрожащей рябью.

— Ты что наделала? — удивленно спрашивает Сережка, а сам уже понял, что Нюрка бросила в колодец свою панаму.

Она виновато молчит. Сережка отводит ее в сторону и приказывает:

— Сиди тут. Не вставай… Я за панамой полезу. Поняла?

Нюрка кивает головой. Она все поняла.

Размотав с деревянного вала звонкую цепь, Сережка опускается по ней в колодец. Скоро его босые ноги нащупывают холодную дужку ведра, и, опустившись чуть ниже, он ловко подхватывает плавающую панаму, зажимает ее в зубах и лезет обратно. А когда его вихрастая голова показывается на поверхности, перед ним вырастает бабка Молоканиха:

— Ты что ж это, анчихрист, в колодец влез, — причитает она. — Вот погоди, сорванец отпетый… Я отцу-то скажу… Он тебя выучит… И девчонку рядом посадил… А если она утопнет?

— Не утонет, — бросает Сережка.

Выбравшись из колодца, он старательно выжимает подмокшую панаму, нахлобучивает на Нюрку и ведет ее дальше.

— Нюрка-а-а! — доносится с огорода.

— Тетя Ирина, здесь она! — кричит Сережка, узнав голос Нюркиной матери.

Синеют сумерки. В избах зажелтели огни. Сережка передает Нюрку матери и бежит домой. Он решил сегодня же сделать месяц.

Разыскав картон, Сережка кладет на него тарелку, очерчивает полукруг и вырезает месяц. Потом достает с полки коробку, где у него хранятся фантики, две блестящие пуговицы с якорями, дедов гвардейский значок и фольга из-под чая. Фольгой обклеивает месяц и, чтобы лучше блестел, разглаживает ногтем. Получилось здорово!

Взбежав на крыльцо Нюркиного дома, он постучал в дверь.

— Кто там?

— Это я, Сережка… Месяц принес.

— Чего? — открывая дверь и впуская Сережку в сени, спросила тетя Ирина.

— А Нюрка где?

— Спит она…

— A-а… — пожалел Сережка. — Тогда вот, утром ей отдайте, — и, сунув в руки матери игрушку, он выскользнул на улицу.

— Мам, мама, — слышится из избы сонный Нюркин голос.

То ли от стука захлопнувшейся двери, то ли от громких голосов Нюрка проснулась. Прямо на нее в окно смотрел рожок месяца.

— Мам, месяц дай!

— Сейчас, сейчас… — затягивая окно занавеской, отвечает мать. — Вот, возьми, Сережка принес тебе… Да какой же ладный!

Схватив месяц обеими руками, Нюрка прижимает его к щеке и зарывается в подушку.

НА ЧТО ПОХОЖЕ СОЛНЦЕ

Федька Михеев, погостив неделю в Москве у старшего брата Степана, рассказывал:

— В Третьяковской галерее был… Настоящих медведей на картине видел.

— Как это — настоящих? — не поняли ребята.

— Ну… не тех, которые на конфетных обертках, а настоящих, — объяснил Федька. — Их художник Шишкин нарисовал… Москва, она огромная… Мороженого «навалом», — ввернул городское словцо Федька. — Ешь, сколько хочешь. Которое на палочке — «Эскимо» называется.

— Велика палка-то? — смеялись ребята.

— Да нет… щепочка, — серьезно объяснил Федька. — А на ней мороженое в шоколаде прилажено.

— Ишь ты! Небось привык к шоколаду-то? И в деревню не хотел обратно ехать?

— Не, — ответил Федька, — сам домой запросился. По речке соскучился. Степан еще на неделю оставлял, в цирк обещал сводить.

— Ну, а в зоопарке был? — спросила единственная среди ребят девчонка Тамарка. Она не любила вялые девчоночьи игры в «классы» и в «камешки». Она как угорелая носилась вместе с мальчишками, играя в футбол и «казаки-разбойники».

— В зоопарке не был, — признался Федька.

— Ну и растяпа! — беззлобно засмеялась Тамарка. — Когда я поеду в Москву, обязательно в зоопарк пойду… Жирафа, слона посмотрю, птиц разных. А еще в Кукольный театр хочется…

— Я во Дворце пионеров был, — похвастался Федька. — Приз получил.

— За что?

— За солнце.

— Как это — за солнце? — удивились ребята.

И Федька рассказал, как ездил во Дворец пионеров на Ленинские горы. На метро ехал. Сначала поезд под землей шел, а потом наружу выскочил. Все пассажиры от яркого солнца прищурились. Посмотрел Федька в окно: Москва-река сверкает, а по ней белый пароходик плывет, речной трамвай называется. Стал он его разглядывать, а вагон снова под землю нырнул. Чудеса! Приехал во Дворец пионеров. Сел в зале на свое место, какое в билете было указано, высокие потолки рассматривает, в кресло поудобнее усаживается, ждет, когда концерт начнется… И вышел тут на сцену дяденька — конферансье. «А сейчас, ребята, — говорит дяденька, — до начала нашего концерта проведем небольшую игру. Кто удачно ответит на мой вопрос, тот получит приз — футбольный мяч или игрушку. Вы должны подумать и сказать: на что похоже заходящее солнце? Можете придумывать любые сравнения. Кто готов отвечать — подымите руку».

Поднялось несколько рук. Один мальчишка сказал: «Оно похоже на пожар». — «Хорошо», — похвалил конферансье. Кто-то крикнул: «На блин похоже!» «На огненный шар!» — закричали с задних рядов.

Федька тоже поднял руку, но тут сидевший рядом маленький мальчишка, первоклассник, наверное, завопил: «Оно как сковородка!» — «Молодец, мальчик», — и его похвалил конферансье. Когда очередь дошла до Федьки, он сказал: «Оно, дяденька, на сплющенную ягоду малину похоже». — «Только есть ее нельзя — обожжешься!» — вставил кто-то.

В зале засмеялись. Конферансье подумал, подумал, да и присудил Федьке футбольный мяч. А пацану этому, который про сковородку крикнул, подарил игрушечного зайца.

— Ну, а мячик привез? — спросила Тамарка.

— А как же!

— Тогда не совсем растяпа.

Вечером ребята играли в новенький Федькин мячик. Играли долго. И когда солнце начало опускаться за горку, Тамарка прищурилась, посмотрела на него и сказала:

— И вовсе оно не ягода-малина, и никакая не сковородка.

— Это почему? — удивился Федька.

— Солнце, оно… Солнце! — засмеялась Тамарка.

ПО КОМПАСУ

— Ага! Нашел! Вот он, компас! — закричал Никитка, вытаскивая из-под ножки кухонного стола круглую коробочку. Коробочка сплющилась, но стрелка была цела и даже не погнулась.

Никитка выбежал на улицу к брату Андрюше. Тот сидел у дома на лавочке и что-то мастерил. Взяв у Никитки компас, он долго вертел его в руках, зачем-то постучал им о скамейку и сказал:

— Испорченная вещь! Точно. Стрелка должна дрожать и темным концом на север показывать… А эта лежит как неживая.

— А как же теперь Лежнево? Ведь мы туда по компасу идти собирались. К дяде Сереже. У него сейчас малина поспела и собака ощенилась.

Андрюша задумался.

— Вот если бы новый компас сделать, — сказал он и, подняв с земли короткий брусок, начал распиливать его на дощечки, потом сколотил из них ящичек и стал вбивать в него иголку. — Ломается, — с досадой сказал Андрюша. — В деревяшку не вобьешь. Ты, Никитка, иди домой и принеси хлеба.

— Зачем?

— Неси, увидишь зачем.

Никитка принес хлеба, и Андрюша сунул его в ящик.

— Мало принес, — сказал мастер. — Видишь, сколько места осталось. Иди отрежь побольше.

Через минуту увесистая горбушка плотно лежала в новом корпусе. Андрюша воткнул в нее иголку и укрепил магнитную стрелку.

— Готово! — обрадовался он. — Компас как новенький… Теперь можно и к дяде Сереже.

На следующий день ребята собрались в дорогу. Утром Андрюша побывал у кузнеца Егорыча и расспросил, как им идти в Лежнево по компасу.

— Туда и так рукой подать, — засмеялся кузнец. — Ну, ежели хотите по компасу, то идите сначала на север до Вороньего луга, а от него направо возьмите, на северо-восток то есть. Лес пройдете, вот вам и Лежнево.

Братья решили идти после обеда, чтобы не брать с собой никакой еды: ни молока, ни яиц, ни хлеба.

— Наедимся, — сказал Андрюша, — и в дорогу. А ужинать вечером у дяди Сережи будем.

— Вы уж и почуйте у него, — сказала мама. — Домой завтра придете.

Сначала шли не торопясь, каждый шаг сверяя со стрелкой. Так добрались до речки.

— Искупаемся, — предложил Андрюша.

— Давай.

Плавали долго. Потом Андрюша стал показывать Никитке, как правильно нырять, чтобы не захлебнуться.

— А не утонешь? — испугался Никитка.

— Чудак, разве в нашей речке утонешь? Тебе — по пояс, а мне и вовсе по колено.

Никитка зажал пальцами нос, уши, присел на корточки и по макушку окунулся в воду. На секунду он открыл глаза и увидел маленькую, отсвечивавшую красноватым светом, блестящую рыбку, протянул к ней руку, но рыбка стреканула к берегу, в розовеющую осоку.

Никитка вынырнул и увидел, что солнце опустилось совсем низко.

— Андрюша, — с тревогой сказал он, — смотри, солнце-то где. Вылезаем.

Дальше пошли быстрее. На стрелку смотрели редко, потому что дорогу до Вороньего луга знали и так, без компаса. У Вороньего луга Андрюша сказал:

— Теперь нужно брать вправо. На северо-восток.

— На северо-восток, — повторил Никитка. А сам с опаской посмотрел на быстро темнеющее вечернее небо.

— Скоро придем, — сказал Андрюша, — пересечем лес, и, пожалуйста, — Лежнево.

— Скорее бы, а то есть охота.

Андрюша ничего не ответил, он низко наклонился к компасу, чтобы лучше разглядеть стрелку.

В лесу быстро темнело…

— Ты, Никитка, не трусь, — подбадривал брата Андрюша.

— Я не боюсь, — ответил Никитка. — Я есть хочу.

Идти стало трудно. По лицу хлестали колючие ветки.

— Андрюш, а мы правильно идем? По компасу? — почему-то шепотом спросил Никитка.

— Разве что разглядишь в такой темноте…

— Куда же мы зашли?

— Не знаю…

Никитка всхлипнул.

— Не плачь… Пройдем еще полчасика, если не выйдем, — в лесу переночуем.

Ребята пошли дальше. Ельник становился все гуще. Никитка наступил на что-то твердое, споткнулся и упал.

— Я устал, — заныл он. — Пойдем домой, к маме.

— Никуда мы не пойдем, — решил Андрюша. — Тут переночуем, а утром выберемся… По компасу.

— Тут страшно.

— Дяде Сереже на фронте еще страшнее было… А он и врагов победил, и домой вернулся.

Никитка тяжело вздохнул. От голода у него сосало под ложечкой. — Иди сюда, — выбрав место посуше, позвал Андрюша. — Ложись.

Ребята улеглись под елкой и, чтобы было теплее, тесно прижались друг к другу. Низко пролетела какая-то птица. Откуда-то издалека донесся басовитый раскат грома.

— Андрюша, ты спишь?

— Нет, а что?

— Знаешь что, — зашептал Никитка, — утром мы и так дорогу найдем, по солнцу…

— Ну и что? — не понял Андрюша.

— Давай съедим компас… Ну, не компас, а горбушку. Хлеб съедим, а иголку со стрелкой оставим. Потом новый компас сделаем, еще лучше.

Андрюша молчал, ему тоже хотелось есть. Он даже понюхал ящичек: оттуда вкусно пахло хлебом. Потрогав шершавую горбушку пальцами, Андрюша проглотил слюну и, пересилив себя, сказал:

— Компас трогать нельзя!

— Ну, хоть кусочек отломить можно?

— Нет.

— Один только кусочек, — канючил Никитка.

— Спи давай! Вот придем к дяде Сереже, я расскажу, какой ты нестойкий, — пригрозил Андрюша.

— Я стойкий… Я только есть хочу.

— А ты про еду не думай… Лучше на небо смотри. Вон, видишь, зажглись звезды.

Никитка посмотрел вверх: сквозь деревья просвечивали звезды. Подул ветер, зашевелились ветки, а Никитке показалось, что это звезды перебегают с места на место, будто в пятнашки играют.

Ночью взошла большая луна, но ее скоро закрыли тучи.

Когда Андрюша проснулся, было уже утро. Моросил мелкий грибной дождь.

— Никитка, вставай, — теребил он брата. — А то промокнем, видишь, дождик.

— Нам на северо-восток, — просыпаясь, вдруг вспомнил Никитка.

— На северо-восток, — беззлобно передразнил его Андрюша. — А ты компас слопать хотел… По солнцу идти собирался. Где же твое солнце?

Никитка молчал, он послушно шел за братом…

А когда кончился лес и ребята увидели Лежнево, Никитка остановился:

— Андрюша…

— Ну, чего тебе?

— Ты не говори дяде Сереже, что я нестойкий.

— Ладно, не скажу, — согласился Андрюша, — пошли быстрее… Бежим! — И ребята припустились к селу, к домику с красной черепичной крышей.

ПИЧУГА

Пробродив с полдня по лесу, я вышел на опушку и присел отдохнуть. На дне моего ведерка катались всего несколько подберезовиков да один-единственный подосиновик с желтой, как охра, шляпкой. Сыроежек, по своей давней привычке, я не брал. Это у меня с детства. У нас на Смоленщине грибов много, как говорят, косой коси, и неважный тот считается грибник, кто польстится на сыроежки, опенки или валуи. Увидят в твоей корзинке такое добро и засмеют. А то и спросят: «А мухоморы, дядя, ты, часом, не берешь?»

Отдохнув немного, я уже хотел подняться и идти домой, но услышал где-то совсем рядом: «Фи-ить… фи-ить… фи-ить…» — и, оглядев соседние кусты, увидел маленькую, прямо-таки крохотную птичку. Она непоседливо скакала с ветки на ветку и, как мне показалось, была чем-то встревожена. «Фи-ить… фи-ить… фи-ить…» — слышался ее не то зовущий, не то умоляющий голосок.

В небе плыли белые редкие облака, и я стал нарочно разглядывать их, чтобы показать пичуге, что не обращаю на нее никакого внимания. Но взгляд мой все же невольно обратился к кустам, и я увидел, как птичка, покачавшись на тонкой ветке, что была у самой земли, юркнула в траву, под небольшой засохший лепесток. «Вот глупая, — подумал я, — сама показала, где у нее гнездо». Поразмыслив немного, я решил не пугать пичугу и ушел домой.

А когда через несколько дней пришел на то место, то не удержался: встал на колени и аккуратно разгреб траву, чтобы удостовериться, есть ли тут в самом деле гнездо? Разгреб и замер — две крохотные бусинки глаз тревожно, не мигая, смотрели на меня… Стараясь не дышать, я поднялся и отошел в сторону.

Кругом никого не было. В небе плыли белые редкие облака…

КИРИЛКА

Жаркий июльский полдень.

В тени лагерного парка кружком уселась детвора. В середине стоит маленький хрупкий мальчуган Кирилка.

— Какие Кирилка знает переломы? — спрашивает начальник санитарного поста Вовка Кружилин.

— Переломы бывают разные: закрытые и открытые, — бойко отвечает Кирилка.

— Правильно! — одобряют санитары.

— А как оказать первую помощь при укусе змеи?

Мальчик, задавший этот вопрос, показывает на руке место.

— Вот тут… — говорит он. — Нужно принимать срочные меры…

Кирилка подбегает к «пострадавшему» и, достав из санитарной сумки резиновый жгут, быстро, со знанием дела, накладывает его на руку выше места укуса, смазывает «ранку» раствором питьевой соды и пробует доставить пионера на медицинский пункт.

— Ну, сейчас можно этого не делать, — останавливает его «пострадавший», — это ведь пока только тренировка…

Раздается горн… Горнист играет всем знакомый сигнал: «Бери ложку, бери хлеб — начинается обед».

— По отрядам! — командует начальник санитарного поста. И санитары разбегаются по отрядам…

— Опять руки грязные?! — обращается Кирилка к вратарю футбольной команды Лёнечке. На Лёнечке одет бессменный синий свитер, он не расстается с ним даже в жару.

— Я же вратарь, Кирюша, — заявляет Лёнечка, — у меня всегда руки грязные.

— Иди вымой! — строго приказывает санитар, — обедать нельзя с грязными руками.

— Я вечером вымою, — пытается увильнуть Лёнечка, — окончится тренировка, тогда и вымою…

Не говоря больше ни слова, Кирилка берет Лёнечку за руку и тащит к умывальнику. Вратарь упирается.

— Иди, иди, — напутствует Лёнечку капитан футбольной команды Саша Гуков, — Кирюшу по санитарной части нужно слушать. Он к нашей команде советом лагеря прикреплен.

Лёнечка, отстранив малыша, нехотя направляется к умывальнику.

Футболисты по очереди показывают санитару свои руки.

— Можно идти обедать, — разрешает Кирилка, убедившись, что у остальных руки чистые. И футбольная команда в полном составе, кроме Лёнечки, направляется в столовую.

После обеда в пионерском лагере тихий час. Кирилка вместе с врачом Ниной Георгиевной обходят спальни — смотрят, все ли ребята лежат в постелях.

Сделав обход, ложится отдыхать и Кирилка.

А вечером, когда солнце спускается ниже к горизонту и жара спадает, футболисты вместе с ребятами-болельщиками идут на тренировку.

Впереди всех, с санитарной сумкой через плечо, по узкой лесной тропинке, ведущей к стадиону, вприпрыжку бежит Кирилка.

Вот он останавливается у молоденькой елочки и что-то рассматривает.

— Паук! Паук! — кричит Кирилка. — Ребята, смотрите: паук муху мучает!

Подбежав к санитару, ребята видят, как паук умерщвляет муху. Запутавшись в паутине, она поет свою последнюю монотонную песню и замолкает.

— Умерла! — жалобно вздыхает Кирилка.

— А ты ей, Кирюша, искусственное дыхание сделай, — советует Лёнечка, — может, она и оживет.

От недоумения Кирилка моргает глазами и удивленно смотрит на вратаря. Ребята смеются.

Тропинка поворачивает вправо и скоро выводит к пионерскому стадиону.

За футбольным полем раскинулись белые как снег поля цветущей гречихи. Легкий ветерок доносит до ребят теплый запах меда.

Мальчишки разбиваются на две команды, и игра начинается.

Ловко прыгает в воротах бесстрашный в игре Лёнечка. Стремительно носится по правому краю Саша Гуков. Вот он обвел двух нападающих и вышел на штрафную площадку противника. Но тут коренастый мальчуган из команды болельщиков клубком подкатывается ему под ноги, и мяч уходит за черту стадиона, в ельник.

В азарте ребята гоняют мяч по ельнику, пока наконец кто-то из них не выбивает его снова на поле. В игру включаются все болельщики, их человек двадцать. Они толпой гонят мяч к воротам, где стоит Лёнечка. Смелый вратарь, спасая ворота, бросается в самую гущу… Образуется свалка.

Кто-то из штурмующих ворота вместо мяча попадает в живот упавшему Лёнечке. Вратарь, раскрыв рот, судорожно, как рыба, глотает воздух.

Игра останавливается… Расстегивая на ходу санитарную сумку, бежит на помощь Кирилка.

— Саша, — обращается он к капитану футбольной команды, — помоги мне, пожалуйста, я буду ему искусственное дыхание делать.

Проходит минута… Лёнечка глубоко вздыхает и поднимается на ноги.

— Разве можно бить под дыхало, — говорит кто-то из мальчишек.

— Не под дыхало, а в солнечное сплетение, — поправляет Кирилка.

— Да ты у нас, Кирюша, настоящий доктор! — восхищается Саша и, обращаясь к Лёнечке, укоряет:

— Ты бы пожал руку доктору… Вратарь сборной команды, а некультурный…

Лёнечка подходит к Кирилке и целует малыша в щеку.

— Ой, щекотно! — смеется счастливый Кирилка и привычным движением поправляет на боку санитарную сумку.

МУРМ

Хромую собаку, что помогает бабке Васене стеречь колхозный сад, зовут Мурм. Кличку эту дал ей пастух Ефим, живший несколько лет назад у бабки Васены. Ефим привез щепка из города Мурома, да так и назвал похожим именем — Мурм.

Ефима сейчас в колхозе нет.

Мурм уже стар. Как-то, еще в прошлом году, увидел председатель его отяжелевшую поступь и решил заменить молодой собакой Пальмой. Но ничего из этого не вышло: мальчишеские набеги на сад стали чаще, а в лающую до хрипоты Пальму нередко летели камни или палки. Тогда по просьбе бабки Васены пришлось вернуть на службу Мурма.

— Не уважают сорванцы Пальму, — вспоминая об этом случае, сказал однажды на колхозном собрании счетовод Серегин. — Мурма за храбрость любят. Потому и не лазят за яблоками.

— Истинно так, — поддержала бабка Васена. — Ежели и лазят, то только самые несмышленые. На той неделе вот совсем махоньких двух мальчишек ко мне сами ребятишки привели. Привели и просят: «Бабушка, расскажи им про Мурма, чтобы они в сад больше не лазили. Мы их сейчас с яблонь сняли: одного с белого налива, а этот вот, черноглазый, на ранет забрался, целую пазуху набузовал». Ничего не поделаешь, — улыбнулась бабка Васена, — пришлось рассказать…

— Помогло? — иронически спросил председатель.

— Очень даже, — ответила старуха. — Потому как назавтра прибежали эти мальчишки ко мне и у каждого по большой кости. Мурму принесли. А в саду я их больше не видела.

Колхозники засмеялись.

— Тогда вот что, товарищи, — сразу нашелся председатель. — Август кончается, скоро яблоки поспеют. Пусть бабка Васена побеседует с ребятами о своем Мурме, ну и об охране колхозной собственности, конечно… Ребятишек своих завтра к ней прямо в сад присылайте.

«Вот ведь закавыка какая, — придя домой с собрания, соображала бабка Васена, — в беседчики записали…»

А утром, когда мальчишки собрались под старой антоновкой, она отвязала Мурма и, взяв за ошейник, подвела к ребятам. Увидев у одного из мальчишек в руке прут, Мурм зарычал.

— Брось! — строго сказал мальчишке его сосед. — Не видишь, что сердится? Хочешь, чтобы укусил?

Мальчишка послушно перебросил прут через изгородь. Бабка Васена отпустила ошейник, и Мурм, волоча заднюю ногу, неуклюже ринулся под изгородь, схватил брошенный прут и принес хозяйке.

— Собака эта заслуженная, — начала беседу бабка Васена. — Прежде она с Ефимом колхозный скот пасла. И в том деле отличилась… А еще Пашку, счетоводова мальчишку, годов пять назад из проруби вытащила… Паша, расскажи ребятам, как ты тонул.

— Тонул, — нехотя согласился мальчуган в синей, изрядно запачканной ягодами майке, — только я плохо помню… Я маленький был.

— Может, и не помнит, — выручила Пашу бабка Васена, — ему тогда пятый годок шел… Привязали ребятишки коньки к валенкам и пошли на пруд кататься. Ну, и Паша с ними на одном коньке увязался. А в пруду большая прорубь была, из нее зимой воду на скотный двор брали. Поскользнулся Паша и угодил в прорубь… Услыхал Ефим, что ребятишки на помощь зовут, ну и прибежал с Мурмом. «Мурм, — приказал пастух, — в воду! Взять!» Заметался Мурм вокруг проруби: бегает, лает, повизгивает. Страшно ему в ледяную воду лезть. А все-таки прыгнул. Схватил Пашку за шубейку — и вытащил.

— Здорово! — зашумели ребята. — Умный…

Бабка Васена похлопала Мурма по спине и продолжала:

— А годов восемь назад появились в нашей местности волки. Они и раньше к нам из дальних лесов забредали, да редко, а тут заметили колхозники, что из стада начали пропадать овцы — то ягненка нет, а то и овцы… И приказал тогда наш председатель купить пастуху Ефиму ружье.

И вот, помню, как-то понесла я ему обед на выгон. Подошла к стаду и вижу: коровы в одно место сбились, овцы к ним гуртом жмутся, а Мурм, слышу, где-то поблизости в кустах лает. Позвала я Ефима — не откликается… И Мурма вдруг не слышно стало. Ну, думаю, что-то неладно. Подошла к тому месту, откуда лай слышался, раздвинула кусты и обомлела. Даже узелок с блинами выронила. Вижу, Ефим с ружьем мечется, а перед ним Мурм с волком клубком катаются. Хрипит клубок, вертится. Вижу, Ефим стрельнуть хочет, да не стреляет, должно, в Мурма попасть боится. Потом поднял ружье и вверх пальнул. Раздвоился клубок: Мурм к кустам отскочил, а волк в лес кинулся. Выстрелил тогда Ефим по волку, да где там! Убежал, проклятый… Мурм в ярости за ним бросился, тут мы и увидели, что задняя нога у него волочится — перекусил серый разбойник ногу… С тех пор вот, — подытожила бабка Васена, — по причине ранения Мурму другую работу дали, полегче — колхозный сад от несознательных элементов стережет. В нашем колхозе есть еще такие, — она лукаво прищурилась и, повернувшись к Мурму, весело спросила: — Правильно я говорю? Аль нет?

— Гав! Гав! Гав! — вильнув хвостом, отозвался Мурм.

МАЛЬЧИШКИ

Июль…

Обмелела речонка у пионерского лагеря; стала рыжая от палящего солнца трава. Жарко…

На берегу, в тени ивового куста, лежат мальчишки и молча смотрят в белесое безоблачное небо.

Где-то высоко гудит самолет… Вот он прочертил узкое облачко, и ребята заметили блестящую точку.

— Как приеду домой, — заявляет один из мальчишек, — обязательно на самолете полетаю.

— Ты уж не хвастался бы, Мишка. Где тебе летать…

— А я и не хвастаюсь, — спокойно говорит Мишка, — у меня отец бортмехаником на аэродроме работает. А летчик Лифанов его приятель… Сяду я в кабину к летчику, — мечтательно продолжает Мишка, — и скажу: «Дядя Володя! Давай махнем в Антарктиду или еще куда… Давай, дядя Володя, весь земной шар облетим и все на цветную пленку зафотографируем…» Только вот киноаппарата у меня пока нет, — вздыхает Мишка. — Мне бы «Неву» — вот это аппаратик!

— А я бы в Мурманск, на Баренцево море полетел, — вступает в разговор второй мальчишка. — У меня там старший браток на Северном флоте морячком служит. Разыскал бы я его корабль и спустился бы прямо на палубу на парашюте. Привели бы меня к капитану, а капитан говорит: «Молодец, Петька! Смелый ты человек! Зачисляю тебя в экипаж юнгой». — «Служу Советскому Союзу!» — отвечаю. И остался бы я на корабле юнгой.

— А я никуда не полечу, — говорит белобрысый мальчик, который лежит крайним к речке. — Я окончу школу и пойду учиться на доктора. Буду таким же, как наш школьный врач, Лидия Степановна. Красивая она и справедливая. Глаза у нее большие-большие и немного печальные… И если заболит у тебя что-нибудь — живот, например, — достанет она из халата свою трубочку, ослушает внимательно и скажет: «Нужно полежать, Дроздов». Выпишет капель или порошков и отправит домой.

А если вдруг вздумаешь нарочно больным прикинуться, чтобы с урока убежать, — на каток или в кино, например, — посмотрит она на тебя своими печальными глазами, улыбнется и скажет ласково: «Ты симулянт, Дроздов, иди, милый, на занятия». «Извините, Лидия Степановна», — ответишь. И спокойненько, без шума пойдешь в класс досиживать уроки.

Вот какая у нас Лидия Степановна!

Мальчуган замолкает. Наступает тишина… Самолет улетел, а облачко, прочерченное им, постепенно расплывается и тает…

ВАЖНОЕ МЕРОПРИЯТИЕ

Стрелки будильника вытянулись в струнку и показали шесть часов. Задребезжал звонок… Женька проснулся и вспомнил слова старосты класса Нины Колотушкиной: «Завтра, Чеботарев, к семи двадцати приходи… До уроков проведем классное собрание». Это она сказала каждому персонально, и все согласились, потому что кому ж охота класс подводить? В других классах не проводят по утрам таких собраний, а Нинка придумала, чтобы поднять общую дисциплинированность.

Женька позавтракал и вышел на улицу.

В переулке никого не было. Только женщина в синем халате, с ведерком и кистью в руках стояла у стендов, расклеивая свежие газеты.

Подойдя к газете, Женька остановился. На фотографии он увидел человека в чалме. Внизу крупными буквами было написано: «Добро пожаловать».

— Добро пожаловать! — вслух сказал Женька.

Расклейщица газет посмотрела на него и рассмеялась:

— Ты уж не встречать ли гостя ни свет ни заря поднялся?

— Я на собрание иду, — нехотя ответил Женька.

— На собрание?! — удивилась женщина. — В такую-то рань…

Женька промолчал и, отойдя к другой газете, начал разглядывать карикатуру.

Потом он зашагал дальше. В конце переулка посмотрел на часы: времени до собрания оставалось еще много — целых двадцать минут. Женька подошел к витрине магазина «Автозапчасти». За стеклом лежали детали: мотоциклетные рамы, педали, хромированные фары, сияющие голубоватым блеском. Он мысленно начал собирать из них свой собственный мотоциклет и уже почти собрал, да не хватало руля, его на витрине почему-то не оказалось.

Оторвавшись от витрины, Женька решил пройти через тоннель — так было ближе до школы. В полутемном тоннеле он увидел идущую навстречу ему маленькую фигурку. Человек неуверенно ступал по узкой полоске тротуара и гулко стучал перед собой палкой. Услыхав громкие Женькины шаги, он остановился:

— Люди добрые… Помогите.

Женька приблизился и увидел небольшого старичка.

— Что с вами, дедушка?

— Сыночек… Заблудился я, — виновато улыбнулся старичок. — Помоги выйти к Курскому вокзалу.

— Я в школу опоздаю, — простодушно признался Женька и чуть было не побежал от старичка, но тот, как показалось Женьке, искал его своими невидящими белесыми глазами. И Женька подошел к нему, взял за руку и вывел из тоннеля. — А теперь идите прямо, дедушка, — объяснил он. — Дойдете до угла, свернете налево, а там через багажный двор — прямо на Курский вокзал… тут близко.

— Не дойду я, милок, — сказал старичок грустно. — Я уже второй раз эту проклятую тоннелю палкой обстукиваю… С раннего утра тут шастаю… В прошлом годе, когда у невестки гостил, сам находил на вокзал дорогу, а сейчас заблудился… Сошел с двадцать четвертого трамвая, будь он неладен… и заблудился. Я, сынок, в Тихорецкую еду, — доверительно, как старому знакомому, сказал он Женьке. — В Тихорецкой у меня вроде тебя два внука в пионерах-тимуровцах состоят… Там я беды не знаю…

Он постучал палкой по асфальту и, потоптавшись на месте, медленно зашаркал по переулку. Женька посмотрел ему вслед и… не выдержал. Догнал старичка, взял его за руку и бережно, совсем не торопясь, повел к вокзалу.

…Собрание уже заканчивалось. Нина Колотушкина сидела за учительским столом и записывала что-то в свою толстую тетрадку, там у нее были всевозможные планы, расписания и списки недисциплинированных. Увидав Женьку, совсем не запыхавшегося, а спокойно вошедшего в класс, она сердито захлопнула тетрадку и встала.

— Ребята! — почти торжественно сказала Колотушкина. — Собрание продолжается… Разберем безответственный поступок Чеботарева.

В классе притихли.

— Чеботарев, — обратилась она к Женьке, — сегодня, как ты знаешь, было намечено собрание.

— Знаю, — ответил Женька.

— Я тебя предупреждала об этом?

— Да.

— Так почему же ты проспал и не явился на собрание?

— Я не проспал.

— Тогда объясни классу, что с тобой опять приключилось… Ведь это у тебя уже второе опоздание.

— Ну и что? — вызывающе сказал Женька. — Я тогда одного малыша в детский сад отводил, меня его мать попросила, она на работу опаздывала.

— Это мы уже слыхали… А сейчас что? — насмешливо спросила Колотушкина.

— А сейчас старичка на Курский вокзал провожал.

В классе засмеялись.

— Какого старичка? — спросил кто-то.

— Маленького такого. Он в Тихорецкую поехал. Я ему билет в кассе взял… Слепой он.

— Богатая фантазия! — надменно бросила Нина Колотушкина. — Можешь дальше не рассказывать.

Раздался звонок, извещающий о начале уроков.

Никто уже не слушал старосту. Захлопали крышки парт. Все начали доставать тетрадки, книжки.

— Вообще-то все понятно, — поглядев на дверь, заторопилась староста. — Имеется предложение за неявку, а точнее, за опоздание на собрание класса Чеботареву объявить выговор. Кто — «за»? Раз, два, три…

Колотушкина открыла свою толстую тетрадку на нужной странице и, сделав отметку о проведении важного мероприятия, гордо направилась к своей парте.

КАКИМ НАРИСУЕШЬ — ТАКИМ И БУДУ

— Активный ученик Чистов! Изобретательный! — сказал как-то про Володьку директор школы. И правда…

Чистов — санитар нашего класса, да еще и художник. Как кто попадется ему на глаза с грязными руками или вовсе не причесанный, так он моментально санитарный листок-«молнию» вывешивает. И так здорово карикатуры нарисует, что все мы, ребята, со смеху падаем, а некоторые так от злости трясутся, как, например, Пашка Кляксин. Но сколько Пашку ни разрисовывал Володька, он все равно ходит с грязными руками, и шнурки у него на ботинках мотаются, и на форме всего три пуговицы осталось.

— Подумаешь, — говорит Пашка, — какой Репин нашелся… Портретики рисует… А я теперь так: каким меня изобразишь, таким и ходить буду. Нарисуешь с кляксой под носом — с кляксой ходить буду, а без ремня нарисуешь — ремень дома оставлю! Слово даю!

— Какой же ты пионер, если такой неаккуратный, — упрекнул его Володька.

— А это не твое дело! — огрызнулся Пашка. — Учусь я хорошо, металлолома больше тебя собрал… А костюмчик и внешний вид по твоим рисуночкам соблюдать буду.

Так оно и было. Пашка держал свое слово.

Но вот подошел канун Нового года. Володька свой последний санитарный листок вывесил. Нарисовал карикатуры на всех грязнуль, пожелал им вымыться к Новому году. Нарисовал, кому что снится, а в правом углу сан-листка — большой портрет Пашки Кляксина. Стоит Пашка, да не прежний замарашка, а по всей форме: ботиночки начищены, голова на пробор причесана, брюки отутюжены. И руки чистые-пречистые…

Долго смотрел на свое изображение Пашка. Потом подошел к Володьке и сказал: — А ты здорово, Чистов, придумал! Знаешь, что я свое слово держать умею!

СКАЗКА

Когда мы с Толей, сделав уроки, выходим гулять на наш Суворовский бульвар, то часто встречаем там мальчика в серой заячьей шапке. Гуляет он со своей няней и всегда просит ее рассказать сказку.

— Лягушка прыгала, прыгала, — обычно начинает рассказывать няня, — и припрыгала к пруду…

— Ну, а дальше? — спрашивает мальчик.

— А дальше… — И няня начинает сначала: — Лягушка, милый, прыгала, прыгала и припрыгала к огромному пруду.

— Ну, припрыгала, а дальше? — нетерпеливо, чуть не плача, спрашивает малыш.

— Перестань! Не знаю я… Иди с ребятишками поиграй… Держи лопатку.

Мальчик берет лопатку и нехотя начинает — ковырять снег.

Как-то я и говорю Толе:

— Толь, а Толь… Знаешь что…

— Что?

— Давай, — говорю, — сочиним сказку про лягушку и отдадим ее няне этого карапуза — пусть ему рассказывает.

— Давай! — согласился Толя.

И мы в тот же день пошли ко мне домой сочинять сказку. Сочиняли, сочиняли, так ничего и не придумали.

— Давай, — говорит Толя, — лучше пойдем в книжный магазин, купим «Муху-Цокотуху» и подарим ее няне: пусть малышу читает.

— Да что мы с тобой такая бестолочь? Свою сказку сочинить не сможем?

— Конечно, не бестолочь, — говорит Толя, — конечно, сочиним.

И мы снова взялись за работу.

Через три дня, наконец, мы сочинили нашу сказку. Переписали ее начисто, чтобы понятней было, и отправились на бульвар.

— Ну что ж, почитаем, — сказала няня, когда мы разыскали ее и объяснили нашу затею. — А сейчас, ребятки, — заторопилась она, — нам с Гришей домой пора… До свидания.

И они ушли.

Через несколько дней идем мы с Толей по бульвару и видим: сидит на лавочке няня и разговаривает с какой-то старушкой. Недалеко от них гуляет малыш, копает снег лопаткой.

— Сейчас подойдем, — говорит Толя, — узнаем про пашу сказку.

Подошли мы и поздоровались.

— A-а! Здравствуйте, ребятки! — как старым знакомым, приветливо сказала нам няня. — За сказку спасибо вам — выручили. Гриша! — позвала она малыша. — Поди сюда, милый, поздоровайся с ребятами.

— Щас, — важно отозвался Гриша.

Он подошел к нам и доверчиво подал красную от мороза руку — сначала Толе, а потом мне.

— С бабушкой поздоровайся, — приказала няня.

Мальчик подошел к старушке и тоже подал ей руку.

— Умник, — похвалила его няня. — А теперь расскажи нам, какую ты сказку выучил.

— Жила-была лягушка, — охотно начал рассказывать Гриша. — И было у нее пять лягушат: четыре дисциплинированных и один недисциплинированный. Задумал недисциплинированный лягушонок убежать в чисто поле. И убежал! Вот… Собрала лягушка остальных лягушат и говорит: «Лягушата мои лупоглазые, прыгайте в разные стороны, ищите своего братца». И они попрыгали. Один попрыгал на север, другой — на юг, третий — на запад, а четвертый — на восток. Вот!

— Ну, а дальше?

— Первым вернулся домой лягушонок с севера, — продолжал Гриша. — Припрыгал и говорит: «Все лапки я себе отморозил, ангиной заболел и в ухо мне надуло». Измерила ему лягушка температуру — оказалось тридцать девять и три… Приехала «скорая помощь» и забрала лягушонка во Вторую градскую больницу… в детское отделение… Вот…

— Ну, а что видел лягушонок на севере? — спросила няня.

— Видел он белый снег, а по снегу прыгают страшные звери: шерсть у них серая, а на голове торчат по два больших уха… Это зайцы. Вот! — торжественно объявил он и продолжал: — Потом припрыгал лягушонок с юга…

Когда Гриша рассказал всю сказку до конца, старушка спросила:

— Это кто ж тебя, внучек, такой сказочке выучил?

— Это мы с Мишей сочинили… Сами придумали, — не вытерпев, похвастался Толя.

— Будет болтать-то… сами, — окинув нас недоверчивым взглядом, сказала старушка. — Нипочем вам не сложить такую сказку.

Мы с Толей посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Настроение у нас в этот день было очень хорошее.

ПЕТР ПЕТРОВИЧ

Прошло полгода, как немцы заняли городок Сосновск, а учителю литературы, Петру Петровичу, так же как и всем сосновцам, казалось, что живут они в оккупации вечность.

На дворе стояла осень. Мокрая осень 1942 года. Вот уже вторую неделю лил дождь, и сосновцы ходили хмурые и злые.

В редкие дни показывалось солнце, но и оно не веселило.

В один из дождливых октябрьских дней в школу, на урок литературы, в 4-й класс «Б» пришел маленький пузатый, как ольховый бочонок, капитан Шлейд.

После короткого возгласа «Хайль Гитлер!» он обратился к Петру Петровичу по-русски:

— Наш с вами задач, — сказал он, — воспитывайт молодежь немецкий порядок.

Шлейд считал себя знатоком русского языка, и, когда переводчик, поляк Хмелярский, был в отлучке, он охотно заменял его.

Капитан достал из кармана листовку, протянул ее учителю и приказал читать. Потом он достал еще такую же листовку и спокойно сказал:

— Я буду взять вас на контроль.

В классе притихли. Учитель держал листовку перед глазами и молчал. Ребятам показалось, что он ослеп.

— Я приказал читайт! — напомнил капитан и вынул пистолет.

Класс замер. Было слышно, как билась о стекло осенняя муха.

Вдруг в глазах Петра Петровича мелькнул знакомый ребятам озорной огонек, и он начал читать.

Немец, следивший по своей листовке за чтением, одобрительно кивал головой. Когда Петр Петрович дошел до последней фразы: «Великая Германия будет повелевать», он прочитал ее особенно четко. Потом, возвращая листовку капитану, так же четко сказал:

— Держи карман шире!

В классе раздался взрыв хохота.

— В чем дело? — машинально схватившись за карман, спросил Шленд. — Почему есть смех?

— Детям очень понравилось выразительное чтение, — улыбаясь, сказал Петр Петрович. — Они в восторге… Зер гут.

— О, зер гут! — засмеялся довольный капитан. — Отшень карашо! — И, повернувшись через левое плечо, он с достоинством и с сознанием выполненного им долга удалился.

4-й класс «Б» торжествовал.

ПИСЬМО

Раньше Лелька думала, что самый противный мальчишка в школе — Захарка Совков. Один раз на переменке Захарка подошел к Лельке и сказал:

— Стой, малявка, сейчас фокус покажу!

А сам достал из кармана баранку-сушку и повесил на Лелькин нос. Баранка долго висела и не спадала. Лелька, может быть, и не обиделась бы на этот фокус, потому что знает, что нос у нее чуточку вверх смотрит, да ребята так дружно засмеялись, и Лелька заплакала.

— Не реви, — сказал Захарка. — Я тебе чижик сделаю.

— Зачем мне твой чижик, — сквозь слезы ответила Лелька. — Я не играю в чижика.

— Ну, тогда заступаться за тебя, малявку, буду, — пообещал Захарка. — Кто тронет — скажи.

С тех пор Захарка никогда не обижал Лельку, он даже стал принимать ее в свои игры, а летом Лелька вместе с мальчишками ходила в соседнюю деревню на озеро, и Захарка давал ей свою удочку. Сначала у Лельки ничего не получалось, небольшие рыбки срывались с крючка и плюхались снова в воду, но Захарка научил Лельку делать подсечку, и она поймала большого серебристого язя.

— Поймала язя, а есть его нельзя! — завидовали мальчишки.

— Вот и неправда, — смеялась счастливая Лелька. — Еще как можно!

Она сама сняла с крючка рыбу и опустила ее в Захаркин котелок. А когда рыболовы вернулись в свою деревню, Захарка сломал небольшой прутик, сделал кукан, нанизал на него язя, двух окуньков и отдал Лельке.

— Возьми, — сказал Захарка. — Это твое… Мамка поджарит.

Когда мальчишки играют в войну, то командиром у них всегда Захарка.

«А теперь ранен командир», — вздыхает Лелька и вспоминает последнюю игру… Мальчишки разбились на два отряда, на красных и фашистов. Командиром красного отряда был Захарка. Набрав целые карманы еловых шишек, красные обстреливали фашистов, захвативших Горбатый мост.

Сначала Лельку не хотели принимать в игру — мала еще. Но Захарка сказал:

— Пусть играет… Она медсестрой будет.

Очень тогда поправилось Лельке, что Захарка ее медсестрой назвал, и она побежала в наступление с ним рядом.

— Вперед! За Родину! — как в настоящем бою, кричал Захарка, и глаза у него сверкали… Лелька еле поспевала за ребятами…

И когда мостик был уже в руках у красных, вдруг споткнулся и упал командир Захарка. Лелька подскочила к нему и увидела, что нога у него застряла между бревнами. Вгорячах Захарка выдернул ногу, но, вскрикнув, упал снова. Не раздумывая, Лелька оторвала от своего платья подол и начала бинтовать раненую ногу. И пока она бинтовала, Захарка терпел, не плакал. Он только закусил губу, и по его щекам сбежали две крупные слезинки… Прибежал Захаркин отец, дядя Павел.

— Должно, перелом, — оглядев Захаркину ногу, сказал дядя Павел. Он отнес Захарку домой и в тот же день отвез в больницу.

Вспомнив про Захарку, Лелька долго сидела грустная, потом достала тетрадку, вырвала из нее листок и, послюнив карандаш, вывела крупными буквами:

«ПИСЬМО»

Отступив чуть пониже, написала:

«Здравствуй, Захарка! Ты самый смелый и сильный, как все равно Чапаев. Нога у тебя переломилась, а ты и не кричал вовсе. Дыру эту на мосточке папаня твой забил. Скорей выздоравливай, опять играть будем. Теперь у меня настоящий бинт и йод в пузырьке есть, и сумку с красным крестом я себя сама сшила.

Медсестра[1] Лелька Егорова,

ученица 2-го класса».

Она сложила письмо треугольником и написала адрес: «Райбольница. Командиру Захару Совкову, ученику 4-го класса, со сломанной ногой».

ОЗОРНИК

Вчера в Доме пионеров Вася Пуговкин был на занятиях литературного кружка, где говорили о литературе и об умении наблюдать жизнь… Не обязательно ему, Васе, только что начавшему писать рассказы и фельетоны в школьную стенгазету, браться за повесть или роман — тут необходим жизненный опыт. Так сказали. Надо научиться делать зарисовки природы, описывать интересные события, факты, а уж потом…

Вася взял блокнот, карандаш и, усевшись поудобнее у окна, стал наблюдать… Во дворе, на плоской крышке сарайчика, стоял ушастый Сережка Голышкин и бросался камнями. «Сделаю зарисовку нашего двора», — подумал Вася. Но, увидав, как Сережка запустил камень на крышу дома, решил: «Нет, напишу лучше рассказ под названием — «Озорник». Вася вывел заголовок и пролил на бумагу первые строки: «На дворе осень. Пожелтели листья. Плывут на запад облака. Пятиклассник Сережка Голышкин набрал целый карман камней и бросает их на нашу крышу. Скатываясь, они гулко стучат, спугивая с подоконника воробьев…»

«Было бы интереснее, — подумал Вася, — если бы Сережка запустил камнем кому-нибудь в стекло… Ну, скажем, дворнику Федору Федоровичу, который живет двумя этажами ниже…»

Придумав про дворника, Вася зачеркнул последнюю фразу и написал новую. Получилось так: «На дворе осень. Пожелтели листья. Плывут на запад облака. Пятиклассник Сережка Голышкин набрал целый карман камней, бросает их на нашу крышу… Вдруг один из камней летит прямо в окно к Федору Федоровичу, нашему дворнику, сердитому старику лет пятидесяти, высокому, как каланча, и рыжему, как охра».

Но тут все пошло не так. Все не по сюжету… Творческий процесс Васи был внезапно прерван звоном разбитого стекла. На его подоконник упал камень величиной с чернильницу. В разбитое окно он увидел, как Сережка, спрыгнув с крыши сарая, со всех ног улепетывает со двора.

Выбежав на улицу, Вася успел заметить, как Сережкины уши скрылись за углом соседнего дома… Догнав героя своего рассказа, Вася учинил над ним расправу. Дворник вышел тоже не по сюжету, взял Ваську за шиворот и за самосуд отвел к родителям.

Весь вечер Вася думал и вздыхал: далека еще действительность от литературы!

ТЕТЯ ДАША

В большие морозы мы с Колькой в школу на трамвае ездим.

Вошли мы как-то с ним с передней площадки, раздышали в замерзшем окне каждый по дырочке и смотрим в лих, будто новыми домами любуемся.

Старичок, который с нами через переднюю вошел, деньги на билет передал, а мы с Колькой бесплатно едем. Монетки в руках зажали и держим, на всякий случай. Едем мы, едем… Вдруг слышу, за плечо меня кто-то трогает. Оглянулся — кондукторша.

— Билетик бери, востроглазый… И ты, дружок, бери, — сказала она Кольке.

Отдали мы монетки.

— Ишь, нагрели как… Должно, давно сели?! — строго сказала кондукторша и оторвала нам по билетику. — Тебя как зовут-то, востроглазый? — спросила она меня.

— Вовка.

— Нехорошо, Вовка, без билета ездить… Государство обманываешь, несознательно… Пионер небось…

Начал я оправдываться, да перестал. Виноват ведь.

После этого случая мы с Колькой часто к этой кондукторше попадали. Подружились даже… И как ее зовут узнали.

Войдем, бывало, в вагон, увидим ее:

— Здравствуйте, тетя Даша!

А она:

— Здравствуйте, ребятки! — И сейчас нам билетики отрывает, а мы ей деньги…

С билетом ехать здорово! Никого не боишься… Сам себе хозяин. Колька один раз даже какую-то песенку от хорошего настроения начал насвистывать.

Тетя Даша посмотрела на него и говорит:

— Колька, перестань! Чтоб этого в трамвае больше не было… Некультурно… Понял?

— Понял, — говорит Колька и перестал.

Однажды тетя Даша увидела нас и говорит:

— Скоро, ребятки, я на другую работу перехожу. Кондукторов на нашей линии больше не будет… До свидания! — До свидания, тетя Даша! Всего вам хорошего… — сказали мы с Колькой и сошли на нашей остановке.

…Дней через пять сели мы в вагон, а кондуктора нет, пассажиры билеты сами отрывают. Деньги в никелированную кассу бросают. На честность.

Постояли мы с Колькой, посмотрели… Потом опустили наши монетки и оторвали по билетику.

РЮМ-РЮМ…

Над деревней кружилась стая ворон, потревоженных выстрелом. Зимнее солнце уже опускалось, и его косые холодные лучи окрашивали деревню Ермолинку в розовый цвет. Из трубы клуба, в котором стояли немцы, столбом поднимался дым.

Сашка подошел к своему крыльцу и увидел мать, скалывающую лопаткой лед с приступок.

— Ты где это пропадаешь, птицелов? — заворчала мать. — Смотри, подстрелят тебя немцы. Иди домой! — приказала она. — Посинел небось.

Сашка молча поднялся на крыльцо, оббил веником снег с валенок и вошел в избу.

В избе тихо. Пойманный неделю назад снегирь, свернувшись в красный шарик, сладко дремал в клетке.

Сашка подошел к клетке и тихонько свистнул. Снегирь встрепенулся, выпятил грудку и запел доверчиво: «Рюм… Рюм… Рюм…»

Сашка полез в карман, достал несколько коноплинок и посыпал в клетку.

Снегирь слетел с жердочки и снова: «Рюм… Рюм…»

Вошла мать и, увидев Сашку у клетки, сказала:

— Спрятал бы ты снегурушку… А то ведь придет Хлюгель — отнимет. Он каждый день по дворам шастает.

— На что он ему, — ответил Сашка, — он кур ловит.

Стали ужинать. Сашка поел жидких щей с кусочком жмычного хлеба и полез спать на печку.

— Ты бы завтра обвязал яблони, Саня, — попросила мать. — А то ведь зайцы всю кору обгложут.

— Не буду, — сказал Сашка. — Все равно немцы все яблони на дрова порубят.

Мать вздохнула. Она и сама видела, что солдаты в клубе без конца палят две печки.

Хлюгель заявился утром.

Дома был один Сашка. Он лежал на печке и молча следил, как генеральский денщик орудовал в избе… Вот он полез в кадушку за огурцами… В левой руке Хлюгель держал двух подстреленных петухов. Своего петуха Сашка узнал сразу: гребешок — мясистый, распухший, а крылья — светло-коричневые.

Когда Хлюгель подошел к клетке и остановился, у Сашки забилось сердце. Немец снял со стены клетку, поднес ее к окну, чтобы получше рассмотреть красногрудую птицу. И тут Сашка не выдержал. Он соскочил с печки и, ухватившись за клетку, крикнул:

— Не дам снегиря! Петуха убил нашего… и уходи, длинноногий!

Денщик угрожающе посмотрел на мальчишку. Но, увидев в окне, как промчалась генеральская машина, заторопился, поставил клетку и выбежал на улицу.

А вечером, как и ожидал Сашка, он пришел за птицей. К удивлению матери, Сашка отдал снегиря спокойно.

— Хороший певчий птиц! — забирая клетку, сказал Хлюгель. — Я подарю его генераль!

— Здорово поет, — похвалил Сашка.

— Ты что ж это, генерала услаждать вздумал? — строго спросила мать Сашку, когда немец ушел.

Сашка засмеялся.

— А в клетке-то не снегирь, — сказал он. — Да и клетка старая, того и гляди развалится.

Мать ничего не понимала.

— Чего еще удумал?

— А ничего… Я Хлюгелю воробья поймал… А грудку ему красной краской покрасил… Пусть чирикает.

— А снегирь где? — спросила мать.

— Спрятал. Пойдем покажу…

И они пошли на чердак.

На чердаке было тихо. В просвете дырявой крыши виднелся лоскуток неба. Клетка была подвешена под самым верхом.

— Смотри, сынок, догадается Хлюгель — беда будет.

— Не догадается, — заверил Сашка и спросил: — Мам, а немцев когда прогонят?

— А кто ж его знает, — вздохнула мать. — Теперь уж скоро. Говорят, наши наступать стали.

Где-то далеко басовито пророкотали артиллерийские залпы.

«Рюм… Рюм… Рюм…» — вдруг отозвался снегирь из клетки.

Сашка улыбнулся и посмотрел вверх. Там, высоко на светло-синем лоскутке неба, золотой точкой горела звездочка.

«Рюм… Рюм… Рюм…» — пел свою незатейливую зимнюю песню снегирь.

КАМЕШКИ

Где-то далеко от Варькиного дома плещется Черное море. Оно как озеро, только очень большое, в тысячу раз больше. Море это бывает таким беспокойным, что шумит целыми днями без передышки. Но всего этого Варька не видела, а узнала от брата Геннадия, который недавно вернулся из отпуска. С моря он приехал загорелый, черный, как негр. А когда Варька рассказала об этом подружкам, они не поверили и все пришли смотреть на Геннадия.

— Он был на море, — пояснила Варька, — там солнце жаркое, а вода черная.

Геннадий рассмеялся, дал всем по груше и сказал:

— Не выдумывай, Варька, вода в море синяя.

Кроме груш, брат привез с юга винограду и пять камешков — три белых и два черных. Они были круглые и гладкие, а если играть в них, то стучат они по-особому, совсем не так, как у других девчонок. Не только Варьке, но и ее подружкам понравились эти камешки.

— Варь… давай в твои поиграем, — часто просили они. И Варька не жалела — радовалась, что только у нее есть такие чудесные камешки.

Наигравшись, она часто приставала к брату.

— Ген, а Ген, — спрашивала Варька, — а море — оно соленое?

— Соленое, — уж в который раз отвечал Геннадий.

— Какое соленое, как рассол в кадке?

— Да.

— И синее-синее?

— Нет, зеленое, — объяснял Геннадий.

— Ой! Ты ж говорил, что синее…

— Ну, синее, — терялся он. И, подумав, добавлял: — И немножко зеленое…

— Ген, а Ген, — спрашивает Варька в другой раз, — а камешков на море много?

— Хватает, — отвечает брат.

— А море, когда разбушуется — страшное?

— Да нет, не страшное… А наоборот, очень даже красивое… Такое серое… с переливами.

Сбитая с толку, Варька недоуменно смотрит на брата и, чуть не плача, жалуется:

— Что ты все время обманываешь… То сказал — синее, то — зеленое, а сейчас — серое.

— Оно всякое, — начинает сердиться Геннадий. — Иди с девчонками поиграй. — И чтобы прекратить разговор, спрашивает: — Хорошие я тебе камешки привез?

— Хорошие… — нехотя соглашается Варька и уходит, так и не узнав, какое оно, это Черное море.

А ложась спать, Варька думает о море. Она представляет его огромным и ласковым. В нем никогда нет бури. Оно всегда тихое и спокойное с необыкновенно красивой водой. Какого цвета эта вода — Варька не знает.

И часто проснувшись ночью, она достает из-под подушки завернутые в тряпочку камешки… и трогает их.

Камешки пахнут морем.

МОЙ СОСЕД СЛАВКА

Мой приятель и сосед по квартире Славка Матыльков учится в четвертом, а я в шестом классе.

Товарищи мы с ним неразлучные: и в кино, и на каток, и в зоопарк на разное зверье смотреть — всегда вместе.

Славкина мать, Дарья Ивановна, ездит кондуктором на трамвае и уходит на работу очень рано, когда Славка еще спит. По ее просьбе я бужу Славку без четверти восемь, он умывается, завтракает и уходит в школу.

Вечерами мы часто гуляем с ним по городу, и когда Славка слышит знакомые звуки проходящего мимо трамвая, он останавливается и не без гордости заявляет: «Моя мать на первом вагоне ездит — на моторном!»

Дарья Ивановна, придя с работы домой, всегда спрашивает Славку, был ли он в школе и не попал ли вместо ученья на каток. Обращаясь ко мне, она обычно просит: «Ты уж, Петенька, посмотри за ним, чтобы он в плохую компанию не попал, чтоб не «свихнулся».

До этой зимы все у нас шло благополучно, учились мы со Славкой, можно сказать, нормально. Отличниками, правда, не были, но и двоек не получали. А вот совсем недавно вышла у нас в учебе загвоздка. Началась она вот с чего. Приходит как-то ко мне вечером Слава и говорит:

— Петь, а Петь. Знаешь что?.. У нас в классе один мальчишка в «Пионерскую правду» рассказ написал, и его напечатали. Так теперь этот пацан нос задрал, на всех свысока смотрит. Мне, говорит, в редакции одна ответственная заведующая сказала, что я будущий писатель… Давай и мы с тобой сочиним что-нибудь, — предложил Славка. — Катанем в журнал или в газету… Вот будет здорово!

— Ну что ж, давай, — согласился я, — ищи какую-нибудь тему — попробуем.

— Ладно, — ответил Славка, — я теперь все эти дни буду ходить и надумывать, ходить и надумывать. Как только что-нибудь надумаю, так начнем…

На следующее утро выхожу я на кухню умываться, а Славка меня уже поджидает.

— Придумал, — объяснил он. — Вернее, еще не совсем придумал, только заголовок и начало сочинил.

Привел меня Славка в свою комнату и достал из-под матраца толстую тетрадь.

— Вот, послушай, — сказал он и начал читать: — «На охоте» — это заглавие, — пояснил Славка. — Слушай теперь начало: «Взошло солнце. Его лучи озарили дубы и сосны. Вдруг на дубу что-то зашевелилось, и охотник Федор дал залп из своей двустволки…»

— Постой, постой, — перебил я Славку. — Как же так: не разобравшись, кто сидит на дубу, — сразу залп… А если там человек?

— Человек утром на дубу сидеть не будет, он спит или на работе, — объяснил Славка. — Сидел там зверь. Об этом у меня дальше все будет сказано… Ты не перебивай, а слушай!

«Когда дым рассеялся, — продолжал читать Славка, — с дуба свалился огромный медведь. Он упал на землю мертвый и улегся у толстых корней. Охотник Федор, прочистив шомполом двустволку, бодро зашагал в глубь леса».

Теперь нужно продолжать дальше, — сказал Славка. — Давай теперь сочиним, как охотник Федор встречается с волком и тоже убивает его.

— Послушай, может, нам другую тему взять, поинтереснее.

— Нет уж, — возразил Славка, — давай сочинять про охоту, раз начали.

Я посмотрел на часы и напомнил приятелю, что нам пора в школу.

— Жалко, — сказал он с досадой и, хитро прищурив свои маленькие, точь-в-точь как у Дарьи Ивановны, глазки, спросил: — А может, сегодня не пойдем, а? Все равно в голову, кроме зверей, ничего не лезет. Давай один день пропустим, а?! — упрашивал меня Славка. — Зато рассказ напишем…

Такие случаи бывали со Славкой и раньше, он не раз предлагал мне вместо школы пойти в кино или на каток. Но я, твердо помня наказ Дарьи Ивановны — присматривать за Славкой, — старался уговорить его этого не делать. А когда слова не действовали, я пускался на хитрость.

— Хорошо, — говорил я, — давай прогуляем. Я согласен. Только расскажем об этом Дарье Ивановне. Вот это будет по-честному.

Услышав такое предложение, Славка торопливо укладывал в портфель свои книжки, одевался и, не дожидаясь меня, бежал в школу.

Но в этот раз все пошло по-другому. Я и сейчас не могу понять, как это получилось. Только в школу мы не пошли. Целый день мы сочиняли. К вечеру наш охотник Федор убил четырех медведей, штук пятнадцать волков, трех зайцев и одного горностая… Прервала нас Дарья Ивановна. В коридоре мы услышали ее шаги. Она возвращалась с работы. Спрятав рассказ под матрац, Славка начал переписывать задачу.

— А! Ребятки! Уроки учите, — войдя в комнату, весело сказала Дарья Ивановна. — Ну как, Славка мой не балует?

— Что вы, Дарья Ивановна, он скоро первым учеником станет.

— Да ну?

— А как же… Сегодня четверку получил.

Дарья Ивановна недоверчиво посмотрела на Славку и почему-то вздохнула.

А мне сделалось неудобно, что соврал, и я ушел в свою комнату.

Только лег спать, вдруг слышу стук. Открываю дверь: с тетрадкой и карандашом в руках, в одних трусиках в коридоре стоит Славка.

— Петь, а Петь, знаешь что? — шепчет он мне. — Совсем это и неинтересно про волков да про зайцев. Давай лучше про тигров напишем, — посоветовал он. — Сочиним, как на них в Уссурийской тайге охотятся. Охотником пусть будет наш Федор, — развивал свою мысль Славка. — Вместо ружья дадим ему боевую винтовку… На тигров по с ружьем, а с боевой винтовкой охотятся…

Тут Славка вдруг шагнул к своей двери и прислушался…

— Кашляет, — все так же шепотом заметил он участливо. — Сколько раз говорил ей: «Надевай калоши на валенки…» Не слушает… Промочила ноги, вот и кашляет… Знаешь что, Петь, — сказал он, снова подойдя ко мне. — Ты случайно не скажи матери, что мы в школу не ходили. А то она сильно расстроится.

Я зажег свет и позвал Славку к себе в комнату. Мы подумали немного и начали сочинять про уссурийских тигров.

«Охотник Федор, — писали мы, — пробираясь глухой неведомой тайгою, вышел к озеру и присел отдохнуть. Вдруг на берегу, в густых зарослях камыша, он заметил огромного полосатого тигра и начал дрожать. Почуяв охотника, тигр начал реветь».

Тут мы со Славкой задумались, как написать: «реветь» или «рычать»?

— Давай совсем об этом писать не будем, — вышел из положения Славка. — Пусть уссурийский тигр бросается на Федора молча, а он пусть не трусит.

— Ну, а если струсит?

— Если струсит — пусть разувается и лезет на березу, — просто рассудил Славка.

…Прошла неделя. У нас получился рассказ на пятнадцати страницах. Заклеили мы его в конверт и послали в редакцию…

Занятий мы со Славкой больше не пропускали. А вот домашних уроков не делали.

Придя из школы, я бегал по газетным киоскам, искал «Пионерскую правду». Если перед киоском выстраивалась очередь, то мне думалось: это наш рассказ напечатали. Славка в это время сидел дома и караулил почтальона. Не принесет ли тот «Пионерскую правду». О нашем рассказе мы никому не говорили, но были уверены: скоро прибудет газета, и все узнают, что мы со Славкой писатели.

Недели через три пришло из редакции письмо.

Сначала нас в письме назвали уважаемыми, так и написали: «Уважаемые Петя и Слава!» Потом было написано, что рассказ наш плохой и что нам надо много и многому учиться… А в конце письма мы прочли: «Попробуйте взять для рассказа более знакомую вам тему. Желаем творческих успехов».

— Видал, чего желают! — толкнул меня Славка. — Давай катаном еще что-нибудь — наверняка успех будет.

Вечером Славка пришел ко мне в комнату и достал из-за пазухи свою толстую тетрадь.

— Петь, а Петь… Знаешь что? — сказал он. — Давай попробуем стихи сочинять. Я уже сочинил. Послушай:

Солнце вышло из-за горки,

Ночной сторож спать идет.

Мы, веселые ребята,

Отправляемся в поход.

Кот Котович дорогой

Поднимает хвост трубой.

Он доволен, что вернулись

Из похода мы домой.

Тут открылась дверь, и вошла Дарья Ивановна.

— Так вот вы где! — строгим простуженным голосом проговорила она и взяла у Славки тетрадь. — Читала я вашу путаницу… и в школе была.

Мы переглянулись.

— Идем домой, — сказала она Славке. — Пороть буду.

— За что? — спросил я.

— Известно, за что… Не прикидывайся.

— У нас творчество было, а вы…

— Знаю я ваше творчество… Славка одиннадцать ошибок в диктанте сделал… Да и ты не лучше…

Славка потупил голову.

Дарья Ивановна посмотрела на него, вздохнула и, потеплев, сказала:

— Ладно уж… Спать иди… А двойки чтоб исправить! Писатели!

КРЫЛАТЫЙ ДАЧНИК

Летом прошлого года жил я на даче у своего старого приятеля Василия Сергеевича Ковалева.

Василий Сергеевич — человек одинокий и, чтобы не скучать, пускает к себе в дом на лето дачников.

Как-то вечером за окном моей комнаты послышались крики. Подойдя к окну, я увидел ватагу мальчишек. С улюлюканьем и свистом они гоняли по участку какую-то птицу.

Не успел я открыть окно, чтобы прикрикнуть на мальчишек, как Василий Сергеевич уже выбежал на улицу и разогнал их.

Через минуту он принес в дом чуть не до смерти перепуганного грачонка. Одна нога у него была перебита; на перьях запеклась кровь.

Василий Сергеевич достал из шкафчика бинт с йодом и сделал грачонку перевязку.

Увидя пострадавшего, захлопотали и дачники: кто принес гречневой каши, кто рису, кто молока, а мой племянник Юрка угостил нового знакомого жирными дождевыми червями, которых он припас наутро для рыбной ловли.

После многочисленных предложений крылатого дачника решили назвать Макаром.

Первые дни жизни на даче Макар был пуглив и осторожен, он часами просиживал на шкафу, слетая оттуда только тогда, когда в комнате никого не было.

Но скоро грачонок осмелел. Ковыляя, он расхаживал по комнатам дачников, охотно лакомился угощениями.

Особенно велика была его привязанность к Василию Сергеевичу. Придет, бывало, Василий Сергеевич с работы, сядет читать газету, а Макар к нему на плечо: «Кра-а!»

«Здравствуй, Макар! — отвечает Василий Сергеевич. — Как твое здоровье?» Макар снова: «Кра-а!»

Разговор часто затягивался надолго. Первым сдавался Василий Сергеевич. Зная неутомимость своего собеседника, он бережно снимал его с плеча и сажал на подоконник (там для грачонка была устроена кормушка).

Единственный враг у грачонка был рыжий кот Платон. Ходил он тихо, степенно, будто бы не замечая Макарки, но чуть только грачонок зазевается, как Платон — цап его лапой! Но более решительных действий кот не предпринимал — боялся наказания Василия Сергеевича. Особенно не любил Платон, когда Макар ел из его миски: тут он забывал про возмездие и задавал грачонку такую взбучку, что тот еле уносил ноги.

Шли дни… Макарка выздоровел и заметно вырос. Крылья у него стали большие и сильные, с красивым вороненым отливом. Теперь он уже не боялся грозного кота, а при случае так стукал его по голове окрепшим клювом, что кот жмурился и трусливо прижимал уши.

Однажды Макар вылетел на улицу. Сделав небольшой круг над домом, он опустился на крышу и долго сидел там, грелся на солнышке, любовался голубым небом… Затем он стал куда-то улетать, но к приходу с работы Василия Сергеевича обязательно возвращался на дачу.

Поужинав и прочитав газету, Василий Сергеевич сажал Макарку на плечо и шел в сад — играть в домино с дачниками. Когда кто-нибудь из игроков в азарте сильно стучал косточкой, грачонок сердился и махал крыльями.

«Не волнуйся, Макар, — успокаивал его Василий Сергеевич, — сейчас мы их дублем стукнем». И в свою очередь отчаянно стучал косточкой. Грачонок радостно каркал и одобрительно махал крыльями, — так по крайней мере казалось Василию Сергеевичу.

…Кончалось лето. Вечерами над нашим домом, в розовом от заходящего солнца небе, курлыкая, улетали на юг журавли…

Пристроившись как-то к грачиной стае, улетел от нас и Макарка.

Василию Сергеевичу не хотелось больше играть в домино, и он ложился спать раньше обычного. Когда Юрка спросил его однажды, почему он такой скучный, Василий Сергеевич ответил, что «просто так». Но Юрка догадался — дядя Василий скучал по Макарке.

ДНЕВНИК БРАТЬЕВ ЧУБКИНЫХ

Как-то утром, когда все ребята в пионерском лагере еще спали, вбегает к нам в спальню староста юннатского кружка Юра Чубкин и, запыхавшись, кричит:

— Алексей Дмитриевич! Мы с братом ежей в лесу поймали!

— Тише! Ты что так кричишь?.. Ребят разбудить… Где ежи? — спрашиваю.

— В клетке, — отвечает Юра. — Теперь у нас в живом уголке свое семейство ежей будет: мать и три детеныша.

Поругал я Юру за нарушение лагерного режима, но оделся и пошел вместе с ним и его братом Витей в живой уголок.

В клетке, к которой подвел меня Юра, что-то шевелилось. Я разрыл сено и увидел три маленьких живых комочка, покрытых небольшими светло-серыми иголочками.

— Ежей надо накормить, — посоветовал я ребятам. — Бегите на кухню к повару и попросите у него молока в блюдечке.

Младший Чубкин, Витя, помчался на кухню, а Юра достал из-за пазухи толстую общую тетрадь в черной обложке и начал в ней что-то записывать. Потом солидно заявил:

— Мы с Витей будем вести дневник, Алексей Дмитриевич. В юннатской работе нельзя без записей.

Свой дневник братья условились писать по очереди все лето, пока не уедут из лагеря. Но все получилось иначе.

Уже после того как кончилось лето и Юра с Витей уехали в город на учебу, я случайно нашел их тетрадь.

Вот что в ней было записано:

7 июня

Вчера вечером в ельнике мы с Витькой обнаружили гнездо ежей. В гнезде сидели три маленьких детеныша и жалобно пищали. Витька сбегал в лагерь и принес им свой полдник. Пудинг с киселем ежата есть не стали. Витька окунал ежат мордочками в кисель, но они все равно не ели. Тогда Витька слопал полдник сам. Сначала мы ежат хотели унести в живой уголок, но потом раздумали и решили прийти за ними ночью, чтобы застать дома ежиху. Когда ночью я стал будить Витьку, он спал как убитый и никак не мог проснуться. По-моему, Витька не просыпался нарочно: боялся идти в лес ночью.

Сегодня утром мы пришли к гнезду и застали все семейство в сборе. Ежиху положили в Витькину кепку, а ежат в мою вельветовую куртку. Всех принесли в лагерь.

Староста кружка юных натуралистов —

Чубкин Юрий

8 июня

Это ты врешь, что я испугался в лес идти ночью. Сам перетрусил, а на меня сваливаешь. Писать дневник я не умею — пиши сам. Я лучше за ежатами ухаживать буду. Смотри, Юрка, убегут у нас ежата. Потому что клетка наша устроена на земляном полу. Если мы пол не переделаем, ежиха обязательно его подкопает.

Витя

9 июня

Научную работу проводить совершенно невозможно. Мальчишки из младших отрядов узнали, что в живом уголке есть ежата, целый день торчат у клетки. Толстый Санька, чтоб лучше рассмотреть ежей, на четвереньках заполз в клетку, еле его оттуда вытащили. Витька категорически настаивает на переделке пола. Я предложил поставить этот вопрос на голосование юннатского актива. Ежиха сильно взволнована. Своих ежат она перетащила в темный угол клетки и закрыла их сеном.

Наблюдения продолжаются.

Староста кружка юных натуралистов —

Чубкин Юрий

10 июня

Сегодня у нас неудача — ежиха подкопала пол и исчезла в неизвестном направлении. Ежата остались одни. Витька сначала кормил их молоком из ладони, а потом попросил у медицинской сестры глазную капельницу и сделал из нее соску. Вечером, по моей инициативе, собралось заседание юннатского актива. Обсуждали вопрос: заделывать или не заделывать дыру, в которую ушла ежиха? После долгих споров и голосования постановили — дыру не заделывать.

В своем кратком выступлении я отметил, что ежиха никуда от нас не уйдет. Она непременно вернется к своим детям и будет жить в лагере. Витька с этим не согласен. Увидим, кто из нас будет прав. Ждем ежиху.

Староста кружка юных натуралистов —

Чубкин Юрий

11 июня

Ну что? Дозаседался? Бюрократ несчастный! Говорил я тебе, разиня, что дыру в клетке нужно заделать. А ты все голосуешь да с дневником возишься. Вот смотри, что получилось…

На этом дневник обрывается: когда на следующее утро заботливый и беспокойный Витя первым прибежал в живой уголок, ежат в клетке уже не было. Ежиха и в самом деле ночью приходила, но в лагере не осталась. Через проделанное отверстие она вместе с ежатами навсегда ушла в лес.

В это утро братья Чубкины поссорились.

КАК КУВШИН ВОЕВАЛ

Гриша увидел, как бабушка, сидя у открытого сундука, долго перебирала в руках глиняные черепки, потом, завернув их в чистое расшитое полотенце, бережно положила обратно.

— Бабушка, что это за черепки такие? — спросил Гриша.

— Это кувшин разбитый… На войне воевал.

— Кто? — удивился Гриша.

— Кувшин, — серьезно сказала бабушка.

— Кувшины не воюют, — не поверил Гриша.

— А этот воевал…

И бабушка рассказала Грише про то, как воевал с фашистами обыкновенный глиняный кувшин.

— Дед наш в то лето плотничать на стройку уехал, — начала свой рассказ бабушка. — Осталась я дома одна с Сережей, отцом твоим, тогда ему шестой годок шел… А осенью нагрянули к нам в деревню на мотоциклетках немцы. Столько их понаехало, проклятых, будто саранча! В каждую избу набились. А в нашей избе, как самой просторной, немецкого генерала поселили. Генерал вот тут, в горнице, жил, а нас с Сережей проклятый Хлюгель в холодные сени выгнал.

— А кто такой Хлюгель? — спросил Гриша.

— Денщик генеральский, длинноногий такой, — объяснила бабушка. — Будто журавль, по избе вышагивал… Портрет Гитлера, главного ихнего фашиста, на стенке повесил. «Хайль Гитлер!» — кричит. А сам руку на портрет выкидывает. За день, бывало, разов по десять руку выкидывал — будто заводной.

Погнала я раз корову на Дальний луг. Иду обратно и слышу, окликнул меня кто-то по имени и отчеству. «Батюшки, — думаю, — кто же это меня так кличет?» Оглянулась, а это агроном наш, Нил Васильевич.

— Здравствуйте, Екатерина Яковлевна, — говорит.

— Здравствуйте.

— Дело у меня к вам есть…

— Какое?

— Помочь вы нам должны, Екатерина Яковлевна.

— Чем помочь-то, Нил Васильевич? — спрашиваю.

— Староста Пашка-Валет у вас часто бывает?

— Часто. Каждый день с переводчиком заходит. А что?

— Ухо востро держите, — сказал Нил Васильевич.

И договорились мы с ним — как только узнаю я, что немцы недоброе замышляют, — сейчас знак подаю. Тайный… Из избы Нил Васильевич выходить не велел. Чтобы не заподозрили.

— А какой знак, бабушка? — спросил Гриша. — Песню какую-нибудь петь?

— Да нет, не песню, — улыбнулась бабушка. — Тогда по до песен было… Слушай дальше. Стала я после этого разговора прислушиваться да присматриваться. Печку топлю, бывало, а сама слушаю. Что они по-своему, по-немецки лопочут — не понимаю, а когда Пашке-Валету через переводчика приказания отдают, тут уж я все разбираю. Отдадут, к примеру, приказ — деревенских обыскивать, чтобы раненых красноармейцев наших найти, — я кувшин глиняный вот на это окно ставлю, которое на дорогу выходит. Услышу, что немчура в Марьином лесу партизанам облаву собирается устраивать, а Пашка-Валет сопровождать их будет, — я кувшин на другое окно выставлю, которое на лес смотрит. Так мы с Нил Васильевичем и разговаривали… А он уж знал, что делать: сейчас надежных ребятишек куда нужно пошлет, кого в лес, а кого по избам.

Много раз немцы красноармейцев искали, да не нашли.

— Бабушка, а кто кувшин разбил? — спросил Гриша.

— В бою разбили, — вздохнула бабушка. — Задумали раз партизаны, мужики наши, немецкие мотоциклетки поджечь… Ночью слышу — стрельба поднялась, а пуще всех у нашей избы палят. Открыла я дверь в горницу и вижу: в окнах зарево, на улице мотоциклетки горят, генерал на печке с пистолетом за трубой сидит, а Хлюгель по горнице бегает, но окнам из автомата строчит. Долго строчил… На улице уж и стрелять давно перестали, а он все строчит. Все окна побил, проклятый. А утром увидела я на полу кувшин разбитый. Одни черепки остались. И так мне его жалко стало, чуть я не заплакала с досады. «Воин ты мой», — думаю. Собрала я с полу черепки, завернула в полотенце и берегла их до самой нашей победы… Да вот и сейчас берегу.

ОТЕЦ И КОЛЬКА

— Уроки выучил? — спрашивает директор плодоовощной базы Федор Кириллович Шевелев своего сына Кольку.

Колька достает из портфеля книжки и молча садится за стол учить уроки.

Чем-то озадаченный, отец сидит рядом и пьет чай. Засматривая в стакан, он сосредоточенно наблюдает, как в нем надвое переламывается чайная ложка.

«Преломление света, — думает Федор Кириллович. — Когда-то учил, и законы проходил, и задачи решал, а сейчас ничего не помню. Книг не читаю, ничем не интересуюсь, даже в кино хожу редко. Сам, конечно, виноват, — признается себе Федор Кириллович. — После окончания семилетки нужно было идти в техникум, а я на крышу — голубей гонять. Прогонял три года голубей, пошел на базу кладовщиком. Да и работая, можно было учиться, как другие делают, а я… Эх, лень-матушка, — вздыхает Федор Кириллович. — Вчера вот в отдел кадров вызвали: образование, говорят, у вас, товарищ Шевелев, недостаточное. Вам бы подучиться не мешало. Сейчас, мол, и на овощных базах нужны специалисты… а вы руководитель…»

Федор Кириллович переводит взгляд на занятого уроками сына и критически продолжает свою мысль дальше: «В армии тоже можно было учиться… В школу авиаторов посылали. Отказался. А почему, спрашивается, отказался?»

Колька с силой захлопывает книгу и звонким мальчишеским голосом прерывает отцовские мысли.

— «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, — звенит Колька. — К нему не зарастет народная тропа. Вознесся выше он главою непокорной…»

Колька останавливается, смотрит на потолок, на стены, потом переводит вопросительный взгляд на отца.

Федор Кириллович понимает взгляд сына, но помочь не может — давно все забыл.

Несколько секунд они выжидающе смотрят друг на друга, наконец Колька вспоминает и выпаливает весь «Памятник» без единой запинки.

— Молодец, — облегченно вздыхает Федор Кириллович. — Пушкина, сынок, нужно знать. Пушкин, я тебе доложу, был гений… Такие, как он, раз в сто лет рождаются… — Федор Кириллович пытается вспомнить год рождения великого поэта. «Скажи, пожалуйста, забыл… Даже перед мальчишкой стыдно», — думает он, а сам продолжает: — Таких, как Пушкин, сынок, нужно ценить… Между прочим, — сообщает Федор Кириллович, — наш дорогой Александр Сергеевич был зверски застрелен наемником царизма. И пал, так сказать, со свинцом в груди.

— Стихотворение выучил. Теперь повторю биографию, — заявляет Колька и начинает читать: — «Великий народный поэт Александр Сергеевич Пушкин родился в Москве 26 мая старого стиля 1799 года. Он принадлежал к старой дворянской фамилии…»

— Правильно, сынок, — горячо перебивает Кольку Федор Кириллович, — Александр Сергеевич Пушкин действительно родился в 1799 году… Но, несмотря на свое дворянское происхождение, он гениально писал для народа… И за свой, так сказать, огромный талант красуется сейчас бронзовым монументом в нашей родной столице Москве, в качестве народного поэта.

Сказав это, отец почувствовал себя неловко. «К чему тут «в качестве»? Да и вообще неуклюже как-то. Вот ведь какой нескладный стал. А кто виноват? Сам, — мысленно упрекает себя Федор Кириллович, — кроме накладных и справок, ничего не пишу и не читаю».

И он вспомнил справку, которую выдал сегодня перед уходом домой: «Дана настоящая Куликову Михаилу Поликарповичу в том, что он действительно работает на плодоовощной базе в качестве кладовщика».

Закончив учить уроки по литературе, Колька переходит к химии. Остро отточенным карандашом он старательно вычерчивает в тетради какую-то схему.

Федор Кириллович грустно смотрит на плачущие от дождя окна, на пожелтевшие в саду листья и с тревогой думает, что уже пришла осень. Потом мысли его незаметно переплывают в детство — в ту пору, когда он в Колькиных годах увлекся голубями и наотрез отказался ходить в школу… Как ни бились мать и соседи доказать вихрастому Федьке, что ученье есть свет, а неученье — тьма, ничего у них не вышло. В школу он так и не пошел…

— Ну вот, и химию выучил, — объявляет Колька. — Гулять сегодня не пойду — дождь.

— Химия, Коля, наука необходимая, — желая найти с сыном общий язык, заводит разговор Федор Кириллович. — Возьми вот и мою работу: гниет, к примеру, у меня на базе картошка… И склад подходящий и картошка хорошая, а вот гниет. Почему?

— В складе, наверное, большая относительная влажность, в воздухе много воды, — пробует научно обосновать Колька.

— Вполне возможно, сынок. Но вода — это ведь тоже «химия». Вода — это тебе не просто вода… а смесь кислорода и водорода…

— Вот и неправильно, — срезает отца Колька, — вода — это не смесь, а химическое соединение, молекула которого состоит из двух атомов водорода и одного — кислорода…

Федор Кириллович пытается что-то возразить, но не может: у него пересыхает в горле. Он наливает третий стакан крепкого чая и долго пьет его маленькими глоточками; потом смотрит на часы и говорит Кольке ласково:

— Ложись спать, сынок. Поздно уже… В школу проспишь…

Колька укладывает в портфель свои книжки, раздевается и ложится спать…

А Федор Кириллович еще долго сидит за столом наедине со своими мыслями.

НА РЕЧНОМ ТРАМВАЕ

Дядю Володю и Генку я знаю давно. Друзьями они стали еще тогда, когда дядя Володя был совсем молодым, а мы с Генкой учились в школе. Тогда они любили ездить на Птичий рынок. Однажды по дешевке купили хромого щегла, и он долго жил у них — сначала у дяди Володи, потом у Генки.

Как-то дядя Володя принес с завода маленький, со спичечную коробку, бензиновый моторчик, и они с Гонкой начали строить модель самолета. А когда построили, поехали за город испытывать.

Генка и сейчас хорошо помнит то тихое июньское утро, когда их фиолетовая, наскоро выкрашенная чернилами модель гулко тарахтела над полем. А на следующий день Генка уже выступал с ней на соревнованиях от нашего Дома пионеров. И модель его заняла третье место. Генке дали награду: книжку по авиамоделизму и шахматы.

Дома он выпросил у матери тридцать копеек и купил пачку дорогих папирос для дяди Володи. Папиросы ему дали не сразу. Генка долго доказывал продавцу, что он, Геннадий Хохлов, ученик пятого класса, человек непьющий и некурящий, и что покупает папиросы не себе, а в подарок своему взрослому другу — дяде Володе.

Вечерами дядя Володя и Генка играли в шахматы. И был у них такой уговор: проиграл — рассказывай что-нибудь интересное. После частых проигрышей запас интересного у Генки истощался, и он начинал выдумывать.

— Иду я раз по улице, — рассказывал как-то Генка, — и вдруг вижу: навстречу мне бежит бешеная собака.

— Откуда знаешь, а может, не бешеная? — улыбается дядя Володя.

— Так у ней хвост опущен и пена изо рта… — соображает Генка.

— Ладно, валяй дальше…

— Ну вот… Бежит эта собака… А я в магазин иду, иду я в магазин и вижу, направляется она к маленькой девочке… Тут я подбегаю к собаке, набрасываю авоську ей на голову… И девочка спасена!

— Герой, — смеется дядя Володя. — Ну, а дальше?

— А дальше… Приехала «скорая помощь», и щенка этого забрали на уколы.

— Тут ты и проснулся, — смеется дядя Володя. — Кончай. Ставь другую.

И они начали новую партию.

А сколько у Генки было радости, когда выигрывал он, Генка. Во-первых, не шутка обыграть игрока с категорией. (У дяди Володи была третья категория по шахматам. У него даже квалификационный билет был.) А во-вторых, про что только не рассказывал дядя Володя: и про первую «мертвую петлю» русского летчика Нестерова, и про полеты Валерия Чкалова, и про то, как у них на заводе, на летно-испытательной станции испытывают самолеты… А он, дядя Володя, между прочим, тоже принимает участие в испытаниях — он старший техник-приборист.

По воскресеньям они ездили в парк культуры. Любил. Генка «чертово колесо», а дядя Володя обожал силомеры. И когда под выкрики зрителей он деревянным молотом бил по силомеру и черненькая стрелка на шкале подлетала вверх до самого упора, Генка торжествовал. Ему казалось, что нет человека сильнее, чем дядя Володя. И в душе он даже хотел, чтобы пристал к ним кто-нибудь. «Уж и отметелим!» — думал Генка.

Потом они шли в шахматный клуб. Иногда дядя Володя играл с кем-нибудь из посторонних, тогда Генка сидел рядом и «болел».

Возвращались домой поздно и всегда на речном трамвае. Плыли по Москве-реке до Устьинского моста. Генке нравилось на Москве-реке вечером! Тысячи огоньков — белых, красных, зеленых — отражаются в темном речном зеркале. А когда подует ветерок, огоньки убегают в глубину живыми раскаленными пружинками.

— Дядя Володя, — сказал как-то Генка, когда они возвращались домой, — почему вот так… Ты большой, а я маленький, и нам весело… Просто здорово!

Дядя Володя ничего не ответил, он снял свой серый спортивный пиджак и набросил Генке на плечи, чтоб было теплее. По реке дул свежий тугой ветер.

* * *

Во время зимних каникул дядя Володя зашел к Генке и сказал:

— Завтра ко мне приходи. Обязательно.

— Поиграем? — обрадовался Генка.

— Нет… Завтра не будем.

— Почему?

— Женюсь я… Вот какая штука…

На свадьбу Генка пришел невеселый. Раздевшись в маленькой передней, заваленной одеждой, он прошел в комнату и, подойдя к дяде Володе, поздравил его с законным браком. (Так научила его мать.) Генка так и сказал, подавая дяде Володе маленький букетик цветов:

— С законным браком вас, дядя Володя… И супругу вашу.

Все почему-то засмеялись, а Генка смутился.

Красивая, в белом платье, дяди Володина невеста ласково взяла его за руку и усадила за стол. Генке палили рюмку ситро, он держал ее в руках и не знал, что делать в таком торжественном случае. Он чуть было еще раз не сказал: «С законным браком вас, дядя Володя…» Но тут невеста весело посмотрела на него и сказала:

— Гена, выпей за наше счастье!

Генка улыбнулся и выпил.

На свадьбе танцевали, кричали «горько!» и пели песни. Когда запели «Вечер на рейде», пел и Генка…

А дома ему стало грустно. Он долго не мог уснуть и все думал: «Зачем это люди женятся? Неужели и ему, Генке, тоже придется жениться?.. На ком это? Интересно». И он начал перебирать всех девчонок своего класса. «На Ленке? Нет. Болтушка. Будет трещать, как сорока… На Зинке? Зинка красивая, да только жадная. Промокашки не выпросишь и кричит вечно: «Хохлов, будем разбирать твое поведение на совете отряда!»… На Ирке? Ирка — ничего. И добрая… и справедливая… и поет здорово… да ну их всех…» — уже засыпая, решил Генка.

С тех пор прошло немало времени.

Мы с Генкой окончили школу и расстались. Он поступил в приборостроительный техникум, а я по комсомольской путевке уехал в Казахстан на стройку. Потом переехал на Урал.

Недавно я снова побывал в Москве. Гуляя в воскресный день по парку культуры, забрел в шахматный клуб. За одним из столиков я увидел Генку. Он играл в шахматы с каким-то военным. Рядом с ним сидел черноволосый мальчуган и жадно следил за партией. Иногда он брал Генку за рукав, как бы предостерегая от неверного хода.

— Чей это мальчик? — спросил я Генку, когда мы выходили из клуба.

— Это Мишка, — притянув к себе мальчика, сказал Генка, — дяди Володи сын, помнишь?

Мы трое гуляли по парку, ели мороженое, катались на «чертовом колесе». Гуляли долго, до самого вечера, пока в парке не зажглись огни…

Домой возвращались на речном трамвае.

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

Учительница наша, Ксения Григорьевна, часто говорит: «Самые лучшие друзья в жизни — это книги… И ты, Сенечкин, персонально запомни эту истину».

Я, конечно, запомнил, даже недавно «Сын полка» — повесть писателя В. Катаева купил. Сам пошел в магазин и купил… Не спорю: книжка интересная, читать можно, да только приятеля своего Мишку Пузырева ни на какие книжки не променяю. Точно говорю. Мишка, он умнейший человек, он потолковей любой книжки. Мудрец. Моя бабушка так мне и говорит: «Мишка, он, — говорит, — мудрец, умница. И ты, Женька, водись с ним». А Мишка и вправду много знает. То про путешественника Миклухо-Маклая начнет рассказывать, то про дельфина Опо, который подружился с пацанами из Новой Зеландии и разрешал им кататься у него на спине… Дельфины, они умные, они даже человека спасти могут. Мишка как-то рассказал мне, что в Суэцком канале был такой случай. Заплыл один инженер в море, его Махмудом звали, он на моторной лодке заплыл. Сначала тихо было, штиль по-морскому, а когда поднялась буря, то лодку перевернуло, и Махмуд этот на спасательном матраце остался… Плывет он к берегу и вдруг видит: приближается к нему что-то. Пригляделся — акула! Труханул Махмуд, даже руками перестал двигать. «Что делать? — думает. — Как спасаться?» Но тут откуда не возьмись дельфины к нему подплыли. Окружили кольцом и преградили путь акуле… Обрадовался Махмуд, руками зашевелил, а дельфины матрац к берегу толкать стали. Так и спасли… Очень сообразительные эти дельфины. Они даже лоцманов в море заменяют. Лоцман — это проводник судов будет. Чтобы судно в чужих, незнакомых водах на мель не село, его лоцманы сопровождают… Еще Мишка про птицу трохилус интересно рассказывает. Есть будто такая небольшая птичка, поменьше нашего воробья, которая с крокодилами дружит. Точно говорю… Спит крокодил на берегу, пасть открыта, сны смотрит, а птичка эта у него из зубов остатки пищи выковыривает, вроде живой зубочистки. И если вдруг человек какой или зверь поблизости покажется, она из пасти выпархивает. Тут крокодил просыпается — и в воду! Крокодил, он тоже не дурак, соображает… А другой раз Мишка такое порасскажет, что и поверить невозможно… В Японии будто, в городе Акита на острове Хонсю, археологи нашли семена гречихи. Семена эти сорок пять столетий в земле пролежали. Точно говорю. И самое удивительное: проросли, когда их посадили… И наблюдает за их ростом будто бы известнейший японский ученый Кусихара из города Окаяма… Нет, я с Ксенией Григорьевной не согласен. Для меня самый лучший друг — это Мишка. Точно говорю.

АВСТРАЛИЙСКИЙ ПОПУГАЙ

Один мой друг-охотовед часто рассказывал мне о птицах. Узнал я от него и о щеглах, и о сойках, и о черном дрозде, который у специалистов-птичников за свои грустно-флейтовые рулады получил кличку «великого маэстро».

Разговорились как-то о попугаях.

— О! — сказал мой друг. — Это интереснейшая птица.

Он долго рассказывал мне о попугаях, об их образе жизни в неволе, об изумительно красивой окраске и долголетии этой птицы, ну, конечно, и о том, что попугая можно научить разговаривать.

— Куплю себе маленького попугая, — зажегся я после его рассказа. — Голубого… В зоомагазине видел… Три рубля стоит… Обучу его говорить…

— Э, нет, — засмеялся друг, — маленький попугай — это австралийский. Его говорить не научишь. Во всяком случае очень трудно. Поддаются обучению лишь отдельные редкие экземпляры… Нужно большого купить — какаду… Но его не достанешь…

— Я и маленького научу разговаривать, — не сдавался я.

Приятель махнул рукой, бесполезно, мол, не научишь.

Так и не стал я тогда покупать австралийского попугая.

Я бы, может, и не вспомнил про наш разговор с приятелем, но случилось так, что довелось мне побывать у Антонины Семеновны Комиссаровой, приятной и умной женщины, вот уже несколько лет болезнью ног прикованной к кровати. Несмотря на свой недуг, человек она веселый и энергичный и, как вы убедитесь дальше, не без выдумки. Она составитель многочисленных сборников и большой знаток литературы. По совету редакции я пришел к ней, чтобы показать свои еще нигде не опубликованные рассказы с надеждой, что ей что-нибудь понравится.

Мы познакомились. Она усадила меня за низенький столик против ее кровати и стала расспрашивать: давно ли я пишу, о чем пишу, где печатаюсь?

Пока мы беседовали, на столик несколько раз прилетал и снова улетал голубой попугайчик, небольшой и удивительно шустрый. Попрыгав на скатерти, он улетал в клетку с открытой дверцей, которая стояла на окне. Выпорхнув из клетки, летел на шкаф, со шкафа — снова к нам на стол. Я определил, что это австралийский попугай, и смотрел на него без особой симпатии, потому что уже знал, что говорить он, как положено порядочному попугаю, не умеет.

И каково же было мое удивление, когда он, слетев со шкафа, впился кривыми коготками в мое плечо, сказал: «Здрасте… Здрасте… Здрасте…»

— Не мешай, Витюша, — махнув рукой, прогнала его Антонина Семеновна. — Не обращайте на него внимания. Почитайте что-нибудь…

Пока я читал, Витюша несколько раз садился на мое плечо, здоровался.

— Потерпите немножко, это еще не все, — лукаво улыбнулась Антонина Семеновна.

После чтения она указала мне на мои некоторые промахи и отобрала для сборника два рассказа. Один из них попросила основательно переделать, если я согласен, разумеется, с ее замечаниями.

В одну из пауз, когда мы молчали, попугай, запустив когти в мое плечо, затараторил: «Много болтаешь… Много болтаешь… Много болтаешь. Здрасте… Здрасте… Здрасте…»

Мне стало не по себе. Я впервые подумал, что хозяйка может и утомиться от моих творений.

Заметив мое смущение, Антонина Семеновна улыбнулась.

— Вы уж не обижайтесь на Витюшу… Это я его обучила. Знаете, — объяснила она чуть усталым голосом, — ко мне приходят много авторов и так увлекаются… Иногда утомляют… Но это к вам не относится… Что у вас еще есть. Продолжайте…

Но продолжать я уже не мог. Да и продолжать было нечего: я прочитал все свои рассказы. И не только прочитал, а еще и рассказал, как и когда они были написаны, чего можно было и не делать…

Я поблагодарил Антонину Семеновну за прием, попрощался и ушел домой с твердым решением купить себе австралийского попугая.

ЛЕНЬКИН СОН

В тот памятный вечер, 14 сентября 1959 года в квартире Логуновых — как, наверное, и во всех квартирах нашего дома — долго не спали. Дедушка Логунов вот уже который раз принимался читать сообщение о запуске космической ракеты, посланной на Луну. Допоздна говорили о спутниках и о предстоящих в скором времени межпланетных полетах.

— Ленька наш обязательно на Марсе побывает, — полушутя-полусерьезно говорил дед. — К тому времени, когда он вырастет, аккурат межпланетный корабль оборудуют.

Уснул Ленька поздно. Всю ночь он беспокойно ворочался с боку на бок, летая во сне на межпланетном корабле. От большой скорости у Леньки свистело в ушах и замирало сердце… А утром он рассказал деду свой сон.

— И очутились мы с Володькой Кружилиным на Марсе, — рассказывал Ленька. — Только это мы высадились, как со всех сторон бегут к нам марсиане… Обступили они наш корабль, а подходить боятся… Вдруг из толпы выходит старичок, вроде старика Хоттабыча, и начинает этот старичок с нами разговаривать.

«Откуда прибыли, граждане?» — спрашивает.

«С планеты Земля», — отвечаем.

«Ваши документы?» — спрашивает старичок.

Пошарили мы с Вовкой в карманах — никаких документов нет… Тут Вовка не растерялся: подает старичку вымпел с Гербом Советского Союза и говорит: «Вот наши документы, дедушка».

«Порядок, — говорит старичок, — документы выправлены по всей форме, как и полагается. А с какими намерениями вы к нам прибыли?»

«С хорошими, — отвечаем. — Мы, — говорим, — примчались к вам на Марс, чтобы завязать с вами дружбу».

«На дружбу согласны, — улыбается старичок, — очень это нам приятно. Сейчас мы будем вас чествовать».

Вдруг заиграла музыка, и все марсиане заплясали. Потом из толпы вывозят на колесах трибуну, и старичок просит меня произнести речь. Только это я сказал: «Уважаемые граждане марсиане и ребятишки…», как вижу, что один мальчишка-марсианин уж больно усердно ручки нашего корабля крутит. Заметил это и старичок, да как треснет мальчишке подзатыльник: «Ты что, — говорит, — неслух, делаешь? Или, — говорит, — не понимаешь, что людям обратно на Землю возвращаться надо. А ты, бестолочь, им корабль развинчиваешь! Извиняюсь, — говорит нам старичок, — простите его, неслуха. Это внук мой, Пашка. Уж очень он до передовой техники жадный…»

Почесал Пашка затылок и подался от корабля прочь. Не успел я закончить свое приветственное слово, — продолжал свой рассказ Ленька, — как вижу: подъезжает к месту нашей посадки машина с высоченной трубой, вроде старинного паровоза. Напустил этот паровоз столько дыму и копоти, что все марсиане исчезли, а мы с Володькой закашлялись. Через некоторое время выходит из дыма знакомый нам старичок и говорит: «Вот, — говорит, — граждане земляне, представляем вам чудо нашей марсианской техники… Прошу извинить — дымит маленько…»

«Ой, ты! — засмеялся Володька. — Да разве это чудо? Это же керосинка какая-то». Тут я толкнул Володьку локтем под бок — дал понять, что смеяться над старшими неудобно, а старичку ответил: «Не обижайтесь, — говорю, — дедушка, но техника у вас сильно отстала. У нас на Земле, — говорю, — сейчас электровозы ходят». Только это я сказал, как с карандашом и тетрадкой в руках подбегает к нам Пашка и спрашивает: «А что такое электровоз? Объясните мне, пожалуйста, как он устроен?»

Стали мы с Вовкой объяснять и запутались.

«Вы, наверное, двоечники? — смеется Пашка. — Что-то вы как-то сбивчиво объясняете?» Посмотрел я на Володьку, а он покраснел весь, потому что Пашка-марсианин задел его за живое. Володьке в третьей четверти и в самом деле двойки поставили: по русскому и по литературе. «Может, мне Пашке по шее для порядка съездить, чтоб он не заикался про двойки? — советуется со мной Вовка. — Тебе, — говорит, — неудобно, ты в галстуке».

«Что ты! — остановил я Володьку. — Разве можно нам честь Земли позорить!» А марсианину объяснил: «Мы, Паша, не двоечники, а шестиклассники… и устройство электровоза еще не проходили. Это у нас в институтах проходят».

Стал Пашка расспрашивать про институты и про то, как на Земле ребята учатся. Рассказали мы ему о нашей школе, о машинах и о том, какая на Земле жизнь.

«Здорово у вас, — позавидовал Пашка, — кругом механизация… Все учатся… А у нас на Марсе пока плохо… И техника наша, вижу, отстала. Я, — признался нам Пашка, — больше всего в жизни люблю технику». И попросил он нас, чтобы мы ему межпланетный корабль показали.

Ходит Пашка-марсианин по нашему кораблю и удивляется. То на показатель скорости посмотрит, то автопилот тихонечко пальчиком потрогает, а то возьмет да и запишет что-то к себе в тетрадку… А когда Володька включил телевизор, чтобы показать Пашке передачу с Земли, тут марсианин и рот раскрыл от удивления. Пришли смотреть телевизор и взрослые марсиане — целый корабль набился: шумят, галдят, обсуждают что-то. Вдруг на экране появляется наш директор школы и строго-престрого приказывает: «Алексей Логунов и Владимир Кружилин, сейчас же вернитесь на Землю! Как вам не стыдно, ребята! …Завтра контрольная по арифметике, а вы по Марсу гуляете».

Выключил я телевизор, а Пашкин дед говорит: «Ну что ж, ребятки, раз ваш учитель ругается, мы вас сейчас обратно на Землю провожать будем». Подбежали тут к нашему кораблю марсиане и заиграли на больших трубах. Посмотрел я на Пашку, а на нем уже новая белая рубашка и через плечо фотоаппарат «Смена» — это ему Володька еще на корабле подарил. Крутит Пашка фотоаппарат, а что с ним делать, не знает. «Так вы прилетайте, — просит нас Пашка, — а то ведь я не умею с этой штукой обращаться».

И вдруг вижу: везут марсиане огромную пушку.

«Не пугайтесь, ребятки, — успокаивает нас Пашкин дед, — эта пушка у нас для торжественных выстрелов предназначена». Зарядили марсиане эту пушку, да как бабахнут… и мы полетели…

«А с Пашкой-то не попрощались, — спохватился Володька и, высунувшись в иллюминатор, как закричит что есть силы, на все мировое пространство: — До свидания, Паша! Мы еще прилетим!»

КАЛАЧ

(СКАЗКА)

До войны Марья по праздникам калачи ребятишкам пекла, а пришли в село немцы — все обобрали. Ни муки, ни масла, ни яиц — ничего не осталось.

…Лежат на печке Минька, Данилка и Женька и плачут. Самый маленький и самый горластый — Женька. Голос у него басовитый, с хрипотцой малость.

— Есть хочу, — гудит Женька.

— Мам, дай хоть сухарик, — просят Данилка и Минька. Они двойняшки. Плачут ли, смеются, — всегда вместе.

— А Женька таракана съел, — засмеялся вдруг Данилка, а за ним и Минька смеется.

— Я не съел, я выплюнул, — басит Женька.

Ушла Марья к соседям. Ребятам наказала: «Молчите, пострелята, а то фрицы явятся».

Притихли ребятишки. Лежат посапывают, слушают, как в животах урчит. Мать дожидаются: не принесет ли чего съестного. Долго ждали… И вдруг слышат, кто-то в заслонку стукнул. Соскочил Данилка с печки, открыл заслонку, а из печки калач выскочил: «Вот он я… Здравствуйте!»

Обрадовался Данилка, хотел калач рукой схватить, а калач на печку к ребятишкам: «Вот он я… Здравствуйте!»

Тут и Данилка подоспел. Разделили ребятишки калач на три части. Сидят — уплетают. Поели — спать улеглись.

Пришла Марья от соседей пустая, ничего не добыла. Посмотрела на печку: лежат ребятишки. Вздохнула. «Не померли бы с голоду», — думает. А ребятишки спят себе, во сне улыбаются.

На другой день та же история. Ушла Марья за водой на колодец, а калач снова на печку: «Вот он я… Здравствуйте!» Стали ребятишки делить его, а он и говорит: «В зачет».

— В какой такой зачет? — спрашивает самый бойкий Данилка.

«В победный, — отвечает калач. — Немчуру выгонят — вам рожь с пшеницей растить… Согласны?»

— Не согласны, — выпалил Женька. — Мы еще маленькие, у нас силы мало…

Только он так сказал, калач и пропал. День его нет, два, неделю… Одну гнилую картошку Марья варит.

Снова заурчало в животах у ребятишек. Сначала прислушивались да спорили, у кого урчит громче, а потом загрустили.

— Дурак ты, Женька, — говорит Данилка, — зачем сказал, что не согласен… Ну и отработали бы на колхозном поле «в зачет», когда фрицев прогонят.

— Конечно, отработали бы, — подтвердил Минька. — Чего там…

А Женька уж и забыл, что не так сказал, сидит хнычет: «Есть хочу…»

— Говори «Согласен!» — стукнул его по затылку Данилка.

А Женька еще пуще плачет, а потом затянул: «Со-г-ла-сен…»

— Говори «В зачет согласен!» — подсказывает ему Минька.

— В зачет согласен! — загудел сквозь слезы Женька.

А тут и калач появился: «Вот он я… Здравствуйте!» Обрадовались ребятишки. Калач делить стали. Разделили. Каждый от своего куска для матери долю отломил. Наелись — повеселели. Данилка с Минькой на улицу собрались, на санках кататься. Так и жили Марьины ребятишки «в зачет», не умерли с голоду.

В конце зимы в село Красная Армия вступила. Немцев восвояси погнали. Ранней весной бабы колхозное поле пахать выехали. А Данилка, Минька и Женька в избе остались: сидят на печке калача ждут.

Явился калач в последний раз, подмигнул хитро и говорит: «Эй, пацаны, не порядок… Отрабатывать надо… Или забыли, что я к вам «в зачет» являлся?» И пропал.

Соскочили с печки ребятишки — и в поле. Бабы за плугом ходят, землю пашут, а они лошадей водят, чтобы с борозды не сбивались. Веселее пошла работа! Вспахали колхозники поле, рожь с пшеницей посеяли…

Пришли ребятишки домой, на печку залезли. «Не явится ли калач, — каждый про себя думает, — работали ведь, пахать помогали…» А калач не является. Уже и рожь с пшеницей поспела, а калача все нет. Опять соскочили с печки ребятишки, в овин на молотьбу побежали. Бабы молотят, а Данилка, Минька и Женька — снопы подтаскивают…

Скоро и осень пришла. Повезли бабы зерно на мельницу, муки намололи.

Намесила Марья теста на два каравая, в печь поставила. А когда хлебы поспели, приказала ребятишкам за стол садиться. Налила им по стакану молока, по ломтю хлеба отрезала, с новым урожаем поздравила. Сидят ребятишки за столом, хлеб с молоком уплетают…

— А калачей испекла? — спрашивает Женька. Открыла Марья заслонку, вытащила из печки противень, а на нем три калача румяных. «Всем по калачу, — сказала, — Данилке, Миньке и Женьке».

— Мам, а твой калач где? — спросил Данилка.

— Ешьте, ешьте… Это вам… Мне после…

Взяла Марья ножик и отрезала себе горбушку теплого хлеба.

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

КОПИЛКА

Гошка — жадюля. В кино не ходит, книжек не покупает. Все ребята во дворе знают, что Гошка давно деньги копит.

Купил себе копилку, кошку глиняную, и копит.

Ребята спрашивают: «Гоша, на что тебе деньги?» — «Знаем на что, — отвечает, — пригодятся». А сам никуда их не тратит, знай себе монетки в копилку опускает.

Поехали как-то мы с ребятами за город купаться и Гошку с собой взяли. День клонился к вечеру. Солнце за лес опускалось. И такой закат был… просто замечательный! «Красиво?» — спрашивают Гошку. А он посмотрел на солнце и говорит: «Ага… оно как пятак… его бы в копилку».

Ишь, чего захотел, жадюля!

В КИНО

Однажды мама подозвала меня к себе и тихонько сказала:

— Ты бы развеселил бабушку… Почитал бы ей что-нибудь или в кино сходите. — И мама дала мне рубль на билеты.

На следующий день мы с бабушкой пошли в кино.

Вот это картина!

Смеялся я до упаду, даже живот заболел. А когда во время сеанса посмотрел на бабушку, она почему-то не смеялась. После кино я спросил:.

— Бабушка, тебе Чарли Чаплин понравился?

— Ничего, — ответила она, — мужичок шустрый. Только жизнь у него, как поглядишь, невеселая — везде его гонят, бьют… Даже смотреть грустно. — И бабушка вздохнула.

Я шел и долго думал: почему бабушке стало грустно, а мне весело?

КОРАБЛИКИ

Папа сделал из дощечки кораблик и подарил Славику. Славик взял его и побежал к ручью, который журчал за домом.

Там было много мальчишек, больших и таких, как Славик, и все пускали кораблики.

— А куда они плывут? — спросил Славик мальчика, одетого в школьную форму.

— К Синему морю, — важно ответил мальчик.

Славик подошел к быстрой воде и пустил свой кораблик…

Ему очень хотелось, чтобы и его кораблик приплыл к Синему морю.

СОСУЛЬКИ

Всю зиму мы с папой грустили. Грустили потому, что лежала в больнице наша мама. Врачи говорили, что скоро ее выпишут, а сами не выписывали…

А сегодня приехала домой мама. На небе светило солнышко, и всем было весело. Улыбались мы с папой, поднял хвост трубой наш кот Спирька, улыбалась мама… Только сосульки за окном плакали.

Началась весна!

КРАСИВАЯ

Когда Лиза осталась дома одна, она надела шапочку с помпоном и подошла к зеркалу.

— Я красивая, — сказала она, увидав в зеркале большие синие глаза.

За окном кружились снежинки.

Лиза надела шубку, взяла санки и пошла во двор кататься с горки.

— Лиза, Лиза! — кричали ребята. — Прокати нас!

— Уходите, — сказала Лиза. — Это мои санки.

Ребята отошли.

Вскоре на горку пришла другая девочка с санками. Нос у нее был курносый, весь в веснушках.

— Маша! Маша! — закричали ребята. — Прокати нас!

И Маша по очереди прокатилась со всеми ребятами. Прокатила и закутанного толстого маленького Володю. Он гулял во дворе с бабушкой.

Когда Маша и Володя, смеясь, съехали с горки, Володина бабушка сказала:

— Хорошая ты, Маша, добрая… И глаза у тебя красивые… синие…

— Я тоже красивая… У меня тоже глаза синие, — сказала Лиза и посмотрела на бабушку.

Но бабушка ничего ей не ответила.

НОЧНЫЕ ОГНИ

Поезд подходил к большому городу.

Пассажиры дремали, а мы с дочкой Танюшей, облокотись на маленький столик, смотрели в окно… Там, вдалеке, в густой синеве вечера, перемигиваясь со звездами, мерцали огни. Россыпь огней.

— Ночные огни! — подойдя к нам, с какой-то тихой торжественностью проговорил наш попутчик, пожилой, седеющий в висках мужчина. — Ночные огни!

— Подумаешь, электричества не видели, — зевнув, бросила его спутница, молодая красивая женщина.

Мужчина усмехнулся… Всю дорогу он ехал молча.

ПАСТУХИ

Евдоким — пастух. Летом, когда начинаются школьные каникулы, в подпасках у него ходит Лешка. Уже с апреля, выгнав скотину на только что проклюнувшуюся зеленую травку, Евдоким начинает скучать по Лешке. Увидав его с портфелем на улице, спрашивает:

— Долго ль портфелю таскать будешь? На-ка стрельни вот разок, нынче новый сплел, — и Евдоким протягивает Лешке длинный кнут со старой лоснящейся, будто костяной, рукояткой.

Лешка кладет портфель на пригретую весенним солнышком, уже теплую землю и, лихо развернув кнут, громко щелкает.

— Ловко! — радуется Евдоким. — Овсянки на вырубки прилетели, — подзадоривает он Лешку. — Два гнезда знаю… Поют по утрам! — Евдоким закрывает глаза и улыбается, будто слушает пение овсянок.

Растревоженный Лешка берет портфель и нехотя плетется домой учить уроки. Он знает, что, не перейди он в следующий класс и получи хоть одну переэкзаменовку на осень, мать ни за что не пустит его летом к Евдокиму.

ПРО ТИМОШКУ

Прошлым летом в нашей полутемной кладовой поселились пауки. Всех их я разорил, только одного оставил — Тимошку. Тимошка жил в самом темном углу, и мы подружились.

Когда мамы дома не было и мне становилось скучно, я разговаривал с Тимошкой.

— Сидишь? — спрашивал я и тихонечко дул на паутину.

Почуяв, что паутина шевелится, Тимошка, как акробат, спускался откуда-то сверху и смотрел: не запутался ли кто в его сетях? Но там никого не было. Обидевшись, он снова поднимался по канату-паутинке вверх.

— Голодный небось? — спрашивал я.

Тимошка молчал.

— Сейчас накормлю. Вижу, что голодный.

Я бежал на скотный двор, ловил мух и бросал их на паутину. Несколько мух запутывались. Довольный Тимошка мигом спускался, и начинался пир. В кладовке слышались монотонные мушиные песни.

«Молодцы мы с тобой, Тимошка, — думал я. — Мух истребляем…»

Но однажды, когда в Тимошкиной паутине запуталась заблудившаяся пчела и он изготовился было начать трапезу, я рассердился на него.

— Ах ты, буржуй, — сказал я ему. — Трудовую пчелу мучить собрался… А ну, марш наверх — лезь по своему канату, — и прогнал. А пчелу распутал и выпустил.

Обиделся на меня Тимошка — целый день к своей сети не спускался, хотя я отчаянно и дул на нее… На следующее утро я поймал ему муху, и мы помирились.

ВОВКА

Вовке четыре года.

— Ты кто такой? — спросил я.

Вовка растерялся сначала, а потом сказал:

— Я лазбойник… Вот кто я, — и, наставив на меня самодельное ружье-палку, скомандовал:

— Луки ввелх!

— Может, ты охотник? — попробовал я направить Вовку на путь праведный.

— Нет, лазбойник… Луки ввелх!

Хотел я пристыдить Вовку, да не стал. Пусть себе лет до пяти в разбойниках походит…

МОРЕ В БУТЫЛКЕ

В Артеке купаются отрядами. В воде многолюдно: смех, крики… Вот из-за Медведь-горы показался небольшой парусник. Легко покачиваясь на волнах, он проплывает вдоль пляжа, и кто-то из ребят читает стихи: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом…» А море и вправду голубое, оно почти как небо. Только узкая сверкающая дорожка отраженного солнца уходит далеко, к самому горизонту. И кажется, что вся она посыпана мелкими кусочками битого зеркала. Посмотришь — слепит глаза.

— Я первый раз вижу море, — говорит мальчик-казах, сидящий со мной на берегу. — У нас в Джамбуле много солнца, но нет моря… Когда я поеду обратно домой, то захвачу его немножко с собой… в бутылке, — смеется он. — Покажу нашим ребятам морскую воду и расскажу — какое оно, Черное море.

ПОПАЛСЯ

Однажды бабушка говорит моему старшему брату Саше:

— В сарае, Саня, что-то неладное… Уж не хорь ли, проклятый, там завелся? Третья курица пропадает.

Решили мы с Сашей поймать хоря и начали мастерить ловушку. Напилили досок, сколотили из них ящик, сделали в ящике блок с крючком. Ловушка получилась вроде большой мышеловки: потянешь за крючок — и дверца захлопнется.

Зажарила бабушка кусок мяса, укрепили мы его на крючке, для приманки, и отнесли в сарай.

Приходим на следующий день в сарай и видим: дверца ловушки захлопнута.

— Попался! — говорит Саша. — Сейчас мы его вытащим! — И послал меня к бабушке за мешком.

Принес я мешок, и мы надели его на ловушку. Только открыли дверцу: хорь как выскочит из ящика! Чуть мешок не порвал! Завязал Саша мешок, перекинул его через плечо и понес домой. Идет он, а я рядом бегу, радуюсь, что мы хоря поймали. Подошли к дому, сбросил Саша мешок, а из него: «Мя-у!»

Развязали — а там наш кот! Спирька.

— Ишь, ирод, на мясо польстился, — смеется бабушка.

Рассердились мы с Сашей на кота и заперли его в чулан. А сами пошли в сарай и поставили ловушку снова.

ДЯДЯ КУЗЯ И СОЛНЫШКО

По утрам дядя Кузя подметает наш сквер. В тенистых аллеях никого нет. Хозяин здесь дядя Кузя.

А в голубом небе блестит солнышко. Оно просовывает свои золотые прутики сквозь зеленые листья и помогает подметать дяде Кузе.

Так и работают — дядя Кузя и солнышко.

ХУДОЖНИКИ

У моря два брата: Юра и Вадик. Юра стоит у мольберта, всматриваясь в даль моря. Волны поминутно меняют свои краски. Оли то зеленые, то чуть синеют, то становятся розовыми от заходящего за горизонт солнца. Юра сосредоточенно работает кистью. Он нервничает, ему никак не удается поймать всех красок моря…

И вдруг:

— А я уже нарисовал, — кричит маленький Вадик. — Вот оно… Черное море. — Он подбегает к брату и протягивает небольшой листок, на котором изображен черный квадратик, а рядом с ним две волнистые линии обозначают волны.

ЧЕТЫРЕ И СОРОК

— Сороконожка сороконожка, у тебя сколько ножек?

— Странный вопрос… Конечно, сорок.

— А куда ты идешь?

— Не знаю… А у тебя, ежик, сколько ножек?

— Четыре.

— А ты куда идешь?

— Мышей ловить!

ЗАРЯДКА

По утрам трехлетний Сашка с отцом ходит на море. Отдыхающие знают его. С ним разговаривают, шутят.

— Саша, на зарядку, — говорит отец и отходит в сторону.

Сашка бежит к отцу.

— Раз, два… Руки вверх, руки вниз… — командует отец. Сашка повторяет движения. И вдруг:

— Папа, папа! Смотри! — задрав голову, кричит Сашка.

В просторном, чуть голубеющем небе летит самолет. Сашка отбегает к морю и, проводив самолет, снова возвращается на зарядку.

— А теперь, — говорит отец. — Руки на бедра… Приседаем… Раз, два…

— Я не буду делать зарядку, — вдруг заявляет Сашка.

— Это почему?

— Я без трусов.

— Не беда, — успокаивает отец. — И так хорошо.

— Нет, не буду!

Сашке надевают трусики, и он снова на зарядке. Но тут его внимание привлекает большая рыжая собака. Сашка поднимает камень и замахивается на нее. Собака отходит в сторону и, завиляв хвостом, удивленно смотрит на Сашку. Видя миролюбивое настроение собаки, Сашка бросает камень в сторону, и зарядка продолжается…

ДЖЕНТЛЬМЕН

Пошли мы, девочки, как-то осенью в лесхоз за саженцами, и Борька с нами пошел. Идем по дороге и видим — канава, а переходить боимся. Обойти тоже нельзя: грязь вокруг.

— Ну, чего боитесь, девчонки, — сказал Борька. И показал, как надо переходить.

А мы все равно боимся, потому что канава глубокая, а бревнышко топкое.

— Эх вы, трусихи, — засмеялся Борька.

А сам встал на бревнышко и протянул нам руку. Так всех нас по одной за руку и перевел.

В это время к канаве старушка с двумя сумками подошла. Стоит и не знает, что делать. Борька сначала сумки перенес, а потом и ей помог перейти.

Обрадовалась старушка и говорит Борьке:

— Молодец, сынок. Спасибо. Сразу видно — жетлемент.

— Не жетлемент, бабушка, а джентльмен, — поправили девочки.

— Вот я и говорю: человек хороший, обходительный, — сказала старушка. Она достала из сумки большое яблоко и дала Борьке. А он разломил его и с нами поделился.

ПРИЯТЕЛИ

По воскресеньям пятилетний Димка не ходит в детский сад. Утром или после обеда он выбегает на бульвар, поиграть с Севкой. У Севки новый автомобиль, с гудком и блестящими фарами. (Старый он разломал, а руль от него подарил Димке.)

Когда Севкин папа приносит на бульвар прекрасную вишневую машину, Севка садится в нее и давит на рифленые, совсем еще новенькие педали, а Димка, вцепившись руками в пластмассовый руль, носится за приятелем и ни капельки не завидует. Димке совсем не трудно вообразить, что машина у него получше, чем у Севки. И когда мысленно, включив скорость, он перегоняет Севку, тот кричит:

— Ты не перегоняй! Моя машина скоростная!

— А моя еще скоростней! — отвечает на ходу Димка и несется чуть не до конца бульвара. Запыхавшись, он садится на лавочку, отдыхает.

— Давай меняться, — подъехав к нему, предлагает Севка.

— Давай.

Теперь уж он, Димка, жмет на педали, а Севка бежит за ним с рулем-баранкой.

— Да ну тебя, — еле догнав на повороте Димку, передумывает Севка. — Не хочу я с одним рулем бегать, без машины.

— Почему без машины? — удивляется Димка. — Ты двигатель включи, он же реактивный…

— Сказал тоже, реактивный… Выходи, Димка…

Димка выкарабкивается из машины, берет у приятеля руль и, включив двигатель, мчится в конец бульвара.

ЩУКА

Мальчишкой любил я ходить по берегу нашей речушки Меночки, на блестящих стрекоз смотреть да лягушек из-под берегов палкой выпугивать.

Подошел раз к верше, что за старой баней стояла, и вижу: попалась рыбина. Вытащил я вершу на берег и вытряхнул щуку.

Какая это была щука! Длинная, плавники розовые, а на пятнистой, рыжеватой спине темная полоска, будто кто угольком провел. Поднял я щуку за жабры и засмеялся от радости: «Вот бы маме показать», — думаю. Стою и не знаю, что делать… Ведь верша-то чужая… И только так подумал, как слышу голос с другого берега.

— Да уж возьми рыбину-то… Ишь залюбовался как…

Поглядел я, а это дядя Семен, сосед наш, в кустах стоит.

— Бери, бери, — говорит он. — Порадуйся.

Прижал я к себе щуку и побежал домой, даже спасибо забыл сказать.

Много с тех пор времени прошло, а щуку ту и дядю Семена, соседа нашего, я и сейчас помню.

ВАСИЛЬКИ

Как-то летом я и Танюша возвращались из леса. У самой дороги, на краю ржаного поля, цвели удивительно яркие васильки.

— Это сорняки, — понимающе сказала Таня. — Нам в школе говорили. — А сама не могла оторвать глаз от васильков.

Васильки были так красивы, что мне в эту минуту захотелось заступиться за них, обидными показались Танины слова. Но я не нашелся, что ответить… А когда подошли к дому, подумал: конечно, сорняки… но без синих васильков скучно, видно, расти в поле золотой ржи.

КОЛЮНЯ

Колюня учится в пятом классе. Многие мальчишки, его сверстники, стесняются играть в детские игры, они хотят казаться взрослыми. А Колюня, сделав уроки, идет в свои заветный уголок, садится на пол, как и тогда, когда был еще совсем маленьким, и начинает играть в свои любимые солдатики. Он так увлекается, что не слышит даже, когда зовут обедать.

Учится Колюня хорошо, лучше многих, а его сочинения по литературе учительница часто ставит в пример и читает их вслух всему классу.

Я тоже люблю полистать голубенькую Колюнину тетрадку. Особенно, когда у меня плохое настроение… Читаю и вижу поле с ромашками, пескарей в прохладной лесной речонке, вижу кривого рака Андрона, который потерял глаз в жестоком бою со щукой… Я читаю, а Колюня играет в солдатики. Смотрю на него и думаю: как хорошо, что Колюня не бежит от своего детства.

ПЕСНЯ

Зимой Андрюша устраивал за окном кормушку для птиц. К ней прилетали синицы, снегири и много-много воробьев. Чаще всех навещали кормушку три воробья, которых Андрюша знал еще с прошлой зимы. Он даже имена их знал. Одного воробья звали Чик, другого Чи, а третьего, самого бойкого и проворного, — Рик.

Раньше эти воробьи летали порознь, и жизнь у них была невеселая. Потому что ни Чи, ни Рик, ни Чик петь не умели. А жизнь без хорошей песни, все знают, унылая.

Правда, каждый из них, когда садился на подоконник, выкрикивал свое имя. Чик кричал:

— Чик!

Рик:

— Рик!

А Чи щебетал:

— Чи… Чи…

Песни все же ни у кого не получилось.

Однажды Рик, Чик и Чи встретились на Андрюшиной кормушке и, посоветовавшись, решили петь вместе. Сначала у них получалось плохо, потому что бойкий Рик очень торопился, а Чи и Чик совсем не спешили. Выходило очень нескладно:

— Рик-Чи-Рик… Рик-Чик…

Но потом воробьи догадались, что надо петь по-другому. Теперь начинает Чик, за ним вступает Чи и, наконец, Рик. Получается замечательная песня:

— Чик-Чи-Рик… Чик-Чи-Рик!

Если вы хотите послушать их песню, сделайте зимой за окном кормушку. Певцы обязательно прилетят к вам.

К ОЗЕРУ

Старик подошел к лесному озеру и бросил в него щенка. Щенок приплыл к берегу. Старик бросил его еще раз. Щенок приплыл к берегу снова. Он не понимал, что его топят, он был слепой и глупый.

Старик бросил его в третий раз и, не дождавшись, пока щенок выплывет, пошел прочь.

Выбравшись на берег, щенок почувствовал холод. Он искал теплый живот матери и скулил. Скулил долго, жалобно…

У берега плескалась вода. Щенок боялся этого плеска и уползал от него…

Старик вернулся к дому.

— Где кутенок, дед? — спросил мальчик.

Старик не ответил.

— Утопил?

— Нет, — сказал старик и сердито добавил: — Мал еще спрашивать.

Качались деревья. По небу бестолково метались лохматые тучи.

— Дождь будет, — строго сказал старик. — В избу иди… Холодно.

Мальчик молчал. Его глаза были полны слез.

В сенях заскулила собака. Заморосил дождь.

Старик поежился от холода, почесал бороду. Потом повернулся в сторону леса и зашагал к озеру.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)

Content

Алексей ГЛЕБОВ
ЗА ЖУРАВЛЯМИ
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

ПОВЕСТИ

ЗА ЖУРАВЛЯМИ

МАЛЬЧИШКИ ИЗ БУБЁНОК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

РАССКАЗЫ

АНТРОПЯТА

ТРИ КРЫНКИ

ЩЕРБАТЫЙ

РУКАВИЦА

ДОЖДЬ

ДЕД МЕТЕЛКИН И САНЬКА

ВЕЧЕРОМ

НЮРКИН МЕСЯЦ

НА ЧТО ПОХОЖЕ СОЛНЦЕ

ПО КОМПАСУ

ПИЧУГА

КИРИЛКА

МУРМ

МАЛЬЧИШКИ

ВАЖНОЕ МЕРОПРИЯТИЕ

КАКИМ НАРИСУЕШЬ — ТАКИМ И БУДУ

СКАЗКА

ПЕТР ПЕТРОВИЧ

ПИСЬМО

ОЗОРНИК

ТЕТЯ ДАША

РЮМ-РЮМ…

КАМЕШКИ

МОЙ СОСЕД СЛАВКА

КРЫЛАТЫЙ ДАЧНИК

ДНЕВНИК БРАТЬЕВ ЧУБКИНЫХ

КАК КУВШИН ВОЕВАЛ

ОТЕЦ И КОЛЬКА

НА РЕЧНОМ ТРАМВАЕ

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

АВСТРАЛИЙСКИЙ ПОПУГАЙ

ЛЕНЬКИН СОН

КАЛАЧ

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

КОПИЛКА

В КИНО

КОРАБЛИКИ

СОСУЛЬКИ

КРАСИВАЯ

НОЧНЫЕ ОГНИ

ПАСТУХИ

ПРО ТИМОШКУ

ВОВКА

МОРЕ В БУТЫЛКЕ

ПОПАЛСЯ

ДЯДЯ КУЗЯ И СОЛНЫШКО

ХУДОЖНИКИ

ЧЕТЫРЕ И СОРОК

ЗАРЯДКА

ДЖЕНТЛЬМЕН

ПРИЯТЕЛИ

ЩУКА

ВАСИЛЬКИ

КОЛЮНЯ

ПЕСНЯ

К ОЗЕРУ

Примечания