Петер Загер

Оксфорд и Кэмбридж. Непреходящая история

© Издательство Ольги Морозовой, 2017

© В. Агафонова, перевод, 2012

© Е. Соколова, перевод, 2012

© К. Савельев, перевод, 2012

* * *

Предисловие

За океаном насчитывается около тридцати Оксфордов и двадцать пять Кембриджей. Но в этой книге речь идет о первоисточниках – об истории двух городов, чьи названия превратились в синонимы понятия «элитарность», и о культурном мифе, отпечаток которого не спутаешь ни с чем.

Когда я работал над книгой, выпускник Оксфорда Тони Блэр во второй раз стал британским премьер-министром. Его соперник от Партии консерваторов также был оксфордцем. В Оксфорде учился и недавний президент США Билл Клинтон, и госминистр культуры Германии Михаэль Науманн. Складывается впечатление, что оксбриджская сеть тянется до газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung: один из ее издателей Франк Ширрмахер учился в Кембридже, а известный дональдист[1], заведующий отделом фельетонов Патрик Банерс окончил Оксфорд. Действительно, на удивление много немцев, от Теодора Адорно до Петера Задека, обладают более или менее полезным оксбриджским опытом.

Оксфорд и Кембридж – столицы знания, духовные жизненные формы, а не просто педагогические модели, и поскольку со времен Средневековья они сами себя утверждали и обновляли в соответствии с веяниями времени, а иногда и наперекор им, нынешний Оксбридж – не просто знак качества. Несмотря на то что на извилистых тропах этого двойного пейзажа вы будете знакомиться с колледжами, преподавателями и студентами, моя книга вовсе не путеводитель по университетам. Я хотел показать одно: никакое онлайн-образование не заменит очарования Оксфорда и Кембриджа. Не зря Эрнст-Людвиг Виннакер, президент Германского общества научных исследований, называет эти два лучших европейских университета, когда говорит о масштабах проблем в современной немецкой системе высшего образования.

И еще кое-что. Ныне все уже не так просто, как в викторианские времена. Тогда Бенджамин Джоуэтт, глава Баллиол-колледжа, сам по себе был городской достопримечательностью. Перед его квартирой на Брод-стрит экскурсовод замирал, указывая на окно, за которым работал знаменитый профессор, потом нагибался, чтобы подобрать несколько камешков, бросал их в стекло и провозглашал: «А вот и великий человек собственной персоной!»

Проведя большую часть жизни в Оксфорде и Кембридже – сначала студентом, затем тьютором[2], профессором и ректором колледжа, – историк Хью Тревор-Роупер подводит итог: «Кто в действительности может знать тот или иной оксфордский (или кембриджский) колледж? В глубинах там прячутся новые глубины, во рвах – новые рвы… В этих небольших ученых сообществах ничто не является тем, чем кажется». За то, что мне, чужаку, удалось пройти хотя бы некоторыми тропинками этого академического лабиринта, я благодарен многим организациям и их сотрудникам; в Оксфорде – доктору Норме Обертин-Поттер (Кодрингтонская библиотека, Олл-Соулз-колледж), К. Дж. Бакли (клуб «Оксфорд-Юнион»), лорду Ральфу Дарендорфу (колледж Св. Антония), Майклу Хини (Бодлианская библиотека), Энн Пастернак-Слейтер (колледж Св. Анны), доктору Бенджамину Томпсону (Сомервиллкол ледж); в Кембридже – Дж. К. Кэннеллу (Паркеровская библиотека, Корпус-Кристи-колледж), доктору Х. Диксону (Кингз-колледж), Джонатану Хэррисону (библиотека Сент-Джонс-колледжа), Дэвиду Дж. Хиллу (Кембриджская университетская библиотека), доктору Ричарду Лаккетту (Магдален-колледж), Э.П. Симму (Тринити-колледж), доктору Дэвиду Маккитерику (библиотека Тринити-колледжа), доктору Тессе Стоун (Ньюнэм-колледж), доктору Дэвиду Уоткину (Питерхаус-колледж), Брайану Хьюмэну (Кембриджский городской совет).

Очень обязан я и двум своим оксбриджским друзьям – писателю и переводчику Дэвиду Генри Уилсону, разъяснившему мне тонкости вроде «оксфордской запятой», и тогдашнему маршалу[3] Оксфордского университета, начальнику полиции города Теду Исту, столь же искусно проведшему меня по пабам и проблемам town & gown[4].

За многочисленные полезные замечания благодарю своих друзей – Пенелопу Брэй и Джона О. Вейча (Сидней-Сассекс-колледж, Кембридж), доктора Уинфрида Кноха (Бонн) и доктора Эльке Р. Вейверз (городская и университетская библиотеки Гамбурга). И вновь сердечно благодарю Инге Хезель из Скандинавских морских путей (Гамбург).

Я искренне рад, что издателями книги выступили Ида и Клаус Шёффлинг, искренне увлеченные темой Оксбриджа. Спасибо им за это.

Я был счастлив найти в лице Джейми Кемплина издателя, который с энтузиазмом взялся за этот проект, и безмерно благодарен издательству Thames & Hudson за кропотливую редакторскую работу.

Моей жене, Эльзе Марии, открывшей мне глаза на самые необыкновенные цветы Оксбриджа, посвящаю я эту книгу, и нашей дочери Лауре, которая только что переехала в Остин, в университет штата Техас.

Гамбург,

весна 2005 г.

Оксбридж: непохожие близнецы

– Будущие премьер-министры учатся не в Дареме, – сообщил он матери.

– Как насчет Кембриджа? – спросила она.

– Никаких политических традиций, – отозвался Саймон.

– Но что, если на место в Оксфорде нет шансов?

Джеффри Арчер. «Соперники» (1985)

Оксфорд и Кембридж – самые необычные места на Британских островах. Города эти расположены примерно в ста пятидесяти километрах друг от друга, но соответствующие топонимы чаще всего произносят на одном дыхании, порой даже объединяя: «Оксбридж». На духовной карте страны это место расположено где-то в облаках над Центральной Англией: остров над островом; элитарный, но и достаточно популярный, чтобы раз в год миллионы зрителей с упоением следили, как два в остальном совершенно им безразличных университета, соревнуясь в академической гребле, ведут самую жесткую в мире дуэль восьмерок.

Иные места со временем образуют понятия, прочные как «шеффилдская сталь» или «манчестерский капитализм». Оксфорд и Кембридж – из другого теста: это Диоскуры, Кастор и Поллукс, особые созвездия на академическом небосклоне, не сравнимые между собой и не соединяемые ничем, кроме разве что заморских своих отражений – Гарварда и Йеля. На деле все обстоит именно так, как пишет Хавьер Мариас[5]: «Выпускники Оксфорда с невольным презрением реагируют на выпускников всех университетов мира, оказывая при этом особое уважение выпускникам Кембриджа (которое нередко проявляется лишь в виде застарелой глубинной ненависти), как будто они могут хорошо себя чувствовать лишь в обществе тех, с кем вынуждены делить свою избранность».

Понятие «Оксбридж» гораздо моложе, чем Оксфорд и Кембридж. Этот синтетический термин ввел в обиход Уильям Теккерей в морализаторском романе «Истории Пенденниса» (1848–1850). Его герой Артур Пенденнис учится и терпит крах в «колледже Св. Бонифация, Оксбридж». Лишь в середине xx века это выдуманное слово (в отличие от аналогичного «Кемфорд») стало общеупотребительным. Понятие «Оксбридж» само по себе, равно как и широкое распространение этого «лишенного почтительности обозначения», свидетельствует о конце мифа, или, как написал в 1970 году Эрик Уильям Хитон, бывший тогда старшим тьютором в оксфордском Сент-Джонс-колледже: «Раньше люди шли учиться в Оксфорд или в Кембридж. Теперь Оксбридж представляет собой альтернативу десяткам университетов, появившихся с тех пор в Англии». Все высшие учебные заведения, с начала xix века открывавшиеся в провинции и в Лондоне, бросая тем самым вызов исторической монополии Оксфорда и Кембриджа, на самом деле коренным образом отличаются от них и по духу, и по материалу: сначала их строили из кирпича, потом из стекла и бетона. Но ведь и в Оксбридже возникли с тех пор новостройки в стиле redbrick[6] и plateglass[7] – хоть какое-то разнообразие для немногих счастливцев в старинных стенах их колледжей!

На протяжении столетий Оксфорд и Кембридж оставались единственными университетами в Англии. Оба берут начало в Средневековье, в мире монастырей. В тогдашней среде европейских студентов – от Парижа до Оксфорда, от Падуи до Кембриджа – латынь служила своеобразным эсперанто, замешанном на греческой философии и христианской морали. После Реформации английским колледжам, существовавшим на частные пожертвования, удалось пережить роспуск монастырей. Королевские декреты и парламентские акты гарантировали им автономию. Оксбридж балансировал между Церковью и короной, пользуясь привилегиями и как «республика духа», и как «питомник элиты».

Когда Англиканская церковь обрела статус государственной, королевская власть позаботилась о том, чтобы университеты по-прежнему пребывали в атмосфере лояльности и покоя. За вихрями гражданской войны[8] последовал Акт о единообразии[9] 1662 года, который исключил из колледжей католиков, иудеев и прочих нонконформистов вплоть до середины xix века. Теперь каждый оксфордский студент уже в момент матрикуляции (зачисления в университет) должен был присягнуть англиканским догматам[10], а кембриджский – при присуждении академической степени. Таким образом, иноверцы по крайней мере могли учиться там, хотя и без надежды на ученую степень.

Никакие иные частные институты в Англии не оказали такого сильного влияния на развитие страны, как эти два университета, ее двуглавая интеллектуальная верхушка. Оксбридж поставлял государству и Церкви чиновников, священников, учителей, распространявших по стране английский литературный язык и порожденную им культуру, однородную элиту, чье чувство долга по интенсивности уступало разве что их же собственной уверенности в собственных силах, – классическая комбинация предпосылок для успешного решения любых управленческих задач, поставленных Империей и королевской властью. При этом Оксфорд и Кембридж представляли собой нечто гораздо большее, чем просто национальную кузницу кадров. Среди выпускников были не только премьер-министры, но и умнейшие шпионы, завербованные коммунистами; не только епископы, но и величайшие еретики и реформаторы Церкви (Джон Уиклиф, Джон Уэсли, кардинал Ньюмен); провокаторы от литературы (от лорда Байрона до Салмана Рушди); революционеры естествознания (Исаак Ньютон, Эрнест Резерфорд, Стивен Хоукинг); все инакомыслящие и эксцентрики, каким культура Великобритании обязана многообразием и полнотой. И потому даже левые радикалы вроде Бертрана Рассела всегда отстаивали роль Оксфорда и Кембриджа в формировании духовной элиты: «Эти университеты наилучшим образом приспособлены для формирования «людей первого сорта», хотя уверенность, которую там прививают, может причинить вред «людям второго сорта», ощущающим себя изгоями».

В Средние века – цитадель схоластики, начиная с эпохи Тюдоров – школа лучших администраторов королевства. А сегодня? И до наших дней влияние Оксфорда и Кембриджа в среде сильных мира сего весьма ощутимо. Как у сторонников, так и у противников обоих университетов есть любимая социально ориентированная игра – Большие Оксбриджские гонки.

Кто откуда в высших эшелонах власти?

Новый директор Национальной лондонской галереи Чарлз Сомэриз Смит – выпускник Кембриджа, так же как и руководитель Национального театра Николас Хитнер, а во главе Британского музея теперь стоит шотландец из Оксфорда Нил Макгрегор. Оксфорд окончил и действующий посол Британии в Берлине – сэр Пол Левер. В начале 1990-х годов в нижнюю палату парламента пришли триста семьдесят представителей консерваторов, сто шестьдесят шесть из них – выпускники Оксфорда и Кембриджа. В кабинете министров Маргарет Тэтчер, знаменитой Леди Оксфорд, из двадцати двух министров девять окончили Кембридж. Ее последователь Джон Мейджор – первый после 1945 года премьер-министр без «нормального образования» – постарался немедленно компенсировать этот недостаток, пригласив в свой кабинет десять министров-оксфордцев и шесть кембриджцев. Как показали дальнейшие события, именно это и стало слишком тяжелым бременем для сына циркового артиста. За ним вновь последовал оксфордец – Тони Блэр. Выпускник Кембриджа директор службы премьер-министра по стратегическому развитию и коммуникациям Алистер Кемпбелл устроил его спикером верхней палаты. Даже после победы «новых лейбористов» каждый шестой парламентарий – выпускник Оксфорда.

Более половины высших чиновников Уайтхолла окончили Оксфорд или Кембридж. Бонзы государственных служб, в первую очередь Министерства иностранных дел, предпочитают подбирать молодые кадры среди выпускников Оксбриджа. Птицы высокого полета с синими или голубыми крыльями, как правило, занимают сорок – пятьдесят процентов тех считанных мест, на которые ежегодно претендуют будущие управленцы. Кстати, среди лондонских адвокатов их процентное соотношение еще выше. Так что будь то Уайтхолл или Флит-стрит[11], BBC или Citi Bank – до сих пор самым надежным билетом в бельэтаж британской элиты считается диплом Оксбриджа. Самовоспроизводящаяся элита, штампующая миф о самой себе: высокое качество гарантировано столетиями. «Нас повсюду считают достойными лучшего, – сказала мне Шон Гриффитс, президент студенческого профсоюза, – хотя это отнюдь не всегда соответствует действительности. Но люди верят, и это работает». Правда, несмотря на открытие нового эксклюзивного интернет-агентства по трудоустройству Oxbrigejobs.com, the old school tie[12] все-таки уже не является автоматической гарантией получения хорошей работы.

Трое безработных гуманитариев из Оксфорда однажды встретились в Лондоне. Во избежание голодной смерти они договорились тянуть жребий. Тот, кому выпадет самая короткая соломинка, кончает жизнь самоубийством. Двое других, чьи соломинки чуть длиннее, продают труп «для нужд естествознания». Сказано – сделано. Погрузив мертвого однокашника в телегу, двое уехали. Через немалое время они жаловались: «Безнадежно. Все хотят естествоиспытателя из Кембриджа!». В анекдоте, придуманном «пролетариатом академической элиты», речь идет не просто о лондонском рынке рабочих мест, а о чем-то более важном: о конкуренции между Оксфордом и Кембриджем. Соперничество их гораздо старше, чем знаменитые лодочные гонки, и много сложнее, чем крикет. «Если бы Оксфорд не был самым прекрасным, что есть в Англии, Кембриджу стало бы несколько легче», – сказал Генри Джеймс. Но действительно ли Оксфорд и Кембридж так сильно отличаются друг от друга? Или даже сильнее, чем предполагают сами?

Оба городка расположены на берегах рек: Кема[13] (Кембридж) и Темзы (Оксфорд). Основанные вблизи переправ и мостов, оба довольно быстро превратились в торговые центры с собственными ярмарками и рынками. Однако расположение Оксфорда несколько удобнее – в самом центре Англии, в урбанизированной долине Темзы, вблизи королевских резиденций. Кембридж лежит несколько в стороне, в изоляции и глуши, по сей день оставаясь спокойным городком. Он совершенно иной, чем индустриальный Оксфорд. Эти два города, в сущности, ничто не связывает; между ними нет даже нормальной дороги. Объединяет их только одно: университеты (которые, правда, местным жителям нужны меньше всего). Когда в городках возникли университеты, их развитие пошло разными путями. В результате Оксфорд – это город с университетом, а Кембридж – университет, тянущий на буксире небольшой городок.

Но и двигаясь каждый своей дорогой, Оксфорд и Кембридж теперь неразрывно связаны друг с другом, словно Адам и Ева. И хотя библейская история о происхождении Евы из ребра Адама уже не возмущает ни одну феминистку, только попробуйте напомнить кембриджцу, что его университет был основан выходцами из Оксфорда! Дата: 1209 год. Повод – весьма темный. Возможно, убийство. Это отнюдь не назидательная история. Кембридж – оксфордская колония, филиал, открытый почти через сто лет после начала учебного процесса в самом Оксфорде! Такие опоздания нельзя наверстать. Те, у кого есть старшие братья или сестры, знакомы с проблемой. Ты навсегда остаешься вторым, даже если часто бываешь первым. Зато небольшая оплошность в рождении, если так можно сказать, порождает бесконечную конкуренцию, окрыляет фантазию, дарит удивленному миру прекрасное зрелище подлинной борьбы: на полях науки, спорта, политики, искусства, риторики и других, порой совершенно абсурдных.

«Оксфорд – для овладения искусствами, Кембридж – для овладения наукой»; там гуманитарии, тут естественники. Формулы подобного рода, сколь бы ни были они популярны, описывают имеющиеся различия не более чем наполовину. В нынешнем Оксфорде естественно-научная традиция, восходящая к Роджеру Бэкону, столь же сильна, хотя теология и играла ведущую роль там несколько дольше, чем в университете, выучившем Ньютона и Дарвина. Или, к примеру, математика – тоже одна из сильных сторон Кембриджа. Однако самого удивительного математика в мире выучил Оксфорд: это Льюис Кэрролл, заманивший свою Алису из Страны чудес в волшебное пространство по ту сторону самой возможности сравнения. В трезвомыслящем Кембридже на тридцать лет раньше, чем в Оксфорде, был основан технопарк с прибыльными фирмами по разработке высоких технологий.

Среди выпускников Кембриджа больше нобелевских лауреатов, а вот премьер-министры чаще получаются из оксфордцев. Эттли, Иден, Макмиллан, Дуглас-Хоум, Уилсон, Хит, Тэтчер, Блэр – словно на Даунинг-стрит, 10 расположен филиал Оксфорда.

Но гордый дух Кембриджа не очень впечатлен этим. Оксфордцы верят, что правят миром, в то время как обитателям Кембриджа это безралично. Начиная с 1930-х годов, со времен Стэнли Болдуина, Кембридж не выпустил ни одного премьер-министра. Зато сколько шпионов! Энтони Блант, Гай Бёрджесс и его друг Ким Филби, «третий человек» Грэма Грина[14], – самые известные шпионы, работавшие на СССР, вышли из левого крыла Кембриджа.

Надо отметить, правда, что именно эта специализация не пробуждает у Оксфорда желания бороться за первенство, хотя там тоже имелась прокоммунистическая агентурная группировка – причем нераскрытая, ибо она никогда по-настоящему не выходила из подполья. Однако предатели 1930-х – чисто кембриджское явление.

Некий оксфордский историк предложил провокационное объяснение: в поисках абсолютной моральной истины кембриджцы гораздо в большей степени склонны к послушному следованию за гуру, чем скептически настроенные обитатели Оксфорда, где куда охотнее подвергают сомнению авторитеты и догмы. «Именно это интеллектуальное различие, как мне кажется, объясняет, почему Кембридж гораздо раньше Оксфорда поддался искушениям и соблазнам абсолютной уве ренности, исходящим от вербовщиков из коммунистической России», – писал Хью Тревор-Роупер.

Корни описанной морали восходят к истории нонконформистского Кембриджа. Там ведь учились и Томас Кранмер, и Хью Латимер, и Николас Ридли – инициаторы и мученики английской Реформации, о которых историк Томас Маколей (выпускник Кембриджа) писал: «Кембриджу выпала честь обу чать прославленных протестантских епископов, всерьез пошатнувших репутацию Оксфорда». Так что оба университета отлично дополняли друг друга.

В Кембридже учились Оливер Кромвель и Джон Мильтон. Это был университет пуритан, а в годы гражданской войны – опорный пункт парламентских войск. Оксфорд же, старинный бастион католичества, превратился тогда в штаб-квартиру Карла I, рупор роялизма. Когда позднее на трон взошли представители дома Ганноверов, Кембридж доказал им свою лояльность, и в подарок «университету вигов» Георг I преподнес роскошную библиотеку. В Оксфорд же он в том же 1775 году направил кавалерийский полк, поскольку ведущее академическое учреждение партии тори все еще проявляло симпатии к католикам и якобинцам.

Тот, кто потратит достаточно много времени на изучение подобных историй, в конце концов придет к убеждению, что в Оксфорде и поныне ощущается англо-католическое наследие барокко: там царит атмосфера более легкомысленная, пронизанная ленью, в то время как в Кембридже процветает более строгий, доходящий порой до педантичности дух пуританства и пуризма. Иными словами, даже дождь там суше, чем в Оксфорде. «В Оксфорде ярче формулировки, в Кембридже глубже мысли», – полагает преподаватель Сомервилл-колледжа Бенджамин Томпсон, хорошо знакомый с обоими университетами. Кембридж славится тем, что воспринимает все слишком серьезно, в первую очередь – себя. В Оксфорде культивируют легкость мысли, слабость к чудакам, эксцентрикам и к прочим безнадежным случаям. Разобраться в тонкостях помогает «испытание Монти Пайтона»[15]. Знаменитый секстет классических английских комиков, за единственным исключением, состоит из выпускников Оксбриджа. Каждый выбрал себе стиль и амплуа в соответствии с alma mater. Оксфордцы (Майкл Пейлин и Терри Джонс) ведут себя абсурдно и зрелищно, однако проявляют при этом сердечность, а кембриджцы (Джон Клиз, Грэм Чепмен и Эрик Айдл) логичны, бесцеремонны и полны сарказма. В целом же «Монти Пайтон» наглядно демонстрирует, как хорошо Оксфорд и Кембридж ладят между собой, взаимно дополняя друг друга, подобно противоположным началам Инь и Ян.

Говоря об извечном сопернике, обе стороны предпочитают пользоваться эвфемизмом the other place (другое место) – словно большей противоположности, большего падения вообразить невозможно. Бывший президент ФРГ Рихард фон Вайцзеккер, почетный доктор Оксфордского университета, в 1994 году получил аналогичное отличие и в Кембридже. То, что у него уже имелась оксфордская степень, в Кембридже прокомментировали так: «Не переживайте, в жизни всегда есть место самосовершенствованию».

О том, чьим духовным сыном является, выпускник Оксфорда сигнализирует самой своей ученой степенью: D.Phil. (если защитился в Оксфорде) или Ph.D.[16] (если в Кембридже). Академический курьез? Напротив, один из тончайших нюансов, соблюдаемых с точностью до буквы. По той же причине в Оксфорде пишут Encyclopaedia – с a посередине, а в Кембридже обходятся без нее: Encyclopedia. Ну и, разумеется, невозможно допустить, чтобы Magdalen College (Магдален-колледж) в Оксфорде перепутали с кембриджским Magdalene College (Магдален-колледжем) или оксфордский Queen’s (Куинс-колледж) с кембриджским Queens’[17] (Куинс-колледжем): если последний был основан при участии двух королев, то у истоков его оксфордского аналога стояла только одна. Даже если колледжи в этих университетах называются одинаково, они все равно носят имена разных святых: так, Сент-Джонс-колледж в Оксфорде наречен в честь Иоанна Крестителя, а в Кембридже – в честь Иоанна-евангелиста.

Да, Оксфорд и Кембридж похожи друг на друга, как Шалтай и Болтай. Иными словами, как сказала бы Алиса, совершенно не похожи. «Это было Зазеркалье, отраженный в зеркале мир, – констатировал Роберт Грейвз, приехавший из Оксфорда в Кембридж в 1923 году. – Все очень похожее и вместе с тем тревожно иное». Часы, отведенные для бесед студента с тьютором, в Оксфорде называются Tutorial, в Кембридже – Supervision. Внутренние дворы колледжей – Quad и Court соответственно; общие помещения – Common Room в Оксфорде и Combination Room сами знаете, где. Средний триместр – Hillary в Оксфорде, а в Кембридже – Lent; у первых экзамен по античной филологии – Greats, у вторых – Mays.

Даже известный американский англофил Генри Джеймс оказался, увы, не способен разобраться в этих тонкостях: «Когда я говорю «Оксфорд», подразумеваю «Кембридж», ибо иностранец, кем бы он ни был, не дает себе труда почувствовать разницу». А ведь все остальное ничуть не менее логично, чем апостроф в Queens’. В Оксфорде ежегодная гонка по академической гребле носит наименование Eights («Восьмерки»), в Кембридже – Mays – несмотря даже на то, что проводится вовсе не в мае, а в июне.

И на Кеме, и на Черуэлле одинаково популярны punting (толкалки) – гонки на плоскодонных яликах, – хотя излюбленные стили передвижения различны, как нос и корма.

В Кембридже человек стоит на палубе сзади и веслом толкает вперед остроносую лодку, а в Оксфорде – корма впереди, человек с шестом на носу. О том, чья позиция – оксфордская или кембриджская – правильнее, спорили иногда так страстно, словно речь шла о Камасутре. И так вплоть до 1967 года, когда на Кеме появился новый тип лодок – с палубами и на корме, и на носу.

Вот так они и конкурировали друг с другом на воде и на суше, сражаясь за спортивные кубки, Нобелевские премии и исследовательские гранты, за академический престиж и политическое влияние – вечные соперники вроде Афин и Фив, Глазго и Эдинбурга. В Оксфорде древнее университет, в Кембридже – университетская типография. Хотя издательство Oxford University Press выпустило почти в четыре раза больше книг, чем кембриджские конкуренты. И вовсе не в Кембридже, а в Оксфорде издается The Cambrige Quarterly – единственный в мире ежеквартальный журнал, выходящий три раза в год. Как бы то ни было, the other place обладает собственной логикой. Академическая казуистика, скажете вы? Ну да, различия минимальны. И культивировать их надлежит тем строже, чем меньшую роль они в действительности играют.

Лишь с большой неохотой те и другие признаются, что общего все-таки гораздо больше, чем различий. И при Якове I, исследуя Библию, да и позднее, сотрудничая с Кавендишской и Кларендонской лабораториями, оксфордцы и кембриджцы прекрасно трудились совместно. Немалое число лучших ученых страны учились в обоих университетах, вплоть до Джорджа Стайнера, классического двойного оксбриджца.

Корпус-Кристи-колледж (название можно перевести как колледж Тела Христова) – тоже из дублей, имеющихся в обоих университетах, – в 1999 году пригласил преподавателем первого оксбриджского дона[18], историка Дэвида Стоуна, по переменно по два года учившегося то там, то тут. Да и вообще, в каком еще месте на белом свете, кроме Объединенного университетского клуба Оксфорда и Кембриджа, возможно соблюдать столь тонкие различия?

Клуб этот, основанный в 1817 году, существует и поныне, располагаясь в одном из классических палаццо на лондонской улице Пэл-Мэл – один из эксклюзивных клубных адресов столицы. Примерно четырем тысячам его членов со всего мира открыт вход в роскошные бильярдные, залы для игры в бридж и сквош, сорок пять спальных комнат, рестораны, библиотеку, располагающую двадцатью двумя тысячами томов, и винный погреб, насчитывающий вдвое больше бутылок. Это последняя, самая благородная крепость оксбриджских мужчин. Женщинам – членам клуба до недавнего времени запрещалось пользоваться главной лестницей, библиотекой и баром. Равные с мужчинами права в клубе женщины Оксбриджа получили лишь в 1996 году.

«It’s fuck a fresher week![19]»

Женщины в Оксбридже

Большая прелесть Оксфорда, а на самом деле вся прелесть Оксфорда – в том, что там нет девушек.

Комптон Макензи. «Синистер-стрит» (1914)

10 октября 1986 года над привратницкой Магдален-колледжа в Кембридже развевался черный флаг. Многие студенты надели черные или темно-коричневые галстуки и траурные повязки. Неужели умер кто-то из товарищей, а то и знаменитый профессор, или, не дай бог, ректор? Нет! Случилось нечто гораздо худшее, по крайней мере для мачо из Магдален-колледжа: последний в Оксбридже мужской бастион накануне принял решение обучать и девушек, впервые за четыреста сорок четыре года. В тот же месяц некоторые студенты объединились в клуб «Черный октябрь», дабы каждый год со всей мыслимой эксклюзивностью отмечать годовщину великого несчастья.[20]

А несколько лет спустя бурлит уже Оксфорд. Окна Сомервилл-колледжа залеплены стикерами и постерами с красными надписями: «НЕТ» или «ДА». Голосование по поводу реформы образования? За лейбористов? Против вхождения Великобритании в еврозону? Нет, впервые за сто тринадцать лет су ществования женского колледжа решается гораздо более важный вопрос: принимать или не принимать студентов-мужчин. Sommerville’s got enough balls[21] – написано на футболках протестующих студенток или: We don’t need go mix[22]. Споры продолжались два года, потом в колледже появились первые юноши.

История борьбы за равноправие оксбриджских женщин полна странных событий. Это теперь девушки входят и выходят из колледжей, словно так было всегда. Но достаточно одного взгляда на стены холлов и залов, увешанных портретами знаменитостей прошлого – известных воспитанников, выдающихся профессоров, – сплошь парадные портреты мужчин. На этой академической «ярмарке тщеславия» женское лицо все еще большая редкость. В уставах всех без исключения колледжей имелся фундаментальный параграф: «Ни одна женщина не может вступить в данный колледж». Вплоть до 1874 года для членов конгрегации колледжей действовал также запрет на женитьбу. Даже scouts (прислуга студентов) могла быть только мужского пола. По своему монастырскому происхождению колледжи – хранящие целибат вотчины книжной учености, школяров и хористов, магистров и бакалавров, джентльменов и итонских мальчиков – мир мужчин в ватиканской концентрации.

О «патриархальном механизме» Оксфорда и Кембриджа писала Вирджиния Вулф: «Все наши родственники мужского пола в свой срок заглатывались этой машиной и потом, в возрасте лет примерно шестидесяти, вновь всплывали где-нибудь далеко – директорами школ, адмиралами, членами кабинета, юристами».

Между тем даже некоторые старейшие колледжи Оксбриджа были основаны женщинами. Например, Баллиол-колледж, названный в честь рыцаря xiii века, едва ли появился бы, если бы не энергия его вдовы Дерворгиллы, равно как и оксфордский Уодхэм-колледж, который не возник бы, не будь Доротеи Уодхэм. Именно она догадалась разместить библиотеку прямо над кухней, чтобы книги постоянно подсушивались. Шесть из старейших колледжей Кембриджа также обязаны появлением женщинам. Однако до второй половины xix века не было ни одного колледжа для женщин.

В Англии, как и везде, умным женщинам предпочитали утонченных и красивых женщин. Именно в лондонском салоне леди Монтегю около 1750 года родилось понятие «синий чулок». Ярлык «синий чулок» (так именовали ученых девиц на языке предрассудков, выходящем за рамки разумного) прочно закрепился за воспитанницами первого в Англии интерната, дающего девушкам университетское образование, – Гёртон-колледжа в Кембридже, основанного в 1869 году. Инициатор его основания Эмили Дэвис поселила своих воспитанниц в деревушке на окраине города, на безопасном расстоянии от мужских колледжей. Студенткам предстоял неблизкий путь: три километра до лекционных залов и почти восемьдесят лет до признания колледжа полноправной частью университета. (В Германии женщины получили право обучаться в университетах Фрайбурга и Гейдельберга лишь в 1900 году.)

Вторым по счету, тоже в Кембридже, был основан женский Ньюнэм-колледж (1775). Лишь потом настал черед консервативного Оксфорда. Ассоциация за женское образование в 1878 году открыла там Леди-Маргарет-холл, именуемый в народе LMH (ЛМХ), а вслед за ним в 1879 году – Сомервилл-колледж. И если в Кембридже следующие два женских колледжа появились лишь во второй половине xx века – Нью-холл и Люси-Кавендиш-колледж, то в Оксфорде еще до конца xix века возникли три: Сент-Хьюз-колледж, колледж Св. Анны и колледж Св. Хильды.

Чтобы новички в Оксбридже не оробели, первая лекция знакомит их с университетами. Для девушек она, наверное, самая мучительная. Все, что столь щедро разлито в окружающей академической атмосфере (аура многовековой истории, древняя архитектура, богатые библиотеки, сады, спортивные площадки), принадлежит мужчинам, и со всей этой роскошью, веками накапливавшейся ученостью, уютом и эксклюзивностью, их колледжи никогда не смогут конкурировать, причем девушки это знают. Тем решительнее борются они за то, чего могут добиться: за одинаковое для всех образование, равные академические права.

Лишь постепенно места их поселения превращались в полноценные колледжи с собственным учебным процессом. Несмотря на либерализм коллег, официальная университетская политика долго оставалась ограничительной. То и дело проводились кампании и митинги. В мае 1897 года полноправные члены Кембриджского университета должны были проголосовать «за» или «против» права женщин на получение академических степеней. Подавляющее большинство проголосовало «против» и до поздней ночи праздновало победу на рыночной площади. В 1884 году в своей проповеди декан Дж. В. Бертон с библейским апломбом уверял студенток Оксфорда: «Низшими по отношению к нам создал вас Бог и низшими до конца времен вы останетесь». Еще в середине 1930-х годов, по воспоминаниям писателя Найджела Николсона, профессор истории в Хэртфорд-колледже заявил нескольким студенткам: «Я не читаю лекций undergraduettes[23] (недоучкам)».

В 1881 году в Кембридже девушкам разрешили сдавать выпускной экзамен. Впрочем, ученой степени они не получали все равно. Потом настала очередь the other place: в 1920 году, через два года после введения в Англии избирательного права для женщин, Оксфорд гарантировал студенткам право на те же академические степени, что и их сверстникам мужского пола. Кембридж присоединился к этому правилу лишь в 1948 году. Тогда же Ньюнэм-колледж и Гёртон-колледж вошли в состав университета на равных правах с мужскими колледжами, а их ректоры-женщины получили положенные им место и право голоса в Сенате. И лишь в 2003 году впервые за всю восьмисотлетнюю историю университета вице-канцлером Кембриджского университета была избрана женщина – профессор антропологии Элисон Ричард.

Шаг за шагом наступая по всем направлениям, женщины отвоевывали себе права и заняли подобающее место в Оксбридже. В 1908 году, ровно через сорок лет после появления первых undergraduettes, знаменитый дискуссионный клуб «Оксфорд-Юнион» решился приглашать девушек – правда, только в качестве слушательниц. «Осквернение священного союза болтовней и ядовитыми духами скучающих дам означало бы конец искусства дебатов», – предупреждала в 1930-е годы одна из ведущих национальных газет. Лишь в 1964 году женский филиал «Оксфорд-Юнион» был принят в основной клуб в качестве полноправного члена. А в 1977-м президентом клуба стала студентка ЛМХ Беназир Бхутто, будущая премьер-министр Пакистана. Когда в 1993 году впервые в истории руководителем одного из отделов Британской разведки была назначена женщина – Паулин Невилл-Джонс, old boys[24] сразу почувствовали, что она «одна из них»; во всяком случае это был Оксфорд, пусть даже и ЛМХ.

Долгое время казалось, что неконтролируемый натиск столь ярких талантов внушает мужчинам страх. В 1927 году конгрегация Оксфордского университета проголосовала за ограничение количества мест для женщин. Каждому из пяти женских колледжей была выделена квота; все вместе они были вправе принять не более семисот восьмидесяти студенток. Лишь в 1956 году эти квоты были официально увеличены в Оксфорде, а в Кембридже и того позже – в 1960 году. Из-за этих ограничений, в частности, женские колледжи были бедны, а значит, талантливые девушки из не слишком обеспеченных семей лишались возможности получать образование в Оксбридже. Впрочем, ситуация постепенно менялась. В 1973 году из десяти тысяч трехсот тридцати одного студента Оксфорда было лишь две тысячи девяносто четыре девушки. А год спустя плотину прорвало: Оксфорд стал смешанным.

Брасенос, Хэртфорд, Джизус, Сент-Кэтринс и Уодхэм – вот первые пять мужских колледжей, решившихся обучать девушек. После принятия Акта о половой дискриминации (1975) остальные колледжи также ощутили необходимость внести изменения в уставы, нередко против воли студентов. Так, девушкам, впервые появившимся в Крайст-Черч-колледже в 1981 году, пришлось пережить Full Monty[25] по-оксфордски: студенты танцевали во дворе колледжа стриптиз, напоминавший то ли воинские пляски, то ли языческий праздник плодородия. Правда, этот «Танец дождя Крайст-Черч» не стал традицией. Оксбриджские девушки лучше, чем когда-либо прежде, осознавали: учиться придется не просто блестяще, но лучше, чем лучшие из студентов. Писательница Антония Фрэзер, выпускница ЛМХ, вспоминает 1950-е: «Всем студенткам моего поколения приходилось писать по два эссе в неделю в отличие от студентов-мужчин, писавших по одному».

Со временем, однако, конкуренция между полами нормализовалась. Но тут статистика выявила новое отклонение. Через год после начала совместного обучения, в 1973-м, примерно по двенадцать процентов студентов и студенток Оксфорда выдержали выпускной экзамен на «отлично»; в 1996 году среди мужчин таковых было уже двадцать три процента, а среди девушек – только четырнадцать. Неужели с мозгами у них все же не столь хорошо? Или они хуже адаптируются к давлению Оксфорда?

Тем временем и колледжи для девушек принципиально менялись. Прошли времена, когда единственным мужчиной в девичьей резервации был садовник. Первым стал принимать студентов-мужчин в 1979 году старейший из женских колледжей, Гёртон; в 1986-м, в год столетнего юбилея, к нему присоединился Сент-Хьюз. Студентки Сомервилл-колледжа протестовали: зачем? что за глупость! Ведь после того как девушкам разрешили оставлять приятелей-студентов у себя на ночь, отпала всякая необходимость принимать их в колледж на учебу. Впрочем, эти аргументы показались главе колледжа гораздо менее убедительными, чем статистика «Норрингтонского списка», то есть высших экзаменационных результатов. Пока мужские колледжи не начали принимать студенток, этот знаменитый документ безоговорочно отдавал пальму первенства Сомервилл-колледжу, а с тех пор уже никогда; с подобной проблемой столкнулись Ньюнэм-колледж и Нью-холл в Кембридже. Похоже, самые сильные абитуриентки отдают предпочтение смешанным колледжам.

В Гёртон-колледже и Сент-Хьюз-колледже, пионерах женского образования, мужчин тем временем стало больше, чем женщин. «Они погрязли в мужчинах, которых пустили к себе, и утратили свою притягательность», – говорят Hildabeasts[26], особо воинственные экземпляры из колледжей вымирающего вида, то есть чисто женских.

В Оксбридже сегодня чуть больше сорока процентов учащихся – девушки, как и в большинстве других университетов Британии. И цифра эта давно не меняется, хотя число абитуриенток женского пола постоянно растет. Всего семнадцать процентов профессоров Оксфорда – женщины, а в Кембридже их и того меньше (хотя все-таки больше, чем в университетах Германии). Что это, оборотная сторона совместного обучения? Мужские в прошлом колледжи продолжают по инерции приглашать в преподаватели преимущественно мужчин, но ведь и женские в прошлом колледжи ныне отдают им предпочтение. В Сомервилле (и не только) три четверти преподавательского состава – мужчины. Какая ирония! По утверждениям решившихся на протест дам из академической среды, в 1990-е в Оксфорде почти девяносто пять процентов всех назначений и повышений по службе касались исключительно мужчин. Это похоже на дискриминацию по половому признаку, но оксбриджские дамы по-прежнему с большим недоверием относятся к любым предложениям по изменению системы квот.

Не вызывает сомнений, что женщины отвоевали равные с мужчинами права на образование. Они вполне преуспели в качестве readers и lecturers[27] и даже на высших академических должностях. Но, вглядываясь в лица за high tables (высокие, или ректорские столы в столовых колледжей, за которыми сидят старшие преподаватели и почетные гости) или присутствуя на заседаниях факультетских советов, легко усомниться, что отвоеванные права им удалось реализовать в полной мере. По сути, Оксбридж остается миром мужчин, духовным питомником мальчиков из обычных школ и old boys – несмотря на аромат «Шанель», порой здесь весьма силен дух мачизма. В царящей атмосфере подиума давление необходимости быть успешной студенткой и одновременно сохранять сексуальную привлекательность, и без того весьма ощутимое, усиливается многократно.

Тем крепче держится Ньюнэм-колледж за свой статус: «Членами конгрегации колледжа могут быть только женщины». Именно в Ньюнэм-колледже в 1997 году произошел курьезный эпизод. Женщина-астрофизик, за много лет до того перенесшая операцию по изменению пола, была забаллотирована как транссексуал. Инициатором выступила одна из коллег, радикальная феминистка Джермейн Грир: по закону, мол, она по-прежнему считается мужчиной и потому не может входить в управляющие органы женского колледжа.

На ум приходит еще один случай. В 1995 году в Майский день[28] – традиционный праздник студентов Оксфорда, кульминацией которого является коллективный прыжок с моста Магдален-бридж, – вместе со всеми прыгнула Черуэлл Джослин Уитчард, студентка колледжа Св. Хильды. Прыгнула обнаженной, «в поддержку борьбы за феминизм и равные возможности». С тех пор последний женский колледж Оксфорда уважительно именуют St.-Thrillda’s[29].

Гром среди ясного неба[30]: регби, «Бумс!»[31] и гребная гонка

Гибель Кембриджа как учебного заведения неизбежна, но он имеет большое будущее в качестве места проведения водных спортивных мероприятий.

Бен Лэтэм, ректор Тринити-холла (xix век)

Известная шутка колониальной эпохи характеризует Африку времен британского мирового господства как «страну черных под управлением синих». «Синие»[32] – спортивные звезды Оксбриджа, которые различаются по цвету фуфаек: темно-синие в Оксфорде, голубые в Кембридже. Стать «синим» по-прежнему очень почетно, почти как получить степень бакалавра. Только члены Varsity-team – команды, представляющей свой университет на состязаниях, – получают вожделенный «синий». Победа или поражение не имеет значения: Вы становитесь «синим», даже если приходите вторым.

Впрочем, местное академическое учение о цвете различает не только «синий» и «голубой»; есть еще «полный синий» и «наполовину синий» (и то и другое не следует путать с Oxford Blue, острым сыром с плесенью). «Полностью синими» в Оксфорде и Кембридже традиционно считаются лишь некоторые виды спорта. Бадминтон, стрельба из лука и настольный теннис – лишь «наполовину синие». В 1997 году вслед за сквошем и баскетболом «полностью синими» были признаны спортивные танцы. Наряду с боксом, крикетом, футболом и легкой атлетикой таковыми издавна являются регби и гребля, королевские дисциплины атлетов Оксбриджа. Впрочем, эстеты вроде Стивена Спендера никогда не чувствовали себя особенно хорошо среди атлетов. Даже Оскар Уайльд лишь по недоразумению вошел в восьмерку Магдален-колледжа: «Не вижу смысла в том, чтобы вечер за вечером спиной вперед добираться до Иффли[33]». Однажды студент Тринити-колледжа Вивиан Холланд, сын Уайльда, встретил однокашника, Рональда Фирбэнка, признанного кембриджского денди времен короля Эдуарда. Фирбенк в спортивной форме шел по направлению к колледжу. Холланд спросил его, чем он занимался. «Играл в мяч». – «Регби или футбол?» – «О, что-то не помню». – «Ну, мяч был круглый или продолговатый?» – «Честно говоря, мне так и не пришлось увидеть его вблизи!»

До xix века, когда спортивная подготовка в колледжах приняла организованную и даже форсированную форму, студенты отдавали предпочтение гребле, охоте, стрельбе и рыбалке – квадривиуму джентльменского досуга. Сегодня ежегодные соревнования проводятся почти по всем видам спорта: Cuppers[34] – между колледжами, Varsity[35] – между университетами. Встреча регбистов обоих университетов на Твикенхэмском стадионе во второй вторник декабря транслируется по телевидению. Этот матч Varsity – событие национального масштаба: многие ведущие оксбриджские регбисты рано или поздно становятся профессиональными игроками сборной страны.

Спортивное противостояние между Оксфордом и Кембриджем началось с крикета в 1827 году, еще до знаменитой гребной гонки. Крикетные команды обоих университетов, состоявшие исключительно из любителей, играли тогда в высшей лиге вместе с профессиональными командами графства – типичная оксбриджская привилегия. Раз в году они встречались на нейтральной территории, на лондонском поле Lord’s. Помимо университетских полей Fenner’s в Кембридже и The Parks в Оксфорде, это была единственная крикетная площадка во всей Англии, где можно было бесплатно посмотреть игру команд высшей лиги. Подлинные фанаты «ритуала в белом» (который нам, жителям континента, представляется не менее странным, чем пляски зулусов, посвященные богу плодородия) в анораках и с термосами в руках до сих пор собираются там на открытие сезона в апреле.

Тут самое время остановиться (лучше всего в Оксфорде, в Cricketer’s Arms), чтобы провозгласить тост за Чарлза Берджесса Фрая. Он трижды становился «синим» в легкой атлетике, крикете и футболе, а также выступал за сборную Англии во всех этих дисциплинах. Будучи студентом Уодхэм-колледжа, в 1893 году он установил мировой рекорд по прыжкам в длину (между двумя сигарными затяжками), а потом стал легендарным крикетным бэтсменом. Его партнер по сассекской команде, индийский принц Раньитсинхьи, стал также национальным героем: крикетная карьера принца, начатая в Кембридже, блестяще описана Яном Бурумой в романе «Игра махараджи».

Образ крикетного виртуоза Чарлза Фрая с патриархальной викторианской бородкой, напоминающего «греческого бога с деревянной битой», стал иконой оксфордского клуба Vincent’s. Среди спортивных клубов обоих университетов этот – один из самых прославленных. В число его членов (а их никогда не бывает более ста пятидесяти) принимают, как гласит устав клуба от 1863 года, с учетом самых разных качеств: «Социальные, физические и интеллектуальные качества учитываются должным образом». Дамы не допускаются в клуб и по сей день, разве что в качестве приглашенных спутниц. Клубу Vincent’s принадлежит одно из лидирующих мест среди оксбриджских анахронизмов. Его помещение на Кинг-Эдвард-стрит оклеено изнутри фотографиями знаменитых товарищей по клубу, среди которых два премьера (Макмиллан и Дуглас-Хоум), два короля (Эдуард VIII и Олаф Норвежский), вице-король Индии и множество архиепископов. Те, кто носит клубный галстук – три короны на темно-синем фоне, – имеют более высокие шансы в карьерной гонке, особенно внутри old boys network[36] лондонского Сити.

Когда-то президентом клуба Vincent’s был невролог сэр Роджер Баннистер, 6 мая 1954 года занявший первое место в забеге на одну милю по оксфордской Иффли-роуд; именно он преодолел магический рубеж четырех минут. Там же в свое время тренировался и лорд Порритт, впоследствии личный врач Георга VI, получивший бронзовую медаль в стометровом забеге на Олимпиаде 1924 года в Париже. Фильмы вроде «Огненных колесниц» (1981, реж. Хью Хадсон), рассказывающие о жизни лорда Порритта, вносят лепту в мифологию оксфордских «синих», как, впрочем, и сегодняшние спортивные знаменитости: звезда крикета Имран Хан или граф Сноудон, так и не получивший ученую степень, зато ставший обладателем заветного звания «синий» как участник победившей в 1950 году кембриджской восьмерки гребцов. «Команду противника нужно по-настоящему ненавидеть, – сказал он, – как на войне. Вы думаете об оксфордцах, как о немцах». Ровно за сто лет до него образцовый викторианский писатель и спортсмен Чарлз Кингсли в романе «Олтон Локк» описал гребную гонку в Кембридже как воплощение имперской Englishness (английскости): «В ней проявляется подлинная английская природа… Та, что защищала Гибралтар, одержала победу при Ватерлоо, создала Бирмингем и Манчестер, колонизировала каждый уголок земли – та самая свирепая, серьезная и жесткая энергия, которая со времен римлян была присуща лишь англичанам, отличая их от других народов».

Как сообщают исторические хроники, уже к 1793 году гребля стала одним из самых любимых студентами видов спорта. Если сегодня пройтись по всем колледжам, внимательно разглядывая граффити на стенах, можно даже решить, что Оксбридж – единственная в мире академия гребли. Свежей или выцветшей уже краской чуть ли не на каждой стене намалеваны перекрещенные весла, а над ними – год, несколько имен и таинственная надпись: «Хозяин реки». Такой эмблемой вправе украсить себя тот колледж, чья команда выиграла ежегодный «Бумс!». Гонка «Бумс!» проводится в «Неделю восьмерок»[37], именуемую в Кембридже Майской неделей, – иначе говоря, в пятую неделю третьего триместра[38]. Этой гонкой, сопровождаемой всевозможными концертами, балами и большой попойкой, завершается академический год.

В гонке «Бумс!» восьмерки разных колледжей стартуют друг за другом с определенным интервалом. Каждая лодка пытается догнать предыдущую, чтобы, толкнув, вывести ее из игры. Гонка продолжается четыре дня; в каждом следующем этапе принимают участие лидеры предыдущего, сумевшие подняться на четыре позиции, а абсолютный победитель провозглашается Хозяином реки. Этот странный вид водного спорта зародился и процветает именно в Оксфорде, за Иффлийским шлюзом – там, где Темза слишком узкая для параллельного движения нескольких восьмерок. Ход гонки документируется с 1815 года, когда выиграла команда Брасенос-колледжа. Впрочем, общенациональным хитом остается другая регата, так называемая гребная гонка: дуэль восьмерок Оксфорда и Кембриджа.

Предельно простая по форме, гребная гонка со временем превратилась в нечто гораздо большее, чем просто спортивное мероприятие. Раз в году каждая английская семья да и нация в целом делятся на «синих» и «голубых». На традиционном праздновании победы в отеле «Савой» в 1979 году Гарольд Макмиллан признался: «Мой отец учился в Кембридже, поэтому детьми мы болели за Кембридж, в то время как наша няня страстно сопереживала Оксфорду». Не менее решительно высказался автор детективов Колин Декстер, к тому времени уже более тридцати лет проживший в Оксфорде: «Мне по-прежнему хочется, чтобы выиграл Кембридж». Более четырехсот миллионов телезрителей по всему миру ежегодно наблюдают за битвой двух университетских команд, которые не входят не только в мировую, но даже в английскую элиту академической гребли! Просто морок какой-то, совершенно иррациональный, как и сам Оксбридж.

Первая подобная гонка состоялась в 1829 году на Темзе возле Хэнли. Победил Оксфорд. Нынешним маршрутом – от Патни до Мортлейка (в прошлом – деревушки, а ныне районы Лондона) – восьмерки ходят с 1845 года. Начиная с 1856 года соревнования проводятся ежегодно, как правило, в последнюю субботу марта, когда погода наименее предсказуема. Дистанция (четыре мили триста семьдесят четыре ярда, то есть почти семь километров) более чем втрое длиннее олимпийской. Оксбриджским гребцам не угрожают стоячие воды – они борются с коварной, быстрой, полноводной рекой; да и двигаться они должны не прямолинейно, а по S-образной кривой. Идеальная комбинация сложных условий исправно подкидывает случайности. Кембриджская восьмерка перевернулась в 1859 и 1978 годах, оксфордская – в 1925 и 1951-м, а в 1912 году, столкнувшись, перевернулись обе. Но до сих пор ни одна команда не была дисквалифицирована.

Они тренируются по шесть часов в день, шесть дней в неделю, шесть месяцев в году – мучение похлеще самой гонки. Кембриджцы тренируются на реке Уз, оксфордцы – на Исиде (местное наименование Темзы). Редко когда в командах не бывает спортсменов, импортированных из Америки: президенты оксбриджских клубов рекрутируют лучших гребцов из Беркли, Бостона и Гарварда. Время от времени в гонках участвуют немцы – так, в победившую кембриджскую восьмерку (1998) входили чемпионы мира по академической гребле Марк Вебер и Штефан Форстер.

Кембриджу принадлежит и рекорд трассы – шестнадцать минут девятнадцать секунд (1998), и ее антирекорд – двадцать шесть минут пять секунд (1860). В 1981 году впервые у руля мужской восьмерки села девушка – Сьюзен Браун из Уодхэм-колледжа. И хотя организация оптимальных условий для тренировок в любом случае потребляет немалые спонсорские средства, денежных премий за победу не предусмотрено: кодекс чести любителей – добиться высшего класса не через кассу. Кубок от производителя водки, вручаемый победителям Его Высочеством, – относительно недавнее приобретение. Общий счет (по 2002 год включительно): 77 (Кембридж): 70 (Оксфорд). Ничья была зафиксирована лишь однажды – в «мертвой гонке» 1877 года, когда «Оксфорд выиграл, и Кембридж тоже» (журнал Punch).

Вечным неудачником остается университетская восьмерка из Лондона. Purples («Лиловые») – истинные чемпионы, которых уже много лет не может одолеть никто. Именно по этой причине они отстранены от участия в эксклюзивной национальной дуэли. Вызов, поступивший от тренера лондонцев Марти Эйткена («Лодочная гонка – событие весьма скучное»), что называется, не вписался в поворот. Соответствующим был и ответ, полученный в 1991 году из Оксфорда:

«Это частная гонка между двумя старейшими университетами Англии. Участие Лондона все испортило бы». Тренер кембриджской команды изрек еще одну фразу, ставшую классикой: «Марти – австралиец и не слишком разбирается в культуре». В самом деле, будто цель гонки – всего лишь определить, кто быстрее!

Скорость находится на последнем месте среди приоритетов участников Черепашьих гонок. Почти тридцать лет состязания «черепах» между Баллиол-колледжем и Корпус-Кристи-колледжем входят в число важнейших спортивных мероприятий академической среды. Апофеоз медлительности, абсурднейшее из соревнований – вполне в духе Льюиса Кэрролла. К примеру, невозможно забыть финал 1993 года, когда Роза Люксембург, «черепаха» из Баллиола, в драматичнейшем финишном спурте обошла соперницу Томасину из Корпус-Кристи всего на несколько дюймов.

Студенческие клубы: «Жирные бастарды» и «Игроки в блошки»

Клубы. Теперь вступить в «Карлтон», а в начале второго курса – в «Грид». Если захочешь выдвинуть свою кандидатуру в «Союз»… составь себе сначала репутацию в «Чэтеме» или, скажем, в «Кеннинге», и начни с выступления по поводу газеты.[39]

Ивлин Во. «Возвращение в Брайдсхед» (1945)

Тем, кто посетит Оксфорд в первых числах октября, когда академический год только начинается, и заглянет на Хай-стрит, вероятно, бросятся в глаза объявления особого рода о «ярмарке новичков» в экзаменационной школе. Здесь студенческие союзы и клубы знакомятся с первокурсниками и вербуют новых членов: Клуб короля Артура, «Безумные шляпники», Клуб доктора Кто, Союз звонарей, «Певцы Аркадии», Китайский дискуссионный клуб, сообщество геев, лесбиянок и бисексуалов и, конечно же, клуб Tiddlywinks, объединяющий игроков в блошки[40]. Иногда названия интереснее того, что за ними стоит. Но, как правило, все наоборот: то, что скрывается за названием, еще любопытнее. К примеру, Оксфордская гильдия ассасинов – это вовсе не корпорация безжалостных убийц, а drinking club (питейный клуб) для избранных, названный в честь тайного объединения персидских ассасинов. Члены клуба «Пушишки»[41] регулярно собираются, чтобы провести комические дебаты под председательством Винни-Пуха, а затем все вместе направляются к мосту Магдален-бридж, чтобы бросать с него в Черуэлл палочки, и это захватывает сильнее, чем гребные гонки.

В Оксфорде существует более двухсот открытых для студентов объединений, не считая спортивных. В Кембридже их не меньше. Много союзов по интересам на любой вкус: политические, религиозные, литературные, музыкальные, этнические объединения, союзы любителей самых экзотических занятий и самых абстрактных тем. Если клуба приверженцев той или иной деятельности пока не существует, не сомневайтесь: он обязательно появится. Ни одно место в мире не сравнится с Оксбриджем по плотности всевозможных союзов на единицу площади. При этом нет никакой чрезмерности, столь характерной для Германии. Клубы – прекрасные подмостки для самовыражения молодежи, сообщества талантов, тренировочные площадки всякого рода эксцентриков, волшебные горы дружбы и необузданной общительности.

Возьмем, к примеру, альпинизм, большой спорт оксфордской элиты с xix века. Впрочем, их Клуб скалолазания собрал покорителей в первую очередь интеллектуальных вершин; одно из достижений – водружение ночного горшка на самый верх Камеры Редклиффа. Очень много спортивных объединений: в Клубе любителей опасного спорта собираются те, кто (впрочем, как большинство обитателей Оксфорда) ищет экстремальных ощущений. Прыжок с моста «Золотые Ворота» в Сан-Франциско члены клуба рассматривают как обязательное упражнение. Несколько безопаснее ритуал инициации в кембриджском Обеденном клубе Клавдия, который носит имя самого прожорливого из римских императоров: новичок должен представить оду пьянству собственного сочинения, причем на латыни.

Свойственная Оксбриджу любовь к странным ритуалам расцвела пышным цветом в клубной среде. Чтобы стать одним из «Жирных бастардов», претендент должен за вечер расправиться с пастушеским пирогом, сливочным тортом и яблочным штруделем, обильно политым ванильным соусом, общим весом в один стоун, то есть шесть килограммов триста пятьдесят граммов. Наплыв, таким образом, уменьшается, обеспечивая эксклюзивность. Но по-настоящему эксклюзивные клубы герметичнее масонских лож, и новых членов вербуют отнюдь не на «Ярмарке новичков». Впрочем, лишь немногие так же непритязательны, как кембриджский Метафизический клуб. По уставу, в этом клубе нет никаких должностей: в нем запрещена вообще какая бы то ни было деятельность. Однако столь чистая созерцательность в студенческих клубах – весьма редкое явление.

Лишь небольшое число dining & drinking societies издавна вносят лепту в формирование элитарного имиджа Оксбриджа. Ритуалы этих объединений, их идеалы, снобизм и классовые предрассудки не без ностальгии описал в своем первом романе «Упадок и разрушение» Ивлин Во: «На последнем обеде, три года назад, кто-то притащил лисицу в клетке: животное предали казни, закидав бутылками из-под шампанского. Замечательно повеселились три года назад!»[42] Для самого писателя, учившегося в Хэртфорт-колледже в 1920-е годы, дружба и членство в «серьезных клубах» оказались гораздо важнее выпускного экзамена, сданного им на самую низкую оценку. Любимый клуб Ивлина Во – The Bullingdon, ныне называемый The Bollinger, – по-прежнему ассоциируется со снобизмом и социальным престижем. Как и основанный в 1884 году Gridiron Club, чаще именуемый The Crid, в котором состоят кронприн цы, известные политики и писатели, такие как Джон Ле Карре («Я изображал классного парня»). Актер Хью Грант в бытность студентом входил в клуб самых красивых юношей Оксфорда – «Пирс Гавестон». У этого клуба, названного в честь фаворита Эдуарда II, в Кембридже имеется близнец – Клуб Адонисов, куда принимают только мужчин. Женский вариант из Сент-Кэтринс-колледжа – Alley Catz[43]; среди ритуалов, через которые проходят кандидатки, – поедание батончика «Марс», торчащего из мужских трусов (неважно, с мужчиной внутри или без).

Клубы и объединения в современном понимании существуют в Оксбридже с середины xvii века. В те времена все желающие собирались в доме органистов Сент-Джонс-колледжа для совместного музицирования. Ректор Уодхэм-колледжа приглашал знаменитых ученых-естественников для участия в публичных дискуссиях, а в «Копченой селедке» с 1694 года сходились любители искусств и кельтской истории. К середине xviii века в Оксфорде насчитывалось более сорока клубов: «Вольные циники» и «Аркадцы», Jellybags[44] и «Любители абсурда». Эти «маленькие ночные сборища», как определил клубные вечеринки Джозеф Аддисон, где люди учились общаться и обменивались мнениями, сыграли важную роль в формировании общественного мнения в Англии. Ведь политические союзы возникли гораздо позднее: в 1861 году был основан Каннинг-клуб, а в 1869 году – Ассоциация оксфордских консерваторов (OUCS). Именно там в 1945 году началась карьера студентки химического факультета, тогда еще носившей имя Маргарет Робертс, но после свадьбы превратившейся в миссис Маргарет Тэтчер. Впрочем, испытательной ареной для будущей Железной леди стало другое студенческое сообщество – единственное в Оксфорде существующее со времен Регентства по сей день: самый большой и самый знаменитый дискуссионный клуб «Оксфорд-Юнион».

Оксфорд. История и культура

Переполох у Бычьего брода: краткая история Оксфорда

Эти мне гнусные англичане! Их так и пучит от денег и от запоров. Он, видите ли, из Оксфорда. А знаешь, Дедал, вот у тебя-то настоящий оксфордский стиль.[45]

Джеймс Джойс. «Улисс» (1922)

Особенный, сладко-горький вкус апельсинового джема я изведал гораздо раньше, чем впервые побывал в Оксфорде. Основанная в 1874 году фирма «Оксфордский мармелад Фрэнка Купера» постепенно расширилась далеко за пределы родного города и пробралась во все закоулки Британской империи, где только подают завтрак. Но именем нарицательным Оксфорд стал не только в мире джемов. По месту происхождения называют известное религиозное движение (Оксфордское движение), особую обувь (оксфордские туфли) и мешковатые фланелевые штаны (оксфордские мешки). На место создания указывают названия двух оттенков – оксфордский синий и оксфордский серый, как и особая разновидность викторианских рам для картин – оксфордская рама. По той же причине человек, нуждающийся в искусственном коленном суставе, получит оксфордское колено. И какой студент не слышал об эталонном оксфордском английском и его надменном отражении – оксфордском акценте?

Если вы приближаетесь к Оксфорду со стороны Элсфилда или спускаетесь с холма Литтлмор, перед вами откроется знаменитый вид, получивший благодаря Мэттью Арнольду название dreaming spires (грезящие шпили). Город расположился в низине, но каждый, кто захочет его посетить, с какой бы стороны он ни двигался, неизбежно goes up to Oxford (поднимается к Оксфорду). Маленький предлог (up) сигнализирует о превосходстве, расползающемся по округе, как апельсиновый джем Купера по стране. Даже название магазина спальных принадлежностей звучит как цитата из дневников Сэмюэля Пеписа: «А теперь в постель».

Покровительствует Оксфорду Св. Фридесвида, англосаксонская принцесса начала viii века. Легенда гласит, что, спасаясь от настойчивого поклонника, она бежала до самой Темзы, на спине быка перебралась на другую ее сторону, основала там монастырь и творила разные чудеса. Собор Крайст-Черч стоит на том самом месте, где некогда располагался монастырь Св. Фридесвиды, и город вырос вокруг него. Миф о девственной основательнице, столь любимый Средневековьем, и саму святую, чью легенду яркими красками расцветил Эдвард Бёрн-Джонс, теперь можно видеть на витражах собора.

Согласно буквальной этимологии, «Оксфорд» означает «Бычий брод». Но где именно он тогда располагался? У моста Магдален-бридж или возле паромной переправы Хинкси? Самые ранние археологические находки свидетельствуют в пользу нынешнего Фолли-бридж – средневекового большого моста в южной части города. Oxnaforda – под этим названием поселение, сложившееся вокруг места, где скот можно было перегнать на другой берег, на пересечении торговых путей с севера на юг и с запада на восток почти в самом центре Средней Англии, – впервые было упомянуто в «Англо-саксонских хрониках» в 912 году. Покрытые галькой берега Темзы и Черуэлла обеспечивали относительную сухость, сами реки – естественную защиту. Поначалу в местечке осели англосаксы; римляне избегали селиться в болотистых низинах.

Оксфорд, по-прежнему окруженный со всех сторон (кроме северной) пойменными лугами, – город очень зеленый, и луга его носят поэтические названия: Музыкальный, Ангельский. И поныне луга нередко затапливаются, что в прежние времена случалось еще чаще. В городе очень влажно, часто бывают туманы, что идеально подходит только для садовников и меланхоликов вроде Роберта Бёртона. Биографии выдающихся горожан насыщены катарами дыхательных путей, депрессиями и неврозами неясной этиологии. Американец Герман Мелвилл, путешествуя по Европе в 1857 году, указал на одно весьма тонкое различие: «Можно с равной вероятностью подцепить ревматизм как в оксфордских галереях, так и в римских. Но в Дориа-Памфили – опасность заражения, а в Оксфорде – исцеляющая красота». Однако подлинной оксфордской болезнью (не считая, конечно, хронического насморка) Колин Декстер, например, полагал «ту коварную болезнь, что погружает жертву в иллюзию собственной непогрешимости в познаниях и суждениях».

Согласно переписной «Книге Судного дня» за 1086 год, Оксфорд с его тысячью восемнадцатью домами был тогда шестым по величине городом Англии после Лондона, Йорка, Норвича, Линкольна и Винчестера. Городские стены отгораживали прямоугольник площадью примерно в пятьдесят гектаров. Торговый центр «Вестгейт» и гостиница «Истгейт» – ныне всего лишь названия, напоминающие о давно разрушенных городских воротах. Впрочем, от бывшей королевской резиденции, дворца Бомон, осталось немногим больше – только название улицы Бомон-стрит. В западной ее оконечности прежде располагался дворец Генриха I, где родился его внук Ричард Львиное Сердце. Сегодня примерно на том же месте стоит автовокзал. В те времена Оксфорд был растущим торговым городом, центром шерстяной и суконной промышленности Котсуолда. Ткачи и кожевенники собирались в гильдии, их магазинчики процветали на Корнмаркет-стрит. Хартия 1155 года, передавшая Оксфорд Генриху II во временное пользование, даровала торговой гильдии привилегии, а горожанам – возможность гордиться тем, что они живут в городе, намного более древнем, чем даже их университет. Вот только теперь никто понятия не имеет, когда и как у Бычьего брода появились первые академики.

Они пришли из Парижа – английские магистры и школяры – то ли просто отправились в странствие, то ли король Генрих II призвал их обратно на родину, когда после его ссоры с Филиппом II Августом Парижский университет был закрыт для англичан. Вот таким загадочным образом около 1167 года было положено начало университету, образовавшемуся в отличие от большинства других европейских университетов без королевского и папского благословений. С тех пор его представители всегда проявляли фантазию в поисках достойных отцов-основателей: были потревожены даже король Альфред и римлянин Брут, в свите которого имелись греческие философы, обосновавшиеся вблизи Oxina.

И все-таки – почему именно в Оксфорде? Почему в провинции, а не в столице? Этого никто окончательно не прояснил.

Еще до первой хартии Universitas Oxoniensis (1214) проводились неофициальные лекции, шел своего рода учебный процесс, опиравшийся прежде всего на местные монастырские школы. Августинцы, бенедиктинцы, доминиканцы, францисканцы, цистерианцы, кармелиты – все значимые ордена Средневековья были представлены своими конвентами в Оксфорде. Первым канцлером университета (около 1224 года) стал францисканец Роберт Гроссетест, епископ Линкольнский. Будучи теологом-схоластом, он разработал научную методику, основанную не только на метафизике, – некий сплав католической ортодоксии и аристотелевой логики, включавший элементы оптики, физики и астрономии. Гроссетест стал первым из целой плеяды оксфордских ученых-францисканцев: Роджер Бэкон, Джон Дунс Скот, Уильям Оккам. Именно им (да еще группе математически ориентированных философов из Мертон-колледжа) университет был обязан славой одного из ведущих учебных заведений Европы уже в первые годы существования. «Учитесь так, словно будете жить вечно; живите так, словно завтра умрете» – такой совет давал студентам Св. Эдмунд Абингдонский. Сам он вел аскетический образ жизни, в 1247 году был причислен к лику святых архиепископом Кентерберийским и сделался оксфордской иконой.

Поначалу студенты жили в так называемых Halls (холлах), предшественниках колледжей. Эти hospitia (бурсы[46]) представляли собой частные квартиры, снимаемые в городе некоторыми преподавателями для размещения учеников и их обучения. Но лишь колледжи, основанные епископами или членами королевской фамилии, получили статус самостоятельных объединений с собственными уставами. В отличие от бурсы они имели определенный имущественный фонд и связывали себя обязательством постоянно молиться за души основателей. Сложившийся симбиоз науки и почитания мертвых обеспечил коллегиальным учебным заведениям независимость, самоуправление и растущую роль в университетской политике. Halls, которых когда-то было более ста двадцати, постепенно вливались в колледжи и поглощались ими. Лишь Сент-Эдмунд-холл дожил до наших дней, так и не обзаведясь основателями.

К концу xii столетия учебные и жилые сообщества объединились в университет, по смыслу представлявший собой не что иное, как universitas magistrorum et scholarium – объединение обучающих и обучающихся, организованных в академическую гильдию, которая, как и другие гильдии, обеспечивала членам правовую защиту и привилегии, в том числе снижение платы за проживание. Наряду с университетами Парижа и Болоньи Оксфордский университет входил в тройку первых высших учебных заведений Европы; высшая школа в Праге присоединилась к ним лишь в 1348 году, а старейший германский университет (Гейдельбергский) – в 1386 году.

Тем временем в Оксфорде сформировалась система, отличная от континентальных. Университет удовлетворил стремление своих академиков самостоятельно выбирать канцлера и тем самым обеспечил относительную независимость от Церкви и Короны, ограниченную лишь автономией собственных колледжей. Федералистское коллегиальное устройство наряду с антицентралистской структурой формирует дух Оксфордского и Кембриджского университетов по сей день. Например, право матрикуляции целиком передано университетом на усмотрение колледжей.

Очень скоро слава Оксфорда стала притягивать ученых и студентов со всей Европы. Они селились в основном в северной и восточной частях города, вокруг университетской церкви Св. Девы Марии. Там возник «латинский квартал», где говорили по-латыни и носили академические мантии. Это был gown[47]. Сам town[48] с его торговыми лавками сосредоточился в западной части города, между нынешними Корнмаркетстрит и Бург-стрит – разделение, которое чувствуется и поныне.

И вот они здесь – переселенцы, сначала на правах субаренды, перелетные птицы, которых постепенно становилось все больше, – они гнездились и размножались, обрастая собственными строениями и обычаями. Город настороженно наблюдал за их бурной жизнью, как за кукушкой, забравшейся в чужое гнездо. Впрочем, нелюбимые чужаки приносили ощутимую прибыль – хозяевам постоялых дворов и торговцам, булочникам, сапожникам, кузнецам, каменщикам – всем представителям сферы обслуживания, развивавшейся вместе с колледжами. Но симбиоз между town и gown порой омрачался ростом напряженности. С обеих сторон имели место со перничество, враждебность, злоупотребления. А в 1355 году в день Св. Схоластики дело дошло до мятежа.

В тот вторник, 10 февраля, несколько студентов разбранили скверное вино в таверне «Свиндлсток». Полетели кубки. Обычная драка вскоре переросла в уличные бои. Вообще-то в этом тоже не было ничего необычного. Но в течение двух последующих дней толпа горожан громила студенческие квартиры и убивала студентов. В результате в лужах крови остались лежать шестьдесят три убитых. Король приговорил город к штрафу, который отныне тот должен был выплачиваться по частям на протяжении пятисот лет.

С тех пор каждый год в день Св. Схоластики бургомистр Оксфорда в сопровождении шестидесяти двух горожан совершал свой «путь в Каноссу». После поминальной мессы в церкви Св. Девы Марии представители города передавали вице-канцлеру университета надлежащую часть выплаты – по одному серебряному пенни за каждого убитого студента. Лишь в 1825 году символический покаянный долг был наконец зачтен. Демонстративное примирение состоялось 10 февраля 1955 года: бургомистр стал почетным доктором университета, а вице-канцлер последнего – почетным гражданином города.

Нет сомнений, что горожане с самого начала невзлюбили «мантии» за их привилегии. Хартия 1214 года гарантировала университетским права, которых не было у горожан. Преподаватели – в те времена исключительно из духовенства – подлежали не гражданскому суду, а церковному. Его осуществлял сам канцлер, cancellarius scolarium Oxonie, высший университетский авторитет, причем не только в вопросах студенческой дисциплины. Благодаря Суду канцлера в Средние века университет приобрел юридическую власть, которая могла стоить кое-кому головы. Так, в xviii веке служащего одного из колледжей приговорили к смерти только за то, что он украл вино из Брасенос-колледжа. Контроль качества товаров, право лицензировать театральные постановки на тридцать километров вокруг – долгое время оставались университетскими привилегиями.

А собственная судебная власть, Суд вице-канцлера официально прекратила существование лишь в 1977 году.

Оксфордский университет, как и Кембриджский, был насквозь пропитан монастырским духом. Средневековая ученость выросла на этой почве, но церковные и монашеские корни колледжей сохранились лишь во внешних проявлениях, таких как черные мантии, латинские титулы и ритуалы и названия колледжей: Jesus (колледж Иисуса), Trinity (колледж Троицы), All Souls (колледж Всех Святых) и Corpus Christi (колледж Тела Христова). Краеугольный камень Магдален-колледжа был заложен в алтарь его часовни – незыблемый символ далекого прошлого.

В те дни, когда в старейших университетах Италии процветали медицина и юриспруденция, в Оксфорде ведущую роль играла doctrina sacra (священная доктрина) – Школа богословия, теологический факультет. Не зря Джон Уиклиф назвал Оксфорд виноградником Господним. Джон Уиклиф, теолог и критик Церкви, поначалу сам преподавал в Оксфорде, пока в 1381 году ему это не было запрещено. Благодаря его переводу Библии на английский язык Слово Божие стало доступно каждому, что в те времена казалось ересью. Только среди епископов Кентерберийских xiv века было шесть выпускников Мертон-колледжа. Нынешний глава Англиканской церкви Роуэн Уильямс также защищал диссертацию и преподавал в Оксфорде. Число оксфордских колледжей, основанных епископами, гораздо больше, чем в Кембридже; как и количество епископов и деканов, окончивших именно этот университет. Впрочем, из теологических семинаров выходили и влиятельные политики. Королевская власть нередко выбирала себе министров и канцлеров из верхушки духовенства. Оксфорд, питомник блестящих церковных и государственных деятелей, постепенно превратился в национальный институт, чья история, словно зеркало, отражала историю страны.

К началу xvi века в Оксфорде было около трех тысяч жителей. В эпоху Ренессанса небольшой по-прежнему город превратился в центр интеллектуальной жизни, став вровень с университетами Парижа, Падуи, Саламанки. Новый дух ощутил гуманист Эразм Роттердамский, посетивший Оксфорд в 1499 году. Он прожил в городе три месяца, наслаждаясь диспутами и праздниками; ученого раздражали лишь «недоброжелательство в столь многих людях» и академическая надменность – старейшие оксфордские пороки. Позднее Эразм осел в Кембридже, хотя, как полагают в Оксфорде, всегда отдавал предпочтение последнему.

Гуманистические идеалы воспитания человека высвободили колледжи из-под влияния Церкви, начиная с библиотек и заканчивая курсами изучаемых наук. На смену средневековым богословским дисциплинам – divinities – пришли гуманитарные – humanities; вместо схоластического канона предпочтение отдавалось лингвистическому, литературному образованию, основанному на изучении античной литературы. Возник факультет Litterae Humaniores[49], и набор классических дисциплин, вынесенных им на экзамены, получил в Оксфорде название the Greats (Великие). Классические филология и история стали прерогативой университета, греческий и латынь для нескольких поколений студентов оставались идеальными языками, позволявшими добиваться успеха в Африке, в Индии и в остальном мире. Те, кто разобрался в устройстве Римской империи, считались способными управлять Британской империей.

Реформацию Оксфорд воспринял в штыки. Приорат Св. Фридесвиды, аббатства Осни, Годстоу, Рьюли со времен Средневековья окружили город венком монастырей, чьи лучшие жемчужины ныне обращены в прах. Когда протестантские реформаторы распустили колледжи и собрались громить их имущество, Генрих VIII отказал им в поддержке: «Уверяю вас, господа, ни одна из английских земель не разме щена лучше той, что отдана нашим университетам, ибо их нынешнее содержание будет разумно управлять нашим государством, когда мы сами умрем и будем гнить в могилах». Так что, хотя ордена и лишились своих колледжей, сами колледжи не прекратили существование: Глостер-холл вошел в Вустер-колледж, Дарем – в Тринити-колледж.

Самый большой из всех, к тому времени еще не достроенный колледж кардинала Уолси, после падения кардинала был заново основан королем, расширен и превращен в Крайст-Черч-колледж, с 1546 года ставший центром нового Оксфордского епископата. Основав также Тринити-колледж в Кембридже, Генрих VIII продемонстрировал, сколь важна для него коллегиальная система обоих университетов. Помимо всего прочего, «свои» теологи призваны были помочь королю возвести Англиканскую церковь в ранг государственной. Впоследствии, когда на трон взошла старшая дочь Генриха Мария и пожелала вернуть в страну католицизм, оксфордские теологи сыграли в этом ведущую, хотя и не самую похвальную роль.

В 1555 году двух сторонников Реформации перевезли из Тауэра в Оксфорд. Именно здесь, а не в Лондоне, епископы Хью Латимер и Николас Ридли предстали перед ортодоксальным университетским церковным судом. Диспут проходил в Школе богословия и представлял собой классический показательный процесс со смертной казнью через сожжение на костре напротив Баллиол-колледжа. Последние слова Латимера вошли в сокровищницу героических цитат Реформации: «Возрадуйся, магистер Ридли, и будь мужчиной. Сегодня мы возожжем свечу, которую никогда уже не погасят». Латимер умер быстро. Порох, прикрученный к его шее, скоро взорвался, в то время как костер Ридли никак не хотел разгораться («Я несгораемый!). Примерно через полгода Мария, все такая же ревностная католичка, как и прежде, отправила в Оксфорд на костер и архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера.

Не менее решительно, хотя и более умеренно, чем ее сводная сестра, университетскую политику проводила Елизавета I. Отныне и на долгое время Оксфорд и Кембридж получили монополию на англиканское образование. Но их сила обернулась слабостью: католикам, иудеям, квакерам, баптистам, атеистам и нонконформистам всех мастей вплоть до xix века было запрещено учиться в этих университетах. Каждый студент вынужден был приносить клятву на «Тридцати девяти статьях», собрании догматов Англиканской церкви от 1571 года: в Оксфорде – уже в самый момент приема, а в Кембридже – перед выпускным экзаменом. Лишь в 1854 году эта весьма сомнительная «проверка совести» была отменена. Однако вплоть до 1871 года инакомыслящие снимались с профессорских должностей и исключались практически из всех академических учреждений.

Старый конфликт между town и gown достиг причудливой кульминации во время гражданской войны. Университет поддерживал короля, город – парламент. На протяжении четырех лет Оксфорд оставался столицей английских роялистов. Осенью 1642 года изгнанный из Лондона Карл I вместе со свитой и армией отправился в свою академическую резиденцию. Король реквизировал несколько колледжей и переплавил их серебро на военные нужды. Нью-колледж превратился в пороховой склад, в университетских парках расположилась артиллерия. Раз в неделю студенты и преподаватели выходили рыть окопы. Карл обосновался в Крайст-Черч-колледже, королева Генриетта-Мария – в Мертон-колледже. Между ними находилась территория Корпус-Кристи. Чтобы облегчить внутренние передвижения королевских особ, в Садовой стене пробили проход. Деревянная дверь, названная Воротами короля Карла, с тех пор более никогда не открывалась, как заверил меня садовник Корпус-Кристи-колледжа Дэвид Лик, отнюдь не разделявший роялистских убеждений.

24 июня 1646 года Оксфорд был взят парламентскими войсками. Король, переодетый слугой, наклеив бороду, покинул город еще в апреле. А через два года после казни Карла I канцлером университета был избран Оливер Кромвель. Оксфорд вновь оказался home of lost causes[50], поставил не на ту лошадь, ибо монархия вернулась. Как и его отец, Карл II, приезжая в Оксфорд, располагался в Крайст-Черч-колледже, прогуливал в университетском парке своих спаниелей, а в Мертон-колледже разместил любовницу леди Каслмейн. То, что в 1665 году она родила в упомянутом колледже сына, можно отнести к обстоятельствам скорее непредвиденным, однако заведомо менее прискорбным, чем тогдашняя чума, только в Лондоне унесшая жизни семидесяти тысяч человек. В Оксфорде, запасной резиденции короля, дважды заседал английский парламент, в том числе и в 1681 году – в последний раз за пределами Вестминстера.

Из всех королевских династий именно Стюарты в наибольшей степени ощущали свою связь с Оксфордом. Во время их правления, в 1687 году, состоялся «показательный поединок» между короной и университетом. В нарушение документально подтвержденной автономии колледжей король Яков II назначил ректором Магдален-колледжа католика с намерением подчинить Оксфорд влиянию Рима и вернуть Англию на путь истинной веры. Однако он так и не сумел ни запугать членов колледжа, ни убедить их разделить его убеждения. Даже после роспуска они игнорировали навязанного кандидата. Напрасно король приезжал в Оксфорд. За два месяца до собственного падения он сдался. В Магдален-колледже устроили праздничные торжества и зазвонили в колокола. С тех пор каждый год 25 октября члены конгрегации колледжа совместным обедом в ресторане отмечают победу своих предшественников в этом противостоянии.

С самого начала университет искал защиты у короны. Ориел-колледж стал первым формально возглавляемым коро левской особой – Эдуардом II. Той же цели служили и Regius Professorschips[51] – кафедры, основанные монархами, – неизменно отстаиваемые Оксфордом. Но даже и в обмен на близость к власти университет не собирался отдавать автономию. Елизавета I посещала свой «дорогой Оксфорд» дважды, Яков I именовал его «священным храмом Мнемозины», матери всех муз, и только королева Виктория не любила эту «старую монастырскую глушь». Тем не менее старшего сына, принца Эдуарда, она отправила учиться в Крайст-Черч-колледж. Эдуард счел Оксфорд скучным и предпочел Кембридж. А принц Уильям, старший сын нынешнего принца Чарлза, не остановил выбор ни на одном из этих университетов: он учился в колледже Сент-Эндрюс в Шотландии.

С давних пор у монархов считалось хорошим тоном – и не только внутри английской королевской фамилии – подпитывать своих отпрысков духом оксбриджской учености. Король Норвегии Олаф V послал дочь в Леди-Маргарет-холл, а сына в Баллиол-колледж, который когда-то оканчивал сам. Первым членом японского императорского дома, воспитывавшимся за пределами своей страны, стал наследный принц Нарухито. В 1988 году он получил в Мертон-колледже степень магистра истории, защитив работу о роли Темзы как транспортной артерии в английской истории XVIII века. Там же учились его жена Масако и его брат Акисино. Теперь свидетельство об окончании Оксфорда для японской элиты имеет не меньшую притягательность, чем платье Вивьен Вествуд (в стиле панк) в мире моды.

Сегодня, как и два века назад, одна из самых распространенных претензий к Оксфорду от его жителей и гостей: «Какое движение! Что за шум!» «Центр Оксфорда – настоящий ад. По сравнению с Нью-Йорком в нем раз в пять больше народу, а грохот от транспорта сильнее в шесть раз» (У. Х. Оден). До рога до Лондона занимала два дня, пока скоростные кареты типа «Летающая машина Бью» к 1669 году не научились проходить девяносто километров за день. По причине чересчур оживленного движения экипажей в конце xviii века были срыты последние городские ворота. Сотня почтовых экипажей в день – ну и суматоха!

Более тонкие формы прогресса происходили опять-таки из колледжей. Как-то раз в 1637 году по Баллиол-колледжу распространился совершенно новый, какой-то чужой удивительный запах: аромат кофе! Студент из Греции Натаниэль Конопиос «был первым, кого мне довелось видеть пьющим кофе», – записал в дневнике его однокашник Джон Ивлин.

Первое в Англии кофейное заведение открылось в Оксфорде в 1651 году: оно называлось «Ангел» и располагалось на Хай-стрит, примерно там, где ныне находится «Гранд кафе». Совсем рядом, в «Тильярде», юный Кристофер Рен попивал кофе, полистывая лондонские газеты или беседуя с друзьями по Химическому клубу, будущими горячими головами Королевского общества. Вторая половина xvii века в Оксфорде была не только эпохой coffee houses (кофейни), называемых также penny universities (однопенсовые университеты), ибо чашка кофе стоила там пенни, но и периодом академического расцвета, временем великих философов, таких как Джон Локк, и физиков, таких как Роберт Хук. Правда, примерно тогда же началось постепенное перерождение колледжей в сплавы джентльменских квартир с клубами.

Богатые отпрыски общественной верхушки, валом повалившие в Оксфорд (и Кембридж) после Реставрации, перекраивали тамошний образ жизни под себя. Попойки, дуэли, девицы – вот в каких дисциплинах пробовали теперь силы молодые люди, а вовсе не в греческом и древнееврейском, как прежде.

В общей сложности четырнадцать месяцев пробыл студентом Магдален-колледжа историк Эдвард Гиббон в 1752–1753 годах, написавший об этом: «Самое бесполезное и бездарное время в моей жизни», ибо профессора, как правило, «только делали вид, что чему-то учат», а то немногое, чему они действительно учили, отдавало клерикализмом и реакционерством. Гиббону пришлось оставить университет, когда стало известно, что он католик. Всего год проучился в Оксфорде и знаменитый лексикограф доктор Самюэль Джонсон. Как пишет его друг Джеймс Босуэлл, Джонсон оставил университет, «задавленный бедностью» – ему ни на что не хватало денег. Бедный Джонсон – умнейшая голова в изношенных башмаках.

В xviii веке университет представлял собой классовое общество в миниатюре. В иерархию входили также и малоимущие студенты, которые оплачивали учебу, выполняя обязанности servitors (сервиторов), то есть прислуживая богатым gentlemen commoners (джентльменам, не нуждавшимся в стипендии и самостоятельно оплачивавшим все расходы) в привилегированных клубах, для которых Крайст-Черч-колледж уже к 1600 году построил специальные апартаменты.

В подобную атмосферу не вписывались братья Уэсли и их друзья. Начиная с 1729 года они собирались в Линкольн-колледже, где Джон Уэсли в ту пору был членом конгрегации, а его брат Чарлз – студентом. Вместе они читали классиков, по воскресеньям – Библию, посещали заключенных в тюрьме, больных, выполняли другую общественную работу. Соученики именовали их Священным клубом, Библейской молью или – из-за особой методичности, с которой они следовали в жизни своим убеждениям, – методистами. Из этих насмешливых названий именно последнее стало впоследствии общеизвестным.

Оксфорд всегда был городом мыслителей и искателей, великих сомневающихся и фантастических реформаторов начиная от Джона Уиклифа в xiv веке и на многие столетия вперед. Те, кто 14 июля 1833 года побывал в церкви Св. Девы Марии на Ассизской проповеди, могли гордиться тем, что присутствовали при зарождении Оксфордского движения.

Проповедовал Джон Кибл, профессор поэзии; и прежде всего он сетовал на отступление нации от истинной веры. Повод: угнетение некоторых ирландских епархий; настоящая проблема: независимость Церкви от государства, обращение к истокам католицизма. Радикальные идеи, в которых выкристаллизовалось одно из главных противоречий эпохи, вскоре вышли за пределы Оксфорда, всколыхнув в последующие годы всю нацию, и оказали огромное влияние на культурную жизнь страны.

Оксфордское движение зародилось, как говорят, в гостиной Ориел-колледжа. Именно там встречались и вели беседы три дона, позднее возглавившие движение: Джон Кибл, впоследствии священник, автор популярных гимнов; Эдвард Пьюзи, преподаватель древнееврейского, каноник собора Крайст-Черч, и Джон Генри Ньюмен, викарий церкви Св. Девы Марии. Свои идеи и связанные с ними реформы они пропагандировали в проповедях и трактатах – общим числом тридцать девять, – опубликованных в The Times: они призывали вернуться к учению Отцов Церкви, старой форме литургии, священным мистериям; заботиться о бедных в городах, причем не только об их душах. Это была попытка найти срединный путь между римской и англиканской версиями христианства, создать новую англо-католическую веру.

Символической фигурой Оксфордского движения стал Джон Ньюмен. Во время его проповедей церковь Св. Девы Марии заполнялась до отказа. Эти проповеди раскололи Оксфорд.

«Кто был в силах противиться очарованию духовных видений, в тусклом свете дня скользивших по приделам церкви Св. Марии, поднимавшихся вверх, к кафедре, чтобы затем из подлинного восторга голосов обрушиться в молчание слов и мыслей, которые сами являются религиозной музыкой – утонченно, благозвучно, печально?» – так впоследствии описывал Мэттью Арнольд, тогдашний студент, впечатления от проповедей Джона Ньюмена. «Ньюманьяки» во всем подражали своему идолу: и в речи, и в образе жизни. Постились, как он, со страстью курили сигары, чем пробуждали особый гнев противников.

В 1845 году Ньюмен принял католицизм, шокировав даже своих учеников, и покинул Оксфорд. Несколько десятилетий спустя его портрет написал прерафаэлит Джон Эверетт Милле: бледная, аскетичная, харизматическая фигура в ярко-красной кардинальской мантии.

Кибл-колледж, Пьюзи-хаус: в родном городе Оксфордское движение оставило более заметный след, чем где-либо еще, несмотря даже на то, что протестный импульс его давно уже выхолощен англиканским истеблишментом. Остались пропахшие фимиамом высшие церковные чины в церкви Св. Марии-Магдалины да традиционные литургии Высокой Церкви, приближенного к католицизму варианта англиканской веры. На берегу канала в городском квартале Иерихон ныне стоит бывший флагманский корабль Оксфордского движения – церковь Св. Варнавы с позолоченной апсидой, построенная в неоромантическом, неовизантийском стиле. На известной карикатуре xix века церковь эта изображалась в виде вокзала викторианской эпохи с вывеской: «Св. Варнава, пересадка на Рим!»

Антипапские настроения имели в Оксфорде долгую традицию. Католиков издавна воспринимали как пятую колонну, считали шпионами Франции и Испании, с которыми враждовала Британская империя. Католицизм в политике считался смертным грехом. И вдруг такое: возникло движение, в русле которого число католиков в Англии увеличилось более чем вдвое между 1840 и 1850 годом и достигло восьмисот сорока шести тысяч человек.

Из Оксфорда вышли многие новообращенные: известные писатели – Грэм Грин и Ивлин Во, а также иезуит, автор экстатической лирики Дж. М. Хопкинс и апологет англо-католицизма К. С. Льюис – кстати, среди поклонников его «Хроник Нарнии» числится и Папа Римский Иоанн Павел II. Первым со времен Реформации католиком, которого избрали полноправным членом конгрегации колледжа, стал ректор Баллиол-колледжа (где в 1920-е учился Грэм Грин) Слиггер Уркхарт – один из тех легендарных донов, чей предполагаемый порок приводит друга Лестера Грина из романа Ивлина Во в столь возбужденное состояние, что, став среди ночи во дворе колледжа, тот громко орет: «Декан Баллиола спит с мужчинами!» В романе Во «Возвращение в Брайдсхед» Джаспер дает кузену Чарлзу актуальный, типично оксфордский совет: «Остерегайся англо-католиков, все они содомиты, к тому же говорят с противным акцентом».

Лишь в 1854 году католики, иудеи и прочие нонконформисты получили официальное разрешение учиться и работать в университете. Отмена присяги на тридцати девяти догматах Англиканской церкви не в последнюю очередь явилась результатом Оксфордского движения.

Но движение настигло Оксфорд с другой стороны – со стороны железной дороги, хотя и с опозданием, как это часто бывает в Англии. До 1844 года университетские доны категорически отвергали идею ее постройки. Почтовые экипажи тогда доезжали до Лондона за шесть часов – к чему давать студентам возможность добираться до соблазнов столицы еще быстрее?

Университет жестко противостоял предложению железнодорожной компании Great Western Railway разместить в Оксфорде вагоностроительный завод. В 1865 году предложение принял Суиндон. Сначала казалось, что в городе «грезящих шпилей» у индустриальной революции нет шансов. Правда, в 1790 году здесь, как и повсюду в Англии, все-таки прорыли канал. Связь с Ковентри и угольными месторождениями графств центральной Англии внесла весомый вклад в экономическое развитие города, несмотря на сопротивление университетских донов. Тем не менее первый опыт сотрудничества между town и gown с того самого несчастливого дня Св. Схоластики состоялся.

Основу оксфордского богатства в Средние века в основном обеспечивали суконщики. Когда они перекочевали в сельскую местность, от утраты промысла выиграли разве что колледжи, которые смогли купить лучшие земельные участки в центре города. К середине xix века университету принадлежало уже свыше тридцати гектаров земель, более половины старого города. Горожане ютились в узких улочках за Хай-стрит или в нездоровых предместьях. Неоднократно там вспыхивали эпидемии холеры, даже в трущобах квартала Сент-Эббе, в центре которого стоит собор Крайст-Черч. Между 1801 и 1851 годом население города удвоилось и достигло двадцати пяти тысяч человек. Правда, в рабочих кварталах царила бедность. В Оксфорде xix века упоминания достойна лишь одна отрасль промышленного производства – книгопечатание. И самым крупным работодателем (семьсот пятьдесят рабочих мест) выступает университетская типография.

Название Oxford University Press отражает блеск своего владельца и носит его герб: между тремя коронами раскрытая книга с семью печатями и девизом «Господь – свет мой». То, что со Словом Божиим творятся благие дела, было известно еще архиепископу Лауду. В 1636 году он закрепил за своим университетом монопольное право на распространение Библии в «авторизованной редакции» и особую королевскую привилегию – возможность печатать «книги всех мастей». В xix веке Библии и молитвенники были бестселлерами: их тоннами отправляли на кораблях в Америку и в самые глухие уголки Британской империи. Потом пошли школьные учебники, антологии, энциклопедии, лексиконы, ну и, конечно, легендарный «Оксфордский словарь английского языка». Оксфордские книги превратились в бренд, а Oxford University Press – в самое большое университетское издательство в мире.

Но как обстояло дело с условиями труда печатников? В 1830 году издательство вместе с типографией переехало в роскошное здание в предместье Иерихон. Наряду с профессиональными рабочими в типографии работали сотни детей – запреты, действовавшие на фабриках, на нее не распространялись. Мальчики-наборщики, едва достигшие десятилетнего возраста, работали по двенадцать часов в сутки за пять шиллингов в неделю, а некоторые и за половину этой суммы. Их называли наборными дьяволятами. В шестнадцать лет их увольняли, чтобы не платить полную зарплату. Впрочем, в других типографиях викторианской эпохи дела обстояли не лучше. А сейчас? Оксфордские книги печатаются по всему миру, но только не в Оксфорде: в 1989 году университет закрыл типографию по причине неконкурентоспособности.

С тех пор как писатель Уильям Кобетт, посетивший Оксфорд в 1829 году, с презрением отвернулся от колледжей – от «трутней, которых там содержат, и пчел, которых выпускают», – то есть с начала 1830-х, критика академических «башен из слоновой кости» лишь усилилась. Университетская реформа 1854 года модернизировала систему управления и график занятий. В учебный план были включены естественные науки, расширились возможности поступления для неимущих. Двадцать пять лет спустя в Оксфорде появились первые студентки. В 1877 году были сняты еще некоторые ограничения, в том числе запрет на брак для членов конгрегации колледжей. Только тогда в Оксфорде закончилось Средневековье.

К 1900 году население города достигло почти пятидесяти тысяч человек, намного превзойдя по численности университет. В последнем насчитывалось около двух тысяч пятисот студентов, и все они ездили на велосипедах. Из этого увлечения вырос старейший из существующих ныне союзов – Университетский клуб велосипедистов, основанный в 1877 году. Самая высокая в Англии плотность велосипедистов достигается во вполне определенной точке Оксфорда: на перекрестке возле таверны King’s Arms в конце Брод-стрит. Только в Ханое велосипедистов на улицах больше, чем в Оксфорде. Количество велосипедистов не ускользнуло от внимания и некоего смышленого горожанина, который уже в четырнадцать лет начал ремонтировать студентам велосипеды, в 1901 году открыл собственный велосипедный магазин на Хай-стрит, а впоследствии стал одним из самых успешных автопроизводителей. Это был Уильям Ричард Моррис, лорд Наффилд. В доме № 21 по Лонгуолл-стрит, напротив Оленьего парка Магдален-колледжа, до сих пор находится старый гараж Морриса, материнская ячейка торговой марки MG.

В 1913 году первый «Моррис» въехал в Оксфорд с завода, расположенного в городском предместье Каули. Это был маленький, недорогой и невероятно популярный «Моррис» со вздернутым носом. Вскоре с конвейра сходили уже более ста тысяч автомобилей в год.

Другой Уильям Моррис, «увенчанный цветами», после учебы в Оксфорде проповедовал союз искусств, ремесел и социализма, в то время как его тезка впервые обеспечил в городе полную занятость и хорошие зарплаты.

В 1936 году предприятие Морриса стало самым большим автомобильным заводом в мире, за исключением разве что американских. После 1945 года из Оксфорда вышли еще две успешные модели: «Моррис-майнор», ставший в Англии символом послевоенных лет, и «Остин-мини», на котором в «свингующие шестидесятые» ездили абсолютно все – от Твигги до лорда Сноудона. Тогда, в пору расцвета, на автомобильном и сталелитейном заводах в Каули работали почти тридцать тысяч человек. А в 1994 году, когда заводы купила компания BMW, после многочисленных слияний там оставалось всего несколько тысяч работников. А ведь модель, построенная на базе «Остина-мини» – английский автомобильный бестселлер в Японии, – и поныне сходит с конвейера в Каули.

В годы бума «Моррисов» рядом с town и gown вырос и третий Оксфорд – мотополис, как назвал его Джон Бетджемен. В ту пору город Оксфорд стал латинским кварталом Каули, а университет – придатком индустриального города. Это был «мир внутри мира», как вспоминает тогдашний студент Стивен Спендер: «Единственной частью города, где университет оставался Оксфордом, был весьма ограниченный мирок колледжей, церквей, конференц-залов и старых зданий, вкрапленных в красно-кирпичное море индустриального Оксфорда, по которому, подобно кораблям Нового времени возле островов Греции, скользили грузовые и легковые автомобили».

За тридцать лет население города удвоилось, достигнув в 1939 году ста тысяч человек – в первую очередь за счет приезжих из Уэльса и центральных графств. Университет тоже расширился: число студентов выросло с тысячи трехсот в 1850 году до четырех тысяч шестисот в 1931 году, а к концу xx века вновь утроилось. Все больше выпускников государственных школ, студентов-естественников, магистров, бакалавров и девушек вносили свою лепту в общий рост.

В октябре 1934 года молодой философ из Франкфурта предпринял героическую попытку «мыслить противоречивыми категориями» в среде крутых парней из Мертон-колледжа: это был Теодор Визенгрунд Адорно, как он тогда себя называл, изгнанный из Германии национал-социалистами. Среди эмигрантов, нашедших пристанище в Оксфорде в это время, были также австрийский физик, лауреат Нобелевской премии Эрвин Шрёдингер, его коллега из Берлина Николас Курти, ставший впоследствии ведущим физиком-экспериментатором Кларендонской лаборатории во время работы над британской атомной бомбой. Из Гейдельберга приехал историк философии Раймонд Клибански, из Вены – историк искусств Отто Пехт и ученик Шёнберга Эгон Веллеш, преподаватель византийской музыки в Линкольн-колледже, из Гамбурга прибыл Эрнст Кассирер, из Фрайбурга – Эдуард Френкель, первый за всю историю Оксфорда иностранец на кафедре классической филологии. Не зря после массового исхода ученых из Германии и Австрии Оксфорд прозвали «лучшим немецким университетом в Европе». Лирику и эссеисту Михаэлю Гамбургеру, приехавшему сюда ребенком со своей еврейской семьей в 1933 году, пришлось провести в Крайст-Черч-колледже «годы на пыточной скамье», прежде чем, переведя на английский Гёльдерлина, Целана, Грасса и других, он стал одним из самых ярких пропагандистов немецкой литературы в Англии. И Бодлианская библиотека, ныне располагающая значительной частью архивов Феликса Мендельсона-Бартольди, обязана этим немецкому эмигранту – члену конгрегации Баллиол-колледжа Альбрехту Мендельсону Бартольди, потомку композитора.

Сегодня в Оксфорде насчитывается сорок колледжей. Не удивительно, что, если верить старой шутке, американские туристы на улицах нередко спрашивают прохожих: «Где же университет?» Под сенью университета выросло множество самых разных школ – как подготовительных, так и высших, – вдобавок политехникум и секретарский колледж, прозванный студентами seccies[52], десятки языковых школ, летних школ, академий, частных колледжей – и все они отмечены товарным знаком Оксфорда. Кроме того, есть crammers (репетиторы), подготовительные курсы, институты вроде Tutorial Establishment Эдварда Грина, где аспирантов других университетов за баснословные деньги подтягивают до оксфордского уровня. С тех пор как в автомобильной промышленности наступил спад, образовательная индустрия обеспечивает самую большую статью доходов в экономике города наряду с туризмом. В этой топ-отрасли заняты более ста тысяч человек.

Оксфорд – город книг, самый крупный после Лондона издательский центр в Великобритании. К традиционным столпам экономики принадлежат и оксфордские больницы – узкоспециализированные, как и колледжи. А также фирмы высоких технологий и растущий сектор предприятий сферы обслуживания, в котором сегодня зарабатывают на жизнь более трех четвертей всех работающих в Оксфорде.

Между двухэтажными туристическими автобусами (теперь наконец изъятыми с запертых безнадежными пробками улиц) летом 1996 года я впервые увидел велорикшу, новое предложение предприимчивых студентов. В том же году город впервые пригласил отдельного менеджера по туризму. Раньше существовало лишь Бюро обслуживания туристов, не проводившее никакого маркетинга («никогда этого не хотели, никогда в этом не нуждались»). А ведь в год Оксфорд посещают около пяти миллионов человек, из них почти половина приезжают на один день из близлежащих городов: от Лондона до Стратфорда-на-Эйвоне. Наряду с Венецией, Флоренцией, Зальцбургом, Брюгге и Экс-ан-Провансом Оксфорд входит в шестерку хронически переполненных культурных столиц Европы. Дай только волю ЮНЕСКО, и в пиковый сезон нам дозволялось бы посещать Оксфорд лишь по входным билетам на строго ограниченное время, как музей Вермеера и некоторые особенно популярные выставки.

Вдали от колледжей и туристов лежит совсем иной Оксфорд: бетонные пустыни новостроек в Бартоне и Блэкбердлейз, окраинных районах, где обитают малоимущие – безработные, матери-одиночки, пенсионеры, этнические меньшинства. Правда, даже в процветающем старом городе «все потерявшие и потерянные» не редкость. «Такое впечатление, что бродяг в городе почти столько же, сколько студентов, и одни составляют главный фактор роста числа других», – написал Хавьер Мариас в романе «Все души». В Оксфорде, одном из самых богатых городов Англии, на каждого горожанина приходится самое большое (за пределами Лондона) количество бездомных – drifters, living rough (бродяг, живущих без удобств), – не имеющих крыши над головой и выброшенных на обочину. Кажется, что город как магнит притягивает их еще со времен Средневековья, когда бродяги и странствующие работники могли рассчитывать на подаяние и ночевку в местечке, где так много монахов и филантропов, – милосердная традиция, ныне всячески искореняемая организациями вроде Ночного приюта или Киренейской общины.

Оксфорд называли бродяжьей столицей Британии, меккой для собирателей пожертвований. Здешние жители тем легче вовлекаются в благое начинание, чем безнадежнее оно выглядит, словно пытаясь оправдать репутацию home of lost causes. 5 октября 1942 года группа горожан собралась в старой библиотеке церкви Св. Девы Марии, чтобы организовать помощь голодающим в охваченных войной областях, особенно в Греции. В этой инициативе, исходившей от некоей квакерши, приняли участие представители как town, так и gown. Тогда существовало множество организаций подобного рода, но название лишь одной из них – Oxford Commitee for Famine Relief (Оксфордский комитет помощи голодающим), сокращенно Oxfam – стало нарицательным. Более тридцати тысяч сотрудников-добровольцев, почти девятьсот магазинов секонд-хэнд по всей Британии, сегодня Oxfam – самая значительная английская организации помощи странам третьего мира. И самая богатая, с годовым оборотом около ста пятидесяти миллионов евро.

В 1990-е среди оксфордских бездомных впервые появились местные жители. Недостаток жилья здесь ощущается сильнее, чем в аналогичных районах Лондона. Целые кварталы в центре принадлежат колледжам, которые сдают квартиры студентам. Соответственно квартир остается мало, и они очень дороги. В очереди на социальное жилье по умеренным ценам стоят почти пять тысяч семей. Значительная часть их обитает во временных бараках или фургончиках на окраинах города. Те, кто может себе это позволить, переезжают в северный Оксфорд, Олд-Хедингтон, Камнор-хилл. Даже скромные дома в некогда рабочем квартале Иерихон давно престижны и дороги. Все еще относительно дешевы восточный Оксфорд и Каули, Ботли и Осни.

А как же старый конфликт между town и gown? С 1604 года университет получил право независимо от города посылать в парламент одного представителя, избранного выпускниками, независимо от их нынешнего места проживания. Эта академическая привилегия, которую Яков I даровал также Кембриджу, была отменена лишь в 1945 году правительством лейбористов. В 1974 году парламент наконец лишил университет представительства в городском Совете. И обитатели университета превратились в обычных горожан. Вместо уличных боев происходит периодический обмен взаимными жалобами и время от времени – небольшие потасовки.

Недостаток жилья, преступность, социальные проблемы в Оксфорде ничуть не меньше, чем в других больших городах Британии, просто они менее заметны, особенно для туристов. Между донами Олл-Соулз-колледжа и пакистанцами из Каули, между Баллиол-колледжем и Блэкберд-лейз лежит пропасть. Оксфорд – город заграждений и рвов: между town и gown, университетом и политехникумом, между разными кварталами, даже между колледжами и научными школами. На этих противоречиях строится жизнь, и, кажется, ни о чем не печется город с таким упорством, как об этих самых противоречиях, словно их проще всего вытерпеть (если не разрешить) с помощью иронии, юмора и той восторженной языковой эксцентрики, которая и позволяет Алисе выдержать все испытания в Стране чудес.

Литературный Оксфорд: от Джеффри Чосера до Хавьера Мариаса

В Оксфорде – прорва ученых, Грамотный это народ. Но кто самый мудрый на свете? Конечно же, мистер Тоуд.[53]

Кеннет Грэм. «Ветер в ивах» (1908)

Первый студент Оксфорда в английской литературе – соблазнитель. Он поет, играет на лютне, душится дорогими ароматами валерианы и лакрицы. О его учебе мы знаем немного, зато куда больше – о его любовных похождениях. В «Рассказе мельника» Джеффри Чосер излагает историю «утонченного Николаса», который снимает комнату у плотника и соблазняет его молодую жену Алисон. Причем соблазняет весьма мило и умно, демонстрируя преимущества оксфордского образования: «На что школяр годится, коль плотника надуть не изловчится?»[54]. Душка Николас – прототип многих пройдох из академической среды. Столетия спустя, уже в дни Брайдсхеда, подобный ему парень выходит из своего колледжа с игрушечным медведем под мышкой[55].

В «Кентерберийских рассказах» Чосер выводит также образ благородного, действительно ученого оксфордского героя. Меланхоличного, со впалыми щеками, застенчивого, более приверженного Аристотелю, чем «дорогому платью» школяра, который с удовольствием учится, но с еще большим удовольствием поучает других и, несмотря на всю свою ученость, остается «бедным как церковная мышь». Так и уезжает он прочь – первый оксфордский дон – на тощей кляче («не конь под ним, а щипаная галка»), – чтобы потом, гораздо позднее, появиться вновь на «Моррисе-майноре» и стать звездой в образе теледона.

Начиная с историй Чосера xiv века Оксфорд прочно вошел в число мест, которые наряду с реальным измерением имеют и весьма обширное вымышленное измерение, например, как Венеция или Атлантида. Эти города – их жителей, их дома, вплоть до запахов и самых странных идей, – можно узнать, не побывав в них ни разу. Оксфорд – место скорее для размышлений, чем для экскурсий, для читателей, чем для туристов. Ни о каком другом английском городе, за исключением разве что Лондона, ни об одном университете мира не написано столько, сколько на протяжении шестисот лет написано об Оксфорде: рассказы, эссе, стихи, мемуары, путеводители, дневники, антологии, биографии и романы, сотни романов. Оксфорд – это вымысел, а одноименный город – лишь предместье придуманного.

У оксфордского литературного мифа множество граней, но у истоков его стоят в первую очередь двое – Уильям Кэмден и Мэттью Арнольд – историк елизаветинской эпохи и викторианский поэт. В своей «Британии» (1586) гуманист и патриот Уильям Кэмден восхваляет Оксфорд в самых высоких выражениях: «Наши благороднейшие Афины, обитель английских муз… сама душа нации». Никогда прежде Оксфордский университет не проводил более удачной маркетинговой кампании, чем сие академическое самохвальство. По словам Кэмдена, выпускника Крайст-Черч-колледжа, Оксфорд – «знаменитейший источник учености и мудрости», откуда распространяются «по всему королевству религия, наука и образ жизни, ориентированный на прекрасное».

А теперь почитайте «Краткие жизнеописания» сэра Джона Обри – подлинное наслаждение для любого читателя, – и вы узнаете, как в действительности обстояли дела в Оксфордском университете xvii века. Обри провел в Тринити-колледже «счастливейшее время своей жизни», где познакомился со многими героями, которых описал в неподражаемой манере: с достойными преподавателями и с их любимыми занятиями, такими как пьянство, азартные игры, девицы и даже пешие походы на девяносто три километра до Лондона и обратно, чтобы выиграть пари.

Оксфорд, обитель муз, олимп образования! Даже в периоды академической засухи литературный топос Кэмдена в разных вариациях оставался лейтмотивом английской элиты до тех пор, пока Джон Рёскин и викторианцы в самом деле не поверили, что Оксфорд является центром ученого мира. Эхо доносилось даже из Кембриджа, от Сэмюэля Пеписа и его часто цитируемой хвалы («место утонченного величия») до Джона Драйдена. Одно из самых красивых стихотворений об Оксфорде написано выпускником Кембриджа, Уильямом Вордсвортом: «О, Оксфорда шпили! Соборы и башни! Сады и рощи! Присутствие ваше само подавляет трезвость рас судка».

Это самое ощущение, охватившее романтика Вордсворта в Оксфорде 30 мая 1820 года, когда трезвость его рассудка была безнадежно подавлена видом башен и куполов, Мэттью Арнольд превратил в образ-бестселлер, образ «грезящих шпилей». Ныне это один из оксфордских штампов, открытка, отпечатанная у нас в мозгу, образ всех образов. Магическое заклинание Арнольда сплетает воедино романтическое воображение и холодную реальность, архитектурную красоту и высшую истину. Оксфорд как обращенный в камень сон разума.

Человек, придумавший образ всех образов, на протяжении тридцати пяти лет был старшим школьным инспектором в округе, одним из самых влиятельных литературных критиков и культурологов своего времени. В 1857 году Мэттью Арнольд вернулся туда, где учился и стал профессором поэзии, одинаково популярным и как поэт, и как преподаватель. Оксфордскими элегиями «Школяр-бродяга» и «Тирс» он вписал свое имя в сердца викторианских читателей. Пасторали, вышедшие из-под пера интеллектуала, превозносят ценность природной жизни перед лицом все ускоряющегося научного и индустриального прогресса. На широких излучинах Темзы между устьями рек Черуэлл и Уиндраш расположились его любимые, тогда еще не тронутые цивилизацией места: Айлсли-даун и Хинкси, Бэгли и Камнор-хилл – холм, с которого открывается классическая оксфордская панорама, описанная в 1867 году в стихотворении «Тирс»: «Блаженный город с грезящими шпилями». До сих пор на вершине холма стоит одинокое дерево – «сигнальный вяз». Правда, литературные следопыты из клуба Arnold’s Country давно выяснили: это вовсе не вяз, а дуб. А вот «грезящие шпили» стали своеобразными маяками для многих поколений оксфордцев. Восторг выпускников, воспоминания учившихся здесь когда-то, их честолюбие, гордость, разочарования – все чувства соединились в этом великом образе, постепенно превратив его в клише.

Мэттью Арнольд является автором еще одного, едва ли менее популярного поэтического определения Оксфорда – «дом безнадежных дел». Этот образ появляется в предисловии Арнольда к «Критическим опытам» (1865), панегирике и одновременно элегии, посвященной духовной родине: «Прекрасный город! Столь почтенный, восхитительный, не опустошенный бурной интеллектуальной жизнью нашего века, такой безмятежный!» Так восторженно начинается самый знаменитый, самый цитируемый в английской литературе пассаж об Оксфорде – настоящая «Лунная соната», вызывающая в воображении очарование, воскрешающая историю реальнее, чем «все тюбингенские науки», воссоздающая ауру золотой молодежи в средневековой обстановке и подводящая автора к меланхолическому и одновременно героическому признанию, что Оксфорд есть не что иное, как дом безнадежных дел, отвергнутых убеждений, непопулярных имен и невозможных привязанностей!

Таким Оксфорд остается по сей день: союзником проигравших, родиной безнадежных проектов, ареной борьбы религиозных течений, гражданской войны – величайшим адвокатом абсурда, преданным до абсурдности. А вскоре ему также предстоит стать (и современники Арнольда чувствуют это) бастионом классического образования, вернувшим утраченные позиции. Dreaming spires и home of lost causes – прежде всего гениальные маркетинговые формулы, наделенные силой внушения, ничуть не меньшей, чем «Гиннесс» – это хорошо для вас» (кстати, автор приведенного слогана – выпускница Оксфорда Дороти Л. Сэйерс). Мэттью Арнольд как никто другой способствовал распространению сентиментального оксфордского культа вплоть до xx века. И, лежа на смертном одре в далекой Африке, Сесил Родс просил читать ему вслух вовсе не Библию, а пассажи об Оксфорде из сочинений Мэттью Арнольда.

Впрочем, «родиной снов» университет не был никогда, несмотря на романтический образ. Окончательно в Страну чудес его превратила детская книжка викторианской эпохи. Ее автор – доцент-математик Чарлз Лютвидж Доджсон, более известный под псевдонимом Льюис Кэрролл, а героиня – маленькая девочка, с которой он познакомился у себя в колледже: Алиса Лидделл, дочка ректора Крайст-Черч-колледжа. Катая ее на лодке по Темзе, застенчивый молодой ученый рассказывал девочке прекрасные истории, которые легли в основу «Алисы в Стране чудес».

Провалившись сперва в кроличью нору, а потом попав в Зазеркалье, Алиса пережила целый ряд волнующих ситуаций и абсурдных встреч, в точности таких же, как в реальном мире, только еще более безумных. Читатели всего мира узнают в этой книге топографию детства вообще и их собственного детства в частности. Но почти сразу же за самой книгой появились многочисленные интерпретации, поместившие Страну чудес в Оксфорд. Гротескные украшения сточных желобов на стенах колледжей, странные ритуалы донов – современников Льюиса Кэрролла и Алисы – оказалось, все можно расшифровать и выявить в книге, единственном в своем роде академическом бестиарии. И вот Страна чудес освоена туристами лучше, чем, скажем, Китай: от кроличьей норы до дерева, на котором сидел Чеширский Кот.

Воспринимая историю буквально, как делала Алиса, понимаешь, что главной ареной всех ее приключений всегда был язык. «Если бы это было так, это бы еще ничего, а если бы ничего, оно бы так и было, но так как это не так, так оно и не этак! Такова логика вещей!»[56] В своей игре Льюис Кэрролл, этот великий маг, разрушает правила логики и языка. Постоянная смена перспективы снимает условности мира взрослых, отдавая власть абсурду, а повседневность превращается в Страну чудес. «Давай, как будто…» – в мире возможностей Алиса пробует новые роли и словесные обороты, чтобы понять, кто она такая. Ее приключения сродни словесным ребусам и академическим пародиям: от яйцеголового Шалтая-Болтая до Синей Гусеницы, поучающей Алису с высоты своего гриба как самый настоящий тьютор.

Кстати, родившаяся в Оксфорде Филлис Дороти Джеймс, автор детективных романов, будучи ребенком, постоянно спрашивала себя: действительно ли Хампти-Дампти свалился со стены без посторонней помощи? Иными словами, имел место несчастный случай или преступление?

Льюис Кэрролл превратил Оксфорд в столицу фантазии и абсурда. Столетием позже Джон Рональд Руэл Толкиен выпустил оттуда в мир хоббитов, а Клайв Стейплз Льюис прямиком через платяной шкаф вывел нас в Нарнию.

Названные экзотические порождения профессорского романа – не что иное, как попытки бегства из академической повседневности в страну фантазии, вылазки в мифические миры бессознательного и детства.

Самый свежий пример оксфордской традиции – детские фэнтези Филипа Пулмана, выпускника Эксетер-колледжа. В романе «Северное сияние», первом томе трилогии «Темные начала», действие происходит в воображаемом Оксфорде, в Джордан-колледже, подобно грибнице, широко разветвившемся со времен Средневековья.

В начале 1879 года молодой священник и поэт Джерард Мэнли Хопкинс отправился из Оксфорда в Годстоу вверх по реке. Однажды, будучи студентом, он уже проходил по Темзе этим классическим путем, как и многие до него. Тем больнее ему было видеть на берегах реки множество поваленных деревьев. По возвращении он написал элегию о тополях Бинси – экстатическую, жалобную, каждой гласной, каждым слогом своим рыдающую: «Мои тополя дорогие, чьи легкие станы срубили / Срубили, заткнули прыгучее солнце в листве / Все пали, пали, все пали…» Будучи иезуитом, Хопкинс, капеллан церкви Св. Алоизия, ощущал себя в тогдашней антикатолической оксфордской атмосфере почти в такой же изоляции, как и его знаменитый предшественник Дунс Скот. Скоту и «серой красоте» его Оксфорда Хопкинс посвятил сонет – одно из самых нежных оксфордских стихотворений, первая строка которого имитирует вибрирующую разноголосицу городских колоколен: «Башенный город, ветвистый меж башен; / Эхо кукушки, рой колокольный, жаворонка трели, / Граем грачиным, рекой окруженный…»

Подобно пению сирен, разносился манящий призыв Оксфорда над Атлантикой. С тех пор как в 1831 году Вашингтон Ирвинг стал почетным доктором университета, почти все значительные американские писатели xix века, путешествуя по Европе, делали обязательную остановку в Оксфорде (или в Стратфорде-на-Эйвоне). Ральф Уолдо Эмерсон и Натаниэль Готорн, Герман Мелвилл, Марк Твен, Генри Джеймс – все они приезжали и восторгались. «Омываемый зелеными волнами древний коралловый риф с выдающимися вперед уступами – таков Оксфорд», – написал Мелвилл в мае 1857 года. Отдельно он похвалил виноград («мягкий, как зеленое сукно бильярдного стола») и изменения к лучшему в английском монашестве: «Если тамплиеры представляли собой нечто среднее между монахами и солдатами, то нынешние – между монахами и джентльменами».

Оксфорд как пастораль учености, коллегиальной и сельской жизни, для писателей Нового Света слился с понятием о европейской культуре. И хотя даже Эмерсон замечал, что колледжи – на самом деле высшие школы для высших классов, а не для бедных, в Англии такое положение вещей казалось закономерным, как монархия. Восхищение американских студентов и туристов Оксфордом тем временем только возрастало, и Макс Бирбом написал: «Американцы имеют право на существование повсюду в мире, но это право не удается распространить на Оксфорд». Впрочем, это не остановило Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, когда он решился облагородить своего Великого Гэтсби намеком на оксфордское образование.

Лучше, чем кто бы то ни было другой, любовь своих соотечественников к Оксфорду описал Генри Джеймс, прототип американца-англофила. Там они находят неповторимое сочетание чувства и просвещения, честолюбия и легкости бытия: «Оксфорд придает сладость труду и достоинство досугу». В одном из ранних рассказов A Passionate Pilgrim[57] (1871) Генри Джеймс выводит смертельно больного американца по имени Клемент Сирл, который перед смертью возвращается туда, где учился. «Думаю, никакое иное место в Европе не пробуждает в наших варварских сердцах столь пылкого восхищения», – говорит Сирл сопровождающему его в поездке другу. Сады колледжей видятся ему «самыми прекрасными в Англии, а их плоды – самыми спелыми и сладкими плодами английской системы… тут можно навсегда погрузиться в траву, пребывая в счастливой убежденности, что вся жизнь – один большой старый английский сад, а время – бесконечный файв-о-клок». «Но разве эта идиллическая картина не есть величайшая из иллюзий? – спрашивает себя Сирл в Оксфорде перед самой своей кончиной. – Разве все это не прекрасная ложь?»

На кладбище Холивелл, где Сирл созерцает английский газон из-под земли, в 1975 году был похоронен американский писатель Джеймс Блиш. Осевший в Англии, подобно Генри Джеймсу, он получил известность главным образом как фантаст благодаря участию в кинопроекте «Звездные войны». Но в 1964 году этот горячий поклонник Оксфорда из Нью-Джерси написал биографический роман о Роджере Бэконе под названием «Доктор Мирабилис». В сторожке, когда-то стоявшей на Фолли-бридж, францисканский ученый xiii века оборудовал лабораторию и проводил эксперименты, потрясшие Европу: он предвидел изобретение пороха и появление летающих машин – подлинный научно-фантастический персонаж Средневековья.

А в 1896 году вышел роман, пошатнувший основы оксфордского мифа, – «Джуд Незаметный» Томаса Гарди. В нем писатель рассказывает историю неудачника по имени Джуд Фоули, мечтавшего вырваться из тьмы невежества к свету, в «рай учености». Выросший в провинции среди простых людей, он отправляется в Крайстминстер (читай: Оксфорд), чтобы изучать теологию. Но во всех колледжах, включая Биб лиол (читай: Баллиол-колледж), его отказываются принять. Человек, страстно желающий учиться, но не имеющий денег, подобный Джуду, без средств и связей, не имел шансов попасть в университет высшего класса. И до самой своей преждевременной кончины так и проработавший каменщиком Джуд – какая ирония! – вынужден был ремонтировать стены, закрывшие ему путь к учебе.

Морализаторский роман с героем из рабочих, закончившим жизнь в нищете да еще и в Оксфорде: какое оскорбление! В обществе успеха на исходе викторианской эпохи роман был воспринят в штыки. Мол, «Джуд Незаметный» разрушает национальный миф. Лишь гораздо позднее, после университетской реформы, Томаса Гарди избрали почетным доктором университета (1920). В наши дни в оксфордском Иерихоне открылся паб, названный в честь Джуда. А в 1996 году Майкл Уинтерботтом снял по роману фильм, в котором с блеском сыграла Кейт Уинслет.

«Джуд Незаметный» Гарди – классический оксфордский роман, особый жанр, оформившийся и приобретший огромную популярность в xix веке. Его главный герой, как правило, студент, вынужденный преодолевать серию моральных и духовных испытаний, чтобы найти свой путь. В большинстве оксфордские романы скорее напоминали «Путь повесы», чем «Путь паломника»[58]. В базовый учебный план Оксфорда и его колледжей (независимо от избранной специальности) неизменно входят игра, разного рода состязания, пьянство и женщины. Подобный образ жизни блестяще описан в «Пенденнисе» Уильяма Теккерея. Главный герой его, Артур Пенденнис, потерпевший крах в своем колледже Св. Бонифация (Пемброк-колледж), в остальном демонстрирует снобизм вполне оксфордского масштаба. Так, «встретив в холле определенных людей очень низкого происхождения», юный Пен неизменно принимает ароматическую ванну.

Читатели всегда ценили картинки из экзотического мира социальной элиты, особенно когда Оксбридж оставался уделом привилегированных классов. Колледжи окружала аура закрытых клубов и загородных усадеб, причем из самых экс центричных – с собственными обрядами инициации, своими дресс-кодом и сленгом. Университетские романы повествуют об этих странных обычаях подобно тому, как экспедиционные журналы описывают образ жизни далеких горных народов. Согласно исследованию 1989 года, действие в общей сложности пятисот тридцати трех романов полностью или частично разворачивается в Оксфорде. Популярность жанра остается неизменно высокой начиная с романа Эдварда Брэдли «Приключения мистера Вердана Грина, первокурсника Оксфорда» (1853–1857) и простирается далеко за «Возвращение в Брайдсхед» Ивлина Во (1945). Не помог даже приговор, вынесенный Джулианом Барнсом: «Запретить бы лет на двадцать романы, действие которых происходит в Оксфорде или Кембридже».

Но самым блестящим и сложным оксфордским романом стала реальная жизнь Оскара Уайльда. То, что другие только описывали, он проживал всем существом. Будучи студентом Магдален-колледжа, писатель специализировался на искусстве как образцовый эстет. Его комнату в колледже украшали перья павлинов, лилии и греческие статуэтки из Танагры. «День ото дня мне все труднее поддерживать уровень жизненных устремлений, достойный моего голубого фарфора», – высказался он однажды, и его процитировал журнал Punch. Оскар Уйальд в совершенстве владел важнейшей из оксфордских добродетелей: быть приятным во всех отношениях. По сути, все его творчество – вариация этой манеры поведения.

На протяжении четырех лет обучения Уайльд пестовал свои афоризмы, изящные позы, остроты, шутки и – на первый взгляд безо всякого труда – классическое образование. Кумиром Уайльда был Уолтер Пейтер, член Брасенос-колледжа и друг прерафаэлитов. Для студентов поколения Уайльда пейтеровские исследования искусства Ренессанса стали библией эстетизма. При этом Пейтер рекомендовал студентам читать также Платона. В «Диалогах» они находили оправдание собственным мечтам – размышления об идеальном государстве, апологию мужской красоты, любовь к юношам как источник вдохновения. «Левая нога у него – просто греческая поэма», – с восхищением говорил Уайльд о некоем бегуне на длинные дистанции. Столь легкомысленное обхождение как с античным, так и с собственным гомоэротизмом казалось современникам подозрительным.

Одним из «юных оксфордцев», встреченных Уайльдом в Магдален-колледже, куда он в очередной раз вернулся с визитом, оказался «по-гречески грациозный» лорд Альфред Дуглас по прозвищу Бози. Любовь к нему сыграла в жизни поэта роковую роль. Хуже, чем характер Бози, были только его стихотворения, и все же одно из них приобрело популярность и цитировалось весьма часто, пока шел судебный процесс над Уайльдом: «Я любовь, которая не смеет произнести свое имя». Речь, в 1895 году произнесенная писателем в Олд-Бейли в свою защиту, привлекла внимание общественности к тесной связи эллинизма и гомосексуальности в стенах викторианского Оксфорда. Два года спустя в De Profundis поэт подвел печальный итог: «В моей жизни было два важнейших поворотных момента: когда отец послал меня в Оксфорд и когда общество сослало меня в тюрьму».

Макс Бирбом изучал древнюю филологию, подобно своему кумиру Оскару Уайльду, впрочем, не принуждая себя к выполнению требований выпускного экзамена. «Оксфорд, – жаловался он во время пребывания здесь в 1890 году, – немного похож на Манчестер, через который когда-то пришел Аполлон. Он полон отвратительных трамваев и кирпичных новостроек… это настоящий бунт пошлости». Остаток долгой жизни «несравненный Макс» (по выражению Бернарда Шоу) посвятил существованию в образе денди, стараясь выглядеть всегда так, словно только что «вылез из шляпной картонки»: «Я был скромным, жизнерадостным юношей. Оксфорд сделал меня невыносимым». Между делом он создал около двух тысяч карикатур; писал эссе, рассказы, даже выпустил сильно переоцененный современниками роман, ставший бестселлером, – «Зулейка Добсон» (1911).

Зулейка приезжает в Оксфорд навестить дедушку, ректора колледжа Иуды (читай: Крайст-Черч-колледж). Роковая женщина столь прекрасна, что и у древних каменных изваяний при виде ее пот выступает на лбу. Она кружит головы не только студентам, но и надменному герцогу Дорсетскому, но ни на чьи ухаживания не отвечает. И вот, во время ежегодной гребной гонки, все ее поклонники, прыгнув в реку, совершают коллективное самоубийство. Оксфордская пародия, ироническая лебединая песнь культа денди fin de si'еcle. С тех пор толстый слой пыли покрыл как саму цветастую прозу Бирбома, так и эдвардианские иллюстрации к «Зулейке» на стенах отеля «Рэндольф», написанные Осбертом Ланкастером.

«Одни приехали в Оксфорд, чтобы охотиться на лис, другие – чтобы носить слишком просторные и слишком странные плащи, третьи – чтобы выступать за свой колледж в гребных гонках, и лишь немногие – для того чтобы работать». Такая формулировка прозвучала в приветственной речи ректора одного из колледжей, обращенной к первокурсникам, в романе Комптона Маккензи «Зловещая улица» (1913–1914): действие третьей части разворачивается в городе «грезящих шпилей». Культ Оксфорда неразрывно связан с английским патриотизмом. Герой Маккензи, студент Майкл Фейн, убежден, «лучшее в Оксфорде есть лучшее во всей Англии, а лучшее в Англии есть лучшее, чего достигло человечество». Маккензи учится в Магдален-колледже – там же, где учился когда-то Оскар Уайльд и где в 1925 году «в помещениях благородной отделки» квартировал еще один придворный поэт – Джон Бетджемен.

В те времена студенты были двух типов – hearties и aesthetes – поклонники физической силы и эстеты. Первые занимались греблей, пили пиво, носили галстуки своих колледжей и производили много шума. Бетджемен и подобные ему книжники носили экстравагантные шелковые галстуки, длинные волосы и «не имели представления, где расположены их спортивные площадки». Сэр Исайя Берлин вспоминает сверстника из эстетов, ответившего на вопрос, в каком колледже он учится:

«Мой дорогой, я просто не могу вспомнить». Эстеты собирались на рюмочку шерри у Джорджа Альфреда Колкхорста, доцента-испаниста. На шее у Полковника, как его называли, всегда висел на веревочке кусок сахара, «чтобы подсластить беседу», а еще он непременно имел при себе маленький слуховой рожок, «чтобы ловить меткие замечания». В одном из самых популярных английских поэтических сборников xx века «Созванные колоколами» (1960), своего рода стихотворных мемуарах, сэр Джон Бетджемен описывает Оксфорд «золотых двадцатых» – молодых литераторов, стареющих денди и бесконечные вечеринки с шампанским – «…ибо жизнь была легким завтраком, завтраком без конца».

К эстетскому кругу Бетджемена принадлежал миллионер и меценат Эдвард Джеймс, прозванный Ганимедом в честь прекрасного юноши, служившего виночерпием у Зевса. Потолок своих комнат в Крайст-Черч-колледже Джеймс выкрасил в черный цвет, стены обил серебристым шелком.

А в соседнем дворе в то же время писатель У. Х. Оден тренировался в искусстве серьезного развлечения. В затемненных комнатах поэт, который терпеть не мог дневной свет, облачившись в черный, чересчур просторный для него сюртук, принимал друзей-поэтов – Стивена Спендера, Луиса Макниса и Сесила Дэй-Льюиса, учившихся тогда же в Оксфорде, разрабатывал с ними план марксистской мировой революции и читал вслух свои стихи. В 1956 году глава «Банды Одена» вернулся в Оксфорд, теперь – профессором поэзии.

Однако по эксцентричности ни один из оденовских однокашников не мог превзойти Гарольда Эктона. «Назад к красному дереву!» – активно призывал он. Его комната была выкрашена в лимонно-желтый цвет, а со своего балкона он на весь двор Крайст-Черч-колледжа через мегафон декламировал свои стихи и «Бесплодную землю» Т. С. Элиота. Те, кто «следил за собой», носили в те времена сшитые по моделям Эктона оксфордские сумки и неряшливого вида штаны с поясными складками. Любимым занятием Эктона, если верить справочнику «Кто есть кто?», была охота на филистеров. Да, он был настоящим снобом и знатоком, последним из великих английских эстетов, более экзальтированным, чем даже Энтони Бланш, яркий персонаж «Возвращения в Брайдсхед», прототипом которого и послужил. В том же романе, заставляя своего Себастьяна выходить на улицу с плюшевым медвежонком под мышкой, Ивлин Во имел в виду, конечно же, Джона Бетджемена, разгуливавшего по Оксфорду с плюшевым Арчибальдом Ормсби-Гором.

Брайдсхедский стиль, мирок академических павлинов и воркующих голубей, провоцировал не только hearties. В 1929 году Д. Г. Лоуренс написал саркастическое стихотворение «Голос Оксфорда», в котором высмеял оксфордский акцент, опознавательный знак элитарных слоев общества: «И, ах, столь соблазнительно превосходя / столь соблазнительно / самоуничижительно / пренебрежительно / превосходя – / Мы не будем пока что настаивать на этом / но мы же / мы же / вы же сами знаете / что мы самые лучшие». Сколько раз приходилось ему слышать жеманные, лениво-задумчивые интонации в салоне леди Оттолин Морелл в ее поместье Гарсингтон, где собирались лондонские Bloomsberries[59] и молодые умники из близлежащего Оксфорда? Особый «аромат конюшни» богемных современников, которого начисто был лишен Стивен Спендер, учившийся, между прочим, непосредственно в источнике «оксфордского акцента». В автобиографии «Мир в мире» (1951) Спендер описывает университет как «порабощенное классовыми предрассудками сообщество». Правильное происхождение, престижная частная школа и деньги играли там решающую роль; и те, кто был этого лишен, оста вались «в Оксфорде исключенными из Оксфорда». Но даже острее, чем собственное положение аутсайдера, Спендер воспринимал изоляцию университета, его равнодушие к проблемам, волновавшим современников: социальным конфликтам, политическим переломам в Европе 1930-х: «Мы были разобщенным поколением, поколением Гамлетов, обнаруживших, что мир разошелся по швам, но не сумевших скрепить его заново».

Как раз когда мир лежал в развалинах, когда даже старый Оксфорд, казалось, погиб, в 1945 году вышел роман Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед» – ностальгическая панорама Аркадии былых дней – университета 1920-х, столь безжалостно раскритикованного бывшим однокашником Стивеном Спендером. Ивлин Во рассказал историю дружбы между Чарлзом Райдером и Себастьяном Флайтом, историю католической дворянской семьи, создав гламурный роман. Оксфорд плюс аристократизм плюс пикники на земляничной поляне – таким коктейлем предстает у Ивлина Во – Great English Classic (Великая Английская Классика), или G. E. C., по терминологии Нэнси Митфорд. Слабые стороны, которые писатель прекрасно видел сам, лишь способствовали успеху этой романтизированной исторической панорамы, особенно после экранизации с Джереми Айронсом в главной роли (1981).

Ни один роман не оказал такого влияния на формирование нынешнего образа Оксфорда, как «Возвращение в Брайдсхед». Число туристов и плюшевых медведей в городе возросло многократно. Однако с такими последствиями популярности университет справлялся лучше, чем собственно с «образом Брайдсхеда». Летом 1986 года вечером после экзамена от передозировки алкоголя и героина погибла студентка. Смерть в Оксфорде попала на первые полосы, ведь умерла не просто студентка, а дочка министра Оливия Чэннон, и нашли ее тело не где-нибудь, а в Крайст-Черч-колледже, в комнате дружка-аристократа, графа Готфрида фон Бисмарка. Так выглядит «Возвращение в Брайдсхед» в извращенной форме, роковая оборотная сторона мифа. Подобного рода эксцессы – такая же часть Оксфорда, как и аскетизм, а каждый раз, когда в студенческом smart set (избранном обществе) дело доходит до скандала, замешанного на роскоши и непристойности, следует непременная ссылка на «синдром Брайдсхеда», словно жизнь подтверждает литературу.

С романа Ивлина Во после Второй мировой войны началось долгое прощание с «английскими Афинами». Особый академический статус Оксфорда, его славная роль в английской литературе – все было утрачено, все осталось в прошлом. Правда, выпускники Оксфорда и по сию пору играют ведущую роль в литературной жизни страны: это известные историки литературы Джон Кэри, Питер Конрад, Терри Иглтон, Гермиона Ли, поэт и англовед Том Паулин, издатель и писатель Майкл Шмидт, сатирики Ричард Ингрэмс и Джон Уэллс, публицисты Джеймс Фентон, Э. Н. Уилсон, Кристофер Хитченс, Питер Стодхард, Энтони Туэйт, Марина Уорнер, Мелвин Брэгг – в самых разных изданиях и литературных жюри их такое количество, что невольно закрадывается подозрение относительно оксфордской литературной мафии. Множество английских писателей xx века являются выпускниками Оксфорда: это и лауреат Нобелевской премии по литературе Уильям Голдинг, и В. С. Найпол, Джон Бьючан, Грэм Грин и Филип Ларкин, Кингсли Эмис и его сын Мартин Эмис, Кристофер Хэмптон, Уилл Селф, Джулиан Барнс и Джанет Уинтерсон; но едва ли их вдохновлял Оксфорд как таковой. Одним из немногих исключений был выпускник Магдален-колледжа Алан Холлингхерст, лауреат Букеровской премии 2004 года, в чьем романе «Линия красоты» рассказана история Ника Геста, гомосексуалиста и выпускника Оксфорда. Иен Макьюэн – другой автор, живущий в Оксфорде с 2002 года. Работая над одной из сцен своего берлинского романа «Невинные» (1990), он консультировался с доцентом кафедры патологии Мертон-колледжа. Вот в чем для писателя преимущество Оксфорда – в радиусе километра он с гарантией отыщет специалиста почти по любой заинтересовавшей его теме. А сами темы Макьюэна не имеют отношения к Оксфорду, в котором он, между прочим, жил до 2002 года.

Айрис Мердок – случай, исключительный во всех отношениях. Она училась, преподавала и жила в Оксфорде, знала город и его жителей, как мало кто другой. В ее романах Оксфорд являет собой особую форму духовной жизни. Самопознание, свобода и детерминизм, мораль и сексуальность: в центре ее книг философские, экзистенциальные проблемы. Роман для Айрис Мердок – «комната отражений», и многие персонажи окружены аурой «преподавательских гостиных». В философском романе «Книга и братство» (1987) писательница рассказывает историю друзей, вновь встретившихся на балу в своем колледже через тридцать лет после окончания. История страстей, идеологических конфликтов и разочарований («все мы когда-то были марксистами»), панорама эпиграфических lost causes.

Единственный оксфордский роман после «Брайдсхеда», имевший успех не только в Британии, но и за ее пределами, написан испанцем Хавьером Мариасом. «Все души» (1989) – книгу, в которой писатель играет с оксфордскими клише и штампами жанра, – можно считать постмодернистским продолжением «Зулейки Добсон». Молодой испанец, приглашенный преподавать в университете, влюбляется в жену коллеги. Картины из жизни оксфордских донов, увиденные и описанные этим Дон Жуаном, пронизаны прелестью взгляда со стороны, а по остроте не уступают афоризмам Оскара Уайльда. Хавьер Мариас иронически деконструирует оксфордский миф, превращая его в бурлеск. Но очарование остается, как в цирке, и почти через полтора десятка лет следует продолжение: «Твое лицо завтра» (2002).

«Тому, кто не злословит или хотя бы не говорит с подтекстом, суждено здесь жить в той же изоляции, в том же пренебрежении со стороны остальных, что и представителю всякого учебного заведения, за исключением Кембриджа или самого Оксфорда». По мнению Мариаса, у прообразов его персонажей гениально развиты специфические местные способности к сплетням и шпионажу. Не случайно из этого же учебного заведения вышел Джон Ле Карре. В романе «Идеальный шпион» (1986) он описывает становление двойного агента Магнуса Пима. Начало его карьере было положено именно в Оксфорде, где он шпионил за социалистами и марксистами. Впрочем, точно так же в 1950-е в Линкольн-колледже начинал Ле Карре. В действительности, однако, родиной шпионов оказался Кембридж, а вовсе не Оксфорд. И вообще Оксфорд – родина детективов, а вовсе не шпионских романов.

В 1935 году Дороти Л. Сэйерс написала классический университетский детектив – «Вечер выпускников». Главная его героиня, писательница Харриэт Вейн, приехала в свой бывший колледж на встречу выпускников Gaudy Night (ежегодный обед в честь бывших студентов) – так по-английски называется этот роман, в котором впервые освещаются проблемы студентов женского пола, разумеется, не в ущерб расследованию. Моделью выдуманного Шрусбери-колледжа служил Сомервилл, в те времена еще чисто женский колледж, где училась Дороти Л. Сэйерс. Стремясь поупражняться в искусстве дедукции (ну и ради гонорара, конечно), дочь англиканского священника берется за расследование. Впрочем, объяснение, вина и расплата для писательницы важнее, чем действие.

В первом же ее романе – «Чье тело?» (1923) – выведен детектив-любитель благородного происхождения лорд Питер Уимзи, выпускник Баллиол-колледжа. Через двенадцать романов, в «Испорченном медовом месяце» (1937), ему выпала честь сочетаться браком с Хэрриэтт Вейн – разумеется, свадьба состоялась в Оксфорде. Последний роман об Уимзи, «Престолы и господства», который Дороти Л. Сэйерс забросила в 1936 году, написав всего шесть глав, в 1998 году все же увидел свет – его довела до конца Джилл Пейтон Уолш, писательница, которая, прочитав в юношестве Gaudy Night, загорелась настолько, что поставила на кон все, только бы поступить в Оксфорд.

В XX веке университетский детектив превратился в весьма прибыльный подвид оксфордского романа. Очередным классическим образчиком жанра стал роман «Смерть в президентской квартире» (1936), написанный Дж. И. М. Стюартом, впоследствии профессором Крайст-Черч-колледжа. Наряду с исследованиями о Шекспире, Джойсе и прочих почтенный дон под псевдонимом Майкл Иннес написал около пятидесяти романов, и действие многих из них происходит в Оксфорде. Его инспектор Эпплбай – прожженный циник, лишенный иллюзий до крайней степени, какая возможна лишь в Оксфорде. Лирик Сесил Дэй-Льюис, профессор поэзии в Оксфорде и «придворный поэт» (несмотря на юношеские симпатии к коммунистам), тоже опубликовал около двадцати детективных романов под псевдонимом Николас Блейк. По самому известному из них Клод Шаброль в 1969 году снял фильм: «Пусть зверь умрет». И уж кто бы мог подумать, что даже органист церкви Св. Джона Роберт Монтгомери в свободное время пишет криминальные романы под псевдонимом Эдмунд Криспин? Его детектив-любитель Джервиз Фен, профессор английской литературы в Оксфорде, – весьма характерный представитель академической школы расследований.

Нигде вы не найдете преступлений изысканней, донов хитрее, а следователя начитаннее, чем в оксфордском детективе – ведь именно в Оксфорде интеллект убивает. Одни рассказывают об убийствах xiii века (Иен Морсон), другие – о преступлениях конца 1960-х, когда здесь учился Билл Клинтон (Аарон Х. Баркен). Иен Пирс написал эзотерический триллер, разворачивающийся в академической среде Нью-колледжа в 1663 году – «Перст указующий» (1997). Давно уже разнообразят сцену женские детективы: от «Оксфордской крови» леди Антонии Фрэзер (1985) до оксфордских триллеров Вероники Столлвуд. А желающие подробнее изучить академически-криминальное избирательное сродство могут посетить ежегодную конференцию «Тайна и преступление» в колледже Св. Хильды, где училась известная писательница криминального жанра Вэл Макдермид.

Впрочем, самые популярные оксфордские детективы всех времен и народов пишет выпускник Кембриджа Колин Декстер. С 1966 года он живет в Оксфорде, и многие годы был членом экзаменационной комиссии университета – опыт, использованный в романе «Безмолвный мир Николаса Куинна» (1977). Куинна там отравили, подсыпав цианистого калия в шерри, за то, что он хотел воспрепятствовать прибыльной сделке: разглашению экзаменационных вопросов. По-византийски запутанные романы Декстера становятся бестселлерами, их экранизации имеют успех повсюду в мире во многом благодаря главному персонажу – инспектору Морсу. По ту сторону Брайдсхеда описывается и повседневная городская жизнь: окраинные кварталы; пивные, вплоть до Вудстока – площадки своеобразного туризма по местам преступления: «Это оксфордское преступление, и нужен житель Оксфорда, чтобы его раскрыть». Как сообщил мне (весьма прочувствованно) Колин Декстер, он несет ответственность за восемьдесят одно убийство в этом славном городе и среди его жертв – три ректора: «Думаю, я превратил этот город в мировую столицу убийств». На самом же деле за последние сорок лет в университетских колледжах произошло всего два убийства.

Там, где сияет «Свет мира»: искусство в Оксфорде

Сегодня я был в Оксфорде – там, где все юные лорды и раджи огромной воронкой всасывают знания. Невероятный музей для учащихся, музей, в котором хочется остаться на год, чтобы со вкусом исследовать все эти древности.

Оскар Кокошка (1928)

Оксфорд – город книг, слов и словарей, мир понятий и абстракций. Изображения, как мне поначалу казалось, ведут в этом царстве рассудка скорее метафорическое существование: они вторичны, подобно теням в платоновских пещерах. Правда, здесь есть Эшмоловский музей, собравший все, что радует глаз. Остальное, думал я, – архитектура, и уж тут грех жаловаться. Потом я стал ходить по колледжам, заглядывая в библиотеки, столовые, часовни… Повсюду картины, бюсты, статуи, скульптуры из мрамора и бронзы, витражи, резное дерево, как будто каждый колледж – сам по себе музей.

От средневековых миниатюр Бодлианской библиотеки до портретного изображения Билла Клинтона работы Рональда Б. Китая в Юниверсити-колледже – все свидетельствует о том, что Оксфорд – еще и город изображений. Они рассыпаны по городу, скрыты в преподавательских гостиных и доступны отнюдь не всем и не всегда. Начнем с того, что имеется в открытом доступе, – к примеру, с Эксетер-колледжа. В викторианских сумерках часовни сияет «Вифлеемская звезда», картина прерафаэлитской мощи, гобелен, вытканный по наброску Эдварда Бёрн-Джонса (1887). Трое ткачей на протяжении двух с лишним лет работали над этим монументальным творением: исполненные радости подчеркнуто удлиненные фигуры среди лилий, роз и нарциссов, как на флорентийском цветочном гобелене раннего Ренессанса. Первый большой заказ фирмы Морис & Co, со временем сделавшийся самым популярным настенным панно религиозного содержания, ныне существует в десяти вариантах, но в часовне он хронологически самый первый.

Уильям Моррис и Эдвард Бёрн-Джонс познакомились в Эксетер-колледже, куда поступили в 1853 году изучать теологию. Оба хотели быть священниками, а стали сторонниками Оксфордского движения. Но Моррис по прозвищу Топси, характеризуемый наставником как «весьма неотесанный и необразованный молодой человек, не проявляющий особого литературного вкуса и способностей», вскоре увлекся Джоном Рёскином и апофеозом готики, отдав ему явное предпочтение перед реформами кардинала Ньюмена – так же как и его друг из Бирмингема. В Оксфорде Бёрн-Джонс впервые переживал средневековые мистерии, на всю жизнь вдохновившие его как художника.

«В упоенье возвращался я пешком вдоль реки… И видел внутренним взором картины давно минувших дней: аббатство, длинные процессии верующих, крестные знамена, платья хористов, епископские жезлы, воодушевленных рыцарей и дам по берегам реки, соколиную охоту, роскошь золотого века… Не могу вспомнить, чтобы хоть когда-нибудь впоследствии мне довелось пережить столь же несказанное посещение иного мира, интенсивность которого причиняла мне столь сильную боль, что, казалось, голова моя вот-вот расколется», – записал в 1854 году Эдвард Бёрн-Джонс в дневнике после посещения развалин аббатства Годстоу.

В том же году друзья заприметили у одного галериста с Хай-стрит картину, наилучшим образом отвечавшую их эстетическим и религиозным идеалам, – «Возвращение голубя к ковчегу» Джона Эверетта Милле. Картина принадлежала директору университетской типографии Томасу Комбе, в собрании которого друзья впервые увидели также произведения Хольмана Ханта, Данте Габриэля Россетти и других прерафаэлитов. Два года спустя, встретившись с Россетти, они полностью посвятили себя искусству. Моррис стал движущей силой движения Arts & Crafts, а Бёрн-Джонс – одним из самых загадочных символистов.

В 1857 году они вернулись туда, где учились. Россетти предложил знаменитому дискуссионному клубу «Оксфорд-Юнион» цикл настенных росписей для нового зала дебатов и хотел непременно воплотить свой замысел в жизнь вместе с друзьями-художниками: серию сцен из легенд о короле Артуре, это героико-патриотическое ядро викторианской рыцарской романтики. Однако совместное творение прерафаэлитов с их избытком энтузиазма и недостатком опыта весьма скоро поблекло на плохо оштукатуренной кирпичной стене и почти выцвело, ныне напоминая прекрасное привидение. Последующие попытки Морриса вдохнуть цвет в творение дилетантов не помогли, как и недавние реставрационные работы.

В том же 1857 году Россетти и Бёрн-Джонс встретились в Оксфордском театре с молодой женщиной, чью болезненную красоту Бернард Шоу охарактеризовал так: «Будто она только что встала из египетской гробницы в Луксоре». Джейн Бёрден, дочь конюха, оказалась идеальной моделью для прерафаэлитов. Россетти стал ее невротическим любовником, Уильям Моррис – нелюбимым мужем. На свадьбу, состоявшуюся в 1858 году в оксфордской церкви Св. Михаила, Бёрн-Джонс подарил им шкаф, расписанный сценами из чосеровского «Рассказа аббатисы». Моделью Марии послужила Джейн; впрочем, ангелы тоже казались благочестивыми перерождениями этой роковой женщины. В правом нижнем углу художник расположил портрет Чосера, чьи книги сопровождали друзей по жизни, начиная с совместного чтения в Эксетер-колледже и до одного из самых прекрасных произведений книжного искусства xix века – Келмскоттского издания Чосера 1896 года с иллюстрациями Бёрн-Джонса, которое Моррис отпечатал на ручном станке.

Сегодня этот свадебный шкаф – один из ярчайших экспонатов зала прерафаэлитов в Эшмоловском музее в окружении картин из собрания печатника Томаса Комбе. Будучи сторонником Оксфордского движения, он с энтузиазмом приветствовал и обновляющее течение прерафаэлитов. И, похоже, именно в картине Хольмана Ханта «Свет мира», приобретенной Комбе в год написания (1853), воплотилось для него эстетическое откровение новой веры. В утренних сумерках Христос с фонарем в руке стучится в запертую дверь, возле которой все заросло сорняками. Картина Ханта тиражировалась миллионами экземпляров и превратилась в средоточие викторианской духовности, в икону эпохи, пропитанную символизмом, исполненную чувства и гиперреалистических деталей, тяжелых и сладких, как сливовый пудинг. Я помню эту картину с тех времен, когда меня готовили к причастию; позднее я встречал ее у старьевщиков в виде гравюр в старых рамах, пока в конце концов не увидел оригинал в Оксфорде. Вдова Комбе передала картину Кибл-колледжу, и в его часовне построили специальный боковой придел для самого популярного духовного изображения Англо-католической церкви. Колледж, тогда уже испытывавший финансовые затруднения, за шесть пенсов позволял посетителям любоваться виртуозной игрой света, однако художник, узнав об этом, пришел в такую ярость, что в 1900 году написал копию и подарил собору Св. Павла. С тех пор Оксфорд потерял монополию и на этот «Свет мира».

В университетских часовнях религиозное искусство прерафаэлитов вполне на месте. Нигде в мире не удастся проследить развитие их витражного искусства полнее, чем в Оксфорде. В 1858 году Эдвард Бёрн-Джонс сделал эскиз первого церковного окна для собора Крайст-Черч: шестнадцать сцен из жизни Св. Фридесвиды. Сияющая, очень высокой плотности средневековая мозаика с динамичными фигурами, тогда еще мало походившими на статуи (в отличие от более поздних его работ, где линии сделались более стилизованными и простыми, формы – более четкими, а цвета – гораздо более скромными). Бёрн-Джонс создал пять витражей для собора Крайст-Черч, последний – в 1878 году: Св. Катарина с чертами Эдит Лидделл, умершей в юности сестры кэрролловской Алисы. Напротив нее играет на шарманке Св. Цецилия, покровительница музыки; бумажные эскизы сопровождающих их ангелов в 1940-е годы продавались на аукционе Christie’s по пять фунтов каждый.

С тех пор как в 1861 году Уильям Моррис основал в Лондоне свою первую фирму, Бёрн-Джонс работал вместе с ним. Их первый витраж для колледжа – восточное окно часовни Сент-Эдмунд-холла: распятие (1865); последняя совместная работа – окна часовни Манчестер-колледжа (1893–1896), истинный луч света в сердце традиционной викторианской архитектуры. На южной стене – несколько аллегорических фигур Христовых добродетелей, напротив – «Шесть дней Творения»: ангелы в темно-красных одеждах, в руках у них голубая планета, магические сферы творения со словами Дид ро: «Дайте Богу больше пространства». Моделью для ангелов служила Мэй Моррис, дочь художника. Никто другой ни в Англии, ни даже на континенте не умел тогда делать столь изумительных витражей, как Моррис & Co. А ведь и самой техникой, и глубоким чувством материала Уильям Моррис был обязан наглядным урокам, полученным в Оксфорде: «Окну Томаса Беккета» (ок. 1340) в соборе Крайст-Черч, «Окну Лилий» в церкви Св. Михаила (xv в.) и особенно витражам в часовне Мертон-колледжа (1289).

Не нужно быть специалистом, чтобы поддаться очарованию расцвеченных окон, и для этого нет места лучше, чем Оксфорд. Вот что появилось там лишь в 1622–1641 годах: исполненные библейской радости бытия витражи с элементами фламандского маньеризма, созданные двумя художниками ван Лин из Эмдена – Бернардом и Абрахамом. Старший, Бернард, занимался часовнями Уодхэм-колледжа и Линкольн-колледжа; его брат (или кузен) Абрахам работал в часовнях Куинс-колледжа, Баллиол-колледжа, Юниверсити-колледжа и Крайст-Черч-колледжа. В соборе Крайст-Черч вы найдете мой самый любимый витраж этих мастеров: монументальное изображение Ионы на фоне Ниневии.

Около 1632 года, еще до начала гражданской войны, когда пуритане Кромвеля убрали из храмов Божьих все, что услаждало взор, лондонский ювелир Ричард Гринбери создал несколько гризайлевых витражей для Магдален-колледжа – фигуры святых, епископов и королей в полный рост. Краски цвета сепии окрашивают вестибюль часовни в теплые кофейные тона. Самый большой витраж западного окна, «Страшный суд», перед войной (в 1939-м) был помещен в безопасное место и установлен обратно лишь в 1996 году. Падение в ад, Вознесение на небеса, ангелы с трубами, Христос на радуге, а ниже, на фарфоровой табличке, надпись, напоминающая об удивительной любви, начавшейся здесь. Двое бывших студентов, Минни Макмиллан и Джон из Калифорнии, финансировали реставрацию окна «в благодарность за брак, заключенный в этой часовне в Иванов день 1975 года». Счастье и стекло порой бывают долговечны.

А вот в современной живописи по стеклу Оксфорду не очень везет, и не только с Марком Шагалом, но и с Джоном Пайпером. Английский художник сделал наброски пяти абстрактных композиций для часовни Наффилд-колледжа (1961); самое прелестное из его окон ныне можно увидеть в норманнской церкви в Иффли. Животные возвещают о рождении Иисуса Христа латинскими изречениями: «Христос родился!» – кричит Петух, устроившийся на верхушке Древа Жизни. «Когда? Когда?» – крякает Утка. «Нынче ночью», – отвечает Ворона с соседней ветки. «Где? Где?» – спрашивает Сова. «В Вифле-еме! В Вифле-е-ме!» – блеет под деревом Овца.

Зверинец расписного стекла, в звукоподражании не менее виртуозный, чем в яркости красок, – самое поэтичное и радостное из известных мне изображение Рождества Христова (эскиз 1982 года, витраж выполнен Дэвидом Уосли после смерти Пайпера в 1995 году).

Художников тянуло в Оксфорд всегда, задолго до того, как «грезящие шпили» в живописном изображении заполонили открытки. В 1669 году Дэвид Логган, художник из Данцига, был назначен университетским гравером. Его городские пейзажи из серии офортов «Оксфорд в иллюстрациях» (1675) воспроизводят город и колледжи с фотографической точностью. Жанровые художники и карикатуристы тоже находили в Оксфорде множество сюжетов: от кучеров до донов, которых особенно любил изображать Томас Роулендсон: пьянство и копуляции в обществе академиков георгианской эпохи. Более семидесяти видов Оксфорда маслом, акварелью, в технике офорта оставил один только вездесущий Уильям Тёрнер.

На протяжении столетий университетский город обеспечивал художников выгодными заказами. Строились и перестраивались колледжи, часовни, библиотеки, трапезные, помещения всех видов и назначений. Спонсоры хотели, чтобы их увековечили в скульптурах; ректоры и доны, выдающиеся ученики и благотворители – чтобы с них писали портреты. Самое позднее сразу же после их смерти в часовне, холле или вестибюле должен был появиться памятник или по меньшей мере мемориальная доска. В Бодлианской библиотеке, в экзаменационных школах и в самих колледжах висят сотни портретов кисти Томаса Гейнсборо, Джошуа Рейнольдса и Дэвида Хокни, изобразившего ректора Хэртфорт-колледжа.

В Оксфорде представлено огромное количество скульптур, в особенности xviii и xix веков. К примеру, на лестничной клетке библиотеки Крайст-Черч между каталогом и компьютерами собралась на удивление представительная компания: бюсты Луи Франсуа Рубийака, Джона Бэкона, Френсиса Чентри, Джейкоба Эпстайна и притаившийся в нише скульптурный портрет в полный рост философа Джона Локка, шедевр Майкла Рисбрака (1757). Почти в каждой часовне вас ожидает искусствоведческий сюрприз, а вернее всего не один: в Леди-Маргарет-холле это ранний триптих Эдварда Бёрн-Джонса (1862); в Сент-Эдмунд-холле – алтарный образ валлийского художника Сери Ричардса («Христос в Эммаусе»), а в часовне Нью-колледжа, как будто мало одного Эль Греко («Святой Иаков», 1610), вас ожидают еще витраж Джошуа Рейнольдса (1777) и «Лазарь» Джейкоба Эпстайна (1948), высвобождающийся из гробовых одежд, – скульптура из известняка, воплотившая пафос религиозных сомнений послевоенного времени.

В точности никому неизвестно, какими шедеврами владеют колледжи. Поскольку это частные институты (да и в целях безопасности), они не дают полных сведений о своих собраниях. Вероятно, многие колледжи и сами не знают, какими сокровищами обзавелись на протяжении столетий. В Леди-Маргарет-холле и колледже Св. Анны имеются коллекции произведений английских художников xx века (Стенли Спенсер, Пол Нэш, Дэвид Джонс, Кристофер Вуд и др.), в Вустер-колледже – коллекция архитектурных эскизов от Иниго Джонса до Уильяма Бёрджеса, в Кэмпион-холле – собрание религиозного искусства: от Средневековья до модерна, в Пемброк-колледже – коллекция британского послевоенного искусства (Линн Чэдуик, Элизабет Фринк, Патрик Хирон, Том Филипс и др.). Но произведения искусства отнюдь не всегда доступны для посетителей, за исключением разве что тех, что принадлежат Крайст-Черч-колледжу. Для собрания этого колледжа, несомненно самого крупного и значительного в Оксфорде, в 1968 году была построена картинная галерея. Впрочем, не подчиняется ни городу, ни государству и Эшмоловский музей – университетский музей с мировым именем, подобный музею Фицуильяма в Кембридже и Лондонскому институту Курто.

Американский художник Рональд Б. Китай был «ошеломлен на всю жизнь» рисунками Рафаэля и Микеланджело, представленными в Эшмоловском музее. В конце 1950-х годов Китай бывал там почти каждый день, посещая занятия школы рисования Рёскина. Эту школу, ныне переехавшую на Хайстрит, Джон Рёскин открыл в Университетских галереях, как тогда еще назывался Эшмоловский музей, в 1871 году. Часть коллекции, используемую в качестве учебного материала, Рёс кин передал в собственность университета: около ста пятидесяти своих рисунков, семьдесят семь набросков Уильяма Тёрнера и внушительное собрание прерафаэлитов, к которым когда-то принадлежал и сам. Рёскин преподавал в Оксфорде почти пятнадцать лет, стал первым профессором изящных искусств. До сих пор этот курс пользуется особой популярностью благодаря знаменитым искусствоведам, читающим его, в частности Кеннету Кларку, Эрнсту Гомбриху, Фрэнсису Гаскеллу и Чарлзу Хоупу, выпускнику Баллиол-колледжа, нынешнему директору Варбургского института.

Тем более приятно, что, несмотря на исчерпывающую полноту, с которой в Оксфорде представлено классическое искусство, здесь есть и музей современного искусства. Именно в нем, а не где-нибудь в Лондоне, прошли первые в Британии персональные выставки Йозефа Бойса, Карла Андре и других пионеров авангарда. Не имея собственного собрания, музей с самого основания в 1965 году регулярно организует на своей территории знаковые выставки, дебаты о проблемах восточноевропейского и не только европейского искусства, а также о самых разных аспектах визуальной коммуникации. И все это, при щедрых дотациях города, происходит в здании бывшей пивоварни на Пемброк-стрит.

Ульи с веерными сводами архитектура в Оксфорде

Красоты Оксфорда, по большей части архитектурные.

Макс Бирбом. «Зулейка Добсон» (1911)

Подобно стеклянной пирамиде громоздится над этим городом прошлое, будто весь Оксфорд – один-единственный памятник и одновременно кладбище идей, уложенных вековыми слоями. Я стоял на колокольне церкви Св. Девы Марии, невольно встречаясь глазами с готическими химерами на водосточных желобах, и смотрел вниз на Редклифф-сквер, заглядывал в лабиринты переулков и фронтонов, скользя взглядом по серым крышам колледжей, их зеленым внутренним дворам, вдоль бесконечной вереницы башен, куполов и печных труб. Оглядывая открывшуюся панораму, я чувствовал примерно то же самое, что и герой Томаса Гарди, каменщик Джуд Фоули, приехав в Крайстминстер: «Город раскинулся перед ним, как раскрытый учебник по архитектуре».

В Оксфорде на относительно небольшом пространстве взгляду доступна вся история английской архитектуры: от норманнских культовых сооружений до торговых центров в эстетике постмодернизма. Готика, ренессанс, неоготика, георгианский и викторианский стили – все эти эпохи так или иначе представлены здесь. Кристофер Рен, Николас Хоксмур и Джеймс Гиббс, Уильям Баттерфилд, Эдвин Лаченс, Джеймс Стирлинг – ведущие архитекторы страны – возводили свои шедевры в провинциальном городе, словно считали его второй столицей. Утверждалось, что Гитлер распорядился не бомбить Оксфорд, так как после окончательной победы собирался учредить там центр нацистской администрации для управления покоренной Англией. Однако в отсутствие документальных свидетельств, возможно, следует принять популярную версию: он не стал бомбить Оксфорд, потому что после войны надеялся получить там почетную докторантуру.

Начиная со Средневековья и на протяжении последующих семисот лет в Оксфорде, как и в Кембридже, комплексная архитектура колледжей получила небывалое по многообразию и полноте развитие. Отгородившись от остального мира высокими стенами, священные замки учености, созерцательные в своей исключительности, становились фасадами вовнутрь и задом к улице. Символом соответствующего способа обучения может служить всегда готовая к обороне сторожевая башня ворот с узкой дверкой в мощном портале – игольное ушко в другой мир. Тот, кто входит сюда, привлекает внимание и к себе самому, и к ученому сообществу.

Но не частные холлы, а пришедшие им на смену колледжи стали развивать особую архитектуру, способную отразить их корпоративную самобытность. Прототипом автономного средневекового учебного заведения стал Мертон-колледж, основанный в 1264 году, прародитель всех колледжей. Столовая, дом ректора, часовня – здания группируются вокруг центрального внутреннего двора, будто что-то стягивает их к центру. Скамьи в часовне стоят друг напротив друга, подобно сиденьям для членов правящей партии и оппозиции в нижней палате парламента – позднее эхо взаимного расположения хористов в монастырских церквах. Примечателен лестничный принцип, воплощенный в ансамбле его главного двора Мобквод. Комнаты связаны не коридором, а общей лестницей, каждая существует сама по себе. Жилища студентов размещены по вертикали, а не по горизонтали вдоль одного коридора. Именно расположение комнат в Мертон-колледже, обеспечивающее покой и уединение, послужило образцом для более поздних построек. Лишь в 1870 году Кибл-колледж покончил со средневековым лестничным принципом; его примеру последовали женские колледжи, расположившие комнаты по сторонам коридора.

Через сто лет после первой ласточки епископа Уолтера де Мертона в Оксфорде появился самый впечатляющий с архитектурной точки зрения колледж в тогдашней Англии – Нью-колледж, основанный Уильямом Уайкхэмом, епископом Винчестерским в 1379 году. Поначалу все основные строения задумывались как единое целое и располагались регулярно, как в аббатстве. Трапезная и часовня «спиной к спине» занимали северную сторону двора, почти в четыре раза превосходившего по размерам мертоновский Моб-квод. На втором этаже трапезной была предусмотрена открытая стропильная конструкция, как в главном зале средневековой усадьбы, в самом дальнем конце которой на специальном помосте пировали господа, – как и везде, за high table здесь трапезничали члены колледжа и их гости. Возвышенное положение академической элиты играет особую роль в колледжской мифологии. Хотя, как отмечает Хавьер Мариас, «высоким» стол назывался лишь потому, что стоял на возвышении, а вовсе не из-за того, «что качество блюд на столе либо качество застольных бесед было таким уж высоким».

Прусский зодчий Карл Фридрих Шинкель, путешествуя по Англии в 1826 году, посетил и Оксфорд, но задержался ненадолго, так как особого впечатления город на него не произвел. Колледжи, по его словам, выглядят «очень богато и своеобразно», но «архитектура везде повторяется». В этом Шинкель ошибся. Его противоречивое суждение свидетельствует лишь о том, что повторения являлись необходимой частью архитектурной программы. Часовня и парадный зал, сторожевая башня ворот и библиотека, внутренние дворы и сады – одни и те же элементы, на которых строится колледж, подобно вариациям в фуге Баха.

Помимо структурного родства колледжи связывает и общая манера не доверять моде – как интеллектуальной, так и архитектурной. Ренессансных мотивов, весьма заметных в очертаниях дворца Хэмптон-корт, резиденции кардинала Уолси, не стоит искать в зданиях основанного им колледжа. Крайст-Черч-колледж прочно стоит на столпах готики – настолько прочно, что и в 1640 году над лестницей его парадного зала был воздвигнут веерный свод, совершеннейший анахронизм по тем временам. Похожие своды венчают сторожевые башни ворот Уодхэм-колледжа и Ориел-колледжа (1620–1622), часовню Брасенос-колледжа (1665), а в залах Эксетер-колледжа, Уодхэм-колледжа и Ориел-колледжа имеются еще и окна в готическом стиле, а также веерные своды: в общем, сплошные готицизмы. Что это – готика, пережившая свой век, готика после собственной смерти или сознательная ее реанимация?

Как пишет историк архитектуры Николаус Певзнер, «странный стиль, с которым в Оксфорде сталкиваешься чаще, чем в любой другой части Англии (где неоготика вообще распространена в целом более, чем на континенте), – знак антикварных предпочтений и одновременно неприятия радикальных перемен». Постоянной оглядкой на средневековую архитектуру колледжи вновь и вновь утверждают непрерывность преемственности. В этом всегда была сила Оксфорда, более значимая, чем любые стилистические инновации; но одновременно и его слабость – угроза примитивного традиционализма.

Раскрытой средневековой книгой предстает фасад Бодлианской библиотеки, опутанный позднеготическими декоративными арками, – чистая перпендикулярная готика (1612). Первая неоготическая часовня в Оксфорде – часовня Тринити-колледжа (1691) с оригинальной резьбой по дереву Гринлинга Гиббонса. Довольно поздно, да и то лишь изредка, в архитектуре колледжей проявляются ренессансные мотивы, – ярче всего в ансамбле внутреннего двора Сент-Джон-колледжа Кентербери-квод, где весьма любопытно их переплетение с элементами готики и барокко (1631–1636). Неприятие итальянского Ренессанса, по словам Певзнера, «особенно смущает, ведь Оксфорд играл столь значимую роль в английском гуманизме xv века».

Важнейшие университетские церемонии проходят в помещении Шелдоновского театра. В 1631 году ровесник века молодой профессор астрономии Кристофер Рен сделал эскиз этого «чуда юности», как назвал его друг Рена Джон Ивлин. Театр был первым официальным заказом Рена в Оксфорде, как и часовня Пемброк-колледжа в Кембридже. Так что и то и другое – творения гениального дилетанта.

Величайший архитектор Англии на самом деле вовсе даже не архитектор, а ученый-естественник. Еще в бытность студентом Уодхэм-колледжа, Рен придумывал всякие полезные вещи вроде регистратора погоды или алфавита для глухонемых. Его страсть к решению сложных технических проблем пышным цветом расцвела в подвесных конструкциях крыши Шелдоновского театра. Классическое по силуэту здание сообщает Оксфорду масштабность. Примерно тогда же Рен входил в комиссию по реставрации собора Св. Павла, и это обстоятельство оказало влияние на всю его дальнейшую жизнь. Гораздо позже, давно уже став королевским архитектором и дворянином, он принимал участие в проектировании оксфордских колледжей: в 1681–1682 годах он завершил облик Тюдор-хоф, внутреннего двора Крайст-Черч-колледжа, построив большую сторожевую башню Том-тауэр. Но лично мне больше всего нравится его ранняя работа, солнечные часы Олл-Соулз-колледжа, проект 1659 года. С барочной пышностью расположились они на южной стене библиотеки и отсчитывают время: «Все проходит, но принимается в расчет».

Англия – страна солнечных часов. Древнее гномоническое искусство пестовалось в Оксфорде особо, словно в тенистых владениях колледжей солнце хотели не только учесть, но и научиться заклинать при помощи орнаментальной фантазии, астрономической изощренности и магии латинских изречений. На колоннах первого двора колледжа Корпус-Кристи можно насчитать двадцать семь самых разных солнечных часов – подлинный триумф христианского небесного искусства 1579 года рождения. На стенах Мертон-колледжа, Брасенос-колледжа, Крайст-Черч-колледжа, в их внутренних дворах и садах и даже вместо стекол в окнах лестницы Юниверсити-колледжа – повсюду солнечные часы: их обустройство наряду с украшением водосточных желобов было одним из популярнейших в Оксфорде архитектурных развлечений.

Вернемся в Олл-Соулз-колледж, член конгрегации которого Кристофер Рен когда-то следил за движением звезд и подсчитывал финансы. Его лондонский ассистент Николас Хоксмур спроектировал башни-близнецы для Олл-Соулз-колледжа (1716–1736), странный отзвук готики в георгианской Англии. Хоксмур мечтал с размахом застроить весь город в римско-барочном стиле, однако пожар так и не пришел ему на помощь, как Рену в Лондоне, а оксфордским заказчикам делалось не по себе от его эксцентричности. Ему позволили построить лишь здание Кларендон-билдинг да кое-что для Олл-Соулз-колледжа. Самый смелый проект Хоксмура, ротонду новой библиотеки, уже после его смерти воплотил в жизнь другой человек, шотландец Джеймс Гиббс. А круглая Камера Редклиффа (1737–1748) с уходящим вверх куполом теперь представляет собой самый элегантный книжный мавзолей Англии – смешение барокко Кристофера Рена и классицизма родом из Рима, города, где учился Гиббс. Католик и якобит Джеймс Гиббс создал в Оксфорде только один архитектурный шедевр.

В архитектурный расцвет Оксфорда, пришедшийся на начало xviii века, внесли вклад еще двое дилетантов. Генри Олдрич, декан Крайст-Черч-колледжа, решил добавить к своему колледжу еще один жилой блок – так появился квартал Пекуотер-квод (1705–1714), чьи флигели и внутренние дворы организованы подобно фасадам дворцов итальянского Возрождения. Южный флигель, библиотеку с коринфскими колоннами, спроектировал в 1717 году Джордж Кларк, член Олл-Соулз-колледжа и архитектор-любитель. Декану Олдричу, классическому ученому и бонвивану, приписывают также городскую церковь Всех Святых (1706–1708); сейчас это здание используется колледжем под библиотеку. По заказу университета приверженец рококо-готики Генри Кин спроектировал обсерваторию Редклиффа, а Джеймс Уайетт увенчал ее в 1794 году Башней ветров в античном стиле – получилась самая необычная обсерватория своего времени.

Практически все знаменитые английские архитекторы xix века отметились в Оксфорде своими главными или хотя бы второстепенными творениями – музеями, виллами, церквами, павильонами для крикета, – составив своеобразную антологию викторианских стилей и форм: от возрожденной античности в очертаниях Эшмоловского музея до уличных фонарей Джайлса Гилберта Скотта.

Тому, кто опасается передозировки монументализма, каковым в избытке наделены здания Кибл-колледжа, построенные Уильямом Баттерфилдом, рекомендовал бы посетить часовню Вустер-колледжа: ее интерьер – мастерская работа Уильяма Бёрджеса (1864–1866), шедевр викторианского стиля, попурри из истории искусств, вплоть до вырезанного на деревянных скамьях силуэта Додо. Для птицы Додо, истинного гербового символа Оксфорда, была построена еще одна роскошная клетка – собор из чугуна и стекла под названием «Университетский музей» (1855–1860). Сконструировав этот выставочный зал, оксфордские приверженцы готики решились наконец сделать шаг в индустриальную эпоху.

У каменщиков вроде Джуда Фоули из романа Гарди в xix веке было много работы по реставрации хрупких башен. Дым от сгоравшего угля за прошедшие столетия испортил стены настолько, что масштабная реставрация была неизбежной. Местный бутовый камень, привезенный когда-то из Хедингтона, давно не мог конкурировать в прочности с коралловым известняком из древних морских раковин, встречающимся даже в старейших строениях Оксфорда (например, в некоторых участках городской стены и колокольни Св. Михаила).

Около 1825 года по городу прокатилась первая большая волна реконструкций. Поначалу использовали мягкий камень медового цвета, потом ему на смену пришел кремовый известняк из Линкольншира. Реставрационные вкрапления смотрелись грубо, а в стенах зданий Джизус-колледжа – настолько неряшливо, что Уильям Моррис резюмировал результаты работ так: «Погублено подделками». В наше время все чаще используется французский известняк, который дешевле и хуже, как полагают пуристы.

Консервативное стремление Оксфорда воспроизводить стили прошлого преобладало также и в архитектуре xx века. Яркий тому пример – Наффилд-колледж, спроектированный в 1939 году и построенный в 1960 году, образчик котсуолдского усадебного стиля. Интернациональный стиль 1930-х годов добрался до Оксфорда с тридцатилетним опозданием. В 1958–1960 годах Майкл Пауэрс возвел общежитие Сент-Джонс-колледжа, шестиугольные помещения которого прозвали сотами: многоугольный зигзагообразный фасад, огромные стеклянные окна в металлических рамах – первые признаки модерна на берегах Исиды (то есть Темзы). А потом архитектура xx века нагрянула сюда по-настоящему, расщедрившись на целый колледж, целиком и полностью оборудованный Арне Якобсеном, включая мебель и столовые приборы: колледж Св. Екатерины (1960–1964). Еще несколько лет спустя сэр Джеймс Стирлинг спроектировал общежитие для Куинс-колледжа: Флори-билдинг на берегу Черуэлла, чудовищный образчик функциональной архитектуры (1966–1971).

Весьма хаотично и без какого бы то ни было архитектурного блеска осваивалась и «научная» территория, к северу от Саут-Паркс-роуд, ныне плотно застроенная зданиями естественно-научных лабораторий и институтов. Единственное достойное упоминания сооружение у самой ее границы – спроектированная сэром Лесли Мартином и Колином Сент-Джоном Уилсоном библиотека юридического факультета (1961–1964): длинные оконные проемы и кубы из кирпичей песочного цвета позволяют отнести здание к стилю баухаус.

На исходе xx века университет пережил самый большой строительный бум в истории. Из-за растущего числа студентов колледжам требовались все новые жилые и учебные помещения. Около тридцати миллионов марок Сент-Джонс-колледж заплатил Ричарду Маккормику за квартал Гарден-квод (1993), счастливо соединивший традицию и современность. Большинство новых зданий солидны и скучны, лишены оригинальности и выдержаны в постмодернистском или неогеоргианском стилях. Показательны здания Гроувбилдингз Магдален-колледжа (1994–1999), спроектированные Деметрием Порфириусом, – чистый неоклассицизм прекрасной ручной работы. Ностальгический облик и удобные интерьеры ориентированы еще на один тип потребителей (помимо студентов), играющий все более заметную роль в жизни Оксфорда: на бизнесменов и участников конференций, заполняющих учебные помещения в долгие месяцы каникул. К концу столетия в качестве застройщика университет создал целый ряд millenium buildings (зданий тысячелетия), в том числе экономический факультет сэра Нормана Фостера (на Мэнор-роуд) и бизнес-школу Саида, построенную Джереми Диксоном и Эдвардом Джонсом рядом с вокзалом.

Новые здания, возведенные за пределами университета, отвратительны в такой же степени, как все английские городские постройки xx века. В один из старейших кварталов на Куин-стрит умудрились втиснуть два торговых центра: Вестгейт (1972) и Кларендон-центр (1984), выдержанных в духе постмодернистского орнаментализма – сплошь зеркальное стекло. В «супермаркетном стиле» 1990-х построен новый вокзал, Oxford’s terminal disaster[60] (The Observer). Уильям Моррис пришел бы в ужас. Еще в 1885 году он выступал против сноса старых домов и бестолкового городского планирования. По его мнению, культура Оксфорда погрязла в коммерции: «Надо ли говорить о деградации, которая столь стремительно охватила город, все еще один из самых красивых на свете, город с особым окружающим его миром, так что если бы у нас была хоть капля здравого смысла, мы обращались бы с ним как с подлинной жемчужиной, чью красоту необходимо сберечь любой ценой».

Лишь в 1968 году одна из частей северного Оксфорда первой попала под действие Программы по охране памятников. Теперь таких охранных зон в Оксфорде больше двенадцати. Почему же так поздно? Ведь еще в 1927 году была создана организация по охране Оксфорда – Oxford Preservation Trust. Этот трастовый фонд ставил целью всеми силами оберегать классическую панораму «грезящих шпилей». Он выкупил часть холма Боарз-хилл и другие земельные участки, чтобы помешать неконтролируемой застройке, – похвальное, но недостаточное решение. На протяжении столетий сами колледжи, крупнейшие в городе землевладельцы, продавая земли, способствовали застройке, на которую теперь громче всех жалуются. Политика сохранения «зеленого пояса» в окрестностях Оксфорда, включающая строгие ограничения на строительство в девятьнадцатикилометровой зоне вокруг Карфакса, последовательно проводится лишь с 1947 года. Тем активнее плодятся теперь населенные пункты за пределами зоны, а старые поселения вроде Уитни или Вудстока превратились в города-спутники Большого Оксфорда. А вот луг Крайст-Черч не изменился с тех самых пор, когда Уильям Тёрнер однажды в 1800 году в сумерках писал свою акварель: вид через заливные луга на купола церквей от Сент-Олдгейт до Св. Девы Марии, силуэты на фоне неба. Как раз по этим лугам город хотел проложить дорогу, чтобы разгрузить Хай-стрит. В ожесточенной борьбе за прогулочную зону Мертон-колледжа, в тянущихся годами судебных слушаниях, протестах, проектах получил продолжение исторический конфликт town и gown, пока не стало ясно: проще проложить трассу на Луне, чем через луг Крайст-Черч. Чтобы разрешить общеизвестную транспортную проблему, нужно просто изменить направление Темзы, направив ее по Хай-стрит, – предложил когда-то Джон Спэрроу, эксцентричный ректор Олл-Соулз-колледжа, прозванный Warden of All Holes[61] из-за своих всем известных гомосексуальных предпочтений.

В середине 1980-х годов Оксфорд вновь пришел в волнение. Защитники окружающей среды выступили против строительства окружной дороги А40 в северной части города. Сегодня шестирядный хайвей М40 проходит через долину Черуэлла, грубо вспарывая классический ландшафт, и этому не смогла помешать даже леди Баллок, жена знаменитого историка, пригрозившая, что ляжет на землю перед бульдозерами.

Джон Бетджемен называл Оксфорд хаосом, чуждым всякого планирования. В самом деле и город, и университет в качестве землевладельцев на протяжении многих столетий проводили в строительстве политику апартеида: каждый за себя и часто друг против друга. В наши дни сотрудничество между ними давно стало естественным. Но и оно пока не снимает противоречий – ни при обустройстве технопарка, который с 1985 года появился на краю луга Порт-мидоу, ни при строительстве Оксфордского центра изучения ислама в Нью-Мэрстоне (2001). Самый большой исламский учебный центр в Англии, построенный по проекту египтянина Абделя Вахида Аль-Вакиля, имеет очертания типичного оксфордского колледжа: внутренние дворы отчасти как в Альгамбре, отчасти напоминают средневековые галереи – смешение готики и ислама, гибрид восточной и западной архитектур, увенчанный минаретом и куполом мечети, последним экзотическим дополнением к «грезящим шпилям».

О мальчиках-хористах и гремучих мошонках: музыка в Оксфорде

Пока его поезд подбирался все ближе к Оксфорду, городу громогласных хоров, как его окрестили когда-то из-за вездесущей музыки, Николас с удовольствием припал к своей бутылке виски.

Эдмон Криспин. «Убийство перед премьерой» (1971)

На краю лужайки Магдален-мидоу под сенью дикой вишни сидят два студента и играют на скрипке ирландские народные песни: «Если нет дождя, мы всегда упражняемся здесь, на природе». Около полудня в часовне Уодхэм-колледжа на возвышении для органа студентка вместе с учительницей поет шубертовскую Ave Maria. Гуляя по дворам и садам колледжей, почти в каждом слышишь, как где-то играют на рояле.

Оксфорд – город музыки. Но еще раньше, едва приехав сюда, сквозь грохот транспорта вы слышите колокольный звон: поют колокола Магдален-колледжа, Мертон-колледжа и Нью-колледжа, церкви Св. Девы Марии, Линкольн-колледжа, собора Крайст-Черч, а также колокола семи церквей в центральной части города – отовсюду доносится высокий и низкий, тяжелый и легкий небесный звук. Когда Чарлз Райдер, студент из «Брайдсхеда» Ивлина Во, в последнее воскресенье учебного года шагал по центральной аллее своего колледжа «через мир благочестия», его со всех сторон окружали прихожане и звуки колоколов. Давно нет былого благочестия, но церкви остались – по крайней мере шестьдесят пять англиканских церквей и колледжских часовен. Нигде в Англии, кроме Лондона, не найти столь высокой концентрации колоколов на единицу площади. Ничего удивительного, что не только верующие, но и звонари играют в городе не последнюю роль. Вскоре после Реформации колокольный звон вошел в моду в среде молодых джентльменов – gentelmen-ringers (звонарей-джентльменов). Правила игры установил кембриджский мастер колокольного звона Фабиан Стедмен. В трактате Tintinnalogia (1668) он разработал искусство переменного звона в том виде, в каком оно практикуется и поныне, достигнув такой виртуозности, что Георг Фридрих Гендель, к примеру, всегда считал колокола национальным английским инструментом.

Change-ringing (переменный звон) – математически обоснованный, нередко часами длящийся ритуал, своеобразная смесь дзен-буддизма и крикета для колоколен. У этого командного спорта звонарей до сих пор имеются болельщики во многих колледжах. Мастера переменного звона клуба «Оксфорд Юниверсити», основанного в 1872 году, регулярно упражнялись в церквах Св. Марии Магдалины и Св. великомученика Фомы, а временами также в церквах Сент-Кросс, Сент-Эбби и в приходской церкви Олд-Мерстон. В Оксфорде работают настоящие виртуозы – например, команды Магдален-колледжа или Наффилд-колледжа, а в 1958 году был установлен мировой рекорд: двенадцать тысяч шестьсот смен за шесть часов двадцать минут. Уважаемым членом академического Союза звонарей был и Джон Бетджемен. Колокола сопровождали его всю жизнь: со времен учебы в Магдален-колледже и до знаменитых стихотворных мемуаров, озаглавленных «Созванные колоколами».

Следуя зову колоколов, удается порой насладиться и самой прекрасной музыкой, какую в состоянии предложить только Оксфорд, причем совершенно бесплатно: церковной хоровой музыкой в классической английской традиции от Уильяма Бёрда до Бенджамена Бриттена. Evensong (вечерняя месса) – элемент университетской жизни, наиболее строго оберегающий собственное монастырское происхождение. Как правило, часовая вечерняя молитва поется только во время учебных триместров, хотя не у всех колледжей есть хоры. Свои хоровые школы имеются лишь в Крайст-Черч-колледже, Магдален-колледже и Нью-колледже, у них же – лучшие хоры. Эти хоры давно стали звездами популярного жанра и ездят по миру с концертами. В 1996 году хор Нью-колледжа с программой церковной музыки попал не только в топ-листы классических исполнителей, но и в поп-чарты.

Шестнадцать мальчиков в жестких стоячих воротничках, младшие из которых едва видны из-за скамей, становятся к вечерне напротив хормейстера; за ними четырнадцать более взрослых певцов в черно-белых одеждах, и все они вместе поют своему Господину псалом, и господин их (если на миг позабыть о Боге) – Эдвард Хиггинботтом. Хормейстер, человек с длинными тонкими пальцами, как на картинах Эль-Греко, которыми он, подобно заклинателю змей, шевелит где-то над сопрано, тенорами и басами, пока не заставит тридцать голосов слиться в единый тон, лучше всего без музыкального сопровождения – в чистый и ясный звук, который он удерживает между певцами, модулируя каждым пальцем, дирижируя к тому же бровями, словно крылатые ангелы высоко под потолком тоже входят в состав хора; и еще несколько секунд парят в воздухе пальцы, пока не растворится последний, не слышный уже звук – аминь – прекрасный и долгий, как сама вечность. Лишь иногда, в Хеллоуин, канун дня Всех Святых, его серафимоподобные певцы притаскивают и водружают на хоры красную маску дьявола.

Удивительные голоса, пестующие григорианские песнопения Cantus planus, справляющиеся с виртуозной полифонией поздней сакральной музыки, голоса Фаринелли, контртеноры, живущие под постоянной угрозой мутации голоса и отсева на экзаменах, год за годом, вновь и вновь, на протяжении столетий… С 1379 года поют они в Нью-колледже, исполняя волю основателя, Уильяма Уайкхэма. Хористы собора Крайст-Черч по-прежнему носят плоские тюдоровские шапочки эпохи кардинала Уолси, а в Магдален-колледже начиная с 1458 года, перед тем как приступить к исполнению вечерней молитвы при свечах, поверх красных одежд они надевают белые накидки. Огромная сила исходит от этих хоров, от их простоты и вокальной мощи, внутренней гармонии по ту сторону ритуалов и религий. Кто хоть раз слышал Miserere Грегорио Аллегри в среду Страстной недели в часовне Магдален-колледжа, не забудет этого никогда.

При этом хоры разных колледжей различаются не меньше, чем сами колледжи: даже вечернюю службу они начинают в разное время. В Магдален-колледже служба начинается ровно в шесть, в Нью-колледже – в четверть восьмого, а в Крайст-Черч-колледже – точно в пять минут седьмого. Ничего удивительного, что informator choristarum (распорядитель хора) в Магдален-колледже именуется совсем не так, как его коллеги-канторы, и это не просто другой стиль. Помимо участия в церковных литургиях все три знаменитых оксфордских хора связывает одно – любовь к сакральной музыке тюдоровской эпохи. То же роднит их с соперниками из Кембриджа, признанными коллективами Кингз-колледжа и Сент-Джонс-колледжа. Репертуар охватывает музыку тюдоровских мастеров: Уильяма Бёрда, Томаса Таллиса, Орландо Гиббонса – и простирается до Палестрины, Монтеверди и Орландо Лассо. Они поют все, от мотетов Возрождения до хоралов и барочных кантат. В течение недели здесь можно услышать в хоровом исполнении Генделя, Баха, Пёрселла, а также Пендерецкого и Стравинского вкупе с Брукнером и Бриттеном, английских классиков xx века: от Эдуарда Элгара и Воана-Уильямса до Майкла Типпетта и последних сочинений Джона Тейвенера.

Один из любимейших композиторов университетских хоров – Орландо Гиббонс. Когда-то он, родившийся в Оксфорде и сделавший карьеру композитора в Лондоне, был одним из них – мальчиком из кембриджского хора. Потом играл на спинете при дворе Якова I, был органистом Вестминстерского аббатства, столь виртуозно владевшим клавишными, что прослыл величайшим аппликатором эпохи. Один из самых известных хоралов Гиббонса – «О, бейте в ладоши!», контрапунктный необычайно трудный фрагмент, который никто во всей стране не исполняет лучше хора под управлением Эдварда Хиггинботтома, мастера вокального «аминя». Композитор Уильям Уолтон в 1916 году также начинал хористом в Крайст-Черч-колледже. В четырнадцатилетнем возрасте он написал для своего хора литанию «Падайте, падайте, медленные слезы» – самую раннюю из сохранившихся его композиций. А брат Генри Пёрселла Даниэль был кантором Магдален-колледжа и при этом изрядным юмористом, за что получил прозвище Punmaster General[62]. В часовне Нью-колледжа начинали международную карьеру контртеноры Джеймс Боумэн и Роберт Холлингуорт. Еще один певец колледжа, Джереми Саммерли, ныне дирижирует одним из лучших хоров Британии – Schola Cantorum.

Ежедневное участие в вечерней службе в колледжской часовне на протяжении столетий оставалось университетской традицией, как и ношение мантии. Сегодня вечернюю мессу посещают в основном туристы, а не студенты. Случается, особенно зимой, что хор многочисленнее слушателей. Тогда он поет преимущественно для «каменных гостей» – пророков, апостолов и святых, скрытых в сумеречных нишах алтарной стены. Но даже в пустом помещении хористы поют с такой же сосредоточенностью, как в дни религиозных праздников, когда в часовне яблоку негде упасть. На самом деле публика им не нужна. Разве не пели они с самого начала лишь во славу Господа своего и за душевное здравие основателей? Правда, помимо изначальной обязанности у них давно появились новые, способствующие прославлению уже их самих: международные турне, многочисленные компакт-диски, выступления на торжествах, по телевидению, в фильмах об Оксфорде. Но ни одна студия, никакие акустические изыски не способны заменить часовню, воссоздать волшебство вечерни. Ибо одним из важнейших элементов церковной музыки является попеременное воздействие прекрасной архитектуры и Божественных звуков.

Раз в год мальчики из хора Магдален-колледжа поднимаются на колокольню, чтобы в рассветных сумерках исполнить майские песнопения. В шесть утра они начинают старинный евхаристический гимн Te Deum Patrem Colimus. На Хай-стрит, где собираются тысячи студентов, горожан, туристов, воцаряется тишина. Так заканчивается самая долгая ночь в Оксфорде, и тот, кто выдержал празднество до конца, отправляется завтракать в колледж, паб или одно из городских кафе. По улицам проходят моррис-танцоры[63], молодые люди с венками из плюща и вербы на головах. Кто-то танцует с плюшевым медведем. Кто-то несет огромный картонный пенис с мошонкой-погремушкой и вагину из красного бархата. «В этом есть вульгарность, что-то языческое, сумасшедшее», – говорит в фильме Ричарда Аттенборо по роману Майкла Крайтона «Земля теней» (1994) оксфордский дон Джек американской подруге Джой, приглашая ее поучаствовать в праздновании летнего солнцестояния на колокольне Магдален-колледжа.

Музицирование – часть жизни колледжей, такая же, как театр или спорт. Помимо огромного числа всевозможных музыкальных сообществ в Оксфорде есть два оркестра, состоящих почти исключительно из студентов и преподавателей университета, а кроме того, множество самых разных камерных коллективов (оркестров, хоров), в которых играют и поют и горожане – освежающая смесь town & gown, профессионалов и любителей. Не часто приходилось мне встречать исполнителей вдохновеннее, чем Оксфордский университетский оркестр, а публику искушеннее, чем в музыкальном салоне «Холивелл». «Однажды в программе было исполнение малоизвестного произведения Дворжака, – поведал мне Колин Декстер. – Органист застрял в пробке, мы сидели и ждали, а потом дирижер вдруг спросил, нет ли случайно среди зрителей человека, способного сыграть «Реквием» Дворжака? Поднялось тринадцать рук. Таков Оксфорд – все мы здесь обладаем избыточной квалификацией».

Концерты происходят почти всегда и везде – в часовнях и церквах, в кафе «Фрейд», в доме музыки Жаклин дю Пре, в колледже Св. Хильды, в Шелдоновском театре, а также в неказистом здании на Холивелл-стрит. Музыкальный салон «Холивелл», один из старейших концертных залов Европы, открылся в 1748 году исполнением оратории Генделя. В июле 1791 года Йозеф Гайдн дирижировал там своей симфонией № 92 соль-мажор – так называемой «Оксфордской симфонией» – в канун чествований в Шелдоновском театре по поводу присуждения ему почетной докторской степени в области музыкального искусства. Самое необычное мероприятие состоялось здесь в 1920-е годы, когда будущий депутат от лейбористов Том Драйберг читал свои стихи через громкоговоритель, перекрикивая стук пишущей машинки, а в кульминационный момент раздался звук сливного бачка.

Оксфордскую прописку имеют не только коллекция Ф. Бейта и квартет Аллегри – собрание исторических музыкальных инструментов и всемирно известный струнный квартет. Поп-группы Radiohead и Supergrass также родом из Оксфорда. Beatles были здесь в 1964 году, пусть только с одним концертом, организованным аферистом из Брасенос-колледжа Джеффри Арчером. Ринго Старр, понаблюдав за прытким Арчером, собиравшим пожертвования, заметил тогда: «Этот парень соберет мою мочу в бутылку и продаст за пять фунтов».

Краткие жизнеописания: галактика оксфордских звезд

Оксфорд всегда заставлял ее чувствовать себя дурой. Она не выносила Оксфорд.

Вирджиния Вулф. «Годы» (1937)

Элиас Эшмол (1617–1692)

Сын шорника, учился в Брасенос-колледже, работал адвокатом, потом таможенником. Женившись на богатой вдове, смог в конце концов полностью отдаться своим естественнонаучным интересам. Эшмол основал Royal Society (Королевское общество), написал историю Ордена Подвязки и Ордена Розенкрейцеров, но всегда оставался прежде всего страстным коллекционером. Объединив любопытные редкости, собранные его лондонским другом, придворным садовником Джоном Традескантом-младшим, с собственным собранием монет и не только, он передал все это в дар Оксфордскому университету в 1683 году: так возник костяк старого Эшмоловского музея, первого публичного музея в Англии. На протяжении почти пяти десятилетий Эшмол, как и его современник Сэмюэль Пепис из Кембриджа, вел дневники, зашифрованные столь искусно, что оксфордскому специалисту Курту Йостену (кстати, немцу) удалось расшифровать их лишь в 1949 году.

Сэр Исайя Берлин (1909–1997)

Философ, историк, первый ректор Вольфсон-колледжа, интеллектуальный фланёр, курсировавший из Оксфорда в Вашингтон, от высшего общества к high table. Этот англичанин, по происхождению еврей из России, столь блистательно воплотил в себе оксфордский дух, что стал культовой фигурой, удостоенной более двух десятков почетных докторских степеней. Родился он в Риге, в детстве пережил падение царизма, в пожилом возрасте – крушение коммунизма.

Тоталитарной модели мира противопоставлял свободу единичного: «Свобода – это свобода, а вовсе не равенство, не честность, не справедливость, не культура, не человеческое счастье и не спокойная совесть» («Две концепции свободы», 1958). Либерализм Берлина подчеркивает несовместимость двух базовых ценностей, толерантности и плюрализма как форм мышления и жизни.

Он писал о Дэвиде Юме, Александре Герцене, Карле Марксе, Канте, Гердере, Гамане – мыслителях эпох Просвещения и модернизма, создавая историю идей, опирающуюся на конкретные личности. Его излюбленной формой оставалось биографическое эссе – рассказанная мысль, преподнесенная с «библейским красноречием» (Т. С. Элиот).

Первый еврей среди членов конгрегации Олл-Соулз-колледжа за всю его пятисолетнюю историю и всего третий среди всех членов конгрегаций оксфордских колледжей. Интеллектуальное счастье, обретенное им в Оксфорде, он сумел передать дальше с легкостью и очарованием, необычайными даже для оксфордских мудрецов.

Уильям Бакленд (1784–1856)

Геолог, пионер палеонтологии, каноник собора Крайст-Черч. Щедро одаренный природой эксцентрик. Превращал свои лекции в старом Эшмоловском музее в подлинные зрелища. Еще до того как увидело свет дарвиновское «Происхождение видов», Бакленд протягивал своим слушателям окаменелости, поясняя, что в принятой теории происхождения речь идет об отношениях Бога к человеку, а не к рептилиям, и естественно-научные исправления в истории Творения, несомненно, имели место. Он был первым, кто в 1824 году дал научное описание динозавра Megalosaurus bucklandi. Квартиру в Крайст-Черч с ним и его семьей делили змеи, совы, хорьки и гиена по имени Билли.

По причине ненасытного любопытства ученого на обед у них нередко подавали паштет из мяса носорога, шницели из пантеры или крота.

Универсальное оксфордское воспитание принесло пользу его сыну Фрэнку Бакленду, тоже ученому-естественнику Фрэнк держал у себя ручного медведя, в шапочке и мантии сопровождавшего хозяина на вечеринки. Когда его отцу на Сицилии показали мощи Св. Розалии, старый Бакленд воскликнул: «Да это же кости козла!» А в Неаполе вдруг рухнул на колени перед пятнами крови Св. Януария, лизнул их языком и пришел к выводу, что перед ним моча летучих мышей.

Многие окаменелости и минералы из коллекции Бакленда ныне находятся в Университетском музее.

Роберт Бёртон (1577–1640)

«Известный малому числу людей, но еще меньшему – волосе не известный, покоится здесь: Демокрит-младший, отдавший жизнь и смерть меланхолии», – выбито по-латыни на его надгробном памятнике в соборе Крайст-Черч. В 1621 году под упомянутым псевдонимом он выпустил книгу, сделавшую его знаменитым – «Анатомию меланхолии», горькую сатиру на суетность человеческих устремлений к знаниям. «Все мы ведем весьма сомнительную, угрюмую, беспорядочную, исполненную меланхолии суматошную жизнь, и если бы были в силах предвидеть грядущее и могли выбирать, то уж скорее отвергли бы столь жалкое существование, чем дали на него согласие». Даже религия не приносит утешения в напрасной Вселенной, которую Бёртон с его энциклопедической начитанностью взрастил в своем барочном сознании, проникнутом ощущением «тщеты всего сущего» гораздо более радикально, чем позднейшие мастера абсурда. «Анатомия меланхолии» – единственная книга, ради чтения которой доктор Джонсон вставал на два часа раньше обычного.

Игнорируя шумный успех своей книги, Роберт Бёртон, ученый, духовный наставник Крайст-Черч-колледжа, до самой смерти оставался книжным червем. «Я не беден, не богат; я имею немногое, не хочу ничего».

Обыкновенно он пребывал в унылом настроении и был молчалив, но умел рассмешить любое общество. Сам же рассмеялся лишь один раз, когда услышал брань лодочников на Темзе.

Льюис Кэрролл (1832–1898)

Сын чеширского священника, левша, глухой на правое ухо. В 1851 году поступил в Крайст-Черч-колледж, стал доцентом математики и остался там на всю жизнь. Очаровал маленькую девочку, а с ней и весь мир своими историями.

Charles Lutwidge Dodgson, как его звали на самом деле, перемешал слоги своей фамилии и имен, латинизировал результат (Ludovicus Carolus), а затем вновь англизировал его, и получилось Lewis Carroll. Под этим псевдонимом он выпустил «Алису в Стране чудес» (1865) и «Алису в Зазеркалье» (1871) – детские книжки, превратившие его, по определению Джойса, в крестного отца всей современной литературы.

Детство и бессмыслица, абсурдные игры логики стали убежищем, отдушиной его во многих смыслах стесненного существования. Художественные фотографии маленьких девочек, найденные после смерти писателя, создали скромному ученому репутацию любителя нимфеток. Хотя, вполне вероятно, что взгляд Доджсона был куда более невинным, чем наш нынешний, отравленный «Лолитой» взгляд.

Ричард Докинз (р. 1941)

Этнолог, первый заведующий кафедрой всеобщего естествознания, прозванный студентами Профессором Всеобщего непонимания.

Тезис об эгоистичном гене как истинном двигателе эволюции обеспечил Докинзу известность далеко за пределами профессиональной среды. Гениальный популяризатор науки, автор бестселлеров «Эгоистичный ген» (1976), «Слепой часовщик» (1986), «Река, текущая из рая» (1995), «Расплетая радугу» (1999). Сам себя именует ортодоксальным неодарвинистом.

Тимоти Гартон-Эш (р. 1955)

Историк, придерживающийся традиции английского авантюризма, член конгрегации колледжа Св. Антония, где в 2001 году возглавил Центр европейских исследований. Описал переворот в Восточной Европе глазами очевидца («Столетие отправлено в отставку», 1990), проанализировал восточноевропейскую политику Германии («Во имя Европы», 1993) и собственное досье, собранное ШТАЗИ («Акт Ромео», 1997).

В основе его книг – соединение журналистского расследования с архивной работой по изучению источников.

На вопрос газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung, какой у него любимый цвет, ответил вполне по-оксфордски: «Цвет колокольни Магдален-колледжа».

Дороти Мэри Ходжкин (1910–1994)

Специалист в области химии, кристаллографии и молекулярной биологии, работала сначала в Кавендишской лаборатории Кембриджа, затем, с 1936 года, – в Оксфорде. Автор новаторских работ о структуре пенициллина и инсулина.

В 1964 году стала третьей женщиной в истории человечества, получившей Нобелевскую премию по химии – за исследования структуры витамина B12. В 1960-е годы присоединилась к движению протеста против атомной бомбы.

Самая знаменитая ее ученица – Маргарет Тэтчер.

Бенджамин Джоуэтт (1817–1893)

Переводчик Платона, ректор Баллиол-колледжа, воплощение оксфордского высокомерия и викторианской этики успеха. Первый здесь я, мне Джоуэтт имя. / Знаний тут нет, но владею я ими. / В колледже этом я главный хозяин. / Нет знанья такого, чего я не знаю (студенческая эпиграмма, 1881). По словам Джоуэтта, он имел «принципиальное предубеждение против всех, кто ни во что не ставит предубеждения».

Щекастый, как его называли, был маленького роста, внешне напоминал сову и вынашивал честолюбивые планы по превращению Баллиол-колледжа в самый интеллектуальный колледж Англии, по постепенной баллиолизации всего мира.

«Я бы хотел управлять миром через своих учеников», – писал он Флоренс Найтингейл. Действительно, четверо выпускников Баллиол-колледжа с тех пор стали премьер-министрами, еще один, Джулиан Хаксли, сразу после войны возглавил ЮНЕСКО. В 1883 году Джоуэтт открыл Институт Индии, и сегодня Бодлианская библиотека владеет самым большим за пределами Индии собранием манускриптов на санскрите.

Некий шотландский профессор сказал как-то Джоуэтту после доклада в Глазго: «Надеюсь, вы там, в Оксфорде, не думате, что мы вас ненавидим». – «Мы вообще о вас не думаем», – возразил Джоуэтт.

В преподавании он придерживался такого же стиля. Прогуливаясь вместе с учениками, обыкновенно молчал, пока ученик не произносил что-нибудь вслух. Еще примерно с милю профессор продолжал идти молча, а потом заявлял: «Ваше последнее наблюдение было необыкновенно банальным».

Уильям Лауд (1573–1645)

Сын суконщика из Рединга, поднявшийся до архиепископа Кентерберийского, казненный во время гражданской войны как государственный изменник, похоронен в часовне основанного им Сент-Джонс-колледжа.

В церковной политике жестко противостоял Реформации, а на посту ректора Оксфордского университета, напротив, проводил многочисленные реформы. Позаботился об открытии кафедры арабистики и создании первого письменного университетского устава. Именно «Лаудианский кодекс» начиная с 1636 года регулировал все вопросы академического самоуправления: от порядка проведения экзаменов до длины волос студентов. «Никто из студентов или преподавателей, ни в каком состоянии, не имеет права играть в ножной мяч на территории университета или в его окрестностях… Не следует поощрять отращивание локонов, как и вообще волос неподобающей длины».

Клайв Стейплз Льюис (1898–1963)

Литературовед, писатель-фантаст, философ и первый оксфордский дон, растиражированный в средствах массовой информации. В его родном Белфасте стоит памятник с надписью: «Этот человек влез в шкаф, ведущий в Нарнию». Популярностью обязан в первую очередь семи детским книгам о стране Нарнии и радиолекциям на религиозные темы.

В 1929 году сменил атеизм на католицизм, в 1954-м – Магдален-колледж в Оксфорде на Магдален-колледж в Кембридже, продолжая жить в Оксфорде до смерти.

За свою жизнь К. С. Льюис успел покинуть ряды социалистов, вегетарианцев и некурящих.

Среди его поклонников были как поп-звезды (вроде Лайма Галлахера), так и Папа Римский Иоанн Павел II. Общий тираж его книг перевалил за сто миллионов.

Те, кто их не читал, знают о нем по фильму «Земля теней» – истории позднего счастья холостяка-женоненавистника Джека с американкой Джой, истории любви и смерти в Оксфорде.

Десмонд Моррис (р. 1928)

Ученый-зоолог и автор бестселлеров, в Магдален-колледже защитил диссертацию о брачном поведении трехиглых колюшек, с успехом применял к человеку методы, опробованные на рыбах и обезьянах («Голая обезьяна», 1967).

Несмотря на многочисленные и длительные поездки по миру, заявлял: «Для меня Оксфорд – само совершенство. У него только два недостатка: климат и проблемы с парковкой».

Уильям Р. Моррис, лорд Наффилд (1877–1963)

Сын батрака, в четырнадцать лет оставивший школу, чтобы ремонтировать велосипеды, и ставший впоследствии самым знаменитым автопроизводителем Великобритании. В 1912 году открыл «Заводы Морриса» в Каули. Там сходили с конвейера классические английские «Фольксвагены»: «Моррис-оксфорд» и «Моррис-майнор». Благодаря им Оксфорд превратился в индустриальный город, а Моррис – в лорда Наффилда.

Ненавидел профсоюзы, неохотно принимал на работу ученых, оставался реакционером и ипохондриком даже в своей спонсорской деятельности. Но деньги давал щедро: открывал кафедры, закупал медицинское оборудование, основал Наффилд-колледж. За всю жизнь вложил в университет почти миллиард евро.

Некоторые принципы его трудовой этики ныне звучат актуальнее, чем когда-либо: «Думаю, что нации, которая в современном мире рекламы тоскует по состоянию пренатального покоя, следует оставить всякую надежду на прогресс».

И. Морс (1932–1999)

Самый знаменитый оксфордский детектив. Сын таксиста, изучал классическую филологию в Сент-Джонс-колледже, но из-за несчастной любви так и не сдал выпускного экзамена. Обосновался в полиции и с тех пор постоянно изводил сержанта Льюиса цитатами из Аристотеля и правилами правописания: «Ближайший паб, Льюис. Нужно немного подумать».

Главный инспектор Морс, никогда не писавший полностью своего имени (Индевор), – консервативный аутсайдер, любитель Вагнера и кроссвордов, холостяк и меланхолик в духе оксфордской традиции Роберта Бёртона. Морс не может видеть крови, любит стихи А. Э. Хаусмана, настоящий эль, реквием Форе и женщин с роскошным бюстом.

После первого же публичного появления («Последний автобус на Вудсток», 1975) завоевал мировую славу книжного и телегероя. Жил в северной части Оксфорда, пока не был убит собственным автором и alter ego Колином Декстером в четырнадцатом его романе об инспекторе «День раскаяния» (1999).

Джин Айрис Мёрдок (1919–1999)

Эта гранд-дама английской литературы всегда оставалась философом и поэтом одновременно. Родом из Дублина, она выросла в Лондоне и обрела духовное отечество в Оксфорде. В течение пятнадцати лет преподавала философию в колледже Св. Анны.

Ее первая книга о Сартре вышла в 1953 году, а год спустя увидел свет первый роман «Под сетью». Потом она написала еще двадцать семь романов, несколько театральных пьес, множество стихов и философских трудов.

Называла себя христианкой, не верящей в Бога. В искусстве видела моральную дисциплину, в метафизике – моральное руководство. Платона считала своим личным божеством. Восхищалась Толстым, Достоевским, романистами xix века, чью традицию продолжала. В лучших романах («Море, море», «Черный принц» и др.) размышления о морали соединяются с напряженностью действия и искусными диалогами.

Последние годы ее жизни, омраченные болезнью Альцгеймера, ее супруг, оксфордский литературовед и романист Джон Бейли, описал в «Элегии Айрис», одной из величайших любовных историй нашего времени, экранизированной с Джуди Денч в главной роли.

Сэр Джеймс Мюррей (1837–1915)

Сын деревенского портного, учитель, филолог, лексикограф. Почти тридцать лет провел, окруженный миллионами карточек, в сарае под крышей из гофрированного железа в саду своего оксфордского дома.

Мечтал охватить карточками все английские слова, начиная примерно с 1150 года, целиком и полностью: определение, все значения в исторической перспективе, в том числе и давно вышедшие из употребления, множество примеров – и так для каждого слова. Первый том легендарного Oxford English Dictionary (Оксфордского словаря английского языка) вышел в 1884 году, последний – в 1928-м, через много лет после смерти Мюррея.

На фотографиях он в черном фраке с развевающейся бородой патриарха. Его девиз: «Знать все о чем-нибудь и что-нибудь – обо всем».

У Мюррея было двенадцать детей, девять почетных докторских степеней и один убийца в качестве незаменимого сотрудника: У. С. Майнор, психопат, отбывавший наказание в психиатрической больнице Бродсмура, откуда он на протяжении двадцати лет присылал Мюррею всевозможные примеры, так как тоже любил слова.

Джон Генри Ньюмен (1801–1890)

Главное действующее лицо англо-католического движения обновления (Оксфордского движения). Учился в Тринити-колледже, для чего, по его мнению, требовался единственный навык: пить, пить и пить.

Его злободневные проповеди, звучавшие с кафедры университетской церкви Св. Девы Марии, породили подлинную ньюманию. Из дона сделался кардиналом, сменил веру, дважды потерпел неудачу в стремлении основать в Оксфорде католический колледж.

Ньюмен – автор влиятельных трактатов; поэтических гимнов, поющихся и поныне (например, «Веди, добрый свет»), и автобиографии высоких литературных достоинств (Apologia pro Vita Sua). «Монашеская, отливающая серебром» проза кардинала Ньюмена впечатлила даже Джеймса Джойса, который дал ей это определение.

В результате политических игр римской курии, страшившейся либеральных реформ, постепенно утратил влияние. Несмотря ни на что, всю жизнь продолжал бороться за сближение Англиканской и Католической церквей, за свободу науки и совести. В 1991 году Папа объявил его Venerabilis (достойным почитания). Для провозглашения святым не хватает лишь двух свидетельств о чудесах, связанных с его именем.

Крейг Рейн (р. 1944)

Сын ярмарочного боксера, лирик, либреттист, настоящий бородатый поздний хиппи и одновременно член конгрегации Нью-колледжа, где преподает английскую литературу. Рискует упасть с велосипеда, заглядывая девицам под юбки.

Иногда озадачивает друзей глупыми вопросами типа «Полагаете, насекомые пердят?» Некоторых шокирует стихами вроде «Задница» или «Как это было», эротической элегией о смерти от СПИДа своей бывшей возлюбленной. Сборник стихов Рейна «Марсианин посылает домой открытку» (1979) стал хрестоматийным для так называемой марсианской школы в литературе. Сюрреалистический универсум, повседневная магия вещей – его главная тема: «Я донесу до тебя красоту фактов» («Глина. Местоположение неизвестно». 1996).

Крейг Рейн, издатель литературного журнала Arete, женат на доценте-англистке Анне Пастернак Слейтер, внучке художника Леонида Пастернака, русского эмигранта, умершего в Оксфорде в 1945 году. История обеих семей от революции в России до наших дней легла в основу его стихотворного эпоса «История: домашнее видео» (1994).

Альфред Лесли Роуз (1903–1997)

Сын рабочего из Корнуолла, первый член конгрегации Олл-Соулз-колледжа пролетарского происхождения. Историк, специалист по эпохе Тюдоров, общеизвестный эгоист и всезнайка: «Меня не интересуют неинтересные люди. На самом деле я провел жизнь с Мильтоном и Шекспиром». Как-то заметил: когда критики оказываются «слишком глупы, чтобы понять, что я знаю о елизаветинских временах больше, чем кто-либо другой, приходится им на это указывать».

Написал множество книг, столь популярных, что его прозвали Барбарой Картленд от истории. Самое спорное достижение: идентификация Dark Lady как шекспировского сонета, гениальная мистификация.

Убежденный холостяк, замечен как в гомосексуальных, так и в гетеросексуальных связях, друг учившегося в Оксфорде Адама фон Тротта, который как-то признался: «Думаю, это был именно тот человек, какого я всегда надеялся встретить, человек, красивый во всех смыслах: и телом, и душой. Я не встречал никого – ни среди мужчин, ни среди женщин, – кто утолил бы эту мою тоску».

Живя в Калифорнии, куда Роуз был приглашен преподавать в университете, регулярно звонил домой в Корнуолл, чтобы послушать, как мурлычет его кошка.

С 1925 года вел дневники, до сих пор не опубликованные, – готовил своего рода бомбу замедленного действия для академической среды.

Джон Рёскин (1819–1900)

Сын виноторговца и пуританки, самый влиятельный историк искусства своего времени, сторонник Уильяма Тёрнера и прерафаэлитов, предвестник движения Arts & Crafts.

Будучи студентом Крайст-Черч-колледжа, начал работу над главным своим трудом – «Современные художники», – в определенном смысле представляющим собой памфлет на промышленное уничтожение ландшафтов, отравление рек, архитектурное обезображивание городов. Без Рёскина не было бы такого учреждения, как National Trust (Национальный благотворительный фонд объектов культурного, исторического и природного наследия Великобритании). Первый среди членов колледжей профессор изящных искусств; в 1871 году основал в Оксфорде школу рисования и изящных искусств Джона Рёскина и преподнес ей в дар (а также в качестве учебного материала) блестящую коллекцию своих и чужих работ: «Ясно видно, что это поэзия, пророчество и религия – все в одном».

Позднее в его отношениях с университетом, где подобное распространение понятия искусства на другие формы человеческой деятельности воспринималось с недоверием, возникла напряженность. В понимании Рёскина искусство и дизайн нераздельно связаны с моралью, религией, окружающей средой и общественными отношениями. Когда он, воплощая в жизнь собственное «Евангелие труда», хотел вместе со студентами замостить главную улицу в деревне Норт-Хински, оксфордские яйцеголовые подняли его на смех.

В знак протеста против вивисекции в университете в 1885 году он отказался от профессорской должности, уехал из Оксфорда и никогда более не возвращался. Последние годы провел в Озерном краю[64].

Центром исследований его жизни и творчества ныне является Рёскинская библиотека в университете Ланкастера, обладающая обширными материалами.

Дороти Ли Сэйерс (1893–1957)

Родилась в Оксфорде, как и другая писательница криминального жанра, Ф. Д. Джеймс. Отец Дороти, выпускник Магдален-колледжа, был священником и директором школы. Когда ей было всего шесть лет, он сказал: «Дорогая, ты уже достаточно взрослая, чтобы изучать латынь».

Дороти Л. Сэйерс, учившаяся в Сомервилл-колледже, была прежде всего феминисткой, а также – мотоциклисткой, специалистом по средневековой литературе и переводчицей Данте. «Я ученый, севший на чужой пароход», – часто повторяла она. Детективы писала потому, что нуждалась в деньгах, и как только ей стало хватать на жизнь, бросила сочинительство и посвятила себя настоящей работе – высокой литера туре и религии, несмотря на то что успела стать подлинной Вирджинией Вулф криминального жанра.

«Оксфорд – мое духовное отечество, мой священный город», – говорила она. «Оксфордский рай за стенами серого камня» – место действия ее предпоследнего романа о лорде Питере Уимзи – Gaudy Night (1935).

Самый известный ее текст – рекламный слоган «Гиннесс» – это хорошо для вас»).

Уильям Арчибальд Спунер (1844–1930)

Достопочтенный профессор Спунер иногда путал начальные слоги разных слов. Невольное искажение им песнопения в часовне Нью-колледжа стало притчей во языцех: Kinkering Congs Their Titles Take[65]. Выгоняя одного студента, Спунер прочитал ставшую легендарной нотацию: You have tasted two worms. You have hissed my mystery lectures. You can leave Oxford by the town drain![66] Подобные изречения еще при жизни Спунера вошли в оксфордский лексикон под названием «спунеризмы». А имя его стало нарицательным, являя пример того, сколь мощное креативное начало может нести в себе даже дефект речи, если речь идет об Оксфорде.

С тех пор многие поколения студентов усиленно культивируют странность пресловутого дона, который, даже поднимая бокал за здоровье королевы – To our dear old Queen! – умудрился провозгласить – To our queer old dean! («За нашего старого гомика-декана!»).

В оксфордском фольклоре Спунер персонифицирует клишированный образ глупого профессора: «Приходите сегодня к ужину, чтобы познакомиться с нашим новым преподавателем Кэссоном». – «Но ведь я и есть Кэссон». – «Не важно. Все равно приходите».

Джон Рональд Руэл Толкиен (1892 –1973)

Профессор англосаксонской литературы и языка, родившийся в Африке, в 1911 году пришел учиться в Оксфорд и оставался там с небольшими перерывами всю жизнь.

В Оксфорде Толли, как звали его друзья, придумал языки эльфов синдарин и квенья и весь фантастический мир Средиземья. «Хоббит» (1937) и «Властелин колец» (1954) стали культовыми книгами 1960-х годов, питающими литературу последующих лет вплоть до «Гарри Поттера». В основе мифического мира Толкиена лежит противоборство могущественных мировых начал. «Гэндальфа в президенты!», «Фродо жив!» – возвещали значки и футболки поколения хиппи.

Дж. Р. Р. Толкиен был подлинным магом языка, а его Средиземье – альтернативным миром, придуманным человеком, который ненавидел любые механизмы сложнее прялки. Общий тираж книг Толкиена давно превзошел сто миллионов экземпляров; комиксы, фильмы, настольные и компьютерные игры по их сюжетам продаются по всему миру.

Иногда возле его надгробного памятника в Волверкоте, где выбиты имена Берена и Лютиэн (героев эпоса «Сильмариллион», увидевшего свет после смерти писателя), можно видеть фанатов в зеленых хоббитовских штанах. Благодаря кинотрилогии 2001 года с Иеном Маккеленом в роли Гэндальфа «Властелин колец» превратился в мировой блокбастер.

Хью Тревор-Роупер, лорд Дакр (1914 –2003)

В 1957–1980 годах профессор королевской кафедры истории Нового времени; в 1980–1987 годах – ректор Питерхаус-колледжа в Кембридже.

Имел несчастье дважды в жизни жестоко разочароваться: в первый раз – в двойном агенте Киме Филби, с которым во время войны работал в Секретной службе, во второй – в дневниках Гитлера, которые он в 1983 году объявил подлинными и которые все-таки оказались фальсификацией.

Вместе с коллегой-историком Аланом Баллоком Тревор-Роупер получил известность как автор книги «Последние дни Гитлера» (1947).

Но главной областью его интересов всегда оставалась история культуры раннего Нового времени. В книгах об Эразме Роттердамском, Томасе Море и архиепископе Лауде проявились неоспоримые достоинства Тревора-Роупера: исследовательская добросовестность и элегантность стиля.

К юго-востоку от Карфакса

Самое интересное место на земле. Я обошел все колледжи… Ученость, словно фавн, наслаждается здесь покоем.

Герман Мелвилл (1857)

Райская улица, Божественная дорога, Аристотелева тропа, Тропа логики, Музыкальный луг – город печется о genius loci даже в мелочах, вплоть до названий лужаек и улиц. Правда, мы начнем нашу экскурсию с места несколько более прозаического, самого шумного в городе: с башни Карфакс. Здесь сходятся четыре улицы – quadrifurcus, как сказали бы древние римляне. Но если повторять это слово достаточно долго, произнося его на английский лад, рано или поздно получится Карфакс.

Уже в Средние века этот перекресток был центром Оксфорда. Со всех сторон света и ото всех городских ворот сбредались сюда пастухи, ремесленники, монахи, торговки, чосеровские школяры и прочий люд: кто пешком, кто на лошади, кто с телегой, кто с повозкой. Движение было столь оживленным, что в 1789 году пришлось убрать с площади барочный фонтан, а уже при следующем расширении снести церковь Св. Мартина. Осталась лишь колокольня – башня Карфакс, а на ней так называемые Quarter boys (четвертные мальчики) – две фигуры в одеждах римских легионеров, отбивающие своими секирами каждый час.

Напротив церкви когда-то располагалась таверна «Свиндлсток». А там, где сегодня расположился операционный зал банка Abbey National, некогда произошло самое кровавое в истории города столкновение между студентами и горожанами в день Св. Схоластики в 1355 году.

Карфакс и поныне связывает town и gown: деловой квартал к западу от улицы Сент-Олдейт с Корнмаркет-стрит и ее колледжами к востоку. Сент-Олдейт ведет от Карфакса вниз, к реке. В черте города Темзу именуют Isis (Исида, сокращение от латинского Thamesis); покинув его, она вновь становится Темзой. «Все страньше и страньше», – как говаривала Алиса. На двери туалета в одном из оксфордских кафе я как-то прочел: Necessarium[67]. Чего только не встретишь в Стране чудес!

В том месте, где ныне через Темзу переброшен мост Фолли-бридж (1825), предположительно и находился когда-то Бычий брод, давший название городу. Быки и волны красуются на городском гербе, с особой пышностью изображенном на лестнице Таун-холла (1893–1897), викторианские интерьеры которого отражают самодовольство бюргерской эпохи. Уже несколько десятилетий Лейбористская партия имеет в ратуше большинство, и каждую вторую среду месяца в самом красивом зале, приглашая гостей к чаю с последующими танцами, небольшой оркестр играет фокстрот для почтенной публики. В расположенном по соседству Оксфордском музее многие помещения воссоздают исторический облик типичных интерьеров town и gown: комнату ремесленника, бюргерский салон, студенческую каморку 1770-х годов. В его экспонатах и документах история города представлена живо, хотя, пожалуй, несколько старомодно, но все же гораздо адекватнее, чем в новомодном Оксфорд-Стори[68] на Брод-стрит, где посетителей, привязав ремнями к креслам, отправляют в путешествие че рез столетия в сопровождении всевозможных шумов, запахов и историй в духе Диснейленда.

С тех пор как Клифф Ричард сдобрил воскресную службу в церкви Св. Олдейта рок-н-роллом, церковь напротив Крайст-Черч-колледжа прославилась неканоническим возглашением Благой вести. Своеобразно понимает собственный статус и Музей современного искусства, расположенный через несколько домов по Пемброк-стрит. Для английских любителей современного искусства нет более притягательного адреса, чем упомянутый выше: несмотря на то что музей не имеет собственной коллекции, он обладает репутацией авторитетного международного форума современного искусства, от классического модерна до будущих средств массовой информации. Ведь что ни возьми – западный авангард, восточноевропейское или даже совсем не европейское искусство, – первая в мире серьезная выставка по каждому из этих направлений состоялась именно здесь.

Вход в Пемброк-колледж находится несколько в стороне от главной улицы, в углу замощенной булыжником площади, где когда-то располагалось кладбище Сент-Олдейт. Пемброк-колледж, один из самых маленьких и бедных в Оксфорде, основанный в 1624 году, привык пребывать в тени могущественного соседа – Крайст-Черч-колледжа.

Правда, на случай, если бы все колледжи стали вдруг меряться своими премьер-министрами, нобелевскими лауреатами и прочими заслугами, у Пемброк-колледжа имеется чайник доктора Джонсона. Фарфоровый чайник, расписанный синими цветочками, – память о знаменитом английском лексикографе Сэмюэле Джонсоне. Будучи студентом, Джонсон превыше всего ценил общение и дискуссии за кубком портвейна: «Сэр, мы были гнездом певчих птиц». Однажды, прогуляв лекцию, он был вынужден заплатить штраф в два пенса, что показалось ему чрезмерным, так как лекция не стоила и одного пенни. «Ах, сэр, я был вспыльчив и глуп. То, что вы принимали за распущенность, на самом деле было горечью.

Я был отчаянно беден и задумал самостоятельно проложить себе путь литературой и юмором, не балуя своим вниманием власти и авторитеты». Уже через год, в 1729 году, Джонсону пришлось покинуть колледж из-за нехватки денег. Но связь с Оксфордом он сохранил на всю жизнь, и в 1775 году, будучи к тому времени давно уже звездой лондонской литературной сцены, удостоился степени почетного доктора. Если захотите к нему заглянуть – комната Джонсона располагалась на третьем этаже, прямо над воротами Пемброк-колледжа.

Почти сразу за колледжем от улицы Сент-Олдейт ответвляется переулок: внимание привлекает здание строгих линий из светлого известняка, соединившее интернациональный стиль и котсуолдскую традицию. Это Кэмпион-холл, спроектированный в 1934 году сэром Эдвином Лаченсом. Здание иезуитского колледжа – единственная его работа в Оксфорде, но чрезвычайно удачная, особенно часовня на втором этаже: цилиндрические своды, апсида, балдахин и вырезанная по дереву Фрэнком Брэнгвином серия гравюр с изображением Крестного пути (1935). Лаченс придумал и многие мелкие детали – к примеру, лестницы в библиотеке, перила в индийском стиле с набалдашниками в форме колоколов, светильники в виде кардинальских шапок.

Кэмпион-холл носит имя мученика-иезуита елизаветинских времен Эдмунда Кэмпиона, биографию которого написал в 1935 году принявший католицизм Ивлин Во и посвятил тогдашнему ректору университета («Тому, под Господом, кому я обязан своей верой»).

На той же стороне улицы, что и Кэмпион-холл, стоит дом, где родилась Дороти Л. Сэйерс: Брюер-стрит, 1. Тогда, в 1893 году, ее отец возглавлял расположенную по соседству хоровую школу собора Крайст-Черч, «где в его обязанности входило преподавать дьяволятам с ангельскими голосами основы латыни».

Дом Христов и премьер-министр: Крайст-Черч-колледж

– Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я.

– Откуда вы знаете, что я не в своем уме? – спросила Алиса.

– Конечно, не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась?

Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране чудес» (1865)

Каждый вечер ровно в пять минут десятого колокол Том-тауэра звонит сто один раз: по одному разу за каждого из членов колледжа первоначального состава. Но почему в пять минут десятого? Как выяснили большие умники, Оксфорд расположен западнее Гринвича чуть более чем на один градус. То есть когда часы всего королевства показывают пять минут десятого, в Оксфорде – ровно девять. Логично, во всяком случае для Крайст-Черч-колледжа. В этом колледже собственное не только исчисление времени, но и терминология. Постоянные члены колледжа именуются не fellows, как везде, а students (учащиеся, студенты), привратников называют не porters (швейцары), а custodians (сторожа), да и сам колледж называется The House (дом, от латинского Aedis Christi – Дом Христов). «Это не Англия, это Крайст-Черч (Церковь Христова)», – заверил меня один из привратников колледжа, которые одни только во всем университете до сих пор носят на голове капюшоны, словно члены таинственного ордена или персонажи картин Магритта. «Нет, вы только подумайте! Какой сегодня день странный!» В колледже Крайст-Черч выросла Алиса Лидделл, та самая дочка ректора, которой знаменитый доцент математики рассказывал удивительные истории.

Из этих стен вышли две знаменитые на весь мир книги, одна о рассудке, другая об абсурде: трактат Джона Локка «Опыт о человеческом разумении» и «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Еще один, третий классик в области человеческих настроений родом из Крайст-Черч-колледжа, – Роберт Бёртон, автор «Анатомии меланхолии».

Крайст-Черч – один из самых больших и богатых оксфордских колледжей, единственный, имеющий в своем распоряжении собор и картинную галерею. Он слывет академической колыбелью британской аристократии, высшей школой искусства государственного управления и эксцентричности: от поэта и рыцаря елизаветинской эпохи сэра Филипа Сидни до блестящего министра кабинета Маргарет Тэтчер Алана Кларка. Прежде чем стать премьер-министром, Уильям Гладстон изучал здесь математику и греческий, Энтони Иден – ориенталистику. А еще были лорд Солсбери, лорд Дерби, Портленд, Каннинг, Пиль – всего в Крайст-Черч учились тринадцать премьер-министров Британии и одиннадцать вице-королей Индии. Ничего удивительного, что именно этот колледж первым в Оксфорде поднял входную плату, своего рода таможенный сбор с любителей достопримечательностей.

О масштабе личностей, входящих в конгрегацию колледжа, свидетельствует и такая история о философе Альфреде Дж. Айере. Как-то на вечеринке в Нью-Йорке в 1987 году Фредди заметил, что боксер Майк Тайсон клеится к супермодели Наоми Кэмпбелл, и велел знаменитому тяжеловесу оставить девушку в покое. «Черт возьми, да вы знаете, кто я такой? – спросил Тайсон. – Чемпион мира в тяжелом весе!» На что Айер ответил: «А я бывший профессор логики в Оксфордском университете».

Крайст-Черч-колледж не менее грандиозен, чем его основатели – кардинал Уолси и король Генрих VIII. Основан он был под названием Кардинал-колледжа в 1525 году. Томас Уолси, Мальчик-бакалавр (прозванный так за то, что уже в пятнадцать лет получил ученую степень), став кардиналом, задумал построить колледж на земельном участке, некогда принадлежавшем упраздненному аббатству Св. Фридесвиды, который превосходил бы все существовавшие прежде: дворец, по роскоши не уступающий Хэмптон-корту (личной резиденции кардинала на берегу Темзы), где свободно разместились бы шестьдесят каноников и сорок младших каноников во главе с деканом (вспомним сто один удар колокола). Однако в 1529 году из-за рискованной брачной политики Генриха VIII и его ссоры с Католической церковью честолюбивый кардинал утратил влияние. К тому времени были почти достроены только три флигеля ансамбля первого двора (Том-квод), в том числе трапезная. «Начал строить колледж, а построил таверну», – шутили современники.

Вместе с Хэмптон-кортом Генрих VIII отобрал у опального кардинала и колледж, расширил его и гарантировал ежегодные поступления, большей частью с земельных угодий бывшего аббатства. В 1546 году он объединил свой колледж с новой архиепископской резиденцией в Оксфорде. Часовня колледжа превратилась в собор, Ecclesia Christi Cathedralis Oxoniensis, или, если коротко, церковь Христа (Крайст-Черч). С тех пор глава собора, архиепископ Оксфордский, возглавляет также колледж Крайст-Черч и назначается монархом – своеобразная, чисто английская система. А на галстуках колледжа до сих пор изображается красная кардинальская шапка.

О грандиозных планах Уолси можно судить по ансамблю Том-квод – самый большой в Оксфорде внутренний двор со стороной восемьдесят метров. Посередине стоит фонтан со скульптурой – величавой, но не лишенной грации статуей Меркурия, посланца богов, – с фонтана Медичи во Флоренции, построенного в 1580 году Джиованни да Болонья (копия 1670 года). Пруд, задуманный как отхожая яма, окружен обширным газоном. Вокруг проложены пешеходные дорожки. Лишь по верхушкам пилястров и контрфорсов можно догадаться, что когда-то здесь планировалась галерея, подобная той, что была в Магдален-колледже, где учился Уолси. Кардинал привлек к работам лучших королевских каменщиков, участвовавших в строительстве Вестминстерского аббатства и Виндзорского замка – Джона Люббинса и Генри Редмана. К моменту падения Уолси, в 1529 году, они полностью завершили южную часть ансамбля, а восточный и западный флигели достроили лишь наполовину. Сторожевая башня также оставалась незавершенной до 1681 года. Потом появился Кристофер Рен и увенчал Крайст-Черч знаменитой башней Том-тауэр, которая с тех пор является неотъемлемой частью городского силуэта.

Том-тауэр, первое неоготическое строение Кристофера Рена, слывет одним из наиболее своевольных образчиков барочной готики, эдаким гермафродитом, немыслимым без средневековой традиции сторожевых башен. На первом этаже (эпоха Тюдоров) наряду с двумя восьмиугольными угловыми башенками над квадратом промежуточного этажа архитектор водрузил главную башню, также восьмиугольную; все три увенчаны изогнутыми куполами, контуры которых поддерживают мотив килевых изгибов, воплощенный в декоративных готических фронтонах и нишах. Так проявилось уважение Рена к консерватизму: готическое здание он завершил в неоготическом стиле. Потрепанный временем привратник, скульптура барочного мастера Френсиса Бёрда (1719) над порталом, – это кардинал Уолси. Высоко на колокольне качается Большой Том, главный колокол колледжа весом почти семь тонн, получивший имя в честь Томаса Беккета.

Когда родители Алисы куда-нибудь уезжали, Льюис Кэрролл, бывало, поднимался с дочерьми Лидделлов на колокольню. Они карабкались вверх по удивительной винтовой лестнице из дуба, построенной по эскизу Рена, ныне, к сожалению, утраченной, и останавливались лишь возле Большого Тома. Им разрешалось разбудить его, дотронувшись палкой: тогда колокол начинал рычать, как старый лев. Позднее, в «Зазеркалье», все, конечно, будет наоборот: там Лев заговорит «голосом приглушенным и полым, словно огромный колокол». Квартира Льюиса Кэрролла в северо-восточной части Томквода ныне представляет собой студенческую гостиную.

Веерные своды, раскрывающиеся книзу с такой роскошной беспечностью, будто это и есть самая настоящая готика, а не просто одно из самых ранних к ней возвращений, вообще характерны для оксфордского консервативного стиля – строительство было закончено в 1640 году. Кажется, что одна-единственная центральная колонна удерживает весь свод целиком. Но впечатление обманчиво, каменные ребра колонны – элементы чисто декоративные и не имеют отношения к конструкции здания. Два широких, отнюдь не средневековых, лестничных марша ведут вверх к Большому залу, выдержанному в духе как раз тех времен: под мощным арочным сводом раскинулся самый большой довикторианский зал Оксфорда и Кембриджа.

Именно в этой трапезной снимались сцены, происходившие в главном зале Хогвартса, школы волшебников из бестселлера Джоан Роулинг «Гарри Поттер и философский камень».

В огромной столовой колледжа Крайст-Черч все блестит и сверкает. Пахнет нардовой мазью и воском для натирки полов. Длинные, натертые до блеска дубовые столы, стулья с изогнутыми неоготическими спинками. На тарелках – эмблема колледжа, кардинальская шапка. Студенты завтракают и обедают здесь, как в самом обычном кафе, по вечерам же столы сервируют, причем возможны два варианта: неформальный ужин и formall hall (полный церемониал) в мантиях, с молитвой на латыни. Председательское место в главном углу зала занимает Генрих VIII в полный рост, с широко расставленными ногами – копия пропавшего из Уайтхолла портрета, выполненного Гансом Гольбейном. Вокруг короля по стенам находятся знаменитости в золотых рамах: Джон Локк, Джон Уэсли, Уильям Гладстон, У. Х. Оден – звезды Крайст-Черч-колледжа кисти Гейнсборо, Рейнольдса, Лоуренса, Милле, Сазэрленда. Не просто обыкновенный для колледжей пантеон славы, а национальная портретная галерея в миниатюре. Ученые, поэты, высшие чины политики и Церкви – сплошь громкие имена. В этом сверхконсервативном колледже женщины пока не удостоились чести быть увековеченными в парадных портретах – за исключением двух Елизавет, I и II, в статусе посетительниц с королевской инспекцией.

Справа от входа висит портрет Льюиса Кэрролла, написанный после его смерти и довольно меланхолический. Сверху свет льется в зал через «Окно Алисы»: витраж по мотивам кэрролловских историй. Насколько же крошечной и потерянной должна была ощущать себя девочка Алиса в таком огромном зале, среди всех этих громадных существ за столом своего отца, ректора колледжа, пока наконец не попробовала пирожок, который помог ей вырасти, а потом все выше и выше, пока она не стала похожа на старые длинношеие фигурки из мейсенского фарфора на каминной полке, а голова ее не уперлась в потолок. К high table ведут три ступени: он расположен на подиуме, приподнятом над общим академическим уровнем.

В торце – портрет ректора Лидделла. Возле него дверь, едва различимая в обшитой досками стене. «Это Кроличья нора, – объяснил мне один из смотрителей. – Ведет прямо в Старшую гостиную, клуб донов. Через эту дверь они выходят из своего корпуса, быстро поглощают пищу и вновь исчезают в норе». Будучи куратором Старшей гостиной, Льюис Кэрролл в течение нескольких лет должен был следить за тем, чтобы у его коллег всегда было в достатке газет, писчей бумаги, а главное, чая и вина. В иерархии Крайст-Черч-колледжа ему не удалось подняться выше.

Именно в Ректорском саду Льюис Кэрролл впервые встретил прообраз своей Алисы – 25 апреля 1856 года, когда ему захотелось сфотографировать собор. В саду возле Алисиной калитки до сих пор растет дерево, где, как утверждают, сидел тот самый Чеширский Кот, оставшийся в веках благодаря своей широкой улыбке.

Ровно в пять минут седьмого начинается вечерняя служба. Мальчики-хористы в тюдоровских шапочках поют молитву – неизменно, с тех самых пор, как в 1525 году кардинал Уолси основал здешний хор. Под сводами норманнских аркад поют они «Слава Тебе, Троица!» первого здешнего хормейстера Джона Тавенера, гимны Уильяма Уолтона, в свое время тоже певшего в этом хоре. Чарующая церковная музыка, интеллектуальные проповеди, вся в целом атмосфера собора Крайст-Черч создают даже у атеистов невероятное ощущение контакта если не с самим Господом, то, несомненно, с историей Англии.

Этот самый маленький в стране собор одновременно является часовней самого большого оксфордского колледжа. Длина собора Крайст-Черч – всего сорок восемь метров; часовня Кингз-колледжа в Кембридже, к примеру, вдвое длиннее. Исторически первая церковь, стоявшая в этом месте, исчезла бесследно: то был женский монастырь viii века, основательницей которого считается Св. Фридесвида, хранительница Оксфорда. Во второй половине xii века на фундаменте легенды каноники-августинцы возвели церковь в том самом виде, в каком ее можно видеть и сегодня. Вернее, сегодня она еще лучше – после реставрации сэром Джорджем Гилбертом Скоттом в 1870–1876 годах. Одно из его норманнских дополнений – знаменитое окно с розами в восточном торце здания.

Как правило, средневековые церкви ориентированы с востока на запад. На хорах зарождается определенный архитектурный ритм, поддерживаемый центральным нефом: позднеримские круглые колонны с готическими бутонообразными капителями; аркады со сдвоенными сводами, образующими тройную арку, отчего стены кажутся выше, чем на самом деле.

А вот над хорами (и это настоящая сенсация) растянулся сетчатый свод со свисающими замковыми кирпичами и узором, изображающим звездное небо. Как каменные фонари парят эти подвески под ребрами лиерн – позднеготическая изысканность примерно 1500 года рождения, – и никакого железобетона. Лишь частично взгляду доступны арки, сходящиеся вместе позади свода и удерживающие конструкцию. Автор гениального конструкторского решения – скорее всего Уильям Орчард, один из самых блестящих архитекторов своего времени. Орчард, похороненный в соборе Крайст-Черч, работал также в богословской школе и в Магдален-колледже.

Часовня каждого колледжа, а эта в особенности, отчасти являет собой галерею усопших душ, придавая тем самым завершенность портретной галерее в столовой. Вот разглядывает нас «отец меланхолии» Роберт Бёртон в черной мантии, с каменным лицом – бюст времен Стюартов. Другой почтенный дон, преподобный Покок, даже и после смерти не снимает mortarboard[69]. Философу Джорджу Беркли написал эпитафию его друг Александр Поуп, о Джоне Рёскине напоминают собственные слова художника («Нет другого богатства, кроме жизни»), а об У. Х. Одене – памятник в часовне Милитари-Чэпел, где он, будучи студентом, в велюровых тапочках отстаивал воскресную литургию, начинавшуюся в восемь утра. В вестибюле собора стоит памятник самому нелюбимому ректору Крайст-Черч-колледжа – доктору Джону Феллу. К сожалению, на нем не выбит шуточный стих, написанный о нем студентами: «Я не люблю вас, доктор Фелл, / Причину вспомнить не сумел, / Но убедиться я успел: / Я не люблю вас, доктор Фелл». Фелл был радикальным роялистом, отославшим из колледжа как квакера Уильяма Пенна, так и философа Джона Локка.

Средневековые пилигримы стремились в эту церковь с особой целью – увидеть ларец с мощами Св. Фридесвиды. Изготовленный в 1289 году, он был уничтожен в эпоху Реформации, в 1889 году реконструирован и установлен в северном боковом нефе. В пазухах свода средневековые скульпторы прячут в густой натуралистически изображенной листве небольшую головку «зеленой женщины» в сказочном лесу. Это та самая история, которую Эдвард Бёрн-Джонс в 1859 году изобразил сияющими красками на расположенном рядом окне Св. Фридесвиды: история о земных приключениях святой, от чрезмерной настойчивости поклонника сбежавшей в леса, да так и остававшейся там до своего вознесения на небо, к сонму спасенных душ. Одна из пяти живописных работ по стеклу, выполненных Бёрн-Джонсом для собора Крайст-Черч. С витражными святыми и ангелами прерафаэлитов соседствуют окна, созданные в Средневековье и в эпоху барокко: знаменитое убийство в соборе (окно Беккета, ок. 1340) и монументальная живописная сага об Ионе работы Абрахама ван Линя (1630-е годы).

Норманнский портал с колоннами ведет от крестового хода в Чаптер-хаус – помещение для собраний капитула. Когда-то там располагалась часовня, теперь же под островерхими расписными окнами и нежными капителями в форме листьев собор продает сувениры – на память, в частности, о Льюисе Кэрролле. Напротив его колледжа, на улице Сент-Олдейт, 83, расположен «Магазин старой овцы». В пятой главе «Зазеркалья» именно в этой крошечной лавке Алиса встречает вяжущую Овцу. С тех пор Овца превратилась в японку. В своем тесном островерхом домике Юкки Гэндер, владелица Алисиного магазина, продает всевозможные сувениры, связанные со Страной чудес: шахматные фигурки в виде Алисы, часы Шалтая-Болтая, Додо на наперстке. «Че-пу-ха!» – как сказала бы Алиса.

И правда, совершенно невозможно устоять перед искушением попробовать фруктовые конфеты из лавки Юкки – почти такие же засахаренные фрукты с удовольствием покупала когда-то Алиса Лидделл.

По пути от собора к картинной галерее колледжа мы пересекаем Пекуотер-квод, прозванный студентами Пек: три жилых корпуса с ионическими колоннами и центральным фронтоном (1705–1714), с юга – библиотека (1716–1772). В xviii веке этот благородный квартал населяли преимущественно студенты высокого происхождения, которые могли здесь вести такой же аристократический образ жизни, как и в поместьях в стиле Палладио. Те же, чей достаток был поскромнее, попав сюда, получали неплохие шансы изменить свою жизнь.

Это была классическая архитектура английского Просвещения в обоих смыслах этого слова, возведенная по проекту двух оксфордских ученых. Однако на молодого Джона Рёскина это не произвело сильного впечатления. В своей классической квартире поклонник средневековой архитектуры тосковал по эркерному окну «с видом на готическую часовню».

Было бы странно предполагать, что за коринфским фасадом библиотеки колледжа, подобного Крайст-Черч, скрываются только книги. Стоит войти, и вот уже радует глаз небольшое, но поистине блестящее собрание скульптурных поясных портретов. Библиотечный зал, одно из самых красивых помещений в Оксфорде, растянулся по всей длине второго этажа, от одного венецианского окна до другого: столы и колонны обшиты панелями норвежского дуба, над стеллажами роскошная лепнина (1764). В библиотеке насчитывается около ста двадцати тысяч томов, включая первопечатные издания, средневековые иллюстрированные и греческие рукописные книги, ноты, отпечатанные в xvi и xvii веках. В стеклянной витрине, как жемчужина библиофилии, выставлена красная шапочка, принадлежавшая, как утверждается, кардиналу Уолси.

Под самой крышей находится маленькая кухня, где пьют чай библиотекари. Там когда-то работал Льюис Кэрролл. Из окон открывается вид на Ректорский сад, в котором играла с сестрами Алиса. По сравнению с другими собраниями Крайст-Черч коллекция, связанная с Льюисом Кэрроллом, в его собственном колледже выглядит скорее бледно: несколько писем, фотографий, первых изданий. Когда Общество Кэрролла предложило Бодлианской библиотеке и колледжу Крайст-Черч свое замечательное собрание, ни колледж, ни библиотека интереса не проявили, как, впрочем, и город Оксфорд. Да и от коллекции Алисы Лидделл, много лет назад безвозмездно переданной колледжу ее наследниками, здесь предпочли избавиться – в 2001 году она была выставлена на аукционе Sotheby’s. Однако покупатель, частный коллекционер, любезно вернул их под залог в картинную галерею. Судя по всему, великие умы современного Оксфорда по-прежнему с подозрением относятся к гению абсурда, фотографу и другу маленьких девочек.

Ни один из оксфордских колледжей не обладает столь значительным собранием произведений искусства, как Крайст-Черч. В 1968 году из библиотеки оно переместилось в Картинную галерею, специально построенную фирмой Powell & Moya и вписанную в ансамбль Кентербери-квод. Ядром коллекции колледж обязан двум студентам – генералу и дипломату. Джон Гизе сражался за герцога Мальборо, а в свободное время тянулся к искусству итальянского Ренессанса, сейченто (xvii в.), великим венецианцам. Из его коллекции пришли произведения Караччи, Тинторетто и Веронезе, Доменикино и Бернардо Строцци, картина Антониса ван Дейка «Великодушие Сципиона» и замечательный эскиз маслом, изображающий солдата на лошади.

Другой блок живописных шедевров подарил колледжу дипломат Уильям Фокс-Стрэнгуэйз, один из первых английских собирателей итальянского раннего Ренессанса, особенно флорентийцев xiv и xv веков. Мадонны и Сивиллы кисти Дуччо, Боттичелли, Пьеро делла Франчески, фрагмент «Оплакивания Христа» кисти Хуго ван дер Гуса, таинственный «Кентавр» Филиппино Липпи, «Иеремия» Сальватора Роза – жемчужины его коллекции. Здесь представлен и поздний шедевр Франса Хальса «Портрет старой женщины», дар Старшей гостиной, той самой «резервации для донов», которые, случается, радуют и других представителей рода человеческого удачной сплетней или картиной.

Кроме того, колледж обладает уникальной коллекцией рисунков старых мастеров, насчитывающей около двух тысяч наименований. «Причудливая мужская голова» Леонардо да Винчи, «Иаков и Рахиль» Хуго ван дер Гуса, акварель Клода Лоррена, удивительные работы Микеланджело, Тициана, Тинторетто, Корреджо, Веронезе, Рембрандта, Рубенса, ван Дейка – это великолепное собрание. Наряду с коллекцией Эшмоловского музея эти рисунки превращают Оксфорд в центр изучения искусства старых мастеров.

Сцены из повседневной жизни у них встречаются редко. Тем удивительнее, когда художник Аннибале Караччи вдруг пишет сюжет вроде «Лавки мясника» в формате исторического полотна (ок. 1583). Забивают овцу, бараний кострец взвешивают и продают – лишь в голландской живописи xvii века мы вновь встречаем подобные сцены, грубовато-комический реализм которых совершенно не типичен для итальянского барокко, даже если попытаться истолковать выбор жертвы как аллегорию Страшного суда. На мой взгляд, это самая необычная картина в этой исключительной коллекции. Когда-то она принадлежала королю Карлу I.

Покинув картинную галерею, вы попадаете в небольшой двор, выполняющий в Крайст-Черч-колледже роль триумфальной арки. Он создан Джеймсом Уайеттом (1773–1783) как монументальное завершение ансамбля Кентербери-квод. Чтобы хотя бы отчасти сохранить privacy, колледж построил специальный вход для посетителей (которых бывает около двухсотпятидесяти тысяч в год) в стороне, через здание Мидоу-билдинг. Это сооружение в венецианском неоготическом стиле строилось в 1862–1866 годах как студенческое общежитие. Именно в нем жил, например, студент увековеченного Ивлином Во «Брайдсхеда» Себастьян Флайт вместе со своим плюшевым медведем Алоизиусом, причем обоим там очень нравилось. Во время роскошного совместного ланча один из его друзей выходил на балкон и декламировал поэму Т. С. Эллиота «Бесплодная земля», так что стихи далеко разносились над лугом Крайст-Черч. Это вам не Том-квод, этот луг – самая большая ценность колледжа.

Крайст-Черч-мидоу – старый заливной луг между Темзой и Черуэллом, болотистое место, в прошлом нередко затапливаемое в зимнее время. Со средневековой эпохи его никогда не распахивали, никогда не поливали пестицидами. Там растут лютики, ярутка полевая, погремок, манжетка и водосбор – идеальный резервуар для насекомых, ботаников и энтомологов. Если перелистать старый университетский устав, выяснится, что всякий студент Крайст-Черч-колледжа имеет право пасти там свою корову, чтобы ежедневно иметь к завтраку свежее молоко. На желтых от цветущих калужниц лугах пасутся лонгхорны (длиннорогие мясные коровы), а мимо вьется дорога, красивее и естественнее которой я не встречал ни в одном крупном городе мира.

Все в Оксфорде заполонили цитаты: улицы, стены, скамьи, и эта дорога – не исключение. В самом ее начале, в Саду памяти павших, на одной из тротуарных плиток читаем: «Я даю ему свой меч, и это должно принести мне успех в паломничестве». Фраза из «Пути паломника» Джона Беньяна дает пищу для размышлений. Вправо отходит дорожка Нью-уолк, проложенная в 1872 году по решению ректора Лидделла – аллея тополей, спускающаяся вниз, к Темзе. Этой дорогой вдоль мельничного ручья часто ходил Льюис Кэрролл с его дочерями, собираясь на лодочную прогулку: так было и 4 июля 1862 года, когда он впервые поведал им историю о приключениях Алисы в Стране чудес.

В июне, в Неделю восьмерок, тут становится жарко. Именно возле Крайст-Черч-мидоу финиширует гребная гонка, и в пылу ее страстей болельщиков нередко тянет на любовные приключения. На этом самом месте бросились в реку студенты, влюбленные в Зулейку Добсон, – кто не верит, прочитайте одноименный роман Макса Бирбома. От южной оконечности заливного луга ведет дорожка по берегу Черуэлла, откуда открывается вид на шпили – классическая оксфордская панорама, не искаженная предместьями.

По Брод-уолк возвращаемся туда же, откуда начали: слева – коровы, справа – спортивные площадки Мертон-колледжа и Крайст-Черч-колледжа. Эта аллея была проложена вскоре после гражданской войны. Тогда по ее сторонам росли вязы, теперь платаны. Она была оксфордским Пэл-Мэлом, сельским подиумом городской моды, по которому прогуливались, чтобы на других посмотреть и себя показать, особенно в июньское воскресенье Show Sunday, которым заканчивается академический год.

И для местных обитателей, и для гостей, для многих поколений профессоров и студентов Крайст-Черч-мидоу всегда оставался местом отдыха и источником вдохновения. Здесь гулял Сэмюэль Джонсон, медитировал кардинал Ньюмен, рисовал Джон Рёскин, собирал цветы Джон Локк. Маршал Блюхер, бывший гостем колледжа в 1814 году, нарезал по лугу круги, чтобы протрезветь после того как выпил чересчур много бренди. Методист Джордж Уайтфилд молился среди цветов. Нет-нет да и вспорхнет прямо перед тобой голубой зимородок. Что за луг! А они, горожане, хотели проложить по нему четырехполосное шоссе. Но это, слава богу, породило волну протестов. Теперь Крайст-Черч-мидоу останется с нами и в xxi веке – последняя пастораль Средневековья.

Ориел-колледж и Корпус-Кристи-колледж

Я люблю Оксфорд, потому что люблю книги, а Оксфорд – это книга. Ты переходишь с одной улицы на другую, как будто перелистываешь страницы.

Джулиан Грин. «Мои города» (1985)

«Ориел-колледж? Очень спортивные, много американцев». Такой формулой моя оксфордская квартирная хозяйка охарактеризовала Ориел-колледж. Первые в гребле и последние из тех, кто пустил в свой мужской бастион представительниц слабого пола лишь в 1985 году. А ведь такие вещи формируют имидж колледжа не в меньшей степени, чем декорации, которые здесь не обходит вниманием ни одна съемочная группа: яркие, островерхие здания вокруг площади Ориел-сквер – ансамбль колледжа с изогнутыми фронтонами, эркерами, башенками на коньках крыш и заглавными буквами, украшающими центральный подъезд наподобие каменных бордюров. REGNANTE CAROLO – сообщает буквенная балюстрада («Времен царствования короля Карла»). Когда строился парадный вход Ориел-колледжа (1620–1642), такого рода строительные арабески были не менее популярны, чем рюши на одеяниях кавалеров – ажурная вязь, – привезенная из Франции мода, которая захватила и архитекторов-якобинцев.

В нишах над порталом три грубоватые скульптуры: возле Карла I стоит Эдуард II, основавший колледж в 1326 году, а над ними – Мадонна, которой он посвящен. «Дом благословенной Девы Марии в Оксфорде» – так должен был называться колледж. Но из-за того, что примерно в то же время Деву Марию в свое наименование ввел Нью-колледж, здесь предпочли просто Ориел – по самому старому зданию, прозванному La Oriole – от oratorioum (часовня). По запутанности истории оксфордских колледжей могут поспорить лишь с кельтскими узлами.

За ажурными готическими окнами первого ансамбля Фронт-квод скрываются часовня и зал, в примыкающем заднем дворе Бэк-квод – библиотека. Ее спроектировал Джеймс Уайетт в 1788 году: всего семь соединительных балок в длину. Внизу рустика, выше ионические колонны с гладким верхом – величие на минимальном пространстве. На первом этаже с комфортом расположилась легенда колледжа, Старшая гостиная, где, как утверждают сотрудники других колледжей, прямо-таки воняет логикой. Именно здесь якобы зародилось Оксфордское движение, и у нас нет причин сомневаться в этом.

В Ориел-колледже учились два нобелевских лауреата: химик сэр Александр Тодд и экономист Джеймс Мид, не говоря уже о великих студентах прошлого вроде сэра Уолтера Рэли или сэра Томаса Мора. Бо Бруммель, знаменитый денди эпохи Регентства, тоже учился в Ориел-колледже, хотя и недолго. Однажды он выпустил во дворе колледжа галку с повязанными белыми ленточками как пародию на выход ректора.

Но лишь один бывший студент сумел воплотиться в фигуру на фасаде колледжа, выходящем на Хай-стрит: Сесил Родс, весьма средний студент, известный расист и один из самых щедрых оксфордских благотворителей. Его имя вместе с Родезией давно растворилось бы в сумерках колониальной истории, если бы он разрабатывал только алмазные копи да имперские мечты. Но второй большой страстью его жизни стал Оксфорд, а вовсе не забота о всеобщем имперском воспитании, как многие ошибочно полагают. Одно из следствий этого увлечения, стипендии Родса, приносят реальную пользу и по сей день.

Нет ничего абсурднее, чем стремиться из одного оксфордского колледжа в другой, но нет ничего труднее, чем отказаться от этого стремления. Выйдем для начала в сад – конечно, в сад колледжа Корпус-Кристи. Самый маленький колледж в Оксфорде расположен рядом с самым большим, Крайст-Черч-колледжем. Сад у Корпус-Кристи тоже маленький, в нем нет ничего исключительного, и потому многие просто не замечают его. Колокольчики, примулы, буддлеи и незабудки, серо-зеленые листья брокколи, мята, шалфей – все это разрастается, преодолевая границы клумб и дорожек, свободно и неформально. Это наложение мягкой анархии на характерные особенности приусадебного участка формирует в саду Корпус-Кристи ни с чем не сравнимую атмосферу.

Там, где заканчивается сад, совершенно неожиданно кончается и город. С террасы, устроенной на остатках городской стены, открывается панорамный вид на спортивные площадки, заливные луга, и вниз – на закрытый сад Крайст-Черч-колледжа с его старым платаном.

Когда Ричард Фокс, епископ Винчестерский, основал Корпус-Кристи в 1517 году, он сравнивал свой колледж с садом пасеки, где студенты прилежно, как пчелы, трудятся во славу Господа и во исполнение собственных нужд. А дабы росли там лишь «самые исключительные цветы и травы», благочестивый гуманист вызвал «трех по-настоящему искусных травников»: одному надлежало способствовать расцвету латыни, другому – греческого, третий же, главный академический садовник, должен был пестовать самый благородный и самый прихотливый цветок – теологию. И вот, даже пять столетий спустя, в саду епископского колледжа жужжат пчелы, и не только метафорически. Два студента сидят в тени деревьев рядом с наставником и оживленно о чем-то спорят. Кто сочтет эту картину идиллией, просто недооценивает подобную форму работы. В этом саду учатся и празднуют, а внизу, под жимолостью и орхидеями, покоится прах Элизабет Роусон, классического филолога и хозяйки сада, умершей в возрасте пятидесяти пяти лет и бывшей, как гласит эпитафия на латыни, остроумным и добродушным ученым.

И поныне в Корпус-Кристи культивируют классику, хотя Интернет и биохимия ныне выглядят здесь не менее органично, чем античные классики, чьим трудам в местной библиотеке дивился еще Эразм Роттердамский.

В расположенной рядом часовне пахнет кедром. В нескольких шагах, в восточном флигеле, находится актовый зал. В небольшом, симпатичном колледже все находится рядом. А на единственной колонне главного входа нашлось место даже для бесконечной тайны времени: двадцать семь солнечных часов, астрономические таблицы, вечный календарь – подлинная триумфальная колонна в честь чисел и звезд, спроектированная Чарлзом Тернбуллом в 1579 году. На самом ее верху, выше всего, что может знать человек, устроился пеликан, символ колледжа Корпус-Кристи. Вокруг него по краям стены растут мальвы, желтофиоль, водосбор, молочаи, акант, бамбук, гималайский бальзам, а над аркой ворот свешивается Rosa banksiae Lutea (вечнозеленая роза) – фейерверк из тысячи маленьких желтых цветочков.

Отец всех колледжей: Мертон

Принимаются только студенты хорошего поведения, целомудренные, миролюбивые, скромные, нуждающиеся, способные учиться и желающие перемен к лучшему.

Из устава Мертон-колледжа (1264)

«Ваш код с парковки запоминается легко, – сказала моя хозяйка, – 1264, год основания Мертон-колледжа». Он расположен сразу за Корпус-Кристи на мощенной булыжником улице, последней в Оксфорде, где еще слышится эхо Средневековья.

Мир идей, открывающийся за входными воротами, неплохо характеризует тимпан на сторожевой башне (1418): Иоанн Креститель и агнец Божий в чаще леса, а посередине книга с семью печатями. Откровение, перед которым преклонил колени основатель колледжа Уолтер де Мертон. Епископ Рочестерский, лорд-канцлер Генриха III, слуга и короны, и Церкви, – его колледжу надлежало также служить обеим, но под управлением магистров. Академическое самоуправление, собственное имущество, размер и расположение зданий – все это превратило Мертон-колледж в образцовую модель колледжской архитектуры.

На относительно небольшом земельном участке между городской стеной и улицей Мертон-стрит «Дом стипендиатов Мертона» постепенно превратился в один из самых влиятельных и богатых оксфордских колледжей. Часовня и главный зал, центры внутренней жизни колледжа, занимают ведущее место в первом дворе. Перед столовой растут магнолии и гигантские белые гортензии. Орнамент из завитков и спиралей, обрамляющий готические дубовые ворота, одно из прекраснейших произведений художественной ковки конца xiii века, создан приблизительно в одно время с виртуозным по исполнению большим ажурным окном в восточной стене часовни. Уолтер де Мертон задумывал свою часовню в размер монастырской церкви, с главным и боковыми нефами. Но построены были лишь хоры (1289–1296), средокрестие (ок. 1355), поперечный неф (1367–1424) и колокольня (1451), достаточно мощная, чтобы удерживать восемь колоколов. Так что по большому счету часовня Мертона – лишь фрагмент, однако столь масштабный и убедительный, что это не помешало ей стать прототипом всех последующих колледжских часовен.

Уильям Моррис и его друзья любили часовню за средневековые витражи. В ней покоятся многие члены колледжа – под надгробиями из камня или фарфора, с брассами в строгом стиле или по-барочному пышными, как, например, сэр Томас Бодли. Женские фигуры, плотно окружившие сего дипломата и филолога-классика, суть аллегории музыки, арифметики, грамматики и риторики, а в роли пилястра выступает стопка книг – вполне соответствующее обрамление для основателя Бодлианской библиотеки. Этот настенный мемориал – творение Николаса Стоуна, одного из лучших английских скульпторов той эпохи.

В вестибюле часовни укреплена табличка с именами всех ректоров Мертон-колледжа. В 1994 году члены конгрегации избрали ректором женщину – Джессику Роусон – впервые за семьсот тридцать лет.

С юга к часовне примыкает Моб-квод. Его ансамбль, состоящий из четырех приблизительно одинаковых по величине флигелей, был заложен в 1290 году и завершен в 1378 году. Таким образом, он был спроектирован самым первым в Оксфорде. Под высокой седловидной каменной крышей в северо-восточном углу находилась казна, где хранились принадлежавшие колледжу серебро и документы. На первом этаже размещались квартиры членов колледжа, причем в каждую можно было попасть по отдельной лестнице, войдя со двора через островерхую арку. В одной спальне жили по четверо студентов; у каждого рядом была небольшая клетушка для занятий с крошечным окошком. Читать классические тексты студенты поднимались на этаж выше, в библиотеку.

Верхняя библиотека Мертон-колледжа – одна из старейших ныне действующих библиотек Англии. Там царит полумрак, пахнет кожей и деревом. Острее чем где-либо еще ощущается атмосфера старого Оксфорда. Первый ее каталог, датированный 1300 годом, включает всего двенадцать названий: Псалтирь, книга Иова, Аристотель, Фома Аквинский, Бонавентура, Августин и другие отцы Церкви. К середине xvi века Мертон-колледж владел уже примерно пятьюстами книгами. По мере стремительного роста количества печатных изданий колледж вводил у себя систему боксов, позволяющую экономить пространство; такую же к 1260 году ввели в библиотеке Кентерберийского собора. Полки установлены перпендикулярно стене, между ними – скамейки с откидными досками для письма; тут можно сидеть, как в боксах, справа и слева от центрального прохода. Сходную организацию пространства предпочли и другие оксфордские библиотеки. Ренессансные интерьеры и дубовые полки Верхней библиотеки датируются 1589–1590 годами. Ценные книги прикреплялись цепочками к доскам для письма вплоть до 1792 года. Образцом такой chained library (цепной библиотеки) считается библиотека Сорбонны в Париже, в xiii веке самая значительная университетская библиотека Европы. В то время как студенты вынуждены были усваивать «цепные» знания прямо на местах, профессорам разрешалось на время выносить раритеты из Мертонского «книжного сундука».

Правда, это было непросто. Сей «книжный сундук», появившийся раньше самой библиотеки (1371–1379), запирался на три замка, ключи от которых хранились у трех разных лиц, и, для того чтобы открыть его, требовалось одновременное присутствие всех троих ключников. Ныне Мертон-колледж владеет более чем тремястами пятьюдесятью иллюстрированными рукописными книгами эпохи Средневековья; старейшая из них, «Хроники» Евсевия, датируется ix веком. Чтобы как-то расположить шестьдесят тысяч своих томов, библиотека давно захватила и нижние помещения – те, где прежде жили члены конгрегации колледжа.

Бюст в исполнении Эпстайна напоминает о Т. С. Эллиоте, американском студенте Марбургского университета, который в 1914 году перебрался в Оксфорд, где завершил философскую диссертацию.

Количество студентов постепенно росло, и Мертон выстроил свой третий, самый большой внутренний двор с прилегающими к нему корпусами – Феллоуз-квод (1608–1610), первое в Оксфорде трехэтажное здание с cocklofts (каморками под крышей) – для слуг. Строительство ансамбля Феллоузквод с его совершенной симметрией и классической расстановкой колонн главного фасада финансировал тот же человек, который позаботился о новой мебели для Старой библиотеки, – сэр Генри Сэвил, ученый-энциклопедист, возглавлявший Мертон-колледж на протяжении почти сорока лет. В 1619 году Сэвил открыл две Сэвилианские кафедры – геометрии и астрономии, впоследствии внесшие заметный вклад в естественно-научную революцию. Правда, и в xiv веке Мертон-колледж был уже европейским центром астрономии и теологии. В те времена несколько преподавателей колледжа объединились в группу, известную под названием «Мертонские вычислители», так как они пытались исследовать любые проблемы, причем не только физические, при помощи математических методов. Они предпринимали даже попытки вывести точные формулы для таких не поддающихся учету категорий, как грех и добродетель. Не зря же прямо от улицы Мертон-стрит ответвляется Тропа логики. Правда, Теодора Визенгрунда Адорно эта тропка привела в тупик.

Почти четыре года еврейский иммигрант из Франкфурта, которому фашистский режим запретил преподавательскую деятельность, пытался обосноваться в Оксфорде. Осенью 1934 года Адорно, пониженный из приват-доцентов в продвинутые студенты, получил квартиру в Мертон-колледже. «Я живу здесь в неописуемом покое, условия для работы на первый взгляд очень удобные; правда, в профессиональной деятельности имеются трудности, поскольку разъяснить англичанам мою философию не представляется возможным и, для того чтобы быть понятым, приходится упрощать все до детского уровня». Он писал тогда о феноменологии Эдмунда Гуссерля, начал работу над «Диалектикой Просвещения», но его философские размышления «О джазе» окончательно превратили ученого в аутсайдера. Позитивистская школа мышления, царившая в Оксфорде, была ему столь же чужда, как и вся здешняя преподавательская среда. Избранный круг университета так и остался закрытым для истинного немца, как и Бодлианский клуб, где дискутировали его коллеги.

Адорно регулярно принимал участие в концертах музыкального салона «Холивелл». Окончательно распростившись с надеждой на карьеру в английском университете, в 1938 году он сменил место изгнания, перебравшись в США.

Среди немногих вещей, которыми Адорно беспрепятственно наслаждался в Оксфорде, был Преподавательский сад Мертон-колледжа, Феллоуз-гарден, откуда открывается изумительный панорамный вид на просторы Крайст-Черч-мидоу.

Я посетил этот сад субботним вечером, как раз когда колокола Магдален-тауэр начали перезвон. Словно брызги фонтана, взмывали ввысь над крышами и деревьями светлые звуки и вновь обрушивались на виноградники Мертона. Белым и голубым цвели гибискусы на стене сада, а на просторных клумбах буйствовали желтофиоли и манжетки, белые традесканции, красные огненные лилии, и неизменно тянулся к солнцу горный клен, посаженный в 1705 году, любимое дерево Дж. Р. Р. Толкиена в бытность его членом Мертон-колледжа.

От Тропы покойника до утки Суити: в Ботаническом саду

…а у англичан тоже свой фашизм имеется; в Оксфорде тоже был и все еще есть свой антисемитизм[70].

Томас Бернхард. «Площадь героев» (1988)

Тропой покойника зовется дорожка, ведущая вдоль городской стены мимо Мертон-колледжа к Ботаническому саду. По ней покойников возили от церкви Св. Олдейта к еврейскому кладбищу в предместье. С xii века оксфордские евреи жили в Great Jewry (Большое гетто) между Карфаксом и мостом Фолли-бридж. Это было небольшое обеспеченное сообщество, объединявшее едва ли больше двухсот семей. Синагога стояла примерно там, где ныне колокольня Том-тауэр. Еврейские ученые тоже приезжали жить в Оксфорд, но, как и все евреи, с 1218 года были обязаны носить желтые знаки и не имели права преподавать; им разрешалось только сдавать квартиры и ссужать деньги. Так продолжалось до 1290 года, когда репрессии ужесточились и Эдуард I изгнал евреев из Англии.

Только в xvii веке с разрешения Кромвеля евреи стали постепенно возвращаться в Оксфорд. Из Леванта они принесли пристрастие к новому напитку: в 1651 году еврей Якоб открыл первую в Англии кофейню на Хай-стрит. Замечу, что еще в 1312 году в Оксфорде началось преподавание древнееврейского языка, а в 1540-м была открыта королевская кафедра иврита. Евреи, как известно, не могли обучаться ни в Оксфорде, ни в Кембридже до университетской реформы 1854 года. И только в 1882 году еврейский ученый впервые стал членом конгрегации оксфордского Линкольн-колледжа: это был философ Сэмюэль Александер. Опыт оказался сомнительным: «Они мошенники. Можно закончить Итон или Крайст-Черч, стать офицером шотландской гвардии, профессором Оксфорда и даже принять посвящение в рыцари, но, по сути, остаться грязным еврейским мальчишкой», – сформулировал эти сомнения сэр Альфред Дж. Айер.

Благодаря притоку иммигрантов еврейская община Оксфорда к концу гитлеровской эпохи насчитывала почти три тысячи членов. Сегодня их около двухсот пятидесяти. Их синагога теперь находится в Иерихоне, кладбище в Волверкоте, а там, где заканчивается Тропа покойника, с 1612 года начинается Ботанический сад.

Пройдя под цилиндрическим сводом барочной арки, построенной Николасом Стоуном (1632), из уличного шума Хайстрит сразу же попадаешь в оазис покоя. Старейший Ботанический сад в Великобритании, основанный герцогом Денби, который пожертвовал для этой цели пять тысяч фунтов, что по сегодняшнему курсу составило бы больше пяти миллионов евро. Чтобы защитить от паводков болотистые земли долины Черуэлла, сюда было вывалено около четырех тысяч возов «дерьма и навоза», собранных по всем выгребным ямам Оксфорда.

Ни в одном Ботаническом саду нет такой академической базы, как в этом. Согласно уставу, открытие сада преследовало двойную цель: «Углубление знаний и овладение творением Божиим». И обе они, по словам нынешнего директора Тимоти Уолкера, в принципе остаются актуальными.

Будучи Physic Garden (Физическим садом), как он именовался вначале, университетский Ботанический сад представляет собой учебное пособие прежде всего для студентов-медиков, как и первый в своем роде Лекарственный сад Падуанского университета, открытый в 1545 году. Здесь произрастают мелисса, фенхель, зверобой, полынь, календула, мирровый купырь, а рядом с лекарственными травами – растения, интересные для ботаников и упорядоченные на клумбах по родам и видам.

Первым садовником университета стал бывший солдат-наемник из Брауншвейга Якоб Бобарт. Осев в Оксфорде и открыв пивную, он приобрел обыкновение прогуливаться по городу с козой, в чью бороду накрепко вплетал звенящие кусочки серебра. Этот Бобарт распланировал центральную часть сада, защищенную высокой стеной, а возле южной стены построил стеклянный павильон – одну из первых в Британии теплиц. Уже в 1653 году, по свидетельству садовода-любителя Джона Ивлина, в этом саду ему показали чудо: «капризнейшее растение», недавно завезенную в Англию Mimosa pudica (тропическую мимозу), листочки которой при прикосновении сворачиваются в трубочку.

Лишь в xviii веке ботаника стала самостоятельной наукой. Университетские сады приобрели особое значение как собрания учебных материалов, живые природные арсеналы. Одним из «охотников за растениями», постепенно превращавших английские сады в цветущие образы империи, стал оксфордский ученый Джон Сибторп, профессор ботаники и horti praefectus, как и поныне величают управляющих ботаническими садами. За тридцать шесть лет работы в университете он прочитал одну-единственную лекцию, ведь у него были совсем другие цели. Раз за разом отправлялся он в путешествия к Эгейскому морю, чтобы идентифицировать шестьсот растений, которые в I веке н. э. описал греческий врач Диоскорид. Фонарики, гулявник, дубровник, многоножка обыкновенная и иглица – он разыскал почти все, а многие даже посадил в своем Ботаническом саду. Он оставил после себя десятитомный труд «Флора Греции по Сибторпу» с самым обширным подбором растений, изданный после его смерти тиражом в двадцать пять экземпляров (1806–1840).

В Ботаническом саду Исайя Берлин сделал предложение своей возлюбленной Алине, и скорее всего это было не единственное брачное предложение в истории сада. Еще и поэтому следовало бы, наверное, заставить здесь играть на валторне, как поступал великий Линней, обнаружив редкое растение.

В саду произрастает около восьми тысяч видов растений, представляющих важнейшие семейства всего мира. На длинных стеблях покачиваются желто-зеленые зонтики цветущих молочаев – одно из нескольких здешних эксклюзивных собраний. Здесь как-то вдруг появился даже собственный сорняк, Senecio squalidus, оксфордская разновидность крестовника.

И, конечно, имеются завсегдатаи, каких можно встретить только в Оксфорде. Под старым черным орехом на берегу Черуэлла сидит женщина за шестьдесят в зеленой ветровке и белой вязаной шапочке. Зоэ Петерсен раньше преподавала экономику, а теперь пишет стихи. Скамейка в парке возле реки – ее рабочее место, а если идет дождь, она переходит в теплицу. Птиц, прилетающих к ее скамье, она знает по именам: белого голубя Игнациуса, уток Пепе и Суити.

Майский день и страна теней: Магдален-колледж

Что бы ни говорили против Кембриджа, это определенно лучшая подготовительная школа перед учебой в Оксфорде.

Оскар Уайльд (1888)

Не важно, с какой стороны вы приближаетесь к Оксфорду, от Крайст-Черч-мидоу или из Каули – перед глазами у вас в любом случае будет колокольня Магдален-колледжа, возвышающаяся над крышами Хай-стрит и верхушками деревьев Ботанического сада, – сама элегантность в готическом стиле, четырехэтажная, увенчанная восемью фиалами. Из всех оксфордских башен Магдален-тауэр – самая яркая, «лилия среди башен» (Дороти Л. Сэйерс). Не зря ее копия установлена в Принстоне. В честь завершения строительства колокольни 1 мая 1509 года в колледже была устроена вечеринка, вошедшая в оксфордский фольклор. А во что превратился бы без нее праздник Майского дня? Ведь каждый год в этот день ровно в шесть утра с самого ее верха раздается хоровое пение мальчиков и колокольный перезвон, а иные студенты снова и снова пытаются положить конец не задавшейся оксфордской карьере, бросившись в Черуэлл с ближайшего к ней моста Магдален-бридж.

В других колледжах держат кошек, а в Магдален-колледже – стадо благородных оленей. К экстравагантным особенностям можно причислить также произношение и написание собственного названия: «Модлин-колледж», как говорили в xv веке, а не «Мэгделин», и уж, пожалуйста, без е на конце. Колледж Оскара Уайльда, Эдуарда III и Чарлза Спенсера, брата принцессы Дианы, прозванного Чарли-боем. Здесь учились Эдвард Гиббон, Десмонд Моррис, сэр Ричард Аттенборо и бледный тори Уильям Хаг, нобелевский лауреат Эрвин Шрёдингер и сэр Джон Экклз, а также К.С. Льюис и А. Дж. П. Тейлор, первые оксфордские медийные доны.

То обстоятельство, что в наши дни колледжу все труднее соответствовать славному прошлому, пока не бросается в глаза. Вольготно, утопая в зелени, расположились колледжские корпуса, места хватает всем. Земельный участок площадью пятнадцать гектаров – самый большой в Оксфорде. Ботанический сад тоже разместился на угодьях Магдален-колледжа, получившего возможность выйти за пределы городской стены благодаря предусмотрительности основателя.

«Модлин-колледж» был основан Уильямом Уайнфлетом в 1458 году и посвящен Марии Магдалине – заступнице студентов, парикмахеров и раскаявшихся грешниц. Уайнфлет – епископ Винчестерский, лорд-канцлер Генриха VI – остро ощущал свою педагогическую миссию. Сам он тоже учился в Оксфорде, в Нью-колледже, по образцу которого и создал Магдален-колледж. Рядом открыл он и школу, где будущим студентам полагалось изучать латынь, к тому же учредил шестнадцать стипендий для хористов. Хор колледжа процветает и поныне, как и школа, где когда-то спрягал латинские глаголы и учился размышлять философ Томас Гоббс. В 1928 году школа при колледже переехала на более обширную территорию по другую сторону моста, напротив колледжа Св. Хильды, последнего в Оксфорде чисто женского колледжа.

Главное здание Магдален-колледжа, построенное между 1474 и 1510 годами, – перпендикулярная готика в чистом виде. Каменотес Уильям Орчард, ответственный за часовню и крестовый ход, владел каменоломней в Хедингтоне, откуда и поступал известняк для строительства. В отличие от несколько более раннего Нью-колледжа, здесь крестовый ход не отделен от двора (1475–1490) и остается его частью. За счет чего ансамбль Клойстер-квод приобретает атмосферу отчасти монастырскую, отчасти академическую, становясь истинным воплощением средневековой колледжской архитектуры. Перед окнами в ажурном орнаменте цветут глицинии, на контрфорсах – галерея гротескных фигур: гиппопотам, верблюд и борзая, борцы и жонглеры. Иероглифические украшения сточных желобов призваны отгонять злых духов.

Своими Т-образными очертаниями часовня Магдален-колледжа (1474–1480) повторяет предшественниц – часовни Мертон-колледжа и Нью-колледжа. Если бы мне было позволено упомянуть всего три особенности ее богатого внутреннего убранства, я остановился бы на витражном изображении Страшного суда в цветовой гамме сепии, ранней монументальной копии «Тайной вечери» Леонардо и резных изображениях на старых хоровых скамьях, размещенных ныне в боковом приделе. Обезьяна, сова, лиса и гуси, один из них на спине лежащей лошади, а у самого края резного бестиария – мужская голова между раздвинутых женских бедер (самая левая картина, как правило, целомудренно прикрытая).

Лучшее время здесь – вечерня, когда под высоким неоготическим деревянным с лепниной потолком Джеймса Уайетта, расписанным под звездное небо (1790), поет гимны хор мальчиков. А вот в 2021 году голоса поющих мальчиков звучат уже только в записи – в научно-фантастическом триллере Ф. Д. Джеймс «Дитя человеческое», герой которого, историк Тео Фарон, именно в этой часовне встречает женщину, изменившую его жизнь.

В часовне похоронен и легендарный ректор, доктор Раут, возглавлявший колледж на протяжении шестидесяти трех лет. Его девиз: «Всегда проверяй ссылки!»

Возле мемориальной доски с именами усопших членов конгрегации колледжа на отдельной табличке выбито имя Эрнста Штадлера. Немецкий лирик экспрессионистского прорыва Штадлер – и вдруг в Оксфорде? Получив стипендию Родса, он в 1906–1908 годах работал в Магдален-колледже над докторской диссертацией об образе Шекспира у Виланда. А еще через два года вернулся в колледж для защиты диссертации – молодой поэт и литературовед из Эльзаса в самом начале блистательного жизненного пути. Однако в 1914 году Штадлер погиб во Фландрии от удара английской авиабомбы. «Поэт, судент и солдат» – выбито на мемориальной табличке, а рядом слова Ангелуса Силезиуса: «Человек, будь значительным».

К востоку от часовни расположилась столовая. Внутренняя обшивка стен эпохи Тюдоров вся в тяжелых драпировках, на ректорском столе – серебряные канделябры. В головном конце зала раскрашенный барельеф с ранними ренессансными мотивами и сценами из жизни Марии Магдалины (ок. 1540).

У основания лестницы, ведущей на кухню, есть табличка, указывающая на другую деревянную лестницу наверх, в комнаты Оскара Уайльда. Между 1874 и 1878 годами он сменил здесь три квартиры, ни одна из которых так и не была открыта для посетителей. «От него ничего не осталось, – сказал студент, – лишь унылые комнаты». В конце пребывания в должности профессора поэзии Симус Хини подарил пригласившему его колледжу бюст своего соотечественника Оскара Уайльда. В 1998 году бюст установили в холле, вернее, выставили в холле, высоко над карнизом.

Скандальность этой поэтической жизни отбросила долгую тень – «печально известный Св. Оскар Оксфордский, поэт и мученик», как позднее сам он иронически себя именовал, намекая на мученическую роль гомосексуалиста в обществе задолго до расцвета движения в защиту секс-меньшинств и однополых браков. Оксфорд навсегда остался для него «… самым цветущим временем жизни, когда можно видеть сумеречных существ в отражениях серебряных зеркал».

По ту сторону Клойстер-квод средневековый Магдален-колледж заканчивается, строгий академический корпус растворяется в царстве зелени. Открывается вид на широкий луг и через него на здания Нью-билдингз, ставшие одной из тех оксфордских декораций, которые счастливо соединяют в себе ландшафт и архитектуру. Вполне классический ансамбль спроектирован бывшим членом колледжа Эдвардом Холдсуортом в 1733 году: абсолютная пропорциональность, никаких украшений, кроме фронтона над центральным ризалитом. Колоннады с лепниной воплощают минималистскую элегантность. Над входами лестничных проемов по-прежнему можно прочесть старые цифры, золотые на черном фоне. А рядом с дверными звонками установлены переговорные устройства домофонов. Мощный платан перед зданием был посажен в 1802 году в память об Амьенском мире.

Помните большую вечеринку в фильме «Земля теней» с Энтони Хопкинсом и Деброй Уингер в ролях Джека и Джой, позднюю любовь профессора-литературоведа, омраченную смертельной болезнью? Вечеринка проходила на газоне перед Нью-билдингз на оригинальной сцене, обустроенной Ричардом Аттенборо, вернувшимся к месту собственной учебы ради воплощения оксфордской идеи. Он еще застал живым подлинного героя своего фильма, К. С. Льюиса, члена Магдален-колледжа, знаменитого автора «Нарнии» и харизматичного перебежчика в другую веру, сумевшего по крайней мере в Америке поднять волну льюисомании. В прежнем жилище Льюиса, The Kilns у подножия Шотовер-хилл, ныне расположился студенческий центр Калифорнийского фонда К. С. Льюиса.

«Веселый, домашний, добродушный и пьющий пиво» – так описывал знаменитого писателя один из учеников, Джон Бетджемен, впоследствии посвятивший учителю несколько иронических стихотворений: «Наша гостиная, если позволишь, / Напоминает Афинский полис./ Разве что Льюис, он вправду прекрасен, / Но ты уверен, что он первоклассен?» В середине 1920-х годов Бетджемен жил в светло-зеленых апартаментах на третьем этаже Нью-билдингз.

Студенты, обитавшие на первом этаже, имели обыкновение подпаивать красным вином с сахаром благородных оленей, которые паслись под окнами. Олений парк существует с 1706 года – академическая пастораль, обеспечивающая к тому же дополнение к рациону, и поныне не отвергнутое колледжской кухней.

Своими новостройками в xx веке Магдален-колледж не снискал особой славы. На одну из красивейших площадок Оксфорда в восточной оконечности Магдален-бридж-колледж в 1960 году водрузил ящик из кирпича и бетона, Уайнфлет-билдинг – «не сказать, чтобы красивая постройка», как говорится в студенческом проспекте, но по крайней мере расположенная весьма удобно – над магазином спиртных напитков Bottoms Up. Еще одно жилое здание с собственным учебным корпусом (Гроув-билдинг) в стиле античного Одеона в Афинах возведено на границе Оленьего парка архитектором Деметрием Порфириосом (1994–1999). Стены из известняка, шиферные крыши, внутри много дуба – архитектура в духе xvii века.

Если уж вы оказались в Магдален-колледже, никак не обойтись без прогулки по Тропе Аддисона. Эта кружная дорожка названа в честь эссеиста Джозефа Аддисона, который, будучи членом Магдален-колледжа, в 1698–1711 годах наслаждался здесь «радостями воображения», позднее переработанными им в теорию движения «Ландшафтсгартен». Тропа Аддисона идет по широкой дуге между двумя рукавами Черуэлла мимо заливных лугов Магдален-колледжа. Сотни деревьев окаймляют ее – дубы и буки, рябины, конские каштаны, ивы и боярышник вперемежку с тисами, вязами и лаврами. А как пахнут бальзамические тополя! Можно ли вообразить тропу, более подходящую для безоглядного полета мысли?

Большая зеленая поляна в средней части Аддисоновой тропы – один из священных лугов Оксфорда – и все из-за единственного произрастающего на нем вида Fritillaria meleagris. В конце апреля, когда раскрываются розовато-фиолетовые, нежные, как тончайший фарфор, цветки своевольной лилии, вся северо-восточная часть луга словно окутана пурпурной пеленой. Головой змеи называют эти шахматные цветочки в Англии, Скромной вдовой, Колокольчиком мертвеца и даже Угрюмой девицей. Таково региональное разнообразие наименований – значит, когда-то цветок этот был широко распространен по всей стране. Но по мере того как заливных лугов становится все меньше, фритиллярия постепенно вымирает, превращаясь в экзотическое растение. Но самая обширная ее колония и, конечно, самая знаменитая расположилась как раз на Магдален-мидоу.

Между высоким и широким: от Хай-стрит до Брод-стрит

Приехав домой, я просто изнывала от тоски по Окс форду – не по университету, а по изгибу Хайстрит и Редклифф-сквер в лунную ночь.

Дороти Л. Сэйерс (1913)

Хай-стрит долгим мягким изгибом уводит от Магда лен-бридж на запад, к центру города. С каждым шагом все полнее раскрывается перед нами панорама улицы, чья едва заметная кривизна словно заманивает в ловушку все новыми и новыми видами: на часовню Куинс-колледжа, башни Олл-Соулз, церкви Св. Девы Марии и Всех Святых – пока все они, один за другим, не выплывут наконец словно из-за кулис огромного городского театра под открытым небом.

Оксфордская Хай-стрит – одна из самых длинных в мире. На the High, как ее называют, есть все, что может привлечь располагающего временем фланера: магазины, церкви, кафе, колледжи, грандиозные здания и скромные дома. Есть витрины, оформленные в стиле модерн, с викторианскими и георгианскими элементами, кафе с дорическими колоннами – эхо фасадов более элегантных эпох. В некоторых домах сохранились позднесредневековые несущие конструкции (например, дома № 126 и № 130). Магазин University of Oxford Shop, где университет продает свою символику на футболках, плюшевых мишках и пледах собственного производства, помещается над готическим подвалом с нервюрными сводами, где когда-то, в начале xvi века, располагался Таклиз-инн, постоялый двор для академиков. А если вы хотите соответствующим образом облачиться в мантию и галстук своего колледжа, то вам нужно в Ede & Ravenscroft, филиал лондонской фирмы, которая начиная с 1689 года обслуживала тринадцать монархов вместе с их подданными «по королевскому предписанию», в полном соответствии с церемониалом.

В верхнем конце Хай-стрит вы найдете единственное в городе место, где town и gown по-настоящему перемешались: это крытый рынок. Горожане делают там покупки, а студенты близлежащих колледжей в обеденные часы заполняют его закусочные и кафе. Крытый рынок между Хай-стрит и Маркетстрит открылся в 1774 году, а нынешняя его структура берет начало в 1890-х годах. Здесь по-прежнему ощущается атмосфера эдвардианского Оксфорда: между лавчонками с рыбой и зеленью устроились продавцы сыра и книг. Мясники носят фартуки в бело-голубую полоску, соломенные шляпы с черно-красными лентами, а их косули, зайцы и фазаны, как и прежде, висят на стойках снаружи.

Церковь Всех Святых открывается парадом башен, выстроившихся вдоль Хай-стрит. Бывшая городская церковь на углу с Терл-стрит была построена в 1706–1708 годах скорее всего по проекту архитектора-любителя Генри Олдрича, декана Крайст-Черч-колледжа: прямоугольный зал без боковых приделов, без хоров, зато с коринфскими пилястрами, лепным потолком и высокими скругленными арочными окнами. Подобно телескопу развертывает башня свою геометрию на квадратном основании узкой длинной ротонды с колоннами, которую венчает конусообразный купол.

С 1975 года в бывшей церкви располагается библиотека Линкольн-колледжа – один из самых благородных читальных залов Оксфорда. Среди писателей, родившихся в этих стенах, – два члена колледжа, чьи аудитории едва ли могли бы различаться сильнее: методист Джон Уэсли и Джон Ле Карре, чей наставник, преподобный Вивиан Грин, послужил прообразом его героя – шпиона Смайли. Кстати, если позволите, небольшое отступление: однажды в Бате на узком тротуаре Уэсли встретил бывшего однокашника, красавчика Нэша. «Я никогда не уступаю дорогу дуракам», – произнес Нэш, и не думавший отступать в сторону. «Вот как? А я всегда уступаю», – ответил Уэсли, уступая дорогу.

Но что делает митра на фасаде гостиницы, стоящей напротив церкви Всех Святых?

Когда Ричард Флеминг, епископ Линкольнский, в 1427 году основал Линкольн-колледж, он использовал средства не только богатого прихода церкви Всех Святых, но и прибыль гостиницы на углу улиц Хай-стрит и Терл-стрит. Отсюда отправлялась почта, шла в Лондон почтовая карета, и те, кто себя уважал, останавливались именно в гостинице «Митра» – от Карла Фридриха Шинкеля и Германа Мелвилла до Уильяма Теккерея, который именно отсюда в 1857 году предпринимал напрасные попытки занять вакантное место в Оксфордском парламенте.

Однажды летним вечером 1782 года молодой берлинский учитель и проповедник Карл Филипп Мориц, путешествуя по Англии («пеший путешественник выглядит здесь диковинным зверем»), остановился в «Митре», где наслаждался обществом людей, крепких как в питейном искусстве, так и в знании Библии, чтобы на следующий день, почти протрезвев, посетить их колледж: «Мне показалось, что Оксфорд имеет облик весьма печальный и меланхолический, и я совершенно не понимаю, отчего его считают одним из самых красивых городов Англии».

Между тем престижная гостиница сдавала позиции и постепенно превратилась в ресторан быстрого питания. На верхних этажах сейчас живут студенты Линкольн-колледжа, которому «Митра» принадлежит и по сей день.

Университетская церковь Св. Девы Марии

В этом университете слишком много религии, а мозгов маловато.

Ивлин Во (1922)

Перед главным входом в церковь Св. Девы Марии стоит, опираясь на костыль, старое тутовое дерево. Эта университетская церковь расположена всего в одном квартале от городской церкви Всех Святых. На протяжении почти пяти столетий каждый год в день Св. Схоластики именно здесь делегация горожан передавала представителям университета символическую искупительную плату в память о старинной драке. Войти в эту позднеготическую церковь из котсуолдского камня можно через портал, построенный в 1637 году, бравурный образчик фламандского барокко, спроектированный предположительно Николасом Стоуном.

Винтовые колонны – новое слово в английской архитектуре. Мадонна на разорванном фронтоне – акт политический, по крайней мере в то время. Архиепископ Уильям Лауд, канцлер университета, спонсировал строительство портика Девы Марии. Когда в 1645 году приверженцы короля-католика затеяли свой процесс, им предъявили эту статую как свидетельство принадлежности к папской вере. Пробоины – дело рук солдат Кромвеля.

В начале xiii века церковь предложила крышу университету, постепенно формировавшемуся вокруг нее, а каждому факультету – собственную часовню. Первые академики были из клира, и искать помощи у Церкви в разрешении своих проблем казалось для них столь же естественным, сколь и мудрым. Под церковными сводами проходили заседания, экзамены, церемонии, подписывались законодательные и юридические документы – так продолжалось, пока в 1320 году университет не построил первое собственное здание – Дом собраний с северо-восточной стороны церкви. Над залом университетских собраний расположилась первая библиотека и оставалась там, пока в 1488 году не была построена библиотека герцога Хэмфри.

Еще и в xvii веке университет проводил заседания и церемонии под сводами Св. Девы Марии. Старый Дом собраний, кажущийся снаружи боковым приделом ориентированной перпендикулярно к нему церкви, в годы гражданской войны использовался для торговли порохом, впоследствии там находились школа и лекторий. Сегодня под его крестовым сводом подают пироги и салаты в кафе Convocation Cofee House. Кресло канцлера в приделе Бром-Чэпел также напоминает об академическом прошлом церкви. И как последняя ниточка институциональной связи, каждое воскресное утро в десять часов звучит университетская проповедь – хотя и не на латыни, зато нередко в исполнении знаменитых, специально приглашенных проповедников и отнюдь не всегда на религиозные темы.

В церкви Св. Девы Марии проповедовали когда-то и стоявший у истоков методизма Джон Уэсли, призывавший бороться с нездоровыми настроениями среди преподавателей, и основатель Оксфордского движения Джон Ньюмен, ратовавший за обновление веры. «Он сообщил нам, что, во-первых, среди наших ректоров не было ни одного христианина; во-вторых, что гордость, обжорство, алчность, сладострастие и пьянство – общие черты всех наших преподавателей, а бесполезность самих колледжей давно вошла в поговорку», – подвел итоги один из слушателей последней проповеди Джона Уэсли, прочитанной в церкви Св. Девы Марии 24 августа 1744 года.

В 1566 году, во время первого посещения Оксфорда, именно здесь произнесла речь на латыни Елизавета I, вызвав немалое удивление. А десятью годами ранее тут состоялся суд, приговоривший епископов Кранмера, Латимера и Ридли к смертной казни как еретиков.

И еще одна дата – из новейшей истории: 3 сентября 1939 года, в день, когда Великобритания объявила войну Германии, в университетской церкви прошла первая в истории служба на немецком языке для множества германских эмигрантов, спасавшихся в Оксфорде от нацизма. И поныне в первое воскресенье каждого месяца Немецкое лютеранское сообщество собирается здесь на службу.

Внизу витражи викторианского дизайнера О. У. Н. Пьюджина (восточное окно южного бокового придела, 1844), наверху лепной медальон с изображением Махатмы Ганди, сидящего со скрещенными ногами, – в сравнении с этим лишь одну деталь внешнего облика церкви Св. Девы Марии можно назвать выдающейся, а именно башню. Строительство башни началось в конце xiii века, около 1325 года была завершена эффектная крыша с необычайно длинными фиалами и пышным готическим растительным орнаментом. Поднявшись на самый верх, мы оказываемся к нему так же близко, как скульпторы, его создавшие.

А какой отсюда вид! Купол Камеры Редклиффа, башни-близнецы Олл-Соулз-колледжа, крыши Брасенос-колледжа, Ориел-колледжа, Крайст-Черч-колледжа, внутренние дворы и сады – сама их зеленая душа. А оказаться вдруг высоко над головами всех умников Оксфорда? Ни с чем не сравнимое чувство!

Элитарный клуб с уткой: Олл-Соулз-колледж

Асквит заключил пари с Малькольмом на один шиллинг о том, что удвоенный объем его живота меньше, чем объем живота и головы Малькольма, взятых вместе.

Пари, заключенное в 1904 году. Из «Книги споров» Олл-Соулз-колледжа

«Роман, действие которого происходит в Оксфорде, не может называться иначе, чем ‘Все души’, независимо от того, о чем там речь», – написал Хавьер Мариас, бывший в середине 1980-х годов доцентом испанской литературы в Оксфорде. Однако выдуманный колледж из его романа не следует полностью идентифицировать с реальным Олл-Соулз-колледжем. Благодаря минимальному количеству обязанностей рассказчик Мариаса нередко «воспринимал себя в качестве персонажа с чисто декоративными функциями» и потому «полагал уместным время от времени облачаться в черную мантию… в основном я делал это, дабы радовать многочисленных туристов». Любопытными носами трутся они о кованую железную решетку работы Хоксмура (1734), через которую с площади Редклиффа открывается вид на безупречный овал газона, солнечные часы и сдвоенную башню, вознесшуюся над залитыми сияющим светом готическими стенами, словно фата-моргана.

Скульптуры родоначальников с двух сторон обрамляют сторожевую башню на Хай-стрит: король Генрих VI и его советник Генри Чичел, архиепископ Кентерберийский, в 1438 году основавший Олл-Соулз-колледж. Изначально в колледже Всех Святых предполагалось регулярное отправление мессы в память о павших в Столетней войне, в особенности о членах дома Ланкастеров. Другой целью данного учреждения помимо духовного исцеления верующих основатель видел воспитание и образование будущих правящих слоев.

Чичел был специалистом по церковному праву, и в его колледже, единственном в Оксфорде, количество юристов скоро превысило количество теологов. Колледж и поныне силен в юриспруденции, в том числе благодаря Чичеловской кафедре международного права. Но ни эта, ни какая бы то ни было иная область знаний не преподаются там эксклюзивно. Исключителен весь колледж как таковой – эксклюзивнее, чем самый элитарный лондонский клуб.

Олл-Соулз – колледж, в котором нет студентов, но это и не просто учебное заведение для обладателей академических степеней. Костяк его со старинных времен образуют сорок постоянных членов и ректор, которого здесь называют Warden. Входят в него лишь те, кто достиг особых успехов или от кого ждут чего-то особенного – избранные из избранных. Помимо них колледж избирает Distinguished Fellows (заслуженных членов колледжа) – двадцать два выдающихся ума в самых различных областях общественной жизни. К тому же приглашаются «гости» числом двенадцать человек, как правило, на годовые исследовательские программы. Олл-Соулз – скорее академия, чем колледж, ученое сообщество равных. Преподавательские обязанности сведены к минимуму. От этих ученых ожидают одного: редкого, но всегда блестящего присутствия.

В разное время этим требованиям соответствовали такие разные люди, как вице-король Индии лорд Керзон, сэр Джон Хикс, лауреат Нобелевской премии по экономике, а также романист и искатель приключений Т. Э. Лоуренс, написавший здесь «Семь столпов мудрости». Однако не все члены колледжа обладали умами парящими, иные отличались умами порхающими. О Джоне Спэрроу, ректоре колледжа в 1952–1977 годах, ходила такая острота: «Его разум сразу же проникает на периферию любой проблемы».

Историк Э. Л. Роуз принес в Олл-Соулз-колледж свое исследование эпохи Тюдоров и надменность высшей пробы, а польский философ Лешек Колаковски нашел тут идеальные условия для изучения марксизма, «Метафизического ужаса» (так он назвал свою монографию) и для жизни в соответствии с максимой ama nesciri (живи тайком). Сэр Исайя Берлин, эрудит и человек мира, также процветал на этом академическом Парнасе. В 1930-е годы в общей гостиной Олл-Соулз-колледжа он оттачивал прагматическое чувство реальности в дискуссиях с министрами и послами: «Если хотите знать, как управляли Англией, вам нужно в Олл-Соулз-колледж». Именно здесь острее, чем где бы то ни было, он наслаждался счастьем интеллектуальной жизни.

Эта мужская вотчина лишь в 1979 году, через пятьсот сорок один год после основания, начала принимать женщин. Разумеется, увидеть комфортабельные интерьеры этого эксклюзивного клуба еще труднее, чем в других колледжах. «Закрытая лавочка, совсем закрытая», – как говорила моя хозяйка. Так что остановимся на архитектуре.

Весьма оригинально выглядит уже сам главный вход (1438–1443) в северном крыле часовни. Скульптурные украшения ее алтарной стены – самые роскошные из образчиков оксфордской перпендикулярной готики, хотя 1447 годом датируется лишь богатое обрамление, сами же скульптуры – викторианские копии (1872) готических оригиналов, как и позолоченный ангел на пологом своде. Русалка, волынщик и другие фигуры – изумительная резьба по дереву на спинках скамей – незаметно облегчают долгое сидение. Именно эта часовня вдохновляла Николаса Хоксмура во время работы над ансамблем Норт-квод (1716–1733), архитектурной вершиной колледжа. В первом дворе доминируют две исполненные драматизма квадратные башни: их заостренные контрфорсы как будто раздвигают верхние этажи, подобно телескопам.

Неоготические барочные башни-близнецы – ныне лицо колледжа, его подпись и одновременно автограф своевольного архитектора. Построив Кодрингтонскую библиотеку (1716–1720), Хоксмур оставил колледжу настоящий шедевр. Как длинная галерея господского дома, растянулся грандиозный читальный зал по северному крылу почти на шестьдесят метров. Это первая библиотека в Оксфорде, которая в xviii веке отказалась от средневековой «сундучной системы» и вернулась к книжным полкам, просторно и щедро разбросанным по стенам более чем двенадцатиметровой высоты. Перед полками в ряд установлены одиночные пюпитры с чиппендейловскими стульями. Венецианские окна в торцах обрамлены изнутри классическими колоннами, а снаружи – готическими ажурными орнаментами.

Когда я вступил в библиотеку, меня окружила мертвая тишина. А ведь там как раз находился комендант здания, собиравшийся полировать черно-белую мраморную плитку. Всего раз в году заметна тут жизнь – после торжественной церемонии окончания академического года вся университетская знать по возвращении из Шелдоновского театра собирается на ланч в книжном дворце Олл-Соулз-колледжа.

Посреди зала надо всем возвышается мраморная статуя в одеянии римского патриция, у ее ног – стопка книг. Это Кристофер Кодрингтон, некогда почетный член колледжа, основатель библиотеки. Он сделал состояние на сахаре, поэтому его библиотеку иногда называют Сахарной. После смерти в 1710 году сахарный магнат-библиофил оставил колледжу более двенадцати тысяч книг; сегодня их более ста семидесяти тысяч, и предмет особой гордости – трактаты по юриспруденции и военной истории.

Карнизы зеленых классических книжных полок украшают двадцать четыре свинцовых портретных бюста (1750–1756). Создатель галереи выдающихся членов колледжа – сэр Генри Чир, в свое время один из самых модных оксфордских скульпторов. Наряду с Эдвардом Янгом, поэтом и автором «Ночных мыслей», там представлен и Кристофер Рен; из его студии библиотека получила более четырехсот пятидесяти рисунков. В 1659 году, когда Рен еще был казначеем колледжа, предположительно именно он спроектировал солнечные часы, украшающие ныне фасад библиотеки, хотя изначально предполагалось установить их в первом дворе.

В самом интеллектуальном оксфордском колледже соблюдаются самые абсурдные ритуалы. В общей гостиной лежит «Книга споров», где описаны порой самые невероятные пари, когда-либо заключавшиеся между здешними академиками. Время от времени книга небольшим тиражом печатается в частной типографии, в остальное же время оберегается тщательнее, чем тайна вклада в швейцарских банках.

По-настоящему эксцентричным поведение местных ученых становится в День Утки. Ночью все члены колледжа, водрузив как знамя над головами утку, нанизанную на пику, маршируют через двор, чтобы взобраться на крышу библиотеки, словно участвуют в скетче Монти Пайтона из жизни «Министерства дурацких походок». В руках у них палки и факелы, и они поют Утиную песнь в честь той утки, сидевшей на яйцах, что была найдена здесь во время строительства колледжа в xv веке.

Увидеть воочию Утиную процессию Олл-Соулз-колледжа можно еще реже, чем комету Галлея – раз в сто лет, и следующая состоится 14 января 2101 года. А вот Утиную песенку вы можете разучивать, чтобы напевать всякий раз, принимаясь за приготовление утки с яблоками: «Так споем же и спляшем гавот / В память утки, что тут не живет, / И как кряква ныряет в пруду, / Наплескавшись, нырнем мы в бурду. / О! Клянусь Эдуардовой кровью, / О! Клянусь Эдуардовой кровью, / К этой утке я полон любовью».

Юниверсити-колледж и Куинс-колледж

Если я получу «отлично», поеду в Кембридж, если «хорошо», останусь в Оксфорде. Поэтому смею надеяться, что вы поставите мне «отлично».

Стивен Хоукинг оксфордским экзаменаторам (1962)

Если бы Оксфорд располагался на Голливудском бульваре, вы сейчас видели бы мириады фарфоровых звезд в камнях мостовой Хай-стрит. Эта улица, как, собственно, и весь город, – настоящая Аллея славы, полная воображаемых отпечатков знаменитостей, учившихся или преподававших здесь. К примеру, Билл Клинтон; его несколько потускневшая уже звезда ведет нас в Юниверсити-колледж, расположенный практически напротив Олл-Соулз-колледжа, немного наискосок. Там он учился и жил на стипендию Родса в 1968–1970 годах, упражнялся в игре на саксофоне и в погоне за юбками, так и не сдал экзаменов, зато завел необходимые знакомства и в конце концов сделался президентом Соединенных Штатов. И его дочь Челси предпочла папин университет.

Юниверсити-колледж, часто называемый просто Univ, вполне мог бы оказаться старейшим в Оксфорде. Документ о его основании датирован 1249 годом, однако официальный статус колледжа Aula Universitatis получил лишь в 1280 году. А значит, претендентов на старшинство как минимум три: это обладатель самого древнего устава (1264) Мертон-колледж, раньше других основанный Юниверсити-колледж (Уильямом

Даремским), и Баллиол-колледж, в этой академической битве за первородство способный похвастаться самым долгим пребыванием на одном месте (с 1263 года).

А вот архитектурная история нынешнего Юниверсити-колледжа началась лишь в 1634 году. Старые здания были снесены и построены новые в стиле традиционной готики, включая веерный свод в сторожевой башне. В архитектурном ансамбле первого двора, завершенного в 1677 году, царит строгая симметрия, которая ритмически формируется на мансардном этаже, подготавливая кадриль изогнутых фронтонов. Зал и часовня спиной к спине образуют общий флигель напротив ворот и сторожевой башни.

Из этого колледжа вышли два премьер-министра – Клемент Эттли и австралиец Боб Хоук, а также многочисленные юристы, послы, писатели и один физик, добившийся позднее в Кембридже всемирной известности – Стивен Хоукинг. В галерее славы, разместившейся в главном зале под балочным потолком 1656 года, имеется и портрет Билла Клинтона, профиль в натуральную величину, написанный его соотечественником Рональдом Б. Китаем.

Рядом, в часовне, вы обнаружите главный оксфордский шедевр Абрахама ван Лина – восемь витражей на библейские сюжеты (1641), исполненные с цветовой пышностью и внутренним движением, характерными для барокко. Все четыре надгробных памятника в вестибюле сделаны по эскизам Джона Флексмана, величайшего английского скульптора эпохи Классицизма. Уровень мастера проявился прежде всего в выпуклой фигуре сидящего ученого, специалиста по санскриту сэра Уильяма Джонса, кодифицировавшего индийские законы, основу британского колониального управления в Индии.

Правда, гораздо более известен мемориал Шелли, к которому можно пройти через западное крыло Фронт-квода: выдающийся памятник студенту, вылетевшему в свое время из университета. Перси Биши Шелли поступил в Оксфорд в 1810 году. Его комната располагалась в юго-западном углу главного двора Юниверсити-колледжа. Первая же лекция (по минералогии) показалась ему настолько скучной, что больше он не посетил ни одной. Вместо этого без остановки читал, писал роман «Леонора», ходил стрелять из пистолета на Шотоверхилл, рассуждал о тирании и религии, постепенно превращаясь в левого радикала в голубом пиджаке с бархатным воротником. Говорят, однажды на Магдален-бридж Шелли озадачил вопросом некую молодую мамашу: «Мадам, а не расскажет ли нам ваш малыш что-нибудь о жизни до рождения?»

Впечатляющее явление и не менее впечатляющий отъезд – внезапно, шесть месяцев спустя. В марте 1811 года Шелли был исключен из университета как автор анонимного памфлета «Необходимость атеизма». Остальное – история литературы. Оксфорд не оставил следа в его творчестве. Тем основательнее миф о погибшем романтике воцарился здесь, в его бывшем колледже. Здесь и лежит он с тех пор, как утонул в Средиземном море во время прогулки под парусами, – белоснежная мраморная фигура в натуральную величину, поддерживаемая двумя крылатыми бронзовыми львами, у ног которой расположилась Муза поэзии. И поскольку памятник работы Эдуарда Онслоу Форда оказался слишком велик для могилы Шелли на протестантском кладбище в Риме, в 1893 году его установил у себя Юниверсити-колледж под голубым звездным куполом, выстроив пантеон навсегда потерянному сыну, на котором золотыми буквами по розовато-лиловому фону выбиты строки: «Жить одному, скончаться тьмам несметным. / Свет вечен, смертны полчища теней» («Адонаис», 1821).

Наряду с придворным поэтом Эндрю Моушном в этом колледже учились Стивен Спендер и лауреат Нобелевской премии по литературе В. С. Найпол. Оба разочаровались в Оксфорде так же, как прежде Шелли, которого, правда, не мучила хотя бы постоянная нехватка денег. Шелли приехал из Итона, Найпол – из Тринидада. Изучая литературу в Univ (1950–1954), будущий романист попал в «ослиный капкан учености». Бедность и болезнь подтолкнули его к самому краю – он едва не покончил жизнь самоубийством. В своей оксфордской комнате Найпол открыл газовый кран, однако выжил благодаря особенностям английского газового оборудования: в те времена оно требовало все новых и новых монеток, а у бедняги кончились шестипенсовики.

А через несколько домов находится самое ненавистное здание на Хай-стрит – Экзаменационная школа. За монументальным викторианским фасадом загородной усадьбы с 1882 года заседает экзаменационная комиссия. Барельефы над порталом с колоннами показывают, чего следует ожидать. Поколения экзаменующихся проходили под ним в вестибюль, salle des pas perdus[71] и по разноцветным мраморным и мозаичным полам добирались до отделанного деревом экзаменационного зала на втором этаже. Внутренний двор школы выходит на Мертон-стрит, открывая грандиозный фасад, комбинацию елизаветинского, якобитского и других мотивов, словно архитектор хотел подвергнуть экзамену и нас, прохожих, творя учебник по архитектуре прямо поверх истории стилей. Сэр Томас Джексон был популярным в Оксфорде архитектором, а данное сооружение – его шедевр.

Красивее всего вид от Экзаменационной школы наискосок через Хай-стрит на фасады Куинс-колледжа. Между лавок и частных домов возвышается величественный классический ансамбль, чьи фронтоны украшены скульптурами, а купол – тосканскими колоннами, выстроенными наподобие округлого храма над сторожевой башней. Куинс-колледж был основан в 1314 году Робертом Иглсфилдом, придворным капелланом королевы Филиппы, супруги Эдуарда III. Правда, скульптура над главным входом изображает вовсе не ее, а одну из позднейших покровительниц, особу королевской крови Каролину фон Ансбах – меценатствовавшую супругу Георга II.

Со времен основания Куинс-колледжа до наших дней сохранилась лишь пивоварня в саду Феллоуз-гарден, где колледж на протяжении почти шестисот лет варил собственное пиво – вплоть до 1939 года. После сноса средневековых зданий в xvii веке началось строительство новых: сперва был построен ансамбль заднего, северного двора Норт-квод (1672–1707), и только потом – входного (1709–1734). Аркады на первом этаже, высокие жилые флигеля по бокам, вход напротив часовни и актового зала – классическое барокко, величие и единство, каких не найдешь ни в каком другом оксфордском колледже. Архитектором ансамбля Фронт-квод считается Уильям Таунсенд, местный зодчий, который, возможно, использовал наброски Николаса Хоксмура.

Но кто бы ни был автором Верхней библиотеки в ансамбле северного двора (1692–1695) – не исключено даже, что декан Олдрич, – он сумел обеспечить колледж такой библиотекой, равных которой не сыскать. Изящная лепнина и супрапорты над дверью, резные гирлянды и рокайли на книжных полках – один из самых красивых в Оксфорде интерьеров, который к тому же почти не изменился. К сокровищам библиотеки, располагающей примерно ста пятьюдесятью тысячами томов, принадлежат и ключевые труды по истории архитектуры, такие как Британский Витрувий[72], несколько Библий елизаветинских времен и первое издание Дэвида Гаррика, шекспировского актера и драматурга.

Каждый вечер в десять минут восьмого во внутреннем дворе Куинс-колледжа трубят в горн – кто-нибудь из студентов подает сигнал. Так здесь со времен Иглсфилда созывают к ужину. В первый день Рождества под высокий цилиндрический свод трапезной вступает странная процессия. На серебряном блюде в зал вносят увенчанную короной, украшенную розмарином и веточками омелы голову кабана, между зубами которой зажат апельсин. Так начиная с 1395 года проходит праздничный Ужин Кабаньей головы в память о студенте, который сумел уцелеть, когда дикий кабан напал на него, бросив в пасть животному том Аристотеля и прокричав: Graecum est! («Это по-гречески!») Ректор колледжа Джеффри Маршалл опасается, что в скором времени настоящую кабанью голову они подавать уже не смогут «из-за продуктовых стандартов Европейского союза».

И еще один праздник, который до сих пор отмечается в Оксфорде, – Ужин Иголки и Нитки. Во время новогодней трапезы казначей передает каждому члену колледжа швейную иглу с ниткой и говорит: «Возьми и будь бережливым!» Ничего удивительного, что среди выпускников колледжа есть столь диковинные птицы, как комик Роуэн Аткинсон или отец утилитаризма Джереми Бентам, чей одетый скелет выставлен в лондонском Юниверсити-колледже. Бентам был вундеркиндом: в три года уже читал, а в двенадцать поступил в Куинс-колледж, где, по собственному свидетельству, не выучился ничему, кроме лживости и лести. В Куинс-колледже учился и госминистр культуры Германии Михаэль Науманн, размышлявший здесь о «Структурных превращениях героизма».

От Хай-стрит ответвляется Куинс-лейн, на которой – хотя можно его и не заметить – расположен вход в Сент-Эдмундхолл с альпийской галкой на гербе. Такой скромный рядом с роскошью Куинс-колледжа, такой маленький, но при нем есть все, что должно быть в колледже: часовня и актовый зал, внутренний дворик размером с носовой платок и даже солнечные часы. Словно гостиная, уютен дворик Teddy Hall со старинным фонтаном, фонарями на крышах и глициниями, как бы наскоро сколоченной садовой мебелью; северный флигель сложен из бутового камня (1596), классическая часовня датируется 1680 годом.

Сент-Эдмунд-холл – единствнный академический холл, сохранившийся в Оксфорде со времен Средневековья; он назван в честь Св. Эдмунда из Абингдона, который, по преданию, жил здесь в начале xiii века.

Дорога через кладбище ведет к библиотеке и церкви Св. Петра-на-Востоке. Вся она, за исключением норманнской крипты, заполнена книгами. Наверху, в башне, находятся портреты некоторых членов колледжа в традиции средневекового гротеска: умерший в 1997 году ректор Джон Келли изображен с ракеткой для сквоша в руке, ибо преподобный Келли, специалист по патристике, помимо Отцов Церкви очень любил играть в сквош, а преподобный Грэм Миджли изображен голова к голове с лабрадором Фредом, которому он написал эпитафию: «Под этим дерном Фред, деканов пес: / Свой труп под землю без хозяина унес. / Но в башне Фред с деканом снова вместе / Смеются солнцу и пережидают дождь на месте».

Двигаясь по правой стороне Куинс-лейн, вы проходите через галерею гротескных животных и человеческих голов на заднем фасаде Нью-колледжа в исполнении того же самого скульптора, Майкла Гроузера: среди обезьян и выдр сидит на яйцах черепаха. В оксфордском академическом бестиарии, на фасадах Магдален-колледжа и Брасенос-колледжа, на башне часовни Мертона – повсюду встречаются такого рода гротески и горгульи. Сказочным образом перемешана здесь средневековая традиция с местной любовью к абсурду, а необходимость отпугивать злых духов – с остроумной шифрованной игрой.

И еще раз изгибается Куинс-лейн, прежде чем выйти из тени колледжа, чтобы у ворот его могущественного соседа отказаться от своего имени и зваться отныне Нью-колледж-лейн. Старейшая в Оксфорде сторожевая башня (1380) ныне служит задним входом в Нью-колледж. Нигде дух укрепленного монастыря не ощущается явственнее, чем в этом узком переулке между высокими, черными, как сажа, стенами. Тем удивительнее вид, открывающийся за углом. Вы как будто попали на Рио-ди-Палаццо: над Нью-колледж-лейн нависает Мост вздохов. Через его венецианского тезку Ponto dei Sospiri заключенные, как известно, шли из Дворца дожей прямо в тюрьму. По оксфордскому Мосту вздохов студенты и преподаватели Хэртфорд-колледжа переходят из одного своего двора в другой. Мастер смешения стилей сэр Томас Джексон спроектировал в 1913 году это сооружение, внесшее живописный вклад в классические декорации Оксфорда и сумевшее при этом воскресить воспоминания о старом доме-мосте через Нью-колледж-лейн.

В этом переулке в Доме Галлея с 1703 года и до самой смерти (1742) жил астроном Эдмунд Галлей, имя которого носит несколько комет. Его обсерватория на крыше сохранилась до наших дней.

Но нам предстоит отправиться в святая святых Оксфордского университета – Шелдоновский театр и Бодлианскую библиотеку.

Вселенная книг: Бодлианская библиотека и Камера Редклиффа

В Оксфорде веришь, что именно Бодлианская библиотека – пуп вселенской учености.

Дороти Л. Сэйерс (1935)

Путь в университетскую библиотеку лежит через четырехугольный Schools Quadrangle, главный академический двор (1613–1624). В Средневековье языком европейской учености была латынь, и именно по-латыни, золотыми заглавными буквами на синем фоне, над главным входом перечислены scholae (что можно перевести как учебное заведение и как философское направление), предметы и факультеты, доступные для посещения тогдашнему оксфордскому студенту. Обучение начиналось с грамматики, логики и риторики, продолжалось изучением арифметики, геометрии, музыки и астрономии: семилетний курс семи artes liberales (свободных искусств). По окончании учебы бывший студент становился бакалавром искусств. Сократить время обучения? По-настоящему высшее образование – до магистра искусств – началось только сейчас: через дверь – к философии, истории и древним языкам или через двор – к медикам и юристам, scienitae lucrativae (прикладные науки; умения, приносящие пользу). Но королевский путь вел в Divinity School, на теологический факультет, расположенный в торце. Впрочем, с тех пор все несколько изменилось; через Schola Moralis Philosophiae (Школу (факультет) этической философии), к примеру, теперь попадаешь прямиком в туалет.

Если расположение зданий в главном дворе отражает средневековую иерархию наук, то фасад Бодлианской библиотеки подчеркивает, в том числе стилистически, неразрывное единство Universitas Oxoniensis (Оксфордского университета). Фасад главного входа в стиле перпендикулярной готики с плотно примыкающими друг к другу уступами декоративных арок в четыре ряда – отражение расположенной позади и почти на два столетия более древней Школы богословия. Строгий, линейно организованный фасад – а напротив него, с восточной стороны, самая экстравагантная на свете сторожевая башня, наглядный пример из учебника по архитектуре Ренессанса.

Пятью ордерами колонн Башня пяти ордеров славит классическое образование и всех, кто пользуется этим входом. Между коринфскими близнецами-колоннами на пятом этаже восседает Яков I, с трона взирающий на свою любимую Бодлианскую библиотеку; слева от него находится аллегория Славы, справа – коленопреклоненная alma mater, которой он и протягивает свои труды. На самом верхнем этаже истинно по-королевски расположился архивариус университета. Башня строилась именно тогда, когда вышла новая Библия в знаменитом «авторизованном издании» 1611 года, над которым работали почти пятьдесят ученых из Оксфорда, Кембриджа и Лондона по заказу короля Якова I, прослывшего «мудрейшим дураком в христианском мире». «Если бы я не был королем, я бы с удовольствием стал оксфордским книжником, – заявил Яков I в 1621 году, посетив Бодлианскую библиотеку, – а если бы я был узником и имел право на одно желание, то никогда бы не пожелал себе иной тюрьмы, кроме этой библиотеки, и с радостью позволил бы приковать себя к этим прекрасным авторам».

Стоя в позе военачальника, вход в библиотеку охраняет 3-й граф Пемброкский, канцлер университета и благотворитель. В его честь назван Пемброк-колледж, а скульптурное изображение приписывают Хуберу Ле Суэру (около 1640 года, на основе портретного изображения Рубенса).

Томас Бодли основал библиотеку «для Оксфордского университета и Республики ученых», как гласит латинская надпись над входом. На внутренней стороне арки портала изображена Книга Книг – раскрытая Библия на синем фоне, и рядом надпись по-гречески: «Вы найдете его в Храме, среди учителей» (имеется в виду двенадцатилетний Иисус, образец для подражания всем школярам в храме книг).

Через вестибюль с магазинами, бывший просколиум, мы попадаем в Школу богословия. Актовый зал теологического факультета стал первым большим университетским зданием. Недостаток денег тормозил строительство, начатое в 1424 году, и завершилось оно лишь в 1483-м. Но с каким размахом! Роскошно декорированный свод изысканной конструкции, «одно из чудес Оксфорда» (Певзнер). Свободно свисающие замковые камни между четырьмя перекрестными арками свода создают иллюзию веерообразности. Но это не веерный свод, а лиерный, с опорой на перекрестные нервюры, ударная точка позднеготической оригинальности – вероятно, творение Уильяма Орчарда, главного архитектора Магдален-колледжа. Как звезды, в своде сияют геральдические и аллегорические замковые камни, более четырехсот скульптур, на многих из которых есть гербы основателей: Эдуарда IV, епископа Лондонского и других спонсоров из клира и знати. На одной из скульптур вырезаны инициалы У. О. (Уильям Орчард).

В 1488 году над этим роскошным залом была построена новая библиотека герцога Хэмфри, зародыш Бодлианской библиотеки. Милейший Дюк Хэмфри, как называли герцога Глостерского, был братом короля Генриха V. Он окончил Оксфорд (Баллиол-колледж), стал героем войны, дружил с итальянскими гуманистами и коллекционировал рукописи. Их-то он и подарил университету, присоединившему коллекцию к собственному собранию из церкви Св. Девы Марии, – около шестисот томов. Впрочем, библиотека эта устарела в день своего открытия в 1488 году, ибо в то самое время, когда революция, порожденная книгопечатанием, добралась наконец до библиотек, в ее распоряжении были лишь рукописи. А так как университет не обладал достаточными средствами, чтобы позволить себе роскошь приобретения печатных изданий, в 1550 году библиотеку пришлось закрыть. Так начиналась триумфальная история Бодлианской библиотеки.

Человек, чье имя с тех пор неразрывно связано с ней, сэр Томас Бодли, преподавал в Мертон-колледже греческий и иврит, прежде чем сумел преуспеть на дипломатической службе у Елизаветы I. На собственные средства он снабдил «огромную заброшенную комнату», обнаруженную им над Школой богословия, новой обстановкой. В 1602 году он открыл библиотеку, обладавшую двумя тысячами томов и кессонными потолками, которые были украшены гербами – как университетским, так и его личным. Из этого единственного помещения библиотека постепенно разрасталась до нынешних двенадцати зданий.

Бодли, находясь под впечатлением от библиотечных залов на континенте, одним из первых ввел в Англии новую систему. В торцовом флигеле искусств Артс-энд (1610–1612) книжные полки располагались не поперек, как это было еще у Дюка Хэмфри, а распределились по стенам – «стенная система» вместо «системы кабинок». Доступ к верхним полкам обеспечивали галереи, поддерживаемые изысканными тосканскими колоннами. Так же организован и западный торцовый флигель Селдон-энд (1624–1636), расположившийся над Оксфордским советом и Канцлерским судом, старинными залами для собраний и осуществления правосудия.

Бодлианская библиотека, чаще называемая the Bod, на самом деле состоит из многих библиотек, бывших частных собраний, когда-то принадлежавших разным ученым, епископам, юристам – книжным червям всех мастей. Сотни арабских и греческих рукописей раньше принадлежали епископу Лауду, манускрипты на иврите из Оппенгеймской коллекции – главному раввину Праги, от юриста Фрэнсиса Доуса библиотеке досталось бесценное собрание первопечатных изданий, инкунабул, иллюстрированных рукописей, книг-символов и макабров. А с 1989 года появилось еще около двадцати тысяч книг Opie Collection, одного из самых значительных собраний детских книг.

А что же раритеты? Самый ранний текст «Песни о Роланде»; первый из сохранившихся список «Правил святого Бенедикта», датируемый viii веком; «Книга о разнообразии мира» Марко Поло; «Шахнаме» Фирдоуси; The Gough Map – одна из старейших карт Англии (ок. 1360); еврейская Кенникотская Библия, шедевр искусства книжной иллюстрации сефардов (1476); типографский оттиск «Логико-философского трактата» Людвига Витгенштейна – вот лишь некоторые из жемчужин этой книжной сокровищницы. Есть в ней и иллюстрированные гравюрами средневековые рукописи (многие из монастырей, распущенных в эпоху Реформации); шедевры византийского, персидского, индийского искусства иллюстрации. Разумеется, есть Библия Гутенберга, рукописи Обри, Шелли, Бекфорда, Толкиена, Чандлера, множество писательских архивов. Знаменитые черные «четвертные тетради» Кафки тоже находятся здесь: две трети его наследия, включая тексты, послужившие основой для издания, подготовленного оксфордским германистом сэром Малькольмом Пэсли.

Наряду с Британской и Кембриджской Бодлианская библиотека обладает правом копирайта. В 1610 году Бодли лично позаботился, чтобы Лондонский союз книготорговцев передал его библиотеке право получать по одному бесплатному экземпляру каждой книги, выходящей на территории Англии (за исключением печатавшихся в Кембридже). Конечно, Бодли и предположить не мог, насколько мощными станут однажды потоки получаемых таким образом книг. Сейчас библиотека получает в год около восьмидесяти тысяч одних только копирайтных экземпляров – вдвое больше, чем весь ее книжный фонд в 1714 году. На неизбежный вопрос, сколько же у них всего книг, библиотекари дают ответ в милях: «Около ста двадцати миль книжных полок». Любое конкретное число уже в момент произнесения оказалось бы сильным преуменьшением. Фонды Бодлианской библиотеки в 2000 году составляли примерно семь миллионов книг и возрастали на четыре километра полок ежегодно, то есть примерно на сто тридцать тысяч книг. До сих пор тут собирают почти все книги, даже телефонные. «Никогда не знаешь, что в будущем станет важным». Когда Бодли приобрел собрание древних китайских книг, в Оксфорде не было ни одного человека, способного их читать; сегодня подобных инкунабул не найти даже в Китае.

Первые каталоги фондов Бодлианской библиотеки послужили образцом для остальных. Позднее их принцип каталогизации сочли скорее эксцентричным. Долгое время названия вписывались в фолианты без указания картотечного индекса. Сегодня даже и в этой средневековой библиотеке электронные каталоги – нечто столь же естественное, как и пюпитры для чтения с подключением к Интернету. BARD – Bodlean Access to Remote Databases (Бодлианский доступ к удаленным базам данных), к примеру, обеспечивает читателю электронную связь с каталогами сотен профильных библиотек мира. При этом, несмотря на то что с 1757 года книги здесь не приковываются цепями к пультам, Бодлианская библиотека по-прежнему остается «цепной». Книг на руки не выдают, работать с ними разрешается только здесь, в одном из двадцати девяти читальных залов. Даже королю Карлу I было отказано в привилегии брать книги на дом, как, впрочем, и Оливеру Кромвелю. Вместо нужной ему книги библиотекарь подарил Кромвелю копию устава Бодли, запрещающего вынос книг из помещения.

В Верхнем читальном зале, предназначенном для читателей с ученой степенью, настенный фриз украшает более двухсот портретов знаменитых мыслителей, от Аристотеля до Лютера (1620).

Книжная вселенная Оксфорда постоянно расширяется. Самый крупный из восьми филиалов – Новая Бодлианская библиотека. Ее здание, чем-то напоминающее закрытый городской бассейн, построил сэр Джайлс Гилберт Скотт (1937–1940). Со Старой библиотекой она соединена тоннелем под Брод-стрит, по которому конвейер возит туда-сюда ящики с книгами, словно неограненные алмазы из оксфордских словесных копей. И любую книгу читатель получает всего часа через три после того, как ее заказал.

Уже в начале xx века бодлианские кроты копали в противоположном направлении – тоннель под Редклифф-сквер, в сторону самого красивого своего филиала. Камера Редклиффа – английский собор Св. Петра для книг – круглое здание, «чей купол собирает вокруг себя близлежащие башни, как курица цыплят» – так Джон Бетджемен описал это здание, более других подходящее на роль символа Оксфорда, барочный акцент в окружении готических башен церкви Св. Девы Марии и Олл-Соулз-колледжа. Когда-то на этом месте было множество небольших домиков, потом их снесли в соответствии с санитарным градостроительным планом xviii века. Построить там ротонду – идея Хоксмура, воплощенная в жизнь уже после его смерти коллегой Джеймсом Гиббсом (1737–1749). Круглые арки на грубой каменной кладке, изначально с открытыми аркадами, коринфские колонны, расположенные попарно, аттический этаж с балюстрадами и несущими столбами, а надо всем этим – необычайно вытянутый купол с изящными фонарями. Так и стоит по-флорентийски величественная Камера Редклиффа на одной из самых больших площадей Европы.

Над читальным залом первого этажа RadCam, как ее называют студенты, с монументальным величием высится роскошный купольный зал с лепниной холодной белизны. 15 июня 1814 года русский царь Александр I, прусский король Фридрих Вильгельм III, маршал Блюхер и принц-регент Георг собрались в этом зале на банкет по случаю победы над Наполеоном.

Круговая галерея по всему залу на высоте примерно середины массивной аркады, книжные полки по стенам – мог ли доктор Редклифф желать себе лучшего мавзолея, чем библиотека, носящая его имя? Доктор Джон Редклифф, став модным лондонским врачом, сколотил себе состояние. Его трудно назвать корифеем медицины, но у него были врачебный такт, юмор и шарм – качества, присущие выпускникам Оксфорда, благодаря которым он преуспел в лондонском свете, по крайней мере в кругу образованных людей. Доктор Редклифф, придворный врач Вильгельма III, лечил также и королеву Анну, у которой было как минимум десять выкидышей и пятеро детей, умерших в детстве. Но в памяти человечества имя его остается не поэтому, а благодаря его щедрым дарам университету и родному Юниверсити-колледжу.

Брасенос-колледж, Эксетер-колледж и Джизус-колледж

Хотя Иисус, разумеется, не посещал Джизус-колледж, его отец был из Тринити и читал классиков.

Оксфордская студенческая шутка

Когда Роберт Ранси, будущий архиепископ Кентерберийский, впервые явился к своему наставнику в Брасенос-колледже, навстречу ему из аудитории вышел американский студент, который сказал: «Малыш, когда ты войдешь в эту дверь, то встретишься с цивилизацией».

Выпускники колледжа замечательны ничуть не менее, чем его расположение на Редклифф-сквер: лауреат Нобелевской премии по литературе Уильям Голдинг, фельдмаршал Дуглас Хейг, звезда коллектива «Монти Пайтон» Майкл Пейлин. И так ли уж важно, что ныне академическая слава колледжа остается в тени успехов его гребцов и регбистов?

Brazen nose (бронзовый нос), которому колледж якобы обязан названием и необычной историей, – это старинная дверная ручка в форме львиной гловы, датируемая xii или xiii веком. Она была якобы установлена на входной двери в Брасенос-холл, и преступивший закон, взявшись за нее, получал убежище – такова была одна из привилегий академических холлов Средневековья, предшественников колледжей. Когда в 1333 году студенты временно покинули Оксфорд, дверную ручку они взяли собой в Стэмфорд, откуда она вернулась в Брасенос-колледж лишь в 1890 году. Ныне она закреплена над профессорским столом в трапезной, прямо под портретом основателя колледжа Уильяма Смита, епископа Линкольнского.

Уже в самый год основания (1509) началось строительство ансамбля Олд-квод, над которым ныне столь горделиво возносится купол Камеры Редклиффа. Начиная с 1719 года, в солнечные дни символы былых времен ярко высвечиваются на северном фасаде. Веерный свод часовни в соседнем дворе выполнен из штукатурного гипса и представляет собой потрясающий пример готического возрождения (1665). Одна из мемориальных досок в часовне посвящена Уолтеру Патеру, викторианскому эстету и историку Ренессанса, заразившему культом прекрасного не только юного Оскара Уайльда («Нет иного Отца, кроме Патера, и я – пророк его»). Бронзовый барельеф изображает студента колледжа в окружении медальонов с портретами его героев – Платона, Данте, Леонардо, Микеланджело, – являя собой одновременно и надгробный памятник вселенной Просвещения xix века.

Высокая бутовая кладка, почерневшая от копоти, тянется вдоль улочки Брасенос-лейн. За стеной растет огромный каштан, чьи ветви нависают над переулком. Это каштан епископа Хебера, посаженный в конце xviii века в преподавательском саду Эксетер-колледжа. Если листья его летом достают до стен Брасенос-колледжа, расположенных прямо напротив, то в этот год гребцы Эксетер-колледжа обходят в гребной гонке команду Брасенос-колледжа и одерживают победу – так гласит старинное студенческое поверье. Соответственно сад Эксетер-колледжа позади входного двора плотно зажат между двумя стенами и тем самым хорошо защищен как от ветров, так и от любопытных взглядов. Возле дома, где обитают преподаватели, растут четыре старых инжира, причем один даже с докторской степенью – инжир доктора Кенникотта, который носит имя ученого-гебраиста, любившего плоды этого дерева. По-настоящему приятным сюрпризом в этом небольшом саде оказывается терраска, откуда, словно из ложи, открывается вид вниз на Редклифф-сквер: прямо перед глазами величественный купол RedCam, башни Олл-Соулз-колледжа и церкви Св. Девы Марии, а совсем рядом – стены большого городского театра Оксфорда.

Со дня основания в 1314 году Эксетер-колледж оставался одним из самых маленьких и бедных колледжей, и едва ли был интересен с архитектурной точки зрения, особенно после того как в викторианскую эпоху свой вклад в его обустройство внес сэр Джайлс Гилберт Скотт, «имевший заказов больше, чем таланта, необходимого для их выполнения» (Бетджемен). Великоватой для внутреннего двора получилась часовня (1854–1860), построенная по образцу Сен-Шапель в Париже. И все же стоит заглянуть в этот двор, пусть ради одного-единственного шедевра – «Вифлеемской звезды», гобелена по эскизу Эдварда Бёрн-Джонса, сотканного на фабрике его друга Уильяма Морриса.

Эти двое познакомились друг с другом именно здесь, и отсюда берет начало их удивительный творческий союз. Настенное панно Уильяма Морриса предстает здесь в «птичьем» варианте 1787 года – самая популярная картина на ткани его фабрики. После смерти Морриса его трубки, чернильница и очки также перешли в распоряжение колледжа, хотя лишь немногие из этих вещей выставлены на всеобщее обозрение; это же, впрочем, относится и к рисункам и гобеленам Бёрн-Джонса, прерафаэлитским реликвиям «комнаты Морриса» и библиотеки.

Сколь свободна здешняя студенческая жизнь и сколь мало обременительны учебные обязанности, Мартин Эмис, выпускник Эксетер-колледжа описывает так: «Уникальная оксфордская свобода проявляется в том, что студент обязан отчитываться не более чем за девяносто минут в неделю, и так восемнадцать недель в году. То есть примерно за три дня из каждых трех лет жизни. Такого в вашей жизни не бывало прежде и не будет больше никогда».

Напротив Эксетер-колледжа расположился Джизус-колледж, хотя разделяет их нечто гораздо большее, чем просто улица Тёрл-стрит. Если в Эксетер-колледже на протяжении столетий преобладали студенты из западной части страны, то в Джизус-колледже издавна учатся жители Уэльса. Герб над главным входом – страусовые перья принца Уэльского – сигнализирует об уходящей в глубь веков связи с монахом и юристом из Уэльса, доктором Хью Прайсом. Именно он позаботился, чтобы Елизавета I в 1577 году основала Джизус-колледж в награду валлийским нонконформистам – первый после Реформации протестантский колледж. Основательница и поныне присутствует в актовом зале в виде портрета 1590 года и еще в названии клуба, объединившего наиболее крепких в науке пития преподавателей и студентов, или елизаветинцев. Валлийские корни пестует и общество Dafydd ap Gwilym Society (в валлийском произношении – Общество Давида и Голиафа): одним из его председателей в прошлом была Фиона Дженкинс, валлийская супруга министра иностранных дел Великобритании Уильяма Хага.

В ансамбле второго двора Джизус-колледж культивирует красоту в представлениях xvii столетия: узкие арочные окна, закругленные фронтоны, голубой дождь над дверями. В этом колледже учился последний авантюрист Британской империи, писатель Т. Э. Лоуренс. Он изучал археологию, в 1910 году сдал выпускной экзамен, защитив работу о городах рыцарей Тевтонского ордена, и прославился на весь мир как Лоуренс Аравийский, военный, переводчик «Одиссеи» и, помимо воли, звезда средств массовой информации. Джизус-колледж в часовне установил ему памятник, копию мраморного бюста из собора Св. Павла.

Среди позднейших Jesubites (выпускников колледжа), которые могли бы похвастаться тем, что сидели в тех же аудиториях, что и Лоуренс Аравийский, имеется даже премьер-министр – лейборист Гарольд Вильсон, самый блистательный академик среди послевоенных премьеров. Его семья принадлежала к манчестерскому среднему классу, и учился он в государственной школе, а окончив ее, мог позволить себе только Джизус-колледж, один из самых маленьких в Оксфорде, не обладающий славой ни Крайст-Черч-колледжа, ни Магдален-колледжа. Вот почему Вильсону слегка не хватало social grace (лоска в манерах), за что бедняга не раз подвергался насмешкам ушлых социалистов, стоило ему после нескольких лет преподавания в Оксфорде начать карьеру в Вестминстере.

Сразу три колледжа – Джизус, Линкольн и Эксетер – расположились на Тёрл-стрит, в тихом, спокойном переулке между Хай-стрит и Брод-стрит, в самом центре Оксфорда. Над стенами Джизус-колледжа пышно раскинулась крона каштана, а в конце улицы возвышается башня церкви Всех Святых. Оживленной улица становится лишь в полдень, когда студенты выходят из колледжей и направляются к Крытому рынку и лоткам с сэндвичами. А если вам нужны новые туфли, обращайтесь по адресу: Tёрл-стрит, 6. Там размещается фирма «Даккер и сын», основанная в 1898 году, которая изготавливает туфли и сапоги ручной работы на заказ.

Брод-стрит: между Баллиол-колледжем и магазином «Блэкуэллз»

Едва услышав его надменно-снисходительные (а-не-пошли-бы-вы-к-черту) интонации, я сразу поняла: это Уимзи из Баллиол-колледжа.

Дороти Л. Сэйерс. «Вечер выпускников» (1935)

Улица Брод-стрит идет параллельно Хай-стрит, но по меньшей мере вдвое короче и шире ее. В Средние века она называлась Хорсмонджер-стрит (Улица торговцев лошадьми). В том месте, где когда-то был Конный рынок, за северной городской стеной, теперь находится парковка прямо посреди улицы. Почти все дома на Брод-стрит построены в xviii и xix веках и в архитектурном отношении не представляют собой ничего выдающегося. Разнообразно, но не слишком впечатляюще – как, собственно, и улица в целом, лишь к своему окончанию достигающая значительности, завершаясь на западе Шелдоновским театром и зданием Кларендон-билдинг, невольно притягивающими взгляд, а на востоке – бывшим Институтом Индии с флюгером в виде золотого слона на крыше.

Наверху, напротив Баллиол-колледжа, в мостовую вбит каменный крест. Здесь пылали костры, на которых как еретиков сожгли в 1555 году епископов Николаса Ридли и Хью Латимера, а полгода спустя – Томаса Кранмера, архиепископа Кентерберийского. Когда этот бывший сторонник Генриха VIII и соавтор первого англоязычного молитвенника «Книга общих молитв» 21 марта 1556 года взошел на костер, он вытянул вперед – прямо в огонь – правую руку, писавшую отказ от претензий к Оксфордскому церковному суду. «За это моя рука должна первой понести наказание» – таковы его легендарные слова перед казнью.

Брод-стрит – улица книготорговцев и мучников. Между книжным магазином «Уотерстоунз» в самом ее начале и Новой Бодлианской библиотекой в конце книжный люд поджидают и другие райские уголки: это «Торнтонз», старейший в Оксфорде книжный магазин, недавно, к сожалению, переехавший на окраину, и «Блэкуэллз» – самый знаменитый в Англии магазин, имеющий множество филиалов. А между ними, слава богу, еще и паб «Белая лошадь». Над стойкой там висит фотография четверых студентов Тринити-колледжа, занятых в саду Lawn Rowing (греблей на траве). Вместо дома № 6 по Брод-стрит, где разместился музей истории Оксфорда, рекомендую посетить дом № 17, первый в городе секонд-хэнд с постоянным адресом, открытый в 1948 году Оксфордской благотворительной организацией Oxfam: в те времена – в помощь разрушенной послевоенной Европе, а ныне странам третьего мира.

На другой стороне улицы обратите внимание на незаметную дубовую дверь с латунной табличкой: «Баллиол-колледж. Квартира ректора». В академическом мире не так уж много адресов, куда стоит стремиться. Американский биохимик, лауреат Нобелевской премии Барух Бламберг подлинным венцом своей карьеры считал именно пост ректора Баллиол-колледжа, слывущего главной кузницей оксфордской интеллектуальной элиты с ее «превосходством без усилий». Эту формулу в обиход ввел Герберт Асквит, занявший кресло премьер-министра в 1908 году. В одной из своих застольных речей он наделил оксфордскую элиту «спокойным осознанием собственного превосходства, не требующего усилий». Окс фордский вариант идеала эпохи Ренессанса – искусство осуществлять самые сложные вещи с аристократическим спокойствием, необходимым качеством образцового придворного. Даже самые непристойные надписи в туалете Баллиол-колледжа еще в 1920-е годы делались безупречным латинским или греческим стихом.

У Баллиол-колледжа самый длинный в Оксфорде фасад, но поскольку он и самый скучный, то, пока вы идете по Бродстрит и Сент-Джайлз-стрит мимо сего неоготического конгломерата, у вас есть прекрасная возможность выучить наизусть топ-лист выпускников: премьер-министры Асквит, Макмиллан, Хит и Мэсси, наследная принцесса Японии Масако Овада, король Норвегии Олаф V; писатели Роберт Саути («Все, чему я научился – купаться и чуть-чуть плавать»), Мэттью Арнольд, Г. М. Хопкинс, Олдос Хаксли, Грэм Грин; режиссеры Джон Шлезингер и Майкл Уинтерботтом; кардинал Мэннинг, Адам Смит, Арнольд Тойнби, Ричард Докинз – прервем, пожалуй, оглашение списка, который гораздо длиннее, чем весь этот длинный фасад. А сам колледж гораздо старше, чем его здания.

Существованием и именем он обязан некоему свирепому барону, жившему в xiii веке, – Джону де Баллиолу. Барон похитил епископа Даремского, а в качестве выкупа потребовал, чтобы похищенный финансировал открытие в Оксфорде шестнадцати учебных мест для нуждающихся студентов. Жена барона, шотландка Дерворгилла, в 1282 году дала колледжу устав, однако якобы основан он был еще раньше (1263–1268). Единственное, что можно утверждать, не оскорбив притязаний Мертон-колледжа и Юниверсити-колледжа, – Баллиол дольше всех оксфордских колледжей пребывает без перерыва на одном и том же месте.

Правда, от средневековых зданий сохранились только фрагменты (в первом дворе) да несколько георгианских построек, а все остальное возведено уже в xix веке. И, несмотря на громкие имена архитекторов – Уильям Баттерфилд, Альфред Уотерхауз, Энтони Сэлвин, – ничего примечательного с точки зрения архитектуры не получилось. «Снесли хорошее, чтобы освободить место для плохого», – подводит итоги лорд Питер Уимзи, который, как мы знаем из оксфордских детективов Дороти Л. Сэйерс, изучал историю в Баллиол-колледже.

Подобно геологическим пластам, уступами громоздятся многоцветные полосы каменных кладок на фасаде часовни – излюбленный мотив Баттерфилда (1857). В часовне, навеянной итальянской готикой, установлен памятник легендарному дону, классическому филологу Бенджамину Джоуэтту. «Если завтра к восьми утра вы не поверите в Бога, вас исключат», – заявил он как-то строптивому студенту. Однако именно с его ректорства в xix веке началась эпоха расцвета Баллиол-колледжа. Помимо академического блеска он требовал от студентов твердости характера, лидерских качеств и желания сделать максимум для сообщества. Целью жизни Джоуэтта стало обучение элиты, предназначенной для управления империей. Действительно, к концу xix века более сорока выпускников Баллиол-колледжа заседали в нижней палате парламента. А в колониальном правительстве Индии между 1878 и 1914 годами можно насчитать более двухсот выпускников.

Один из них, лорд Керзон, дослужился даже до вице-короля Индии. Последний правитель Гонконга, Крис Паттен, тоже окончил Джоуэттовский колледж, как и рано умерший министр от лейбористов, историограф и канцлер Оксфордского университета Рой Дженкинс. Баллиол вырастил больше влиятельных политиков, чем остальные колледжи Оксфорда вместе взятые, как говаривал лорд Дженкинс, добавляя со вздохом: «Жизнь – это просто череда выпускников Баллиола, сменяющих друг друга!»

Было бы нарушением стиля предположить, что пресловутое «превосходство без усилий» является результатом напряженной работы. Колин Люкас, бывший ректор, объясняет столь длительные успехи колледжа «собственной интеллектуальной плодовитостью» места, скрытой «в генах донов, передававшихся из поколения в поколение». С течением времени «ген успеха» перекочевал в Лондонскую школу экономики, обретшую политическое влияние. Однако Баллиол-колледж обошел и ее, основав в 2001 году Оксфордский институт Интернета, вошедший в состав колледжа, – первый институт, занятый исключительно исследованиями Интернета и его влияния на общество. Баллиол-колледж одним из первых стал принимать выпускников государственных школ и заокеанских студентов. Это первый колледж в Оксфорде, где учились цветные – задолго до того, как там появились женщины.

Мемориальная доска в память о погибших на двух мировых войнах висит в галерее, ведущей в часовню: их было больше трехсот, большинство – в самом расцвете лет. Золотыми буквами выбито имя «хорошего немца» – Адама фон Тротта. Вместе с другими заговорщиками он был казнен после неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. До 1933 года в течение двух лет, получая Родсовскую стипендию, он изучал философию и юриспруденцию в Баллиол-колледже. Высокого стройного молодого человека окружали не только девушки; среди его друзей-студентов был и Дэвид Астор, будущий главный редактор газеты The observer. Во время ночных прогулок по территории колледжа юный Тротт цитировал стихи Гёльдерлина, томик которого лежал у него на столе рядом с трудами Карла Маркса. Правда, потом, будучи дипломатом в Берлине, он тщетно призывал друзей-англосаксов организовать движение сопротивления. Ныне семинарская аудитория Баллиол-колледжа, носящая имя Адама фон Тротта, напоминает и об этом спорном моменте в немецко-английских взаимоотношениях.

Авторитетной представительницей немецкой культуры в Баллиол-колледже сегодня считается Роза Люксембург (чье имя еще и дань памяти бывшему ректору, историку-марксисту Кристоферу Хиллу). Никто не олицетворял «превосходство без усилий» нагляднее, чем Рози, каждый год в «черепашьей гонке» выходившая сражаться против соперников из Корпус-Кристи-колледжа и Кибл-колледжа. Розу Люксембург я нашел на ее излюбленном месте, в тени лесного бука в саду колледжа. Там растут еще и три тутовых дерева, старейшее из них, вероятно, еще из «шелковичных деревьев Якова», которые по монаршему повелению в 1608 году сажали по всей стране, а особенно рьяно – в садах роялистски настроенных колледжей. Хотя надежды короля на гусениц тутового шелкопряда и создание новой индустрии не оправдались, во многих колледжах и теперь время от времени готовят тутовое мороженое.

Вернемся на Брод-стрит. Рядом с Баллиол-колледжем через роскошную кованую калитку открывается вид на луг и деревья, как будто перед нами вход в загородное поместье. На самом деле это Тринити-колледж, основанный в 1555 году. Привратник расположился в одном из живописных коттеджей xvii века, которые прежде были в Оксфорде повсюду.

В Тринити обязательно нужно посетить часовню и сад. Башня над входом построена в те же годы (1691–1694), что и расположенная рядом часовня – первая в Оксфорде, выпавшая из готической традиции. Полукруглые арочные окна, плоские лепные потолки, узкое помещение с высоким сводом, пропорции, столь же совершенные, как и детали интерьера. Обшивка стен, ряды скамей, леттнер и ретабло – все из отполированного, инкрустированного дерева местных и экзотических пород: орех, тис, бермудский можжевельник; и только вставки, как обычно, из более мягкой и светлой древесины – липы. Алтарный образ выглядит так, словно кто-то вынул его из рамы: доска без росписи, просто геометрическая абстракция из инкрустаций в виде крестов и звезд. Этот апофеоз чистой медитации обрамлен резьбой по дереву, барочными гирляндами цветов, вихрящимися акантами, крылатыми головами херувимов – столь пышно и одновременно изящно, будто именно рама является здесь главной. Стилистические сопоставления позволяют заключить, что автором архитектурного шедевра, не описанного в документах, мог быть лишь Гринлинг Гиббонс, тогдашний виртуоз резьбы по дереву. Работы в часовне Тринити-колледжа выполнены в 1693 году, как раз между его известными контрактами в Петуорт-хаус и Хэмптон-корте.

А теперь перейдем в сад. Тринити-колледж – первый в Оксфорде колледж с открытым внутренним двором. Три флигеля окружают заложенный в 1668 году Садовый двор – Гарденквод. Своей восточной стороной он открывается в зелень, порывая тем самым с монастырской замкнутостью, средневековый дух которой ощущается даже рядом, в соседнем ансамбле Дарем-квод. Старый, традиционный регулярный сад в конце xviii века был заменен на широкий газон. Тринити-колледж слывет прекрасным местом для пикника, и студенты стараются поддерживать эту репутацию. Летом они читают, лежа на траве, или играют в крокет, и это приводит на ум высказывание бывшего студента Джона Обри, в xvii веке испытавшего здесь «величайшее блаженство своей жизни» под попечительством красноречивого ректора: «Доктор Кеттель имел обыкновение говорить: «Сенека пишет, как кабан писает», то есть рывками… К длинноволосым был настроен непримиримо и называл их патлатыми.

Если вы приедете в Оксфорд зимой, в «Блэкуэллз» на Брод-стрит будет гореть камин. Где еще найдете вы книжный магазин, настолько тепло встречающий посетителей? Где-то на стене я увидел табличку с формулировкой основного права читателей в «Блэкуэллз»: The Right to Browse (право часами копаться в книгах, ничего не покупая). Но вы обязательно что-нибудь купите, хотя бы для того, чтобы получить в собственность фирменный пакет «Блэкуэллз» классического оксфордского голубого цвета. Только здесь поджидают вас около двухсот пятидесяти тысяч книг, а еще больше – в четырех филиалах. Книги, которую нельзя найти в «Блэкуэллз», нет в природе.

Там, где ковер изменяет цвет, заканчивается территория самого первого исторического магазина площадью всего восемнадцать квадратных метров, который был открыт Бенджаменом Блэкуэллом в 1879 году в доме № 50 по Брод-стрит с фасадом времен королевы Анны. Поначалу здесь торговали почти исключительно подержанными книгами; в те времена всего за восемнадцать шиллингов вы могли получить первое издание «Левиафана» Гоббса (1651). На втором этаже, над магазином, родился в 1889 году его наследник. В 1920-е годы сэр Бэзил Блэкуэлл основал собственное издательство, напечатал первые книги Грэма Грина и Олдоса Хаксли в бытность обоих еще студентами, а в доме № 8 по Брод-стрит открыл первый в Англии магазин детской книги. Когда же наверху у него стало тесновато, он продолжил экспансию в сторону центра. «Блэк-уэллз» – единственная фирма, разраставшаяся под территорией одного колледжа, а именно под юго-восточным двором Тринити-колледжа. Подземный зал магазина, Норрингтонрум с почти пятью километрами книжных полок, вошел в Книгу рекордов Гиннесса.

Отвечая на вопрос, занимается ли он спортом, ректор Уодхэм-колледжа Морис Баура сообщил мне: «Раз в неделю хожу пешком из своего колледжа в «Блэкуэллз»: в субботу после обеда. Это моя еженедельная тренировка». На самом деле «Блэкуэллз» – учреждение особое, нечто гораздо большее, чем просто книжный магазин, – это отдельный фрагмент истории литературы. Здесь покупали книги инспектор Морс Колина Декстера, герой оксфордского романа Хавьера Мариаса «Все души», который как-то застал здесь, на третьем этаже магазина, одного из донов, с упоением вполголоса читавшего Пушкина, подчеркнуто интонируя каждую ямбическую строку. B.H. Blackwell’s Ltd. и поныне остается чисто семейным предприятием, хотя в одном только Оксфорде насчитывает семь филиалов, а по всей Великобритании – более восьмидесяти. Его годовой оборот составляет свыше двухсот миллионов евро.

Старый Эшмоловский музей и Шелдоновский театр

Я прекрасно осознаю, что присуждение почетной докторской степени Оксфордским университетом – честь гораздо более высокая, чем степень любого другого университета по обе стороны Атлантики. Этот титул стоит двадцати пяти других, как в этой стране, так и за ее пределами.

Марк Твен. Речь по случаю присуждения почетной докторской степени Оксфорда (1907)

Напротив магазина «Блэкуэллз», рядом с Шелдоновским театром, расположено здание, прямо-таки нашпигованное всевозможными астрономическими, оптическими, математическими приспособлениями и аппаратурой. Музей истории науки – старейший публичный музей в Англии. Открылся он в 1683 году, за семьдесят лет до основания Британского музея, и строился, вероятнее всего, по проекту местного архитектора Томаса Вуда. Заказчиком выступил университет, а поводом послужил дар, прибывший из Лондона баржей по Темзе в двадцати шести ящиках: собрание редкостей Элиаса Эшмола, включая и принадлежавшие ему лично раритеты. Из этого ядра впоследствии выросло собрание нынешнего Эшмоловского музея. В так называемом старом Эшмоловском музее на Брод-стрит изначально проводились университетские лекции по естественным наукам; а в его подвале под сводчатым потолком возникла одна из первых в Англии химических лабораторий – Officina Chemica.

Вот они выставлены в витринах – всевозможные часы, циркули, земные и небесные глобусы, квадранты, секстанты, солнечные часы в виде многогранников – инструменты, с помощью которых человечество пыталось удовлетворить извечно терзавшее его стремление определять место и время, измерять все на свете, на небе и на земле. Одних астролябий здесь около ста пятидесяти, причем некоторые относят к ix веку: дискообразные гравированные измерители высоты звезд из сияющей латуни – здешнее их собрание больше всех в мире. Инструменты подобного рода обладают особой красотой, функциональным дизайном наивысшей точности и элегантности. Японский миниатюрный компас, барометр, термометр, канонерский прицел, инструменты хирургов и стоматологов, коллекция первых фотоаппаратов, калейдоскопов и кинокамер, фотооборудование Льюиса Кэрролла, счетная машина Чарлза Бэббиджа, серебряный универсальный микроскоп, принадлежавший Георгу III. Сохранилась и доска, на которой Альберт Эйнштейн мелом писал свои магические формулы, когда 16 мая 1931 года читал в Оксфорде лекцию о теории относительности. Два лета Эйнштейн гостил в Крайст-Черч-колледже. «Проходя по двору, мы имели счастье слышать, как он в своей комнате играет на скрипке, – сообщил мне один из членов колледжа. – Что касается его манеры держаться, то у меня, к сожалению, не возникло ощущения, что передо мной какой-то особенный мудрец или глубокий мыслитель».

На лестнице старого Эшмоловского музея сияет glass dial (окно солнечных часов) с надписью по-латыни: «Вечер ненадежен, колебание вредно, завтра ничто» (xvii век). Наряду с инструментами для астрономов и математиков, изготовлением которых Оксфорд славился уже в Средние века, здесь выставлены редкостные зоологические древности: всевозможные рога, мечи рыбы-меч, коллекция птичьих яиц. Смешение духа серьезной науки с атмосферой кунсткамеры придает старому Эшмоловскому музею ни с чем не сравнимое очарование.

А снаружи на Брод-стрит перед Шелдоновским театром выстроилась странная, образующая полукруг шеренга чудовищных каменных голов на столбах. Так называемые головы императоров имеют еще меньшее сходство с римскими цезарями, чем с ректорами оксфордских колледжей. Но кем бы ни были эти большеголовые бородатые мужи, богами или философами, благодаря ауре античности им удается одновременно воплощать в себе genius loci и подсмеиваться над ним. И ведь это третья отливка, копии 1972 года с оригиналов, успевших обветшать дважды. Изначально голов было четырнадцать и установлены они были здесь в 1669 году, как в римских термах, по соглашению с архитектором Шелдоновского театра Кристофером Реном.

Театр Марцелла в Риме под открытым небом послужил Рену образцом для строительства D-образного Шелдоновского театра, из-за местного климата помещенного, правда, под крышу. Этой крышей молодой профессор астрономии (тогда еще не имевший опыта строительства) впечатляюще утвердил свой гений. Как отмечали удивленные современники, плоская крыша размером двадцать один на двадцать четыре метра свободно парит в воздухе без единой поддерживающей колонны, как птичье крыло. Стальных балок тогда не существовало, и тем поразительнее выглядит конструкция из несущих балок, на которой подвешен потолок. Хотя бы ради нее стоит подняться вверх сквозь стропильную конструкцию до самого восьмиугольного фонаря, добавленного в 1838 году, ну и, конечно, ради прекрасного вида.

Шелдоновский театр назван в честь основателя, заказчика строительства Гилберта Шелдона, архиепископа Кентерберийского, бывшего ректором Олл-Соулз-колледжа и другом Кристофера Рена. С самого начала, со дня торжественного открытия в 1669 году, здание театра использовалось для разных целей: здесь проводились праздники первокурсников и церемонии присуждения степеней, прежде проходившие в университетской церкви Св. Девы Марии, а также собрания конгрегации университета, выборы канцлера, доклады и концерты. Целые поколения ученых, студентов, писателей, политиков, знаменитостей со всего мира в лучшие минуты своей жизни выходили на эту сцену под барочным Небом Добродетели, написанным Робертом Стритером. На потолочной росписи Религия, Искусство и Наука одерживают верх над Завистью, Невежеством, Ненавистью и Недоброжелательством – весьма оптимистическая аллегория академической повседневности.

В Шелдоновском театре выступал Гендель, а в 1834 году там стоя аплодировали герцогу Веллингтону, новому канцлеру университета, который, к вящей радости студентов, запинался, когда говорил по-латыни. В этом театре звезда французского деконструктивизма Жак Деррида в 1992 году пережил успех, в котором отказал ему чересчур трезвый Кембридж. А годом раньше Джованни Аньелли, глава Fiat, был причислен здесь к оксфордской знати и первым из промышленников был приглашен читать в Шелдоновском театре ежегодную лекцию, Romanes Lecture, самую знаменитую публичную лекцию университета. Эта традиция была заложена премьер-министром Гладстоном в 1892 году и продолжена такими яркими ораторами, как Теодор Рузвельт, Карл Поппер и Сол Беллоу, в разное время выступавшими в Шелдоновском театре, но всегда – в Тринити-терм (последний триместр года).

В одну из майских суббот я посетил церемонию присуждения академических степеней. С фотоаппаратами и легко читаемой гордостью на лицах в зале сидели родители, гости и сами соискатели, плотно вжавшись в самые неудобные в Англии скамьи партера и галереи, поддерживаемой облицованными мрамором деревянными колоннами.

Вслед за герольдами, вооруженными серебряными церемониальными жезлами, на сцену вышел вице-канцлер в сопровождении двух прокторов (представителей дисциплинарной власти университета). Они стали выкликать кандидатов, колледж за колледжем. Те, в мантиях и шапочках, постепенно собрались на сцене, позади главы своего колледжа, представлявшего их вице-канцлеру. Теперь над каждым из соискателей он производил академический «удар посвящения», хлопая Библией по их академическим шапочкам, – недаром иначе эта церемония называется Bible bashing (хлопок Библией). После этого выпускники покинули помещение, чтобы вскоре вернуться во всем блеске новых мантий и уже в качестве бакалавров, магистров и докторов засвидетельствовать почтение вице-канцлеру со всеми необходимыми поклонами или реверансами.

«Бросьте. Мне все нравится, но не ждите, что я пойму, к чему все это», – говорит американец Харви Меткалф в романе Джеффри Арчера «Ни пенни меньше, ни пенни больше», когда ему пытаются объяснить смысл церемонии.

В Шелдоновском театре проходит также самый главный из всех оксфордских обрядов, Encaenia, праздник Обновления в конце каждого академического года, всегда в среду девятой недели последнего триместра, то есть в июне. Приглашенные канцлером «благородные мужи, главы колледжей, доктора, прокторы и джентльмены» являются облаченными в разноцветные мантии в соответствии с факультетом и ученой степенью – ярко-красные, темно-синие, серые – и разыгрывают большой академический спектакль.

После Lord Crewe’s Benefaction (традиционного завтрака с фруктами и шампанским) в одном из соседних колледжей процессия big wigs (больших париков) тянется вниз по улице к Шелдоновскому театру, где присуждаются почетные докторские степени в непременном сопровождении латинских речей, поклонов, многократного снятия и надевания канцлером берета – церемониала более сложного, чем старинный кастильский придворный ритуал. Далее по протоколу – ланч в Олл-Соулз-колледже и пикник в саду Тринити-колледжа: клубника со сливками и много шампанского, так много, что некоторые герои дня заканчивают сутки «дурацкой походкой в стиле Монти Пайтона».

Йозеф Гайдн и Исаак Стерн, архиепископ Десмонд Туту и германский президент Роман Херцог, генеральный секретарь ООН Кофи Аннан и президент Евросоюза Романо Проди, а также Надин Гордимер, Симус Хини, Вилли Брандт, Анна Ахматова, Джуди Денч – список получивших в Шелдоновском театре степень Почетного доктора даже длиннее, чем лицо Маргарет Тэтчер, узнавшей в 1985 году, что осталась без нее. Чтобы Оксфорд отказал в почетной докторской степени премьер-министру «из своих» – такое случилось впервые, в знак протеста против ее университетской политики. На этот выпад Железная леди ответила тем, что основала в Кембридже кафедру своего имени по изучению предпринимательства – «дамской сумочкой – по Оксфорду».

Завершающий классический аккорд на Брод-стрит – здание Кларендон-билдинг (1711–1715). Монументальный портик с колоннами, музы на крыше балюстрады. Здание, похожее на храм, Николас Хоксмур проектировал для университетской типографии, рассматривая его как своеобразные пропилеи к царству учености, к школам и Бодлианской библиотеке – попасть туда можно через проход под цилиндрическим сводом.

Здание Кларендон-билдинг названо в честь первого графа Кларендонского, одного из влиятельнейших советников Карла I в период гражданской войны. Его сочинение «История великого мятежа» (1702–1704) стало бестселлером, а полученного гонорара хватило на финансирование строительства нового здания университетской типографии. Лишь в 1830 году издательство Oxford University Press переехало оттуда в новое, более просторное, помещение, а в Кларендон-билдинг разместились личные апартаменты вице-канцлера; остальные помещения отошли Бодлианской библиотеке. В подземном этаже перед мониторами сидят «бульдоги» (охранники университета). Там же в сейфе хранятся серебряные церемониальные жезлы, доступные при необходимости в любой момент.

Тед Ист, бывший маршал университета, показывает мне церемониальный жезл теологического факультета. На набалдашнике выгравировано EGO SUM VIA («Я ЕСМЬ ПУТЬ»), внизу – продолжение из Библии VERITAS ET VITA («ИСТИНА И ЖИЗНЬ»). Выступая перед канцлером, герольд держит жезл набалдашником кверху; а когда сопровождает вице-канцлера – наоборот. Таковы тонкости оксфордских ритуалов.

Между Уодхэм-колледжем и Нью-колледжем

Мы выпили восемь бутылок портера и одну бутылку мадеры помимо аракового пунша, пива и сидра. Я справился со своей порцией наилучшим образом.

Референт Джеймс Вудфорд, член Нью-колледжа (27 июля 1774 г.)

В том, как лорд Петер Уимзи делает предложение Хэрриэт Вейн, есть стиль, и это оксфордский стиль: буднично, насколько это возможно возле светофора на перекрестке с Холивелл-стрит, он вдруг страстно по-латыни произносит: Placetne, magistra («Вы это одобряете, леди/учительница?») Так обыгрывается формула, звучащая в Шелдоновском театре во время церемонии присвоения академических степеней, когда кандидат должен вот-вот стать магистром. Ныне, как и тогда, студенты собираются в угловой пивнушке King’s Arms, сокращенно называемой KА, – это один из самых популярных в их среде баров, где по-прежнему звучит живая музыка и льется эль из «хорошо темперированных» бочек. Трактир носит свое название с 1607 года в честь короля Якова I и, как и «Митра», принадлежит одному колледжу – Уодхэму, арендующему для своих студентов верхние помещения этого и соседних домов. Тяжелый сладкий дух витает над стенами Уодхэм-колледжа, разносясь над Паркс-роуд; это аромат белой липы. Но не спешите идти в сад. Нигде в Оксфорде вы не найдете более впечатляющих образцов специфической колледжской архитектуры начала xvii века. Строительство Уодхэм-колледжа началось в 1610 году, а в 1613 году оно уже завершилось – все построили одним махом, и с тех пор ничего почти не менялось, только расширялось. На фронтисписе входного двора изображены оба основателя, Дороти и Николас Уодхэмы, землевладельцы из Сомерсета, а над ними возвышается статуя Якова I. Классическая симметрия проекта и фасадов сознательно подчеркивает элементы средневекового стиля: готические окна, венец из зубцов, потолок трапезной на опорных балках, веерный свод сторожевой башни.

Стилистическая связь с прошлым соответствует и уставу колледжа, который обязывал студентов и преподавателей дважды в день посещать часовню – в пять утра и в восемь вечера – обычай монастырского происхождения, почитаемый скорее в теории, чем на практике.

Когда-то в Уодхэм-колледже встречались джентльмены-исследователи, давшие толчок к основанию Королевского общества: ученые-естествоиспытатели Роберт Бойль, Роберт Хук и однокашник последнего Кристофер Рен. Позднее за «Народной республикой Уодхэм» закрепилась репутация левого колледжа; здесь учился политик-лейборист Майкл Фут.

Впрочем, давайте лучше обратим восхищенный взор на здешние деревья: лесной бук, посаженный в 1796 году; грандиозный лириодендрон; китайское красное дерево из провинции Сычуань. Под ветвями багряника японского примостился самый странный в Оксфорде памятник университетскому дону: пустой бронзовый стул, из спинки которого «растет» голова сэра Мориса Бауры, популярного лектора и ректора Уодхэм-колледжа. С 1930-х годов этот классический филолог слыл Фальстафом своей гильдии, виртуозом речей и наслаждений. На вопрос, во что он верит, Баура отвечал: «С нетерпением жду встречи с Богом. У меня к нему шесть вопросов, не имеющих ответа».

Завернув за угол возле King’s Arms, вы попадете на Холивелл-стрит. Георгианские лепные фасады, каркасные фронтоны, здания XVII и XVIII веков, поставленные вперемешку, образуют один из красивейших в городе ансамблей. Камни с гербами сообщают, кому принадлежит то или иное здание. Наряду с Уодхэм-колледжем и Нью-колледжем среди местных домовладельцев выделяется Мертон-колледж, самый крупный собственник на Холивелл-стрит еще с xiii века. Немногие средневековые здания, избежавшие сноса в период экспансии колледжей, и поныне стоят на этой улице.

На живописно изогнутой площади Бат-плейс от Холивелл-стрит ответвляется переулок, ведущий к легендарной в истории оксфордских пабов таверне Turf Tavern. И в ее залах под низкими потолками с накатом («Утка» или «Тетерев»), и снаружи в пивных дворах, в зимние вечера обогреваемых мерцающими угольными печами, сидят студенты, попивая пиво, потягивая Pint Adnams или Old Speckled Hen, настоящий бочковой эль. Не зря же The Turf – одно из самых любимых питейных заведений декстеровского инспектора Морса. Каменщик Джуд из романа Томаса Гарди тоже заглядывает сюда и обнаруживает, что официанткой здесь служит та самая женщина, которая бросила его несколько лет назад.

Просто, как методистская часовня, выглядит концертный зал «Холивелл», открытый в 1748 году. В его довольно-таки жалком помещении четыре арочных окна, один орган и вполне ожидаемые в подобном месте жесткие деревянные скамьи, сидя на которых члены общины Св. Цецилии предавались восторгам камерной музыки, словно неистовствам Глайндборна. Две люстры придают аскетической обстановке неожиданный блеск. Когда-то они украшали Вестминстерский зал по случаю коронации Георга IV; позднее король подарил их Уодхэм-колледжу, которому и принадлежит «Холивелл», старейший и самый холодный концертный зал в Европе. Помнится, я слушал там выступление русского виртуоза Александра Ардакова, незабываемый концерт: рояль и два обогревателя возле пианиста.

Да, Оксфорд полон музыки. Во время учебных триместров небольшая группа одетых в черное мальчиков каждый вечер сворачивает с Мэнсфилд-роуд на Холивелл-стрит и исчезает, вступив под большую сторожевую башню Нью-колледжа. Когда Уильям Уайкхэм, епископ Винчестерский, в 1379 году основал в Оксфорде свой колледж, его пожертвования распространялись также на шестнадцать мальчиков-хористов и около дюжины певцов постарше. Они упражняются уже более шестисот лет и теперь знамениты по всему миру. Но, как и прежде, хор мальчиков Нью-колледжа каждый вечер собирается в часовне к вечерней молитве. Нигде моцартовский Agnus Dei не брал меня за душу сильнее, чем здесь.

Длинный неоготический корпус, где находится главный вход в колледж с Холивелл-стрит, построен в конце xix века. Сразу за ним начинается колледж, возведенный Уильямом Уайкхэмом вплотную к средневековой городской стене, словно укрепленный монастырь. В те времена колледж с семьюдесятью профессорами и ректором был самым большим. Бывший лорд-канцлером при двух королях епископ Уайкхэм знал, что для осуществления своей власти и Церковь, и Корона нуждаются в квалифицированных молодых кадрах. Поэтому он основал колледж, а также подготовительную ступень к нему: латинскую школу Винчестер-колледж. Система образования, включавшая весь цикл от школы до университета, была тогда совершенно нова, но именно она послужила педагогической моделью Генриху VI, внесшему лепту лет шестьдесят спустя, когда он основал одновременно Итон и Кингз-колледж в Кембридже.

Вплоть до середины xix века в Нью-колледж принимались исключительно уайкхэмисты – те, кто изучал латынь в элитарной школе Винчестера. Поступить в колледж можно было между пятнадцатью и двадцатью годами, на сей счет правила были строгими – в соответствии с девизом Уильяма Уайкхэма «Манеры делают мужчину», предваряющим джентльменский идеал. Футбол и шахматы, объявленные епископом вне закона как низкие игры, постепенно были разрешены, а с 1979 года также и женщинам. Вирджиния Вулф, посетившая колледж в 1933 году, не была ослеплена его блеском: «Все вы здесь представляете культуру, политику, мировую мудрость золотыми буквами. Прежде всего в Нью-колледже бросается в глаза прекрасный вкус и всеобщее дружелюбие. Но, Господи, разве можно так жить!»

Педагогическим видениям основателя соответствовал и архитектурный проект, столь же грандиозный, сколь и новаторский. Поначалу все здания задумывались как единое целое, и через шесть лет строительство в основном было завершено – скорее всего под руководством королевского архитектора Уильяма Уинфорда, с которым Уильям Уайкхэм сотрудничал также при строительстве школы в Винчестере. Вокруг главного внутреннего двора Грейт-квод группировались необходимые для жизни здания: с северной стороны – актовый зал и часовня, спиной к спине (как позднее в Олл-Соулз-колледже и Магдален-колледже, где они были основаны уайкхэмистами). В восточном флигеле разместилась библиотека; с южной стороны находятся жилые помещения для семидесяти академиков, студентов и преподавателей – впервые под одной крышей, а в сторожевой башне над входом (и это также стало примером для позднейших колледжей) расположена квартира ректора, которому отсюда было видно все: и двор, и вход, и улица Нью-Колледж-лейн. Сегодня старый портал открывается цифровым кодом. Овальный газон безупречно вписывается в прямоугольник двора, предвещая архитектуру будущего высшего образования.

Часовня Нью-колледжа велика и красива. Через портик вы попадаете в высокий длинный неф. В восточном его конце, заполняя всю стену, выстроились каменные апостолы и святые. Истинно готическими выглядят украшенные парящими ангелочками ретабло и пологий потолок, хотя все это – уже результат скрупулезной реставрации, выполненной сэром Джорджем Гилбертом Скоттом (1877–1881). xiv век в большей мере сохранился в скамьях, украшенных резными мизерикордиями, проникнутыми поистине чосеровским повествовательным воодушевлением: тут и лекция, и поножовщина среди студентов, и акробаты, и даже шестиголовый монстр: повседневная жизнь и кошмары Средневековья.

Восемь церковных окон (1385–1390) представляют собой одну из немногих в Оксфорде почти полных средневековых витражных серий в исполнении оксфордского мастера Томаса Глазьера, одного из самых ранних известных нам художников по стеклу, умевшего придавать каждому святому, что называется, свое лицо. Еще три необычные детали: епископский жезл Уильяма Уайкхэма, виртуозная ювелирная работа xiv века; исполненный драматизма «Лазарь» Джекоба Эпстайна в приделе и в том же приделе западное окно – «Рождение Христа» в окружении семи Добродетелей по эскизу Джошуа Рейнольдса (1777). Это единственная его большая витражная работа, и пастух в красном, глядящий на нас через плечо, является автопортретом. «Размытые цвета», – звучал приговор Горацио Уолпола, поддержанный и Николаусом Певзнером, – по-моему, совершенно ошибочная оценка этого витража, прозрачными эмалевыми тонами достигающего нежнейших оттенков гризайля и сепии. Но вы сами все увидите.

Могучий скальный дуб простирает голубовато-черную листву над крестовым ходом, обсаженным ажурным орнаментом из жимолости и роз. Крытые галереи к западу от часовни, законченные около 1400 года, служили для академической созерцательности, а также для шествий и похоронных процессий. В крестовом ходе нашли воплощение монастырские традиции, в садах – загородный стиль. Внутренний двор Гарден-квод, заложенный в 1682 году, открывается в сад. От палладианского бокового флигеля его отделяет филигранная кованая решетка, на которой опять-таки выведена максима Уильяма Уайкхэма «Манеры делают мужчину»: по ту сторону в траве с книгами в руках лежат его воспитанники, иногда кто-нибудь встает, лихо делает стойку на руках, проходится колесом перед подругой – лето, павлиньи игры.

Две вещи сообщают саду Нью-колледжа особый облик: городская стена и насыпь. Массивные стены из местного влагостойкого кораллового известняка, возведенные в xiii веке, с ходом для часовых, бастионами и зубцами, ныне прекрасно защищают цветочные клумбы. Холм посреди газона, насыпанный в 1594 году (с тех пор, правда, ставший заметно меньше и окончательно заросший), – почти единственное, что осталось от изысканного английского разбитого сада. С холма открывался отличный вид, и преподаватели называли его «Парнасом», превращая тем самым банальный пейзаж в возвышенное зрелище.

В 1856 году американский писатель Натаниэль Готорн стоял под деревьями Нью-колледжа. По его словам, они «столетиями ведут здесь спокойную жизнь, окруженные заботой и опекой, надежно защищенные от резких ветров, поэтому они, без сомнения, должны быть счастливейшими деревьями на свете». Если бы ему самому выпало счастье учиться здесь, то он, несомненно, был бы самым счастливым из студентов, ибо «такое блаженное, спокойное, торжественное, величественное уединение не может существовать нигде больше». Эти слова не следует читать в Кембридже.

К северо-западу от Карфакса

Там происходит гораздо больше, чем видно тому, кто просто гуляет по улицам. Столько религии и учености в одном городе – второго такого нет и быть не может. Это духовная житница нашей страны.

Томас Гарди. «Джуд Незаметный» (1896)

Ксеверу от башни Карфакс уходит Корн маркет-стрит. В Средние века на The Corn торговали зерном – это была улица торговцев, ремесленников и трактирщиков. Посередине стоял позорный столб, у которого до 1810 года подвергали публичному наказанию мелких мошенников, булочников и пивоваров, обманывавших клиентов. Сейчас это процветающая деловая улица со множеством банков, торговых центров, ресторанов быстрого питания. Есть на ней и дом, связанный с именем Шекспира.

В доме № 3 по Корнмаркет-стрит над рекламной фирмой «Оксфордские тетушки» открылось агентство по найму обслуживающего медперсонала. К моему удивлению, когда менеджер сдвинула в сторону деревянную табличку со словами «Вот и мы», глазам моим предстала настенная роспись середины xvi века – розы, виноградные лозы, пассифлоры на охряном фоне, а над ними – фриз с религиозными максимами («Бойся Бога превыше всего остального»). Эта расписная комната раньше принадлежала таверне «Корона», хозяин которой был другом Шекспира, – последний нередко квартировал там, останавливаясь по пути из Стрэтфорда в Лондон и обратно.

В историю вошла и прекрасная жена трактирщика, чей сын, сэр Уильям Давенант, впоследствии прославился как драматург. Молва гласит, что Шекспир был не только крестным, но и настоящим его отцом. Правда, наверняка известно лишь то, что между 1604 и 1613 годами труппа Шекспира неоднократно приезжала с гастролями в Оксфорд.

Миновав несколько домов и пройдя под аркадой Голден-Кросс-шопинг, в современной упаковке торгового центра можно и впрямь обнаружить то, что осталось от трактира «Золотой крест»: двор с вычищенными флигелями каркасной конструкции и фрагментами фресок (xv – xvii), ресторан типа пиццерии, где столетиями пересекались town и gown, пока его не зареставрировали до смерти в 1980-е годы. А вот в Кларендонском торговом центре напротив поступили иначе, полностью избавившись от инородного тела эпохи Средневековья – Кларендонской гостиницы.

Как становятся премьер-министрами? Клуб «Оксфорд-Юнион»

Этот дом предпочитает женщин сверху.

Резолюция клуба «Оксфорд-Юнион» (1998)

На Сент-Майкл-стрит, ответвляющейся от Корнмаркет-стрит, расположена штаб-квар тира клуба «Оксфорд-Юнион». Как заметил однажды Джон Бетджемен, ни один из оксфордских клубов не располагает более роскошными туалетными комнатами, но это не единственное преимущество легендарного студенческого дискуссионного клуба. Как минимум раз в неделю, чаще всего – вечером в четверг, огромный зал «Оксфорд-Юнион» заполняется до самого последнего из почти тысячи мест. Предстоит дискуссия, и только. Где, кроме Оксфорда, дискуссионный клуб собирает народу больше, чем дискотека? При этом темы дебатов отнюдь не всегда оригинальны, а правила очень жесткие. Но для студентов нет иного места, где они могли бы провести целый вечер в яростных спорах с живыми Биллом Клинтоном, Диего Марадоной, Гором Видалом и другими приглашенными звездными ораторами. И потом, лучшей возможности для начала собственной публичной карьеры и не придумаешь.

Когда тори Майкл Хезелтайн только начинал учебу в Пемброк-колледже, в первый же вечер за ужином он ударил ложкой по стакану. Сосед спросил, зачем он это сделал. «Тренировка, чтобы стать президентом ‘Оксфорд-Юнион’», – поведал ему Хезза. «А зачем тебе это?» – «Это первый шаг к креслу премьер-министра». И действительно, в 1954 году Майкл Хезелтайн возглавил «Оксфорд-Юнион», да и в Вестминстере сделал неплохую карьеру, пусть и не добравшись до самой вершины. Гладстон, Асквит, Макмиллан, Хит – многие только из британских премьеров начинали свой путь в «Оксфорд-Юнион», не говоря уже о министрах, епископах, судьях и дипломатах, получивших здесь первый опыт в искусстве публичных выступлений.

«Объединенное Оксфордское Дискуссионное Сообщество», как оно называлось раньше, было основано в 1823 году группой студентов благородного происхождения. Поначалу они собирались в колледжах членов сообщества, чтобы не привлекать чрезмерного внимания. Ведь публичные дискуссии, особенно на политические и религиозные темы, всегда вызывают подозрения властей предержащих. Но уже в 1830 году, когда его президентом стал выпускник Итона Уильям Гладстон, клуб обрел собственный облик и самосознание. Именно в «Оксфорд-Юнион» великий мастер ораторского искусства впервые проявил свой политический талант – еще до того, как в двадцать три года попал в нижнюю палату парламента. Гладстон четырежды был премьер-министром от либералов, до восьмидесяти трех лет сохранив способность по два с половиной часа подряд говорить перед парламентом. Именно он как-то с гордостью произнес: «Назвать кого-то настоящим оксфордцем, значит сделать ему самый лестный из возможных для человеческого существа комплиментов».

В середине xix века «Оксфорд-Юнион» получил первую штаб-квартиру на Сент-Майкл-стрит, несколько викторианских строений из кирпича. Исторический интерес из них представляет только Старая библиотека – бывший зал для дебатов, построенный в 1857 году. Помещение в неоготическом стиле, окруженное галереей, с высокими потолками и потолочным фризом, на который сейчас едва ли обратили бы внимание, не будь это образец раннего творчества прерафаэлитов, их героический провал – настенная роспись на сюжеты из жизни короля Артура. Новое, более просторное помещение было спроектировано Альфредом Уотерхаузом в 1878 году на вершине парламентского самосознания нации. Участники дискуссии сидят друг против друга на деревянных скамьях, разделенных бюстами бывших премьер-министров, как в нижней палате парламента. Президент клуба восседает на подиуме во фраке с белой бабочкой, по бокам располагаются казначей и библиотекарь, перед ними – секретарь; это чисто служебные должности, начиная с 1960-х годов все чаще занимаемые женщинами. Honourable speakers (приглашенные ораторы) произносят речи pro или contra перед обитыми латунью ящиками для писем: здесь звучат резолюции, реплики, а в конце по удару молотка происходит голосование: ораторы, и студенты покидают зал через дверь «за» или дверь «против», в соответствии со своей позицией. Ритуалы дискуссионного клуба воспроизводят парламентский прообраз Палаты общин с почти пародийной точностью, начиная от расположения мест и заканчивая делопроизводством.

Здесь обсуждаются важные для нации вопросы, ее «навязчивые идеи», фундаментальные этические проблемы и актуальные кризисные ситуации: Северная Ирландия, отказ от монархии и смертная казнь, вооруженные операции ООН, гомосексуализм в армии. «В этом доме верят, что единственное решение проблем, стоящих перед этой страной, лежит в русле социализма», – гласила резолюция 1932 года. А год спустя, вскоре после захвата власти Гитлером, состоялись самые знаменитые за всю историю клуба дебаты, когда некий студент Сент-Джонс-колледжа выступил с предложением: «Этот дом ни при каких обстоятельствах не станет сражаться за своего короля и страну». Пацифистские умонастроения шокировали тогда многих англичан, которые посчитали это предательством родины. После того скандального предложения Черчилль никогда более не посещал «Оксфорд-Юнион».

И впоследствии резолюции общества время от времени привлекали внимание: в 1975 году его члены проголосовали за Европейский союз, в 1991-м – против. В 1996 году резолюция была удивительно дальновидной: «Этот дом считает, что Тони Блэр будет великим премьер-министром от консерваторов».

Важнейшие дискуссии транслировались по ВВС в прямом эфире как отражающие настроения нации. В других университетах, в том числе и в Кембридже, тоже имеются дискуссионные клубы, но ни один из них не обладает харизмой «Оксфорд-Юнион». Не последнюю роль в этом играют приглашенные ораторы. Рональд Рейган, Дуглас Адамс и Далай-лама, радикально настроенный чернокожий мусульманин Малькольм Икс, Мать Тереза и Ясир Арафат, Гельмут Шмидт и Йозеф Бойс, многочисленные писатели – от У.Б. Йейтса до Тони Моррисона, гуру биржевых тонкостей Джордж Сорос, король рекламы Саатчи – все они выступали в «Оксфорд-Юнион» без всякого гонорара. Здесь министр обороны США Каспар Уайнбергер впервые вступил в публичную дискуссию со сторонником мирного движения, здесь произносил свои речи Джерри Адамс в те дни, когда ему еще был закрыт доступ на английское телевидение. «‘Оксфорд-Юнион’ известнее, чем сам университет», – сказал как-то лорд Дженкинс, канцлер университета. И не зря Джордж Буш-старший во время первых теледебатов с блестящим противником Биллом Клинтоном заявил: «Я не профессиональный спорщик. Я не учился в Оксфорде». Так что напрасно Буш, простой парень из Йеля, пытался набрать очки в поединке с бывшим оксфордским студентом Клинтоном.

Ежегодное заявление о недоверии правительству Ее Величества является таким же ритуалом общества, как и «Прощальные дебаты», сатирическая пьеса в конце триместра с основным тезисом вроде такого: «Господь, конечно же, англичанин». За годы существования клуб почти не изменил правила, но полностью поменял профиль. Если в xix веке там придерживались в основном консервативных убеждений, то в 1930-е годы он превратился в форум левых идеологов. С другой стороны, политик-лейборист Барбара Касл в 1975 году увидела в «Оксфорд-Юнион» «кадетский корпус истеблишмента». Но и он не избежал влияния духа времени. Наряду с тяжеловесами политической и культурной жизни в качестве гостей здесь все чаще выступают представители шоу-бизнеса, звезды моды и СМИ вроде Джерри Холл или Майкла Джексона и даже центральные фигуры громких скандалов, такие как О. Дж. Симпсон и Дженнифер Флауэрс.

Из мужского клуба верхушки среднего класса «Оксфорд-Юнион» давно превратился в массовую студенческую организацию. Десять тысяч членов насчитывается в самом Оксфорде и еще около ста тысяч живет в разных частях света. За годовой взнос в размере около двухсот евро клуб предлагает своим членам не только дискуссии. Устраиваются просмотры кинофильмов, вечера кабаре, викторины и показы мод, имеются подвальный бар с дискотекой, ресторан, бильярд и библиотека, располагающая примерно ста тысячами томов и самыми удобными в городе кожаными креслами. И только в одной области (правда, самой главной) у общества имеются конкуренты из новичков: клуб L’Chaim Society, созданный в 1988 году американским раввином Шмуэлем Ботичем. Блистательный оксфордский Моисей, автор «Еврейского справочника супружеских измен» и других бестселлеров на сексуальные темы, постепенно превратил свой дискуссионный клуб, насчитывающий более двух тысяч представителей разных конфессий, во второе по авторитетности студенческое объединение университета.

Убийство в церкви Св. Фридесвиды, чаепитие в «Рендольфе»

Морс даже предположить не мог, что там, наверху, он обнаружит труп.

Колин Декстер. «Месса по всем усопшим» (1979)

Несколько дольше, чем фрески в «Оксфорд-Юнион», продержался брак Уильяма Морриса с Джейн Берден, заключенный всего в нескольких шагах от здания клуба, в церкви Св. Михаила. Чужеродно и угловато возвышается ее западная башня на углу Корнмаркет-стрит и Шип-стрит, реликт начала xi века. Узкие сдвоенные арочные окна с кряжистыми колоннами и каркасной конструкцией из камня, long-and-short-work, весьма характерны для позднего англо-саксонского стиля. Сама церковь гораздо моложе, а красивейшая ее деталь – витраж из часовни Св. Марии, так называемое «Окно с лилией»: Христос, распятый на лилии, фрагмент Благовещения xv века.

Башня Св. Михаила у Северных ворот, как она полностью называется, изначально была построена рядом с северными городскими воротами; здесь же, частично над этими самыми воротами, находилась тюрьма. Конец средневековому симбиозу был положен сносом ворот в 1771 году.

Позади церкви Св. Михаила еще одна церковь – Св. Марии Магдалины. Но какая из двух является прототипом церкви Св. Фридесвиды, где происходит ужасная серия убийств в детективе Колина Декстера «Месса по всем усопшим»? Готическая купель, приторно-сладкий запах ладана, занавес рядом с органом, за которым скрывается лестница наверх, в башню – все эти детали столь искусно сплетены Декстером в одно целое, что на идентификацию церкви читатель затратит больше усилий, чем главный инспектор Морс на изобличение убийцы. С архитектурной точки зрения церковь Св. Марии Магдалины тоже слегка сбивает с толку, ибо длина ее равна ширине. С норманнских времен появилось несколько пристроек, многое было перестроено в викторианском стиле, «к несказанному сожалению», как говорит служительница церкви.

Эта церковь, называемая в народе St. Mary Mags, считается центром high church (традиционной англо-католической литургии). Горят свечи перед портретом короля-мученика Карла I, чей праздник отмечается ежегодно 30 января торжественной мессой. Поставьте же еще одну свечку всем усопшим и другую свечку Джону Обри, удивительному биографу, похороненному в St. Mary Mags в 1697 году.

С северной стороны церкви поднимается Мемориал святых мучеников, воздвигнутый в память о протестантских епископах Кранмере, Латимере и Ридли всего в нескольких шагах от места их казни. Память героев-еретиков была увековечена в 1843 году, в разгар теологических диспутов Оксфордского движения. Историки искусства видят в этом создании Джорджа Гилберта Скотта пример археологически точной неоготики; студенты – еще одну башню, на которую можно нахлобучить ночной горшок. Ступени Мемориала святых мучеников популярны в народе как место встречи, но еще популярнее бар инспектора Морса в отеле «Рендольф» неподалеку.

Со дня открытия в 1866 году «Рендольф» всеми силами стремится поддерживать викторианский комфорт. Лучшее место, чтобы «стильно выпить чаю», коктейль с шампанским вроде Dreaming spires или Oxford blue (водка и кюрасао). В любом случае, вполне достаточно обедать в «Рендольфе» раз в пять лет, как и поступают истинные оксфордцы после выборов нового профессора поэзии. В «Рендольфе» вывешены иллюстрации сэра Осберта Ланкастера к «Зулейке Добсон», слава которых во много раз превосходит их качество. Здесь, в баре Chapters, как он назывался прежде, инспектор Морс отдыхает от лицезрения трупа в № 310: «Лаура Стрэттон лежала, растянувшись на двуспальной кровати. На ней был длинный до пят пеньюар персикового цвета, а под ним (насколько Морс мог судить) – ничего. И она была мертва». Умерла туристка, пропало произведение искусства – обстоятельства дела из романа Колина Декстера «Драгоценность, которая была нашей» переводят нас прямиком в Эшмоловский музей.

Эшмоловский музей, Вустер-колледж

Не Наполеон по прихоти своей Основал Эшмоловский музей. У бедняги не было шанса, Ведь он жил обычно во Франции.

Эдмунд Клерихью Бентли (1875–1956)

В Великобритании около четырехсот университетских музейных собраний, некоторые международного ранга: таковы коллекции Лондонского института Курто, Гунтерианская галерея искусств в Глазго, музей Фицуильяма в Кембридже. Но только в Эшмоловском музее имеется «камера чудес» – на втором этаже, в зале № 27. Китайский кубок цвета гибискуса из носорожьего рога, косточки вишни и сливы, покрытые искусной резьбой, страусиное яйцо, расписанное сценами охоты, стремена Генриха VIII, ожерелье из кошачьих зубов – эти странные экзотические предметы выставлены в витринах небольшого помещения. Среди них и «платье Виргинского короля» – одеяние из оленьей шкуры, украшенное раковинами моллюсков, в котором некогда, как гласит предание, ходил индейский вождь, чью дочь звали Покахонтас. И это лишь некоторые из «редких и любопытных» вещиц, собранных Джоном Традескантом и его сыном-тезкой в начале xvii века. Их «камера чудес» стала ядром Эшмоловского музея.

То, что история музея искусств началась с двух садовников, необычно даже для Англии. Джон Традескант-старший был придворным садовником времен Стюартов, «хранителем садов, виноградников и шелкопрядов Его Величества», ботаником и охотником за растениями, которые собирал в исследовательских экспедициях. Целью его было все, что достойно удивления в этом мире, «будь то природное, искусственное, экзотическое или эксцентрическое». Собрание, которое его сын открыл для публики в своем доме в лондонском районе Ламбет, стали называть «Ковчег Традесканта». А вот за то, что «Ковчег Традесканта» осел в Оксфорде, нужно благодарить Элиаса Эшмола. Роскошный, слегка высокомерный джентльмен в парике с длинными локонами, красном бархатном камзоле с золотыми наградными цепями, полученными за «Историю Ордена Подвязки», – таким изображает его написанный в 1681 году портрет в резной раме работы Гринлинга Гиббонса, имеющей большую художественную ценность, чем сам портрет.

В результате сомнительного судебного процесса Элиас Эшмол унаследовал коллекцию редкостей своего друга Джона Традесканта-младшего и, присоединив собственное собрание (главным образом нумизматическое), пожертвовал все это университету. В новом музее с его естественно-научным учебным центром, открытым в 1683 году на Брод-стрит, собрание Эшмола выглядит довеском. Старый Эшмоловский музей не имел никакого отношения к искусству. Изменения произошли лишь в xix веке, когда университет построил специальное здание для накопившихся в его собственности скульптур, картин, рисунков, археологических находок. Галерея открылась в 1845 году – это Новый Эшмоловский музей, как он официально называется с 1908 года.

Заказчик требовал здание с «греческим характером» и Чарлз Роберт Кокерелл, архитектор Банка Англии, построил его. Неоантичными элементами он украсил строение, возводившееся в то время, когда на континенте стиль этот давно вышел из моды. С гор Аркадии, из храма Аполлона Эпикурейского в Бассах Кокерелл перенес в Оксфорд ионические колонны монументального портика в самый центр Эшмоловского музея, над фронтонными скульптурами которого царит Аполлон. Этот античный классицизм наделил здание скорее барочной выразительностью: выступающий вперед боковой флигель, более высокий, чем средняя часть здания, белый портлендский известняк в противовес желтоватому батскому камню. В восточном флигеле, выходящем на улицу Сент-Джайлс-стрит, тема колонн достигает кульминации в колоссальной ионической колоннаде; фриз ее капители венчают четыре женские фигуры. Это вход в Institutio Tayloriana (Тейлоровский центр) и скульптуры на фасаде персонифицируют страны, чьи языки изучаются здесь с 1845 года: Францию, Италию, Германию и Испанию. Центр получил свое имя в честь сэра Роберта Тейлора, архитектора xviii столетия, оставившего свое имущество университету «в поощрение изучения европейских языков».

Один из специалистов по сравнительным исследованиям Тейлоровского центра, полиглот, был выходцем из Германии – индуист и исследователь мифов Макс Мюллер, викторианский энциклопедист, прославившийся в Оксфорде тем, что стал основателем сравнительного религиоведения.

В глазах посетителей Эшмоловский музей имеет одно неоценимое преимущество: он гораздо меньше, чем Британский или Национальная галерея, а качество не менее высокое. Что касается рисунков старых мастеров, археологии, истории Восточной Азии, оксфордские экспонаты даже значительнее тех, которыми располагают лондонские большие музеи. Даже античная галерея на первом этаже: римские мраморные скульптуры, портретные бюсты, надгробные стелы необыкновенной красоты сами по себе являются раритетами, а центральный экспонат коллекции – знаменитые каменные четки (Arundel Marbles), восходящие к Томасу Говарду, графу Арондейлу, первому английскому знатоку классики в xvii веке.

Пройдемся по первому этажу. Рядом с египетскими залами находится кабинет Восточно-Азиатской культуры, не уступающий собранию из музея Виктории и Альберта: ранняя керамика династий Сун и Хань, бело-голубой фарфор династии Мин, индийские книжные иллюстрации и царящий над всем этим медитативный покой духовного учителя – фигура китайского Бодхисаттвы из фигового дерева, датируемая xiii веком.

На втором этаже Эшмоловского музея заслуживают внимания прежде всего археология и европейское искусство. Кикладские идолы, бронзовые фигурки из Луристана, статуэтки этрусков, ассирийские барельефы из дворца Нимрода – все это было найдено во время легендарных раскопок, организованных в том числе и оксфордскими археологами, самый знаменитый из которых, сэр Артур Эванс, раскапывал Кносский дворец. Благодаря ему Эшмоловский музей обладает теперь самым богатым собранием минойского искусства за пределами Крита. Есть там кувшин с танцующими каракатицами, каких вполне мог бы нарисовать Пикассо. Одно только гончарное искусство – вазы с черными и красными фигурками, чаши, амфоры, лекифы, – по экспонатам читается история развития и одновременно панорама повседневной жизни Греции и ее мифология.

Но если бы у меня было совсем мало времени, я пошел бы прямиком в зал Ренессанса, № 39. От Мадонн Джотто, Беллини, Джорджоне до «Джакомо Дориа» Тициана и маньеристского парадного портрета Джованни де Медичи кисти Бронзино; от cassones (расписных сундучков) до табличек слоновой кости – какое богатство! Одна сияющая ночная сцена является неизменной звездой этого зала – «Охота в лесу» Паоло Учелло, шедевр математической точности и живописной страстности, столь убедительный, что мне каждый раз кажется, будто я слышу крики загонщиков, раздающиеся из их широко разинутых ртов. Бронзовые скульптуры Возрождения составляют лишь часть весьма значительного собрания скульптур Эшмоловского музея.

Только один штрих в зале № 43: мраморный бюст молодого Кристофера Рена, один из исполненных жизни бюстов английского барокко (Эдвард Пирс, 1673).

Как будто случайно на втором этаже в лестничном вестибюле Эшмоловский музей демонстрирует один из самых ценных своих экспонатов. Нажатие кнопки, и из сумерков витрины выплывают головы, руки, агония распятия, грива дикого жеребца, падающий рыцарь – рисунки Рафаэля, Микеланджело, Тициана. И это, конечно, лишь мимолетный взгляд в понятный всем мир рисунков старых мастеров.

В зале офортов (по предварительной записи) можно увидеть и другие, в том числе шестьдесят восемь рисунков Рафаэля – самое репрезентативное в мире музейное собрание. Все они из коллекции художника сэра Томаса Лоуренса, как и пятьдесят четыре наброска Микеланджело. Но это только малая часть собрания. Боттичелли, Гуэрчино, Тьеполо, Грюневальд, Дюрер, Гольбейн, Рембрандт, Ватто – едва ли хотя бы одно из великих имен отсутствует в зале офортов Эшмоловского музея.

В собственности музея имеется и значительное собрание немецких рисунков xix века. Ядро коллекции – дары эмигрантки из Берлина, специалистки по истории искусства Греты Ринг, племянницы Макса Либермана.

Фонды музея постоянно расширяются: и за счет коллекции рисунков Тёрнера, переданной Джоном Рёскином (в дополнение к собственным работам), и за счет наследия импрессиониста Камиля Писсарро, чей сын Люсьен перебрался на жительство в Англию. Великие английские акварелисты Томас Гёртин, Джон Селл Котмен, Дж. М. У. Тёрнер представлены в Эшмоловском музее так же основательно, как сатирик Томас Роулендсон, романтический визионер Сэмюэль Палмер и Эдвард Бёрн-Джонс, чей расписной свадебный шкаф, некогда подаренный Уильяму Моррису, ныне украшает зал прерафаэлитов на третьем этаже. Там же можно увидеть и удивительное собрание голландских натюрмортов, ботанических шедевров xvii века.

Соответствующие специалисты давно знают о «своих» помещениях: о залах раннего вустерского фарфора и ювелирных украшений мастеров-гугенотов, о кабинетах медалей и монет, часов, гравированного стекла и о молчаливом мире коллекции Хилла в самом конце. Звездой этого исторического собрания музыкальных инструментов является скрипка Страдивари 1716 года. Рассказывают, что один из ее владельцев постоянно о ней говорил, но никому не показывал, пока кто-то не усомнился – мол, скрипка его подобна Мессии: его обещают, а он все не является. Сейчас знаменитая скрипка-мессия занимает отдельную витрину. И еще одно, последнее, сокровище Эшмоловского музея, вокруг которого разворачивается интрига в романе Декстера «Драгоценность, которая была нашей». Это так называемая «Драгоценность Альфреда» из золота, эмали и горного хрусталя. «Заказано мне Альфредом» – гласит надпись; возможно, это фрагмент подсказки для чтения рукописей времен короля Альфреда (871–899).

В xxi век Эшмоловский музей вступил, обзаведясь пристройкой в неоклассическом стиле ретро, последней судорогой постмодерна. Ротонда в виде греческого круглого храма ведет от Сент-Джонс-стрит в новую Саклеровскую библиотеку, построенную Робертом Адамом (2001) – часть проекта расширения, включающего также галерею китайской живописи xix и xx веков, центр античного искусства (Evans & Shalev) и галерею современного искусства. Там мы, возможно, скоро вновь увидим единственного в Эшмоловском музее Сезанна, украденного в ночь смены тысячелетий 2000 года.

Эшмоловский музей не может пожаловаться на соседей. Улица Бомонт-стрит представляет единственный в Оксфорде георгианский уличный ансамбль, сохранившийся в первозданном виде. Он был построен в 1822–1833 годах. Фасады стоящих в ряд трехэтажных домов сложены из тесового камня, и пропорции их не менее совершенны, чем отдельные детали: портики с колоннами, дверные ручки, кованые балконные решетки. На Бомонт-стрит квартируют преимущественно адвокаты, врачи, маклеры и архитекторы. Неплохое капиталовложение для построившего их Сент-Джонс-колледжа, ведь эти дома по-прежнему принадлежат ему.

На южной стороне Бомонт-стрит, наискосок от Эшмоловского музея, в 1938 году открылся театр, самый именитый из четырех театров Оксфорда. Лондонские театральные звезды Дирк Богарт и Алек Гиннесс, играли на этой сцене, а в 1966 году в спектакле Кристофера Марлоу «Доктор Фауст» сыграли даже две голливудские суперзвезды – Ричард Бёртон и Элизабет Тейлор. Для Ричарда Бёртона это был своего рода домашний спектакль, ведь он полгода изучал англистику в Эксетер-колледже – вполне достаточно, чтобы в качестве old boy получить право на грант, из которого, собственно говоря, и вырос театр Бёртона и Тейлор. В этом театре проходили премьеры большинства постановок Оксфордского университетского драматического общества, и для многих эта студенческая сцена стала трамплином к мировой славе – не только для Роуэна Аткинсона (известного как Мистер Бин), но и для Мэгги Смит, Майкла Пейлина, Джона Шлезингера, Кеннета Тинэна и Линдсея Андерсона, которые, будучи студентами Оксфорда, входили в Драматическое общество (OUDS).

Бомонт-стрит заканчивается Т-образным перекрестком или, лучше сказать, упирается прямо в классический фасад Вустер-колледжа. Оказавшись в его первом, входном дворе с огромным газоном, фанаты Льюиса Кэрролла, нигде не задерживаясь, устремляются к узкой остроконечной арке в юго-западном углу. Сейчас вам пригодятся воспоминания о Стране чудес, чтобы последовать за Алисой, когда она заглядывает в «самый прекрасный сад на свете». На самом деле небольшой тоннель ведет в ландшафтный садик с озером. Настоящая Алиса Лидделл нередко приходила сюда с Льюисом Кэрроллом, чтобы покормить уток на озере. Парк, расположенный на берегу Оксфордского канала, когда-то основательно заболоченного, был разбит в 1817 году – с аккуратными газонами, продуманными группами деревьев, извилистыми дорожками и озером в форме вьющейся ленты. До сих пор это идеальная природная сцена для летнего суденческого театра. Здесь в присутствии самого Льюиса Кэрролла ставили и «Алису в Стране чудес»: благотворительное мероприятие, когда публика ничего не платила за вход, зато покинуть сад могла только за деньги.

В июне 1949 года в парке состоялась премьера шекспировской «Бури» с магическим финалом на ночном озере. Режиссером был Невилл Когхилл, наставник У. Х. Одена и «первый, кто понял, как со мной обращаться», как вспоминает Питер Задек. Сын еврейских эмигрантов из Берлина, Задек вспоминал школьные и университетские годы в Оксфорде (Сент-Джонс-колледж) как «сплошную полосу неудач», за исключением полученных здесь импульсов к будущей театральной карьере.

Своим основанием Вустер-колледж (1714) обязан некоему баронету из Вустершира. Третий колледж на землях западной оконечности города, где еще в 1283 году появился колледж ордена бенедиктинцев. После Реформации от Глостер-колледжа осталось лишь несколько скромных, покрытых каменными плитами коттеджей, южный флигель нынешнего ансамбля Мейн-квод – средневековый фрагмент, только потому и выживший среди классицистических соседей, что деньги на строительство закончились. Аркады лоджии центрального входа объединяют в единое целое актовый зал и часовню первого этажа с библиотекой на втором.

Только у Вустер-колледжа есть такая часовня, с интерьером высокой викторианской эпохи от Уильяма Бёрджеса (1864–1866). Бёрджес, тогда еще молодой архитектор, придумал масштабный проект внутреннего убранства, теологически идущий столь же далеко, как и стилистически. Виртуозное попурри из ассирийского, помпейского и японского стилей с использованием библейских символов, мотивов Кватроченто, включавший ручную работу в различных техниках по разным материалам: настенную роспись, живопись по стеклу (Генри Холидей), мозаичный пол, алебастровый пюпитр, резьбу по дереву на спинках скамей – единороги и совы, носороги, гиппопотамы, пеликаны и курицы, крокодилы и слоны, черепаха, муравьед и даже птица Додо – как будто здесь, в часовне у озера, высадился Ноев ковчег. Не менее экзотично звучит и другая весьма распространенная здесь легенда о том, что австралийский медиамагнат Руперт Мёрдок в бытность студентом колледжа кокетливо украсил свою комнату бюстом Ленина на каминной полке.

Миллионеры и методисты: между Наффилд-колледжем и Сент-Питер-колледжем

Богатые давно уже жертвуют недостаточно.

Лорд Наффилд (1877–1963)

Неуклюжая башня с верхушкой цвета медного купороса главенствует на фоне неба в западной части города. Это башня Наффилд-колледжа – аутсайдер среди «грезящих шпилей», новичок, столь же угловатый и своевольный, как и его создатель лорд Наффилд. Он сделал состояние на производстве автомобилей марки «Моррис» и добился дворянства как филантроп, учредивший множество разнообразных фондов. Его колледж, основанный в 1937 году, должен был выпускать инженеров и экономистов, но быстро превратился в магистратуру и аспирантуру по общественным наукам. «Это чертов Кремль, где за мои деньги учатся левые», – ворчал лорд Наффилд.

С архитектурной точки зрения основатель получил именно то, чего хотел: здания построены в котсуолдском стиле загородного строительства: фронтоны, окна с каменными перемычками, крыши из колливестонских каменных плит, отзвук манхэттенского art deco и высотное здание библиотеки, которое тоже отлично смотрелось бы на Гудзоне. Остин Харрисон, в то время правительственный архитектор в Палестине, спроектировал Наффилду этот колледж в 1939 году; построен он был уже после войны, а закончен лишь в 1960 году. Уже тогда навеянный Лаченсом облик из эпохи 1930-х годов оказывал ностальгическое воздействие. В усадебно-академическую идиллию включен и пруд во внутреннем дворе, отражающий несколько иной мотив: в прошлом здесь разгружали уголь, прибывший из Стаффордшира, и лишь перед началом строительства колледжа эта часть Оксфордского канала была засыпана. Хайт-бридж отмечает нынешнюю оконечность канала и начало буксирной тропы, по которой можно пешком пройти вдоль канала до Иерихона и дальше.

Напротив Наффилд-колледжа высится зеленый остов Оксфордского замка. На покрытом травой холме стояла деревянная башня 1071 года, а у подножия крепостного вала – часовня Св. Георгия. Ее норманнская крипта сохранилась, как и массивная западная башня, однако обе давно уже недоступны, так как в единственном внутреннем дворе замка с 1785 по 1996 год размещалась тюрьма Ее Величества. Как во всех подобных исправительных учреждениях, здесь занимались тяжелой монотонной работой; hanging cell (камера повешения), где еще в 1950-е годы совершались казни, помещалась в башне часовни. С башней связана история побега, разыгравшаяся в декабре 1142 года, во время гражданской войны между королем Стефаном и Матильдой, дочерью Генриха I. После многонедельной осады Оксфордского замка Матильда спустилась из башни по канату и, одетая в белое, бежала по заснеженным полям в сторону Уоллингфорда.

Чем романтичнее история, тем мрачнее реальность: это простое правило для туристов подтверждается и в данном случае. Рядом с бывшей тюрьмой, которую предполагается перестроить в отель с фитнес-комплексом наряду с музеем и историческим центром, власти графства построили свое административное здание в неонорманнском стиле. Напротив расположен Вестгейтский торговый центр, а рядом с ним – новое нагромождение бетона в виде многоэтажной автостоянки. В этих урбанистических джунглях оставалось лишь два светлых пятна: ночлежка Саймон-хауз (на Парадиз-стрит, где францисканцы когда-то имели свой сад) и пивоварня Морелла. В ней, на Сент-Томас-стрит, с 1782 года варили изысканное пиво. Солод из Уоллингфорда, хмель из Вустера, вода из Котсуолда и Чилтерн-хиллз – все это придавало пиву несравненный вкус. На чугунных воротах львы с герба Мореллов поднимали вверх веточку хмеля, но, увы, недостаточно высоко. Последняя семейная пивоварня в Оксфорде наконец закрылась, и «Львиная пивоварня», как ее еще называли, превратилась в жилой квартал. Возможно, Св. Фома, чье имя носит Сент-Томас-стрит, не стал бы плакать об этом, но я определенно грущу.

Из семьи Мореллов вышел, например, адвокат Филип Морелл, депутат парламента и пацифист. Его жена, эксцентричная леди Оттолайн, в своем имении Гэрсингтон возле Оксфорда имела салон, где в 1913 году высшее общество смешивалось с «интеллектуальным андеграундом» (Леонард Вулф), как солод с хмелем.

Параллельно Корнмаркет-стрит – и тут мы возвращаемся к исходному пункту нашей прогулки – идет одна из старейших оксфордских улиц – Нью-Инн-Холл-стрит. Когда-то ее называли переулком Семи смертных грехов, пока она не стала центром нонконформистского благочестия. В доме № 33 по Нью-Инн-Холл-стрит 14 июля 1783 года Джон Уэсли читал одну из своих проповедей, столь беспокоивших англиканский истеблишмент. В этом коттедже из бутового камня с широкими ступенчатыми окнами, первом молельном доме оксфордских методистов, сегодня живут студенты Брасенос-колледжа. Колледжу принадлежит и половина улицы, включая Фруинхолл, где в Средневековье располагался учебный конвент августинцев. Хотя один из корней методизма находится в Оксфорде, Джон Уэсли нашел здесь очень мало последователей, несмотря на свой гений проповедника и аналогичный талант его ученика Джорджа Уайтфилда. Лишь в 1878 году, когда нонконформисты были официально допущены к обучению, методистская община достаточно окрепла и построила на своей улице большую церковь – Мемориальную церковь Уэсли.

Поблизости между двумя церковными башнями в 1929 году епископ Ливерпульский заложил Сент-Питерс-колледж. Кто начинает с таким опозданием, да еще почти в самом центре города, вынужден считаться с более древним окружением. Главным входом в колледж стал георгианский пасторский дом, колледжской часовней – викторианская приходская церковь Св. Петра, а ректор въехал в бывшую штаб-квартиру компании Оксфордского канала, чья эмблема до сих пор видна над портиком. С тех пор Сент-Питерс-колледж заполнил новостройками каждый уголок, превратившись в некий архитектурный конгломерат, в котором, однако, студенты чувствуют себя неплохо. Один из них, Эдуард Акуфо-Аддо, стал президентом Ганы, а изучавший здесь юриспруденцию Кен Лоуч – знаменитым кинорежиссером.

К северо-востоку от Мемориала мучеников

Однажды побывав в Оксфордском университете, ты навсегда утрачиваешь способность верить тому, что говорят.

Луис Макнис. «Осенний журнал» (1938)

Как в воронку, сливаются здесь две улицы, образуя Сент-Джайлз-стрит, направленную с севера к центру. Giler на местном наречии – самая широкая улица в Оксфорде, обрамленная платанами, образует роскошный зеленый въезд в город. Она своенравно выгибается и извивается под асфальтом, а ее стороны не хотят идти параллельно друг другу. Едва начавшись около церкви Сент-Джайлз, она тут же останавливается возле Мемориала мучеников, как будто решает, что это в конце концов не место для длинного бульвара.

Улица и церковь названы в честь Св. Эгидия, одного из четырнадцати покровителей калек и бродяг, особенно популярного в эпоху Средневековья. Его день отмечается 1 сентября, и из этого церковного праздника постепенно выросла ежегодная ярмарка Св. Джайлза. Она проходит каждый год в понедельник и вторник после дня Св. Джайлза. Это одна из последних больших ярмарок, популярных в средневековой Англии, – народный праздник, объединяющий town и gown, город и предместье, созывая их всех на улицу, названную в честь святого заступника, которую на два дня закрывают для движения и отдают во власть временных подмостков, передвижных тиров, каруселей и рингов, где друг с другом борются девушки в корсетах и черных чулках. В остальные дни здесь вновь воцаряются академики и теологи. Доминиканцы, бенедиктинцы, представители Англиканской церкви, баптисты и квакеры – тут обосновалось на удивление много религиозных общин.

В прекрасной симметрии улицу с двух сторон обрамляют два колледжа и два паба: «Орел и дитя» напротив «Флага и ягненка», а Сент-Джонс-колледж – напротив Сент-Кросс-колледжа. Так что каждый найдет здесь то, в чем нуждается.

Из xviii века, когда вокруг Сент-Джайлз-стрит стало формироваться предместье, прародитель нынешнего северного Оксфрда, на ней сохранилось несколько добротных домов в георгианском стиле: там размещались профессорские квартиры, адвокатские конторы, университетские службы. На западной ее стороне, рядом с Тейлоровским центром, доминиканцы в 1921 году построили монастырь с семинарией – Blackfriars (доминиканцы, букв.: черные братья). Это произошло через семьсот лет после того, как в 1221 году они же основали здесь первый оксфордский холл. Этот орден дал стране многих влиятельных ученых и проповедников, пока Реформация не изгнала доминиканцев из страны. Сегодня Blackfriars считается самой либеральной католической общиной в городе и принимает одинаково активное участие в дискуссиях о борьбе со СПИДом и о защите окружающей среды.

Рядом с Blackfriars расположился Пьюзи-хауз, названный в честь викторианского ученого Эдварда Пьюзи, одного из лидеров Оксфордского движения. В 1884 году на базе теологической библиотеки Пьюзи образовался Англо-католический институт, «Дом священной учебы», который ныне делит здание с Сент-Кросс-колледжем. А в соседнем неоклассическом здании, построенном после 1939 года уже на Пьюзи-стрит, размещается ныне оплот баптизма, Риджентс-парк-колледж.

Но прежде чем продолжить прогулку по «благочестивейшей миле Оксфорда» по направлению к колледжу бенедиктинцев Сент-Бенет-холл, рекомендую заглянуть в паб «Орел и дитя», поистине экуменическое место.

Эта открытая в 1650 году таверна стала любимой для Дж. Р. Р. Толкиена, К. С. Льюиса и их друзей, известных как инклинги[73]. «Нет, только не еще один чертов эльф!» – стонал здесь К. С. Льюис во время очередного чтения фантастических историй Толкиена. Между 1939 и 1962 годами инклинги регулярно собирались в «Кроличьем зале» с деревянной обшивкой, где в клубах табачного дыма вели мужской разговор о хоббитах, Беовульфе и последних колледжских сплетнях.

На вывеске паба «Орел и дитя», называемого местными завсегдатаями «Птичка и малыш», изображен классический сюжет: орел, похищающий очаровательного юношу Ганимеда, на которого положил глаз Зевс. Не столь уж далека от классической мифологии и христианская иконография, прочитываемая на вывеске паба напротив. «Флаг и ягненок» назван по атрибутам Иоанна Крестителя, и под этими символами в тени каштанов собираются в основном студенты близлежащего Сент-Джонс-колледжа, которому он и принадлежит примерно с 1695 года.

Колледж Тони Блэра: Сент-Джонс-колледж

Я никогда не выносил оксфордскую интеллектуальную элиту. Они будто аршин проглотили!

Тони Блэр (1994)

Двадцать пятый премьер-министр Великобрита нии, «сделанный в Оксфорде» – Тони Блэр, – в студенчестве был блестящим солистом рок-группы Ugly Rumours («Грязные сплетни»), а вовсе не блестящим оратором дискуссионного клуба «Оксфорд-Юнион». В 1980 году, через пять лет после выпускного экзамена по юриспруденции, он вполне в оксфордском стиле справил свадьбу в часовне Сент-Джонс-колледжа.

Колледж, где он учился, настолько богат, что даже его водосточные желоба покрыты позолотой. Говорят, отсюда можно дойти до Кембриджа, не покидая колледжских земель. Хотя это, может быть, и преувеличение, но твердо известно одно: колледжу принадлежит значительная часть Северного Оксфорда, лондонского Вест-Энда и обширные угодья в Швейцарии – в общем, вполне достаточно, чтобы почти четыреста студентов провели в его комфортабельных стенах самые замечательные годы жизни. Правда, взамен от них ожидают высоких академических успехов.

Главный фасад с двумя башнями, обрамляющими главный вход, тянется вдоль Сент-Джайлз-стрит так долго, словно здесь расположился не один колледж, а два. И действительно, в стенах Сент-Джонс-колледжа прячутся остатки цистерцианского колледжа Св. Бернара, основанного в 1437 году и просуществовавшего два столетия. Под названием Collegium Divini Baptistae Johannis (Коллегия Божественного Крестителя Иоанна) он был заново основан в 1555 году сэром Томасом Уайтом, лондонским бургомистром и торговцем сукном. Уайт председательствовал в гильдии портных, святым заступником которой является Иоанн Креститель. Королевское покровительство взяла на себя католичка Мария Тюдор. У истоков колледжа стояла антиреформация, и когда при Елизавете I католиков вновь стали преследовать, одной из жертв оказался знаменитый преподаватель колледжа иезуит Эдмунд Кэмпион.

В стенах этого колледжа наиболее интересны две вещи: ансамбль Кентербери-квод и сад – то и другое производит самое необыкновенное впечатление. Всего в Сент-Джонс-колледже шесть внутренних дворов. За самым старинным из них, Фронт-кводом, с его совершенным по форме круглым газоном, вписанным в квадрат двора, расположен следующий, где очень много зелени. На посетителя нежданно снисходят покой и ощущение величия. Из тени полукруглых аркад на фоне зеленого газона видна колоннада расположившегося напротив западного флигеля.

Повсюду царят симметрия и на первый взгляд совершенная гармония. А ведь с архитектурной точки зрения этот заложенный в 1631 году двор представляет собой полное смешение стилей – нагромождение готических, классических, барочных и совсем уж неожиданных элементов. В Кентер бери-кводе впервые в Оксфорде первый этаж представляет собой открытую террасу. Аркады в стиле франко-итальянского Ренессанса, над ними узкие, готические окна и венец из зубцов. Главные арки обоих аркадных флигелей, выделенные двухэтажным фронтисписом, с парными колоннами и арочным фронтоном в стиле барокко, обрамляют статуи королевских особ в нишах – свинцовые скульптуры Карла I и Генриетты-Марии (1633) работы Хубера Ле Суэра.

В присутствии монаршей четы архиепископ Кентерберийский Уильям Лауд в 1636 году открывал этот роскошный архитектурный ансамбль, свой Кентербери-квод, строительство которого он, будучи канцлером университета и бывшим ректором Сент-Джонс-колледжа, организовал и финансировал. Но кто же был архитектором? Может быть, Адам Браун, лондонский плотник-виртуоз, которому Лауд заказывал работы в лондонском Ламбете и в других местах? Или королевский зодчий Николас Стоун? В документах упоминаются только имена ассистентов, проводивших некоторые отделочные работы по камню в Кентербери-кводе – к примеру, ваятели бюстов Добродетелей и artes liberales (свободных искусств) для надсводных частей аркад.

Архиепископ Лауд, величайший благотворитель Сент-Джонс-колледжа, был казнен во время гражданской войны как предатель родины вместе со своим королем. Теперь, как гласит молва, оба они играют своими головами в боулинг в биб лиотеке Кентербери-квод после наступления сумерек. Лауд похоронен в часовне, а та самая шапочка, в которой он поднимался на эшафот 10 января 1645 года, хранится в Старой библиотеке. В библиотеке хранится также его дневник, восточные рукописи и другие раритеты из его наследия. К сокровищам библиотеки принадлежат также инкунабулы лондонского печатника Уильяма Кэкстона, письма Джейн Остин, архив Роберта Грейвза (автора «Белой Богини»), защитившего здесь диссертацию о «поэтическом безрассудстве» в 1924 году, и рукописи поэта А. Э. Хаусмана, провалившего экзамен, но впоследствии преподававшего латынь в Кембридже.

«Оксфорд ужасал меня. Мальчики из публичных школ ужасали меня. Доны ужасали меня» – такой итог времени, проведенному в Сент-Джонс-колледже, подвел еще один великий английский лирик Филип Ларкин. Для него самого этот период увенчался в 1943 году незадолго до выпускного экзамена созданием романа-монолога девочки-школьницы («Джил, 1946): «Я провожу время, сочиняя непристойный лесбийский роман в форме школьной истории. Получаю большое удовольствие».

В самой оконечности Кентербери-квода позади тосканских колонн притаились небольшие ворота. Что там еще, за этим архитект урным шедевром? Как часто бывает в Оксфорде, самые крошечные дверцы ведут к самым большим чудесам. И вот перед нами широкая поверхность луга: долгий зеленый выдох, столь необходимый глоток воздуха после перенасыщенной камнем архитектуры Кентербери-квода. Одно из мест, предназначенных, по восторженному суждению Генри Джеймса, для того, чтобы «вечно лежать в траве, пребывая в счастливой уверенности, что жизнь – не что иное, как старый английский сад, а время – бесконечные в Англии послеполуденные часы».

Старший садовник Сент-Джонс-колледжа имеет титул Хранителя дубрав. Под его руководством целые поколения ботаников-любителей приносили в колледжский сад все, что считали прекрасным и необычным из местной и экзотической флоры, в первую очередь деревья: тюльпанное дерево, багряник, гималайский кедр, давидию, эвкалипт, редкие виды дубов, причудливо искривленный гамамелис. Одних только падубов здесь двести пятьдесят, а всего около двух тысяч пятисот видов деревьев и кустарников. «Во всем королевстве нет больше ничего подобного», – заявил однажды, как говорят, Георг III, посетивший сад Сент-Джонс-колледжа в 1785 году. Сады колледжей всегда были излюбленным приютом для любовных утех донов. Один из дневников, датированный 1825 годом, описывает, как некий весьма уважаемый преподаватель был застигнут в саду Сент-Джонс-колледжа в час дня на месте преступления с дочерью проктора. «Какой стыд! Почтенный старец поспешно застегнул брюки и снялся вместе с возлюбленной в направлении садов Тринити-колледжа, где, возможно, возобновил свои игры».

Кованая калитка соединяет сад со следующим кварталом – Гарден-кводом, построенным в 1993 году. Его лекционные залы и студенческие квартиры спроектировал Ричард Маккормик – серию прямоугольных башен из желтого кирпича, кремового бетона, дерева и стекла. Башни елизаветинского Хардвик-холла, висячие купола Джона Соуна, распростертые над пространством подобно крыльям летучей мыши, – Маккормик охотно подхватывал элементы подобных стилей, воплощая их в материале и духе эпохи модерна. Через отверстие в куполе прямо из полуподвального этажа видно небо, конические своды куполов во внутренних помещениях расписаны облаками. Своими новейшими сооружениями Сент-Джонс-колледж не устает демонстрировать, что и в сложном деле соединения традиционной и современной архитектуры он заметно удачливее остальных.

Энергичные дамы из Сомервилла

Леди-Маргарет-холл – для леди, Колледж Св. Хильды для игр, Сент-Хьюз-колледж для веры, А Сомервилл для мозгов.

Слоган женских колледжей (1920)

Как вилка камертона разделяется надвое Сент-Джайлз-стрит: справа – Бэнбери-роуд, слева – Вудсток-роуд. Давайте же пойдем за колоколами церкви Сент-Джайлз, только уже не в церковь, а в дом приходского священника по адресу: Бэнбери-роуд, 1. Трудно придумать лучшее начало для улицы, чем этот старинный дом, где теперь находится маленькая уютная гостиница. Именно здесь в 1877 году жил Оскар Уайльд, когда он был студентом, и в рекламном буклете гостиницы не без иронии цитируется его замечание о последнем, довольно обветшавшем жилище изгнанника в Париже: «Либо уберут эти обои, либо я уберусь отсюда!»

Рядом от Вудсток-роуд отделяется Литтл-Кларендон-стрит, где есть достаточно кафе, бистро и бутиков, чтобы отвлечь ваше внимание от бетонной громады университетского административного здания. Из общего ряда эта улица выбивалась уже в xix веке. В помещении над одной из здешних булочных собирались на лекции по истории Греции первые оксфордские студентки, Sommervillians. Таким было скромное начало Сомервилл-колледжа, второго в Оксфорде чисто женского колледжа, основанного в 1879 году. Первые двенадцать студенток жили на съемной викторианской вилле, Уолтон-хаус, между Редклиффским госпиталем и церковью Св. Алоизия. Соседями первых «синих чулков» были католики и больные, тоже в некотором смысле аутсайдеры. И в такой обстановке, вдали от мужских колледжей центральной части города, Sommervillians сумели не только обрести собственное лицо, но и существенно расширить территорию между Уолтон-стрит и Вудсток-роуд. Сегодня в Сомервилл-колледже обучаются около четырехсот студентов: примерно половину составляют мужчины, которых терпят в колледже с 1994 года.

Сомервилл-колледж прославили главным бразом три old girls[74]: Дороти Л. Сэйерс, Маргарет Тэтчер и Индира Ганди.

Индира Ганди, дочь первого премьер-министра Индии Джавахарлала Неру, провела один год в Сомервилле и один год в тюрьме из-за участия в борьбе за независимость. Сама она стала премьер-министром в 1966 году, пережила обвинения в некомпетентности и коррупции и вернулась к власти в 1980 году, но была убита четыре года спустя членами собственной сикхской охраны. Эта история плохо сочетается с образом «грезящих шпилей».

Дороти Л. Сэйерс завершила учебу госэкзаменом по старофранцузской литературе, однако академическую степень получила лишь пять лет спустя, в 1920 году, когда женщин впервые допустили к церемонии торжественного присвоения ученых степеней. Будучи студенткой, она осуществляла надзор за велосипедами, пела в Баховском хоре колледжа и основала ОВО – Общество взаимного обожания – литературный клуб, члены которого наперебой восхищались произведениями друг друга. Уже став королевой детектива, она вернулась за сомервиллский ректорский стол – в черном крепдешине, строгая, неприступная, многотомная.

Из этой кузницы сильных женщин вышло несоразмерно много писательниц: от Айрис Мердок до Пенелопы Фитцдже ральд. Прежде всего благодаря им Сомервилл приобрел репутацию интеллектуального, либерального, левого колледжа. В таком свете их ультраконсервативную сверстницу, премьер-министра Маргарет Тэтчер, следует рассматривать как своего рода производственный брак. «Мы предпочли бы видеть на посту премьер-министра лейбористку Ширли Уильямс», – признался один из донов колледжа. Студенткой Маргарет Робертс, как тогда звали леди Тэтчер, вступила в «Общество Джона Уэсли» и по выходным вместе с друзьями-методистами ездила с проповедями по окрестным деревням. Там она овладела ораторским искусством и усвоила пламенную миссионерскую интонацию, гораздо более характерную для нее, чем обычная оксфордская любовь к иронии и двусмысленности.

«Маргарет по-настоящему хотела попасть в парламент, – вспоминает ее современница Нина Боуден, – а в консервативном лагере было больше шансов выделиться, потому что большинство его представителей попросту глупы и скучны». В академических кругах будущая леди Тэтчер сумела завоевать всеобщую нелюбовь из-за демонстративного презрения к интеллектуалам, особенно к тем, кто не был миллионером. Поэтому в 1985 году, когда она резко сократила образовательный и исследовательский бюджет Оксфорда, университет, обычно лояльный к правительству, отказал ей в присуждении почетной докторской степени. Несколько позже, приехав с визитом в Олл-Соулз-колледж, она была атакована протестующими студентами, которые забросали ее яйцами. Но в 1944 году она начинала учебу в лучших сомервиллских традициях, как будущий естествоиспытатель. Ее преподавательница химии, Дороти Ходжкин, впоследствии стала лауреатом Нобелевской премии. Сейчас обеих женщин связывает лишь география: Центр Маргарет Тэтчер расположен в архитектурном ансамбле Дороти-Ходжкин-квод.

Новые здания дали колледжу несомненное премущество: как и прежние, викторианские и неогеоргианские, они так и не превратили Сомервилл в туристическую достопримечательность.

В отличие от основанного англиканцами Леди-Маргарет-холла, Сомервилл с самого начала был свободен от конфессиональных условностей. Но в 1935 году там все же была построена часовня – вернее не часовня, а своего рода контейнер для медитаций без всяких украшений и торжественной атмосферы.

Кибл-колледж: Святая Зебра и университетские парки

Будучи оксфордцем, я обладаю привилегией быть наглым.

Джордж Фаркуар (1701)

Еще несколько лет назад в Оксфорде существовало студенческий клуб, ратовавший за разрушение Кибл-колледжа. Каждый желающий вступить в клуб был обязан принести на собрание кирпич из стены колледжа. Тем не менее Кибл-колледж благополучно пережил эту церемонию в отличие от клуба, ныне существующего исключительно в виде идеи – причудливого эха противоречий, которые породил этот колледж самим своим появлением в 1870 году.

Он стоит на углу улиц Паркс-роуд и Кибл-роуд, огромный, словно викторианский дом для умалишенных, сверкающий ярко-красными кирпичными фасадами и причудливыми узорами. Early Bloody (ранний кровавый) – таково было название архитектурного стиля, приписанное молвой первому в Англии колледжу из красного кирпича. Кирпичное здание в неоготическом стиле было отступлением (хотя и не единственным) от традиционного строительства из местного камня. Кибл-колледж воплощает дух Оксфордского движения, так как Джон Кибл был одной из его ведущих фигур. После смерти Кибла его почитатели объявили подписку для сбора частных и общественных пожертвований, чтобы основать колледж, который стал бы символом религиозного и общественного обновления. Кибл и его друзья хотели построить образование в Оксфорде по принципам Англо-католической церкви, сделать его высокодуховным, доступным для всех, а не только для привилегированных классов. Наряду с Сомервилл-колледжем Кибл-колледж в наши дни остается одним из наименее эксклюзивных в социальном отношении и одним из самых бедных.

Строительство главного здания финансировал экспортер удобрений из птичьего помета, а проектировал Уильям Баттерфилд. Жизненной целью последнего было реформирование христианской архитектуры, а фирменным знаком – разноцветный кирпичный орнамент из геометрических фигур или полос. Holy Zebra (Святая Зебра) – нарекли современники часовню Кибл-колледжа, после того как Баттерфилд покрыл ее «татуировками». Оба больших внутренних двора не замкнуты, архитектор сохранил возможность взгляда насквозь и организовал пространство таким образом, что возникает особое чувство из-за разности высоты зданий, изломанности очертаний и нарушенной симметрии. В обустройстве внутреннего пространства он тоже ломает оксфордскую традицию: комнаты студентов расположились вдоль общего коридора, а не по лестничному принципу, как было принято в Средневековье.

Часовня Кибл-колледжа, Святая Зебра, возвышается над остальными зданиями. Ее окна, расположенные высоко над декоративными аркадами, усиливают ощущение высоты, создавая романтическую ауру прорыва. Часовня была открыта в 1876 году, но не освящена до сих пор – храм англиканского благочестия, не подконтрольный государственной Церкви. Скамьи установлены не друг против друга, а так, чтобы взгляд сидящих был обращен к алтарю, литургически подчеркивая святыню, вполне в духе Оксфордского движения. В боковом приделе под точечным освещением висит одно из самых почитаемых и высмеиваемых полотен викторианской эпохи: «Свет мира» Хольмана Ханта. Карлейль называл его галлюцинацией папистского толка, Рёскин – «одним из благороднейших творений священного искусства». Для головы Христа художнику позировали Кристина Россетти и Элизабет Сиддел, роковые красавицы прерафаэлитов. Поразительного перламутрового светового эффекта Хант достиг, рисуя при лунном свете, при свечах и газовых фонарях, – чудо Богоявления для одержимого реалиста. Это первый вариант картины, исполненный Хантом собственноручно. В соборе Св. Павла, где похоронен художник, находится более поздняя версия, на которую в 1905–1907 годах, когда ее возили показывать по всему свету, люди дивились как на явление самой Мадонны. Второе сокровище Кибл-колледжа, еще более значительное, лишь изредка покидает библиотеку: это собрание средневековых рукописей с цветными иллюстрациями, лучшее в Оксфорде за пределами Бодлианской библиотеки.

Раз в неделю после мессы колледжский священник приглашает паству в свои комнаты, где не бывает засухи благодаря заботливому «хранителю пасторского шерри».

Последний священнослужитель колледжа, Дуглас Г. Роуэлл, стал англиканским епископом Гибралтара в 2001 году.

Если хотите отправиться на пикник, просто выйдите через парадную дверь колледжа, и вы окажетесь в парках. Множественное число здесь выглядит правильно и совершенно уместно. Где еще в пределах одного парка вы найдете более восьмисот видов деревьев, викторианский павильон для крикета и мостик прямиком в Месопотамию? Да, Оксфорд действительно расположен на берегах Тигра и Евфрата, если только вы вслед за собственным воображением проследуете в Междуречье, образованное рукавами Черуэлла. Месопотамия, или Mespots, как ее здесь называют, занимает южную пограничную область парков площадью тридцать шесть гектаров, где во время гражданской войны роялисты «парковали» свои артиллерийские орудия. Впоследствии Карл II выгуливал там королевских спаниелей. Его примеру следуют многие поколения оксфордских собачников, а также философы, тунеядцы, приверженцы спортивной ходьбы, хоккеисты, регбисты, влюбленные – всем это место пришлось по вкусу.

В купальне Parson’s Pleasure студенты больше не купаются голышом, как прежде, – с тех пор как команда девушек-гребцов вылезла здесь из лодки, обошла это место по берегу и вернулась в лодку чуть ниже по течению Черуэлла.

Правильно выбрав место, вы можете попасть прямо к хоббитам. Надпись «В память о Толкиене» вырезана на одной из скамеек рядом со стрелкой в направлении двух близлежащих деревьев, которые символизируют Тельперион и Лаурелин. В нескольких сотнях метров посаженная в 1967 году белая ива напоминает о победе оксфордской крикетной команды над командой Вест-Индии. Но и без всяких воспоминаний здешние деревья удивительны сами по себе: атласский кедр и мамонтовое дерево, белая кария, лириодендрон, катальпа, берека лечебная и гималайский кедр – редкие, порой уникальные виды, заботливо собираемые здесь с середины xix века, когда земельные угодья Мертон-колледжа отошли к университету. Оксфорд – город деревьев, а не только книг. Аллея, усаженная разными видами кленов, ведет к Рейнбоу-бридж, а дорога по берегу Черуэлла через заливные луга – к Мерстону.

У северной границы парка в 1878 году был основан Леди-Маргарет-холл – первый в Оксфорде женский колледж, расположенный вдали от центра, где все места были заняты мужчинами. Преимущество – собственный кусочек реки и собственный сад, который через сто лет все же пришлось делить с мужчинами. Помимо цветов и деревьев в инвентарном списке колледжского сада упоминается двести пятьдесят видов дикорастущих растений, шестьдсят девять видов птиц, двадцать дневных и сто восемьдесят три вида ночных бабочек. Из этого благословенного биотопа вышли такие сильные женщины, как премьер-министр Пакистана Беназир Бхутто, глава британской разведки Паулин Невилл-Джонс, писательницы Антония Фрэзер и Кэрил Черчилль.

Леди-Маргарет-холл, сокращенно ЛМХ, назван в честь леди Маргарет Бофор, матери Генриха VII. «Она была аристократкой, ученой дамой, святой, после трех браков клялась в непорочности; чего еще можно требовать от женщины?» – писала о ней Элизабет Вордсворт, основательница ЛМХ. Она же открыла в Оксфорде кафедру теологии и два колледжа в Кембридже. После 1896 года ЛМХ с комфортом разместился в собственных кирпичных неогеоргианских корпусах под четырехскатными крышами. На фоне этой несколько гувернантской по духу архитектуры выделяется только часовня – крестообразная купольная церковь в византийском стиле, спроектированная в 1931 году сэром Джайлзом Гилбертом Скоттом. Что касается будущего ЛМХ, то, как написано в научно-фантастическом романе Ф. Д. Джеймс «Дитя человеческое»: «В здание Леди-Маргарет-холла, бывшего женского колледжа, перебрался оксфордский массажный центр».

Обитель Додо и динозавров: Университетский музей и Музей Питт-Риверса

Да, вы попали в сказочные земли, куда уходят мифы, когда они умирают.

Джеймс Фентон. «Музей Питт-Риверса, Оксфорд» (1995)

Высоко подняв голову, ожидает посетителей в большом зале Университетского музея естественной истории готовый к прыжку игуанодон. Он находится в окружении скелетных слепков других доисторических животных: четырнадцатиметрового Tyrannosaurus rex и местного Cetiosaurus oxoniensis, который, по заверениям специалистов, является вегетарианцем.

Над зрелищно оформленным залом изгибается крыша из стекла и железа, будто это Центральный вокзал для динозавров. Экспозиция начинается прямо отсюда. Чугунный «свайный куст» делит прямоугольный внутренний двор, обрамленный крестовым ходом арок и галерей. Стрельчатые своды поддерживают стеклянную седловидную крышу. Неоготический «собор знаний», спроектированный в 1855 году с использованием технических возможностей века железных дорог малоизвестным викторианским архитектором Бенджаменом Вудвордом, привлекшим на помощь литейщиков из Ковентри. Элегантность антрвольтов, их филигранный растительный орнамент предваряют югендстиль и одновременно иллюстрируют направленность музея естественной истории, как и кованые капители: листья, цветы и плоды каштанов, лип, пальм и других деревьев. Сами по себе аркады – готовые иллюстрации к лекциям по ботанике и геологии. Стволы колонн выполнены из разных пород камня, добываемых в Британии; каждая капитель представляет свое растение. Моделями послужили растения Ботанического сада, а скульпторами были в основном ирландцы, прежде всего своевольные братья О’Ши.

Акцент на готику, ручную работу и на природу как источник орнаментов был особенно дорог Джону Рёскину, принимавшему в строительстве Университетского музея столь деятельное участие, словно оно было продолжением «Камней Венеции», его собственного, только что сформировавшегося эстетического кредо. Для иллюстрации своего «Евангелия труда» Рёскин сам впрягся в работу. Вместе с несколькими учениками он построил кирпичную колонну внутри здания – правда, так неумело, что профессионалам пришлось снести и выстроить ее заново.

Это была идея Рёскина – построить рядом с музеем химическую лабораторию, скопировав кухню средневекового аббатства Гластонбери вплоть до восьмиугольной пирамидальной крыши и фонарей. Гораздо меньше, чем многих современников, его смущало, что материалы, пригодные для здания вокзала – стекло и железо, – не вполне подходят для адекватной передачи готического духа. «Совершенно неприлично», – вынес свой приговор Альфред Теннисон. Но основание музея повлекло за собой и другие серьезные конфликты.

В год открытия (1860) в Университетском музее проходили легендарные дебаты. Епископ Оксфордский Сэмюэль Уилберфорс, один из столпов англиканского истеблишмента, и зоолог Томас Хаксли перед более чем семьюстами зрителей спорили об эволюционной теории Чарлза Дарвина, чей эпохальный труд «О происхождении видов» увидел свет на несколько месяцев раньше. Неужели Хаксли верит, вопрошал епископ, прозванный Мыльным Сэмом за изворотливость в словесных баталиях, что в его роду «с материнской или отцовской стороны была обезьяна»? По свидетельству очевидца, бледный от ярости Хаксли поднялся с места и ответил: «Лучше уж произойти от обезьяны, чем от какого-нибудь теолога, злоупотребляющего собственным авторитетом, лишь бы задавить истину».

В годы дебатов о дарвинизме Университетский музей Оксфорда предлагал обширный наглядный материал как исследователям, так и широкой публике. В его распоряжении имелось около пятисот тысяч окаменелостей, десятки тысяч минералов, три миллиона насекомых, и лишь малую долю этих сокровищ музей был в состоянии демонстрировать. Но где же Додо? Что осталось от редкой, давно вымершей птицы семейства пастушковых? Челюсть, череп и аура – все там же, где Льюис Кэрролл и Алиса увидели впервые: в Университетском музее. Вот она, эта реликвия Страны чудес, прибывшая с острова Маврикий, – в витрине на первом этаже. Именно на Маврикии не способный летать гигантский голубь Raphus cucullatus в xvii веке пал жертвой собственной упитанности и прожорливости моряков. Всего двенадцать дронтов были доставлены живыми в Европу, где вскоре от них осталась лишь поговорка «мертв, как Додо». Экземпляр из коллекции Традесканта перешел во владение Оксфордского университета в 1683 году. В 1775 году, когда выбрасывали последнюю тушку дронта, куратор сохранил челюсть и череп.

Льюис Кэрролл же, чье настоящее имя было Доджсон и который нередко, представляясь, заикался: «До-до-доджсон», в каком-то смысле отождествил себя с вымершей птицей и вывел ее в третьей главе своей «Алисы в Стране чудес», тем самым обеспечив птице бессмертие. Когда все животные промокают в озере слез, именно Додо предлагает устроить «бег по кругу», чтобы они обсохли, и после получасовой пробежки на месте объявляет, что все выиграли. «А кто будет вручать призы?» – раздается хор голосов. «Она, разумеется», – отвечает Додо. Каким-то образом все снова возвращается к Алисе.

Университетский музей, как матрешка, прячет внутри себя другой – самый необычный в Оксфорде Музей Питт-Риверса, пристроенный в 1885 году с задней стороны. Застекленные стеллажи тесно примыкают друг к другу под огромным двенадцатиметровым тотемным столбом с острова королевы Шарлотты у побережья Канады, и каждая витрина буквально нашпигована приборами, оружием, одеждой, экзотическими предметами вроде масок, ножей, амулетов, зажигалок и опиумных трубок, поясов, пилочек, сушеных голов; имеется там и эскимосский дождевик из тюленьих кишок. Ощущение такое, будто вы попали в чулан, где в совершенном беспорядке валяется все, чем пользовались люди далеких и древних культур и, наконец, выкинули вон.

Этот музей человечества, полное название которого – Музей антропологии и всемирной археологии Питт-Ри верса, восходит к генералу Огастесу Генри Лейн-Фоксу Питт-Риверсу. Он принимал участие в Крымской войне и по поручению армии изучал историю развития огнестрельного оружия. Как и Дарвин, Питт-Риверс был одержим идеей эволюции, но у него речь шла об эволюции предметов. От простого к сложному, от мушкета к винтовке, и вот с 1852 года он начал собирать и сравнивать разные виды огнестрельного оружия, кремневые наконечники стрел, замки, ключи, всевозможные приспособления и приборы, пока его лондонский дом был в состоянии все это вместить. Около двадцати тысяч этнографических и археологических объектов передал он в 1883 году Оксфордскому университету, который в том же году по условию дарителя открыл кафедру антропологии, первую среди британских университетов.

Питт-Риверс хотел, чтобы в его музее по возможности большее количество пригодных для сравнения экспонатов было выставлено поблизости друг от друга – по типологическому, а не по географическому или хронологическому принципу. Полезная система, от которой в других местах отказались, пришлась ко двору: получилось чисто викторианское собрание, немного школьное, но уж никак не скучное. Даже подписи к экспонатам, в основном старые, выполнены чернилами от руки. На фоне нынешних музеев, где вещи пропадают в виртуальных пространствах, старомодное очарование Питт-Риверса выглядит едва ли не революционным.

В 1944 году в Оксфорде, будучи студентом художественной школы Слейда при Лондонском университете, скульптор Эдуардо Паолоцци большую часть свободого времени проводил в этом музее, приходя в восторг от африканских масок и фетишей викторианской «камеры чудес», исполненной грез об имперском прошлом. «Что-то жуткое есть в этом месте», – говорит инспектор Морс Колина Декстера, расследуя дело «дочерей Каина». Из 52-го зала музея исчез нож, который потом оказался в спине некоего наркоторговца. А теперь, будто ничего и не происходило, он вновь находится в 52-м зале – родезийский охотничий нож с деревянной ручкой. А изображение орудия убийства с автографом Колина Декстера отпечатано на открытках, которые продаются в музейном магазинчике.

Сегодня в Музее Питт-Риверса насчитывается более миллиона экспонатов (и это при хронической нехватке средств, как и у любого университетского музея).

В филиале на Бэнбери-роуд, 60 выставлено удивительное собрание музыкальных инструментов со всего мира: носовые флейты из Ассама, английские гобои из коровьего рога, китайские поющие стрелы, которыми стреляли, чтобы подать сигнал, когда по стране путешествовал император, дабы народ успел своевременно исчезнуть из поля зрения правителя. Не пропустите Музыкальный сад позади здания. Там есть растения, из которых делаются музыкальные инструменты, и растения с говорящими именами: трубные лилии, ангельские трубы, рожковые фиалки, колокольчики, тюльпаны Берлиоза и розы Генделя.

Лабленд: мир лабораторий

Почти невозможно в двадцать два года получить Нобелевскую премию, зато уже в этом возрасте, окончив Оксфорд, вполне возможно точно знать, что необходимо делать в будущем, чтобы когда-нибудь все-таки получить Нобелевскую премию.

Алан Райен, ректор Нью-колледжа (2000)

Позади Университетского музея вдоль Саут-Паркс-роуд простирается территория науки, владения естествоиспытателей. Лаборатории Лабленда представляют собой конгломерат зданий из кирпича, стекла и бетона, в архитектурном отношении также являя собой антимир по отношению к центральным колледжам.

Чуть ли не до середины xx века в Оксфордском университете главенствовали гуманитарные науки. Хотя не было недостатка и в выдающихся ученых-естественниках, начиная с Роджера Бэкона и заканчивая учеными из Уодхэм-колледжа, основавшими Лондонское Королевское общество. Ведь из тени церковной и литературной ортодоксии естественные науки вышли лишь к середине XIX века. О начале Ренессанса свидетельствовало строительство Университетского музея. Впервые естественно-научные дисциплины, прежде разведенные по разным корпусам, сошлись под одной крышей. Правда, ненадолго. Уже в 1872 году физики выехали оттуда – в расположенную по соседству Кларендонскую лабораторию, один из множества новых институтов, возникавших тогда вокруг Университетского музея.

Благодаря Кларендонской лаборатории, основанной в 1870 году, на несколько лет раньше более знаменитой кембриджской Кавендишской лаборатории, Оксфорду удалось восхождение к самым вершинам атомной физики и лазерных исследований. Главной движущей силой его стал Фредерик Линдеманн – физик, космополит, эксцентрик, возглавлявший лабораторию с 1919 года, а во время Второй мировой войны весьма влиятельный советник Уинстона Черчилля.

Линдеманн, получивший прозвище Проф, – единственный в истории профессор, когда-либо принимавший участие в Уимблдонском теннисном турнире. Он учился в Берлине, тогдашнем центре теоретической физики. По его инициативе такие ученые, как Франц Займон и Курт Мендельсон, уехав из гитлеровской Германии, оказались в Кларендонской лаборатории, где в 1933 году впервые в Англии ими был получен жидкий гелий. В новом здании лаборатории, корпусе Линдеманна, открытом в 1939 году, команда под руководством Франца Займона работала над программой Tube Alloys («Трубные сплавы»), как для отвода глаз называли разработку атомной бомбы. Сегодня ученые из Кларендонской лаборатории создают в том числе и приборы для экспедиций NASA на Марс и Титан, спутник Сатурна, расположенный в семи годах полета от Земли.

Позади Кларендонской лаборатории в Лабленде расположились лаборатории химиков, анатомов, фармакологов, ботаников и биогенетиков, а над ними возвышается восьмиэтажный Институт микробиологии. С момента открытия в восточной части Саут-Паркс-роуд школы патологоанатомов (1927) сэром Уильямом Данном противники вивсекции неоднократно выступали с протестами. Патологоанатому Говарду Флори совместно с биохимиком Эрнстом Борисом Чейном, приехавшим из Берлина, в 1939 году удалось совершить решающий прорыв в изучении лекарственных свойств пенициллина, уже открытого в Оксфорде в 1928 году Александром Флемингом.

Как и кембриджские коллеги, оксфордские естествоиспытатели создавали все новые высокотехнологичные производства и открывали новые лаборатории на окраинах города. Особенно успешным оказалось сотрудничество университета с производством в области биотехнологий – коммерциализованные научные исследования по американской модели. На медико-биологические исследования Оксфордский университет выделяет почти триста миллионов евро в год – больше, чем Кембридж. «Это просто штамп, что Кембридж якобы обитель естественных наук, в то время как Оксфорд – оплот гуманитарных наук; сегодня это не соответствует истине», – говорит Алан Райан, ректор Нью-колледжа.

Научная значимость Лабленда обратно пропорциональна значительности его архитектуры. Угловое здание Института патологоанатомии – не исключение. Сэр Лесли Мартин проектировал его как «коммунальную квартиру» для зоологов и психологов (1966–1970). Массивы застройки организованы в пространстве, подобно палубам гигантского океанского лайнера; стены смонтированы из готовых бетонных плит, все в целом выполнено в стиле брутальной вещественности Ле Корбюзье.

Да есть ли вообще в Лабленде примеры интересной архитектуры? А как же! Вон там, напротив, пусть даже это и не бросается в глаза.

Линакр-колледж, носящий имя врача и гуманиста Томаса Линакра, был основан в 1962 году как учебное заведение для бакалавров и магистров с упором на естественные науки. В 1994 году на краю огромного заливного луга Черуэлл-колледж открыл новое студенческое общежитие, построенное в стиле королевы Анны (строгая красота и изящество) с голландскими фронтонами и отдельными георгианскими деталями.

Ничто не порицается в Оксфорде яростнее, чем впечатление новизны. При этом за исторически выверенными фасадами стоят строительные технологии будущего, основанные на использовании исключительно натуральных материалов (шифер и дерево), органических красок, полном отказе от синтетических продуктов. Здание Абрахам-билдинг потребляет значительно меньше газа и электричества, чем другие подобные сооружения. Дождевая вода собирается и фильтруется, вода из душа повторно используется для слива в туалетных бачках – утилизация отходов как составная часть образцовой архитектуры.

Как ковбои становятся джентльменами: фонд Родса

Стипендиаты фонда Родса лишены обычной студенческой добродетели считать Оксфорд чем-то само собой разумеющимся. Немцы для этого слишком мало любили его, те же, кто приезжал из колоний, – слишком сильно. Утомительнее всего в этом смысле американцы.

Макс Бирбом. «Зулейка Добсон» (1911)

Что связывает Билла Клинтона, Говарда Флори и Адама фон Тротта? Все они – президент США, лауреат Нобелевской премии из Австралии и немецкий боец Сопротивления, – получив стипендию фонда Родса, некоторое время учились в Оксфорде. Этот международный фонд восходит к Сесилу Родсу, который имел великую мечту: изменить ход истории к лучшему с помощью всемирной оксфордской элиты.

Сам Родс учился в Ориел-колледже. На Саут-Парк-роуд и поныне стоит дом, принадлежащий его наследникам. Родс-хаус был построен в 1929 году по проекту сэра Герберта Бейкера, любимого архитектора Сесила Родса. Но лишь во входной ротонде и храмоподобной пристройке с колоннами есть нечто имперское, как и в зданиях, построенных Бейкером в Претории и Нью-Дели. Родс-хаус выглядит скорее скромно, представляя собой смешение колониального стиля и котсуолдской традиции усадебного строительства. В память о павших стипендиатах Родса ротонду венчает бронзовая мифологическая птица из Зимбабве, бывшей Родезии. Под куполом в пол встроена гранитная плита с холмов Матопо (Зимбабве), где похоронен Родс. Non Omnis Moriar («Весь я не умру») – написано над входом в вестибюль – гордые слова Горация из знаменитой оды, начинающейся словами «Я памятник себе воздвиг прочнее меди».

Классика занимает видное место в доме классического империалиста, чьи изречения хорошо известны: «Равные права для каждого белого человека к югу от Замбези!» Сесил Родс, сын священника, сумевший стать премьер-министром Капской колонии, сделал состояние на алмазных копях Южной Африки. Ко времени его смерти в Родезии в 1902 году Луна еще не принадлежала Британии («Я присоединил бы и планеты, если бы только мог», – говорил он), но примерно четвертая часть суши земного шара в школьных атласах была окрашена в красный цвет, обозначавший Британскую колониальную империю. «Не вызывает сомнений, что Господь предназначил англоязычной расе роль своего избранного орудия, дабы с его помощью установить на земле порядок, основанный на справедливости, мире и свободе, и, в полном соответствии с этим Его желанием, я не жалею своих сил, чтобы обеспечить этому народу столько пространства и могущества, насколько это возможно», – написал Сесил Родс в своем блокноте в 1877 году. По этой причине он основал фонд, призванный служить филантропическим аспектам политики экспансии. В Оксфордском университете Сесил Родс видел своеобразный «энергетический источник империи»: именно там его стипендиаты должны были учиться управлять миром. Разумеется, миром, который говорит по-английски.

В 1903 году первые стипендиаты приехали в Оксфорд из британских колоний, из Америки и из Германии, которую Родс указал в дополнении к завещанию, касающемуся деятельности фонда, в надежде, что «взаимопонимание между тремя сильнейшими государствами сделает невозможной мировую войну, а педагогические связи крепко свяжут их». В 1914 году Германия была в первый раз вырезана из родсовской мировой карты Оксфорда. После Первой мировой войны – должно же быть какое-то наказание! – немцы лишь в 1929 году вернули себе право на стипендии фонда Родса, да и то всего на две в год, вместо первоначальных пяти. Адам фон Тротт стал одним из последних немецких стипендиатов, прежде чем в 1939 году его страна вновь не утратила свой и без того условный допуск к оксфордскому образованию. Лишь в 1969 году она опять была восстановлена в Родсовском клубе – теперь с правом на четырех стипендиатов ежегодно.

Что касается расистских и шовинистических идей, клубившихся в голове Сесила Родса, то к настоящему времени все они сведены на нет управляющими фонда. Цветные студенты, даже африканские революционеры из Африканского национального конгресса, приезжают учиться в Оксфорд на деньги Родса, а вот женщины получили такую возможность лишь в 1976 году. Ежегодно в Оксфорд приезжают до девяноста стипендиатов из восемнадцати стран – элита внутри университета и лучшие пропагандисты Оксфорда за границей. Среди бывших Родсовских стипендиатов – премьер-министры Австралии, Мальты и Ямайки, немецкий экономист Е. Ф. Шумахер, звезда музыки кантри из Техаса и известный актер Крис Кристоферсон, министр иностранных дел США Дин Раск, сенатор Джеймс Фулбрайт, генералы НАТО и директора ФБР. Кто станет спорить с тем, что стипендия Родса существенно способствовала превращению ковбоев в джентльменов? Продолжающееся и поныне увлечение американцев Оксфордом, несомненно, весьма помогает в карьере вернувшимся оттуда Родсовским стипендиатам.

На рубеже тысячелетий состояние Родсовского фонда составляло более тридцати миллионов евро. Его штаб-квартира на Саут-Паркс-роуд – не просто место встречи стипендиатов из разных стран. Обладая библиотекой в четыреста тысяч томов, Родс-хаус сам по себе превратился в учебный центр (филиал Бодлианской библиотеки). Здесь собраны в первую очередь материалы по английской и колониальной истории, архивы Общества противников рабства и Движения против апартеида. А в вестибюле – правда, это уже не имеет отношения к Родсу – висит прерафаэлитский гобелен, выпущенный фирмой Моррис & Co в 1901 году по утерянной картине Эдварда Бёрн-Джонса «Пилигрим в саду», воплотившей сон о любви среди роз.

Между Манчестер-колледжем и колледжем Св. Екатерины

Если ты действительно хочешь посмотреть на меня женатого, попробуй посетить церковь Сент-Кросс в Оксфорде завтра в два часа.

Дороти Л. Сэйерс. «Испорченный медовый месяц» (1937)

Если вы ищете в Оксфорде прерафаэлитов, не оставляйте без внимания Харрис-Манчестер-колледж. Все витражи его викторианской часовни выполнены Эдвардом Бёрн-Джонсом и фирмой его друга Уильяма Морриса – это их последняя совместная работа в бывшей alma mater. Как возникло двойное название колледжа? Он был основан в 1786 году в Манчестере, переехал в Оксфорд в 1789 году, а еще через сто лет был переименован в честь сэра Филипа Харриса, крупного производителя ковров, выделившего колледжу около трех миллионов фунтов. Стать влиятельным покровителем университетского колледжа – по-прежнему самый короткий путь в оксфордскую элиту. Так поступил и американский король кукурузных хлопьев Уилл Кейт Келлог: в его честь назван Келлог-колледж, или Korpus Krispie, как шутят студенты.

Раз в неделю неподалеку отсюда в Мэнсфилд-колледже собирается Клуб доктора Кто, чтобы вместе смотреть любимые научно-фантастические фильмы. Но популярный студенческий клуб – не единственный повод, чтобы упомянуть этот колледж, вольготно расположившийся в стороне от туристи ческих троп между Мэннсфилд-роуд и Лав-лейн. Основанный в 1866 году как богословский колледж для представителей религиозных общин, он с самого начала демонстрировал не только экуменическую открытость, но и благородные очертания зданий, созданных викторианским архитектором Бэзилом Чемпнисом. В Мэннсфилд-колледже самая высокая в Оксфорде квота для выпускников государственных школ, имеется междисциплинароный Исследовательский институт экологии, этики и общественных проблем, где работает первый в мире профессор в области теологии животных. Преподобный Эндрю Линци стремится к расширению «высших прав» животных, например права на исполнение надлежащих церемоний при крещении или погребении. Свою книгу Animal Rites, первый литургически выверенный сборник молитв, связанных с нуждами братьев наших меньших, профессор-референт Линци посвятил своему усопшему четвероногому другу: «Посвящается Барни, который теперь виляет хвостом в раю».

Неподалеку, на кладбище Холивелл, покоятся иные птицы высокого полета из тех, кто учился и преподавал в Оксфордском университете: среди них фанатик прекрасного Уолтер Патер, одержимый театрал Кеннет Тайнен, воинственный ректор Уодхэм-колледжа Морис Баура. Ныне на их могилах разросся плющ, а со стороны Черуэлла, если прислушаться, доносится шум ветра в ивах. Во всяком случае, здесь похоронен и Кеннет Грэм, написавший красивейшую эдвардианскую детскую книгу «Ветер в ивах», ставшую в свое время бестселлером. Рукопись ее вместе с собственной долей от прибыли он передал Бодлианской библиотеке. Грэм ходил в Оксфорде в школу, стал банковским служащим в Лондоне, а на склоне дней вновь захотел вернуться к кротам и лягушкам своего детства, на викторианское кладбище Холивелл. Там же, рядом с небольшой, скорее деревенской церквушкой Сент-Кросс, покоится его сын Алистер, родившийся в Оксфорде.

На заливных лугах по другую сторону Черуэлла расположился колледж Св. Екатерины, основанный в 1963 году. Параллельно реке проложен канал, похожий на крепостной ров, поросший водяными лилиями и кувшинками, за ним – полоса газона и длинное, ориентированное вдоль реки главное здание из стекла и клинкерного кирпича. Рядом с привратницкой восседает страдающая артритом колледжская кошка Плопс со строгим выражением на мордочке. Catz, как называют колледж Св. Екатерины студенты, – единственный в Оксфорде, целиком построенный во второй половине xx века. Датский архитектор Арне Якобсен проектировал его целиком, включая мебель и светильники, и ему действительно удалось продолжить великую традицию в индивидуальной и современной форме. Правда, кирпич песочного цвета, из которого построен комплекс, смотрится в Оксфорде так же странно, как когда-то красный кирпич Кибл-колледжа.

Здания Арне Якобсена кажутся плоскими и тем самым подчеркивают горизонталь речного ландшафта. Проект следует общепринятому в Оксфорде рисунку внутренних дворов, но все четыре угла в них разомкнуты (флигеля не соприкасаются углами) и нет четкого перетекания из внутреннего двора в следующий. Между двумя длинными (по сто восемьдесят метров каждый) жилыми корпусами расположились учебный корпус, библиотека и столовая; блоки зданий разделяет круглый газон. Даже велосипедная парковка у входа имеет идеально круглую форму, а музыкальный павильон шестиугольный. Повсюду геометрия, вплоть до квадратов «веранд» и прямоугольников серых напольных плит.

Пуризм, вещественность, самодисциплина – такие сигналы скрыты архитектором под аурой благородства, открытости, либеральности. Нигде острее, чем здесь, я не ощущал того, что нынешний Оксфорд – всемирная организация, современная кузница успешных научных кадров.

Этот колледж единственный, не имеющий часовни; правда, здесь есть колокольня. Обеденный зал самый большой в Кембридже и Оксфорде, более чем на четыреста мест, но без портретов. Он был подарен колледжу компанией Esso и официально открыт канцлером Гарольдом Макмилланом, который в своей речи заметил: «Полагаю, это самая большая в мире заправочная станция Esso».

Колледж Св. Екатерины, покровительницы учебных заведений и библиотек, стал носить ее имя с 1993 года, когда тридцать лет спустя после основания был официально признан большой архитектурной удачей. Министр культуры Великобритании вручил тогда колледжу такой же, как у средневековых усадеб и соборов, сертификат первой степени о том, что комплекс его зданий является архитектурным памятником и как таковой нуждается в защите. Впрочем, есть и свои неудобства: слишком маленькие комнаты, плохая звукоизоляция, недостаточная приватность из-за стеклянных фасадов, жарко летом. Правда, всерьез недовольных студентов я что-то не встретил.

Первым директором колледжа Св. Екатерины был историк Алан Баллок, чья биография Гитлера (1952) стала мировым бестселлером. Портрет лорда Баллока кисти Тома Филипса, выпускника Catz, висит в профессорской столовой. Среди выпускников самого молодого оксфордского колледжа уже имеется один премьер-министр (Тринидада и Тобаго), как и член могущественного правительства Тони Блэра (Питер Мендельсон). Есть кафедра современного театра, основанная импресарио лондонского Вест-Энда Кэмероном Макинтошем. Знаменитые драматурги – Артур Миллер, Питер Шеффер, Алан Эйкборн – являются ее донами, ведут мастерские и мастер-классы, а время от времени к ним присоединяется и кинозвезда Диана Ригг. В южной оконечности кампуса расположен небольшой амфитеатр на открытом воздухе – за ним кедры, кипарисы и даже багряник. И бескрайняя зелень спортивных площадок и полей на берегу Черуэлла.

В 1991 году колледж Св. Екатерины открыл в японском порту Кобэ филиал, созданный на деньги тамошнего сталелитейного концерна. Институт в Кобэ представляет собой оксфордский колледж в миниатюре и является первым филиалом Оксфордского университета за его пределами.

От северного Оксфорда до Иерихона

Shall we ever, my staunch Myfanwy,

Bicycle down to North Parade?

Kant on the handle-bars, Marx in the saddlebag,

Light my touch on your shoulder-blade[75].

Джон Бетджемен. «Моя возлюбленная в Оксфорде» (1940)

По вечерам, рассказывает Колин Декстер, инспектор Морс покидает холостяцкую квартиру в северном Оксфорде и шагает «под огромными каштанами по улицам с примечательными названиями вроде Миддлуэй или Сквитчи-лейн, в одну из своих излюбленных гостиниц».

Как и его инспектор Морс, Колин Декстер живет в северном Оксфорде – в верхнем конце Бэнбери-роуд, в квартале Саммертаун. Заходя в тамошний супермаркет, всерьез рискуешь в очереди к кассам оказаться по соседству с каким-нибудь бывшим министром или нобелевским лауреатом. В северном Оксфорде живут писатели Джон Фентон, Крейг Рейн, Джон Бейли, ученые и корифеи СМИ вроде Ричарда Докинза, Роджера Баннистера и Десмонда Морриса, за виллой которого («Саннисайд») когда-то располагался викторианский садовый домик, тот самый, где сэр Джеймс Мюррей работал над составлением «Оксфордского словаря английского языка».

В бесчисленных академических мемуарах упоминается эта легендарная Донландия. Литературные комментарии к ней можно обнаружить в ностальгически-иронических стихотворениях Джона Бетджемена и в романе Барбары Пим «Крэмптон Ходнет», предлагающем заглянуть во внутреннюю жизнь квартала и его обитателей, довоенной верхушки среднего класса. «Белбраутон-роуд костиста, и вдруг рассыпается брызгами / Соцветий сливы и форсайтии прямо по пути / …А там, где когда-то паслись коровы, / Беззаботные дети резвятся на ветвях старых яблонь» – так это описано Джоном Бетджеменом в «Майской песне северному Оксфорду». По этим улицам вместе с детьми высокомерных донов ходили в школу Т. Э. Лоуренс, Кеннет Грэм, Антония Фрэзер и Лоуренс Оливье. Эта часть города принадлежит умным малышам, рождая фантазии о хоббитах в описании Дж. Р. Р. Толкиена, некоторое время обитавшего среди них в доме № 20 по Нортмур-роуд. Если бы на каждый фасад вешали таблички «Здесь жил такой-то» и «Здесь умер такой-то», то самих домов за ними было бы не разглядеть. А так наш взгляд готов к восприятию архитектурных шедевров самого викторианского из всех английских предместьев.

Северный Оксфорд растянулся почти на три километра вдоль улиц Бэнбери-роуд и Вудсток-роуд между кварталами Сент-Джайлз и Саммертаун. Большая часть его территории принадлежит Сент-Джонс-колледжу, который в середине xix века начал превращать свои поля в стройплощадки, оказавшиеся золотым дном.

Самый старый жилой квартал в северном Оксфорде, Парктаун, был спроектирован Сэмюэлем Липскомбом Секхэмом в 1853–1855 годах: два серпа, овальный парк между ними, на востоке еще один серп в виде парковой террасы, а посередине – одинокие виллы с просторными садами. Переходы от стоящих рядами городских домов к утопающим в зелени виллам помогают создать общность и чувство единства, ощущение жизни в городе и на природе; уже тогда это был участок rus in urbe (сельский элемент в городе), предвестник городского Садового движения. В последующие десятилетия выросли дома и на соседних улицах: викторианская высокая готика Норхэмроуд и Норхэм-гарден, Крик-роуд, Кентербери-роуд, Бодуэллроуд и Сент-Маргаретс-роуд. Южный участок Бэнбери-роуд – вот самый сокровенный, настоящий северный Оксфорд. При этом он никогда не был чисто академическим районом.

Винодел, адвокат, два аптекаря и фотограф построили первые виллы в Парк-тауне. Доны пришли позднее: тогда они еще жили в колледжах, более или менее соблюдая обет безбрачия. Лишь после 1877 года, когда брачный запрет для членов колледжей был, наконец, снят, встал вопрос о жилье: квартирах неподалеку от колледжей, виллах для больших семей с многочисленной прислугой: садовниками, поварами, нянями и горничными. Джону Бетджемену эти виллы напоминали дома священников, «рассчитанные на монахов-вольноотпущенников». В них обитали профессора и клирики, вышедшие на пенсию доны или их вдовы – поздневикторианский анклав академической семейной и частной жизни, у границ которого разместились также теологические семинарии и первые женские колледжи. Новый Иерусалим – так в шутку называли тогда северный Оксфорд.

Уже глубоко в xx веке этому району отдавали предпочтение те, кто избрал своим образом жизни «простую жизнь и высокий образ мыслей». Северо-оксфордский стиль подразумевал любовь к вельветовым брюкам, серой фланели, шерстяным фуфайкам цвета морской волны и туфлям на толстой подошве от Ducker’s in the Turl. Комнаты оклеены обоями по рисункам Морриса, моду на которые завел в Оксфорде Уолтер Патер. По воскресеньям окрестные жители посещали Phil and Jim – англиканскую воскресную службу в церкви Св. Филипа и Св. Иакова на Вудсток-роуд, где в 1860–1866 годах Джордж Эдмунд Стрит построил для быстро растущей паствы новую приходскую церковь, не менее амбициозную, чем весь район – со стрельчатыми окнами и круглыми колоннами из полированного розового гранита. Своих детей, едва им исполнялось три года, здешние обитатели отправляли в знаменитую школу Дрэгон-скул, потом в Хай-скул на Белбраутон-роуд, высшую школу для девочек, а мальчиков – в Саммертаун, в школу Св. Эдварда.

Традиции северного Оксфорда… В чем они состоят помимо званых обедов? В первую очередь как проводить каникулы: весной – в Корнуолл, летом – в Дордонь. Не зря же знаменитый французский повар Раймон Блан в 1977 году построил в Саммертауне свой первый ресторан для гурманов Quat’s Saisons, втиснув его между офисом Oxfam и бутиком дамского белья.

По северному Оксфорду можно бродить как по музею викторианской архитектуры на открытом воздухе. Здесь представлены почти все ее стили: от неоренессанса до эдвардианского и неогеоргианского направлений. В 1860-е годы, потеснив ранние итальянизированные виллы с лепными фасадами, лидирующее положение в Парк-тауне заняла неоготика – светлый и желтый кирпич. После 1880 года в моду вошел стиль королевы Анны и красный кирпич, бросающий вызов бледному котсуолдскому камню средневекового города. Здесь все еще можно прочувствовать и оценить орнаментальную фантазию викторианцев, их любовь к историческим переодеваниям. А сады, пока не ставшие парковками, распространяют аромат лилий, пестрят анютиными глазками и золотистыми кистями бобовника.

Долгое время викторианскую архитектуру отвергали, и северный Оксфорд в те времена оставался золотой жилой для всякого рода любителей модернизации и спекулянтов земельными участками. И в том, что, несмотря на небольшие потери, этот район все же сохранился практически в первозданном виде, немалая заслуга Джона Бетджемена, предсказавшего викторианское возрождение. Он весьма способствовал провозглашению северного Оксфорда заповедной территорией, что и произошло в 1968 году. В большие семейные виллы среднего класса на Бэнбери-роуд и вокруг нее давно въехали всевозможные офисы и институты, все больше и больше языковых курсов открывают здесь свои школы. Сегодня в северном Оксфорде живет немало лондонцев – бизнесмены, именитые врачи, представители рекламного и медиабизнеса – ведь такой адрес предполагает определенный уровень цен на недвижимость. Виллы Секхэма в Парк-тауне сегодня стоят около двух миллионов евро – серьезные деньги, недоступные для большинства донов. Пока еще может себе позволить дом на Линтон-роуд Его Преосвященство Ричард Харрис – все-таки он оксфордский епископ со связями в высших кругах.

Между Музеем Пастернака и Обсерваторией Редклиффа

Вчера моя жена возила моего отца в спиритуалистскую часовню в оксфордском Саммертауне. По пути они проезжали через Аристотель-лейн. «Аристотель, – сказал вдруг отец, – а не был ли он греческим миллионером?»

Крейг Рейн (1994)

В 1999 году в Оксфорде открылся новый музей. Режим его работы не менее эксклюзивен, чем место расположения: это Музей Пастернака в Парк-тауне, открытый для посещений на два часа каждое первое воскресенье месяца и то лишь по предварительной договоренности. Дом Леонида Пастернака, художника из Одессы (чей сын, поэт Борис Пастернак, еще более известен), который после Октябрьской революции оставил родину и в 1921 году переехал в Берлин, как и Набоков. А в 1938 году, когда евреям жить там сделалось невозможно, перебрался в Англию, где семь лет спустя умер в своем доме в Парк-тауне, в первой слева от входа комнате.

На стенах – картины, сопровождавшие Леонида Пастернака на долгом пути из Москвы в Оксфорд: портреты, интерьеры, натюрморты, большинство – рисунки простым карандашом или мелом, но есть и пастели, и картины маслом. Некоторые из лучших портретов – портреты друзей: Толстого, Рахманинова, Эйнштейна, Рильке. Картины русского экспрессиониста преды дущего перед Малевичем поколения несколько академичны, но при этом искрятся цветом, яркостью мгновений частной жизни, вырванных из-под власти Ленина, чей незавершенный портрет стоял на мольберте восьмидесятитрехлетнего ху дожника.

В частном доме-музее сегодня живет внучка Леонида Пастернака Анна Пастернак-Слейтер, член колледжа Св. Анны, супруга поэта и дона Крейга Рейна, который, опасаясь за сохранность собственного покоя, написал: «Лучше всего было бы, если бы музей посещали исключительно исполненные немого восхищения миллионеры без мочевого пузыря, которым не нужен туалет и которые расплачиваются за открытки золотыми слитками, небрежно бросая при этом: ‘Сдачи не надо!’»

Напротив Парк-тауна, на другой стороне Бэнбери-роуд, расположен Сент-Хьюз-колледж, один из четырех в прошлом чисто женских. Он разместился в северном Оксфорде в конце xix века. Элизабет Вордсворт, внучатая племянница поэта, основала колледж Сент-Хьюз в 1886 году; он носит имя Св. Хьюго, средневекового епископа Линкольнского. Первые тридцать лет существования колледжа студентки провели в съемных квартирах, пока в 1916 году не получили в свое распоряжение новое здание на Сент-Маргарет-роуд – первый колледж, построенный для девушек.

Право же, выпускницы этого колледжа гораздо интереснее, чем его неогеоргианская архитектура: например, Аун Сан Су Чжи, правозащитница из Мьянмы и лауреат Нобелевской премии мира. Ее муж Майкл Эйрис был специалистом по Тибету в соседнем колледже Св. Антония, но когда в 1999 году он умер, военные власти Мьянмы не разрешили вдове, много лет прожившей на родине под домашним арестом, выехать на похороны.

Колледж Св. Антония, расположенный на Вудсток-роуд несколько ближе к центру, представляет собой еще один кладезь интеллектуальных сил университета. Там обучаются те, кто уже имеет ученую степень. Колледж достаточно новый, соответственно бедный и весьма своевольный, чтобы писать свое название без третьей буквы «н». На самом деле, он должен называться колледж Св. Антонина в честь своего основателя Антонина Бессе, французского бизнесмена, не окончившего даже школу и потому искренне полагавшего, что Энтони – просто перевод его имени на английский язык.

Колледж открылся в 1950 году и поначалу работал в мрачной викторианской атмосфере бывшего аббатства, часовня которого стала библиотекой. С тех пор у колледжа появилось несколько новых зданий, в том числе и Ниссанский институт японистики.

Академическая специализация колледжа Св. Антония весьма необычна – это политика, экономика и история определенных регионов мира: Западной и Восточной Европы, России, Ближнего Востока, Японии, Китая, Африки и Латинской Америки. «Наша высшая школа в большей степени, чем другие колледжи, приспособлена для подготовки исследователей в области международных отношений», – сказал мне Ральф Дарендорф, до 1997 года бывший ректором колледжа Св. Антония. И добавил: «Золотой треугольник – Оксфорд, Кембридж, Лондон – превзойти очень трудно. Во всяком случае немецкая система университетского образования не предлагает альтернативы – традиция высшей школы в Германии рушится».

Великий либерал, гражданин мира и покоритель границ, лорд Дарендорф внес существенный вклад в упрочение международной славы своего колледжа, среди выдающихся умов которого обретается в том числе и эксперт по Восточной Европе Тимоти Гэртон Эш. Получив место приглашенного профессора в колледже Св. Антония, немецкие историки оказываются на острие немецко-английских отношений. И им предстоит сделать еще немало, чтобы изменить к лучшему образ krauts и huns в восприятии британцев («кислая капуста» и «гунны», как презрительно называют немцев в Великобритании).

Расположенный по соседству колледж Св. Анны, пионер женского образования, с 1979 года принимает также студентов-мужчин. Stan’s, как с тех пор именуют его молодые люди, подготовил впечатляющую по разнообразию палитру образованных женщин: среди его выпускниц гламурная писательница Тина Браун и монашка-беллетристка сестра Венди Беккет; женщины-политики Эдвина Керри и баронесса Янг, первая женщина, возглавившая Палату лордов; поэтесса Элизабет Дженнингс и химик Мэри Арчер, специалист по солнечной энергии и скандально известным мужчинам вроде Джеффри Арчера. Так что пусть блочная архитектура колледжа Св. Анны вас не пугает. В конце концов с противоположной стороны Вудсток-роуд давно уже манит Башня ветров.

Обсерваторией Редклиффа называют эту классическую башню, совершенно не похожую на обсерваторию. Вместо традиционного купола ее венчают свинцовые фигуры, Геракл и Атлант, которые держат глобус цвета медного купороса. Два длинных одноэтажных корпуса по сторонам восьмиугольной башни; бельэтаж разделен ионическими пилястрами, а над окнами – рельефные изображения знаков зодиакального круга. Строительство университетской обсерватории, первого в Оксфорде здания в духе греческого возрождения, началось в 1772-м и завершилось в 1794 году (Джеймс Уайетт). Как и в эллинистическом прообразе Башни ветров в Афинах, вокруг кровельного карниза парят Борей, Зефир и остальные крылатые воплощения ветров: восемь каменных барельефов Джона Бэкона, автора скульптурной группы с Атлантом. Вплоть до 1935 года в благородном восьмиугольнике Джеймса Уайетта размещались телескопы. Сейчас Обсерватория Редклиффа принадлежит основанному в 1979 году Грин-колледжу, учебному заведению для бакалавров с упором на медицину. Его основатели – Ида и Сесил Грины – производители чипов для мобильных телефонов из Далласа (Texas Instruments).

Между Грин-колледжем и Сомервилл-колледжем находится госпиталь Редклиффа, носящий, как и обсерватория, имя главного спонсора, Джона Редклиффа. Классически строгое здание старейшей в Оксфорде больницы (1759–1770) с архитектурной точки зрения гораздо примечательнее, чем все пристройки, возводившиеся безо всякой системы в последующие столетия, пока в 1979 году в пригородном районе Хеддингтон не открылась современная клиника JR2. Несмотря на то что здесь собрался цвет медицины Оксфорда, многие ушли отсюда прямиком «через Иордан» (иными словами, отошли в мир иной). Мы же пока отправимся в Иерихон.

Живая обитель мертвых: Иерихон

Здесь ощущался в высшей степени англиканский запах ладана, молитвенников и полироли. Внезапно я почувствовал, что вполне можно наткнуться и на труп с перерезанным горлом. И я перенесла свою церковь (Святого Варнавы) из Оксфорда в Паддингтон.

Ф. Д. Джеймс о месте действия своего романа «Привкус смерти» (1986)

Иерихон – ничейная земля в туристическом бизнесе. Никаких колледжей, музеев, нет даже торгового центра. В северо-восточной части Оксфорда двухэтажные домики выстраиваются вдоль улиц в шахматном порядке – террасированные дома из клинкерного кирпича, по две комнаты наверху и внизу. У некоторых есть крошечные палисадники. Перед дверями, выкрашенными в пастельные тона, стоят бутылки с молоком, об углы трутся кошки… Пригородная идиллия в пятнадцати минутах ходьбы от центра.

Иерихон расположился между Уолтон-стрит и Оксфордским каналом; с юга он ограничен территорией Вустер-колледжа, а с севера – кладбищем Гроба Господня. Этот некогда пролетарский аналог вилл Парк-тауна появился в начале xix века, когда по берегам канала расселялись рабочие с верфи, железной дороги, а также печатники из Oxford University Press и литейщики с металлургических заводов.

Библейское название поселения молва объясняет так: дешевые домики для рабочих строились быстро и не слишком качественно, и когда кондуктор на близлежащей железнодорожной линии слишком громко свистел, стены обрушивались, словно стены Иерихона. На самом деле название пошло от старого наименования местности – Сады Иерихона, – примерно в 1680 году было построено питейное заведение Jericho House на Уолтон-стрит (ныне это Philandere & Firkin около кинотеатра Phoenix). Через несколько домов расположен паб Джуда Незаметного, в котором можно выпить кружку эля за героя Томаса Гарди, каменщика Джуда, нашедшего здесь, в придуманном квартале Бирсхеб, дешевое жилье и печальный конец.

Но не только литературные связи придают Иерихону «привкус смерти»: от Ф. Д. Джеймс, родившейся в доме № 164 по Уолтон-стрит, до Колина Декстера. Бедность, проституция и холера вольготно чувствовали себя здесь еще в xix веке. После Второй мировой войны конец Иерихона, казалось, был неизбежен, но началась столь высоко превозносимая ныне кампания по его оздоровлению. В дешевые тогда еще квартиры вселились представители альтернативной культуры – художники, музыканты, студенты, инструкторы по йоге, специалисты по иглоукалыванию, спиритуалисты. Разрушенные сараи на задних дворах превратились в мастерские и звукозаписывающие студии, рабочие халупы – в академические квартиры. На Уолтон-стрит открылись дизайнерские салоны, магазины деликатесов, кафе и бистро вроде Le Petit Blanc. На этой же улице размещается и лучший в Оксфорде джаз-клуб – в полумраке, за викторианскими витражами церкви Св. Павла (1836), построенной в стиле греческого возрождения, которая была закрыта в 1969 году и открылась вновь уже под вывеской «Кафе Фрейда».

Сегодня Иерихон не узнать: это фешенебельный район, полный жизни, хотя и без глянцевого шика Челси. Если вы, подобно инспектору Морсу, постоянно испытываете жажду, гоняясь за «дьяволом полиграфистов», то вам – в пивную «У юного наборщика», в действительности именуемую Book-binders («Переплетчики») и расположенную «в тени угрожающе вздыбившейся башни Св. Варнавы», где произошло одно из убийств в «Трупе в Иерихоне» (1981) Колина Декстера. Bookies, как называют его местные жители, – излюбленное местечко работников университетской типографии и прихожан церкви Св. Варнавы – Barney’s, рабочей церкви Оксфордского движения англикан-реформаторов, нашедшего много приверженцев среди бедноты Иерихона. Отражением небесного Иерусалима должна была казаться им эта церковь, когда по воскресеньям они попадали из тесных жилищ в роскошные залы: сверкающие золотом апсиды в византийском духе, балдахин над алтарем, мозаики над аркадами. Сэр Артур Блумфелд, сын епископа Лондонского, проектировавший эту своеобразную викторианскую церковь (1869), снабдил ее полуциркульными арками, полосами из красного кирпича и колокольней, высоко вздымающейся над одноэтажными типовыми домиками. Колокольня возле канала – вклад Иерихона в силуэт «грезящих шпилей».

Кто в чугунном кресте, венчающем колокольню Св. Варнавы, увидит перст указующий, придет туда, где он был отлит: на чугуноплавильное предприятие Lucy’s Eagle Ironworks. С начала xix века этот завод в северной части Иерихона производил ворота канальных шлюзов, уличные фонари, решетки, колонны и другие необходимые декоративные элементы века чугуна. Сегодня его цеха стоят как памятник утраченному производству: в них тихо, как на кладбище, с трех сторон обступившем его стены из красного кирпича.

Кладбище Гроба Господня, заложенное в середине xix века, – викторианский Сад мертвых Иерихона. Могилы заросли снытью и колокольчиками в тени падубов, ясеней, темных тисов. Где-то под буками покоится и Томас Комбе, директор университетской типографии, финансировавший строительство церкви Св. Варнавы; здесь же в 1893 году обрело покой тщеславие Бенджамена Джоуэтта, ректора Баллиол-колледжа.

Книги, слова, словари: Oxford University Press

С точки зрения механики это просто чудо. С точки зрения морали – и того больше.

Уильям Гладстон об Oxford University Press (1831)

Когда, прогуливаясь по Иерихону, вы заглянете в «Кафе Фрейда», чтобы выпить чашечку капуччино, на противоположной стороне улицы заметите классическое здание из белого батского камня, монументальное, как филиал Банка Англии. Издательство и типография Oxford University Press, занимающие его с 1830 года, – предприятие национального масштаба. Его продукция вполне способна стать причиной волнений и даже спровоцировать обвал на бирже. Когда в 1998 году the Press выпустило собственную поэтическую серию, публичные дебаты дошли до парламента: запрос из Палаты общин, споры о лирике – в Палате лордов. Какое еще издательство может рассчитывать на столь пристальное внимание?

Первая в Оксфорде книга была напечатана в 1478 году на ручном станке Теодорика Руда из Кёльна: Это «Толкование апостольского Символа веры». История оксфордского книгоиздания началась с опечатки: Руд позабыл одну из римских «X», и год издания превратился в 1468-й. Всего десять лет просуществовала в Оксфорде и сама типография Руда, так и не сформировав прочной связи с университетом. Лишь в 1585 году Роберт Дадли, граф Лестерский, заново основал Oxford University Press.

Переезжая с места на место, OUP постепенно перебралось из здания Кларендон-билдинг в нынешнюю свою штаб-квар тиру на Уолтон-стрит: религиозное книгопечатание переехало в южное крыло, научное – в северное. Правда, с историческим разделением на религию и науку давно покончено. Бестселлерами OUP стали теперь не только Библии и молитвенники, но и словари вроде The Oxford Advanced Learner’s Dictionary (знаменитый оксфордский словарь английского языка «для продвинутых студентов»). Учебники английского языка, заказы на которые поступают со всех уголков мира, превратили Oxford English в одно из самых больших и быстро растущих подразделений OUP. С первым изданием «Оксфордской антологии английской поэзии» под редакцией Артура Квиллер-Коуча в 1900 году был найден новый рецепт успеха: антологизация всего на свете под маркой OUP. На сегодняшний день не существует разве только что «Оксфордской антологии Кембриджа».

В 1896 году OUP открыло свой первый офис в Нью-Йорке; за ним последовали филиалы в Индии, Африке и Австралии. Но куда бы ни приходило это издательство – от Калькутты до Куала-Лумпура, – его продукция немедленно начинает играть ключевую роль в области науки и образования. Сегодня OUP с филиалами более чем в пятидесяти странах имеет самую большую университетскую типографию в мире. Оно издает около четырех тысяч наименований книг в год, а годовой оборот составляет почти пятьсот миллионов евро. Контроль над этим грандиозным предприятием всегда осуществляла специальная комиссия, созданная еще архиепископом Лаудом в 1633 году, в бытность его канцлером университета: в нее должен входить двадцать один представитель академической среды с разных факультетов. В свою очередь, эта комиссия назначается комитетом тринадцати донов, члены которого меняются почти каждый год: это тоже специалисты в своих областях, но не сведущие в книгоиздании. Так, по мнению критиков, наилучшим образом обеспечивается почти стопроцентная гарантия неразберихи и отсутствия преемственности.

И тот факт, что эта причудливая система работает, можно считать оксфордским чудом, не в последнюю очередь возможным благодаря Лондонскому филиалу OUP, функционирующему по собственному сценарию. Коммерческий успех последнего покрывает даже бюджетный дефицит Кларендон-пресс, чисто академического отделения Лондонского филиала OUP. Там издаются книги и похлеще стихотворных сборников. По рекомендации Дарвина в 1878 году там вышел труд «О некоторых различиях в строении голосовых связок птиц отряда воробьиных, каковые до настоящего времени не привлекали внимания», за четверть века нашедший двадцать одного покупателя. Но ведь и такому лежалому товару издательство в немалой степени обязано уникальной репутацией, а еще, конечно, сотрудникам – как, например, редактору, умеющему читать на сорока языках, преподавателю колледжа Крайст-Черч Леофранку Холфорду-Стривенсу. Когда в 1967 году этот полиглот сдавал выпускной экзамен, ему дали древнегреческий текст с указанием «Переведите!». И он перевел, но на такой язык, который никто из экзаменаторов не смог определить. В конце концов они установили, что перед ними диалект фризских крестьян xix века.

С архитектурной точки зрения OUP не представляет собой ничего особенного. Достояние OUP – не здания, а труды. Два из них следует знать непременно: это крупнейшие в своем роде достижения издательского дела. Первый представляет собой справочное издание, составленное из биографий всех сколько-нибудь значительных представителей общественной жизни Британии и ее колоний: шестьдесят три тома «Словаря национальных биографий», выпущенные в 1885–1901 годах. Эта «национальная галерея словесных портретов», в полном соответствии с фундаментальной викторианской идеей, должна была служить усилению чувства национальной гордости. Первым составителем стал отец Вирджинии Вулф, сэр Лесли Стивен, кембриджский историк литературы, отнюдь не являвшийся провозвестником женского движения. Он включил в свой труд около тридцати пяти тысяч мужчин и всего около тысячи женщин, породив некий дефицит, с тех пор восполняемый дополнительными томами под собирательным названием «Забытые личности».

Несмотря на исключительную добросовестность лексикографов, в первое издание включили двух людей, никогда не существовавших: это Адам Англикус и Томас Катуод, фиктивные порождения оксфордского абсурда.

В 2004 году должно было выйти новое, пересмотренное издание, содержащее около пятидесяти пяти тысяч жизнеописаний – коллективная память нации (онлайн-версия: www.oup.co.uk/newdnb).

Второй великий проект xix века, который OUP продолжает и в xxi веке, вкладывая в его развитие более пятидесяти миллионов евро, – это Oxford English Dictionary, OED («Оксфордский словарь английского языка»), одно из мировых чудес лингвистической учености. Первый том его (от A до Ant), посвященный королеве Виктории, вышел в 1884 году, ровно через тридцать лет после выхода первого тома «Немецкого словаря» братьев Гримм, служившего образцом для оксфордских лексикографов. Их собственный Гримм носил имя Джеймс Мюррей и был шотландским филологом, мечтавшим уложиться в десять лет и четыре тома. После его смерти в 1915 году (он умер, добравшись до слога «Та») потребовалось еще тринадцать лет, прежде чем увидело свет двенадцатитомное издание OED.

Гигантская инвентарная опись единиц английского языка – «самое длинное из написанных когда-либо стихотворений» (Энтони Бёрджесс) – рождалась в сарае под крышей из гофрированного стального листа на заднем дворе дома Мюррея в северной части Оксфорда – в холодной, мокрой, «ужасной дыре», как называли «скрипториум» его редакторы. Там сортировалось, откладывалось и обрабатывалось все, что присылали Мюррею добровольные помощники со всей Англии, более тысячи карточек в день с примерами литературного употребления для каждого слова, влючая и самое длинное – floccinaucinihilipilification («оценка чего-то как совершенно никчемного»). Некоторое время лексикографом в OED (в разделе «спорт и скабрезности») работал писатель Джулиан Барнс.

Второе издание «Оксфордского словаря английского языка» (OED 2), выпущенное в 1989 году, включало уже двадцать томов – настоящий исполин в мире слов. В 1998 году на пути к третьему изданию было осуществлено переиздание (онлайн-доступ: www.oed.com), оцененное весьма высоко, однако и раскритикованное за капитуляцию перед духом времени. Но ученики Мюррея фиксировали лишь развитие английского языка; куда же деться озадаченному читателю при встрече с американизмами и неологизмами вроде Prozac, Blairism и sex tourism?[76] Между «оксфордским английским» и «английским-эсперанто», действующим в Интернете, дистанция огромного размера. Новые словечки, выловленные вами в Сети или где-нибудь еще, присылайте в Оксфорд, в редакцию OED 3. Для полного пересмотра словаря, который планируется завершить к 2016 году, необходимо заново переработать каждое из семисот пятидесяти тысяч ключевых слов вкупе с двумя миллионами четырьмястами тысяч примеров употребления.

Перед домом Мюррея, по адресу: Бэнбери-роуд, 78, где ныне проживает известный зоолог Десмонд Моррис, по-прежнему стоит красный почтовый ящик, формой напоминающий колонну, когда-то установленный почтовыми служащими специально, чтобы он мог вместить огромную корреспонденцию собирателя слов.

На зеленой окраине города: Оксфордский канал и луг Порт-мидоу

Я хочу тебя взять с собою туда, где ты никогда не бывала –

Полугород, полупредместье – земли возле Канала,

Античных развалин они мне милее: люблю их сильнее холмов покатых,

И нету на свете реки прямее и тоньше Канала.

Джеймс Элрой Флеккер (1884–1915). «Оксфордский канал»

За домами Иерихона просвечивают воды Оксфордского канала. По берегам растут ивы, ольха, орешник. Взлетают дикие утки, по береговой полосе семенит кулик. У берега пришвартованы ярко раскрашенные прогулочные яхты «Шекспир» и «Петрарка»; здешние баржи носят самые фантастические имена – «Ящерица Билл» и «Прекрасная Розамунда», «Пус тяки», «Прозорливость». Многие годами гниют в глубинах под Хитбридж, зато есть здесь и плавучие дома с почтовыми ящиками, веревками для белья, даже с крошечными палисадниками, где цветут ирисы, клематис, садовая земляника, жасмин и розмарин на узкой полоске между баржей и дорогой вдоль берега. Самые крошечные сады Англии можно увидеть на берегах Оксфордского канала – в серо-зеленом, своеобразном городском предместье, где обитает лодочный народ – те, кто выпал из жизни или раньше времени ушел на пенсию, – безработные, студенты, странствующие ремесленники.

Канал между Оксфордом и Ковентри имеет протяженность сто тридцать три километра. Строительство его началось в 1769 году, когда Англию охватила «канальная лихорадка», а завершилось в 1790-м. У самой Темзы возле шлюза Исиды, где канал соединяется с Темзой, переброшен красивейший мостик с коваными чугунными перилами, время от времени там вылавливают самоубийц. По этому каналу, связывающему Темзу с Трентом и Мерсией, из шахт центральных графств в Оксфорд прибывал уголь. Такой путь был дешевле морского. Глубина канала всего полтора метра, ширина – около пяти метров, но этого достаточно, чтобы два судна, встретившись, могли благополучно разминуться. Стандартная ширина прогулочного судна (чуть больше двух метров) в точности совпадает с шириной прибрежной дороги.

Все было продумано до мелочей, просчитались только с железной дорогой. Путь по железной дороге Great Western, в 1844 году дотянувшейся до Оксфорда, оказался настолько быстрее и дешевле, что коммерческих перевозок по каналу становилось все меньше. Там, где прежде разгружали уголь, в том числе у причалов Иерихона, сегодня суда сдают внаем капитанам, предлагающим отдых на воде.

Оксфордский канал, промышленный водный путь, вторгшийся в загородную идиллию, четко обозначил границу между городом и окрестностями. Но на участке между железной дорогой в Бирмингем и чугунолитейным заводом он все еще успевает продемонстрировать напоследок другое, старое свое лицо – серое от бедности и тяжелой работы. Оборотная сторона Оксфорда, приводившая в восторг таких поэтов, как У. Х. Оден и Стивен Спендер в бытность их здешними студентами, – пролетарский, неспокойный, полностью погруженный в повседневность полюс, противоположный академическому миру «башен из слоновой кости» с его таинственными обитателями.

На Порт-мидоу – бескрайних заливных лугах между Темзой и железнодорожной насыпью – пасутся лошади. Небо парит высоко над незастроенной зеленой равниной северозападной окраины города. Порт-мидоу никогда не застраивался и никогда не вспахивался, оставаясь одним из немногих природных ландшафтов Англии, который и сегодня используется так же, как тысячу лет назад: в качестве пастбища. Когда кто-то из американских гостей спросил, какая же достопримечательность Оксфорда самая древняя, ему показали не церковь и не колледж, а заливные луга Порт-мидоу.

Уже в старинной переписи Domesday Book 1086 года упоминается огромное пастбище у городских стен, за пользование которым горожане платили королю шесть шиллингов и восемь пенсов ежегодно. Исконным правом пользоваться пастбищем обладали так называемые фримены – свободный люд, торговцы и ремесленники – и отстаивали его весьма жестко, время от времени пресекая на корню попытки более выгодного использования ста шестидесяти гектаров плодородных земель. Последний на сегодняшний день судебный процесс вокруг этих территорий, начатый в 1732 году, завершился лишь в 1970-м; в результате луга Порт-мидоу провозглашены землями общего пользования с правом на выпас скота приблизительно для двухсот горожан.

Разумеется, выиграли от этого не только фримены и их коровы. Любители прогулок, бегуны, владельцы собак, друзья пернатых – все мы наслаждаемся прекрасной природой на подступах к городу. На Порт-мидоу издавна проводились скачки, крикетные матчи между студентами, а зимой, когда часть лугов затапливалась и замерзала, здесь собирались любители конькобежного спорта.

Луга, никогда не знавшие химикатов, – с биологической точки зрения, возможно, один из самых изученных и тщательно описанных земельных участков Англии, – ныне имеют статус природного заповедника как «представляющие особый научный интерес». Здесь растут кровохлебка и скабиоза, здесь можно встретить большинство из двухсот семи видов птиц, в xx веке замеченных вблизи Оксфорда, включая арктических гусей, веретенников и даже удода, замеченного в Оксфорде 18 мая 1981 года.

В Бинси и Годстоу: здесь больше не дремлет Алиса

Я был в Оксфорде; разве вы могли бы его покинуть? После посещения этого прелестного места едва ли я могу просить вас приехать в Кембридж.

Горацио Уолпол (1736)

Однажды сентябрьским еще почти летним днем я шагал с Аристотель-лейн к Темзе прямиком через луг. Ребятишки над Порт-мидоу запускали змеев. По мосту я перешел в Бинси, миновал старую прибрежную таверну «Окунь», где пьют пиво, сидя прямо под ивами, и пошел дальше вдоль Темзы в направлении Годстоу. Многие поколения студентов сиживали здесь, возле самой воды: перед глазами кружка пива, позади – башни Оксфорда и сонная благодать долгого летнего вечера. Нет более красивой дороги из города книг и нет лучшего повода вернуться к истокам.

Каштановая аллея ведет прямиком к деревенской церковке в Бинси – маленькой, скромной, освещенной лишь парафиновыми лампами. За ней родник Сент-Маргаретс, легендарный источник, волшебным образом связанный как с историей о святой заступнице Оксфорда Фридесвиде, так и с кэрролловским источником из патоки. Лечебно-укрепляющее воздействие его воды, особенно полезной для глаз, желудка и женской плодовитости, еще в эпоху Средневековья превратило Бинси в место паломничества, а о постоянном росте его популярности неустанно заботился постоялый двор «У окуня» с соломенной крышей и бочковым пивом. Правда, внизу у самой реки сегодня, как прежде, шелестят, дрожа на ветру, листья осин, пересаженных на месте тех самых «тополей Бинси», в 1879 году поэтично оплаканных Джерардом Мэнли Хопкинсом, увидавшим их грубо выкорчеванные останки.

«Годстоу» означает «Место Господне», и не только из-за трактира «Форель», вблизи которого в Темзе давным-давно уже нет форели, зато есть множество фотографий рыбаков на стенах, лучший в мире эль и комната с реликвиями инспектора Морса. Напротив «Форели», на другом берегу реки, – развалины аббатства Годстоу, места действия трагических любовных историй Средневековья. В этом бенедиктинском монастыре нашла пристанище прекрасная Розамунда Клиффорд, легендарная возлюбленная Генриха II. А вот ответить на вопрос, умерла она там в 1176 году от сердечной тоски или была отравлена ревнивой королевой Элеонорой, не может даже мудрый инспектор Колина Декстера.

Сколь плодотворно в Оксфорде слияние правды и вымысла, демонстрирует путь из Бинси в Годстоу. Именно здесь, на берегу Темзы, Льюис Кэрролл впервые поведал маленькой Алисе и ее сестрам о Стране чудес. Они проплыли на лодке вверх по реке от Фолли-бридж в Годстоу, примерно пять километров, собираясь устроить пикник на развалинах аббатства. Было это 4 июля 1862 года, в «жаркий летний полдень, когда над лугами колыхалось призрачное марево», как впоследствии написала Алиса Лидделл в своих воспоминаниях. Этот самый «июльский полдень золотой» у метеорологов зафиксирован как «прохладный и весьма влажный», но задним числом все оксфордские воспоминания в большей или меньшей степени покрываются золотой пылью.

Кембридж. История и культура

Microsoft встречается со Средневековьем: краткая история Кембриджа

Та к странно находиться в городе колледжей, который не является Оксфордом.

Мэттью Арнольд (1853)

Для первого филиала фирмы Microsoft за пределами Соединенных штатов Билл Гейтс из всех европейских городов выбрал в качестве резиденции именно Кембридж. Я читал это сообщение в мае 1997 года («Золотая технолихорадка дает Кембриджу толчок к развитию»), сидя в отеле «Гарден-хаус» на реке Кем. Под ивами на низменности Коэ-Фен паслись коровы. «Коровы в центре Кембриджа», – поражались бизнесмены за соседним столом. Что понадобилось компьютерному гиганту Америки в маленьком торговом городке посреди болот Восточной Англии?

Благодаря многомиллионным пожертвованиям в рамках крупнейшей в Англии программы по выделению стипендий, Билл Гейтс вошел в суперлигу королевских благотворителей, поддерживавших Кембриджский университет со времен Средневековья. Здесь учился Исаак Ньютон, с блеском прогуливал занятия Чарлз Дарвин, а в наши дни Стивен Хоукинг на бывшей кафедре Ньютона рассказывает про черные дыры во Вселенной. Атом, компьютер и ген – три великих символа естествознания xx века, связаны с этим университетом, как знамя Тюдоров с часовней Кингз-колледжа. Создатели модели ДНК Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон, пионеры вычислительных машин и искусственного разума Чарлз Бэббидж и Алан Тьюринг, физики-ядерщики, включая Эрнеста Резерфорда и Джеймса Чедвика, – все они внесли вклад в кембриджский феномен, возросший под сенью колледжей. Сотни фирм, развивающих высокие технологии, обосновались здесь, Silicon Fe n (Силиконовая топь) стала именем нарицательным, английским ответом калифорнийской Silicon Valley (Силиконовой долине). Если Билл Клинтон хотел учиться в Оксфорде, то Билл Гейтс отправился в Кембридж.

История местности часто бывает и историей слова. В «Англосаксонских хрониках» от 875 года упоминается местечко Grantabrycge, первое зафиксированное употребление в английском языке слова bridge (мост). Из норманнского Grentebridge или Cantabriegge получился в конце концов знакомый нам Cambridge. И только после этого, а не наоборот, река получила свое теперешнее название Кем, сохранив в верхнем течении, между Сильверстрит-бридж и Гранчестером, старое название Гранта. Гораздо более известен, чем река, литературный журнал Granta, который теперь издается в Лондоне, хотя начинался как студенческий альманах.

Кембриджшир – единственное в Англии графство, названием обязанное мосту. Мост через Кем располагался неподалеку от нынешнего Магдален-бридж. Местность чуть выше переправы, на известняковых и галечных холмах у южного края топи – огромной по площади болотистой низменности, которую осушили только в xviii веке, – была облюбована поселенцами бронзового века для своих хижин. Рано или поздно здесь оказывались все: римляне, англосаксы, викинги и норманны. Одни вытесняли других, как всегда бывает, когда обладание мостом дает стратегические преимущества.

Так и развивался Кембридж на перепутье между долиной Темзы, побережьем Норфолка и центральными районами Англии – маленький торговый порт между соперничающими королевствами Мерсии и Восточной Англии.

Когда монахи из Или в 695 году отправились за саркофагом для Св. Этельдреды, они увидели в Кембридже лишь «городок в запустении», руины римского Дуролипонта у подножия холма Касл-хилл. Центр нового англосаксонского поселения постепенно перемещался на другой берег реки и в конце концов растянулся вдоль современной Бридж-стрит на месте древней римской улицы, ведущей в Колчестер, затем южнее, вдоль улицы Трампингтон-стрит к Суайнкрофт-марш, где теперь находится Даунинг-колледж.

Согласно описи английских земель Domesday Book в норманнском селении Грентебридж насчитывалось около трехсот семидесяти пяти домов. В описи от 1086 года значатся также мельницы в конце Милл-лейн, где и теперь еще можно распознать мельничный пруд. Здесь мололи зерно для селения, которое превратилось позднее в главный город графства. Задолго до того, как Мильтоновский речной бог, «преданьями воспетый Кем»[77], украсил себя ожерельем колледжей, в Баксе (так назывался левый берег реки) располагались верфи и торговые склады. Реки Кем и Грейт-Уз связывали Кембридж с Северным морем, прибрежным городом Кингс-Линн в Восточной Англии и балтийскими торговыми портами. Об этих временах напоминает герб города: три корабля проплывают под мостом с зубцами бойниц, фланкированным королевскими лилиями и украшенным тюдоровской розой.

Церковь-ротонда Гроба Господня отмечает центр норманнского Кембриджа. Там, где Хай-стрит ответвляется от старой римской дороги, расположен госпиталь Св. Иоанна, который горожане и епископ Или построили около 1200 года для больных и бедняков. К религиозно-благотворительным учреждениям средневекового общества принадлежал и лепрозорий, устроенный на безопасном расстоянии от города, за монастырем августинцев в Барнуэлле.

Евреи тоже прочно занимали место в жизни города и в универсуме Средневековья. Jewry (еврейский квартал) располагался напротив Тринити-колледжа. Лишь около 1275 года горожане Кембриджа с королевского благословения приступили к изгнанию евреев из города, еще до полного изгнания их из Англии.

«Самый старый из межуниверситетских видов спорта – состязание во лжи», – заметил историк Ф. У. Мейтленд, а именно – спор за первородство, какой из университетов старее. Один из мифов об основании Кембриджского университета: alma mater Cantabrigiensis основали афинские философы из свиты испанского принца Кантабера, зятя короля бриттов Гургунтия Брабтрука, в 4321 году от сотворения мира, то есть в 4004 году до Рождества Христова. Куда более вероятна другая история: двух оксфордских школяров обвинили в убийстве проститутки, и городской суд в 1209 году приговорил их к повешению. Оксфордские магистры из протеста прекратили преподавание и уехали из Оксфорда, обосновавшись в том числе и в Кембридже.

Появление нового университета в результате исхода профессоров или студентов – отнюдь не новость, именно так возник Лейпцигский университет, отделившись в свое время от Пражского. Но почему университет обосновался именно в Кембридже, а не в Нортгемптоне или Стэмфорде, процветающих торговых городах, где также осели тогда оксфордские школяры? Почему не в Лондоне? Наконец, почему не в Линкольне, епископском городе, где к тому же была соборная школа?

Сколь бы ни были темны обстоятельства основания Кембриджского университета, ясно одно: группе профессоров и студентов удалось получить поддержку короны и Церкви, непременное условие существования в те неспокойные времена ввиду недоверия горожан. Самое позднее в 1225 году кембриджские магистры избрали из своего круга канцлера, чьи полномочия (а с ними и автономию университета) подтвердил король Генрих III. Вскоре, в 1233 году, последовало признание университета Папой Григорием IX, а с ним и церковно-правовая привилегия, которую Оксфорд получил лишь в 1254 году.

Как с удовлетворением заметила архивариус Кембриджского университета Элизабет Лидхэм-Грин, «Кембридж нередко стартует позже Оксфорда, зато к финишу приходит первым». Решающее значение, однако, имели декреты Генриха III и его преемников, обеспечившие обоим университетам монополию в сфере образования. Вплоть до xix века, на протяжении шестисот лет Оксфорд и Кембридж оставались единственными в Англии университетами. Такого рода монополии не было больше нигде в Европе.

Как и университет в Оксфорде, Кембриджский университет поначалу не имел собственных зданий. Учились и жили там, где было свободное место, в съемных помещениях. С самого начала студенты стали селиться в общежитиях под присмотром ректора. В городе насчитывалось тридцать четыре таких общежития к 1280 году, когда на смену частным приютам пришли колледжи со своим правом и собственностью в виде пожертвований, что обеспечило им долговечность и независимость.

В 1284 году Хью де Бэлшем, епископ Или, основал первый в Кембридже Питерхаус-колледж. Во всем, вплоть до устава, он следовал образцу епископского Мертон-колледжа в Оксфорде, основанного на двадцать лет раньше. По уставу Питерхаус-колледж состоял из ректора, четырнадцати членов коллегии, двух настоятелей для ежедневных церковных служб, двух казначеев для управления финансами, одного сборщика пожертвований и, если хватало средств, привратника. За исключением нескольких малоимущих студентов, этот академический колледж представлял собой сообщество ученых мужей по образцу парижской Сорбонны. И лишь Кингз-холл, основанный Эдуардом II, в начале xiv века воплотил путеводную концепцию колледжа как сообщества студентов, объединившихся для учебы и совместного проживания. Королевские чада, как их тогда называли, в самом деле были детьми: они поступали в колледж примерно в возрасте четырнадцати лет.

Кто же, собственно, учился в те времена? Своих сыновей посылали в Кембридж мелкие землевладельцы и представители городской верхушки, реже аристократия и поместное дворянство. Студиозусы раннего Средневековья жили в суровых, по-монашески строгих условиях. Часто только доктора богословия, то есть теологи, получившие докторскую степень, могли претендовать на отдельную комнату. Остальным членам колледжа приходилось делить жилье с группой студентов: «Не больше двоих в одной постели, если они старше четырнадцати лет», согласно уставу Сент-Джонс-колледжа.

Службы в часовне были обязательными для посещения ранним утром и вечером, лекции проходили в убогих, холодных помещениях с застланным соломой полом. Ни спорта, ни какого-либо иного организованного досуга не было. Единственное развлечение – городские таверны и женщины, которых там можно было найти. Еще в 1342 году слышались жалобы на модные экстравагантности студентов и донов: «Пренебрегая тонзурой, знаком их положения, они носят длинные, ниспадающие на плечи, как у женщин, волосы, завивают их локонами и напудривают… Они ходят в мантиях с оторочкой из меха, красно-зеленых клетчатых туфлях и шелковых шарфах необычной длины; их пальцы унизаны кольцами, талии перетянуты широкими дорогими поясами, украшенными фигурами и золотом, а на поясах, словно мечи, висят ножи».

Уже в то время академический год был поделен на три триместра. В Кембридже, как и во всех европейских университетах Средневековья, прослушивался элементарный курс из семи artes liberalis (свободных искусств), которые также называли бесхлебными: грамматика, логика и риторика (trivium), за которым следовали арифметика, музыка, астрономия и геометрия (quadrivium), а в завершение – три философские дисциплины: метафизика, этика и натурфилософия. Тот, кто после семи лет обучения выдерживал все экзамены, становился магистром искусств и получал право на преподавание. Тем же, кто хотел сделать карьеру при дворе или в Церкви, стать доктором юриспруденции, медицины или теологии, предстояло продержаться еще десять лет. Итого – семнадцать лет учебы без каких бы то ни было именных стипендий.

У выпускников Оксбриджа еще в те времена были хорошие шансы получить работу. Во всяком случае после эпидемии чумы 1348–1349 годов, которая унесла треть населения Англии, потребность в образованных священнослужителях, управляющих, юристах, врачах возросла.

К 1370 году в Кембридже было восемь колледжей и почти две дюжины общежитий. Всего в университете было около семисот членов – меньше, чем в настоящее время в одном Куинс-колледже. Только в xv столетии бедный родственник Оксфорда сравнялся с ним если не по значимости, то хотя бы по размерам.

Из сохранившихся студенческих записей мы знаем, как учились кембриджские воспитанники: за изучением Аристотеля следовало штудирование трудов оксфордских ученых. Между тем оба университета в отличие от Парижа, к примеру, выделялись в Средние века традиционной склонностью к экспериментальной натурфилософии, к математической и символической логике, ярко вспыхнувшей как в теологических тонкостях Дунса Скота, так и в скептицизме Оккама.

До основания в Европе университетов центрами науки выступали монастыри и церковные школы. Там собирались рукописи, Священные Писания и другие документы, а также редкие в почти сплошь безграмотном обществе ученые мужи. Точно так же и в Кембридже монастыри появились раньше колледжей. В их среде возникли и новые орденские филиалы. С появлением университета число монахов выросло, монашество выступало теперь существенным стабилизирующим элементом академического сообщества. Многие из первых студентов (и не только с теологического факультета) были клириками или впоследствии становились ими. Язык Церкви – латынь – являлся и универсальным наречием для ученых Болоньи, Саламанки и Кембриджа. Именно здесь, как ни в каком другом месте, остро соперничали между собой за главные кафедры францисканцы и доминиканцы. Это неизбежно порождало потребность в более свободном дискурсе, в том числе направленном против традиционной церковной доктрины.

Кембридж стал также высшей школой еретиков. Самой формой обучения здесь клирики создали инструмент «деклерикализации науки» (Курт Флаш). К концу xiv века примерно три четверти всех кембриджских теологов принадлежали к тому или иному ордену, среди мирян же юристов было в четыре раза больше, чем теологов. Самым малочисленным был медицинский факультет.

Колледжи в Средние века обеспечивали и средство спасения души, в них были часовни, воздвигнутые по обету (chantries), где читались мессы во спасение душ основателей. Основание колледжа рассматривалось как религиозный акт, подобно основанию монастыря или жертвованию иконы. Первые основатели кембриджских колледжей отнюдь не были людьми Церкви. Среди них есть короли и их жены, дамы высшего света, такие как Элизабет де Клер и графиня Пемброк, государственные служащие, торговцы, а вот епископов относительно немного. Необычные крестные были у Корпус-Кристи-колледжа, единственного колледжа в Кембридже (и Оксфорде), основанного двумя городскими гильдиями в 1352 году и едва не уничтоженного спустя тридцать лет самими же горожанами.

Трения между town и gown для средневековых университетов не являлись чем-то особенным. Еще в 1231 году Генрих III от имени школяров жаловался бургомистру Кембриджа на непомерную плату за квартиры. Горожане же, в свою очередь, были недовольны обширными правами университетов: от контроля за продажей спиртного до собственной судебной власти – привилегии, которыми все английские монархи начиная с xiii века при вступлении на трон дарили оба университета – формально вплоть до королевы Елизаветы II. Много ярости выплеснулось, когда в 1381 году Кембридж охватило крестьянское восстание. Чернь под предводительством бургомистра громила студенческие квартиры, колледжи, добралась и до сейфа университета в церкви Св. Девы Марии. Университетские акты были уничтожены, документы и книги сожжены на рыночной площади: «Долой обучение клириков, прочь отсюда!»

За бесчинства 1381 года город дорого заплатил. Король только усилил положение университета. Отныне университет осуществлял контроль мер, весов и цен на продукты повсюду в Кембридже. Он контролировал даже свободное времяпрепровождение, футбольные соревнования и театральные постановки, петушиные бои и охоту на медведей. Только по закону парламента от 1856 года университет потерял право инспектировать рынки и ярмарки, лицензировать разлив пива и отправлять собственное правосудие. Но древнее право оберегать своих студентов от опасных искушений сохранялось до 1894 года: право ареста проституток и лицензирования театральных представлений. До 1974 года в городском совете было четыре представителя университета. Лишь в начале xxi века правительству Блэра удалось лишить Кембриджский университет последней привилегии, восходящей к Хартии Ричарда II (1382): права выдавать лицензии на торговлю вином.

История Кембриджа в большей степени, чем Оксфорда, является историей университета. Ничто так не меняет облик средневекового города, как строительство колледжа, и ничто так не злит горожан, как рост университетских владений. Вы легко можете себе это представить, сидя у оградки Кингз-колледжа: газон за вашей спиной был когда-то густо застроен рядами домов, улочки вели к реке, на широких территориях дворов и лугов со знаменитой часовней располагался городской квартал, снесенный ради честолюбия Генриха VI, пожелавшего основать колледж в 1441 году. На бывшей Милн-стрит стояли сотни домов ремесленников, множество лавочек; это была одна из главных улиц, параллельная реке, чье течение теперь угадывается лишь по остаткам русла в северной части Тринити-лейн и в южной оконечности нынешней Куинс-лейн. Это был типичный пример городской санации – возможно, имела место спекуляция земельными участками, но во всяком случае было положено начало радикальным структурным изменениям. Ремесленный квартал у реки вошел в университетский кампус и стал одним из самых красивых университетских парков Европы, Backs (Бакс).

Между тем университет построил первое здание – Старые школы, ок. 1350–1475, с залами для лекций и собраний, библиотекой и административными помещениями. Вокруг этого академического ядра стали расселяться остальные колледжи: Клэр-колледж, Тринити-холл, Гонвилл-холл. Постепенно исчезали склады, верфи и набережные у реки Кем. К 1500 году в Кембридже было около дюжины колледжей, расположенных в большинстве своем между Хай-стрит и рекой: от Питерхаус-колледжа на юге, за городской стеной у ворот Трампингтон-гейт, до северной части, где впоследствии появились Тринити-колледж и Сент-Джонс-колледж. Проявилась определенная тенденция в развитии города: западную часть захватил университет, восточная же осталась преимущественно за town, а не gown.

С началом книгопечатания распространение получили идеи гуманистов. Никто не воплощал в себе эту европейскую тенденцию обновления духа античности ярче, чем Эразм Роттердамский. Он прибыл в Кембридж, обругал погоду, пресное пиво, дурных переписчиков – словом, осыпал жалобами всех и вся и остался здесь с перерывами почти на три года. С 1511 по 1514 год он квартировал в Куинс-колледже, читал там теологию и греческий, писал, переводил, публиковал труды, вел переписку, и все это с беспримерной энергией и стилистическим блеском. Присутствие Эразма в Кембридже означало для университета нечто большее, чем просто престиж. Изучение источников заняло место средневековой схоластики. С теологии главный акцент сместился на риторику, с обучения священников – на воспитание образованных государственных мужей. На долгое время с тех пор в английских университетах установилось доминирование классических языков и литературы. Интерес кембриджских гуманистов к греческому и древнееврейскому языкам способствовал критическим в плане текстологии изданиям Библии и трудов Отцов Церкви. Это была, так сказать, плодородная почва для Реформации.

Ключевую роль в этих процессах сыграл человек, пригласивший в Кембридж Эразма Роттердамского, его друг Джон Фишер. Ректор Куинс-колледжа, епископ Рочестерский, он тридцать лет занимал должность канцлера университета как ученый и деятель огромного влияния, но не в последнюю очередь – как крестный отец леди Маргарет Бофор, матери Генриха VII. Этот благочестивый дон посоветовал ей связать спасение своей души с Кембриджем, вместо того чтобы жертвовать свое состояние Вестминстерскому аббатству. И леди Маргарет согласилась: она основала профессуру теологии (1502), старейшую кафедру университета, затем Крайстс-колледж (1505), затем еще один колледж – Сент-Джонс (1511).

Завершение строительства часовни Кингз-колледжа Генрихом VII произошло также благодаря участию Джона Фишера. Громадные пожертвования, растущее число студентов, гуманистическая программа образования – все это вместе взятое превратило тогдашний Кембридж в один из университетов европейского ранга: впервые здесь был достигнут уровень Оксфорда. Будучи реформатором, Джон Фишер оставался ортодоксом. Он призвал в Кембридж Эразма Роттердамского и публично сжигал труды Лютера. В итоге он сам оказался на эшафоте. К числу его противников принадлежал и бывший член Джизус-колледжа Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский. Именно он сообщил королю Генриху VIII о том, что кембриджские теологи вполне готовы интерпретировать щекотливый в церковном плане вопрос разводов в его пользу. Под угрозой санкций университет подчинился королю, а канцлер нет. Как государственный изменник Джон Фишер был казнен в 1535 году, но канонизирован четыреста лет спустя.

В отличие от консервативного Оксфорда, у кембриджских донов учение Лютера нашло благожелательный прием. Они собирались в трактире «Белая лошадь» неподалеку от Кингз-колледжа и дискутировали о новых тезисах из Германии. Эту группу сочувствующих называли Маленькой Германией, и если бы историческое питейное заведение давным-давно не пошло на слом, мы наверняка читали бы сейчас на табличке у входа: «Здесь выпивали пионеры английского протестантизма». Хью Латимер, Томас Кранмер, Майлз Кавердейл, Мэттью Паркер, Уильям Тиндейл – эти друзья Маленькой Германии, переводчики Библии, епископы и архиепископы – внесли решающий вклад в распространение Реформации в Англии. Две книги сыграли в этом особую роль: Библия Тиндейла и литургия Кранмера – «Книга общих молитв».

Уильям Тиндейл, покинувший Оксфорд, спасаясь от преследований, продолжил свои занятия в Кембридже и встретился с Лютером в Виттенберге. Ему, окончившему свои дни на костре, принадлежит первый перевод на английский язык Нового Завета, изданный в Вормсе в 1525–1526 годах. Книга написана по-народному простым, будничным языком, что позволило распространить дух учения по всей стране. Не менее выдающейся стала книга, оказавшая еще более мощное воздействие на англичан – «Книга общих молитв», стандартный молитвослов, работа над которым была начата в 1549 году архиепископом Кранмером. Благодаря Акту о единообразии этот молитвенник стал обязательным в том же году, его читали в каждой церкви, в каждом доме – народная книга протестантской революции, наложившая отпечаток на словоупотребление, до сих пор остается символом английской культуры. Литургия Кранмера, Тиндейловский перевод Библии, творчество Шекспира и поныне утверждают триумф языка небольшой островной нации, и просто нельзя не упомянуть, что двенадцать из тринадцати соавторов, работавших над «Книгой общих молитв», были кембриджцами.

Однако в свете силовой политики Генриха VIII переоценивать тогдашнее влияние обоих университетов было бы ошибкой. Как и в Оксфорде, в Кембридже были распущены монастыри. Но королевским советникам нужно было нечто большее: серебро колледжей, пожертвования и угодья. В 1545 году Генрих VIII подписал закон об упразднении всех крупных часовен, построенных на пожертвования, и всех колледжей.

Как удалось Оксбриджу избежать смертного приговора, точно неизвестно, но в целом поразительно. Очевидно, казначеи сумели представить свои колледжи как чисто амортизационные объекты, потому что при изучении их финансового баланса король не без иронии заметил, что во всем его королевстве «немного найдется людей, которые, имея столь мало земли и прибылей, пользуются подобным влиянием».

В дальнейшем король позволил колледжам благополучно умножать свой дефицит. Более того, пока он собирался упразднить все часовни, построенные на пожертвования, часовня Кингз-колледжа с его же благословения обретала грандиозный интерьер.

К парадоксам эпохи экстравагантных королей можно отнести и то обстоятельство, что Генрих VIII, лично никогда Кембриджем не интересовавшийся, подарил университету пять королевских кафедр. Во времена исторического перелома корона нуждалась в Оксфорде и Кембридже как в резервуаре надежных управленцев, юристов и священников, оказывающих академическую поддержку режиму. И наконец основание самим Генрихом VIII в 1546 году колледжа, соединившего два старых в один новый, превзошедший все предыдущие (Тринити-колледж), было вовсе не знаком королевской либеральности. По сей день он остается единственным в Кембридже колледжем, где ректор не избирается из числа членов, а назначается короной по предложению премьер-министра.

В 1553 году на английский трон вступила дочь Генриха, Мария Тюдор, католичка по вероисповеданию. В Англии появились комиссии по выявлению еретиков, колледжи лишались ректоров. Три сторонника Реформации из Кембриджа – Кранмер, Латимер и Ридли – взошли на костер в Оксфорде. Многие протестанты сбежали на континент, кое-кто не смог обрести покой даже в могиле. Так, 6 февраля 1556 года тела протестантских теологов Мартина Буцера и Пола Фагиуса были эксгумированы, гробы прикованы к столбам и сожжены на рыночной площади Кембриджа как воплощения еретиков.

При протестантке Елизавете I положение университета постепенно стабилизировалось, однако последствия и этой перемены оказались весьма серьезны. Продолжились дискуссии об авторитете Библии и Церкви. Присяга англиканским догматам многих ввергала в религиозный конфликт, в том числе пуритан, в целом весьма лояльно настроенных к Елизавете I. Королева-девственница ввела целибат для всех членов колледжа, освобождены от него были только ректоры. С 1570 года безбрачие стало частью университетских статутов, и официально так продолжалось до 1861 года.

Были основаны новые колледжи, Эммануил-колледж (1584) и Сидни-Сассекс-колледж (1596) – оба для поддержания истинной веры, а для того чтобы продемонстрировать отказ от католического прошлого, их часовни поначалу ориентированы были на север, а не на восток.

Лишь однажды, летом 1564 года, Елизавета I посетила Кембридж, ведь основная часть ее симпатий и пожертвований принадлежала «дорогому Оксфорду». Тем не менее за все время ее долгого правления университет Кембриджа был близок к трону и власти как никогда ранее и никогда в будущем. Около сорока лет министр королевы Уильям Сесил, лорд Баргли, канцлер университета, заботился о своей alma mater. Выпускники Кембриджа один за другим становились архиепископами Кентерберийскими, занимали высокие государственные и церковные посты.

С религиозной консолидацией возросло и число студентов: с тысячи шестисот тридцати в 1570 году до трех тысяч в 20-е годы XVII века. Все больше было среди них сыновей gentry (мелкопоместного дворянства). В то время образовались три категории студенчества: noblemen, которые вносили высокую плату за обучение, получали академические степени без экзаменов и участвовали в commons (общих трапезах) за столом преподавателей; pensioners (студенты среднего класса), вносившие меньшую плату за проживание и обучение; и, наконец, sizars (стипендиаты из бедных семей), освобожденные от платы, зато обязанные работать в колледже. Воспитательной основой этого трехклассового общества была система тьюторства, опеки и наставничества, развившаяся в xvi – xvii веках и одновременно являвшаяся частью университетской экономики. С помощью тьюторства молодые члены колледжа зарабатывали на хлеб.

На протяжении столетий город Кембридж представлял собой лишь задворки университета, источник дешевой рабочей силы. Еще в 1954 году ирландский драматург Шон О’Кейси, будучи в Кембридже, писал: «Город жмется к университетским зданиям, крутится вокруг них и производит впечатление бедного родственника, надеющегося по милости богатого получить место».

По мере разрастания колледжи все сильнее нуждались в привратниках, педелях, уборщицах, ремесленниках. Город оставался относительно небольшим – в 1801-м, в год первой переписи населения, он насчитывал не более девяти тысяч и был скромным рынком в центре преуспевающих сельскохозяйственных угодий. Здесь жили крестьяне, каменотесы, портные, сапожники, торговцы. Больших домов не было, богатые горожане жили в усадьбах в окрестностях города. Однако раз в год все они стекались в Кембридж: приезжие со всей страны, кареты из Лондона и торговцы с континента прибывали на Сторбриджскую ярмарку в сентябре.

Около 1211 года король Иоанн Безземельный выдал горожанам привилегию устраивать на общественных землях ежегодную ярмарку. Сторбриджская ярмарка стала крупнейшей в Англии. Торговцы полотном и вином, кожевники, свечных дел мастера, торговцы книгами и лошадьми – у всех были здесь будки и лавки. Приезжали бродячие актеры, фокусники, кукольники, скоморохи, карлики и великаны, «дикие звери и дикие люди». Это было народное празднество с питейными домами и борделями, базар во всех смыслах и на любой вкус. Колледжи закупали здесь свечи и запасались другим товаром, школяры – книгами. Исаак Ньютон, должно быть, здесь приобрел свою призму, а Джон Беньян взял эту ярмарку за образец для своей «ярмарки тщеславия» в романе «Путь паломника». В xix веке начался закат кембриджской ярмарки, и в 1934 году она была упразднена. Осталось только название улицы Гарлик-Роу, где прежде шла торговля чесноком и зеленью.

Стюарты отдавали предпочтение Оксфорду, а в Кембридже видели только перевалочный пункт по дороге на скачки в Ньюмаркет. Когда в 1614 году Яков I останавливался в Тринити-колледже, во всем колледже был объявлен запрет на курение табака, потому что король считал табакокурение предосудительным. В качестве развлечения доны предложили ему philosophy act (показательный диспут) по вопросу «Могут ли собаки строить силлогизмы?». Был сделан вывод, что собаки думать не могут, однако монарх заявил, что его собаки являются исключением, и доны со всем возможным энтузиазмом это подтвердили.

Несомненно, Кембридж обладал особой духовной вибрацией и был местом теологических и политических дебатов, которыми наслаждался не только юный Мильтон. Будучи студентом Сидни-Сассекс-колледжа, Оливер Кромвель познакомился здесь с идеями кальвинистов, еще до того, как в 1640 году его с перевесом в один голос избрали в парламент от Кембриджа. «Этот единственный голос разрушил и Церковь, и государство», – заметил поэт Джон Кливленд, член Сент-Джонс-колледжа.

В отличие от города университет оставался роялистским во время гражданской войны. В 1643 году Кромвель вернулся в Кембридж, превратил колледжи в казармы, а Кембридж – в штаб-квартиру парламентского движения в Восточной Англии. Большинство ректоров потеряли свои должности, половина членов колледжа, более двухсот, были уволены, некоторые сбежали в Оксфорд, где находился двор короля Карла I. Все, что выжило в Реформацию, Уильям Даусинг по указу парламента постарался уничтожить: ангелов, изображения святых, все папистское. Сколь бы варварской ни была его деятельность, для многих современников Кромвеля он воплощал в себе истинную набожность.

«Воздерживайтесь от сна во время службы и проповедей, потому что это сон смерти, – значилось в правилах 1660 года для студентов Тринити-колледжа. – Не играйте в шахматы вовсе или очень редко, хоть это и умная игра, однако очень утомительная и поглощает много времени. Воздерживайтесь от игры в футбол, она обычно требует неприличных действий и громких выкриков и больше подходит клоунам, нежели студентам».

После реставрации монархии Акт о единообразии восстановил старый англиканский порядок. В канцлеры университета стали навязывать придворных фаворитов, и в назначениях глав кафедр на протяжении десятилетий можно проследить протестантско-католическую чехарду на престоле. Тем не менее не только кембриджским платоникам, группе либеральных философов религии, удавалось тогда с картезианской неподкупностью заниматься наукой и учить: «Разум – свеча Господа».

Пока вера искала основу в разуме, разум нашел новую религию – естественные науки. После основания Лондонского Королевского общества (1660) были образованы кафедры математики, химии и астрономии. Над Кембриджем взошла сияющая звезда Исаака Ньютона.

Самые жаркие студенческие дискуссии проходили, однако, в кофейнях, где пуритане и рационалисты лакомились новомодным напитком, устраивая оргии трезвости. В кофейнях курсировали теории, колледжские сплетни, стихи студентов, а вскоре и первые газеты. Эти предшественники интернет-кафе стали настолько популярны, что вице-канцлер и ректоры в 1750 году выпустили указ, запрещающий посещать кофейни до обеда.

В отличие от Оксфорда Кембридж в те времена был относительно изолирован от Лондона. Только с 1792 года было налажено прямое регулярное почтовое сообщение. На преодоление расстояния от Лондона до Кембриджа требовалось семь часов с четвертью.

В XVIII веке корона и парламент все охотнее предоставляли университет самому себе. Доны и студенты занимались тем, что им больше всего нравилось: учились и развлекались. Ловили рыбу и охотились, сидели в кофейнях, ходили на театральные представления и к проституткам, услуги которых при таком скоплении холостых преподавателей и жеребцов-студентов были весьма доходны. В комнате отдыха, этом георгианском закулисье Сент-Джонс-колледжа, еще можно ощутить атмосферу того элегантного века и пиршеств Гаргантюа – «в высшей степени комфортабельный и респектабельный век», по определению Лесли Стивена.

К оксбриджским клише тех лет относятся образы клюющих носом донов и бойких студентов, поглощенных охотой, рыбалкой или возлияниями. Уже в те времена эскапады эксцентричных сынков аристократии привлекали больше внимания, чем скрюченные спины книжников. Большинство студентов, однако, были из небогатых семей, много работали и в будущем надеялись по меньшей мере на доход, который позволил бы им прокормиться. Многие профессора георгианского Кембриджа вообще не читали лекций или просто отсутствовали.

К 1800 году репутация Кембриджа, как и Оксфорда, была серьезно подмочена. Два других университета обошли их по рангу, прежде всего в естественных науках: шотландский Эдинбург и Геттинген, где ганноверский курфюрст Георг II Август основал университет, вскоре ставший самым уважаемым учебным заведением Ганновера. Внутри страны впервые включились в конкуренцию Даремский (1832) и Лондонский (1836) университеты. Оксбридж утратил монополию. При этом число студентов выросло: преуспевающий буржуазный средний класс нуждался в новых образовательных центрах. И даже в Кембридже, в этом коммерциализированном обществе викторианцев, едва затронутом индустриализацией, почувствовали, что пора приносить пользу. Реформы запоздали. Толчок дал принц Кобургский, Альберт, супруг королевы Виктории.

С небольшим перевесом в голосовании Кембриджский университет избрал в 1847 году своим канцлером этого малопопулярного немца. К облегчению королевы принц Альберт обрел, наконец, собственное поле деятельности. На самом же деле принц Альберт знал об образовании в Германии и Англии больше, чем большинство британских академиков. Но для решительных реформ он был слишком мягок и чересчур уважительно относился к кембриджским традициям. Лишь с Университетским актом 1858 года он начал ревизию законов и учебной программы. Была значительно урезана автономия колледжей по отношению к университету. Время привилегий прошло: не только католики требовали права на образование – женщины тоже хотели учиться.

Когда мисс Эмили Дэвис в 1869 году, набрав пять студенток, приступила к преподаванию, это было столь же скромное, сколь и решительное начало. Гёртон-колледж стал первым женским колледжем в Великобритании, а через два года вслед за ним появился Ньюнэм-колледж. Интеллектуальная и социальная свобода для девушек? К чему это приведет? Под прогрессом викторианское общество понимало нечто иное.

Постепенно кембриджские профессора привыкали к присутствию женщин на своих лекциях. Однако сэр Артур Квиллер-Коуч обращался к своей смешанной аудитории исключительно «джентльмены». Уже в 1890 году студентка сдала экзамен лучше всех в своем выпуске, но заслуженную академическую степень она не могла получить еще очень долго: об этом позаботились джентльмены, наложив вето в Сенате. Кембридж был последним британским университетом, признавшим за женщинами полное академическое равноправие, от права голоса до торжественного присвоения степени. Это случилось лишь в 1948 году, на двадцать восемь лет позже, чем в Оксфорде, и стало своеобразным рекордом. Кингс-колледж и Черчилль-колледж были первыми мужскими колледжами Кембриджа, принявшими в свое число студентов-женщин, Магдален-колледж – последним (1987).

В те героические дни, рассказывал мне главный привратник Сент-Джонс-колледжа, «у моего предшественника Боба Фуллера на рукаве была черная повязка, а флаг колледжа был приспущен». Сейчас более трети студентов составляют женщины, но среди профессуры их всего шесть процентов.

В 1871 году законом была прекращена дискриминация нонконформистов. До тех пор все те, кто желал получить магистерскую степень, должность в колледже или преподавать, должны были признать «Тридцать девять статей». Эта процедура признания Англиканской государственной церкви, практиковавшаяся с 1563 года, полностью исключала католиков, иудеев и других диссидентов. Но даже и после запоздавшего эдикта о толерантности участие студентов в ежедневных богослужениях в часовне было обязательным до конца Первой мировой войны, а в некоторых колледжах еще дольше.

То обстоятельство, что Кембридж постепенно расстается со Средневековьем, проявилось в 1861 году, когда в университете появился первый женатый дон. За год до этого был официально упразднен целибат для членов конгрегации. Поскольку колледжи самостоятельно принимали решение по этому вопросу, готовность членов колледжа к браку в массовом порядке проявилась лишь после 1880 года. Это породило бум рождаемости и строительства в Кембридже. С появлением домов для академических семей сходил на нет образ жизни колледжей: симбиоз преподавателей и студентов под одной крышей.

Некоторые доны и по сей день сожалеют об этом: «Я верил в колледж как семью, подлинно однополое сообщество, – сказал мне Дэвид Уоткин, член Питерхаус-колледжа. – Мой идеал, когда доны живут в колледжах, как и студенты, находящиеся in statu pupillari (в положении учеников). Это было совершенно необыкновенное сообщество, которое существовало весьма успешно, пока его совершенно необдуманно не разрушили, следуя бессмысленной моде на равноправие. А я не приветствую никаких проявлений равноправия там, где получают высшее образование».

В генетическом отношении разрешение на браки привело к замечательному усилению оксбриджского фактора. Некоторые университетские семьи соединялись, их дети становились донами в Оксфорде и Кембридже, ректорами Итона или Регби, занимали ключевые позиции в политике, литературе, публицистике. К таким академическим династиям Оксбриджа относятся Арнольды, Адрианы, Батлеры, Хаксли и Стивены, кваркерские семьи Гарни, Фрай, Гаскелл, Ходжкин, такие блестящие фамилии, как Маколей, Тревельян и Дарвины, которые, в свою очередь, состоят в родстве с Кейнсами. Эти немногие семьи производили непропорционально высокий процент уважаемых, влиятельных личностей с начала века и вплоть до 1930-х годов – в высшей степени консервативную интеллектуальную аристократию, кровные и духовные родственные связи которой описал кембриджский историк Ноэль Аннан, один из последних видных наследников этой аристократии, к тому же женатый на берлинке из дома Ульштайнов, известных книжных издателей.

Оксбриджское «близкородственное скрещивание», однако, имеет и обратную сторону: социальную обособленность. У детей рабочих даже после университетской реформы не было почти никаких шансов. «Истинной причиной нашего исключения стало то, что мы были бедны», – писал Чарлз Кингсли. Для героя его романа Олтона Локка, портного и поэта, Кембридж в 1850 году был так же недостижим, как Оксфорд для каменотеса Джуда из романа Томаса Гарди в конце того же века. Сам Кингсли, от исторических романов которого осталось только географическое название «Вперед, на Запад!», стал в 1860 году профессором современной истории в Кембридже. Принц Альберт назначил его тьютором своего старшего сына, Эдуарда VII, тогда еще студента Тринити-колледжа, которому импонировало «мускулистое христианство» Кингсли. Чемпион из рабочей среды и воспитатель принцев, христианский социалист и ненавистник католиков, кембриджец Чарлз Кингсли был очень популярен у викторианцев еще и потому, что воплощал в себе противоречия эпохи.

В 1870 году тогдашний канцлер университета Уильям Кавендиш, 7-й герцог Девонширский, учредил кафедру экспериментальной физики и лабораторию, которые назвал в честь одного из своих предков, физика Генри Кавендиша. Это было начало блистательного пути в развитии естественных наук, символом которого стала Кавендишская лаборатория.

Индустриальная революция, однако, обходила Кембридж стороной. Хотя в 1845 году в городе все же появилась железная дорога, после двадцатилетних споров между городом и университетом, который (как и в Оксфорде) предпочел бы отказаться от ее проведения. Резко протестовал вице-канцлер и против дешевых билетов в Лондон в выходные дни. Такие воскресные вылазки, по его мнению, были «так же отвратительны для университетских властей, как оскорбительны для Господа Всемогущего и всех добропорядочных христиан».

Университету во всяком случае удалось добиться, чтобы вокзал был построен далеко от центра города, на свободных тогда землях. Там, в восточной части города, возник район типовой застройки для служащих железной дороги – Маленькая Россия, как нарекли в народе квартал Ромсей, – в то время как на западе, по ту сторону Бакса, строили виллы университетские доны. В xix веке население Кембриджа выросло в четыре раза, составив почти пятьдесят тысяч жителей. Многие скученно обитали в средневековом ядре города, на узких улочках и дворах вокруг Петти-Кьюри.

Недоедание, тиф, проституция – таковы были будни города. Все сточные воды сливались в Кем. Когда королева Виктория во время визита в Кембридж посмотрела с моста в реку, она поразилась обилию обрывков бумаги в реке. «Это, мадам, объявления о том, что здесь запрещено купаться», – объяснил ей Уильям Уэвелл, ректор Тринити-колледжа.

В Первую мировую войну Кембридж стал гарнизонным городом. В колледжах появились сестры милосердия, на крикетных полях разместились полевые госпитали. Вскоре в часовнях начнется бесконечная траурная череда поминальных служб. Только в этом университете оплачут более двух тысяч погибших студентов, прежде чем 11 ноября 1918 года колокола церкви Св. Девы Марии (Большей) возвестят о пере мирии.

В 1920-е годы казалось, что в колледжи вновь вернулась эдвардианская эпоха, дух вечно юного, златокудрого Руперта Брука (он стал символом счастливых времен довоенной эпохи), всегда окруженного красивыми и умными людьми – мир, в котором есть место катанию на яликах, майским балам и крем-брюле.

Между двумя мировыми войнами Кембридж вновь стал ареной изысканного общения и интеллектуальных диспутов, атмосфера его определялась такими людьми, как Бертран Рассел, Мейнард Кейнс, Людвиг Витгенштейн. Наступил расцвет философии, экономики и естественных наук, а также студенческого театра и дискуссионных клубов, среди которых «Еретики», Этический клуб и самый элитарный из всех «Апостолы».

Приход Гитлера к власти заставил перейти от дискуссий к делу. Племянник Вирджинии Вулф Джулиан Белл и его друг Джон Корнфорд были среди тех кембриджцев, кто погиб в Испании во время гражданской войны с «Капиталом» Маркса в солдатском ранце. После 1933 года марксизм казался многим студентам и донам единственной достойной альтернативой. Историк Эрик Хобсбаум, член конгрегации Кингз-колледжа, оставался в рядах коммунистической партии вплоть до 1990-х годов.

В среде блестящих кембриджских интеллектуалов не только НКВД удалось завербовать таких знаменитых шпионов, как Ким Филби и Энтони Блант. Британская разведка нашла здесь выдающиеся умы для своей криптографической службы, прежде всего Алана Тьюринга, внесшего существенный вклад в расшифровку кода «Энигма» немецкого вермахта.

Только в 1938–1939 годах более сорока тысяч эмигрантов-евреев искали пристанище в Англии. Одним из них был восемнадцатилетний Готфрид Эренберг из Тюбингена, впоследствии кембриджский специалист по эпохе Тюдоров, один из самых крупных историков в стране (известный под именем Джеффри Элтон). Из-за ограничительной миграционной политики Британии только каждому десятому беженцу в гитлеровское время удавалось получить здесь убежище. Благодаря Совету академической взаимопомощи, одной из появившихся в 1933 году организаций такого рода, в Кембридже находили приют прежде всего эмигрировавшие ученые-естественники. Среди них был венский химик Макс Перуц, который в 1947 году основал здесь всемирно известную лабораторию молекулярной биологии. За главный свой труд, исследование гемоглобина, Перуц вместе со своим коллегой Джоном Кендрю получил в 1962 году Нобелевскую премию.

Сегодня, проходя по Кембриджу, почти на каждом колледже можно увидеть памятные доски в честь павших во Второй мировой войне. Только в маленьком Питерхаус-колледже список насчитывает шестьдесят имен, в Тринити-колледже – триста восемьдесят девять.

Обязанность с наступлением сумерек ходить по улицам в мантиях была отменена в 1945 году – маленький шаг к большим переменам. Число студентов росло стремительно, с почти шести тысяч в 1938 году до более двенадцати тысяч в 1984 году. Теперь в университете тридцать один колледж, где учатся почти семнадцать тысяч студентов. Среди вновь образованных колледжей для бакалавров числятся Дарвин-колледж, Вольфсон-колледж и Клэр-холл. Университет решительно вышел за пределы центральной части города. Это расширение, начавшееся в 1934 году строительством новой университетской библиотеки, привело в конце xx века к появлению нового кампуса на западе города, где преобладают естественные науки.

Летом 1959 года в Кембридже состоялась лекция, которая произвела фурор и цитируется до сих пор, хотя тема даже для того времени не была новой: «Две культуры и научная революция». Ученым-естественникам не хватает литературного образования, а гуманитарии не имеют представления о втором законе термодинамики, жаловался Ч. П. Сноу – физик, сотрудник Кавендишской лаборатории и известный писатель. Его тезис о растущей пропасти между гуманитариями и представителями естественных наук, опасной в общественно-экономическом плане, особенно провокационно звучал в Кембридже. Разве Бертран Рассел, математик и нобелевский лауреат по литературе, не является лучшим доказательством обратного? Дон Даунинг-колледжа Ф. Р. Ливис, историко-литературный гуру своего времени, выступил самым непримиримым противником Сноу. Однако их полемика давно изжила себя. Компьютерная техника и генная инженерия подготавливали в обществе решительные перемены, и культурные авторитеты мало что могли об этом сказать.

Тем не менее мыслящая элита Кембриджа приспособилась к этим тенденциям раньше, чем кто бы то ни был в Англии, и не только благодаря основанию Черчилль-колледжа. Основанный в 1970 году Тринити-колледжем Научный парк стал катализатором сближения между исследованиями в области высоких технологий и экономикой, town и gown. Университет сосредоточился на естественных науках, не теряя сильной традиции в гуманитарных отраслях знания. Из инженерного отделения вырос новый, самостоятельный факультет – Технологическая школа.

Все это происходило на фоне государственной политики в сфере высшего образования, рассматривавшей Кембридж, как и Оксфорд, исключительно в качестве реликтов старой образовательной элиты. Цель Оксбриджа – производство джентльменов, а не бизнесменов. Правительство Тэтчер сделало из этого остроумного изречения Бернарда Шоу фатальные выводы. Университет должен ориентироваться на новые коммерческие приоритеты. Были введены контроль за эффективностью, производительностью, ощутимо снизились дотации. Пострадала система тьюторства, ориентированная на индивидуальную работу со студентами. Лейбористское правительство продолжило курс экономии и штрафов в отношении Оксбриджа. Тони Блэр, как и Маргарет Тэтчер (оба выпускники Оксфорда), в едином порыве отцеубийства ополчились против принципа элитарности, который их, собственно, и породил. Вместо того чтобы улучшать систему школьного образования, лейбористские идеологи осуждали доминирующее положение частных школ.

«Хотите учиться в Кембридже? Поступайте в государственную школу». Под таким заголовком газета The Independent в январе 2000 года обнародовала новаторскую инициативу Клэр-колледжа: оказывать предпочтение кандидатам из семей с низкими доходами и из государственных школ, а не выпускникам частных школ. Критики, понятное дело, называли это социальной инженерией и дискриминацией независимых школ. Тем не менее в 2004 году Кембриджскому университету удалось повысить долю абитуриентов из государственных школ до пятидесяти трех процентов против все еще непропорционально высоких сорока семи процентов из частных школ. Трудность заключается в достижении правильного равновесия без снижения планки высоких стандартов и отказа от принципа зачисления по критерию одаренности.

Обезличивание и усреднение высшего образования в Англии и на континенте лишь укрепляют сторонников Оксбриджа вроде Ноэля Аннана в их стремлении защитить университет: «превосходное рождает превосходное». Об оксбриджском духе, который с упорством, равным мастерству, доказывает свой блеск, свидетельствует поэтический конкурс 1998 года, проведенный в Кембриджском университете, где об актуальных проблемах говорилось в стиле, который может показаться полным анахронизмом. Чтобы получить медаль сэра Уильяма Брауна, которую вручают с xviii века, нужно было написать оду на древнегреческом «об исследовании Интернета» и стихотворение на латыни о клонировании.

В Кембриджском университете самый малый процент тех, кто бросает учебу (один процент, для сравнения: в Германии около пятидесяти процентов). Пока университет переживал финансовый кризис и искал свое место в современном обществе, город и регион переживали беспримерный подъем. Символом кембриджского феномена стал Научный парк, возведенный в 1970 году на северо-восточной окраине города по инициативе Джона Брэдфилда, казначея Тринити-колледжа, которому этот участок земли принадлежал с 1443 года. Следуя американской модели, он задумал своего рода территориально-производственное объединение, где инновационные фирмы занимались бы исследованиями, соединяя таким образом фундаментальную науку и ее реализацию в экономике, создавая союз промышленности и университета, выгодный для обеих сторон.

Кембриджский наукоград с его почти семьюдесятью фирмами на сегодняшний день является самым крупным на Британских островах центром информационных и биотехнологий. При этом его павильоны на участке земли площадью в пятьдесят гектаров утопают в зелени и больше напоминают корпуса пансионата для пожилых людей. Те, кого не интересуют эксперименты Abcam, Xaar и NAPP, получат удовольствие от парка как от дендрариума, потому что у доктора Брэдфилда, ученого-зоолога, есть еще один повод для гордости: между лабораториями насажено столько разных деревьев, сколько букв в алфавите, от акации до ясеня.

Успеху кембриджского Научного парка, первого в Англии (только в Шотландии есть еще один – Стратклайд), предшествовал ряд других, пусть и не столь эффектных проектов. Лет через десять после бума высоких технологий в Силиконовой долине в окрестностях Кембриджа тоже появились небольшие узкоспециализированные фирмы. Часто во главе их стояли молодые ученые, духовные наследники Ньютона, которых больше привлекала самостоятельная исследовательская работа, чем плохо оплачиваемая преподавательская – подрядчики высоких технологий в духе тэтчеризма. Изобретатель Всемирной паутины, физик Тим Бернерс-Ли, тоже был выпускником Кембриджа, как и первый в Англии интернет-миллиардер Майк Линч, создатель программного обеспечения Autonomy. К середине 1980-х годов вокруг Кембриджа насчитывалось более четырехсот подобных фирм. Силиконовая топь стала визитной карточкой экономической политики правительства Тэтчер, примером бурного экономического роста целого региона.

В 1987 году Сент-Джонс-колледж открыл собственный инновационный центр прямо напротив Научного парка. Соединение техники будущего с вековой академической традицией, как и творческая атмосфера Кембриджа, действует как магнит. Sony, Olivetti, Microsoft и многие мировые игроки новой постиндустриальной революции открыли в Силиконовой топи исследовательские фирмы. Где, как не здесь, быть европейскому центру ключевых технологий xxi века? В окрестностях Кембриджа работают около полутора тысяч фирм с тридцатью тремя тысячами сотрудников. Многие годы Кембриджшир – самое быстро растущее графство в Англии. «Университетский город превратился в город экономического бума», – писала в 1999 году газета The Independent.

Оборотной стороной, как обычно, стали неимоверные транспортные и жилищные проблемы. Из окрестных населенных пунктов в Кембридж на автомобилях ежедневно прибывают на работу около сорока тысяч человек. Пробки в часы пик здесь страшнее, чем на мосту Блэкфрайерс-бридж в Лондоне. Даже на автобусных остановках в местах перехватывающих парковок на окраинах города не удается избежать давки. На узких центральных улочках, где запрещено автомобильное движение, проблемой становятся велосипедисты. Попытка лоббистов пешеходных зон вытеснить их из центра города мобилизовала на противостояние не только town и gown, но и лейбористский городской совет (за велосипеды) против консервативного совета графства (за пешеходов).

Образованию заторов в маленьком городе весьма способствуют туристы, ежегодно прибывающие в количестве более трехсот пятидесяти тысяч человек. Не удивительно, что городской совет подумывает об антитуристических кампаниях вроде «Один день без поездки в великий Кембридж» со слоганом «Кембридж полон, вы здесь не нужны».

Город полон уже и собственными жителями числом более ста двадцати тысяч. Год за годом цены на недвижимость в Кембридже растут примерно на двадцать процентов вследствие недостатка жилья и бума в Силиконовой топи. Даже крохотные викторианские типовые дома в рабочем квартале Ромсей стоят более ста пятидесяти тысяч евро; в аристократической части города, Вест-Энде, за дом можно выложить четыреста тысяч, а за эдвардианскую виллу на Сториз-Уэй – полтора миллиона евро. Из-за таких цен большинство предпочитает жить в Или или в Хантингдоне и приезжать на работу в Кембридж. В ближайшие годы планируется построить десятки тысяч новых домов. Но где? У планировщиков есть серьезная проблема. Университет в сельской местности, который превратился в центр новой экономики с инфраструктурой средневекового торгового городка – все это тоже часть кембриджского феномена.

«Кажется, наша участь – превратиться в зрелище, – еще в 1869 году опасался дон Тринити-колледжа Генри Сиджвик. – Учеба переместится куда-нибудь еще, а мы все превратимся в чичероне. Типичный кембриджец станет антикварным персонажем, который все знает об истории колледжей и погружен в «культуру развалин».

В Кембридже более чем где-либо еще ощущается социальное расслоение. И границы эти проведены не только между town и gown. Наряду с академическим средним классом есть преуспевающий класс компьютерных миллионеров из Силиконовой топи, а наряду с интеллектуальной и технической элитой – широкий слой низкооплачиваемых работников. Процент безработных невелик, но тем не менее немалая часть населения находится у черты бедности – например, жители такого проблемного квартала, как Арбери в северной части города. Но группы смешиваются, и социальное напряжение удерживается в рамках. Там, где равенства меньше всего, искусство удерживать равновесие становится самым востребованным. Кембриджу, похоже, это удается.

Апостолы и шпионы: кембриджский Гоминтерн

Если бы мне пришлось выбирать между изменой родине и предательством друга, надеюсь, у меня хватило бы смелости изменить родине.

Э. М. Форстер (1951)

В 1820 году в Сент-Джонс-колледже появился дискуссионный клуб, основанный одним из студентов и его друзьями. Изначально там было двенадцать членов, и вскоре его стали называть «Апостолы». Основатель общества, Джордж Томлинсон, закончил свои дни англиканским епископом Гибралтара. Самый знаменитый член клуба, Ким Филби, умер в 1988 году в Москве в глубокой конспирации, будучи шпионом КГБ. А между этими двумя крайностями – история студенческой элиты, блестящая и таинственная, как и многие другие порождения Кембриджа.

«Апостолы», среди которых когда-то был и поэт Альфред Теннисон, встречались раз в неделю, сначала в Сент-Джонс-колледже, позднее в Тринити-колледже. Они обсуждали все, что их занимало, и имели только два правила: абсолютная откровенность друг с другом и полное молчание вне своего круга. Они были рационалистами, агностиками, верившими только в сомнение. Они ставили под вопрос всякую истину и догму – в государстве, как и в Церкви, науке или морали. Подобный нонконформизм был чересчур опасным даже для Кембриджа. Поэтому «апостолы» культивировали свое подрывное мышление на английский манер, в закрытом клубе. Они были искусными мастерами критики истеблишмента, не порывая отношений с ним и не отказываясь от его удобств.

То, что об этом тайном обществе стало известно всему миру, связано с известностью его членов и их страстью к мемуарам. Леонард Вулф, Литтон Стрэчи и Джон Мейнард Кейнс, Руперт Брук, Бертран Рассел и Людвиг Витгенштейн, романист Э. М. Форстер, историк Д. М. Тревельян – все они входили в число «апостолов». В начале xx века это было блистательное созвездие. Большинство «апостолов» происходило из Тринити-колледжа, самого богатого и аристократичного в Кембридже, многие из них вращались в дружеском кругу «Блумсбери». «Любовь, творчество, эстетическое наслаждение и стремление к познанию» – так обрисовал философ Д. Э. Мур идеалы общества «апостолов», президентом которого он был тогда. Книга Мура «Начала этики» (1903), релятивистская теория добра, повлияла на целое поколение студентов.

«Самым важным событием в моей кембриджской жизни было избрание в «апостолы». Я чувствовал, что я достиг вершины кембриджского интеллектуализма», – писал племянник Вирджинии Вулф Джулиан Белл в 1930 году. Между собой они называли себя братьями, все связанное с ними было реальностью, в то время как остальной мир был для них феноменами или просто видимостью. Как школьники, они любили кодовые слова: старых членов общества они называли ангелами, кандидатов – эмбрионами, анчоусы на тостах, традиционное блюдо на их субботних встречах, – китами. «Когда мы в последнем триместре дискутировали на тему «Можем ли мы любить тех, с кем совокупляемся?», присутствие женщин было бы бесценно», – заметил в 1893 году Бертран Рассел. Женщин этот мужской союз стал принимать только в 1971 году. Первой «сестрой» стала Жюльет Аннан, студентка Кингз-колледжа и дочь «ангела», лорда Аннана.

Немало «апостолов» считали гомосексуальную связь высшей формой любви. В рамках higher sodomy (высокой содомии), как называл ее Литтон Стрэчи, было позволено все, лишь бы желания укладывались в собственную мораль. В этом климате фривольных игр разума, интеллектуальной и этической раскрепощенности и зародился флирт с марксизмом.

Уже в начале 1920-х годов юный русский эмигрант в Кембридже Владимир Набоков писал о своих соучениках, что они, будучи «культурными, тонкими, человеколюбивыми, либеральными людьми… несмотря на всю свою изысканность, начинали нести гнетущий вздор, как только речь заходила о России» («Другие берега»). Одна из таких вздорных мыслей – или это было просто меткое словцо? – принадлежит искусствоведу и «апостолу» из Тринити-колледжа Энтони Бланту, который после поездки в СССР в 1935 году сказал: «Коммунизм может быть так же интересен, как и кубизм». Не все «апостолы» были слепы на левый глаз. Марксистская экономика, доказывал своим друзьям Мейнард Кейнс, это «оскорбление нашего разума».

Вот две главные причины, почему многие левые в Англии в течение «розового десятилетия» между двумя мировыми войнами симпатизировали марксизму: классовая система с тремя миллионами безработных, с одной стороны, и угроза национал-социализма – с другой. В качестве противовеса коммунизм представлялся более приемлемым, чем Лейбористская партия, политика попустительства и то лицемерие, которое Джон Ле Карре назвал «существенной частью нашей общественной декорации»: «Ничего удивительного, что молодежь Оксфорда и Кембриджа, жаждавшая вырваться из тесных рамок правил поведения буржуазной Англии, устремилась за «голубым цветком»[78] коммунизма 1930-х годов». В большинстве своем представители золотой молодежи Оксбриджа были либералами или консерваторами, но определенно не марксистами. Пацифистские взгляды студенты продемонстрировали в знаменитой дискуссии 9 февраля 1933 года в «Оксфорд-Юнион», вскоре после прихода Гитлера к власти. Двумястами семьюдесятью пятью голосами против ста пятидесяти трех было решено, что «никто из этого дома ни при каких обстоятельствах не станет воевать за короля и родину». Даже этот глубоко этический вопрос, вопрос политической лояльности, был по-своему интерпретирован кембриджскими «апостолами».

В то время когда Джулиан Белл отправился в Испанию сражаться на стороне левых в гражданской войне, чтобы там погибнуть, его «апостольский» брат и любовник времен учебы в Тринити-колледже Энтони Блант стал агентом советской разведки. Завербовал его однокурсник Гай Бёрджесс, авантюрист и невротик, одержимый властью. Уже в 1933 году Ким Филби, «апостол» и денди из Тринити-колледжа, стал сотрудничать с НКВД. К ним присоединился и дипломат Дональд Маклин, выпускник Тринити-холла, с которым Гай Бёрд жесс вновь пересекся в Министерстве иностранных дел и завербовал его. Оба они в 1950 году работали в британском посольстве в Вашингтоне, где Маклин получил доступ к американской программе по разработке атомного оружия. Оба в 1951 году сбежали в Москву, вовремя предупрежденные о грозящем провале «третьим человеком», Кимом Филби.

Филби был супершпионом этой группы, удачливейшим двойным агентом. Закончив изучать историю в Кембридже, он поступил на службу в британскую разведку и стал шефом подразделения MI6, которое занималось контрразведкой в странах Восточного блока. Сотням агентов и оппозиционеров в Восточной Европе двойная игра Филби стоила жизни. Он провалился лишь в 1963 году, после исповеди в ФБР американца Майкла Стрейта, бывшего студента Тринити-колледжа и тоже «апостола». Ким Филби сбежал в Москву. Там он прожил еще двадцать пять лет, получая пенсию генерала КГБ, оксфордский мармелад «Куперс» и книги, которые он до последнего дня выписывал из Кембриджа, через магазин Sherrat & Hughes.

В 1964 году, через год после бегства Филби, был дезавуирован «четвертый человек». Им оказался советник королевы по искусству, получивший рыцарское звание как куратор королевской пинакотеки. За признание ему гарантировали амнистию, и лишь пятнадцать лет спустя, когда он с почетом был уволен со всех своих должностей, в ноябре 1979 года премьер-министр Маргарет Тэтчер провозгласила в парламенте: сэр Энтони Блант, королевский эксперт по искусству, был шпионом на службе у Советов. Этот скандал потряс английский истеблишмент больше, чем отречение от престола Эдуарда VIII. Блант был «одним из нас», сделанным из того же теста. Они делили друг с другом все: клубы, студенческие организации, иногда даже постель. Кембриджские шпионы предали их класс, а это даже хуже, чем измена родине. «Я выбрал совесть», – сказал впоследствии Блант. Этот «апостол» стал предателем не из-за денег, и Филби с Бёрджессом тоже считали себя предателями по убеждению. Герои Гоминтерна, как их назвал оксфордский дон Морис Баура, были виртуозами двойной жизни и двойной морали, интеллектуальными авантюристами, чья тень отныне легла и на то, откуда они вышли, на клуб «Апостолы».

Но разве это уважаемое кембриджское общество не слыло всегда тайным? Многие старые его члены были подвергнуты допросам. Обнаружились не новые агенты СССР, а противоречия в расколотом поколении. Даже пакт Сталина – Гитлера 1939 года не заставил марксистскую элиту Кембриджа усомниться в своей миссии. Этот самообман был одной из масок предательства, подробно описанной историком Джоном Костелло. С тех пор ореол заговорщиков стал составной частью мифологии «апостолов». К их членам, избранным пожизненно, сегодня причисляют таких влиятельных людей, как лорд Ротшильд, публицист Нил Эшерсон и марксистский историк Эрик Хобсбаум.

Ким Филби и его друзья – не единственные шпионы, вышедшие из Кембриджа. В круг «апостолов» вступала в основном литературная интеллигенция, но и в Кавендишской лаборатории сидел свой крот: Петр Капица, протеже и сотрудник Эрнеста Резерфорда. Капица передавал результаты ядерных исследований в Москву, что стало основой советской программы по созданию атомной бомбы. Был еще Джордж Блейк – не «апостол», не светский лев и не секс-символ, а обыкновенный выпускник Даунинг-колледжа. И все же Блейк в период холодной войны не только выдал множество западных агентов, но и провалил операцию «Золото», англо-американский план по строительству тоннеля под демаркационной линией в Берлине для прослушивания телефонной сети Советской армии. Этот тоннель стал темой берлинского романа Иена Макьюэна «Невинный» (1990).

Кремлевские шпионы, эти в высшей степени популярные фигуры кембриджского фольклора, стали героями книг, театральных постановок и фильмов и навсегда запечатлелись в национальном самосознании. Когда в 1983 году скончался Энтони Блант, в газете The Times ему был посвящен некролог на три колонки, как государственному деятелю. Похожая ситуация сложилась и с Кимом Филби, чьи личные вещи расхватали на аукционе Sotheby’s в 1994 году, словно реликвии поп-звезды.

Самые верные шпионы СССР были родом из Кембриджа, а лучшие шпионские романы писались оксфордцами: Грэмом Грином, который первое издание своих книг посвятил Киму Филби (и сам три года отработал в MI6), и Джоном Ле Карре, который студентом работал на Секретную службу и следил за коллегами, которые придерживались левых убеждений. Его меланхолический герой Смайли как никто другой воплощает характерный для кембриджских шпионов конфликт лояльности.

В Корпус-Кристи-колледже, бывшем колледже писателя, висит портрет драматурга Кристофера Марлоу 1585 года. Этот соперник Шекспира, виртуозно владевший искусством драмы и обмана, еще студентом снискал славу атеиста и гомосексуалиста, работающего на тайные службы. Поговаривали, будто его завербовал государственный совет Елизаветы I, чтобы он шпионил в колледже за католиками, которые ездили из Кембриджа в английский иезуитский колледж в Реймсе, представлявший собой образовательный центр для католических священников и потенциальных врагов государства. Не исключено, что до своей ранней насильственной смерти в таверне поэт был двойным агентом. Но было это убийством или операцией прикрытия?

Марлоу был не единственным предшественником кембриджских шпионов. Его современник Джон Ди – выпускник Сент-Джонс-колледжа, математик, географ, алхимик и каббалист, один из самых блестящих ученых своей эпохи – так вот, этот доктор Ди был не только астрологом Елизаветы I, но и выполнял дипломатические поручения на континенте. Свои шифрованные письма он подписывал кодом 007. Как ни странно, Джеймс Бонд, супершпион из произведений Иена Флеминга, тоже учился в Кембридже.

Байрон с медведем, Набоков в воротах: литературный Кембридж

Не знаю, поедет ли кто-нибудь и когда-нибудь в Кембридж, чтобы отыскать следы шипов, оставленные моими футбольными бутсами в черной грязи перед пустыми воротами, или последовать за тенью моей шапочки через внутренний двор к лестнице моего тьютора. Но знаю, что, проходя между почтенными стенами, я думал о Мильтоне, Марвелле и Марлоу с чем-то большим, чем трепет туриста.

Владимир Набоков. «Память, говори!» (1966)

В Даунинг-колледже был кот по имени Пиквик. Кошку в Сидни-Сассекс-колледже звали Стелла, в память о любовных стихах сэра Филипа Сидни к Стелле (1591). В Пемброк-колледже мне навстречу вышла Томасина, мурлыкающий памятник Томасу Грею, который жил там в xviii веке и написал душераздирающую оду своей кошке, утонувшей в вазе с золотыми рыбками. Преемница Томасины тоже носит литературное имя: это четвероногое зовется Кит – сокращение от Кристофера Смарта, непримиримейшего соперника Грея, закончившего свои дни в доме для умалишенных, не оставив нас, однако, без гимна своему коту Джеффри, столь поэтичного, что даже нынешний ректор Пемброк-колледжа зовет этим именем своего бирманского кота кофейной масти.

В Кембридже кошачьи следы ведут нас прямиком к литературе. Она вездесуща: от мильтоновской шелковицы до байроновского пруда, в витринах с рукописями библиотеки Тринити-колледжа и в чайных ритуалах на природе во фруктовом саду Руперта Брука в Гранчестере. Рекламный слоган кембриджского книжного магазина Deighton Bell 1951 года дает классическую формулировку: «Кембриджский поэт дня сегодняшнего в целом таков, каким будет типичный оксфордский литератор завтрашнего дня».

Елизаветинские поэты Эдмунд Спенсер и Кристофер Марлоу, три великих романтика английской литературы – Вордсворт, Кольридж и Байрон, популярные викторианские писатели Эдвард Бульвер-Литтон и Альфред Теннисон, нобелевские лауреаты Бертран Рассел и Патрик Уайт, современные авторы бестселлеров Дуглас Адамс, Роберт Харрис, Ник Хорнби, Салман Рушди, Зэди Смит – все они учились в Кембридже. Здесь, а не в Лондоне, следует искать корни «Блумсбери». Даже самая трагическая в литературе история любви xx века началась в Кембридже, где в 1956 году встретились на вечеринке Тед Хьюз и Сильвия Плат.

В Кембридже – лучшие поэты, в Оксфорде – лучшие стихи, заметил оксфордец Ивлин Во, чей «Брайдсхед» популярнее любого кембриджского романа. И все же в литературной гонке Кембридж на несколько книжных полок обошел Оксфорд. Интеллектуальная конкуренция обоих соперников такова, что даже в плане стилистики подчеркивается скорее различие между ними, чем общность. Суровый климат болот и многовековая обособленность Кембриджского университета способствовали развитию более «строгой добродетели», более серьезного отношения к морали, чем в общительном, открытом миру Оксфорде, писал Питер Акройд, и эта атмосфера долгое время способствовала скорее лирической утонченности, чем прозаической фривольности. Акройд, выпускник Кембриджа и видный романист, мог бы еще добавить, что в Оксфорде, очевидно, климат более благоприятен для искусства абсурда, для остроумной игры разума от Льюиса Кэрролла до «Тетушки Чарлея» Томаса Брэндона. Даже в популярном жанре детектива или фэнтези лидирует Оксфорд. Значит, все же злополучный тезис о genius loci правилен?

«Кембридж – мать поэтов», – пишет сэр Лесли Стивен. Университет по праву гордится своими поэтами; но что, собственно говоря, – спрашивает Стивен, – он сделал, чтобы поддержать своих гениев? Ничего, – отвечает Теннисон в сонете 1830 года: «О вы, кто призван был нас обучать, / Но ничему не научил, не дал отрады сердцу».

Биографии и труды кембриджских авторов полны жалоб на alma mater. Они жалуются на донов: «…масса свободного времени и скудное чтение» (сэр Фрэнсис Бэкон), жалуются на неорганизованные груды фактов и «отвратительно плоский ландшафт» (Теннисон) и на «безмолвное уродство Кембриджа» (Кольридж). «Как плохо это место подходит для сыновей Феба!» – написал Джон Мильтон в одном пентаметре, таком же совершенном, как любой из тех, которые он изучал в Кембридже. Больше всего ругательств в кампусе собирают выжившие из ума доны и гадкий климат. «Кембридж – настоящий дворец ветров», – писал Кольридж, в чьих комнатах в Джизус-колледже было настолько сыро, что он в первом же триместре в 1791 году слег с ревматизмом и был вынужден принимать опиум. Его предшественники, Джордж Герберт и Лоренс Стерн, умерли от чахотки, которую заработали предположительно в годы учебы. И тот факт, что эта «волшебная гора» посреди болот, университет Ньютона и Мекка ученых-естествоиспытателей, вообще произвела столько поэтов, больше похоже на чудо.

Хотя Кембридж пронизан литературными связями в большей степени, чем какое-либо другое место в Англии, кроме Лондона, лишь немногие литераторы готовы были надолго связать себя с ним. Большинство из них были «юными перелетными птицами, которые хватали на лету впечатления, знания и дружбу, воротили нос от систем и догм и улетали дальше» – резюмировал Грэм Чейни в своей «Литературной истории Кембриджа».

Университет всегда был пересадочной станцией, для многих локомотив, для некоторых – мостом к славе. Cambridge, Fame-bridge («Кембридж – мост к славе») – рифмовал Фредерик Рафаэль, подтвердивший игру слов собственной карьерой, в том числе и своим соавторством в сценарии к фильму Стенли Кубрика «С широко закрытыми глазами» 1999 года.

Поэты, которые задерживались в Кембридже, были скорее замкнуты на себе и не слишком плодовиты в литературном смысле – эксцентричные отшельники при колледжах вроде Томаса Грея и А. Э. Хаусмана, а в конце жизни и Э. М. Форстера, так не внявшего собственному предостережению о том, что «Кембридж – не то место, где следует жить писателю».

Первыми литературными паломниками еще до появления туристов в городе колледжей были литераторы. Студентом Теннисон посещал места, которые напоминали ему о Байроне, Вордсворте и других великих предшественниках. Сам Вордсворт в автобиографической поэме «Прелюдия» признавался, как пировал со своими товарищами в комнатах Мильтона в Крайстс-колледже и пил «в память о тебе», пока не напился как никогда, в первый и последний раз в жизни. В той же III книге «Прелюдии» представитель раннего романтизма описывает вылазку в Трампингтон, место действия «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера.

В этой деревушке к югу от Кембриджа, как рассказывает чосеровский герой, у «грубого Симкина» («со всеми груб, надменен и сварлив») была мельница на Кеме. Симкина, вороватого и заносчивого, провели два умных школяра-юриста, Алан и Джон, когда он попытался их надуть. Они приехали из колледжа, чтобы помолоть у него зерно. В конце концов мельник остался «обманутым обманщиком», а оба школяра порезвились с его женой и дочерью. Так Чосер выводит на мировую литературную сцену кембриджских школяров, и этот дебют оказался весьма убедительным.

Лишь специалисты сегодня читают Toxophilus (1545) Роджера Эшема, диалог двух кембриджских школяров об искусстве стрельбы из лука. При этом имя автора, став нарицательным, ныне обозначает acsham (шкаф для хранения лука и стрел). Гуманист Роджер Эшем, наставник королевы Елизаветы I и ее министр иностранных дел, учился в Сент-Джонс-колледже, там же, где и сэр Томас Уайетт, который как переводчик Петрарки ввел в Англии стихотворную форму сонета, а как любовник Анны Болейн рисковал на дипломатической службе у короля Генриха VIII гораздо больше, чем будущим всех своих сонетов. «Мать моя, Кембридж!» – говорил о своей alma mater Эдмунд Спенсер в четвертой книге Faerie Qweene (1590–1596). В этом стихотворном эпосе о королеве фей Глориане и ее идеальном королевстве Елизавета I милостиво узнала себя и назначила автору пожизненную пенсию – сказочный успех для поэта, начинавшего бедным стипендиатом в Пемброк-холле.

Все это, так или иначе, затерялось в истории литературы. Но и в наши дни еще читают или ставят произведения Кристофера Марлоу, чей конец был столь же кровавым, как и конец многих его героев – удар кинжалом в глаз 30 мая 1593 года. Этому серьезнейшему сопернику Шекспира тогда было всего двадцать девять лет. В Корпус-Кристи-колледже Марлоу изучал теологию и стал вольнодумцем, «университетским остроумцем», не вписывавшимся ни в какие ренессансные рамки. Еще в Кембридже он написал первую пьесу, трагедию «Дидона, царица Карфагенская», и начал «Тамерлана Великого» – драму о сверхчеловеке, написанную белым стихом, полную риторических фигур и роскошных образов, патетическую, огромную – первый его триумф на лондонской сцене. Марлоу вел сумасшедшую и блестящую двойную жизнь поэта и шпиона. Его почитала публика, поддерживал королевский совет, а в Кембридже с ним не расстаются и по сей день. Если вы захотите увидеть настоящий студенческий театр, сходите на представления Общества Марлоу в Театре искусств. Первый спектакль был поставлен в 1907 году Рупертом Бруком: это «Доктор Фауст» Марлоу.

Далека ли от нас поэзия xvii века? Вовсе нет, если вспомнить о Роберте Геррике, вместившем в шесть строф стихотворения «О платье, в котором явилась Джулия» всю изысканность лирического искусства соблазнения: «Вдыхая аромат ее шагов, / Я онемел, я умереть готов – / Весь в благорастворении шелков. / Я различаю сквозь туман в глазах / Волненье складок, дивных линий взмах, / Тону, тону в трепещущих волнах!»[79] Геррик был сельским пастором в Девоне; он держал при себе дрессированную свинью, которая умела пить из пивной кружки, и развлекал свою паству стихами о родном крае и его девушках – элегический певец пасторального счастья, который помимо благочестивой жизни знал цену «веселью и вере в хорошие стихи», как сказано в одном из его стихотворений.

Роберт Геррик принадлежит к удивительной плеяде английских лириков xvii века, вышедших из Кембриджа, первым из которых был Джон Мильтон. Но стоит познакомиться и с другими. Например, Джордж Герберт: выпускник Тринити-колледжа, оратор, «сокровище университета», как называл его Яков I. Член парламента, он не сделал в Лондоне карьеры, а прожил короткую жизнь приходским священником в Уилтшире, где и скончался в возрасте сорока лет. Только после смерти в 1633 году вышел единственный сборник его стихов «Храм», культовая книга благочестивого движения пуритан в годы гражданской войны и Реставрации. Многие духовные гимны Герберта исполняются до сих пор. За то, что эти стихи были опубликованы, следует благодарить Николаса Феррара, его друга по кембриджскому университету.

Феррар тоже отказался от карьеры и в уединенном месте на северо-западе графства основал религиозный анклав, коммуну Литтл-Гиддинг. Соединив ремесло и медитацию, common sense и common prayer (здравый смысл и литургию), это мирское сообщество (кстати, возвращенное к жизни) представило специфику английской духовности: отталкиваясь от физического труда, искать мистический опыт.

Т. С. Элиот посвятил этому невзрачному месту, которое проездом из Кембриджа посетил в 1936 году, последнее сти хотворение «Литтл Гиддинг» из цикла «Четыре квартета». Возвращением в xvii век из эпохи модерна стали прочитанные в Тринити-колледже в 1926 году лекции Т. С. Элиота о поэтах-метафизиках, чей сложный интеллектуальный образный язык он считал синтезом духовных и чувственных переживаний. Своими «Кларковскими лекциями» Элиот внес серьезный вклад в переоценку таких менее известных кембриджских метафизиков, как Ричард Крэшоу и Эндрю Марвелл.

Первые стихи Ричарда Крэшоу, которые я прочел, были нацарапаны на стеклянной двери часовни Девы Марии в церкви Св. Девы Марии (Меньшой) в Кембридже, и они впечатлили меня (не только в плане каллиграфии) куда больше, чем на страницах антологии. В этой церкви рядом со своим колледжем Крэшоу был англиканским священником, пока пуритане не изгнали его в 1644 году как члена Питерхаус-колледжа. Роялист Крэшоу сбежал на континент, перешел в католичество и умер в 1649 году в Лорето, в Италии, не дожив до сорока лет. Его главное произведение называется «Ступени к храму»; это религиозная лирика, наполненная образами контрреформации, испанской мистики, экстаза и барочности – настоящая дьявольщина для пуритан-кальвинистов.

Противоположную, протестантскую позицию занимал современник Крэшоу по Кембриджу Эндрю Марвелл, пропагандист Кромвеля, секретарь лорда Карлейля и парламентарий от своего родного города Халла вплоть до кончины в 1678 году. Выпускник Тринити-колледжа, Марвелл, с которым, по мнению Джона Обри, никто не может сравниться в латинском стихе, при жизни был известен как патриот, республиканец и сатирик; его лирика оставалась почти неизвестной. Только эпоха модерна вновь открыла для себя его ироничную, иногда загадочную поэзию, его городской юмор и concetti (блестяще выраженные тонкие мысли). «В могиле не опасен суд молвы, / Но там не обнимаются, увы!»[80] – писал Марвелл, склоняя ко взаимности застенчивую возлюбленную. Словесной игрой в марвелловской любви к парадоксам маскируются сомнения и надежды пуританской души, противоречия времени.

Выдающимся голосом эпохи стал друг и покровитель Марвелла Джон Мильтон.

Для современного читателя религиозная и образовательная планка этого произведения высока, как гора. Но восхождение стоит того. Только не надо сразу штурмовать эпический стихотворный массив «Потерянного рая». Доступнее (хотя и не обязательно проще) изучить ранние стихи и сонеты Мильтона. Латинизированный синтаксис, обилие библейских, мифологических и литературных отсылок – отголоски семи лет учебы в Кембридже, в конце которых, в 1632 году, появилась ода «Задумчивый» – медитация в «древнем монастыре» своего колледжа, «где стены / О своды прочно оперлись / Под кровлей, устремленной ввысь, / И через витражи цветные / Едва сквозят лучи дневные», где «громовой орган, / Сливаясь с хором прихожан… В благоговейном песнопенье» его «исполнит восхищенья» и «отверзнет небеса»[81].

Как бы ни разочаровал его университет («Эта учеба не принесла ничего: ни удовольствия, ни знаний, ни какой-либо общественной пользы»), Кембридж стал поворотным моментом в его судьбе. Теперь он хотел быть поэтом, а не церковником. Со своим звучным органным стихом Мильтон стал рупором пуритан, нравственным и поэтическим авторитетом.

На смерть своего товарища по Кембриджу, утонувшего при кораблекрушении, Мильтон в 1637 году написал стихотворение «Люсидас», размышление о неопределенности жизни, значении смерти и собственной поэтической судьбе. Оно содержит некоторые наиболее известные строки в английской поэзии («Не в этой жизни истинная слава / Стяжается по праву – / Увенчивает ею не молва, / А лишь один владыка естества») и является одной из самых красивых элегий на английском языке. «Он встал и, синий плащ надев, исчез: / С утра ему опять в луга и в лес»[82].

Поскольку были поэты и был двор, существовали и придворные поэты. Двенадцать из двадцати одного поэта, носивших звание поэта-лауреата[83] родом из Оксбриджа: семь из Оксфорда, пять из Кембриджа. Оксфорд дал больше придворных поэтов, зато Кембридж – лирику лучшего качества. Первым поэтом в Англии, которому король присвоил звание поэта-лауреата (1668), был кембриджец Джон Драйден. Он писал пьесы для театра, имевшие успех, сатиры, дидактические поэмы, критические эссе и блестящие переводы. Драйден был сторонником Кромвеля, потом роялистом, перешел в католичество, метался в разные стороны и даже предпочел Оксфорд Кембриджу. Но нам не нужно любить человека для того, чтобы восхищаться им.

Лично я являюсь поклонником Сэмюэля Пеписа, не потому, что он любил Кембридж, постоянно ездил туда и завещал родному Магдален-колледжу личную библиотеку, сокровищницу утраченных знаний, а потому, что Пеписа мы читаем с таким же удовольствием, что и наши предшественники. Эти дневники сына лондонского портного, который дослужился до секретаря Адмиралтейства и президента Королевского общества, дает такое яркое и увлекательное описание своей повседневной жизни, что мы словно видим его 25 мая 1668 года, когда он приехал в Магдален-колледж, где «выпил вдоволь пива, которое порадовало меня как лучшее, какое я когда-либо пил».

Только в xviii веке встречаем мы первого значительного романиста, учившегося в Кембридже – «прискорбная потеря» четырех лет жизни, как он сам назовет время учебы. Лоренс Стерн получал стипендию в Джизус-колледже, постоянно нуждался и считался лентяем в среде еще больших лентяев, чью псевдоученость он пародирует в «Тристраме Шенди» – романе, который сам по себе является одним грандиозным лирическим отступлением. Стерн использовал время оптимально – читал все, что не имело прямого отношения к учебе, но что он сам считал полезным, в том числе Сервантеса, Свифта и Рабле. Последнего он изучал в первом внутреннем дворе колледжа под ореховым деревом, которое его друг Джон Холл-Стивенсон описал следующим образом: «Оно бросает тень во все углы, / И в сумраке неисчислимых лет / Блуждает ум среди следов былых / И ощупью находит путь на свет».

Следуя стерновскому принципу отступлений, мы тоже обратимся к деревьям кембриджских поэтов: история литературы в дендрологическом аспекте необходима хотя бы для того, чтобы все мы разом не бросились к мильтоновской шелковице. «О, дорогого Кембриджа поля, скажите беспристрастно, / Ведь в травах у себя вы нас видали часто? / Да было ль дерево хотя б одно средь вас, / Не знавшее, что страсть настигнет нас?» – так в 1656 году лирик и член Тринити-колледжа Абрахам Коули оплакивал смерть университетского друга Уильяма Гарвея. Насквозь элегические корни и у кипарисов в саду Крайстс-колледжа; они выращены из семян того самого кипариса, который растет на могиле Шелли в Риме. Ясени в саду колледжа, которые Уильям Вордсворт студентом навещал лунными зимними ночами: «Один, под чудным сим творением земным», как он писал в «Прелюдии». Этого «чудного дерева» нет больше в саду Сент-Джонс-колледжа; вместо него мы увидим молодые ясени в бочках возле часовни. Но мы, как и Генри Джеймс, можем восхищаться старым конским каштаном, чьи могучие ветви, склоненные к земле, закрывают собственные корни и становятся мощнее, чем ствол – «одна из самых потрясающих достопримечательностей сада Тринитихолла», – писал искушенный в деревьях американский писатель. Однако самый красивый памятник поэту вы найдете в Баксе, когда цветет вишневая аллея, которую посадили члены Тринити-колледжа в память об одном из них, о лирике А. Э. Хаусмане: «Из всех деревьев вишня краше всех, / Окутал ветви белый цвет, как снег, / Все в белом встали вдоль тропы – девицы / В ожидании Светлой Седмицы».

Завершая дендропоэтический экскурс, мы находим тис, который возвращает нас в xviii век. Это дерево Томаса Грея и его «Элегии, написанной на сельском кладбище» (1751), вечнозеленое тенистое дерево меланхоликов и мертвых. Как и сельские жители в его элегии, «чуждые смут и волнений безумной толпы»[84], Грей в бытность свою членом Пемброк-колледжа жил как улитка в своем домике. «Кембридж – восхитительное место, и сейчас здесь никого нет, – писал он своему другу в августе 1760 года. – Думаю, оно бы тебе понравилось, если бы ты понял, какое оно без обитателей. Это они, уверяю тебя, составляют ему дурную репутацию и все портят». Если не считать нескольких путешествий, всю свою жизнь он провел в Кембридже – самый странный и загадочный университетский отшельник своего времени. Мало кто из английских поэтов оставил так мало стихов, как Грей. Тем не менее эти несколько стихотворений цитируют чаще, чем строки любого другого английского лирика xviii столетия. Кладбищенская элегия Грея, совершенная по звучанию и форме, соединяет в себе классические стилевые элементы с новым ощущением природы и выражением чувств эпохи романтизма, предвестником которой и считается Грей.

В георгианском Кембридже для искушенной в пьянстве, тщеславной и завистливой ученой клики колледжа Грей был аутсайдером, чью писательскую сдержанность, по мнению Лесли Стивена, уколы коллег только усиливали, «как если бы певчая птица собралась высиживать птенцов в осином гнезде». К его немногочисленным друзьям в колледже принадлежал Горацио Уолпол, а к соперникам – эксцентричный Кристофер Смарт, который однажды заметил: «Грей ходит, словно наложил в штаны, и выглядит так, будто нюхает это». Однако лирик Кристофер Смарт заслуживает больше, чем просто упоминания в связи с Греем. Он писал стихи редкой, трепещущей, надломленной интенсивности, напоминающие стихи Горация, и псалмы; их пульсирующий ритм и религиозный экстаз взрывал традицию, которой придерживался Грей, сдержанный как в жизни, так и в творчестве. Смарт, поэт и религиозный фанатик, провел много времени в сумасшедшем доме и закончил свои дни в долговой тюрьме.

В пасмурный октябрьский день 1787 года некий первокурсник гордо въехал в свою новую квартиру в Сент-Джонс-колледже. Он, говоря его же словами, «селянин с севера», спустился с холмов Озер ного края на самую плоскую из равнин и нашел себе «уединенный уголок», укромный закуток над кухней в первом внутреннем дворе. Его «невзрачная келья» сегодня перестроена в конференц-зал и называется залом Вордсворта. В 1791 году, когда Вордсворт покинул Кембридж, к учебе в Джизус-колледже приступил Сэмюэль Тейлор Кольридж. Они встретились лишь четыре года спустя, подружились и стали вместе создавать историю английской литературы.

Эти Диоскуры английского романтизма, давно канонизированные авторы лирических баллад, в учебе показали себя не лучшим образом. Кольридж ушел из университета раньше срока, даже без экзаменов; Вордсворт закончил учебу «без отличия» (в то время как его младший брат Кристофер стал ректором Три нити-колледжа). Обоих стеснял распорядок жизни колледжа. Посещение часовни было обязательным два раза в день, а за каждое отсутствие на церковной службе назначался двухпенсовый штраф, что позволило Кольриджу заметить: «Я был необыкновенно религиозен по экономическим соображениям».

Кембридж не повредил английским романтикам. Часовня Кингз-колледжа и собственный портрет вдохновили Вордсворта на сонеты, хотя едва ли лучшие в его творчестве. Единственное же официальное стихотворение, которое он написал, будучи поэтом-лауреатом – ода на вступление в должность канцлера университета принца Альберта в 1847 году, – оказалось весьма слабым, а три года спустя Вордсворт умер. Но гениальная панорама Кембриджа разворачивается в «Прелюдии», насыщенной яркими впечатлениями, ожиданиями, страхами, разочарованиями, которые Вордсворт разделил с целыми поколениями студентов: «Я был Мечтатель, а они – мечта». Этот отрывок в его поэтическом произведении, шестой книге, носит прекрасное название «Кембридж и Альпы». На самом деле, именно горы, а не книги, открыли автору глаза на возвышенную природу воображения. «Прелюдия», ключевое произведение английского романтизма, посвящено Кольриджу, который наделал в Кембридже больше шума, чем тихий Вордсворт.

Воодушевленный французской революцией, Кольридж весной 1793 года присоединился к протестующим студентам, выжегшим на священной лужайке колледжа слова пламенного лозунга «Свобода и равенство». Кольридж со своими друзьями пугал консервативный истеблишмент одной своей якобинской внешностью: длинные локоны и полосатые панталоны вместо коротких шелковых штанов и напудренных париков. Если еще в первый год своей учебы в колледже он получил золотую медаль за греческую оду о работорговле, то теперь он вместе со своим оксфордским другом Робертом Саути опубликовал стихотворную драму о Робеспьере.

Однако это взволновало университетские власти гораздо меньше, чем дезертирство Кольриджа из храма науки в драгунский полк, куда он записался под псевдонимом Сайлас Томкин Комбербах, скрываясь от кембриджских кредиторов. После возвращения университет назначил ему наказание в виде месяца ареста и перевода девяноста страниц с греческого. Не удивительно, что Кольридж с Саути хотели эмигрировать в Америку, чтобы основать там идеальную коммуну пантисократов. Этим планам не суждено было сбыться, что стало удачей для английской литературы.

Героем университетского фольклора стал и лорд Байрон, самый юный в кембриджском трио романтиков. В отличие от Кольриджа и Вордсворта, получавших стипендию как студенты из бедных семей, Байрон пользовался всеми привилегиями студентов-аристократов. Он трапезничал в вышитой золотом мантии за столом донов Тринити-колледжа, держал карету с четверкой лошадей, ливрейных лакеев и, поскольку собаки в колледже были запрещены, имел ручного медведя по кличке Брюн. Юный лорд водил его на цепочке гулять и на вопрос, что собирается с ним делать, отвечал: «Он будет профессором». Своему тьютору он сообщил, что у него нет ни пристрастия к математике, ни намерения «блуждать в лабиринтах метафизики». Нет никаких сомнений, что именно лорд Байрон установил планку эксцентричности для целых поколений студентов.

Кембридж отличался «бесконечным водоворотом развлечений», как писал Байрон в 1807 году: «Какая жалкая участь: только и делать, что заводить любовниц, врагов и сочинять стихи!» У читателя его писем складывается впечатление, что в Кембридже он научился прежде всего боксу и фехтованию, а занимался в основном азартными играми, охотой, плаванием и теми утехами, которые наградили его гонореей. Но все же Байрон не был столь праздным, как можно вынести из названия его сборника стихов «Часы досуга». За маской аристократической небрежности прячется честолюбивый студент, который переводит Вергилия и Анакреонта, пишет роман и в восемнадцать лет издает первый стихотворный сборник – «Стихи на случай» (1806). В ранней лирике Байрон подражает Александру Поупу и анакреонтикам, пишет традиционные фривольные стихи, в которых, однако, уже сквозит та мелодичная мировая скорбь, которая станет фирменным знаком байроновской поэзии. Когда он несколько лет спустя, в 1814 году, снова приедет в Кембридж, его будут чествовать в Сенате бурными овациями. Он вернется известным на всю Европу автором «Паломничества Чайльд Гарольда», стихотворного эпоса о романтическом герое и его страстях, гениально переведенного на немецкий язык Генрихом Гейне. Именно эту книгу Байрон держит в мраморной руке, стоя на цоколе в библиотеке Тринити-колледжа.

В Кембридже, по словам Байрона, он провел «может быть, самые счастливые дни» своей жизни. Существенный вклад в это счастье внес пятнадцатилетний певчий из его колледжа, Джон Эдлтон, с которым Байрона связывала, как он писал, «сильная, но чистая страсть». Иметь в бойфрендах мальчиков из хора – тоже традиция Тринити-колледжа, да и вообще гомоэротические связи образовывали в мужском мире колледжей своего рода естественное подводное течение, как впоследствии происходило и в женских колледжах. После ранней смерти своего друга Байрон посвятил ему элегию «К Тирзе».

Еще более известной стала другая дружеская связь, которая началась в том же колледже и закончилась плачем у гроба, тронувшим всю викторианскую Англию.

В 1828 году Альфред Теннисон – близорукий, длинноволосый, несколько робкий студент Тринити-колледжа – познакомился с младшим соучеником, которого вскоре полюбил сильнее, чем ручную змею, жившую у него в комнате. Артур Генри Хэллам, способный к языкам и красноречивый, как и Теннисон, почитал романтиков. Они оба были «апостолами», вместе путешествовали и были счастливы в Кембридже. Внезапная смерть двадцатидвухлетнего Хэллама в 1833 году потрясла Теннисона. В том же году он начал In Memorian A. H. H. – лирический траурный труд, который в конце концов включил в себя сто тридцать два стихотворения – одна из самых больших элегий в английской литературе, которую Т. С. Элиот назвал «поэзией отчаяния, но отчаяния в религиозном смысле». Солдаты и вдовы находили утешение в этих стихах, как и королева Виктория после смерти принца Альберта. В год выхода этой книги, в 1850 году, Теннисон вслед за Вордсвортом стал поэтом-лауреатом, а в 1884 году ему был пожалован титул лорда.

Читать лорда Теннисона сейчас? Непременно, ведь это был гипнотической силы художник, и в форме, и в звуке стиха, выразительный и тревожный голос эпохи. Только прочитайте «Тифона», одно из красивейших стихотворений, которое он начал еще студентом до того, как 1831 году покинул Кембридж, так и не получив ученой степени. «Тифон» – драматический монолог человека, который стареет и не может умереть, потому что боги пожаловали ему бессмертие, но не вечную молодость – «жестокое бессмертие», приобретающее удивительную актуальность в эпоху биогенетики.

Характерным представителем викторианской эпохи был и Эдвард Бульвер-Литтон. Он находил, что Кембридж «чересчур академичен». Благодаря своим историческим романам «Последний день Помпеи» и «Риенци» (которым зачитывался Рихард Вагнер, сделавший из него оперу) Бульвер-Литтон стал самым высокооплачиваемым писателем xix века. Теперь нам напоминает о нем лишь премия, названная его именем, за самое неудачное начало романа.

В своем первом бестселлере «Пэлэм, или История джентльмена» (1828), который ввел в модный обиход так называемую школу серебряной вилки (романов о жизни высшего общества), он рассказывает историю молодого денди Генри Пэлэма, одной из престижных остановок которого был Кембридж: «В моей комнате стояло фортепиано, а частная бильярдная комната находилась в поселке в двух милях оттуда; курсируя между этими двумя способами времяпрепровождения, я отточил свой разум в большей степени, чем можно было ожидать. Но, сказать по правде, от этого места разило вульгарностью».

В отличие от Бульвер-Литтона, его сверстник Уильям Мэйкпис Теккерей, автор общественно-сатирических произведений, по сей день считается одним из главных романистов эпохи. Студенческая жизнь автора «Ярмарки тщеславия» (1848) и «Книги снобов» (1849) в Кембридже была похожа на жизнь героя его романа «Пенденнис» (1848–1850). Он пил, играл, что ни день фехтовал и через пять триместров покинул университет весь в долгах и без надежды на успешную сдачу экзаменов.

С университетских времен Теккерей остался дружен со стариной Фицем (так он называл его), бывшим коллегой по Тринити-колледжу Эдуардом Фицджеральдом, которого в 1859 году знаменитым сделала книга, написанная не им, но переведенная столь блистательно, что авторство книги на английском языке было отдано ему: «Рубайат» перса xii века Омара Хайяма. На побережье Восточной Англии старина Фиц продолжал студенческое бытие как блестящий бездельник, восторгавшийся сильными моряками, если только они походили на «мраморные статуи Фидия в голубых штанах и шерстяных фуфайках». Первый опубликованный Фицджеральдом труд – «Евфранор» (1851) – представляет собой платонический диалог двух кембриджских студентов за пивом и бильярдом в «Трех бочках» о радостях юности и узколобости английского университетского образования.

Из множества писателей, учившихся в Кембридже, ни один не отрицал влияния университета на свое развитие столь категорически, как Джон Каупер Поуис: «Университет не оказал ни малейшего влияния на мой вкус, разум, философские взгляды или характер». По его словам, он был ничем не обязан Кембриджу, но всем – Кембриджширу. Дорога в Или, деревенские кладбища, свекловичные поля, пойменные луга по пути в Гранчестер с их тополями и ивами – «вот мои тьюторы, мои сотоварищи, мои библиотеки, лекционные залы; вот мои готические храмы!». Долгие одинокие прогулки с дубовым посохом по имени Святыня пробудили в Поуисе, который изучал историю в Корпус-Кристи-колледже, но сначала хотел стать священником, литературный дар, «своего рода видение по дороге в Дамаск». Сорок лет спустя в автобиографии 1934 года он опишет это «невыразимое чувство радости спокойного, отрешенного, опьяненного ветром, напоенного воздухом духа», экстаз стихийного познания природы и вещей. В Кембридже с точки зрения поэтики начался путь рассказчика мифических историй Джона Каупера Поуиса.

Самые красивые и остроумные описания Кембриджа принадлежат перу женщины, которая никогда в Кембридже не училась. Ее отец там преподавал, там учились ее братья, и даже со своим будущим мужем она познакомилась в колледже. Без Кембриджа из дочери сэра Лесли Стивена не получилось бы Вирджинии Вулф. Даже кружок «Блумсбери» начинался в Кембридже.

Весной 1900 года Тоби Стивен пригласил своих сестер Вирджинию и Ванессу в свой колледж на майский бал. Они приехали, появились – как в чеховской пьесе – «в белых плать ях и больших шляпах, в руках зонты от солнца; от их красоты буквально замирал дух». Так Леонард Вулф описал свою встречу с Вирджинией Стивен и ее сестрой в комнате друга по Тринити-колледжу. Там и Ванесса впервые встретилась со своим будущим мужем, Кливом Беллом. В его комнатах, в Новом дворе Тринити-колледжа, собирались члены Клуба любителей чтения, чтобы декламировать стихи Мильтона, Шелли и собственные. Вместе с Кливом Беллом в это «Общество полуночников» входили и Леонард Вулф, и Тоби Стивен, и Литтон Стрэчи – ядро будущей группы «Блумсбери». Приходили друзья из Кингз-колледжа – Эдуард Морган Форстер и Джон Мейнард Кейнс, члены пресловутого тайного общества «апостолов», куда в 1902 году были приняты также Леонард Вулф и Литтон Стрэчи. Их связывала безоговорочная вера в разум, интеллектуальную честность, полную открытость как в личных, так и в сексуальных отношениях. По завершении учебы группа кембриджских друзей нашла новое место для встреч – в доме двух сестер Стивен в Лондоне, в районе Блумсбери. А Кембридж получил иронический титул Блумсбери-на-Кеме. «Нет в мире места прекраснее», – писала Вирджиния Вулф в 1904 году. Она любила Кембридж и ненавидела его как олицетворение мужского мира. Лондон был местом ее рождения, но родным для нее стал Кембридж. Ее отец, сэр Лесли Стивен, студент, а потом и член конгрегации Тринити-холла, прототип викторианского ученого, был для Вирджинии Вулф образцом «аналитического духа Кембриджа» и одновременно – олицетворением чувственной недостаточности. Амбивалентность этого места, как и собственного происхождения, она ощущала всю жизнь. «Я рождена в полярном краю Кембриджа, – писала она в 1930 году Этель Смит, – и даже без университетского образования принадлежу к этой тупой аскетичной, пуританской расе».

Вирджиния Вулф снова и снова приезжала в Кембридж и описывала его. Поначалу она ночевала у своей тетки Каролины, прозванной Квакершей, в доме № 33 на Гранчестер-стрит, а потом в Ньюнэм-колледже, где ректором была ее дальняя родственница из клана Стивенов.

В октябре 1928 года Вирджиния Вулф прочитала студенткам Ньюнэм-колледжа лекцию «Сестра Шекспира: женщины и литература» и неделю спустя лекцию на ту же тему в Гёртон-колледже по приглашению тамошнего клуба студенток ODTAA Society (акроним One Damned Thing After Another – одна чертовщина за другой). «Я вежливо советовала им пить вино и обзавестись собственной комнатой, – писала она в своем дневнике. – Я чувствовала себя старой и перезревшей. Никто не проявлял ко мне уважения». Эти кембриджские лекции легли в основу ее эссе «Собственная комната» (1929), благодаря своим экскурсам в андрогинность ставшее классическим, и не только для феминистского взгляда на литературу.

«Наверное, Кембридж слишком уж похож на пещеру». Но как бы сурово Вирджиния Вулф ни критиковала этот рассадник мелкой зависти и суетности, она же соблазнительно описала радости жизни в Кембридже, особенно в третьей главе романа «Комната Джейкоба» (1922). Она как будто попыталась подарить своему брату Тоби, умершему в 1906 году от тифа, вторую, выдуманную жизнь в качестве Джейкоба Флендерса, который в том же 1906 году начинает учебу в университете, живет в Тринити-колледже и погибает в Первую мировую войну. Вирджиния Вулф неподражаемо описывает высший свет Кембриджа – это шедевр импрессионистской иронии – освещенный вечерний колледж и доны, гротескные светочи науки вроде Эразма Коэна, потягивающего портвейн и декламирующего латинские стихи так мелодично, «словно латынь была вином на его губах… Сам Вергилий нигде бы не услышал ничего подобного». И Сопвит, тьютор с серебряным языком: «Он говорил, говорил, говорил – как будто можно проговорить все – сама душа соскальзывала с его губ тонкими серебряными дисками, растворяясь в головах молодых людей, как серебро, рассеиваясь, как лунный свет. О, как долго они будут это помнить, как пристально будут вглядываться в прошлое даже в глубоком маразме».

Литтону Стрэчи очень хотелось стать одним из знаменитых донов, карикатуру на чей внешний облик сам он являл собой еще в студенческие годы. Стрейч, как его называли, был бледен, близорук, болезненно худ, слегка истеричен, невероятно высок «и мог бы стать выше еще раза в два, если бы не клонился вниз, как вялая спаржа», – заметил как-то Сесил Битон. Литтон Стрэчи, обладатель фальцета и пламенно-рыжей бороды, еще многие годы после выпускных экзаменов появлялся в Кембридже, идеальном месте для духовных и гомоэротических исканий: «Кембридж, чьи монастыри всегда освящены поэзией и здравым смыслом». Осознав тщетность попыток стать профессором Тринити-колледжа, он написал книгу, принесшую ему славу: «Выдающиеся викторианцы» (1918), шедевр критического обращения с национальными героями. Остаток жизни профессор без кафедры провел между Кембриджем, «Блумсбери» и читальным залом Британского музея, в браке втроем с художницей Дорой Каррингтон и ее мужем.

«Наверное, выдумать хорошую жизнь так же трудно, как ее прожить». Эту фразу своего друга Литтона Стрэчи романист Э. М. Форстер мог только подтвердить. В кругу «апостолов»

Литтон Стрэчи прозвал его Кротом за робость и неприметную внешность. Роскошные экранизации его романов – «Путешествие в Индию», «Конец Говарда» и другие – не скрывают главного внутреннего конфликта его жизни, гомосексуальности, наделившей его способностью описывать любовь вне жестких нравственных и классовых рамок. Лишь после смерти Форстера в 1970 году в его комнатах в Кингз-колледже был найден начатый в 1913 году роман «Морис». Морис, узнав о любви к нему студента-аристократа, был «потрясен до самых глубин своей провинциальной души». Форстер же наиболее личным своим произведением считал роман «Самое длинное путешествие» (1907), воспевающий Кембридж и главные его ценности – дружбу и эстетический опыт, ценности «Блумс бери».

Великим их приверженцем был кембриджский философ, «апостол» Джордж Эдвард Мур, чей труд «Принципы этики» вышел в 1903 году. Мур, дон Тринити-колледжа, который «преследовал истину с упрямством бульдога и безупречностью святого» (Леонард Вулф), значительно способствовал открытости общества по отношению к гомосексуализму. Для таких студентов, как Кейнс и Форстер, он был освободительным голосом разума, фигурой почти мессианской. «То, что Кембридж полон друзей, придает ему магические свойства, – писал Форстер. – Люди и книги укрепляют друг друга, разум соединяется с чувствами, умозрительные построения наполняются страстью, а дискуссия благодаря любви становится глубже». Прочитав по приглашению в Кембридже несколько лекций, в 1946 году Форстер вернется в свой колледж, чтобы остаться там до конца своих дней, – «голубой мотылек», как назвала его Вирджиния Вулф, нашедший свой кокон на лестнице А Кингз-колледжа.

На лестнице А в 1906 году обретался какое-то время в начале своей учебы и Руперт Брук, пока не переехал в Гранчестер. Это легендарный в Англии персонаж, столь же переоцененный, как и его стихи. Став вторым национальным героем, вышедшим из Кембриджа, «вторым Байроном», Руперт Брук им все же не был. Он умер молодым и красивым, как Мерилин Монро, в Первую мировую войну. «Он весь был таким, какими должны быть самые достойные сыновья Англии» – этот отзыв Черчилля в The Times в 1915 году канонизировал легенду, которая превратила поэта-солдата и германофоба в символ поколения. «Самый красивый молодой человек Англии», как назвал его У. Б. Йейтс, был действительно неотразим, особенно для мужчин. «Младой златоволосый Аполлон / Стоит задумчиво у битвы на краю; / В своем величии не может ведать он, / Что вечности отдаст судьбу свою» (Френсис Корнфорд).

Но как бы хорошо ни соответствовал Гранчестерский Аполлон андрогинным идеалам «Блумсбери», он не был пацифистом, как другие «апостолы». До 1980-х годов xx века рукопись с его патриотическими сонетами военного времени лежала в витрине перед памятником погибшим членам Кингз-колледжа. Сейчас голос этого потерянного поколения мы узнаем скорее в антивоенной поэзии сотоварищей Брука, таких как Зигфрид Сэссон или Уилфрид Оуэн, испытавший на себе ужас траншей и погибший в двадцать пять лет во Фландрии. Слава Брука основывается на одном-единственном стихотворении – «Старый дом священника в Гранчестере», гениально-сентиментальном гимне Англии. Впрочем, его наставник Литтон Стрэчи назвал это стихотворение «чертовски жеманной стряпней».

Если почитать переписку Руперта Брука с Джеймсом Стрэчи, младшим братом Литтона, создается впечатление, что кембриджские студенты в то время думали только о трех вещах: альпинизме, социализме и сексе. Один из красивых молодых людей, принадлежавших к кругу «королев Кингз-колледжа», студент-историк Джордж Мэллори, погиб в 1924 году на вершине Эвереста. Знаменитый дон Кингз-колледжа, историк Оскар Браунинг, который интересовался молодыми людьми не только как педагог, алкеевой строфой написал оду пенису: «О, товарищ наших дней, / Царь, сильнейший средь мужей, / И обитель всех скорбей…».

Даже такой раскрепощенный автор, как Д. Г. Лоуренс, посетив в 1915 году Тринити-колледж, почувствовал себя на редкость чужим в кругу «апостолов» и в его атмосфере гомосексуального флирта («Я съездил в Кембридж и невыразимо его возненавидел»). Лоуренс горько разочаровался в Мейнарде Кейнсе и других донах, чей образ мысли и жизни показался ему нестерпимо эстетским в сравнении со зверствами мировой войны. Он писал Бертрану Расселу, принимавшему его в Кембридже, что не может выносить этот «запах разложения и затхлости»: «Откуда у таких больных людей берется их душевный подъем? Лучше бы им умереть». Т. С. Элиот, напротив, в том же 1915 году приезжавший читать доклад, нашел, что обитатели Кембриджа – «серьезные, усердные и тупые плебеи». Всяк судит на свой лад, и красота находится в глазах смотрящего.

В Первую мировую войну многие добровольцы носили в солдатском ранце томик стихов, выпущенный еще в 1896 году, но обретший популярность позднее и сохранивший ее до сих пор: «Парень из Шропшира», элегические стихи о сельской Англии, о напрасной любви и ускользающей юности – о «стране утраченного счастья». Автор этих вариаций на тему утраченного времени, Альфред Эдвард Хаусман, был видным ученым-латинистом и с 1911 года преподавал в Кембридже. Своими пасторальными, балладными, горестно-сладкими строфами он создал образец для георгианских поэтов круга Руперта Брука. Однако для Т. С. Элиота и лириков модерна он еще при жизни стал анахронизмом. Двадцать пять лет жил Хаусман в Тринити-колледже, издал пятитомное собрание сочинений Манилия и всего один тоненький сборник собственных стихов. А. Э. Хаусман был poeta doctus (ученый поэт, чьи стихи предназначены для узкого круга людей) и холостяк, подобно Томасу Грею, замкнутый человек, глубоко прятавший свои страсти как в лирике, так и в личной жизни. «Он сделал выбор быть сухим, как пыль, / И запер слезы, как письмо в комоде. / Еда была его публичной страстью, тайной – гниль: / Насилие и бедность на свободе», – написал У. Х. Оден в сонете об А. Э. Хаусмане. Лишь через шестьдесят лет после его смерти, в 1996 году, память А. Э. Хаусмана была увековечена в уголке поэтов Вестминстерского аббатства памятным окном, которое установит его известнейший кембриджский ученик, переводчик Фукидида и консервативный политик Енох Пауэлл.

К писателям, ценившим стихи А. Э. Хаусмана при его жизни, относился и Владимир Набоков. Студентом он регулярно встречал меланхоличного дона с висящими усами за профессорским столом Тринити-колледжа – фигуру из другого мира. Юный Набоков, эмигрант из имперского Санкт-Петербурга, с 1919 года учился в Кембридже, сначала изучал зоологию, потом французскую и русскую филологию. С прустовской насыщенностью описывает он в своей биографии эти первые годы в изгнании как прошедшие под знаком всеобъемлющего стремления «стать русским писателем» («Другие берега»). Можно было бы подумать, что Набоков в те времена посвящал себя в основном футболу, гребле и «множеству увлечений», словно хотел выдуманному дяде Генриху дать право быть уверенным, «что эти три года плавания по кембриджским водам пропали даром» («Подвиг»).

На самом деле за годы студенчества Набоков успел многое. Он написал первое сочинение по энтомологии («Некоторые замечания о чешуекрылых Крыма»), первым перевел на русский язык «Алису в Стране чудес» (а позднее оговорил Льюиса Кэрролла, назвав его первым Гумбертом Гумбертом), писал также рецензии, переводил стихи Руперта Брука, писал и собственные, «довольно стерильные вирши». В 1921 году Набоков с теннисной ракеткой, боксерскими перчатками и дипломом с отличием вернулся к своей семье в Берлин, тогдашний центр русской эмиграции. В эмигрантской среде 1920-х годов между Кембриджем и Швейцарией разыгрывается действие его романа «Подвиг» (1930), герой которого Мартин Эдельвейс, лучшие моменты, как и сам Набоков, пережил, стоя в воротах за Тринити-колледж.

История литературы – всегда и история несостоявшихся встреч. Когда Набоков покинул Кембридж, Кристофер Ишервуд только начинал учиться; а в Берлине, куда тот тоже в конце концов переехал, их пути пересеклись, не задев друг друга. Берлин в романе Ишервуда, легшем в основу фильма «Кабаре», так же отличается от набоковского Берлина, как кембриджские сценки Набокова от ишервудовских. В литературной автобиографии «Львы и тени» (1938) Ишервуд рисует анархистский мир, противостоящий академическому Кембриджу – городу мертвых, Мортмеру, как он его называет, населенному некрофилами, порнографами, парвеню и копрофагами, – такое вот сюрреалистическое сведение счетов с собственными, не слишком счастливыми студенческими годами. «Когда он пришел на экзамен, – сообщает его друг Стивен Спендер, – он на все вопросы отвечал дольником и белым стихом. И добился своей цели – исключения из университета».

Еще в Кембридже Малькольм Лаури, тогдашний студент колледжа Св. Екатерины, написал свой первый роман «Ультрамарин» (1933), герой которого Гилиот слышит от своего тьютора такие слова: «Вы вовсе не такой необыкновенный, каким себя считаете!» Между тем тьютор Лаури все-таки засчитал этот роман в качестве диссертации. Следуя примеру своего друга, Лаури уже тогда бывал трезвым самое большее два-три часа в месяц, с блеском играя под столами в пивной на укулеле (гавайской гитаре). Снова и снова в его короткой, насыщенной кочевой жизни где-то в Мехико, как в романе «У подножия вулкана», обманчивые воспоминания возвращают его в годы учебы в колледже: «Ах, эти портовые колокола Кембриджа!»

Послевоенная литература началась в Кембридже любовной историей, трагичнее которой нельзя и представить. На вечеринке в феврале 1956 года впервые встретились Тед Хьюз и Сильвия Плат: «И тогда он с размаху поцеловал меня в губы… А когда он поцеловал меня в шею, я вцепилась зубами ему в щеку, так что он уходил из комнаты с залитым кровью лицом». Через три с лишним десятилетия в «Письмах ко дню рождения» к своей покойной жене Тед Хьюз упомянет об этом поцелуе, «который оставил след на моем лице еще на месяц, а во мне – на всю жизнь».

Сильвия Плат, стипендиатка Фулбрайта из Массачусетса, нашла свою «большую, опасную, сумасшедшую любовь», «невероятного мужчину», как писала она матери, который «изо дня в день ходит в одном и том же черном пуловере и вельветовой куртке, с карманами, набитыми стихами, свежей форелью и гороскопами». Тед Хьюз, выпускник Пемброк-колледжа и чемпион университета по стрельбе из лука, собирался перебраться в Австралию. Но ему досталась, как он выразился, «главная мужская роль в драме» Сильвии Плат.

Они поженились уже в июне 1956 года и поселились в квартире на краю Гранчестер-мидоуз (Элтисли-авеню, 55). Тед Хьюз работал учителем в школе Кольриджа, Сильвия Плат готовилась к экзамену по литературе в Ньюнэм-колледже, и оба писали главным образом стихи: «Мы изливали себя в словах». Кембриджские дневниковые записи Сильвии Плат светятся счастьем их общего воодушевления, а также фанатичным стремлением достичь вершины – в учебе, в литературе, в семейной жизни. Пять лет спустя она была побеждена своими навязчивыми идеями, и не из-за Теда Хьюза, а вопреки его стараниям. Самоубийство превратило ее в великомученицу, а его в чудовище, но это лишь искаженная феминистская трактовка бесконечно более сложной истории.

В середине 1960-х годов студенческие волнения коснулись и Кембриджа. То обстоятельство, что в столь привилегированном окружении могут вырасти лишь реформаторы, но не революционеры, австралийскому писателю Клайву Джеймсу казалось благом – при том даже, что себя он в те времена считал радикальным социалистом. Студенты из аристократических семей, как, например, его коллега Салман Рушди, приехавший из Бомбея и изучавший историю в Кингз-колледже, посещали не баррикады, а кино, смотрели Годара и Антониони, слушали Боба Дилана, Мика Джаггера и читали, по словам Рушди, наряду с Гербертом Маркузе еще и «двухголового парня, знакомого читателям Гюнтера Грасса как Марксэнгельс». Конфликты тех лет отразил Дэвид Хэйр в пьесе «Зубы и улыбки» (1975), действие которой происходит на богатом событиями балу в Джизус-колледже. Одновременно с Дэвидом Хэйром в Кембридже тогда учились драматурги Говард Брентон и Питер Шеффер, режиссеры Питер Холл и Тревор Нанн, актеры Дерек Джекоби, Иен Маккеллен и Эмма Томпсон.

Без сомнения, мир благодарен Кембриджу за нечто более веселое, чем революционеры, а именно – за комиков. Сатирический бум 1960-х годов начался с шоу-ревю Beyond the Fringe, написанного и исполненного четырьмя людьми: двумя из Оксфорда и двумя из Кембриджа. Впервые представленное в Эдинбурге, оно взяло Лондон штурмом и положило начало тенденции, которая привела от юмористического журнала Private Eye к феерии «Монти Пайтона». Из четырех участников Джонатан Миллер (Кембридж) получил степень доктора и является одним из лучших театральных и оперных режиссеров нашего времени. Алан Беннетт (Оксфорд) – один из ведущих драматургов Англии, Питер Кук (Кембридж) считался многими самым забавным комиком нашего времени, а Дадли Мур (Оксфорд) – талантливый концертный и джазовый пианист с успешной карьерой киноактера. Совместное выступление «Пита и Дада» было классикой в своем роде, но, к сожалению, оба ушли из жизни слишком рано.

Фестиваль Cambridge Footlights находился в самом центре этих событий. Это ежегодное мероприятие, которое по-прежнему является одним из главных событий Майской недели, было отмечено дебютами некоторых лучших английских авторов, включая Майкла Фрейна, исключительно разностороннего романиста и драматурга, чьи произведения варьируют от тонкого фарса в «Шуме за сценой» до интеллектуальных и научных сложностей «Копенгагена». Фредерик Рафаэль и Стивен Фрай (born to be Wilde[85]) тоже принимали участие в фестивале, но самыми блестящими комиками, выходившими на его сцену, конечно же, были звезды «Монти Пайтона» Джон Клиз, Грэм Чэпмен и Эрик Айдл. Абсурдистский, анархический юмор скетчей группы «Монти Пайтон», с момента премьеры на BBC в 1969 году превратившихся в культовый сериал, известный во всем мире, берет начало в бурлескной традиции студенческого театра.

Фестиваль начал свою историю с представления для обитателей кембриджского дома душевнобольных. Успех был таким, что в 1883 году студенты организовали кембриджский театральный клуб «Огни рампы». Они ставили мюзиклы в стиле Гилберта и Салливана, пантомимы и ревю. Мужчины исполняли и женские роли (студенткам позволили выходить на сцену лишь в 1957 году), но в отличие от Оксфорда, где актерам не разрешалось надевать женское платье, кембриджские «девушки» одевались так красиво, что традиция переодевания в женское платье стала отличительной особенностью «Огней рампы».

Скорее фарс, чем роман, являет собой и университетская сатира Тома Шарпа («Новый расклад в Покерхаусе», 1974). Над выжившими из ума донами, над новым ректором-реформатором, не пришедшимся ко двору, над грубым главным привратником Кухмейстером читатели смеялись тем громче, чем сильнее любили университет. «Сейчас уже все не то. И молодые джентльмены стали совершенно другими. Нет в них того шика. Не то что до войны. Теперь они, видишь ли, стипендии получают. Работают. Да разве в старые времена в Покерхаусе хоть один студент работал? Не до того было. И так забот хватало: выпивка, скачки….[86]» Бессмысленно выяснять, кто послужил моделью для ностальгической карикатуры староанглийского университетского величия. Хотя сам Том Шарп учился в Пемброк-колледже, отвечать за Покерхаус пришлось Питерхаус-колледжу.

Куда любопытнее мне кажется то обстоятельство, что действие подавляющего большинства кампусных романов происходит в Оксфорде, а не в Кембридже, несмотря на преобладание кембриджских авторов. Авторы детективов, действие которых происходит на территории университета, тоже находят благодарный материал в оксфордской среде (более криминальной? более живописной? более разнообразной?). Но самый животрепещущий вопрос: где учился Шерлок Холмс? В Оксфорде или в Кембридже? Доподлинно известно, что родившаяся в Оксфорде дочь кембриджских служащих Ф. Д. Джеймс дала имя своему детективу Адаму Далглишу в честь своей учительницы английского языка в Кембриджширской школе для девочек, мисс Далглиш.

Назовем некоторых выдающихся современных авторов, учившихся в Кембридже, не расставляя их по ранжиру: обладательницы Букеровской премии Пенелопа Фитцджеральд и Антония С. Байетт, ее сестра Маргарет Дрэббл, лирик Том Ганн, Джеффри Хилл, Джон Холлоуэй, Майкл Хоффман, романисты Себастьян Фолкс, Роберт Харрис, Ник Хорнби, Грэм Свифт, Говард Джекобсон и Ален де Боттон, чью книгу «Как Кембридж может изменить вашу жизнь» мы с нетерпением ждем. В 1999 году свежеиспеченная выпускница Кингз-колледжа Зэди Смит дебютировала со своим романом «Белые зубы», который сделал эту двадцатичетырехлетнюю писательницу англо-ямайского происхождения литературной звездой.

С тех пор как сэр Артур Квиллер-Коуч в 1912 году возглавил молодую в то время кафедру английской литературы, в Кембридже стали преподавать все более известные историки литературы: от таких корифеев шекспироведения, как Джордж Райлендс и сэр Фрэнк Кермод, до страстной феминистки Джермейн Грир. Многие из них стали литературными гуру для целых поколений студентов, харизматичными, как Ф. Р. Ливис или Джордж Стайнер. И даже самая большая на сегодняшний день биография Гёте была написана не немецким германистом, а Николасом Бойлем, членом Магдаленколледжа. Первым писателем, ставшим в 1867 году почетным доктором литературы Кембриджского университета, был окс фордец Джон Рёскин. Из немцев эту почетную степень пока получили лишь двое – в 1953 году Томас Манн и в 1991 году Стефан Гейм. «Редкое явление – двойная докторантура в Окс форде и Кембридже», – заметил тогда Томас Манн в своем дневнике. И там же: «Скудный обед, сносное жилье».

В сфере публицистики выпускники Кембриджа также играют весьма заметную роль: обозреватели и репортеры Нил Эшерсон, Джон Симпсон, Роджер Скратон, Мартин Белл, Саймон Хогарт и биограф Сэмюэля Пеписа Клер Томалин; основатель и издатель журнала «Лондонское книжное обозрение» Карл Миллер; звезды телевидения Дэвид Фрост и Джереми Паксмен – и это только самые известные. Все издатели легендарного сатирического журнала Punch с 1874 по 1932 год вышли из Кембриджа; многие еще раньше снискали свои первые журналистские лавры в «Гранте». Для этой студенческой газеты левша Рональд Сирл, родившийся в 1920 году в Кембридже, нарисовал свои первые карикатуры; полученными гонорарами он оплачивал учебу в Кембриджской школе искусств, где рисование ему преподавала внучка Дарвина Гвен Рейверат. В 1979 году издание «Гранта» возглавил Билл Бафорд, двадцатичетырехлетний стипендиат Кингз-колледжа из Калифорнии. Благодаря своим литературным открытиям он превратил выпускавшуюся с 1888 года студенческую газету в самый яркий литературный журнал Англии, получивший международное признание. В 1990 году Билл Бафорд вместе с журналом переехал в Лондон, а в 1995 году стал литературным шеф-редактором еженедельного журнала New Yorker – вполне кембриджская карьера.

Философский камень: архитектура и градостроительство

Ни одно сердце, думала она, не может остаться равнодушным к этому городу, где камни и витражи, вода и зеленые лужайки, деревья и цветы, вся их упорядоченная красота направлена на служение наукам.

Ф. Д. Джеймс. «Неженское дело» (1972)

Очарование Кембриджа не может найти объяснение исключительно в его архитектуре или ауре учености. Секрет его притягательности – нечто больше, чем сумма колледжей. Кембридж – эстетическое целое, сочетание несоизмеримых частей, как пьеса Шекспира, в которой есть и король, и шут, пафос белого стиха и грубая проза. Магия заключена в чередовании размеров и материалов, где уют уступает место величию, известняк соседствует с кирпичной кладкой, а фахверк с железобетонными конструкциями. Она заключена в классических колоннадах и лугах на берегу Кема, в стилистических контрастах и гармонии, которая как нигде видна в Баксе, парке с задней стороны колледжей. Ренессанс церкви Клэр, поздняя готика часовни Кингз-колледжа, классицизм флигеля Гиббса, романтизм новой готики Уилкинза – парад стилей на подиуме заливных лугов Бакса.

Архитектура Кембриджа – это прежде всего архитектура колледжей. В городе нет кафедрального собора, зато есть часовня колледжа, более царственная, чем собор в Оксфорде. Примерно в то время, когда Кингз-колледж достраивал свою часовню, на противоположной стороне улицы университет и город совместными усилиями обновили церковь Св. Девы Марии (Большей). Эта скромная приходская церковь, одновременно являющаяся и общей университетской, расположилась в тени часовни одного колледжа – противоречие, отражающее тогдашнюю расстановку сил. У многих колледжей были богатые покровители, с готовностью дававшие деньги на строительство, университет же в целом, слишком обезличенный, чтобы заполучить в спонсоры бывших учеников, оставался бедным. Лишь с 1730 года у него появилось достойное здание для церемоний – дом Сената. Только когда ученым-естествоиспытателям понадобились лаборатории, то есть с xix века, университет начинает активнее проявлять себя как застройщик. А что же город? Если не считать церквей, вклад Кембриджа в архитектуру даже меньше, чем какого-нибудь затерянного в пустыне эмирата.

При всех индивидуальных особенностях в архитектурном плане колледжи следовали общему образцу, отражавшему академическую форму жизни. Вокруг прямоугольного внутреннего двора, который в Кембридже называется court, а не quadrangle, как в Оксфорде, располагаются трапезная, часовня и библиотека, ректорская резиденция и жилой флигель для преподавателей и студентов. Крытая галерея, которую называют the screens (ее стены используют как доску для объявлений), ведет между трапезной и кухней во второй двор, а если необходимо, и в третий. Дворы колледжей образуют пассаж и располагаются один за другим, а позади них разбиты сады, где выращивали фрукты и овощи для кухни, а впоследствии были обустроены площадки для игры в боулинг и крокет. Таков основной образец, тема для множества вариаций, типологическое продолжение феодальной застройки.

Разработанный в Оксфорде план колледжа в Кембридже был воплощен лишь в 1448 году, при строительстве Куинс-колледжа. Его старый двор (как и двор Корпус-Кристи-колледжа) являет собой прекрасный пример полностью сохранившегося средневекового внутреннего двора. Здесь и поныне ощущается интимность, покой и безопасность, которые они предлагают, атмосфера уединения. Этот «домашний» двор являет собой скорее скромную версию большого двора Нью-колледжа в Оксфорде. Крестовый ход как центральный элемент монастырской и соборной архитектуры был воспринят Куинс-колледжем, хотя остальные кембриджские колледжи посчитали его излишним. Как в господских домах xiv – xv столетий, трапезная расположена здесь напротив въездных ворот, рядом с резиденцией ректора. В отличие от Оксфорда в Кембридже трапезная и часовня не обязательно соседствуют друг с другом.

В расположении помещений первые колледжи Кембриджа следуют лестничному принципу по образцу Оксфорда. Большинство преподавателей, как и студенты, обитали в одном помещении, где у каждого была своя ниша для занятий; в центре стояли truckle beds (кровати на колесиках разной высоты), которые ради экономии пространства задвигались одна под другую, собираясь в одну наподобие матрешки. За несколько помещений, связанных одной лестницей, и по сей день представляющих собой единое целое, были ответственны один или два члена колледжа – ядро будущей тьюторской системы.

«Город потных грез» – этот кембриджский каламбур был пародийным ответом Фредерика Рафаэля на возвышенные слова Мэттью Арнольда об Оксфорде, ставшие его вывеской: «Город грезящих шпилей». Какими бы роскошными ни были первые колледжи Оксфорда, Кембридж отличают большие привратные дома в тюдоровском стиле, триумфальные ворота в мир науки, от Куинс-колледжа, Крайстс-колледжа и Тринити-колледжа до орнаментального апофеоза Сент-Джонс-колледжа. Башни и бойницы, воинственные порталы и элементы геральдики отсылают нас к средневековой крепостной архитектуре; это своеобразный академический вариант замковой архитектуры, сигнализирующей: осторожно, это крепость науки.

Помимо символической функции ворота колледжа выполняли и другую, ограждая школяров от мира развлечений – от проституток, еретиков и враждебно настроенных горожан. В привратных домах, например, за входом в Куинс-колледж, часто располагалась казна колледжа, где хранили серебро и документы. О том, что теперешние привратники куда эффективнее падающей решетки, знает всякий, кого хотя бы один раз останавливали перед привратницкой с ужасающими словами: «Извините, мы закрыты».

Кембриджшир – кирпичная страна, а Кембридж – город кирпича. В привратных домах колледжей этот дешевый материал облагорожен. Жженый кирпич всегда получает шанс на карьеру там, где поблизости нет хороших разломов природного камня. Почти все здания в Кембридже до 1500 года построены из мягкого мелового известняка, разрабатываемого на холмах в юго-восточной части графства. Его было легко добывать в Черри-Хинтоне или в топях возле Рича, его легко обрабатывать, в чем можно убедиться, посмотрев на виртуозную надгробную часовню епископа Олкока в кафедральном соборе Или; правда, ему не хватает прочности и устойчивости к погодным условиям. В xvii – xviii веках многие колледжи обновили известняковые стены: фасады были облицованы по большей части кеттонским известняком кремового цвета, который использовался также для часовни Кингз-колледжа, при строительстве Клэр-колледжа, Тринити-колледжа и других зданий. Самый лучший кеттонский камень, оолит юрского периода, добывался в каменоломнях Нортгемптоншира и Ратленда; он стоил дорого и соответственно использовался экономно. На средневековых стенах Питерхаус-колледжа и Крайстс-колледжа или Тринити-холла толщина облицовки из кеттонского камня всего пять сантиметров. Альтернативой ему был жженый кирпич, и Куинс-колледж стал первым использовавшим в большом объеме красный кирпич в качестве облицовочного материала для стен из мягкого известняка. Триумф кладки из жженого кирпича – от привратных домов эпохи Тюдоров до орнаментализма викторианской эпохи, например, в Ньюнэм-колледже, – стал кембриджской традицией, которую в 1977 году с грандиозным размахом продолжил Робинсон-колледж, монументально процитировав архитектуру привратных домов с использованием разноцветного кирпича из Суонси.

Если вы посетите оба университетских города и сравните их, в глаза бросятся не только различия в строительных материалах. Если в Кембридже многие колледжи выходят на реку, то большинство колледжей Оксфорда зажаты между Хай-стрит и Брод-стрит, задами выходя на улицу. Кембридж – это «здания в ландшафте», как писал Николаус Певзнер, а «Оксфорд – ландшафт из камня». Оксфорд урбанизирован, а Кембридж имеет сельский вид: здесь есть рыночная площадь, но нет такой площади, как Редклифф-сквер. «Кембридж – несомненно, очень уютное, симпатичное местечко после мрачного великолепия Оксфорда – поистине буржуазное, в котором всегда можно найти утешение, во всяком случае на день-другой», – считал Литтон Стрэчи. Когда в 1951 году Кембридж по недоразумению получил городские права, сами кембриджцы были поражены. Этим жестом король Георг VI хотел отблагодарить за то время, которое он провел на реке Кем студентом Тринити-колледжа.

Места, подобные Кембриджу, дают прекрасную возможность совершить обзорную экскурсию по истории архитектуры, от англосаксонской колокольни Сент-Бенет до новейших лабораторий в стиле хай-тек. Перипетии эпохи Реформации привели к тому, что итальянский Ренессанс до Англии дошел поздно, проявившись в первую очередь в орнаментах и декоративных деталях, роскошнее всего – в решетке и скамьях на хорах часовни Кингз-колледжа (ок. 1535 года). В архитектурном плане большинство колледжей по-прежнему придерживались готических традиций. Пример Гонвилл-энд-Киз-колледжа, внедрившего новый стиль в средневековую атмосферу, лишь подтверждает это. Пилястры и фронтон Врат Добродетели (1567), полукруглые арочные ворота с барельефами Викторий на антрвольтах, как на римских триумфальных арках, – чистый Ренессанс, совершенно не типичный для елизаветинской архитектуры. Современницы Врат Добродетели – Врата Чести – цитируют обелиски и другие детали из книги болонского архитектора Себастьяно Серлио. В его весьма влиятельном труде L'Architettura (1537–1551) английские зодчие открыли для себя пять образцов античных ордеров колонн и все остальное, что может относиться к постантичному стилю.

Иниго Джонс ничего не построил в Кембридже, но здесь есть часть решетки для хоров, которую он создал в 1638 году для Винчестерского собора. Поскольку она не вписывалась в готическую обстановку, ее убрали в 1820 году, а в 1912-м выставили на верхнем этаже Археологического музея в Кембридже. В то время как Иниго Джонс в Лондоне призывал соотечественников к великой революции в восприятии классики, в Кембридже и после 1638 года строили стрельчатые окна и готические веерные своды, например, в привратном доме Клэр-колледжа. Одновременно этот колледж начал обновлять свой старый двор в стиле дворцов Ренессанса. Доны Крайстс-колледжа тоже захотели резиденцию в духе нового времени. Симметрично скомпонованное здание членов конгрегации (1640–1643) стоит в строгом и величественном уединении, демонстрируя то, что Джон Ивлин называл «строгая архитектура». Но потом появился человек из Оксфорда и показал кембриджцам, что он понимает под классикой. Это был Кристофер Рен – профессор астрономии, никогда прежде ничего не строивший.

В начале 1663 года, еще до того как в Оксфорде был заложен Шелдоновский театр, Кристофер Рен предложил своему дяде Мэттью Рену, члену Пемброк-колледжа, проект часовни. Это была очень скромная часовня с пилястрами, фронтоном, минимальным декором – первое чисто классическое здание Кембриджа. Кристофер Рен черпал вдохновение не только в книге Серлио, но и у современных ему французских и итальянских архитекторов, например у Бернини, с которым познакомился в Париже в 1665 году. Год спустя он предложил проект еще одной часовни для Эммануил-колледжа, уже с барочными элементами. Однако его шедевром в Кембридже стала библиотека Тринити-колледжа, строительство которой началось в 1676 году, когда сам Рен уже стал главным королевским архитектором. В здании библиотеки, грандиозном по замыслу, безупречно выполненном вплоть до мельчайших деталей, Рен придал палладианскому классицизму собственное звучание, которое ни с чем не спутаешь.

Мы встречаем в Кембридже и Николаса Хоксмура, ассистента Рена. В отличие от Оксфорда здесь ему не позволили воплотить ни один из монументальных проектов (начиная с 1713 года) в Кингз-колледже, в том числе большой двор девяносто на девяносто метров с крестовым ходом и колокольней, или реализовать честолюбивые планы в центре города. Если бы Хоксмуру позволили их осуществить, сегодня мы могли бы по главной аллее пройти вдоль всей улицы Петти-Кьюри от Крайстс-колледжа до часовни Кингз-колледжа, где по замыслу был предусмотрен forum academicum (академичесий форум) с колоннадой. Улицу Тринити-стрит Хоксмур тоже хотел расширить и украсить ее обелисками в стиле римской площади Navona – барочная Cantabrigia Romana (Римский Кембриджшир).

В экскурсиях по воздушным замкам есть прелесть. Представьте себе, как мог бы выглядеть небольшой город на болотах, если бы он в свое время доверился таланту Ланселота Брауна. Этот великий мастер английского садового искусства в 1779 году предложил превратить Бакс в один непрерывный парк. Вместо зигзагообразного маршрута по разделенным земельным участкам колледжей, вдоль реки Кем вились бы дорожки, приводившие к узкому озеру, и не было бы никакой Куинс-роуд с ее автомобильным движением. Отклонены были и проекты, которые предлагал в 1784 году Роберт Адам, находившийся тогда на вершине славы: новая университетская библиотека и круглая трапезная для Кингз-колледжа. То, что было построено в xviii веке, – лишь бледная копия.

И снова, как и в Оксфорде, воплотить часть проектов Хоксмура удалось Джеймсу Гиббсу. Его здание для членов конгрегации (1724–1732) наглядно демонстрирует (особенно если смотреть со стороны Бакса) контраст соседствующих стилей: классицизм Гиббса рядом с готикой часовни Кингз-колледжа, драматические перпендикуляры-вертикали рядом с вытянутой, спокойной горизонталью, белый портлендский камень флигелей колледжа рядом с теплым желтоватым кеттонским и йоркским камнем часовни – триумфальный ансамбль, поучительный пример смелой планировки. И дом Сената (1722–1730) с георгианским благородством выполненный Джеймсом Гиббсом – первое новое здание университета за более чем два столетия.

Один привратник рассказывал мне, что несколько студентов как-то ночью подняли на крышу дома Сената седьмую модель «Остина». Байки, подумал я, пока не прочитал «Ночных альпинистов Кембриджа». Эта классическая книга 1937 года описывает невероятные экспедиции любителей покорять фасады по кембриджским крышам и башням так, словно это восхождения на Эверест: Трещина Четвинда в Кингз-колледже, Кухонное плато в Тринити-колледже, Расщелина водостока в Новом дворе Сент-Джонс-колледжа. «Ночной альпинизм» – несколько замысловатый способ овладения пиками архитектуры колледжей, экстремальный студенческий спорт, удовлетворяющий альпинистское честолюбие на академической болотной равнине. В палитру достижений фасадных скалолазов входят и розыгрыши: например, заменить скипетр Генриха VIII на портале Тринити-колледжа ножкой от стула, а также акции протеста – скажем, растянуть между фиалами часовни Кингз-колледжа транспарант с надписью «Долой бомбу». Однако настоящее искусство лазания по крышам – это искусство ради искусства. Спрыгнуть из узкого окна викторианской угловой башни Киз-колледжа на кровельный карниз здания Сената и подняться назад, что гораздо труднее: этим так называемым прыжком дома Сената, традиционным испытанием на храбрость среди студентов Киз-колледжа, мы и завершим чествование Джеймса Гиббса.

Наряду с выдающейся фигурой Гиббса новый георгианский стиль в Кембридже внедряли два архитектора-любителя. Сэр Джеймс Бэрроу, ставший позднее ректором Киз-колледжа, предложил проект флигеля Питерхаус-колледжа в палладианском стиле (1738–1842) и украшенной пилястрами часовни Клэр-колледжа (1763–1769). Фасадом из тонкого тесового камня, окнами с фрамугами и щипцовыми крышами он в 1742 году итальянизировал главный двор Тринити-холла, придав ему новый облик в духе классицизма – своеобразная подтяжка для лица xviii века. Опыт Бэрроу вошел в архитектурную практику. Средневековье уходило в прошлое, а о защите памятников еще не было речи. Похожим образом в те времена модернизировались многие колледжи, которые не могли себе позволить строительства новых зданий: например, Крайстс-колледж и Эммануил-колледж, обновленные младшим коллегой Бэрроу Джеймсом Эссексом. За гладкими георгианскими фасадами с высокими светлыми окнами века Разума часто скрывались маленькие, облицованные темными панелями средневековые помещения.

В начале xviii века облик города заметно изменился. Средневековая архитектура Кембриджа почти исчезла. Вместо фахверковых домов с выступающими этажами появляются строения из жженого кирпича с классическими пропорциями. Одним из лучших примеров служит ректорская резиденция Питерхаус-колледжа (на другой стороне Трампингтон-стрит, прямо напротив колледжа), выполненная в стиле королевы Анны (1701). В Кембридже нет элегантных площадей и городских кварталов в форме полумесяца, как в георгианском Бате или Лондоне, но есть их поздние отголоски – красивые ансамбли домов террасовой застройки xix века на Малькольмстрит или Парк-террас.

К концу наполеоновских войн рост числа студентов привел к строительному буму. Даунинг-колледж, строительство которого началось в 1807 году, стал первой с xvi века новостройкой и первым кембриджским колледжем, выполненным в стиле греческого возрождения. Но в 1820-е годы Средневековье вновь входит в моду: особенно ценится облик старых колледжей со стрельчатыми окнами, башенками и зубчатыми венцами. Уильям Уилкинс, построивший Даунинг-колледж, с успехом осуществлял теперь свои неоготические проекты для Корпус-Кристи-колледжа, Тринити-колледжа и Кингз-колледжа. В триумф кембриджского возрождения готики внесли вклад ведущие архитекторы эпохи наряду с Уилкинсом: это прежде всего сэр Джордж Гилберт Скотт, построивший новое здание Сент-Джонс-колледжа, и Альфред Уотерхаус (Пемброк-колледж, Киз-колледж и Гёртон-колледж).

К чему это разнообразие готических форм? Мода на Средневековье – часть европейской романтики и одновременно «в высшей степени английский феномен», считает историк архитектуры Дэвид Уоткин. Силовое поле готического возрождения он видит в интеллектуальном треугольнике между Оксфордом, Кембриджем и Лондоном. Два католических обновленческих движения сыграли в этом решающую роль: Оксфордское движение и кембриджское Кэмденское общество, основанное студентами в 1839 году. Общество экклезиологов, как стали его называть по выпускаемому им журналу «Экклезиолог», хотело реформировать литургию и церковное строительство. Их идеалом была английская готика xiv века, архитектурным пророком – О. У. Н. Пьюджин. В часовне Джизус-колледжа Пьюджин, перешедший в католичество в 1835 году, оставил превосходные примеры исторически коррректного дизайна. По его словам, упадок веры привел к распространению «роскошных стилей античного язычества» – долой классический декор, назад к готике!

«Что касается Кембриджа, то это настоящая дыра, сейчас ни в какое сравнение не идущая с Оксфордом». Тем не менее оксфордец Уильям Моррис и его фирма трудились и в Кембридже. Работы его друзей-прерафаэлитов Эдварда Бёрн-Джонса и Форда Мэдокса Брауна – прежде всего цветные окна и кафель – находятся в Питерхаус-колледже и Куинс-колледже, а также в часовне Джизус-колледжа. Расположенная напротив церковь Всех Святых – шедевр викторианской эпохи в духе Пьюджина, с потолочными и настенными росписями и витражами, выполненными в 1863 году по проекту Джорджа Фредерика Бодли, одного из архитекторов второго поколения готического возрождения.

В таком месте, как Кембридж, всякое новое строительство особенно рискованно. Из-за смены стилей xix век предпочитал следовать традициям, чтобы не попасть под подозрение в их нарушении. Результат чаще всего был посредственным. Хотя викторианская эпоха на реке Кем начиналась многообещающе, со Старой университетской библиотеки Чарлза Роберта Кокерелла и Музея Фицуильяма работы Джорджа Базеви, строительство которых началось в год вступления на трон королевы Виктории (1837). К концу ее правления Кембридж отметился беспримерным подъемом естественных наук, связанным с удручающим нагромождением лабораторий и институтов. К этому архитектурному кошмару между Пемброк-колледжем и Эммануил-колледжем на Фри-Скул-лейн приложил руку виртуоз архитектурных стилей Т. Д. Джексон.

К английским архитекторам, которые на рубеже веков больше всего поразили Германа Мутезиуса, сооснователя Веркбунда, относится и забытый ныне Маккей Хью Бэйли Скотт. Он проектировал почти исключительно жилые дома: двенадцать в Кембридже и его окрестностях, из них пять – только на улице Сториз-Уэй. Самый известный из них, дом № 48, построенный в 1912 году для одного из членов конгрегации Киз-колледжа в лучших традициях Arts & Crafts, весьма показателен для стиля Бэйли Скотта, в проектах которого внешний вид здания и его интерьер, сад и дом рассматриваются как единое целое. Бэйли Скотт сегодня находится в тени своего знаменитого соотечественника, сэра Эдвина Лаченса, оставившего в Кембридже лишь одну работу второстепенного значения – длинный жилой флигель во дворе Бенсон-корт в Магдален-колледже (1930–1932).

В начале 1930-х годов над деревьями по ту сторону Бакса вознесся двенадцатиэтажный книжный дом. Ни один из высотных домов не был столь спорным проектом, как эта новая университетская библиотека сэра Джайлса Гилберта Скотта. Как и его лондонская электростанция, законченная в том же 1934 году, университетская библиотека отмечена абстрактным монументализмом – компромисс между традицией и современностью. Архитектора-авангардиста того времени Вальтера Гропиуса, с 1934 года жившего в эмиграции в Лондоне, Кембридж, однако, не принял. Гропиус, основатель Баухауса, сбежавший от нацизма, в 1936 году предложил (вместе с Максвеллом Фраем) проект расширения для Крайстс-колледжа, который был отклонен советом колледжа. Взамен в третьем дворе был построен неогеоргианский анахронизм, и не Кембридж, а Гарвард призвал Гропиуса в 1937 году занять кафедру архитектуры.

XX век начался в Кембридже только в 1959 году. В тот год Сэр Бэзил Спенс спроектировал здание имени Эразма Роттердамского для Куинс-колледжа, первое кембриджское строение в интернациональном стиле. Прежний вклад колледжей в современную архитектуру был столь невелик, что Николаус Певзнер, бывший одно время главным профессором изящных искусств в Кембридже, позволил себе заметить: «Похоже, в нашем веке интеллектуальное превосходство может находиться весьма далеко от эстетического». Но уже скоро эти слова «герра доктора профессора» (Джон Бетджемен) будут блестяще опровергнуты. Между 1954 и 1974 годом в Кембридже были основаны семь колледжей, расширены многие корпуса, то есть имел место настоящий строительный бум, породивший не только шедевры, но зато продемонстрировавший необыкновенное разнообразие современной архитектуры.

Есть смысл еще раз оглядеться и в старых колледжах, где современность часто прячется во втором или третьем дворе.

Мое любимое здание – Криппс-билдинг в Сент-Джонс-колледже – меандр из белого портлендского камня на зеленом фоне, бескомпромиссно современное здание, при этом поразительно деликатно вписанное в ландшафт (Пауэлл и Мойя, 1962–1968). Радикальнейшую, наиболее спорную кембриджскую новостройку университет заказал сам: это факультет истории сэра Джеймса Стирлинга, монументальный блок из индустриального стекла и огненно-красного кирпича (1964–1968). «Антиархитектура, в эстетическом плане трогающая не больше, чем парник с помидорами… агрессивно безобразная», – заключил Певзнер. Исторически этот вердикт оказался таким же, как и в отношении факультета истории Стирлинга, который тем не менее находится под защитой государства как памятник архитектуры.

В последней трети xx века Кембридж утвердился в статусе главной стройплощадки – гораздо более продвинутой, нежели Оксфорд, – для снискавших международную славу английских архитекторов. Сэр Норман Фостер, сэр Майкл Хопкинс, Ричард Маккормак, Ральф Эрскин, Элдред Эванс, Дэвид Шалев, Джон Оутрам, Квинлан Терри, Эдвард Каллинан – все они строили в Кембридже, как и два датских архитектора – Хеннинг Ларсен и Эрик Сёренсен. Здесь мы находим новые формальные подходы к классическим архитектурным задачам – часовня и библиотека, исследовательская лаборатория и фабрика. Палитра сооружений простирается от сенсационного Института менеджмента Джона Оутрема в стиле фараонов до шатра в стиле хай-тек Майкла Хопкинса – исследовательского центра «Шлюмберже», который стал приметой нового Кембриджа.

Здесь, на западной окраине города, в зеленой зоне между шоссе М11 и А1303, университет воплощает в жизнь один из двух самых честолюбивых своих проектов: Западный кампус естественных наук и компьютерной техники. На этой территории к югу от Мэдингли-роуд открываются новые корпуса Кавендишской лаборатории и факультета клинической ветеринарии. Появляются новые исследовательские институты, а также совместные предприятия науки и экономики – в том числе и Европейский исследовательский центр Microsoft рядом со зданием Билла Гейтса – университетской компьютерной лабораторией.

Второй новый кампус растет на юге вокруг Нового Адденбрукского госпиталя: это кампус биомедицины. Воплощением мечты миллениума стал спроектированный австралийцем, сэром Алеком Броерсом, нанотехнологом и вице-канцлером университета, «целый коридор для биомедицинских исследований» от Адденбрукса до Хинкстон-холла. На этих землях к югу от Кембриджа дважды Нобелевский лауреат Фредерик Сенгер создал кампус генома человека – главный европейский генетический архив медицины xxi века. Теперешний руководитель Центра Сенгера, сэр Джон Салстон, получил в 2002 году Нобелевскую премию по медицине (вместе с биологами Сиднеем Бреннером и Робертом Хорвицем, бывшими коллегами Крика и Уотсона).

Как связаны жизненные планы с архитектурой? На самые смелые свои проекты университету также необходимо получить разрешение. Этим занимается Брайан Хьюман, заместитель директора отдела городского планирования, где проблема противостояния town и gown получила продолжение, соответствующее духу времени. Университету и колледжам принадлежат около тридцати процентов всех земель, а в западном Кембридже – почти семьдесят. Там город нередко может строить лишь с согласия колледжей, которые, в свою очередь, как крупные землевладельцы подчиняются городскому планированию. Даже новый Западный кампус, проект которого разрабатывал архитектор (и выпускник Тринити-колледжа) Ричард Маккормак, подвергся обычной процедуре утверждения. «Университет поначалу полагал, что речь идет в известном смысле о строительстве у него на заднем дворе, где приоритет принадлежит ему, а не нам», – говорит Брайан Хьюман. Как всегда, в отношениях присутствует «своего рода креативное напряжение, которое требует гибкости от обеих сторон. Разумеется, есть и определенные ограничения в свободе действий». Одно из таких ограничений можно определить словосочетанием «зеленый пояс».

Паркерс-Пиз, Крайст-Пиз, Джизус-Грин, Мидсаммер-Коммон – Кембридж действительно богат зелеными зонами, само существование которых не менее странно, чем их названия. Это общая земля в центре города, по сей день не застроенная благодаря прозорливости town и gown. Кроме того, имеется широкий «зеленый пояс» вокруг центра и соседних деревень – результат плана Холфорда 1950 года. Этот план развития города, названный именем архитектора, сэра Уильяма Холфорда, размещает исторический Кембридж, как драгоценную жемчужину на зеленом бархате. Никаких поселений на границе: все новые фирмы отправляются за город, в болота. Только такой обеспеченный город, как Кембридж, в 1960-е годы мог позволить себе отказать в разрешении на строительство филиалу IBM. Из-за бума высоких технологий, последовавшего за созданием Научного парка, этому ограничительному плану все чаще приходится прибегать к обороне. Растут жилищные и транспортные проблемы: Кембридж превращается в жертву собственного успеха.

«Расти или умереть»: как стимулировать экономический рост, не посягая на характер города и качество жизни в нем? В конце 1990-х годов пути решения этой фундаментальной дилеммы искала проектная группа «Будущее Кембриджа» – мозговой центр, лучшие головы из академиков, горожан и бизнесменов. В завершение примечательных дебатов было принято множество решений: уплотнение застройки в центре, введение в оборот пустующих земель, изыскание возможностей развития внутри «зеленого пояса», который и без того представляется не слишком зацикленным на защите окружающей среды людям ужасно плоским и скучным.

В болотах к западу от Кембриджа тем временем возводится новая деревня на три тысячи триста домов под названием Кемборн по проекту архитектора Терри Фарелла. «Такие поселки-сателлиты, рассыпанные по местности, – не выход из положения, – считает Брайан Хьюман. – Чтобы пол ностью удовлетворить потребность Кембриджа в жилье, нужно построить новый город примерно такого же размера, как и сам Кембридж».

Краткие жизнеописания: галактика звезд Кембриджа

Джереми: Сэр, в моей голове зреют семена красноречия и риторики; я ведь был в Кембридже. Тэттл: Что ж, университетское образование вполне подобает слуге. Джентльмена оно как-то засушивает.[87]

Уильям Конгрив. «Любовь за любовь» (1695)

Лорд Байрон (1788–1824)

Поэт и бунтарь, искатель приключений в политике и любви, архетип художника-романтика, чью жизнь отождествляют с самым крупным его произведением, стихотворным эпосом «Дон Жуан» (1819–1824).

Заложил основу мифа о себе в Кембридже («И это обиталище дьявола или по крайней мере главную его резиденцию, – писал он в 1805 году, – они именуют университетом, хотя любое другое название пристало бы ему куда больше, ибо учеба – последнее, чем здесь занимаются»), превратившись вдруг из робкого полноватого мальчика в денди с бледным лицом и каштановыми локонами, «безумного, испорченного и опасного для знакомства» (леди Кэролайн Лэмб). Поддерживал образ романтического отшельника стихами, полными вселенской скорби, и скандалами, вплоть до участия в греческой войне за независимость.

От статуи Байрона, стоящей теперь в библиотеке Тринити-колледжа, когда-то отказалось Вестминстерское аббатство.

Там память «проклятого поэта» увековечили памятной доской лишь в 1968 году.

Томас Кранмер (1489–1556)

Кембридж породил его, Рим приговорил, Оксфорд – сжег. Кранмер был студентом и членом конгрегации Джизус-колледжа, интеллектуальным крестным отцом английской Реформации и самым известным ее мучеником.

Он санкционировал женитьбу Генриха VIII на Анне Болейн и учредил Англиканскую государственную церковь. В 1533 году стал первым архиепископом Кентерберийским.

Его молитвенник («Книга общих молитв», 1549–1552), по сей день остающийся общим молитвословом Церкви Англии, наукой ценится как шедевр английского языка. Вместо латинизмов и гуманистической помпы – проза возвышенной рассудочности, энергичная, простая и выразительная. Кранмеру принадлежат восемьдесят четыре молитвы церковного года – так называемые коллекты, прозаические миниатюры редкой красоты.

Френсис Крик (1916–2004) и Джеймс Уотсон (р. 1928)

«Безумное предприятие» – так Ф. Крик обозначил в заголовке автобиографии то, что удалось ему вместе с Дж. Уотсоном в 1953 году: открытие двойной спирали ДНК. За эпохальную расшифровку генетического кода они вместе с Морисом Уилкинсом получили в 1962 году Нобелевскую премию по медицине.

Крик, коренной англичанин, до 1976 года работал в Кембридже, в лаборатории молекулярной биологии, потом нейробиологом в калифорнийском институте Солка. Изучая человеческий мозг, этот убежденный атеист надеялся определить, «что такое душа».

Его прежний коллега, Джеймс Уотсон из Чикаго, вернулся в Америку еще в 1956 году. До 1976 года преподавал в Гарварде, в 1988–1992 годах возглавлял национальный проект по изучению генома человека – пионер анализа наследственности, желавший улучшить эволюцию за счет генной техники.

Его книга «Двойная спираль» (1967) остается обязательным чтением для будущих студентов-биологов; она была настолько откровенной, что едва не расстроила его дружбу с Криком, который пытался предотвратить ее публикацию.

Чарлз Дарвин (1809–1882)

Изучение медицины в Эдинбурге он забросил и стал изучать теологию в Кембридже; как он напишет позднее, это были наиприятнейшие годы в его жизни. Однако Дарвин не захотел становиться приходским священником.

Кембриджские связи позволили изменить течение жизни: в качестве неоплачиваемого натуралиста в 1831 году он вступил на борт корабля «Бигль». Во время экспедиции в Южную Америку, продолжавшейся почти пять лет, Дарвин собрал материал, систематизация которого изменила наше представление о мире. Эпохальный труд «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859) разрушил библейский миф о сотворении мира. С обезьяной на родовом дереве его современники мирились с трудом.

Когда Дарвин послал своему бывшему профессору, геологу Адаму Седжвику экземпляр «Происхождения видов», тот ответил: «Я прочитал вашу книгу скорее с болью, чем с удовольствием». В отличие от теории Маркса дарвиновская модель эволюции остается в силе – по крайней мере для социобиологов и биогенетиков.

Вернувшись на родину, Дарвин жил с семьей в Даун-хаусе в графстве Кент, занимался наукой и писал статьи; его последняя работа называлась «Формирование плодородного гумуса благодаря деятельности червей».

Он умер агностиком в 1882 году и был похоронен в Вестминстерском аббатстве, неподалеку от гробницы Ньютона.

Сыновья и внуки Дарвина преуспевали в Кембридже, где теперь один из колледжей носит его имя. В университетском гербарии хранится более девятисот пятидесяти высушенных растений из экспедиции «Бигля», которые Дарвин послал своему другу Джону Хенслоу в Кембридж.

Эразм Роттердамский (ок. 1469–1536)

«Обитатели Кембриджа еще менее гостеприимны, чем другие англичане», – писал Эразм, любитель риторических преувеличений. При этом великий голландский гуманист весьма ценил Англию, «где у стен больше образования и красноречия, чем у наших людей».

В Англии, в кругу гуманистов Томаса Мора, Эразм впервые снискал признание. После пребывания в Оксфорде (1499–1500) этот пламенный публицист и пацифист преподавал в Кембридже в 1511–1514 годах. Комментированными изданиями античных авторов и Нового Завета он задал планку учености, лишенной схоластического догматизма. Его целью был синтез веры и науки, античности и христианства. Эразм склонялся к религиозным реформам, но не хотел церковного раскола Реформации.

Застольные беседы в Куинс-колледже могли послужить моделью для его Colloquia familiaria (1518), бестселлера того времени, который и по сей день остается увлекательным учебником по civilitas (умению дружелюбного и жизнерадостного общения с другими людьми).

Эдвард Морган Форстер (1879–1970)

Как и для героя его романа Рикки («Самое длинное путешествие»), Кембридж для Э. М. Форстера был «единственным настоящим домом» и в начале, когда он был студентом и вращался в кругу друзей из «Блумсбери», и потом, когда он стал почетным членом Кингз-колледжа.

В промежутке были беспокойные годы во Флоренции, в Александрии, Индии.

К тридцати пяти годам Форстер написал шесть романов, богатых точными портретами представителей среднего слоя эдвардианского общества, с их привычками и ограничениями. После «Путешествия в Индию» он писал только критические статьи и эссе. В Кингз-колледже провел последнюю и самую продолжительную часть жизни с «чайным застольем», как назвал это Кристофер Ишервуд.

Он был робким, дружелюбным человеком с совиным лицом, полностью сознающим свое праздное существование, преходящие следы которого он отметил в своей записной книжке: «Газы. С запахом и без запаха».

Томас Грей (1716–1771)

Его отец, нотариус, был настолько вспыльчивым, что мать, которая была модисткой, в конце концов развелась с ним. Из двенадцати детей выжил один: Томас Грей, поэт и ипохондрик, английский Бартлеби[88], уклонявшийся от всех требований академического и литературного мира.

Славу ему принесла «Элегия, написанная на деревенском кладбище», высокая песнь меланхолии.

Со своим другом по Итону и однокурсником в Кембридже Горацио Уолполом Грей совершил большое путешествие, потом вернулся в колледж, где провел остаток жизни членом университетского совета – скучный человек, по мнению светского доктора Джонсона: «Скучный в компании, скучный в клозете, скучный везде». Репутация Грея как оригинала и чудака столь же неоспорима, как и его место в истории литературы.

Он был поэтом разочарований, оставаясь заключенным в рамки классической формы со всеми своими чувствами и конфликтами. А еще у него был блестящий эпистолярный дар.

Джермейн Грир (р. 1939)

В 1960-е годы она была феминисткой, которую любили даже мужчины: яркая фигура у всех на устах из-за ее сексуальных эскапад и политических заявлений.

Она родилась в Австралии, училась в Сиднее в монастырской католической школе и в университете; с 1964 года живет в Англии. В Кембридже защитила диссертацию по женским образам Шекспира, за три недели справилась с замужеством и разводом, а бестселлер «Женский евнух» (1970) превратил ее в ключевую фигуру женского движения.

Колумнистка, роковая женщина академического мира, всегда достаточно независимая, чтобы менять свое мнение, она была доцентом Ньюнэм-колледжа, а с 1998 года – профессор английской литературы и компаративистики в Варвикском университете.

Автор книг о роли женщин в искусстве и литературе («Гонки с препятствиями», «Небрежные Сивиллы»), о возрасте и менопаузе («Перемена»), написала монографию о графе Рочестерском, отрезвляющий ретроспективный анализ женского движения («Настоящая женщина», 1999) и представила провокационный взгляд на мальчиков в живописи («Мальчик», 2003).

Стивен Коукинг (р. 1942)

Астрофизик из Оксфорда, в двадцать один год заболел боковым амиотрофическим склерозом, редкой формой мышечной атрофии, которая, как правило, приводит к смерти в течение нескольких лет. Тем не менее Хоукинг женился, обзавелся тремя детьми и в 1979 году возглавил кафедру Ньютона в Кембридже.

«Краткая история времени» (1988), его взгляд на современную космологию и поиски универсальной теории физики, стала самой успешной научной книгой всех времен и народов, а ее автор, гений в инвалидной коляске, – звездой массмедиа. После развода Хоукинг женился на своей медсестре, выступил в голливудской комедии «Симпсоны» и при всей спекулятивности собственной космологии («Мир в двух словах», 2001) стал одним из самых удивительных кембриджских донов своей эпохи. А один из его бывших ассистентов, Натан Майрволд, стал главным научным стратегом Microsoft и мультимиллионером.

Томас Гобсон (1544–1631)

Кембриджский извозчик, возивший профессоров, студентов и их скарб. Нажил состояние на прокате лошадей, а его имя стало нарицательным в выражении «выбор Гобсона» (см. раздел «По пути к Ботаническому саду»).

Его любили и town и gown, он несколько раз становился мэром Кембриджа, даже в преклонном возрасте сам управлял каретой, запряженной восьмеркой лошадей, и был крепок, как тиковое дерево. Но в конце концов смерть настигла его: «Спальню показать он попросил, / Обувь снял и свет там погасил./ Если спросят, следует сказать: / Он поужинал, теперь прилег поспать». Так завершил Джон Мильтон свою эпитафию Гобсону, похороненному в церкви Св. Бенедикта.

Альфред Эдвард Хаусман (1859–1936)

Студентом он потерпел фиаско в Оксфорде, а в 1911 году получил кафедру латыни в Кембридже. Между этими двумя событиями были долгие годы службы в лондонском патентном бюро и публикация сборника стихов «Парень из Шропшира», ставшего бестселлером (1896). А. Э. Хаусман – поэт пессимизма, поздний романтик, до сих пор популярный в Англии виртуоз пасторальных, патриотических, ностальгических чувств и соответственно вызывающий подозрения у апологетов модернизма.

Последние двадцать пять лет жизни провел в Тринити-колледже – латинист, гурман, член клуба холостяков «Семья», а в остальном – замкнутый человек, закрытый, как ящик комода, скрывающий от всех, что у него внутри. Об этой потаенной жизни и навязчивых идеях идет речь в пьесе Тома Стоппарда «Изобретение любви» (1997).

Тед Хьюз (1930–1998) и Сильвия Плат (1932–1963)

Ни один сборник лирики последнего десятилетия не снискал такого грандиозного успеха, как вышедшие в 1998 году «Письма ко дню рождения» поэта-лауреата Теда Хьюза: восемьдесят восемь стихотворений об убийственной любви, которая началась в 1956 году в Кембридже. «Слава придет специально для тебя, / Она придет неизбежно, но когда это случится, / Ты заплатишь за нее своим счастьем, / Своим мужем и самою жизнью».

Они встретились в Кембридже, выпускник колледжа из Йоркшира Тед Хьюз и стипендиатка из Бостона Сильвия Плат. Брак закончился в 1963 году ее самоубийством, которому предшествовал уход Теда Хьюза из семьи, бросившего ее с двумя детьми ради Алисы Уивелл, которая пять лет спустя также покончила с собой, убив при этом и своего ребенка.

Из склепов биографических перипетий ныне все явственнее выступают тексты, которые стоят того, чтобы их читать, оставив за скобками феминистский суд Линча. У Сильвии Плат это цикл стихов «Ариэль», письма и дневники, у Теда Хьюза – наряду с детскими книжками, переводами классиков и поэтологическими эссе – целая россыпь стихов о животных, лирическая ярость которых неизменно провоцировала упреки в насилии.

Сэр Джон Мейнард Кейнс (1883–1946)

Самый известный экономист xx века, родившийся в год смерти Маркса.

Когда ему было пять лет и он уже вовсю увлекался статистикой в крикете, расписаниями поездов и всякого рода числами, его прабабушка написала ему: «От тебя ожидают блестящего ума, ведь ты всегда жил в Кембридже».

Кейнс блистал во многих ролях – профессора, дипломата, биржевого спекулянта, коллекционера, литератора, мецената – и в домашнем кругу «Блумсбери», и в мире финансов. Весьма разнообразна была и его сексуальная жизнь – его друг Джеймс Стрэчи называл Кейнса «железной машиной для спаривания», пока Кейнс в 1925 году не женился на партнерше Нижинского Лидии Лопоковой (Лопуховой).

После выпускного экзамена в Кингз-колледже начал карьеру в министерстве финансов; в качестве представителя министерства принимал участие в Версальских мирных переговорах, а в 1944 году стал ключевой фигурой в переговорах о послевоенном экономическом устройстве.

«Общая теория занятости, процента и денег» (1936) получила известность как основной документ кейнсианства. Его кредо – рынок не может сам себя регулировать, в особых случаях государство обязано вмешиваться в экономику – оказалось вовсе не панацеей. Финансовый гений Кейнса пошел на пользу Кингз-колледжу, казначеем которого он был.

Одно из его правил: «Если я вижу, что не прав, то меняю свое мнение. А вы?»

Фрэнк Реймонд Ливис (1895–1978)

Худой, с тонкими губами, в рубашке с открытым воротом и в сандалиях, восседая очень прямо на своем стареньком велосипеде, он едет в сторону Даунинг-колледжа. Таким его можно было видеть до 1960-х годов. Ф. Р. Ливис, самый значительный историк литературы и критик своего времени, оппонент Ч. П. Сноу в споре «двух культур».

Этот миссионер от литературы, вырастивший целые поколения англистов и Leavisites (ливистов), родился, вырос и умер в Кембридже, олицетворяя традицию пуританской строгости: «Жить правильно – это жить в большой литературе и ради нее».

В его методе пристального чтения подчеркивается важность анализа текста, а также общественный аспект и нравственная ответственность литературы. В таких книгах, как «Переоценка» (1936) и «Великая традиция» (1948), он обозначил свой литературный канон, от Джона Донна до Джейн Остин, выстроив бастионы английской культуры против нездорового духа массмедиа. К примеру, Ливиса шокировало, что Витгенштейн ходил в кино.

Он рано стал продвигать Дж. М. Хопкиса, Д. Г. Лоренса, Т.С. Элиота, но неверно оценил Джеймса Джойса и Вирджинию Вулф.

Журнал «Критический разбор» (1932–1953), который Ливис издавал вместе со своей женой Куини, стал самым влиятельным форумом кембриджской литературной критики и ее великих полемистов. Его ограниченность, догматизм и островной провинциализм стали очевидны после появления Джорджа Стайнера.

Джон Мильтон (1608–1674)

Его прозвали Леди из Крайстс-колледжа за нежное лицо и острый язык.

Будучи пуританином, он поддерживал парламентскую партию в гражданской войне. В 1649 году Государственный совет предложил ему должность секретаря для переписки на иностранных языках. Мильтон был министром иностранных дел в правительстве Кромвеля, представляя в письмах и памфлетах политику республиканцев, вплоть до оправдания убийства короля.

Вопреки всем авторитетам государства и Церкви Мильтон выступал за свободу совести и печати, за здравый смысл и религиозную терпимость. Это впечатляло его современников больше, чем лирика Мильтона, слава которой стала расти лишь в эпоху романтизма.

Мильтон был самым обстоятельным из всех английских поэтов; по его собственным словам, его стиль куда дальше от бытового языка, чем Кембридж от Блэкпула, а самой трудной задачей для него оказались попытки оправдать пути Господни в делах человеческих.

Свой огромный стихотворный эпос «Потерянный рай» Мильтон мог только диктовать, потому что в 1653 году полностью ослеп.

«Лишь тот из вас слуга, Ему любезный, / Кто, не ропща под ношею своей, / Все принимает и превозмогает»[89].

Сэр Исаак Ньютон (1643–1727)

Крестьянский сын из Линкольншира в возрасте семнадцати лет отправился в Тринити-колледж, а в двадцать семь лет стал профессором математики.

Его великий труд «Математические начала» стал результатом пребывания в Кембридже и прочно вписался как в науку, так и в репутацию университета. С Ньютона началось возвышение естественных наук. Его законы о динамике и гравитации впервые доказали физическое единство вселенной. Обоснованный с точки зрения разума синтез земных и небесных явлений давал новую картину мира.

Ньютон слыл чудаком – дикарь, не интересовавшийся ни женщинами, ни мужчинами.

В 1705 году он, будучи директором Королевского монетного двора и президентом Королевского общества, стал первым ученым, получившим рыцарское звание.

Вольтер в день государственных похорон Ньютона в Лондоне в 1727 году увидел в нем предтечу Просвещения.

В сундуке, который этот холостяк оставил университету в наследство, обнаружились труды по алхимии и теологии. Этот «последний из магов» (Дж. М. Кейнс) в конце жизни искал Божественный план спасения, закон природы творения.

Уильям Блейк в 1795 году представил его как неоднозначного гения («Предвечный», 1795), и по его образцу Паолоцци создал памятник Ньютону, установленный перед Британской библиотекой: рационалист, циркулем измеряющий вечность. Ньютон был о себе более скромного мнения: «Я сравниваю себя с ребенком, который, играя на берегу моря, собирает гладкие камни или красивые раковины, а между тем перед ним лежит неисследованный великий океан истины».

Сэмюэль Пепис (1633–1703)

Своему Магдален-колледжу он оставил не только личную библиотеку, но и более трех тысяч страниц, написанных скорописью, которые сделали его знаменитым, – свои дневники.

После учебы он был избран в парламент от родного Лондона, где стал организатором боеспособного флота.

Пепис был экспертом по судоходству, президентом Королевского общества, членом парламента, любителем искусств и жуиром, жизнелюбивым обывателем, любопытным и суетным – идеальные качества для автора дневника, которому предстоит войти в классику. Этот на редкость откровенный и остроумный хронист повседневной жизни педантично описывал любовные интрижки и политические интриги. Фразу, неизменно повторяющуюся в его дневнике после многочисленных поездок в Кембридж, можно считать рефреном всей его жизни: «Мы были очень рады».

Ким Филби (1912–1988)

Собственно говоря, его звали Гарольд Адриан Рассел Филби. Кимом его стали называть по имени героя романа Киплинга «Ким», обладавшего такими же способностями к шпионажу, или Большой игре.

Ким Филби родился в Индии, в 1933 году окончил Тринити-колледж убежденным коммунистом. Блестящий джентльмен-предатель, двойной агент британской разведки и КГБ, в 1963 году он сбежал в Москву, где в его честь посмертно выпустили почтовую марку – единственный из кембриджских агентов, кого так отметили.

Одним из его друзей до самого последнего дня оставался Грэм Грин, в романе которого «Человеческий фактор» (1978) прочитывается история Кима Филби.

Сэр Бертран Рассел (1872–1970)

Он четырежды женился, последний раз в восьмидесятилетнем возрасте, трижды проигрывал парламентские выборы, дважды сидел в тюрьме за пацифистские убеждения и получил в 1950 году Нобелевскую премию по литературе за скандальную книгу «Брак и мораль» (1929).

Учился и преподавал в Тринити-колледже, занимался математической логикой, которую вскоре разрушил его ученик Витгенштейн.

«Вольтер нашего века» (Голо Манн), он пояснял задним числом, что философией занялся, когда стал слишком глуп для математики, а в политику пошел, когда стал слишком глуп для философии.

С трубкой и серебристой сединой он стал символической фигурой протестного движения против вьетнамской войны и атомного вооружения, пионером сексуальной свободы, чье бесконечное скакание из одной постели в другую способствовало его славе. «Человек у которого есть только мозги и яйца, но ничего между ними» (Джейн Данн).

Лондонский таксист рассказывал, как однажды вез знаменитого лорда Рассела: «И я спросил: «Ну, и к чему все это? Я имею в виду зачем мы здесь?» И знаете что? Он не смог мне ответить!»

Джордж Стайнер (р. 1929)

Сын венского банкира еврейского происхождения родился в Париже, а в 1940 году эмигрировал в Америку, где вырос в трехъязычной среде, став нарушителем литературных и идейных границ.

Его диссертация на тему сравнительного литературного анализа была отклонена в Оксфорде, но стала его первым литературным успехом («Конец трагедии», 1961). В 1960-е годы Стайнер блистал в Кембридже, потом – в Женеве и в 1994 году вернулся в Оксфорд в качестве первого приглашенного профессора по сравнительному литературному анализу. Большинство преподавателей с островным мышлением подозрительно относились к космополитическому, бродяжническому интеллекту этого корифея. Стайнер так и остался в стороне, являя собой пример оксбриджской двойственности.

Тема его жизни – связь искусства и варварства, языка и молчания. Его автобиографическая книга «Список опечаток: экзамен для жизни» (1997) – апофеоз вечно мятущегося еврейского духа, сражающегося с метастазами посредствен ности.

Алан Тьюринг (1912–1954)

Изучал математику в Кембридже и «был талантливее многих «королев» Кингз-колледжа» (Клайв Джеймс). Одним из его учителей был Витгенштейн.

Отталкиваясь от проблемы принятия решений, одного из широко обсуждавшихся в то время вопросов математической логики, в 1936 году он придумал так называемую машину Тьюринга, модель современной компьютерной системы. Он начал свою книгу «Вычислительные механизмы и разум» (1950) так: «Я предлагаю рассмотреть вопрос: ‘Может ли машина мыслить?’» И эта строка стала знаменитой.

Он внес существенный вклад в работу команды дешифровщиков Блетчли-парка, раскрыв код «Энигма» немецкого вермахта.

Однако подобрать ключ к обществу, в котором он жил, Тьюринг не сумел. В 1952 году против него было выдвинуто обвинение в гомосексуализме. Принудительное лечение женскими гормонами («У меня растут груди!») Тьюринг прервал, съев яблоко, начиненное цианистым калием.

Людвиг Витгенштейн (1889–1951)

Младший из восьми отпрысков венского стального магната, он вырос в иудейско-протестантской семье.

Сначала изучал аэронавтику в Манчестере, пока в 1911 году не встретился в Кембридже с Бертраном Расселом. В конце первого триместра он спросил своего тьютора: «Как вы полагаете, я полный идиот?» Рассел: «Зачем вам это знать?». Витгенштейн: «Потому что если я полный идиот, то стану пилотом, если нет – философом».

В 1914 году он добровольцем пошел в австрийскую армию, закончил свой «Логико-философский трактат», раздарил миллионное наследство, поработал монастырским садовником, сельским учителем и архитектором. В 1929 году вернулся в Кембридж, объяснив, что в первый раз все сделал неправильно, и провел следующие восемнадцать лет, занимаясь тем, что конденсировал, по его выражению, «целое облако философии в одну каплю учения о языке». Другое его изречение: «Только давайте обойдемся без трансцендентальных бредней, раз все ясно, как оплеуха».

Витгенштейн, опубликовавший при жизни почти сто печатных листов, для своих мальчиков был солнцем философии, абсолютистом как в мышлении, так и в жизни, мономаном, самомучителем, раздражавшим академический истеблишмент, и самым нетусовочным доном Тринити-колледжа, который отдавал предпочтение дешевым американским триллерам перед философским журналом «Мысль».

От черных дыр логики Витгенштейн спасался в кино, в Ирландии, Норвегии – только бы подальше от мира исполненных значительности людей. В 1947 году, за несколько лет до смерти в Кембридже, он отказался от профессуры.

Его этическим ригоризмом, аналитической элегантностью его языкового мышления восхищаются до сих пор. Полное двуязычное издание его сочинений Wiener Ausgabe (венское издание) готовилось в кембриджском архиве Витгенштейна и начало публиковаться с 1993 года.

К северу от Маркет-хилл

Мне кажется ужасно важным поехать в Кембридж. Я не хотел бы испытать слишком сильных и пугающих впечатлений, но боюсь, что это возможно.

Д. Г. Лоуренс Б. Расселу (2 марта 1915 г.)

Начало хорошее: совершенно ровная площадь под названием Маркет-хилл. Со времен Средневековья окрестные крестьяне расставляли в центре Кембриджа торговые ряды. Здесь пахло сиренью, сыром, рыбой, здесь торговали свежими фруктами, зеленью, книгами, древностями – только никакого холма здесь не было. Открытое место – как ни странно, слово hill в Кембридже означает именно это – простирается к востоку до церквей Св. Троицы и Св. Андрея. Как и во всех маленьких городах, рядом с рыночной площадью можно найти все, что душа пожелает: ратушу, церкви и кафе, банки и магазины. В таком аморфном архитектурном конгломерате витрины в стиле модерн на улице Маркет-стрит, 21 кажутся едва ли не лишними.

В северной стороне рыночной площади, там, где Роуз-Кресент плавно заворачивает за угол, бронзовая табличка напоминает нам о табачной лавке Бэкона. В список почетных клиентов этого семейного предприятия, процветавшего в Кембридже с 1810 года, входили заядлые викторианские курильщики вроде Альфреда Теннисона и Эдварда Фицджеральда в их бытность студентами. Впрочем, профессура в лице Чарлза Кингсли тоже не гнушалась лавкой – здесь покупали табак, трубки и спички «Везувий», надежные в ветреную погоду. О храме синего дыма, закрывшемся в 1983 году, осталось несколько строк, отлитых в бронзе, – «Ода табаку» Чарлза Стюарта Калверли. Он написал ее еще в 1862 году, когда был членом Крайстс-колледжа. Калверли, блестящий пародист, с одинаковой легкостью переводивший английских классиков на латынь и греческий и прыгавший через извозчичьих лошадей, был страстным спортсменом и курильщиком: «Смит, возьми свою сигару! / Ну-ка, Джонс, задай им жару! / За тебя, наш Бэкон!».

От Маркет-стрит ответвляется Петти-Кьюри, первая улица в Кембридже, которую замостили в xviii веке. Эта улица со множеством переулков и задних дворов представляла собой старый городской квартал, которому в будущем пришлось вновь столкнуться с прогрессом. Вместо того чтобы отреставрировать, в 1975 году его снесли и построили на его месте безликий торговый центр. «Ужасная ошибка» – по признанию строительного комитета. В центре Лайон-Ярд на пьедестале стоит красный лев, фирменный знак бывшей гостиницы «Красный лев». Несчастья, приключившиеся со старым городом в xx веке, умножают расположенные за торговым центром крытая автостоянка и здание суда. На обочине – иронический акцент: бронзовая статуя Майкла Айртона «Талос» – мифический страж, оберегавший остров Крит от всяких напастей.

За ратушей напротив туристического информационного центра расположено вытянутое кирпичное здание 1874 года постройки. Викторианская зерновая биржа, предназначавшаяся для крестьян с расположенных по соседству болот, ныне используется как многофункциональный концертный зал, вполне подходящий для поп-концертов, однако грубоватый по акустике, если говорить о симфонической музыке. Сразу за углом на Пис-хилл, который не имеет ни малейшего отношения к гороху, а связан с рыбой – peas (горох) на самом деле неверно переданное с латыни pisces (рыбы), – так вот, на Писхилл находится Театр искусств. На сцене этого небольшого театра выступали великие мимы, а не только юные звезды студенческого Общества Марлоу, чьи постановки здесь проходят регулярно.

Инициатором и спонсором этого театра был Джон Мейнард Кейнс, легенда национальной экономики. На открытии театра в 1936 году его жена, русская балерина Лидия Лопокова, играла Нору в «Кукольном доме» Ибсена. Копия двойного портрета этой искушенной в искусстве пары, которая висит в фойе театра, принадлежит кисти художника Уильяма Робертса, входившего в круг вортицистов.

Кейнс, коллекционер и меценат, знал, на что тратить деньги. Еще студентом, в 1904 году, он приобретал у антиквара Густава Дэвида всяческие раритеты, в том числе первое издание «Начал» Ньютона. Вы тоже можете предаться в Кембридже этой страсти всего в нескольких шагах от Театра искусств. В лавке Дэвида, на идиллической улочке рядом с кладбищенским садом церкви Св. Эдуарда, библиофилы по-прежнему могут найти куда больше того, что ищут.

Печать и молитва: Cambridge University Press и церковь Св. Девы Марии (Большей)

Улыбкой кембриджец тебя не одарит: Он сгорблен городом и хитростью набит.

Руперт Брук. «Старый дом священника в Гранчестере» (1915)

Если антикварная лавка Дэвида прячется в укромном месте, то университетское издательство с книжным магазином расположились на виду – прямо напротив здания Сената. И хотя витрины Cambridge University Press (CUP) появились во внушительном кирпичном здании на углу Сент-Мэри-стрит лишь в 1992 году, книги там продавались задолго до того – как минимум с 1581 года. Поэтому дом № 1 по Тринити-стрит и рекомендует себя исключительно в превосходной степени, как «старейшее в Англии место, где торгуют книгами».

Как и в Оксфорде, первопечатник Кембриджа тоже был немцем – Йоханн Лэр из Зигбурга. Джон Сиберч (так англичане слышали название его родного города), как его называли, появился в Кембридже в 1521 году, напечатал на ручном печатном прессе десять книг и в следующем же году вернулся в Германию. Цензура превращала печатное дело в рискованное предприятие. Типография Сиберча была частной и не имела отношения к университету. В течение шестидесяти лет после его отъезда книги в Кембридже не печатались вовсе. И хотя университет в 1534 году получил от Генриха VIII лицензию, разрешавшую печатать и продавать omnes et omnimodos libres (книги всякого рода), книгоиздатели воспротивились этому. До 1584 года товарищество лондонских книгоиздателей удерживало монополию, но потом кембриджский печатник Томас Томас смог опубликовать первую книгу – на год раньше, чем его оксфордские конкуренты.

В начале было Слово – женевская Библия 1591 года, – и Слово в Кембридже стало приносить миллионы фунтов. Это то самое издание Библии, которым пользовался Шекспир и которое брали с собой в Америку первые английские поселенцы. Кембриджское университетское издательство делило с оксфордскими коллегами привилегию на издание Библии и молитвенников. Большая нужда в религиозной литературе в начале xix века принесла университетской типографии большую прибыль, которая пошла на финансирование учебной программы.

Разумеется, деньги выделялись избирательно: «Логико-философский трактат» Людвига Витгенштейна университетская типография печатать отказалась. Когда Бертран Рассел и Альфред Норт Уайтхед предложили к изданию свою геркулесову попытку вывести из логики все математические теоремы – рукопись «Основы математики» объемом в две тысячи пятьсот страниц, – типографский синдикат Кембриджа ныл так долго, что в конце концов авторы решили возместить часть предполагаемых убытков. Позднее Рассел допускал, что никто не прочитал все три тома: «Когда-то я знавал по крайней мере шестерых человек, которые прочли заключительную часть книги. Трое из них были поляками, и, полагаю, их уничтожил Гитлер. Трое остальных – техасцы, которые впоследствии успешно ассимилировались».

Из длинного ряда кембриджских университетских издателей выделяется Джон Баскервиль, один из великих европейских создателей типографских шрифтов xviii века. Разработанный им шрифт носит его имя. Как профессиональный каллиграф и литейщик шрифтов, он стремился к совершенству в типографском оформлении книг. За несколько лет типографской деятельности в Кембридже Баскервиль успел напечатать классические издания – Новый Завет греческими литерами и знаменитую Библию 1763 года в формате инфолио. Лучшие примеры его мастерства до сих пор можно видеть в библиотеке Ньюнэм-колледжа.

Издательство Cambridge University Press публиковало труды Эразма Роттердамского, Мильтона, Ньютона и Джона Донна; сейчас оно издает популярные антологии и научные энциклопедии, печатает материалы к лекциям, экзаменационные формуляры, специальные газеты, молитвенники, учебники и словари для всего англоязычного мира. CUP давно стало интернациональным предприятием с филиалами и представительствами почти в шестидесяти странах. В 1981 году издательство (и значительная часть типографии) покинуло викторианскую резиденцию Питт-билдинг на Трампингтон-стрит и переехало в новое здание за Ботаническим садом. Под маркой CUP выходили труды более двадцати четырех тысяч авторов из сотни стран. Ежегодно появляется примерно две тысячи четыреста новых изданий – достаточно, чтобы нас снова и снова тянуло в дом № 1 на Тринити-стрит.

К истории типографского дела в Кембридже принадлежат и обитавшие в этом угловом доме до университетской типографии братья Макмилланы из Шотландии, Дэниэл и Александр. С 1845 года они торговали книгами, а вскоре начали их издавать. В доме № 1 на Тринити-стрит собирались студенты и профессора, книжные черви всех видов, здесь читали Теккерей и Теннисон, а в 1857 году появился викторианский бестселлер из школьной жизни – «Школьные годы Тома Брауна» Томаса Хьюза. Так в Кембридже начался путь знаменитого лондонского издательского дома Макмилланов.

Когда вы выходите из книжного магазина и идете по Маркет-стрит, то слышите колокольный перезвон Биг Бена. Это может показаться удивительным, ведь Лондон далеко. Но слух не обманывает вас. Знакомая всем музыкальная фраза из «Мессии» Генделя («Я знаю, искупитель мой жив»), отмечающая каждую четверть часа, впервые прозвучала в Кембридже с колокольни церкви Св. Девы Марии (Большей). Установил этот колокольный перезвон курантов профессор юриспруденции из Тринити-холла, преподобный Джозеф Джоуэтт в 1793 году. Мелодия была настолько популярной, что в 1859 году ее позаимствовали для башенных часов нового парламентского комплекса. Под названием Westminster Chimes кембриджский перезвон разлетелся по всему миру: сегодня он звучит с колоколен различных американских университетов и даже с ратуши Сиднея.

Церковь Св. Девы Марии (Большей) с высокими стройными аркадами, перпендикулярными окнами и венцом из зубцов была построена в 1478 году на фундаменте более древней церкви. Пологий потолок с тюдоровским рельефом вытесан из сотни дубовых стволов, подаренных в 1505 году Генрихом VII. На антрвольтах из мягкого известняка камнетесы оставили ажурный орнамент. Городская церковь Кембриджа с давних времен стала и университетской. До постройки здания Старой школы в xv веке ректоры и члены университетского совета заседали в этой церкви, здесь хранились документы – фактически здесь находился центр управления. Еще в 1730 году, до постройки здания Сената, диспуты, жалование титулов и ученых степеней, а также прочие университетские церемонии проходили в этой церкви. На хорах боковых нефов, пристроенных в 1735 году, теснились студенты и горожане, желавшие послушать знаменитых приглашенных проповедников. Предназначенную для докторов и ректоров галерею, впоследствии демонтированную, называли Голгофой. В церкви Св. Девы Марии (Большей), одной из немногих в Англии, имеется также передвижная кафедра, которую можно выкатить по рельсам в центральный неф.

Уже несколько веков университетская церковь пребывает в тени часовни Кингз-колледжа. «Бедная Святая Мария», можно было бы сказать, если бы не роскошный, несравненный перезвон. Двенадцать колоколов этой церкви производят значительно более сильное впечатление, чем ее архитектура. Если вы еще не знакомы с английским искусством переменного звона, то именно здесь можете превратиться в его страстного поклонника. Если повезет, гильдия звонарей Кембриджского университета предложит вашему вниманию полный пассаж из Stedman Triples, хотя это может занять несколько часов. Загадочные аппликатуры переменного звона записываются на доске в звонарной, которую мы минуем, поднимаясь по винтовой лестнице на бельведер. Пестрые рыночные палатки, колокольни, дворы колледжей – у наших ног лежит весь Кембридж.

Как всегда, спустившись с небес на землю, на все смотришь более трезво. Перед входом в церковь Св. Девы Марии (Большей) на Сенатском холме стоят мраморные скамьи и тумбы с вычурными золотыми буквами – уличная меблировка маленького городка в манхэттенском стиле. От этого зрелища лучше всего отдыхать в чайной «У тетушки» или в интернет-кафе напротив.

Сердце университета: дом Сената и Старые школы

– Людям в самом деле приходится работать, когда они попадают в Кембридж. Если они попадают в Кембридж.

– Что, всем?

– Да, всем.

Николас Монсеррат. Из автобиографической книги (1967)

Раз в году под перезвон колоколов Св. Девы Марии (Большей) вдоль дома Сената по Королевскому плацу проходит живописная процессия: впереди – привратники со своими жезлами, за ними – канцлер (или вице-канцлер) университета в мантии, украшенной золотыми кружевами, за ним – городская знать, ректоры и члены колледжей, чьи мантии в традиционных цветах колледжей похожи на униформы девушек-танцовщиц на Кёльн ском карнавале. Вручение почетных дипломов – кульминация учебного года. Фельдмаршал Блюхер, архиепископ Туту и энтомолог Мириам Ротшильд, Петр Чайковский, Томас Манн, Юрген Хабермас, все они были здесь, в Сенате, приняты в ряды почетных докторов Кембриджского университета.

В то время как мы, хотя и с симпатией, но без особого интереса, обозреваем классический фасад, студенты в июне толпятся перед длинным списком, вывешенным у входа, где обнародованы результаты экзаменов – то ли доска почета, то ли позорный столб. Чуть позже, в день вручения дипломов, все они вместе с преподавателями и родственниками придут на праздник завершения экзаменов в дом Сената, и тут уже колледжи будут представлены не в алфавитном порядке. Даже этот ритуал отражает табель о рангах университетской элиты. Праздник начинается утром в пятницу с Кингз-колледжа, Тринити-колледжа и Сент-Джонс-колледжа, самых больших, самых старых и богатых, а заканчивается вечером в субботу, когда трава перед домом Сената уже совсем вытоптана бедными родственниками из Робинсон-колледжа, Хомертон-колледжа и Дарвин-колледжа.

Дом Сената – каменное сердце университета. Здесь проходят заседания Сената, принимаются мелкие и крупные решения, определяющие течение университетской жизни, от споров по поводу обучения женщин до интриги с присуждением звания почетного доктора философу Жаку Деррида. Время от времени дом Сената становится площадкой для общественных мероприятий. В мае 1933 года здесь читал свою единственную публичную лекцию лирик и латинист А. Э. Хаусман («Имя и природа поэзии»), а в 1959 году Ч. П. Сноу впервые излагал тезис о «двух культурах» в рамках Ридовских лекций.

По сравнению с тем, сколько лет этой уважаемой кембриджской лекционной традиции, берущей начало с 1524 года, дом Сената относительно молод. Он был воздвигнут в 1722–1730 годах по проекту шотландского архитектора Джеймса Гиббса, главное творение которого в то же самое время сооружалось в Лондоне – церковь Св. Мартина-в-Полях. Монументальное деление фасада колоссальными колоннами и пилястрами, фронтон над слегка выступающим центральным ризалитом, нижний ряд окон с арочными щипцами, поочередно круглыми и островерхими, балюстрада как завершение крыши, акцентированная урнами, – так, в классической элегантности, Гиббс представил нам дом Сената, смешение палладианских мотивов, традиции Кристофера Рена и римского барокко. Внутри можно увидеть длинный светлый зал с галереями, кессонный потолок с лепниной в стиле рококо, статуи работы Майкла Рисбрака и Джозефа Нолкенса. Фасад выполнен из светлого портлендского камня, который Рен использовал и в Лондоне. На лужайке – бронзовая копия римской варвикской вазы. Случайных посетителей, то есть большинство из нас, удерживает на расстоянии массивная черная ограда 1730 года, одна из первых чугунных решеток в Англии.

Стоит отметить, что углы кембриджских лужаек отмечены спиралями из литого железа перед домом Сената, замысловатыми каменными свитками во дворе Эммануил-колледжа и черными фонарями в старом дворе Питерхаус-колледжа – тема с множеством вариаций в этом раю для любителей английских газонов.

Дом Сената – единственный реализованный из множества проектов застройки xviii века в центре Кембриджа. Не только Хоксмур грезил о барокко, Гиббс тоже хотел воплотить здесь гораздо больше: двор с флигелями и церковью Св. Девы Марии (Большей) в качестве восточного завершения ансамбля. Недостаток средств, а также резкая критика не позволили ему закрыть вид на часовню Кингз-колледжа. Лишь через тридцать лет университет построил рядом с домом Сената новую библиотеку (1754–1758). Проект Стивена Райта, более мужественный, чем у Гиббса, счастливым образом завершил ансамбль. Здание выполнено из того же портлендского камня в палладианском духе, а его венецианские окна особенно полюбились английским последователям. Палладианский флигель Райта заменил изначальное восточное крыло Старых школ.

Там, за георгианским ансамблем, располагается средневековое ядро университета. В вымощенном булыжником Коббл-корте есть все, что нужно университету: помещения для собраний и руководства, библиотека и лекционные залы различных факультетов, или школ. Начало школам положили теологи. Их Школа богословия (ок. 1350–1400) стала первым собственным зданием Кембриджского университета, хотя по роскоши не может даже сравниться со своим двойником из Оксфорда, выстроенным в стиле поздней готики. Из грубого бутового камня сложен и западный флигель для факультета церковного права (ок. 1430–1460), а южный флигель, где слушали лекции по философии и гражданскому праву, – уже из жженого кирпича. Над лекционными залами располагались первые библиотечные помещения университета.

Старые школы, многократно перестраивавшиеся, сегодня являются административными задворками университета. К управленческому центру принадлежит также прилегающий к ним западный двор, изначально старый двор Кингз-колледжа, проданный колледжем университету в 1829 году. Сэр Джордж Гилберт Скотт в 1867 году почти полностью обновил его, как и выход на улицу Тринити-лейн.

Попутно еще об одном здании в этом каре, Кокерелловской библиотеке (1837–1842), к западу от дома Сената. Второй проект расширения университетской библиотеки предложил викторианский архитектор С. Р. Кокерелл. Его ощущение объема и поверхностей бесподобно; грандиозное внутреннее помещение, которое тянется во всю длину здания, с одним цилиндрическим сводом, оживленным кессонами с диагональным рисунком – самый красивый библиотечный зал xix века в Кембридже. В 1992 году университет, чьи книжные фонды давно переместились в новое здание, сдал свою старую библиотеку в аренду на триста пятьдесят лет расположенному напротив Гонвилл-энд-Киз-колледжу. Таковы масштабы времени, в которых мыслят обитатели Кембриджа.

Гонвилл-энд-Киз-колледж: Врата Чести

Ах! Мой старый друг, доктор Гарвей… Припоминаю, что у него была премиленькая девушка-служанка, которую он использовал также и в качестве грелки, подобно царю Давиду.

Джон Обри (1626–1697) об Уильяме Гарвее, открывшем кровообращение

У Гонвилл-энд-Киз-колледжа не только два названия. Он и основан был дважды: в 1348 году Эдмундом Гонвиллом, священником из Восточной Англии, и в 1557 году Джоном Кизом, врачом из Нориджа, который по гуманистической традиции латинизировал свою фамилию (Caius), но произносил ее по-прежнему как Киз. Колледж в его честь тоже стали именовать по-латыни Caius-college.

Доктор Киз был придворным врачом Эдуарда VI и Марии Тюдор, одним из богатейших врачей своего времени. Он изучал медицину в Гонвилл-холле и в Падуе, а прежде чем приступить к врачебной карьере в Лондоне, несколько лет прожил в Италии, изучая философию. Вложив средства, доктор Киз оздоровил свой старый колледж, где занимал пост ректора, хотя члены колледжа не слишком жаловали его за католицизм. Новый двор, воздвигнутый в 1565–1569 годах рядом со старым Гонвилл-кортом, стал первым в Кембридже двором всего с тремя флигелями: с южной стороны он отделен от мира только стеной с воротами. Киз-корт должен был стать светлым, открытым, хорошо продуваемым – санитарная мера с символическим значением: выветрить затхлость Средневековья! В закрытых внутренних дворах повеяло новым духом, открытостью Ренессанса.

Тремя символическими воротами доктор Киз наглядно демонстрирует нам путь к образованию елизаветинских гуманистов. На первых воротах написано Humilitatis (это Врата Смирения), через них входят студенты. На вторых воротах читаем Virtutis (это Врата Добродетели), а с другой стороны – Sapientiae (Мудрость). После Врат Мудрости наконец попадаем к Вратам Чести, которые ведут от колледжа прямиком к Старым школам – к экзаменам, ученым степеням и карьере. Этот академический ритуал посвящения Киз-колледж практикует для церемониального шествия и по сей день. Лишь по двум поводам открываются запертые обычно Врата Чести: в день вручения дипломов, когда студенты направляются в Сенат для получения степени, или по случаю смерти преподавателя. Чтобы отдать ему последние почести, гроб с телом после реквиема в часовне проносят через Врата Чести к катафалку, ожидающему у дома Сената.

Нигде в Кембридже нет подобной иконографической программы академического течения жизни. И хотя Врата Смирения перенесли в ректорский сад, где они, возможно, нужнее, призыв к смирению встречает нас на прежнем месте, над входом с Тринити-стрит. От викторианского Три-корта мы по прелестной рябиновой аллее выходим к трехэтажным Вратам Добродетели (1567). Это одна из старейших реликвий английского Ренессанса, как уверяют нас историки архитектуры. Но привлекательнее стилистической чистоты и благородства, как часто бывает в жизни, выглядит живописное смешение стилей в соседнем дворе. Врата Чести, возведенные в 1575 году по проекту доктора Киза уже после его смерти, представляют собой фантастический коллаж из колонн, портиков, обелисков и фиалов, увенчанный шестиугольной башней с куполом и солнечными часами: изобилие разных мотивов в небольшом пространстве. Елизаветинская эпоха любила такие concetti – чем больше украшений, тем больше чести.

То, что доктор Киз славу ценил более смирения, демонстрирует и его гробница в часовне колледжа: балдахин, поддерживаемый колоннами из мрамора и алебастра. Две латинские надписи начертаны на его Вратах Чести, одна из них с вергилиевским пафосом: «Добродетель побеждает смерть» и лапидарное резюме: «Я был Киз». Несмотря на это, он не был единственным знаменитым врачом, вышедшим из колледжа. Уильям Гарвей, открывший кровообращение, тоже учился в Киз-колледже, как и Эдвард Уилсон, служивший врачом в экспедиции Скотта 1912 года и умерший в Антарктике. Флаг колледжа, поднятый им на Южном полюсе, вывешен сегодня, подобно трофею, в передней части холла. Там, под пологим викторианским потолком в портретной галерее колледжа, мы видим в массивной золотой раме лицо астрофизика, от которого давно отказались врачи: Стивена Хоукинга, самого знаменитого члена Киз-колледжа. На лекциях, запрограммированных на компьютере, он двумя последними своими подвижными пальцами управлял голосовым синтезатором: супермозг в инвалидном кресле, движущийся к границам пространства и времени. «Моя цель проста. Я хотел бы узнать, как родилась Вселенная, откуда она появилась и почему она вообще существует».

Гонвилл-энд-Киз-колледж был первым, кто отменил запрет на бракосочетания для своих членов в 1860 году, и одним из последних, ставших принимать на учебу студенток в 1979 году. Часовня и холл относятся к Гонвилл-корту, историческому ядру колледжа, чей средневековый двор сэр Джеймс Бэрроу, ректор колледжа и архитектор-любитель, в 1753 году модернизировал классическим фасадом. Он был простым и пропорциональным по контрасту с чрезвычайно помпезным первым двором в стиле замков раннего французского Ренессанса, построенным в 1870 году по проекту Альфреда Уотерхауза. С Королевского плаца яснее всего видно, сколько самодовольства в этом нагромождении викторианской архитектуры по сравнению с соседним зданием Сената и университетской церковью.

Слезы Клэр, Бакс и Тринити-холл

Если бы у меня спросили, какое место я считаю самым очаровательным в мире, я бы вздохнул с нежностью и указал бы дорогу в сад Тринити-холла.

Генри Джеймс. «Портреты мест» (1883)

Вход в Клэр-колледж расположен позади Старых школ, в самом конце Тринити-лейн. Элегантная простота архитектуры и вся ее красота открываются лишь со стороны реки, на фоне грандиозной сцены Бакса. Словно сельский замок, колледж возвышается над лугами совсем рядом с часовней Кингз-колледжа.

Двенадцать серебряных слез на черном поле обрамляют герб Клэр-колледжа. Это слезы, которые леди Элизабет де Клэр, трижды становившаяся вдовой, пролила по своим мужь ям. Все ее мужья были богаты, что пошло на пользу колледжу, основанному в 1326 году канцлером университета Ричардом Бэдью, не имевшим достаточных средств. В лице графини Клэр в 1338 году колледж обрел вторую, более могущественную покровительницу. От его первых зданий ничего не осталось. То, что мы видим сейчас, появилось в результате реконструкции, которая, начавшись в 1638 году, была прервана гражданской войной и завершилась лишь в 1715-м. Несмотря на то что его строительство растянулось на семьдесят семь лет, Клэр-колледж выглядит очень гармонично, словно возведен одновременно. В нем ощущается и аура города, и рос кошь ренессансного дворца.

Олд-корт, Старый двор Клэр-колледжа, – первый полностью классический архитектурный ансамбль в Кембридже. При этом в его тщательно продуманной, почти маньеристской сторожевой башне 1638 года постройки есть позднеготические веерные своды – один из последних примеров подобной моды на ретро. Сам двор отличается соразмерностью и строгим достоинством нового стиля. Монументальные ионические пилястры ритмизируют выходящий на реку фасад западного флигеля; в мансардном этаже чередуются треугольные и закругленные щипцы. Строительство вели местные зодчие Томас Грамболд и его сын Роберт по проекту, в котором ощущается влияние Кристофера Рена. Портал с барочным тимпаном в виде раковины ведет в часовню, спроектированную Джеймсом Бэрроу в 1763 году по образцу Пемброкской часовни Рена. Оригинален вход – восьмиугольный вестибюль, увенчанный высоким светлым фонарем. Алтарная роспись «Благовещение» принадлежит кисти Джованни Батиста Киприани, одного из членов-основателей Королевской академии. Студенты Клэр-колледжа, однако, в часовне ценят прежде всего крипту, где устраиваются ночные дискотеки.

Выход из дворов колледжа на природу – всегда удовольствие, особенно в Клэр-колледже. Через реку перекинут трехарочный мост, на парапете которого балансируют каменные шары, шутливый элемент архитектурной «музыки воды»[90], спроектированный в 1639 году Томасом Грамболдом. Ни один гид не забудет задать на мосту Клэр излюбленный вопрос: «Сколько на балюстраде каменных шаров?» Четырнадцать, отвечают простодушные туристы. Но правильный ответ – тринадцать и семь восьмых, потому что у одного шара не хватает сегмента. Клэр-бридж – старейший из сохранившихся мостов через Кем, и, если плыть по реке в лодке, на внешней стороне парапета можно увидеть барельеф с изображением мифического певца Ариона верхом на дельфине.

С 1688 года, еще до установки филигранных кованых ворот (1714), члены колледжа проходили в сад по липовой аллее. У входа – иудино дерево, багряник, цветущий в мае пурпурным цветом, замечательные цветочные бордюры с желтыми соцветиями коровяка, голубыми маками и синими дельфиниумами и садовый пруд, окруженный тисами. В конце Тропы декана растет дерево, которое в июне машет сотнями белых цветов-платочков – Davidia involucrata (давидия оберточная). На Майской неделе все любители великолепных садов и театров встречаются здесь на шекспировском спектакле.

Если вы покидаете колледжи на Кеме через заднюю дверь, то попадаете в один из красивейших городских ландшафтов Европы: Бакс. Этот комплекс простирается от Дарвин-колледжа и Куинс-колледжа на юге до Сент-Джонс-колледжа и Магдален-колледжа на севере и представляет собой уникальное сочетание пойменных лугов, университетской архитектуры, парков, садов, мостов и аллей. Пикники на речном берегу, ялики, коровы, пасущиеся на фоне часовни Кингз-колледжа, – весь открыточный глянец оживает здесь в сценах, символизирующих неповторимую природу Кембриджа.

Кажется невероятным, что эта идиллия не существовала здесь с незапамятных времен. Однако в раннем Средневековье Бакс был промышленной зоной. От Хай-стрит мимо складов и колледжей переулки вели к причалам, где осуществлялась речная торговля между Кембриджем и Кингз-Линн. Другой, западный берег, регулярно находившийся под угрозой затопления, оставался практически нетронутым. Король Генрих VI, купив участок земли для Кингз-колледжа, в 1447 году приобрел также земли на другом берегу. Зады королевского колледжа – значилось на старых земельных картах, а сокращенно просто Зады, или Бакс, как их стали называть впоследствии.

Поскольку Кем был судоходной торговой артерией и к тому же являлся частью городской канализации, колледжи повернулись к дурно пахнущей реке спиной. Бакс был их задним двором и ничем больше. В xvi веке произошли изменения. Ведуты, пейзажи на меди гравера Дэвида Логгана в изданном в 1690 году сборнике «Кембридж в иллюстрациях», показывают нам несколько аллей в Баксе и в университетских садах вдоль берегов реки: огороды, фруктовые сады и плантации хмеля, площадки для боулинга и выгоны для лошадей членов колледжа.

К концу xviii века Бакс почти приобрел теперешний облик, став больше похожим на парк, чем на частные земельные угодья, а колледжи проявили свой двойственный характер, с грозными сторожевыми воротами со стороны улицы и города и с идиллическими садами и речными пейзажами с внутренней стороны. «Мне случилось посетить городок Кембридж, – писал Йозеф Гайдн в 1791 году, – и осмотреть тамошние университеты [sic!], удобно выстроенные в ряд, один за другим, притом каждый сам по себе; у каждого с задней стороны ухоженные сады близ красивого каменного моста, по которому можно пересечь огибающую сады реку». С тех пор посетители с удовольствием гуляют по академическим зеленым насаждениям. Мы наслаждаемся Баксом как настоящим английским садом, rus in urbs (кусочком деревни в городе), а тут еще и ощущение, будто вдыхаешь чистый воздух человеческого духа. Ни в одном другом парке мира вы не найдете такую высокую концентрацию интеллектуальных способностей.

Под глубоким впечатлением от Бакса Генри Джеймс писал, что речка существует скорее по декоративным причинам, как оправдание для постройки красивых мостов. Между мостами Клэр-бридж и Тринити-бридж тем временем появился еще один современный мост – узкий, из армированного бетона, построенный в 1960 году и предлагающий вид на еще один волшебный сад со старинными конскими каштанами и несколько менее старыми преподавателями Тринити-холла.

С помощью излюбленного георгианского косметического фасада из гладкого тесового камня и больших раздвижных окон колледж скрывает свой истинный возраст – по крайней мере в переднем дворе. Однако проход рядом лестницей B выведет нас из xviii века прямо в xiv век, на тыльную сторону северного крыла, где еще видна средневековая кладка из грубого тесаного песчаника и узкие готические окна.

Тринити-холл был основан в 1350 году и освящен самим основателем, епископом Уильямом Бэйтманом, который дал это название своему собору Св. Троицы в Норвиче. За несколько лет до того в Англии свирепствовала чума, и с помощью нового колледжа епископ Бэйтман надеялся воспитать новое поколение необходимых стране клириков и юристов. Здесь постигали азы науки государственные и церковные деятели, от епископа Стивена Гардинера, лорд-канцлера Марии Тюдор, до сэра Джеффри Хоу, министра иностранных дел в правительстве Маргарет Тэтчер. Тринити-холл до сих пор считается главным колледжем для обучения юристов (и гребцов), здесь изучал юриспруденцию Вивиан Холланд, сын Оскара Уайльда.

Элегантный фонарь над западным крылом указывает на трапезную с пышным интерьером в георгианском стиле; стены обшиты панелями нежно-зеленого цвета, в передней части зала стоят коринфские парные колонны с позолоченными капителями. Помещение напротив входа, комната сэра Лесли Стивена, напоминает об отце Вирджинии Вулф, который был членом этого колледжа, как и Роберт Ранси, епископ Кентерберийский, чья страсть к крикету увековечена памятным окном в вестибюле часовни.

Тринити-холл – единственный колледж Кембриджа, чья библиотека сохранила средневековый дух, несмотря на то что само здание относится к концу xvi века. За стенами кирпичной кладки тюдоровских времен со ступенчатым фронтоном некоторые книги до сих пор крепятся к пюпитру цепью, как в первых «цепных» библиотеках.

Многие колледжи изначально назывались холлами. Слово «колледж», происходящее от латинского collegium, относилось к студентам, жившим в холлах, но потом значение слова изменилось. Из старых кембриджских колледжей только Тринити-холл сохранил изначальное название в отличие от своего соседа, Тринити-колледжа.

Трое для Троицы: Ньютон, Байрон и принц Чарлз

Ничто из того, что во всей Бесконечности кроется, Не сравнится в величии с ректором колледжа Троицы.

Анонимное ироническое стихотворение

Котелки в Кембридже носят только привратники Тринити-колледжа. Вот они стоят на вымощенной серым булыжником мостовой перед большими воротами и болтают, а король над входом вместо скипетра держит ножку от стула. Тринити-колледж не спутаешь ни с каким другим. И даже яблоня на газоне рядом со входом – совсем не обычное дерево. «Это яблоня Ньютона», – заверяет меня привратник. Нет никаких сомнений, что Древо Познания растет именно здесь.

Давайте сразу покончим с превосходными степенями: Тринити-колледж – самый большой, самый богатый и знаменитый колледж Кембриджа. Здесь зародилась группа «Блумсбери», здесь находится родина «Апостолов», колыбель государственных изменников. Здесь учились выдающиеся шпионы Ким Филби и Энтони Блант, премьер-министры Артур Бальфур, Джавахарлал Неру и Раджив Ганди, будущие короли Эдуард VII, Георг VI и его внук принц Чарлз. Список нобелевских лауреатов Тринити-колледжа состоит из двадцати девяти имен – больше, чем в любом другом колледже как в Кембридже, так и в Оксфорде. В xx веке среди выпускников Тринити-колледжа представители Королевского общества были практически во всех отраслях естественных наук. Именно этому колледжу и его ученым, от Эрнеста Резерфорда до Алана Ходжкина, Кембридж обязан первенством в естественных науках среди английских университетов.

При этом Тринити-колледж является колыбелью поэтов, от лорда Байрона до Владимира Набокова, и интеллектуальным центром, где Бертран Рассел, Людвиг Витгенштейн и американский кибернетик Норберт Винер занимались расщеплением ядра философского атома, каждый четверг собираясь на «безумном чаепитии»[91], в комнатах Рассела в Невилзкорте. «Знакомые Мориса смеялись над Тринити, но они не могли игнорировать высокомерное великолепие или отрицать превосходство этого колледжа, едва ли нуждавшееся в подтверждении»[92], – писал Э. М. Форстер в романе «Морис».

Тринити-колледж такой же величественный и вычурный, как его основатель Генрих VIII. Он появился на свет, когда король распустил два старых колледжа, объединив их в один новый. В 1546 году Майкл-хауз и Кингз-холл превратились в колледж Святой и Неделимой Троицы, с шестьюдесятью членами во главе с ректором – больше, чем в каком-либо другом колледже, даже чем в Крайст-Черч-колледже кардинала Уолси в Оксфорде. Конфискацией монастырских владений Генрих VIII обеспечил своему детищу богатое приданое. На одном из таких участков Тринити-колледж в xx веке открыл настоящее золотое дно под названием Научный парк (см. главу «Краткая история Кембриджа»).

Четырьмя зубчатыми угловыми башнями из тюдоровского кирпича возвышаются над Тринити-колледжем ворота Грейтгейт (1518–1535), некогда служившие входом в Кингз-холл, основанный Эдуардом III в 1337 году. Привратный дом напо минает геральдический банк данных по английской истории. Над ним развевается флаг колледжа, штандарт Эдуарда III, реявший на полях сражений при Креси и Пуатье. В знак своих притязаний на французский престол король первым скрестил французские лилии с английским львом. Герб Эдуарда III, расположенный по центру над входом, обрамлен гербовыми щитами шести его сыновей.

Связь Тринити-колледжа с короной не ограничивается фигурами, украшающими фасад сторожевой башни, среди которых сам Генрих VIII и смотрящий во внутренний двор Яков I с супругой и сыном, будущим королем Карлом I. Это единственный колледж в Кембридже, где ректор не избирается членами совета колледжа, а назначается короной.

«У нас есть один прелестный церемониал, – рассказывал мне Пол Симм, помощник казначея Тринити-колледжа. – Каждый новый ректор должен при вступлении в должность постучать в ворота и ожидать ответа. Главный привратник справляется у него о королевских верительных грамотах и, получив их, относит на серебряном подносе членам совета, собравшимся в часовне колледжа. Вице-ректор зачитывает им королевскую грамоту, затем члены совета выходят из часовни, открывают ворота и впускают своего нового ректора».

Даже без этой церемонии у Тринити-колледжа триумфальный вход. Перед нами лежит Грейт-корт, широкое зеленое каре, обрамленное зданиями, грандиозное сочетание итальянской пьяццы и сельской лужайки с фонтаном в центре, чье непрерывное журчание окружает нас с первой минуты, ограждая от уличного шума. Грейт-корт, разумеется, больше, чем любой другой двор в Кембридже или Оксфорде, но не только масштабы и даже не качество отдельных зданий делают его несравненным. Часовня и учебный корпус, резиденция ректора и жилой флигель, сторожевые башни – все это стандартные элементы университетского двора. Почему же именно он впечатляет сильнее других? Большой двор Тринити-колледжа – не квадрат и не прямоугольник, здесь нет симметричных газонов и дорожек и ни одни из трех ворот не расположены по центру соответствующего крыла. Как и на средневековых площадях, здесь разная высота окружающих зданий, их возраст, строительный материал и качество постройки. У одних каменные фасады, у других оштукатуренные, многие увиты растениями, в том числе глициниями, розами, ломоносом и диким виноградом. Очарование неупорядоченности, многообразие, которое здесь предстает единством, таким живым, каким может быть лишь то, что создавалось веками. В центре этого зрелища находится плещущий фонтан. Даже он, бывший когда-то для колледжа источником питьевой воды, слегка повернут вокруг своей оси. Он накрыт балдахином поздней елизаветинской эпохи, лежащим на колоннах, с филигранным резным куполом и килевидными арками (1601–1615, обновлен в 1715 году). Именно этому архитектурному элементу огромный двор обязан пропорциональностью и сбалансированностью, обретая в нем точку опоры и центр притяжения.

Грейт-корт в современном виде – плод усилий Томаса Невила, ректора Тринити-колледжа в 1593 году. Он объединил разрозненные строения эпохи основания колледжа, на собственные средства построил новую трапезную и даже передвинул сторожевую башню. Добиваясь единообразия в пространстве двора, Невил не стал сносить башню короля Эдуарда (1424–1437), а велел разобрать ее камень за камнем и, отодвинув на двадцать метров, сложил заново у западной стены часовни. Башня короля Эдуарда ранее служила входом в Кингз-холл и была первой сторожевой башней в Кембридже. И все-таки впечатляющий пример защиты архитектурных памятников, поданный Невилом, имеет отношение не столько к архитектуре, сколько к преемственности в истории колледжа, будучи скорее прагматическим, нежели символическим жестом: строительный камень стоил дорого, а рабочая сила была дешева. Фонарь на башне был добавлен ректором, как и статуя Эдуарда III в наряде елизаветинской эпохи. В конце концов этот король не только победил французов и учредил Орден Подвязки, но и призвал в Англию фламандских ткачей, поэтому его считали просвещенным предтечей европейских идеалов.

Тем временем подают голос большие часы на башне короля Эдуарда, отбивающие по два удара на каждый час, первый – глухой, второй – звонкий. Для студента Вордсворта из соседнего Сент-Джонс-колледжа эти часы были будильником, и он называл их болтливыми. Для спортивных натур с ними связывается самое большое достижение времен учебы в Кембридже. Раз в году в октябре студенты собираются в полдень на Забег Большого двора, чтобы состязаться в скорости с часами. Пока часы бьют двадцать четыре раза (примерно в течение сорока пяти секунд), нужно обежать двор по периметру (триста семьдесят метров). Этот самый эксцентричный в легкой атлетике забег первым выиграл в 1927 году лорд Бергли, впоследствии ставший олимпийским чемпионом. Лишь в 1988 году победителями забега стали еще двое – Себастьян Коу и Стивен Крэм. Но это сочли нечестным, потому что они бежали не по дорожке, а по булыжной мостовой по меньшему радиусу, с разницей почти пятнадцать метров. Как бы то ни было, больше никому не удавалось повторить это достижение.

Забег – ключевой момент в сюжете фильма продюсера Хью Хадсона «Огненные колесницы», заканчивается финишной прямой перед часовней. Строительство часовни в позднеготическом стиле (1555–1567) финансировала Мария Тюдор, дочь Генриха VIII, что было редким примером церковной архитектуры времен правления этой королевы-католички. Георгианским интерьером – кафедрой с колоннами, скамьями, ретабло с балдахином – часовня обязана не слишком вежливому профессору классической филологии, ректору Ричарду Бентли, называвшему своих коллег и студентов не иначе как «ослы», «дураки» и «собаки». С 1742 года он покоится в этой часовне – хотя неизвестно, почиет ли он в мире. В притворе, который гораздо интереснее самой часовни, можно увидеть целую галерею знаменитостей Тринити-колледжа, увековеченных на латунных мемориальных табличках, в мраморных бюстах и статуях. В этой христианской Валгалле восседает лорд Теннисон, чья свирель наполовину прикрыта лавровым венком, а напротив него находится великий полиглот сэр Френсис Бэкон, который уже в двенадцатилетнем возрасте считал, что учебная программа Тринити-колледжа устарела. Над всеми ними возвышается, как гласит строка из Лукреция на цоколе («Кто род человеческий дарованиями превосходит»), сэр Исаак Ньютон с призмой в руке, молодой, без парика – шедевр скульптора-гугенота Луи Франсуа Рубийяка (1755). Эта мраморная статуя вдохновила Вордсворта на такие строки в его знаменитой «Прелюдии»: «…Я видеть мог / На постаменте статую Ньютона. / Он держит призму. Тихое лицо / Как циферблат ума, что в одиночку / Плывет сквозь Мысли странные моря»[93].

Около тридцати пяти лет своей жизни Ньютон провел в Тринити-колледже. Студентом он застенографировал список своих грехов, от прогуливания служб в часовне до кражи полотенец («Пользуясь полотенцем Вилфорда, чтобы сберечь свое»). В 1669 году его учитель уступил ему кафедру (что само по себе случается довольно редко), считая ученика более достойным. Комнаты двадцатисемилетнего профессора математики Ньютона, декорированные его любимым малиново-красным цветом, располагаются в Большом дворе на лестнице Е. Здесь были созданы его крупные естественно-научные труды, заложена основа нового понимания времени и пространства, настолько революционного, что Александр Поуп посвятил ему эпиграмму: «Природа и ее законы в ночной таились мгле. / Но Бог промолвил: Быть Ньютону! И свет стал на земле». В минуты отдыха Ньютон выходил в сад, который в те времена располагался под его окнами, возле входных ворот.

Яблоня, которая растет там сегодня, была пересажена в 1954 году, – это потомок дерева, росшего возле дома его родителей в Линкольншире, с которого в 1665 году, как всем известно, ему на голову всем весом закона всемирного тяготения обрушилось яблоко. Цветок Кента – так называется ньютоновский сорт яблок. По заверению храбреца, попробовавшего их на вкус, они абсолютно несъедобны.

Почти каждую неделю кто-нибудь обращается за разрешением на съемку в комнатах Ньютона, и каждый раз казначей вынужден отказывать, потому что там живут члены колледжа. «У нас нет помещений-мемориалов. Мы не музей, мы здесь работаем». Вот, например, лестница Е – кто там только не жил, будучи студентом или профессором: романист Уиль ям Теккерей, историк Томас Бабингтон Маколей, антрополог Джеймс Фрезер. И, как в библейской генеалогии, одно имя в Тринити-колледже тянет за собой другое. Взять хотя бы историков: от Маколея через его внучатого племянника Джорджа Маколея Тревельяна и его учителя лорда Эктона к ученику Тревельяна Стивену Рансимену, хронисту Крестовых походов, и дальше к Э. Х. Карру, Орландо Фиджесу и Ричарду Эвнасу ширится фаланга членов Тринити-колледжа, работавших в русле великой англосаксонской традиции исторического повествования. «Социальная история Англии» Тревельяна стала бестселлером, а сам он – ректором Тринити-колледжа. В память о Славной революции 1688 года он взял себе номер телефона 16-88. До 2004 года ректором был Амартия Сен, исследователь всемирной проблемы бедности, супруг дочери Ротшильда и нобелевский лауреат по экономике.

В южном крыле Грейт-корта, где сторожевую башню украшает статуя Елизаветы I, в 1967 году квартиру на лестнице К занял новоиспеченный студент из дома Виндзоров. Три года принц Чарлз изучал в Кембридже антропологию и историю – первый студент королевских кровей, который действительно заработал степень бакалавра и сдал экзамены. К анекдотам Тринити-колледжа он не прибавил ничего, хотя однажды и рассмешил однокашников. Как-то, когда они сидели в компании и делились друг с другом, чем будут заниматься после сдачи экзаменов и кем хотят стать, Чарлз заявил: «Хочу стать королем Европы».

К домашним ритуалам Тринити-колледжа относится и умение одним махом перепрыгнуть через восемь полукруглых ступеней трапезной. Похожий на пагоду фонарь венчает плос кую крышу здания – еще одно возможное спортивное достижение для любителей лазать по фасадам: «Это самый лучший вид на университетские Альпы», как написано в «Путеводителе по Тринити-колледжу для любителей лазать по крышам» 1899 года. Этот зал длиной более тридцати метров – самая большая столовая в Кембридже – был построен в 1604–1605 годах по образцу Мидл-Темпл-холла в Лондоне. С роскошью поддерживает столовая Тринити-колледжа традицию средневековых трапезных. Ее интерьер с самого начала был старомодным – от галереи менестрелей, возвышения для певцов с декоративным ограждением виртуозной резьбы, до балочного потолка в стиле Якова I, слишком изящного для своих размеров. Пластмассовые утята, восседающие тут и там на перекрытиях, свидетельствуют об активности местного Общества верхолазов.

Два высоких эркерных окна с геральдическими мотивами в оформлении освещают головную часть трапезной: два «высоких стола», зарезервированных для ректора, членов совета колледжа и высоких гостей. На обшитой панелями стене над ними председательствует Генрих VIII с широко расставленными ногами – громадный, как и на уничтоженной фреске Г. Гольбейна 1537 года во дворце Уайтхолл. Справа от портрета короля-основателя (копия 1667 года) висит портрет его дочери Марии Тюдор, как всегда строгой, а по левую руку от короля – длинноногий красивый мальчик пятнадцати лет, который позднее, в 1791 году, уже в отделанной золотом магистерской мантии выпускника Тринити-колледжа позировал художнику Джорджу Ромни. Это принц Уильям-Фредерик, второй граф Глостерский, по прозвищу Глупый Билли, впоследствии канцлер университета и первый член королевской семьи, учившийся в Кембридже. Его портрет был заменен на детский, кисти Джошуа Рейнольдса. Вы не найдете более очаровательных портретов в галерее знаменитостей Тринити-колледжа. Нежелание студентов обманываться всем этим блеском доказывает замечание в «Альтернативном проспекте»: «Убранство трапезной по-прежнему впечатляет гораздо больше, чем то, что подается на стол».

Изредка здесь можно было встретить члена Тринити-колледжа Людвига Витгенштейна. Однажды философ осторожно погрузил ложку в десерт, похожий на пудинг. «Сэр, – подбодрил его служитель, – если вы копнете поглубже, вы найдете там персик». По словам Витгенштейна, это была самая дружелюбная фраза, какую ему довелось услышать в Кембридже.

Из коридора трапезной мы выходим в Невилз-корт или скорее на окаймленную балюстрадой террасу, известную как трибуна Рена. С этой классической трибуны открывается вид на второй двор Тринити-колледжа, заложенный по решению ректора Томаса Невила в 1612 году. На смену средневековой хаотичности Грейт-корта пришла соразмерность Ренессанса – флигель с колоннадной галереей средиземноморской элегантности, в которой Ньютон с маятником в руке измеряет скорость звука, исследуя эхо. В центре двора расположен безупречный газон. «Однажды студенты загромоздили его мебелью, – вспоминает привратник. – А в другой раз выпустили во двор белых кроликов». Безобидная шутка, если вспомнить, что Байрон со своим медведем гулял именно здесь. Собственные комнаты в северном крыле Невилз-корта юный лорд украсил лампами в греческом стиле, обставил оттоманкой и кроватью с балдахином. Он имел слугу и лошадь и в уже первом триместре написал кузине Августе, что чувствует себя «независимым, как немецкий принц, который чеканит собственную монету». Из комнат на втором этаже Байрон смотрел на библиотеку Рена, где ныне он увековечен в мраморе.

Изначально Невилз-корт был открыт со стороны реки и выглядел вполне по-домашнему. Монументальное западное крыло он приобрел, когда учитель Ньютона, ректор Исаак Барроу («Бог всегда действует геометрически»), попросил своего друга Кристофера Рена построить для колледжа новую библиотеку. Рен сделал это без гонорара, создав свой кембриджский шедевр (1676–1685). Библиотека Тринити-колледжа превосходит университетскую библиотеку так же, как часовня Кингз-колледжа – университетскую церковь. Рен спроектировал вытянутое в длину здание с открытым колонным залом на первом этаже, подобно большим залам в античных гимнасиях. Высокие окна над аркадами подхватывали ритм полуциркульных арок; большие, спокойные волны из кеттонского камня, тщательно обработанного каменотесом Рена Робертом Грамбольдом, на свету меняли цвет с кремового на персиковый. С балюстрады на крыше во двор смотрят четыре статуи, аллегории теологии, юриспруденции, физики и математики, созданные придворным скульптором Вильгельма III. Насколько богато украшена стена, выходящая во внутренний двор, настолько же просто и строго выглядит фасад, выходящий на реку, расчлененный тремя портиками с колоннами – вполне достаточно для Бакса, который в то время не был парком.

Один-единственный барочный прием доказывает конструктивно-математический гений Рена. Верхний этаж, где расположена библиотека, начинается не над триглифным фризом, как кажется снаружи, а непосредственно под аркадой. Дополнив арки люнетами, Рен скрыл истинную высоту этажа. Опустив уровень пола, он выиграл пространство как под полки, так и под большие окна, получив очень просторный и светлый зал. В строительстве этой библиотеки, гораздо более монументальной, чем кажется снаружи, Рен следовал великим образцам Ренессанса (библиотека Лауренциана работы Микеланджело во Флоренции и библиотека Сансовино в Венеции).

А что за интерьер! Сорок шесть метров в длину, двенадцать в ширину и столько же в высоту – дворец для книг с логовами для чтения между полками, которые впервые расположились вдоль стены и под прямым углом к полкам, – комбинация английской стеллажной системы и континентального читального зала. Рен спроектировал табуреты и столы с вращающимися пультами для книг в учебных кабинетах, а также книжные полки из дуба, мореные в розовый цвет под кедр. Резьба же, напротив, выполнена из липы, причем так виртуозно, как это было под силу в то время только одному человеку – Гринлингу Гиббонсу, гражданину природы, как восславил его Горацио Уолпол, который «дереву придает свободную и воздушную легкость цветов». Между 1691 и 1695 годом Гиббонс украсил книжные шкафы Тринити-колледжа цветочными гирляндами, фруктами, щитами и эмблемами. На одной из двадцати четырех основных панелей на самом верху сидит, приготовившись к прыжку, резной кузнечик. Имеется даже мраморная статуя шестого герцога Сомерсетского, тогдашнего канцлера университета, – правда, неуклюжая, так как мрамор не был привычным материалом для Гиббонса.

Любое большое помещение в этом колледже превращается в чертог героев Валгаллы. Звезды Тринити-колледжа заполняют не только часовню и холл, но и библиотеку. Двойную почетную стражу перед книжными шкафами и над ними несут ряды мраморных бюстов – Бэкон, Бентли, Ньютон, старые знакомые и давно забытые имена, лучшие из которых являются работами Рубийяка (начиная с 1751 года) – вместе с греческими, римскими и английскими мыслителями и поэтами, будто на этом олимпе знаний выпускниками Тринити-колледжа стали даже Сократ, Цицерон и Шекспир.

Далее мы подходим к черно-белой мраморной плите в конце зала. Перед большим южным окном сидит на пьедестале лорд Байрон, «изо всех сил старающийся выглядеть несчастным», по словам Бертеля Торвальдсена, которому поэт позировал в Риме. В погребении в Вестминстерском аббатстве скандальному автору было отказано соборным капитулом; не разрешили и установить надгробный памятник в натуральную величину, так что в результате мраморная скульптура 1829 года обрела прописку в библиотеке байроновского колледжа. Завершает этот апофеоз славы барочная роспись по стеклу: Cantabrigia, воплощенная alma mater, представляет своих суперзвезд Ньютона и Бэкона королю Георгу III, окруженному аллегорическими фигурами Британии, Славы и нимфами в легких одеждах.

Мы почти забыли, что главное в библиотеке – книги. Из почти двухсот тысяч томов, хранящихся в библиотеке Рена, примерно пятьдесят пять тысяч были изданы до 1820 года. Из этого океана слов, как коралловые рифы, выступают отдельные блоки: собрание ранних изданий Шекспира, Ротшильдовская коллекция английской литературы xviii века, личная библиотека Ньютона вместе с его прогулочной тростью и собрание итальянского экономиста из Турина Пьеро Сраффа, которого в 1927 году Мейнард Кейнс позвал в Кембридж и который провел остаток жизни членом Тринити-колледжа. К сокровищам реновской библиотеки относят и Библию для ботаников, Historia Plantarum (1686–1704), члена Тринити-колледжа Джона Рея. На этом энциклопедическом описании двадцати тысяч видов растений покоится система Линнея. Но книжные радости предназначены не только для ученых. В вит ринах библиотеки Рена выставлены кое-какие жемчужины и для библиофилов-любителей, такие как рукопись «Винни Пуха», который превзошел славой байроновского медведя и чей автор А. А. Милн учился в Тринити-колледже (к сведению паломников: Уэвелл-корт, лестница Р); рукописи стихотворений Джона Мильтона и А. Э. Хаусмана, издание «Благочестивого пахаря» xiv века, когда стали появляться первые тексты на общеупотребительном языке и английский пришел на смену французскому даже в придворном общении. К книжным редкостям Тринити относятся также инкунабулы, книжные миниатюры, более тысячи двухсот средневековых рукописей, в том числе издание Св. Иеронима, где красочно выписанная буквица А читается как пародия на тьюторов: мужчина учит азбуке дрессированного медведя (xii век). Латинская копия письма апостола Павла, сделанная, вероятно, каким-то ирландским монахом, – старейший манускрипт библиотеки Тринити-колледжа (viii век).

В сейфе колледжа хранится наследие Людвига Витгенштейна: его дневники, заметки, тысячи машинописных страниц. Витгенштейн вернулся в Кембридж в 1929 году. «Вчера долго сидел в саду Тринити и думал: поразительно, как хорошее физическое развитие всех этих людей сочетается с полной бездуховностью», – записал он в дневнике. Десятью годами позже Витгенштейн стал преемником Джорджа Эдварда Мура, вступив в «абсурдную должность профессора философии», по его собственному выражению. В небольшом кругу учеников («Мои лекции – не для туристов») он обозначал границы языка и мышления – запинаясь и умолкая, витиеватыми, афористичными предложениями, – седой, сухопарый человек энигматической ясности, которого может понять только зеленый человечек с Марса, с которым он дискутирует в фильме Дерека Джармена «Витгенштейн». После таких семинаров он совершенно выбивался из сил и, чтобы расслабиться, сразу отправлялся в кино – как правило, на американский вестерн.

Витгенштейн жил на другой стороне Тринити-стрит в спартанских условиях, в маленькой квартире, выходившей во Уэвелл-корт. Этажом ниже жил лирик и профессор латыни А. Э. Хаусман. Два члена Тринити-колледжа, один гомосексуальнее другого, оба с тяжелым характером – ситуация явно не из простых. Хаусман во всяком случае так не любил философа Витгенштейна, что в одной настоятельной ситуации не позволил ему воспользоваться своим туалетом.

В середине xix века Тринити-колледж распространился через Грейт-гейт в старый город. Уэвелл-корт (1859–1868) был построен в стиле тюдоровской готики по проекту Энтони Сальвина и назван по имени тогдашнего ректора Уильяма Уэвелла – тьютора Теккерея и Теннисона, викторианского ученого-полиглота, человека «неукротимой энергии и безграничной надменности» (Ноэль Аннан).

Рядом с Уэвелл-кортом возвышается Вольфсон-билдинг, пятиэтажное студенческое общежитие с двумя фонарями, похожими на опрокинутые пирамиды (1968–1972). Вавилонским зиккуратом смотрится это новое здание в историческом центре. Рядом находится еще одно общежитие для студентов Тринити-колледжа, Блю-Боу-корт, в эстетическом плане более удачный проект Ричарда Маккормака (1996).

Весь квартал между Тринити-стрит и Сидней-стрит, Гринстрит и Олл-Сэйнтс-пассаж принадлежит Тринити-колледжу, крупнейшему землевладельцу Кембриджа. Если кому-то, как студентам Тринити-колледжа, повезет поселиться в бывшем отеле «Блю Боу» прямо напротив колледжа, то у него будет повод для радости каждый раз, когда он спускается в бар на первом этаже со звучным и не требующим объяснений названием «Ха! Ха!».

От Моста вздохов к Свадебному торту: Сент-Джонс-колледж

Кража, убийство, инцест, явное прелюбодеяние или распутство, лазанье через стены или открывание ворот в ночное время… караются изгнанием из колледжа.

Из статута Сент-Джонс-колледжа (xvi в.)

Между посещениями колледжей необходима пауза. Литературная пауза в Кембридже называется «Хефферс», книжный магазин на Тринити-стрит. Этот аналог оксфордского книжного магазина «Блэкуэллс» в 1876 году основал человек, не имевший ни малейшего отношения к наукам – Уильям Хеффер, сын фермера с болот Кембриджшира. Название «Хефферс» стало привычным к 1999 году, когда внук основателя продал фамильное дело фирме «Блэкуэллс». Эта смена владельцев, считают там, была равнозначна ничьей в лодочных гонках. «Хефферс» продолжает грести под своим именем, но у руля уже «Блэкуэллс». У одного из шести филиалов «Хефферс» – детского книжного магазина на Тринити-стрит – витрины сохранились со времен Регентства. Дома из обожженного кирпича xviii и xix веков, внизу – лавки, наверху – квартиры, легкий изгиб улицы, небольшая площадь с лавками и березами. Парк Олл-Сэйнтс-гарден прежде был кладбищем возле давно снесенной церкви. По выходным дням ремесленники расставляют тут свои палатки.

Розовым цветом отливает тюдоровский кирпич Сент-Джонс-колледжа. Сторожевая башня с ромбовидным узором из голубого обожженного кирпича и четырьмя восьмиугольными угловыми башенками – одна из самых классических в Кембридже. Сент-Джонс-колледж, как и его сосед Тринити-колледж, сразу же живописно представляет посетителям весь штат своих основателей. Два трагелафа, сказочных существа с телом антилопы, головой козы и слоновьим хвостом, держат увенчанный короной герб леди Маргарет Бофор, матери Генриха VII. Здесь даже роскошнее, чем в Крайстс-колледже, основанном ею ранее, представлены эмблемы Тюдоров: падающая решетка и алая роза Ланкастеров. Пышно цветут на геральдическом поле маргаритки и незабудки, цветочная игра слов в честь леди Маргарет, чей девиз был: «Чаще вспоминай меня». Но златокудрая фигура 1662 года в нише под готическим балдахином – вовсе не царственная благодетельница, а духовный покровитель колледжа, евангелист Иоанн со своими атрибутами: орлом и кубком со змеей. Ему была посвящена монастырская больница августинцев (ок. 1200 года), на чьих обширных землях через два года после смерти леди Маргарет и был в 1511 году построен Сент-Джонс-колледж. Движущей силой этого мероприятия стал ее душеприказчик, епископ Джон Фишер.

Как только минуем красивый гофрированный дубовый портал и пройдем под веерным сводом 1516 года, перед нами откроется цепь дворов и зданий постройки от начала xiii до конца xx века, тянущаяся через реку в парк до Куинс-роуд, общей протяженностью более полукилометра. «Это словно маленький город», – говорит Дон, один из привратников. По площади Сент-Джонс-колледж – самый большой, а студентов и денег больше только в Тринити-колледже.

Здесь возможно все, как можно видеть у входа на лестницу G в первом дворе, где мы читаем: «Олень, 15 ноября 1777 года». По-видимому, олень смог подняться до половины лестницы, прежде чем был убит охотниками. Первый двор является старейшей частью колледжа, и здесь на лестнице F некогда жил юный Вордсворт. Сегодня он не узнал бы противоположного крыла: часовню, куда он ходил, стоявшую здесь со времен больницы Св. Иоанна, давно снесли и на газоне остался только фундамент. За ним – часовня в неоготическом стиле, слишком большая для этого двора. Правда, в трапезной Вордсворт обнаружил бы свой портрет.

Трапезная с массивным балочным сводом, украшенным позолотой, – одна из самых красивых в Кембридже: чистый тюдоровский стиль со вторым викторианским эркером. Такие эркерные окна на уровне почетного стола встречались уже в средневековых поместьях, чтобы господа могли трапезничать при свете. Над местом ректора, как почти в каждом колледже, висит портрет основателя: Маргарет Бофор в белом чепце аббатисы на коленях перед часословом. Роуленд Локи, ученик Николаса Хильярда, написал этот портрет в 1598 году, спустя почти девяносто лет после ее смерти. За образец он взял скульптурное изображение на ее саркофаге в Вестминстерском аббатстве. Иоанниты, студенты Сент-Джонс-колледжа, любят свою основательницу, и старейший яхт-клуб в Кембридже, основанный в 1825 году, был назван в ее честь. Из-за ярко-алых спортивных курток членов этого клуба в обиход вошло слово «блейзер», которое теперь обозначает любую спортивную куртку или кофту яркого цвета.

Портретная галерея колледжа предлагает небольшой ассортимент знаменитых иоаннитов, от лорда Бергли, самого влиятельного министра и университетского политика при дворе Елизаветы I, до премьер-министра королевы Виктории лорда Палмерстона. Гуманист Роджер Эшем, наставник Елизаветы I, ее астролог Джон Ди, английский Нострадамус, праведный Филип Говард, которого она оставила умирать в Тауэре, – все они вышли из Сент-Джонс-колледжа. За естественно-научную славу колледжа отвечают такие лауреаты Нобелевской премии, как Поль Дирак, Эдвард Эпплтон и физик-ядерщик Джон Кокрофт. Не будем также забывать, что именно выпускники Сент-Джонс-колледжа первыми пересекли Антарктику по суше (сэр Вивьен Фукс, 1957) и провезли нас «автостопом по галактике» (Дуглас Адамс в его книге под таким же названием, 1979).

Часовня Сент-Джонс-колледжа скорее похожа на большую приходскую церковь, чем на университетскую час: овню. Она была построена по проекту сэра Джорджа Гилберта Скотта (1863–1869) в стиле конца xiii века и представляет собой монументальное недоразумение. Пропорции здания так же плохо сочетаются с его окружением, как и строительный материал, известняк вместо жженого кирпича. Многоугольную апсиду Скотт подсмотрел в Сен-Шапель в Париже, Т-образную горизонтальную проекцию с поперечным зданием и средокрестной башней – в оксфордских университетских часовнях. На то, что раздражало современников, теперь смотришь спокойнее. Эта часовня – внушительный пример неоготической церковной архитектуры с классическим примером декора викторианской эпохи. Красный гранит, зеленый серпентин, мрамор разных цветов – расходы колледжа оказались такими же колоссальными, как и башня часовни. И хотя в ней есть два проема для колоколов, колоколов там нет.

Английская любовь к игре слов – постоянный источник радости, даже по ту сторону жизни. В притворе часовни стоит саркофаг Хью Эштона, одного из первых членов колледжа, скончавшегося в 1522 году. Решетка и надгробный памятник украшены ребусом, в котором зашифровано его имя: ясень, растущий из бочки (ash-tun). Двойной смысл подчеркивает и двойственная фигура самого Эштона: верхняя в академической мантии, нижняя – в виде скелета.

Члены колледжа до сих пор собираются в часовне для выбора ректора, но в вечерней службе могут принимать участие все желающие. Мальчики из хора и «джентльмены Сент-Джонс-колледжа» славятся среди знатоков совершенно особенным звучанием. Кто слышал в первую среду Великого поста Miserere Грегорио Аллегри, не забудет этого исполнения, как и хорала, который поют мальчики на самом верху башни каждый год в полдень на праздник Вознесения. Лишь два кембриджских колледжа могут позволить себе собственную хоровую школу, Кингз-колледж и Сент-Джонс-колледж. На протяжении сорока лет до 1991 года хором Сент-Джонс-колледжа руководил валлиец Джордж Гест, завоевавший мировую славу гастролями по всему свету; его хор выступал даже в Сиднейском оперном театре.

Никакой другой колледж не создает подобного ощущения осевой симметрии и архитектурного единства, как три двора Сент-Джонс-колледжа, идущие уступом один за другим между улицей и рекой.

Как эхо привратного дома, еще одна сторожевая башня стоит в конце второго двора, построенного в 1598–1602 годах на средства графини Марии Шрусбери, изображение которой мы видим над портиком. «Она умерла на эшафоте, – рассказывает привратник Дон и дергает шеей, – в те времена это было очень просто». Затем Дон показывает мне помещения, которыми члены колледжа пользуются только в торжественных случаях: зал собраний на втором этаже северного крыла (1599–1601). Это бывшая ректорская «длинная галерея» длиной около тридцати метров с богато украшенным лепным потолком; ее стены обшиты панелями, повсюду серебряные подсвечники – елизаветинский интерьер, красивее которого не сыщешь во всем Кембридже. «Его длина почти двадцать четыре метра, – говорит Дон. – Здесь могут разместиться сто восемьдесят гостей».

Одновременно с третьим двором в xvii веке Сент-Джонс-колледж получил и новую библиотеку. Это северное крыло заканчивается у реки эркером, на котором стоит дата: 1624 год. Сквозь стрельчатое ажурное окно на второй этаж падает какой-то архаический свет, освещая вытянутое помещение в позднеготическом стиле, которое из-за стеллажной системы хранения книг производит совершенно средневековое впечатление. Дубовые шкафы с книгами украшены орнаментом в ренессансном стиле, а с торцовой стороны есть дверцы, за которыми можно найти перечень книг. К приятным сюрпризам относятся и низкие табуреты для ног. Раньше их было по числу мест для чтения, по два на каждый пюпитр: так даже низкорослые читатели могли пользоваться пюпитрами, не рискуя отморозить ноги.

В верхней библиотеке колледж хранит только книги, изданные до 1800 года, – тогдашний академический канон античных, теологических и естественно-научных трудов, включая и самый ранний в Англии справочник по родовспоможению (De arte natandi, 1587). Этажом ниже, в огнестойкой климатической камере, хранится около двухсот шестидесяти иллюстрированных средневековых рукописей. Там же лежит и изумительный часослов в переплете из кожи ягненка, который леди Бофор подарила своей придворной даме, предпослав этому такие строки: «Моей дорогой леди Ширли, молитесь за меня».

В библиотеке Сент-Джонс-колледжа хранятся первые издания знаменитых выпускников, чайная чашка и пресс-папье Уильяма Вордсворта, фотографии Сесила Битона, который начинал учебу с намерением «стать эстетом-фанатиком». В то время он был слишком застенчив, но через три года, когда покинул колледж без ученой степени, стиль его костюмов и сценических декораций для студенческих постановок в Кембридже уже привлекал широкое внимание. То же самое относилось к его первой фотосессии в журнале Vogue в 1924 году, где он представил потрет Джорджа Рейнольдса в роли герцогини Мальфи.

Большая часть книг, свыше восьмидесяти тысяч томов, хранится в соседнем новом здании библиотеки. Архитектор Эдвард Каллинан в 1993 году расширил викторианское западное крыло Чепел-корта, достроив поперечное здание из красного кирпича со вставками из известняка, увенчав его фонарем из стали и стекла, который функционирует как вентилятор с сенсорным управлением, а видом напоминает стопку китайских шляп.

Из старых дворов Сент-Джонс-колледжа через реку Кем переброшены два моста. Олд-бридж, обрамленный балюстрадами, спроектировал превосходный каменотес Рена Роберт Грамболд (1709–1712). Второй – экстраваганза в неоготическом стиле от Генри Хатчинсона под названием Мост вздохов (1831), задуманный по образцу одноименного моста в Венеции. Когда летом кембриджские гондольеры, стоя на корме остроносых яликов и небрежно пользуясь длинными шестами, словно прогулочной тростью, проводят лодки под арками моста, лучшей картинки для рекламного проспекта и не придумаешь. Крытым мост сделали из-за статута колледжа, предписывавшего студентам ночью казарменное положение в стенах учебного заведения. Поэтому и ажурные окна моста не застеклены, а забраны решетками. Как видим, оснований для вздохов более чем достаточно.

Средневековой фата-морганой должен был казаться современникам Нью-корта, со строительством которого Сент-Джонс-колледж впервые расширился на другую сторону реки (1826–1831). Крестовый ход с готическими окнами и зубчатым венцом связывают два внешних крыла, в центре возвышается увенчанная фонарем сторожка с башнями по бокам, а аркбутаны, фиалы и контрфорсы доводят стиль до неоготического крещендо. Это сооружение немедленно прозвали Свадебный торт. Благодаря светлому кеттонскому известняку, стилистически цельный ансамбль Нью-корт ярким пятном выделяется на зеленом полотне Бакса – прекрасный пример готического возрождения с классическими элементами, построенный по проекту Томаса Рикмана и его ученика Генри Хатчинсона.

Кстати, именно Рикман ввел в обиход понятия «ранний английский», «декоративный» и «перпендикулярный» стиль – термины, с помощью которых мы классифицируем английскую готику.

Каменный орел над килевидной аркой ворот Нью-корта стал предметом множества студенческих шуток. Этот атрибут святого покровителя колледжа то красили в красный цвет, то надевали ему на шею галстук-бабочку или водружали на голову шляпу.

Привратник Сент-Джонс-колледжа может порассказать и не такое: «Однажды мы с крыши сбросили рояль прямо в реку – да, вот это была шутка».

Сент-Джонс-колледж не заканчивается и за Нью-кортом, и он по-прежнему готов удивлять. На берегу реки начинается образцовый участок с университетской архитектурой xx века: здание длинными, плавно изгибающимися линиями пересекает парк, образуя открытые дворы и чередуя стены с деревьями – диалог с ландшафтом в стиле питтореск, пользуясь современным лексиконом. Криппс-билдинг от Пауэлла и Мойи (1963–1967) – это студенческое общежитие на двести человек, почти в четыре раза больше, чем было студентов колледжа в xvi веке. Есть также пентхаусы для преподавателей и вечеринки на крыше для всех остальных.

Когда труппа Lady Margaret Players показывает новую пьесу, любители театра Сент-Джонс-колледжа собираются в Школе Пифагора. Этот массивный каменный дом, построенный около 1200 года (один из самых старых в стране), в 1270 году был приобретен Уолтером де Мертоном как возможное пристанище для оксфордских школяров. Лишь в 1959 году Мертон-колледж продал свой эксклав Сент-Джонс-колледжу вместе с соседними фахверковыми зданиями, известными как Мертон-холл (xvi – xvii век).

Широкие возможности для общения с природой Сент-Джонс-колледжу обеспечивает его парк в Баксе. У Ланселота Брауна имелись свои представления о естественном, и сад, который он разбил в 1778 году для членов колледжа, был известен просто как «глушь». Там растут старые дубы, каштаны и лириодендроны, а весной под деревьями расцветают маленькие золотистые нарциссы, которые обессмертил в своих стихах Вордсворт.

Две тысячи девятьсот три книги и один дневник: Сэмюэль Пепис в Магдален-колледже

Прогулялся в Магдален-колледж… и вдоволь напился местного пива, которое показалось мне лучшим из тех, что я пивал.

Сэмюэль Пепис (25 мая 1668 г.)

Pike по-английски щука; pickerel – щуренок, а Pickerel Inn – излюбленная пивная щурят из Магдален-колледжа, расположенного наискосок от нее. Пять трактиров стояло когда-то на небольшом расстоянии друг от друга между рекой и перекрестком у конца Кастл-стрит и по меньшей мере столько же борделей. С «домом Магдалины», исправительным заведением для проституток, у Магдален-колледжа общее только то, что святая покровительница колледжа является и патронессой раскаявшихся блудниц.

Много поколений студентов колледжа отмечали в этой пивной свои победы и поражения; стены паба увешаны групповыми фотографиями игроков в регби и хоккей, футболистов и членов общества «Виверны». Чтобы стать членом этого эксклюзивного спортивного клуба, нужно за три минуты выпить три пинты пива, последнюю – пополам с водкой. И все же имидж мачо существенно пострадал с тех пор, как колледж в 1988 году, последним в Оксфорде и Кембридже, допустил в свои ряды студенток. Этот бастион «старых итонцев» долго славился тем, что его студенты больше интересуются разведением собак, чем учебой. Небольшое викторианское собачье кладбище в Феллоус-гарден – последнее подтверждение этой легенды. Так и лежат в академической земле Бамбл и Неттл, Ти-Ти и «верный пес Тим». Магдален-колледж, который всегда произносится mo: dlin и пишется всегда с e на конце в отличие от оксфордского Магдален-колледжа – единственный из старых колледжей, построенный на западном берегу Кема. Там в 1428 году бенедиктинцы основали свою орденскую коллегию. После роспуска монастыря Бэкингем-колледж, как он тогда назывался, достался лорду Томасу Одли, лорду-канцлеру Генриха VIII, который и основал его вновь под названием колледж Св. Марии Магдалины в 1542 году. Его наследники, Невиллы, до сих пор обладают правом назначать ректора колледжа.

Как и сам колледж, первый двор (ок. 1430–1580) тоже небольшой и уютный. Герб монастыря на некоторых порталах еще напоминает о днях орденской коллегии. В восточном флигеле с фонарем, похожим на телескоп, располагается трапезная, над входом в которую начертан девиз основателя колледжа – «Береги свою честь», который студенты любят трактовать как «Береги свою печень». Очарование трапезной придает галерея, украшенная богатой резьбой; из нее, как в камерном театре, можно смотреть вниз на столы с мерцающими свечами. Обед при свечах – это будни колледжа, потому что в трапезной и по сей день нет электрического света (хотя, разумеется, есть выход в Интернет).

Если бы я мог выбирать, с кем из мужчин Магдален-колледжа, чьи портреты висят в холле, провести вечер, то вряд ли нашел бы спутника занятнее, чем Сэмюэль Пепис. Бонвиван эпохи Реставрации – таким изображен он на портрете, написанном сэром Питером Лели (или его ассистентом) в 1673 году, сразу же после получения Пеписом должности в Адмиралтействе. И все же своему колледжу он оставил потрясающий автопортрет в книгах – Bibliotheca Pepysiana во втором дворе колледжа.

Большинство книжных собраний xvii века давно рассеялось по миру. Библиотека Пеписа чудесным образом сохранилась полностью, причем именно в том виде и в таком же порядке, какой был заведен в его лондонской квартире при его жизни. Это была в высшей степени современная библиотека с застекленными книжными шкафами, первыми в своем роде в Англии, изготовленными в 1666 году Томасом Симпсоном, столярным мастером Адмиралтейства. Шкафы к тому же были сколочены из корабельных досок – из дуба, а не из красного дерева или ореха, как было принято. Действуя столь же экономно и системно, как при наведении порядка во флоте, Пепис обустраивал и свою библиотеку: двенадцать шкафов, в каждом примерно по двести пятьдесят книг, поставленных в два ряда, из экономии места книги подобраны по размеру (и, разумеется, по авторам и тематике). Вся библиотека занимает небольшое помещение на втором этаже над аркадами, и ее компактность весьма показательна. Пепис был убежден, что библиотека образованного человека должна содержать лишь то, что он может освоить сам, что отражает его интересы и сферу деятельности. В любом случае это гораздо больше, чем решаются позволить себе многие нынешние школьные мудрецы.

Для Пеписа детали повседневности были не менее важными, чем идеи Платона, а чтение произведений классиков столь же естественно, как и ньютоновских «Начал математики», на издание которых он как президент Королевского общества давал официальное разрешение.

В витринах, защищенных от света, хранятся некоторые раритеты его библиотеки: инкунабулы Кэкстона, первые нотные записи полифонической музыки, средневековые рукописи, альбом для рисования с потрясающими акварельными рисунками зверей (Monk’s Drawing Book, ок. 1400 года). В больших кожаных фолиантах Пепис хранил гравюры Дюрера, Рембрандта, тысячи графических работ – портреты, библейские сюжеты – и целую коллекцию образцов каллиграфического письма от vii века до времени Пеписа. Пепис собирал также баллады и народные книги, так называемые Penny Merriments – своеобразный срез поп-культуры xvii века. И, конечно, материалы о его служебной деятельности во флоте: письма, меморандумы, статистические отчеты, иллюстрированный инвентарный перечень вооружения на флоте Генриха VIII, провиантский список испанской Армады, корабля за кораблем – сокровищница необыкновенных документов.

Пепис переплел свои книги In Decency and Uniformity (благопристойно и единообразно). На каждом экземпляре стоит его имя, герб, экслибрис с его портретом и эмблемой – канат и якорь, двойной картотечный номер и его девиз, который мы также могли прочесть над входом в библиотеку – сентенцию из цицероновского «Сна Сципиона»: «Дух каждого человека – это и есть человек».

Все, что являла собой в те времена книжная культура, представлено в этом собрании: эстетика, разум и красота во всем – в слове, печати и переплете, от каждой буквы на переплете до книжных шкафов и библиотеки в целом.

Этот поистине изысканный кабинет Пепис, умерший бездетным, в 1703 году завещал своему колледжу, «на пользу потомкам». Педантичный Пепис оговорил, что его библиотека, которую он воспринимал как самостоятельное произведение искусства, должна сохраниться в неприкосновенности, «ни одной книгой больше». «Ни одну из двух тысяч девятисот трех книг нельзя выносить из этого помещения, даже реставрируют их здесь, на месте», – говорит библиотекарь Ричард Лакетт. Если какая-нибудь книга потеряется, будет украдена, продана или, наоборот, добавлена, вся библиотека целиком отходит Тринити-колледжу. Однако Тринити-колледж, говорит доктор Лакетт, уже лишился своих прав, так как нерегулярно исполнял свои обязанности по надзору за библиотекой. Лишь ректор Магдален-колледжа может дать разрешение на вынос книги из библиотеки Пеписа, да и то раз в году. С 1819 года этой привилегией не воспользовался ни один ректор.

И наконец, доктор Лакетт показывает мне книгу книг, дневник Сэмюэля Пеписа.

Оригинал рукописи содержит около трех тысяч ста страниц, шесть томов в коричневом переплете из телячьей кожи, написан чернилами на нелинованной бумаге, каллиграфическим разборчивым почерком человека с ясными мыслями и любовью к порядку. Записи Пепис часто делал поздно ночью, при свете свечи, напрягая зрение. Из страха ослепнуть в 1669 году он перестал вести дневник после того, как в течение десяти лет редкий день оставался без записи. Ведь он уделял внимание не только значительным событиям – реставрации монархии, чуме, лондонскому пожару, – но с такой же скрупулезностью и откровенностью описывал и собственные будни, мечты, настроения, адюльтеры, пользуясь при этом скорописью, которую изучил еще студентом, а вовсе не тайным шифром, как долго считалось. В 1819–1822 годах студент Сент-Джонс-колледжа расшифровал стенограммы Пеписа. Причем ключ к дневникам все это время хранился в библиотеке: Tachygraphy Томаса Шелтона, стенографическая система 1626 года, которой и пользовался Пепис.

Бросим еще один взгляд на здание, которое теперь носит его имя. Надпись над центральной аркой колоннады – Bibliotheca Pepysiana, 1724 – не сообщает ни первоначального назначения здания, ни дату постройки. Библиотеку перенесли сюда в 1724 году, но документы об истории строительства здания сообщают немного. Центральный блок с двумя боковыми флигелями и двойными щипцами, светлый известняковый фасад, классически симметричный, задний фасад елизаветинской эпохи из красного кирпича, выходящий в сад, – строительство начато около 1585 года. Почти сто лет спустя строительство было завершено; орнамент на антрвольтах и окна – добавление xviii века. Библиотека Пеписа – это уникальный опыт, и в конце я могу лишь повторить его слова: «Итак, я удаляюсь, премного довольный».

Лучше всего сохранившийся средневековый жилой ансамбль находится напротив колледжа на Магдален-стрит. За фахверковыми домами, поражавшими еще Пеписа, Магдален-колледж обустроил еще три двора. Вход бывшей гостиницы Кросс-Киз-инн (дома № 25 и № 25а) ведет в Бенсон-корт. Затянуть «Страна надежды и славы» здесь отнюдь не неуместно, ибо текст к музыке Эдварда Элгара для этого гимна, который и по сей день является хитом последней ночи двухмесячного фестиваля классической музыки ВВС, написал ректор Модлин-колледжа А. С. Бенсон, с прибыли от которого, как говорят, он профинансировал строительство двора Бенсон-корт. Реализована была лишь треть от того, что предполагалось по плану, – один чересчур длинный и громоздкий кирпичный корпус по проекту архитектора Эдвина Лаченса (1930–1932). Слава богу, что у знаменитости не получилось сделать больше. Если бы все шло, как он задумал, пришлось бы сносить оставшиеся здания xvi века, которые его коллега Дэвид Робертс в 1950-е годы заботливо приспособил под общежитие.

Скромные новостройки завершают «поселок» – сельскую, домашнюю часть Магдален-колледжа, к которой относится и Мэллори-корт, названный в честь бывшего студента, альпиниста Джорджа Мэллори. Он погиб в 1924 году на вершине Эвереста, где и нашли его тело, правда, только в 1999 году. На вопрос, почему он хочет покорить Эверест, Мэллори ответил кратко: «Потому что он есть».

Круглые церкви, эксцентричные клубы и колледж, полный петухов

Дебаты – это публичные беседы с удовольствием, разговор, который имеет цель, оргазм без пачкотни.

Клуб «Кембридж-Юнион»

Из всех мостов через реку Кем Магдален-бридж является единственным, где начиналась история. На этом месте находилась первая и долгое время единственная переправа Грейт-бридж, которой Кембридж обязан своим названием. Именно там римская Via Devana из Колчестера пересекала Кем, который образовывал границу между Восточной и Центральной Англией. На смену бесчисленным деревянным мостам и одному каменному в 1823 году наконец пришел мост из литого железа, который в наши дни с некоторым содроганием выдерживает вес современного транспорта.

Внизу, где плоскодонки ожидают клиентов, в конце ix века находился торговый порт викингов. Период завоевания до сих пор имеет слабый отзвук в названии церкви на Бридж-стрит: это церковь Св. Клемента, который был святым покровителем христианских моряков, обеспечивавшим безопасность от мародеров-викингов. Более интересная церковь с архитектурной точки зрения находится немного ближе к центру города, где Сент-Джонс-стрит отделяется от старой римской дороги: это церковь Гроба Господня, больше известная здесь как Круглая церковь.

Это старейшая из пяти круглых церквей в Англии. Образцами для них послужили римские и ранние христианские ротонды над гробницами, особенно над часовней Гроба Господня в Иерусалиме. Кембриджская Круглая церковь была построена около 1130 года членами Братства Гроба Господня. Единственная сохранившаяся оригинальная часть – центральный купольный зал с закрытой галереей. Четыре коротких закругленных контрофорса поддерживают галерею с еще более короткими, но не менее мощными устоями и двойными арками, и пространство выглядит одновременно стесненным и монументальным, с напряженной концентрацией энергии, как у штангиста перед решительным рывком. Все остальное кажется поверхностным. Северная часовня, южный притвор и алтарь были добавлены в xv веке. Радикальная реставрация была предпринята в 1841 году викторианским архитектором Антонио Сальвином, который реконструировал центральную часть церкви в идеальной норманнской форме, с новыми круглыми арочными окнами, порталом с колоннами и конической крышей. Круглая церковь по-прежнему могла бы быть благородным местом, если бы только кто-нибудь выдворил менял из храма; их современный эквивалент называется Центр мемориальных оттисков[94] и выставка, с помощью которой так называемый Центр христианского наследия разрушает зримую красоту своего лучшего экспоната.

Во время учебного года студенты устремляются в викторианское кирпичное здание за Круглой церковью для участия в дебатах и вечеринках, которые проводит клуб «Кембридж-Юнион». Он на несколько лет старше своего аналога в Оксфорде, проводит такие же риторические ритуалы и приглашает не менее видных ораторов, от полковника Каддафи до защитницы проституток Линди Сент-Клер, но так и не достиг статуса «Оксфорд-Юнион». Причина этого может послужить поводом для создания интересного кинофильма.

20 февраля 1815 года «Кембридж-Юнион» провел свои первые дебаты в задней комнате заведения «Красный Лев» на Петти-Кьюри. Два года спустя университетские власти запретили ему проводить новые встречи, так как его члены осмелились обсуждать правительственную политику в Ирландии. Это было многообещающее начало. В 1821 году обществу снова разрешили собираться при условии, что оно будет воздерживаться от политических вопросов (разумеется, запрет давно отменен). Нынешние предложения отличаются шириной охвата и тематической спецификой: «Этот дом считает, что запрет на охоту не поможет лисам» (1997). Среди ранних звезд был студент Тринити-колледжа Маколей, такой же блестящий оратор, как и его современник Бульвер-Литтон, в то время как Теккерей выступил – или, вернее, промямлил – только один раз, что-то про Наполеона.

В 1866 году «Кембридж-Юнион» переехал в нынешнюю неоготическую резиденцию, построенную по проекту Алана Уотерхауса, получившего свой первый подряд в Кембридже.

В палате дебатов за винно-красным кожаным креслом президента висят фотографии его предшественников, включая Мейнарда Кейнса и не менее пяти министров из кабинета Маргарет Тэтчер: Кеннета Кларка, Нормана Ламонта, Джона Сельвина Гаммера, Майкла Говарда и Дугласа Хэрда. Но это не единственная причина, по которой каждый год вносится предложение о вотуме недоверия правительству Ее Величества, радостно обсуждаемое перед неизбежным вердиктом в пользу этой инициативы. Как и в Оксфорде, подсчет голосов определяется выходом через соответствующую дверь.

Если мы повернем с Бридж-стрит на Джизус-лейн, то пройдем мимо единственной британской пиццерии, посвященной премьер-министру Уильяму Питту. Медальон с его портретом украшает тимпан над портиком небольшого выбеленного дома, где заседает Клуб Питта, основанный в 1819 году в честь Уильяма Питта-младшего, чья карьера началась в Кембридже. Лишь эксклюзивный клуб, подобный этому, где традиционно встречаются очень состоятельные люди, может позволить себе иметь клубный дом, не говоря уже о пиццерии. Клуб Питта насчитывает сто членов, только мужчин, как мне сообщил его президент Дэвид Уоткин, эстет и член Питерхаус-колледжа. Какова его программа? «Просто непринужденные беседы». Эта программа распространялась и на Гая Бёрджесса, супершпиона и гомосексуалиста с безупречной родословной. Согласно его биографу Тому Дрибергу, за ланчем он выпивал бутылку немецкого вина.

За углом на Парк-стрит находится ADC, старейший в Англии университетский театр. «Любительский клуб драмы» был основан в 1851 году и получил значительную поддержку от Эдуарда VII во время его учебы в Кембридже. Эдуард Виндзор, младший брат нынешнего принца Чарлза и патрон театра, заслужил здесь свое прозвище Балаганный принц. Он изучал историю в Джизус-колледже в 1980-х годах. Говорят, что поскольку он привез с собой множество слуг, то чувствовал себя как дома в обществе привратников колледжа, и его скорее можно было найти у них, чем на регбийном матче.

Но когда я посетил Джизус-колледж, в привратницкой был другой регулярный посетитель: кот Бенсон, пользовавшийся своим «почетным правом на трапезу в колледже». Хорошо помню совет, полученный от главного садовника Пемброк-колледжа Ника Фирмена: «Если захотите вернуться, то возвращайтесь в облике колледжской кошки».

Во время его основания в 1496 году Джизус-колледж находился за городской стеной, настолько хорошо защищенный заливными лугами от шума внешнего мира, что Яков I однажды высказал пожелание молиться в Кингз-колледже, трапезничать в Тринити-колледже, но учиться и спать в Джизус-колледже. Монастырское происхождение колледжа явствует из его официального названия – колледж Блаженной Девы Марии, Св. Иоанна-евангелиста и достославной Св. Радегунды. Бенедиктинские монахини около 1150 года основали здесь женский монастырь в честь Св. Радегунды. Добродетельный нрав этой тюрингской принцессы, увы, не послужил примером для монахинь в конце xv века, ибо когда Джон Олкок, епископ Илийский, посетил монастырь, он нашел там только двух монахинь, и одна из них была сомнительной репутации. Не дожидаясь Реформации, епископ Олкок закрыл монастырь и основал на его месте колледж в надежде сделать его более полезным (не говоря о благочестии).

Длинный, обнесенный стенами маршрут от Джизус-лейн до колледжа получил название Монастырская тропа. Теперь он больше известен как Chimney, но не от английского слова «камин», а от французского chemin (путь). За стенами, где расположен сад колледжа, растут платаны. В конце этой каменной тропы возвышается сторожевая башня привратного дома, величественный вход в другой мир.

Привратный дом Джизус-колледжа построен около 1500 года из красного кирпича с ромбовидным узором из кремовых кирпичей на верхнем этаже с зубчатой надстройкой. Над балдахином, защищающим фигуру в нише, находится петух на шаре, эмблема епископа Олкока, образующая скульптурный ребус для двух слогов его имени, где шар означает all (все). Петух в Библии кричит трижды, как и на гербе епископа, на гербе колледжа и повсюду, куда ни падает взор – каменные и деревянные петухи украшают дверные проемы, окна, перила, потолки и даже края скамей. Кроме того, в Джизус-колледже есть историческая коллекция бронзовых и серебряных петухов и клуб под названием «Петухи».

В тот момент, когда вы покидаете первый двор и входите в Клойстер-корт, вас поражают мир и спокойствие этого монастырского анклава. Здесь есть маленькая квадратная лужайка, окруженная крытой галереей; вокруг этой галереи, оставшейся от бывшего монастыря, епископ Олкок и построил свой колледж. Он снес боковые приделы несоразмерно большой монастырской церкви, превратил алтарное помещение и трансепт в часовню колледжа и сделал неф ректорской резиденцией. Студенты едят в бывшей трапезной монастыря, на втором этаже в северном крыле. На стенах зала, под крышей из ореховых балок, неизбежные портреты знаменитых выпускников колледжа: архиепископа Кранмера, Роберта Мальтуса, Лоренса Стерна и Сэмюэля Тейлора Кольриджа. Вы должны быть более или менее мертвым, чтобы получить место на этих стенах.

Часовня Джизус-колледжа занимает особое место среди часовен кембриджских колледжей. Любители музыки рукоплещут ее алтарю, поклонники прерафаэлитов восхищаются ее отделкой, а историки архитектуры увлекаются головоломкой ее элементов, от норманнских круглых арок в северном трансепте, старейшей части монастырской церкви (около 1150 года) до узких окон с остроконечными арочными перемычками, которые имеют ранний английский вид, но фактически являются образцом викторианского Средневековья в духе кембриджского Кэмденского общества. Архитектор О. У. Н. Пьюджин, которому поручили реставрацию часовни в 1845 году, заменил перпендикулярное восточное окно епископа Олкока этими высокими арочными окнами. Для придания аутентичности своему готическому стилю Пьюджин посетил Шартрский собор, где изучил окна, откуда позаимствовал астрагалы и принцип оцинкованных железных рам и даже включил фрагменты шартрского стекла в восточные окна часовни Джизус-колледжа. Но на этом его работа не закончилась. Он сконструировал бронзовый аналой, который опирается на скульптуры львов, подобных тем, которых можно видеть в соборе Св. Марка в Венеции, и расписной органный кожух, крылья которого можно закрывать как средневековый триптих (1847).

Второй этап реставрации увенчался несравненным успехом. Неф, поперечная башенка и алтарное помещение получили новый деревянный потолок, расписанный ангелами, гербами и цветочными узорами в духе прерафаэлитских представлений о Средневековье, выполненный Уильямом Моррисом (1864–1867). Большая часть окон получила новые росписи в виде аллегорий христианских добродетелей, святых и Отцов Церкви, созданные в основном Эдвардом Бёрн-Джонсом, но также Фордом Мэдоксом Брауном и Уильямом Моррисом (1873–1877). В прихожей в качестве редкого бонуса можно видеть некоторые эскизы для окон, включая большой рисунок углем Бёрн-Джонса с изображением епископа Олкока.

Этот колледж «петухов Олкока» до краев наполнен произведениями искусства. На лужайке первого двора стоит бронзовая «Венецианская лошадь» Барри Фланагана; во дворе часовни находится «Дедал» Эдуардо Паолоцци, а на крикетной площадке пристроился самый странный из всех крикетных монументов – «Заяц, играющий в крикет» Фланагана. Коллекция Джизус-колледжа также включает работы Эндрю Гормли, Джона Беллани, Уильяма Тернбулла и Ричарда Лонга, которые в 1996 году украсили верхний зал одной из монументальных настенных росписей «Ил на реке Эйвон». Такая тяга к современному искусству сравнительно редко встречается у кембриджских академиков, за исключением почтенных дам из Нью-холла. Члены Джизус-колледжа имеют художественную комиссию, которая регулярно организует выставки современной скульптуры в колледже и покупает современные работы. Поскольку садовая комиссия солидарна с этой политикой, все получают пользу.

В 1996 году, в год пятисотлетия, Джизус-колледж открыл новую библиотеку, построенную по проекту Элдреда Эванса и Давида Шалева, ахитекторов галереи Тейт. Зеленые колонны поднимаются на фоне охристого кирпичного фасада, от основания до капителей оплетенные вьющимися растениями. Окна напоминают о палладианской архитектуре, решетчатые конструкции заставляют вспомнить о Чарлзе Ренни Макинтоше, а в целом эти исторические отголоски создают впечатление какого-то нерешительного модернизма. Чрезмерный акцент на гармонию делает библиотеку похожей на уступку старым зданиям, а не самостоятельным архитектурным произведением. Однако интерьер выглядит более убедительно; ярко освещенный, со шкафами и столами из светлого американского ясеня, а на вершине лестницы – скульптура «Умение видеть» (1995) работы Энтони Гормли, выпускника Тринити-колледжа. Среди сокровищ библиотеки есть копия манускрипта первой Библии, напечатанной в Америке, переведенной на язык могикан эмигрантом и выпускником Джизус-колледжа Джоном Элиотом и опубликованная в 1663 году в Кембридже, штате Массачусетс. Эванс и Шалев спроектировали новый зал резиденции рядом с библиотекой (2000). Вместе с южным крылом Чэпэл-корт он создает новый двор, открытый с одной стороны, как и все дворы в Джизус-колледже.

Впечатление открытого пространства, которое вы получаете в этом колледже, распространяется на многочисленные спортивные площадки, окружающие его зеленым ореолом. Сами названия этих приречных лугов подобны бальзаму для ног, уставших от городского бетона. Платановая аллея и сеть тропинок ведут к этим полям, которые в Средние века были монастырскими землями, а потом отошли в собственность колледжа и остались в неизменном состоянии до сих пор.

На северном берегу Кема напротив Мидсаммер-Коммон находятся лодочные эллинги, некторые из них викторианской эпохи, с коньковыми крышами и балконами – бастионы спортивного веселья. Отсюда гребцы отправляются на тренировки и поднимаются по реке до Честертона и шлюза Бэйт-Байт в надежде получить звание Хозяина реки на ежегодных гребных гонках «Бумс!» во время Майской недели.

В это время – которое, как вы помните, приходится на начало июня – поля в окрестностях Диттон-Фен наполняются зрителями, любителями пикников в соломенных шляпах (которые называются «лодочки» из-за ассоциации с гребными гонками), шампанским и цветущими лютиками. Наступает время для сельского праздника, более непринужденного, чем соревнования по академической гребле Хэнли-он-Кем.

Принесите мне голову Оливера Кромвеля: Сидни-Сассекс-колледж и Крайстс-колледж

Хорошие профессора не более важны для колледжа, чем просторный, хорошо ухоженный сад.

Лорд Кеймс (1762)

Церковь Всех Святых на Джизус-лейн с высоким острым шпилем расположена прямо напротив входа в Джизус-колледж и была частью его жизни. Из всех викторианских церквей в Кембридже эта наиболее важная. Она была построена в 1863 году Дж. Ф. Бодли в неоготическом стиле; он с Уильямом Моррисом также отвечал за роспись стен и потолков со стилизованными цветами и листвой, фразами из псалмов и повторяющимся мотивом граната, символа воскрешения. Для работы над большим восточным окном (1865–1866) над главным престолом, с собранием святых, пророков, апостолов и королей, Бодли пригласил своих друзей-прерафаэлитов Эдварда Бёрн-Джонса, Форда Мэдокса Брауна и Уильяма Морриса – тех же художников, которые впоследствии украшали окна часовни Джизус-колледжа. Загадочный приглушенный свет, падающий на неф, торжественные краски настенных росписей – все это создает ауру трактарианского благочестия, не имеющую аналогов. Прошлое существует несмотря на то, что церковь Всех Святых была оставлена в запустении.

Когда я вошел под своды этого викторианского шедевра, меня встретил леденящий запах разложения. Церковь опустела после 1972 года; она была спасена от полного упадка Фондом сохранения церквей, но тем не менее доживает свой век в центре богатого университетского города. Пакистанец, владелец магазина на Кинг-стрит, дал мне ключ, чтобы я мог увидеть все собственными глазами. «Ее можно назвать домом Господа, – сказал он, – но я называю это гротеском: пустое здание, когда вокруг так много бездомных людей».

Кинг-стрит была прекрасна до того, как коттеджи с одной стороны улицы были снесены и заменены рядом унылых однообразных домов, стоящих стена к стене. Не менее безобразна и часть со стороны Нью-корта, которым Крайстс-колледж в буквальном смысле поворачивается спиной к городу. Все, что осталось, – несколько пабов, благодаря которым улицу наградили вторым названием – Королевская тропа. «Этот дом посвящен тем замечательным членам колледжа, которые сделали выпивку удовольствием и которые, независимо от напитка, могут принять его, удержать в себе и по-прежнему остаться джентльменами». Эти слова написаны над входом в один из пабов, и я рекомендую вам подзарядить там свои батареи с помощью соответствующих напитков, потому что наш следующий колледж – настоящий триллер.

Это случилось одной темной ночью в ноябре, в южном крыле Чэпэл-корта Сидни-Сассекс-колледжа. Джон Эмсли сидел в своей комнате, когда вдруг стало холодно и в воздухе появился запах гниющей рыбы. Студент обернулся и увидел парящую голову, бледную, как воск, и без ушей. На следующий день студентка сообщила, что видела у себя в комнате голубой глаз – один-единственный большой голубой глаз.

Если хотите учиться в Сидни-Сассекс-колледже, убедитесь в том, что ваши нервы в порядке. Для таких необычных феноменов у экспертов есть блестящее объяснение: это призрак Оливера Кромвеля, который время от времени возвращается в свой старый колледж, где он начал учиться в 1616 году. Лишь за двадцать лет до этого Сидни-Сассекс-колледж получил свои статуи, посмертный дар леди Фрэнсис Сидни, графини Сассекской. Колледж был строго пуританским, в духе кальвинизма, который оказал сильное влияние на Кромвеля. Его непоколебимая вера в провидение и в самого себя как одного из избранных, его ощущение собственной правоты – все это коренилось здесь, хотя он проучился лишь год и два месяца. Но давайте вернемся к известным фактам, которые стоят за кровавой историей.

После восстановления монархии фанатичные роялисты отомстили за казнь Карла I, казнив уже мертвого цареубийцу. Они вынесли его тело из гробницы в Винчестерском аббатстве, повесили труп на виселице в Тайберне, обезглавили его и пронесли голову на шесте в Вестминстер-холл. В какой-то момент череп исчез, но снова появился спустя много лет, спрятанный в коробку, и 25 марта 1960 года был тайно похоронен в прихожей часовни его собственного колледжа. Лишь ректор и казначей знали точное место, потому что (кто знает?) роялисты могут вернуться и снова совершить возмездие.

Если вы действительно хотите увидеть голову Кромвеля, то лучшее, что может предложить вам Сидни-Сассекс-колледж – это его портрет на стене «с бородавками и всем прочим», как он сам пожелал, написанный Сэмюэлем Купером за год до смерти Кромвеля в 1657 году. Это довольно грубое лицо с отведенным взглядом, лицо фермера из Восточной Англии, который стал некоронованным королем, человека, которого боялись и ненавидели, которого не любили даже его обожатели. Он был национальным лидером, но никогда не был национальным героем, таким как Нельсон.

Из всех портретов в холлах Кембриджа только портрет Кромвеля снабжен занавесом. Даже в наши дни один из слуг закрывает этот синий парчовый занавес перед тем, как провозглашается тост за здоровье короля. Однако когда королева Елизавета II посетила колледж в 1999 году, занавес остался открытым, так как, по словам привратника, «у нее есть чувство юмора». Но при этом возможно, что она сторонилась комнаты Джона Эмсли.

Сейчас Кромвель не узнал бы георгианский интерьер зала, как не узнал бы и Холл-корт, где когда-то жил студентом. В те дни Сидни-Сассекс-колледж имел красный кирпичный фасад, а не пуританскую серую облицовку из романцемента, которой сэр Джеффри Уайтвилл покрыл колледж в 1821 году. Уайтвилл, поборник неоготического стиля елизаветинской эпохи, создал привратный дом в его нынешнем виде, с зубцами и ступенчатой щипцовой крышей. Более поздние пристройки тоже не смогли превратить Сидни-Сассекс-колледж в архитектурную диковинку.

С другой стороны, подлинное удовольствие можно получить от «Аркадии», театральной группы колледжа, которая дает представления под открытым небом на Майской неделе в ректорском саду. В 1999 году, через четыреста лет после его основания, во главе колледжа встала женщина – профессор Сандра Лоусон, социолог и первый директор Института маркетинговых исследований имени Джаджа.

Не каждый день вы можете обменять деньги в викторианском банке, построенном по проекту Альфреда Уотерхауза. С 1891 года он стоит на углу Сидней-стрит и Гобсон-стрит, и я упоминаю о нем только из-за банковского зала: восьмиугольника с колоннами и мозаичным полом, терракотовой плиткой с лаймово-зеленым цветочным узором, который представляет собой эстетический бонус даже в том случае, если обменный курс падает.

В центре этого торгового квартала вы найдете Крайстс-колледж. Чтобы попасть внутрь, обычно нужно пройти через узкую дверь в большом дубовом портале привратного дома. Вы сразу же оказываетесь вдали от городской суеты – во дворе, ведущем в другой двор, который ведет в сад, такой же мирный, как в любой деревне. Во времена основания в 1505 году Крайстс-колледж находился на окраине города. Если бы тюдоровский кирпич не исчез за известняковым фасадом в начале xviii века, нам было бы трудно отличить его сторожевую башню от башни Сент-Джонс-колледжа. На обеих есть одинаковые рогатые мифические животные, известные как трагелафы, которые держат королевский герб над стрельчатой аркой, и алые розы Ланкастеров, которые появляются над окнами, указывая на статус одной и той же основательницы – леди Маргарет Бофор. Она не только основала эти два колледжа, учредила профессуры в Оксфорде и Кембридже, но и была одной из ярчайших представительниц династии Тюдоров.

Маргарет забеременела в двенадцать лет, овдовела в тринадцать, еще дважды выходила замуж, провела хитроумную тактическую игру во время войны Алой и Белой Роз и сделала победителем единственного сына Генриха VII. «Она была щедрой и великодушной… и с поразительной добротой относилась к людям… Вся Англия имела причину для скорби из-за ее кончины, включая студентов обоих университетов, для которых она была матерью». Эти слова произнес епископ Джон Бишоп на ее похоронах в 1509 году.

«Чаще вспоминай меня» – девиз леди Маргарет, который мы уже видели в Сент-Джонс-колледже, также украшает ее герб на эркерном окне ректорской резиденции напротив входа. Верхний этаж резиденции был предназначен для визитов высокопоставленной основательницы, и из окна своей молельни, обшитой деревянными панелями, она могла смотреть прямо на соседнюю часовню, сходную с часовнями при королевских дворцах. При реставрации ректорской резиденции в начале xx века были обнаружены четыре мумифицированные крысы, умершие в настоящем гнезде учености. Оно состояло из обрывков рукописей, четырех страниц Горация, фрагментов издания Кэкстона и четырех игральных карт, датируемых 1510 годом.

Лужайка на прямоугольном дворе имеет круглую форму, а возле угла часовни растет Magnolia grandiflora, в то время как старая глициния протягивает ветви над стеной ректорской резиденции. В середине xviii века первый двор был модернизирован с добавлением створчатых окон, классических фронтонов над дверями и фасадов из кеттонского камня. Это колледж Джона Мильтона и Чарлза Дарвина.

Молодой Дарвин приехал в Кембридж с целью стать сельским священником, но это намерение каким-то образом пропало по пути. Ботанические полевые работы нравились ему гораздо больше, чем изучение теологии и математики. Он был страстным собирателем жуков, и как-то, когда обе его руки были полны, даже положил одного жука себе в рот.

Студенческая карьера Джона Мильтона была не такой безоблачной, как у Дарвина. Его, поступившего в колледж в 1625 году в возрасте шестнадцати лет, студенты прозвали Леди из Крайстс-колледжа. Он был тихим, чувствительным юношей с длинными волосами. «Почему я кажусь им недостаточно мужественным? – недоумевал он. – Несомненно, потому, что никогда не мог одним махом опрокидывать полные кружки». Тем не менее он проучился семь лет, получил степень, писал оды на латыни и сонеты на итальянском языке и стал одним из величайших английских поэтов. Где же он жил? На лестнице M или на лестнице N? Мы не знаем. Единственной аутентичной реликвией Мильтона является замечательный бюст работы Эдварда Пирса (около 1656 года), но посетители обычно не могут увидеть его, так что им приходится довольствоваться деревом легендарного поэта в саду колледжа.

Небольшой коридор справа от столовой ведет во второй двор и к зданию преподавательского корпуса (1640 –1643). Это было эпохальное сооружение, по крайней мере для Кембриджа. Его изолированное положение в саду – такое же новшество для архитектуры колледжей, как каменные притворные стойки и оконные фрамуги. Пилястры ионических колонн поднимаются до вершины каждой стены, а мансардные окна имеют чередующиеся треугольные и закругленные фронтоны, в то время как окна на первом этаже окружены рустовкой; это почти маньеристская трактовка классических мотивов. Симметрию и гармоничность фасада можно было бы приписать Иниго Джонсу, но на самом деле никто не знает архитектора этого здания.

Таким же новаторским, хотя и построенным почти на триста лет позднее, является Нью-корт сэра Дениса Лэсдена (1966–1970), каскад из сборных бетонных и стеклянных конструкций, расположенный террасами и окрещенный Пишущей машинкой. Такие мегасооружения – хотя это отличается разнообразием – сделали Лэсдена предтечей бетонного брутализма архитектуры позднего модерна.

В саду колледжа растут катальпы, кипарисы, фритиллярии и всевозможные цветы. Под деревьями доны расставили ульи и дали своему знаменитому коллеге Чарлзу Перси Сноу роскошное место последнего упокоения в урне рядом с плавательным бассейном. Неподалеку находится шелковичное дерево Мильтона с древней раскидистой кроной, ветви которой удерживаются подпорками, похожими на костыли почтенного пенсионера из Челси. Самое известное дерево в Кембридже было посажено в 1608 году, когда родился Мильтон, и числилось среди трехсот деревьев, купленных колледжем с помощью короля Якова I. Его великий план заключался в развитии шелковой промышленности в Англии, но, к сожалению, деревья были выбраны неправильно, и бедные шелковичные черви, которые должны были питаться листьями, вместо этого гибли от голода. Тем не менее в течение как минимум нескольких лет этот сад был «обретенным раем» для Мильтона.

К югу от Маркет-хилл

А теперь за красу Кембриджа – красавицу из красавиц! – за часовню Кингз-колледжа!

Мария Эджуорт (1 мая 1813 г.)

Старая кембриджская Хай-стрит имеет четыре названия: Сент-Джонс-стрит, Тринити-стрит, Кингз-парад и Трампингтон-стрит – via triumphalis (триумфальная дорога) великих соседей, от тюдоровских сторожевых башен на севере до музея Фицуильяма с великолепной часовней Кингз-колледжа посередине. Кингз-парад, или Королевский плац, находится в самом центре этого поистине королевского променада, хотя по возможности лучше не приезжать сюда в разгар сезона. Есть веская причина, по которой толпы туристов собираются здесь, где дом Сената, университетская церковь и часовня Кингз-колледжа образуют несравненный ансамбль классической и средневековой архитектуры. Однако вся эта роскошь могла бы показаться холодной и безличной, если бы не одинокое громадное дерево: конский каштан, который стоит на страже перед часовней.

Дома из кирпича и деревянного бруса xviii и xix веков, магазины, кафе, жилые здания – на Кингз-парад не выделяется ни один конкретный дом, но все они образуют живой фон для колледжа, расположенного напротив. Здесь вы можете покупать газеты и плюшевых мишек, студенческие мантии и колледжские галстуки правильного цвета от Ryder & Amies, отличные ремесленные изделия от Primavera, а если у вас есть вкус к сладостям, отправляйтесь прямо в Fudge Kitchen Джима Гэррахи, чей вход расположен напротив Кингз-колледжа. В былые времена люди как минимум раз в день встречались на Королевском плацу, поскольку здесь находилось «агентство новостей» колледжа и центр университетской политики. «Помните об одном, – написала Фрэнсис М. Корнфорд в своей Microcosmographia academica 1908 года. – Люди, которые делают дела, – это те люди, которые прогуливаются взад-вперед по Кингз-парад с 14.00 до 16.00 каждый день своей жизни».

Ангельское хоровое пение: Кингз-колледж

Сбейте пару башенок с обоих концов часовни Кингз-колледжа, и вы мгновенно получите некое подобие пропорциональности.

Джон Рёскин. «Светочи архитектуры» (1849)

Вдоль Королевского плаца тянется каменная перегородка, фантастически украшенная башенками, и вы можете вообразить, что за ней находится все великолепие Ксанаду – летней резиденции китайского императора Хубилая, прославленной в стихотворении С. Т. Кольриджа «Кубла-Хан». Фронт-корт просвечивает зеленью из-за ажурных каменных окон, и даже викторианский почтовый ящик перед привратным домом снабжен маленьким куполом. «Велосипеды не допускаются» – гласит уведомление на стене, к которой прислонены все велосипеды. Городские ласточки, устраивающие гнезда под сводом привратного дома, не обращают внимания на суету внизу. Это классический вход в Кингз-колледж. Туристов, однако, направляют к северному порталу часовни, но даже этот черный ход производит впечатление. Джон Бетджемен однажды назвал Кингз-колледж самым оксфордским из всех кембриджских колледжей, что, несомненно, является высшим комплиментом со стороны оксфордца.

Королевский колледж Блаженной Девы Марии и Св. Николая – полное название колледжа, основанного Генрихом VI в 1441 году, всего за несколько месяцев до Итонского колледжа. Этим дублированием учебных учреждений девятнадцатилетний король следовал примеру Уильяма Уайкхэма, который на шестьдесят лет раньше основал Винчестерскую школу, чтобы готовить студентов для Нью-колледжа в Оксфорде, основанного им в 1379 году.

Кингз-колледж был открыт только для выпускников Итона до 1861 года, и эта элитная группа не только была лишена необходимости сдавать обычный экзамен, но и не обязывалась подчиняться авторитету прокторов. «Королевские люди» в соответствии с пожеланием короля имели особый статус и утратили его только в середине xix века. Такие привилегии не снискали им благосклонности со стороны товарищей-студентов, но придали совершенно особенную снобистскую привлекательность.

В наши дни Кингз-колледж предпочитает ставить акцент на своих нонконформистских и либеральных традициях. В 1973 году это был один из первых кембриджских колледжей, который стал принимать женщин, и теперь этот бывший анклав Итона может похвастаться самой высокой пропорцией студентов из государственных школ (около восьмидесяти процентов). Этнические меньшинства еще раньше нашли дорогу в колледж, и другой особенностью Кингз-колледжа является эгалитаризм среди донов и студентов. Дух либерализма и дружбы, отличавший «Апостолов» и членов группы «Блумсбери», был живописнее и романтичнее всего описан романистом Э. М. Морганом, членом колледжа, который сказал, что он скорее предаст свою страну, чем своих друзей. Во время основания колледжа такое заявление стоило бы ему головы.

Согласно статутам Кингз-колледжа, в нем должно быть семьдесят преподавателей и школяров, десять священников, шесть клерков, шестнадцать хористов и глава, которого называют не ректором, а провостом. Для колледжа такого размера, ранее не имевшего аналогов в Кембридже, королю понадобилось свободное место. Был снесен городской квартал вместе с приходской церковью, хотя прошли столетия до возведения всех новых зданий. На первом этапе появился только Олд-корт к северу от часовни, где позднее были заложены здания Школ. После поражения короля в войне Алой и Белой Роз средства для строительства колледжа оказались недоступными. Чудесным образом часовню успели достроить к 1515 году, но прошло более двухсот лет, прежде чем у очередного короля появились масштабные планы. Опять-таки только один план был воплощен: дом Гиббса напротив входа в колледж. Джеймс Гиббс, архитектор дома Сената, построил этот длинный отдельный флигель из светлого портлендского камня в рациональном духе классической архитектуры (1724–1732). Над кладкой из грубо обтесанного камня в цокольном этаже находится парадный этаж, а над ним – еще один, увенчанный балюстрадами, которые придают зданию стройный и завершенный вид по контрасту с замысловатой, воодушевленной готикой соседней часовни. Лишь вход, похожий на триумфальную арку с треугольным фронтоном и окном в форме полумесяца, вносит некоторое оживление в строгую симметрию этого элегантного здания, простота которого объясняется в том числе ограниченностью бюджета.

Именно в этом здании в комнате H3 на первом этаже 25 октября 1946 года произошла первая и единственная встреча между двумя великими умами xx века. «Существуют ли философские проблемы?» – такую тему предложил слушателям Карл Поппер, приглашенный лектор в Клубе этической науки. Людвиг Витгенштейн, вертевший в руках кочергу из камина, потребовал у Поппера привести пример этического правила. «Не угрожать приглашенным лекторам кочергой», – ответил Поппер, и Витгенштейн покинул помещение. Произошло ли это на самом деле? Так или нет, но легендарная ссора превратилась в одну из самых длинных и интересных аннотаций в истории философии.

В наши дни двое видных ученых читают лекции в аудитории H3: специалист по истории экономики Эмма Ротшильд и королевский астроном сэр Мартин Рис (ректор Тринити-колледжа с 2004 года). Кочергу приносить не обязательно.

По проекту Гиббса, Грейт-корт должен был включать три отдельных флигеля, а не только этот. Однако случилась старая история – не хватило денег. Прошло еще сто лет, прежде чем Фронт-корт принял нынешний вид. Между 1824 и 1828 годом Уильям Уилкинс, один из самых успешных колледжских архитекторов своего времени, спроектировал южное крыло и холл, увенчанный двумя фонарями, а на восточной стороне – привратный дом и стену, отгородившую колледж от улицы. Эта стена с остроконечными башенками, балансирующими на парапете, как если бы они спустились сюда с крыши часовни, разделена большими перпендикулярными окнами, светлыми и прозрачными, и достаточно низкая, чтобы не нарушать вид из часовни. Она похожа на подножие большой горы и состоит из элементов, точно копирующих архитектурные детали самой часовни, которые Уилкинс изучал в бытность студентом. В середине привратного дома можно увидеть неоготическую фантазию с куполом и башнями, тюдоровскими розами, коронами и опускными решетками. Хотя часовню Кингз-колледжа и привратный дом в стиле готического возрождения разделяет более трехсот лет, комплекс кажется настолько однородным и тонко сбалансированным, что можно лишь восхититься мастерством архитектора. Нам не приходится даже сожалеть об отсутствии крытой галереи, которую Уилкинс хотел построить внутри.

В течение последних двадцати лет жизни, до самой смерти в 1970 году, Э. М. Форстер жил во Фронт-корте на лестнице A. Он стал живой иконой колледжа и принимал визиты вежливости от донов и студентов, окончательно избавившись от образа «бледного холодного цыпленка», по описанию Вирджинии Вулф. В фильме Джеймса Айвори, снятом по его роману «Морис», истории о гомосексуальной любви в Кембридже, члены колледжа организованной процессией шли к преподавательскому столу в трапезной.

Но когда я сам обедал там, под деревянными балками неоготического потолка, в столовой было самообслуживание, никто не носил мантию, а преподавательский стол бесследно исчез. «Мы гордимся своим эгалитарным духом», – сказал Хэл Диксон, преподаватель на пенсии. Со стен, обшитых деревянными панелями, на нас взирали два старых друга: сэр Роберт Уолпол, первый премьер-министр Англии, и его сын Горацио. Коллеги, с которыми доктор Диксон регулярно встречался здесь, включали нобелевских лауреатов, таких как биохимик Фредерик Сенгер, историков, таких как Ноэль Аннан, марксиста Эрика Хобсбаума и гуру Тони Блэра, социолога Энтони Гидденса. Здесь также можно было видеть молодого тьютора французского языка в шортах и гавайской рубашке – Энди Мартина, известного как дон-серфингист, который пишет о серфинге во многом так же, как Ролан Барт пишет о культурных мифах в повседневной жизни.

Потом мой личный проводник повел меня через коридоры и салоны, наполненные портретами выпускников Кингз-колледжа, многие из которых принадлежали к группе «Блумсбери», пока мы наконец не дошли до библиотеки.

Библиотека Кингз-колледжа, также построенная по проекту Уилкинса, содержит около ста тридцати тысяч книг, специализированные коллекции средневековых и восточных манускриптов и сокровища для библиофилов-экономистов. Когда Джон Мейнард Кейнс умер бездетным в 1946 году, он оставил колледжу первые издания Коперника, Ньютона, Лейбница, Декарта, Вольтера, Мильтона и других авторов – изысканную библиотеку, заключающую в себе историю развития европейских идей. В ней есть пятьдесят изданий xviii века только одного Канта. Для Кейнса чтение было таким же естественным, как дыхание, и он собирал книги со студенческих лет.

Комнаты Кейнса на лестнице P Уэбб-корта за библиотекой были украшены обнаженными танцовщицами и сборщицами урожая, на смену которым впоследствии пришли менее провокационные темы: восемь аллегорий наук и искусств в рост человека, написанные в 1920–1922 годах его друзьями Дунканом Грантом и Ванессой Белл. Они также создали черепицу с цветочным орнаментом в коридорах Гарден-хостел, студенческого общежития, которое стоит на краю колледжского сада (1949). Отлично сохранились расписные двери и каминные украшения, которыми Дора Каррингтон и Дуглас Дэвис в 1927 году облагородили комнаты Дэди Райлендса, протеже Кейнса, жившего здесь в 1990-х годах.

Тысячи писем и фотографий художников из группы «Блумсбери» (Charlestone Papers) хранятся в Современном архивном центре в библиотеке колледжа вместе с рукописями таких выпускников, как Роджер Фрай и Алан Тьюринг, и практически полным литературным наследием Э. М. Форстера и Руперта Брука. Вероятно, существует возможность, что бывший студент истории Салман Рушди когда-нибудь доверит архивному центру манускрипты своих романов.

В читальном зале вы даже увидите расписные двери из лондонской квартиры Кейнса на Гордон-сквер.

На Сколарс-пис, луговых угодьях колледжа на берегу реки Кем, пасутся коровы. Эти коровы бессмертны, как мы узнаем в начале романа Э. М. Форстера «Самое длинное путешествие», где один из студентов философствует: «Эта корова… Будь я в Кембридже, в Исландии или в гробу, корова останется на том же месте». Лишь во время эпидемии «коровьего бешенства» эта корова временно исчезла.

Чтобы попасть в Бакс, мы должны перейти через Кем по мосту Уилкинса. Плавно изгибающаяся липовая аллея ведет нас через луга, где в красочном изобилии цветут анемоны, гиацинты, фритиллярии, колокольчики и нарциссы, а ивы создают плакучую завесу на берегу реки. Но даже без этих роскошных весенних красок поистине несравненное зрелище, неизменное с xviii века, составляет вид на сам Кингз-колледж со стороны Бакса: часовня, дом Гиббса и Олд-корт величественно поднимаются на расстоянии из моря зелени. По этому пути каждый день проходят мальчики-певчие из Кингз-колледжа, когда идут из школы на вечернюю службу в часовне.

25 июля 1446 года Генрих VI заложил краеугольный камень часовни колледжа, которая в то время должна была выглядеть еще более грандиозно, чем сейчас. Лишь кафедральные соборы и королевские часовни строились с таким размахом. Часовня должна была стать памятником своему основателю, но стала монументом самой идеи Церкви в противоположность еретикам того времени. Спустя семьдесят лет (и пять королей) часовня Кингз-колледжа была достроена и стала вехой английской позднеготической архитектуры наряду с часовней Св. Георгия в Виндзоре – последней великой церковью, построенной под королевским покровительством до Реформации.

Привратники Кингз-колледжа называют свою часовню «амбар». Сэмюэль Тейлор Кольридж превозносил ее «совершенную красоту», Дж. М. Тернер запечатлел ее на холсте, а Уильям Вордсворт посвятил ей три сонета. Лишь Джон Рёскин, архитектурный гуру Оксфорда, придирался к ней и жаловался, что она выглядит «как перевернутый стол с четырьмя ножками в воздухе». Для скалолазов 1930-х годов не было большего вызова, чем вертикальный подъем со стороны северо-восточной башни. Буквы C. C. (chapel climber – совершивший восхождение на часовню) после имени были гораздо престижнее, чем любой академический титул. А если кому-то удавалось закрепить зонтик или велосипед на шпиле одной из башен как доказательство своего триумфа, его достижение было сродни подвигу старых каменщиков, работавших на шатких строительных лесах.

Иногда в строительстве часовни принимало участие более двухсот человек, что было очень много для города с населением, едва достигавшим пяти тысяч жителей. Строительство началось в 1446 году при короле из дома Ланкастеров, прервалось в 1461 году из-за войны Алой и Белой Роз, возобновилось в 1477 году при победителях из дома Йорков, снова прервалось в 1485 году и наконец получило славное завершение при Тюдорах в 1508–1515 годах.

Как было принято, строительство началось с восточной стороны, где кладка состояла из серовато-белого магнезиального известника из Йоркшира. При строительстве более поздней западной части часовни использовался более темный кремовый уэлдонский камень из Нортгемптоншира. Перерыв в строительстве можно различить не только по типу камня, но и по стилю. Западные контрфорсы в отличие от восточных богато украшены тюдоровскими розами, опускными решетками, французскими лилиями и геральдическими животными. Но несмотря на различия, долгое строительство и как минимум четырех разных архитекторов, общий эффект едва ли мог быть более гармоничным.

«Хрустальный дворец[95] из камня и стекла» – так назвал Джон Бетджемен эту часовню, где, казалось, не существовало границы между несущими стенами и окнами – удивительное достижение инженерного искусства. Ажурные узоры, покрывающие окна, стены и потолок, такие же изящные, как паутина, связывают все элементы воедино. Стены кажутся невесомыми, словно они не поддерживают ничего, кроме самих себя. Свет льется внутрь со всех сторон. Арочные ребра от стройных колонн по сторонам растут вверх и над нами, образуя свод, сетчатый рисунок которого снова кажется невесомым, создавая ряд каменных водоворотов. При ширине нефа двенадцать метров и длине восемьдесят восемь метров этот веерный свод тянется непрерывно на высоте двадцать четыре метра над нашими головами как сочетание мастерской архитектоники и возвышенной эстетики. Размер свода даже сейчас производит головокружительное впечатление. Есть еще один смелый элемент: у пересечения вееров, где ребра сходятся друг с другом и образуют ромбы, находятся замковые камни свода, которые сами по себе весят не меньше тонны – розы и опускные решетки как чередующиеся эмблемы Тюдоров, вырезанные из цельных каменных блоков. Вес этого свода, оцененный в тысячу восемьсот семьдесят пять метрических тонн, отведен наружу на четыре угловые башни и двадцать два контрфорса. Непрерывный ряд боковых приделов скрывает глубину этих массивных контрфорсов, чьи шпили воспаряют как пики над гребнем крыши и устремляются в небо.

Благодаря одному из членов колледжа я удостоился чести вступить под веерный свод часовни. Спиральная лестница в северо-западной башне ведет в узкий коридор, идущий вдоль боковых стен, на которые опираются мощные дубовые балки, образующие массив освинцованной крыши. Немного ниже этих балок есть темная комната, волнистый пол которой представляет собой обратную сторону веерного свода. Зажатый между дубовыми ребрами и каменной оболочкой, я чувствовал себя Ионой во чреве кита. Гением, который создал эту чудесную крышу, был Джон Уэстелл. Мастер-каменщик принимал участие в строительстве часовни Кингз-колледжа с 1485 года; среди приписываемых ему веерных сводов есть поперечная башня в Кентерберийском соборе и задние хоры в кафедральном соборе Питерсборо, но его неоспоримым шедевром является часовня Кингз-колледжа. Реджинальд Эли, архитектор Генриха VI, первоначально запланировал строительство готического звездчатого свода, но Джон Уэстелл завершил часовню в 1512–1515 годах этим царственным веерным сводом, самым большим в Англии.

Уэстелл и его товарищ, мастер-каменщик Томас Стоктон, также построили большую часть сводов в боковых приделах, богато украшенные крытые галереи и угловые башни, а также создали превосходно вырезанные геральдические эмблемы, насчитывающие более четырехсот предметов, включая розы, короны, опускные решетки, французские лилии, гончих с герба Бофоров и валлийского дракона с герба Тюдоров.

Генрих VI был очень недоволен всеми этими украшениями. Он хотел, чтобы вся часовня была такой же простой, как ее восточная сторона, потому что это дом Божий. Однако Генрих VIII превратил вестибюль часовни в геральдическую выставку собственного королевского дома – величественный вход в государственную церковь, тюдоровский зал славы, поскольку шаткое основание новой династии нуждалось в таких подпорках, как роскошное собрание эмблем. Согласно историку искусства Дэвиду Уоткину, «такое архитектурное использование геральдики характерно для Испании и может быть следствием женитьбы Генриха VIII на Екатерине Арагонской в 1509 году».

Великолепный экран из темного дуба, подарок от короля, отделяет прихожую часовни от хоров. Здесь, как раз в нужный момент, громадное пространство интерьера прерывается самым примечательным образом. Врата клироса поднимаются как триумфальная римская арка, а орган конца xvii века над ними охраняют два ангела, дующие в сияющие трубы. Это настоящий архитектурный театр. Внутренние контрасты тоже необычны и поразительны: среди готической архитектуры можно видеть ренессансную деревянную резьбу на экране и скамьях для певчих; колонны, пилястры, фризы, круглые арки и разные классические формы создают почти маньеристское изобилие фигур и украшений. В Англии начала эпохи Возрождения нет ничего равного по качеству. Приезжали ли резчики по дереву из Италии, Франции или Голландии? Мы не знаем их имен, но они оставили инициалы HR и RA, Henricus Rex (король Генрих) и Anna Regina (королева Анна – Анна Болейн, вторая жена Генриха VIII, на которой он женился в 1533 году и которую обезглавил в 1536 году) – ценное свидетельство для датировки работ.

В отличие от резчиков нам известны имена мастеров, которые создавали окна, поскольку их контракты сохранились. Бернард Флауэр, королевский стекольщик, был первым из шести английских и фламандских художников, изготавливавших витражные стекла с 1517 по 1547 год. Это самый полный цикл церковных витражных окон с правления Генриха VIII. Во время Второй мировой войны они были вынуты и хранились в безопасном месте, а после войны понадобилось пять лет, чтобы установить их на прежнем месте. Стилистически они отражают переход от готики к Ренессансу, а иконографически верно следуют традиции Средневековья. Верхние секции двадцати четырех боковых окон пересказывают истории из Ветхого Завета, в то время как нижние секции содержат соответствующие сцены из Нового Завета. Большое восточное окно со сценами Страстей Христовых и Распятия уравновешивает сцену Страшного суда, изображенную на западном окне (1879). Оно производит глубокое впечатление и может служить уроком по истории искусства, но для непосредственного эмоционального восприятия я рекомендую картину в одном из боковых приделов – «Распятие» Крейга Этчисона (1994) – образ бесконечного и безвременного одиночества. На стекле в прихожей часовни есть выгравированное сообщение: «Джон Блекмор в 1747 году помыл эти окна». Более поздний гравер добавил: «Их снова нужно помыть».

Фаворитом у посетителей является великолепное полотно Рубенса, но когда оно появилось здесь, вызвало бурю споров. Картина «Поклонение волхвов» была написана в 1634 году для фламандского женского монастыря. Впоследствии она была куплена герцогом Вестминстерским, продана на аукционе за рекордную для того времени сумму двести семьдесят пять тысяч фунтов и преподнесена в дар колледжу новым владельцем. Однако она была слишком велика для свободного места под восточным окном, поэтому члены колледжа демонтировали исторический главный престол и обшивку стен вплоть до хоров. Этот вандализм «во имя искусства» был бы давно забыт, если бы результат оказался убедительным, но с тех пор Святое Семейство, изображенное на этом шедевре барочной живописи, непрерывно вступало в эстетический конфликт с тюдоровскими окнами прямо над ним. Однако давайте не преувеличивать масштаб бедствия; то, что было сделано на другом конце часовни, с эстетической точки зрения представляет гораздо худшую катастрофу, а именно – сувенирная лавка в прихожей.

Есть и другая проблема. Часовня Кингз-колледжа нуждается в деньгах: только стоимость технического обслуживания составляет более тысячи фунтов в день. Кислотные дожди и выхлопные газы постоянно разъедают каменную резьбу, и каждый дюйм эрозии усугубляет проблему консервации и стоимость реставрации. Еще не очень давно, когда вы могли посетить часовню бесплатно, люди опускали добровольные пожертвования в дубовый сундук с металлической окантовкой (теперь это экспонат выставки в боковых приделах). По преданию, это был сундук, в котором Генрих VII отправил в Кембридж золото и серебро в плату за строительство часовни. Теперь существует другой источник дохода: золотые голоса мальчиков-певчих.

Хор Кингз-колледжа старше самой часовни. Шестеро братьев-мирян и шестнадцать мальчиков «приятной наружности и здравого ума», как сказано в постановлении Генриха VI от 1441 года (год основания колледжа), должны были ежедневно исполнять мессу в часовне. Они делают это уже более пятисот шестидесяти лет. Шестнадцать мальчиков в итонской форме – фуражки и полосатые брюки – каждый день приходят на вечерню в половину шестого, проделывая путь от своей школы на другой стороне Бакса. Школа Кингз-колледжа, расположенная в доме № 50 по Гранж-роуд, является подготовительной школой для мальчиков и девочек в возрасте от четырех до тринадцати лет, где кроме пения их учат таким старомодным добродетелям, как самодисциплина, преданность и настойчивость.

Англиканская церковь в течение некоторого времени позволяет женщинам принимать церковный сан, но в хоре Кингз-колледжа нет девочек. Это даже не обсуждается. Никакое сопрано не может сравниться со звонким вибрато этих детских голосов с неподражаемым тембром где-то посередине между ангелом и евнухом. Их чистый дискант воспаряет к веерному своду часовни Кингз-колледжа с магическим звуком, который достигает апогея за мгновение до того, как голоса стихают. Они воплощают преходящую природу чистой красоты и детскую невинность. Мы прикасаемся к волшебству, когда смотрим на херувимов, поющих в хоре при свете бездымных шведских свечей. Чарлз Дарвин вспоминал, что в бытность студентом часто ходил на вечерню в часовне Кингз-колледжа и был очарован дивными звуками. «Иногда нанимал мальчиков из хора, чтобы они пели у меня на квартире», – вспоминал он.

Начиная со Средневековья в английских соборах и колледжах готовили мальчиков-певчих, и композиторы пользовались их голосами для создания полифонической церковной музыки, особенно в эпоху Тюдоров. Эта музыкальная культура особенно характерна для Англии, и она по-прежнему актуальна. Мастерство звучания, зародившееся в те дни, здесь достигло кульминации, и «королевский звук» обладает почти эфирной ясностью.

Во время учебного семестра вы всегда можете найти место на вечерней службе, но раз в год вам придется вступить в борьбу, чтобы оказаться внутри. Еще за сутки до мероприятия вы увидите первых людей со спальными мешками в очереди перед воротами колледжа. «Фестиваль девяти уроков и рождественских куплетов» – название рождественского концерта в Кингз-колледже, и слушательская аудитория насчитывает сто девяносто миллионов человек по всему миру, не считая тысячи пятисот душ в самой часовне. Каждый год с 1928 года благодаря BBC люди даже в Африке и Новой Зеландии могут настроить свои радиоприемники, чтобы в прямом эфире услышать серебряные обертоны голоса солиста, который порхает как птица: «Благословен Господь, твердыня моя…» Рождественские гимны в Кингз-колледже – такая же неотъемлемая часть английского Рождества, как жареная индейка и рождественский пудинг.

Певчие Генриха VI стали не только национальным сокровищем, но и коммерческим предприятием, управляемым и рекламируемым точно так же, как юношеские группы в поп-индустрии. По выходным дням они дают концерты, летом отправляются в заморские туры и выпускают по три новых компакт-диска в год. Церковная музыка остается удивительно популярной в светском обществе.

Многие крупные музыканты начинали карьеру в хоре этого колледжа: Орландо Гиббонс, который пел здесь в возрасте тринадцати лет; Уильям Стерндейл Беннет, который в возрасте восьми лет уже был певчим в Кингз-колледже, а впоследствии стал профессором музыки в Кембридже; дирижер Джон Элиот Гардинер; Томас Адес, нынешний директор Олдебургского музыкального фестиваля; контртеноры Дэвид Кордье и Лоуренс Заццо. В мае 1968 года шестеро англичан «приятной наружности и здравого ума», бывшие хористы Кингз-колледжа, образовали вокальный секстет King’s Singers, который пользовался огромным успехом и в котором теперь выступает третье поколение певцов.

Куинс-колледж: кошки, собака и две королевы

Ах, манящие колокола Кембриджа! Фонтаны при лунном свете, запертые ворота подворий и монастырей, эта непреходящая красота, чистая, отчужденная и гордая… некогда сияла, как маяк, в таинственной тишине и одиночестве болот.

Малькольм Лаури. «У подножия вулкана» (1947)

В третьей главе романа Малькольма Лаури «У подножия вулкана» его герой-консул пьяным оказывается на улицах Мехико и его спасает какой-то водитель с зычным голосом и в галстуке Тринити-колледжа. Лаури, уверяют нас его биографы, и сам был не дурак выпить, когда в начале 1930-х годов учился в колледже Св. Екатерины. На чугунной решетке, отделяющей внутренний двор от Трампингтон-стрит, нашим взорам предстает пыточное орудие, которое красуется на гербе этого колледжа, колесо Св. Екатерины, покровительницы учености.

Лишь немногим ученым Св. Екатерина благоприятствовала больше, чем Уильяму Уоттону. В шесть лет он знал латынь, греческий и древнееврейский, в девять лет был принят в колледж Св. Екатерины, а в двадцать один год стал членом Королевского общества. Однако карьера этого вундеркинда xvii века быстро выдохлась, как и наш визит в этот колледж, потому что мы уже повернули за угол на Кингз-лейн.

Эта улица между колледжем Св. Екатерины и Кингз-колледжем неуютная, зато выводит нас к настоящей жемчужине. У Куинс-колледжа есть все, что радует наше сердце: патронессы королевских кровей, живописная архитектура и герои академического мира. Несмотря на историческую связь с Кингз-колледжем и их соседство со стороны реки, у Куинс-колледжа особенный характер. Это начинается с ректора, который здесь называется президентом, и заканчивается Спрайтом. Спрайт – джек-рассел-терьер, но статут 1595 года запрещает держать собак в университете. Поэтому Спрайт получил honorary feline status, что в переводе на обычный язык позволяет считать его кошкой.

Когда Генрих VI учредил Кингз-колледж, его жена Маргарита, которой в то время было восемнадцать лет, в 1448 году тоже основала в Кембридже колледж – «К чести и во славу женского пола». Прошло еще пятьсот тридцать два года, преж де чем Куинс-колледж стал принимать женщин. После поражения партии Ланкастеров в войне Белой и Алой Роз униженная и обездоленная Маргарита вернулась в родной город Анжу, и ее колледж прекратил бы свое существование, если бы не бывшая придворная дама королевы Елизавета Вудвилл, которая, выйдя замуж за Эдуарда IV, стала королевой и взяла на себя заботы о колледже своей предшественницы. Именно поэтому кембриджский колледж называется Queens’ College (Колледж королев), а не Queen’s College (Колледж королевы), как в Оксфорде. Движущей силой этого решения был местный священник Эндрю Докет. Ему удалось, преодолев все политические водовороты, обеспечить своему проекту по созданию колледжей самых высоких покровителей. Что был бы Куинс-колледж без Докета и какой была бы университетская история без блестящих дипломатов и попрошаек?

Через дубовый портал на Куинс-лейн мы попадаем в один из наиболее хорошо сохранившихся университетских дворов времен позднего Средневековья. Олд-корт, строительство которого было начато в 1448 году, имеет такую же гармоничную планировку, как и архитектуру: вокруг кирпичные стены, окна с плоскими тюдоровскими арками, привратный дом с парапетом и угловыми башенками. Напротив находится холл, в северном крыле часовня и библиотека, а в южном жилые помещения – прекрасная симметрия и функциональность.

Как говорится, всегда бывает позже, чем вы думаете, но редко когда можно получить более живописное напоминание, чем солнечный и лунный циферблат на стене часовни (1733).

Холл стал еще более красочным с тех пор, как викторианский архитектор Д. Ф. Бодли зажег здесь постоянный фейерверк с сотнями звезд из позолоченного свинца, сверкающих на красно-зеленом небе из деревянных балок. Прерафаэлитским сокровищем является фигурный кафель над карнизом камина по эскизам Форда Мэдокса Брауна, выполненный Уильямом Моррисом, как и декорации стен. «Да процветает дом» – значится на классическом изголовье над ректорским столом. В вольном переводе это означает: в таких музейных интерьерах процветает бизнес по устройству конференций. В марте 1996 года фирма по производству стиральных машин арендовала на вечер старый холл Куинс-колледжа, чтобы отметить своих лучших дилеров в стиле празднования окончания учебы, с мантиями и университетскими шапочками.

Проход рядом с холлом ведет в Клойстер-корт. Он так красив, что хочется опуститься на колени и поцеловать газон. Интимный, не такой грандиозный, как двор Тринити-колледжа, он тоже не строго прямоугольный, но полон шарма неправильности. Клойстер-корт с его розовым, теплым тюдоровским кирпичом, строившийся с 1460 года, был первым крестовым ходом в колледжах Кембриджа, спроектированный, по всей вероятности, как и Фронт-корт, местным архитектором Реджинальдом Эли. Около 1540 года резиденция ректора была расширена за счет длинной галереи над северной колоннадой – двух фахверковых этажей с альковами в деревянных колоннах. Ректорская галерея – единственное из еще сохранившихся фахверковых строений в кембриджских колледжах – аутентичная тюдоровская декорация к пьесам Шекспира, которые студенты Куинс-колледжа ставят здесь каждый год на Майской неделе.

В соседнем Памп-корте была квартира Эразма Роттердамского с 1511 по 1514 год, где-то рядом с башней Эразма. Великий цивилизатор Европы, как назвал его Кеннет Кларк, будучи членом Куинс-колледжа, преподавал arcanae litterae – тайны переводов Библии в новом критическом духе гуманизма. Без греческого нет теологии, считал Эразм, а без хорошего вина – радости познания. В 1511 году Эразм писал из колледжа своему другу в Лондон: «Здешнее пиво мне совсем не нравится, да и вино не намного лучше. Если ты пришлешь мне бочонок греческого вина, лучшего, какое сможешь достать, то сделаешь своего друга счастливым (но я бы предпочел абсолютно сухое вино)». Об ученых жалобщиках, свободно говорящих на латыни, но не знающих английского, напоминает также Эразмусбилдинг сэра Бэзила Спенса, куб из кирпича и бетона (1959). Современная архитектура в Баксе? Строения, шокировавшие современников, теперь кажутся вполне безобидными.

К членам Куинс-колледжа принадлежит также знаменитый знаток санскрита Гарольд Уолтер Бейли (1899–1996). Он писал дневник на своем языке, представлявшем собой коллаж из сарматских надписей. Скажете, это уже чересчур? Ни в коем случае: «Здесь нет ни одной строчки, которую не понял бы перс, живший в iv веке».

Река Кем делит владения Куинс-колледжа на две части. На восточном берегу расположены старые здания, на западном берегу новые. Оба берега соединяет легендарный Математический мост. Построенный из дерева без единого гвоздя, он сконструирован настолько оригинально, что его приписывали Ньютону, пока в викторианскую эпоху мост не разобрали и не смогли собрать обратно. Установлено, что эту китайскую головоломку спроектировал в 1749 году какой-то студент; с тех пор мост два раза обновляли.

На другом берегу в 1980 году раскинулся Криппс-корт – белые бетонные колонны, много стекла и никакого сострадания к чувствам окружающих. И тем не менее около пятисот студентов Куинс-колледжа найдут здесь все, что так нравится и участникам всяческих конференций: гимнастический зал, сквош, мультимедиа… Эразм, вы по-прежнему с нами?

Загадка Марлоу и трофеи Паркера: сокровище Корпус-Кристи-колледжа

Кембридж, такой как есть – сырой, холодный, абстрактный, формальный, – прекрасное место, чтобы писать, читать и работать.

Сильвия Плат (29 января 1956 г.)

28 февраля 1953 года Фрэнсис Крик зашел на ланч в таверну «Орел» на Бенет-стрит и объявил, что он со своим коллегой Джеймсом Уотсоном только что открыл тайну жизни. Речь шла о структуре ДНК, играющей ключевую роль в передаче наследуемых признаков. Оба молодых генетика из соседней Кавендишской лаборатории входили в число постоянных клиентов, весьма ценивших бочковое пиво этого заведения. Во дворе таверны 1667 года, где раньше останавливались почтовые кареты, теперь за кружками пива Green King сидят студенты и туристы. В «Орле» есть также бар ВВС, где во времена Второй мировой войны встречались английские и американские военные летчики, и часто эти встречи были последними. Перед вылетами они оставляли на потолке бара свои имена, они писали их копотью от свечи или помадой подружки.

Выйдя из трактира, мы увидим напротив угловатую строгую башню, бойницы которой устремлены на нас, словно взгляд древней совы. Это церковь Св. Бенедикта, которая стояла здесь еще до завоевания Англии норманнами. Характерной чередующейся кладкой вертикальных и горизонтальных камней англосаксонские зодчие добивались устойчивости и прямоугольности башен. Круглая арка под башней покоится на двух диких животных, вероятно, львах, – отголосок суровых языческих времен. У церкви Св. Бенедикта шесть колоколов, а то, как они могут звучать в прекрасных математических вариациях, открыл печатник Фабиан Стедмен, которого называют отцом английского искусства переменного звона.

Небольшой кладбищенский парк огибает эту старейшую в городе и графстве церковь, которая была построена около 1040 года, с позднейшими достройками и перестройками. По ту сторону стены из бутового камня, бок о бок с покойниками живут студенты Корпус-Кристи-колледжа. Веками главный вход в колледж располагался рядом с церковью, почему и колледж часто называли Бенет-колледж, пока в 1827 году не появилась настоящая, большая сторожевая башня, и парадный вход в неоготическом стиле со стороны Трампингтон-стрит.

Корпус-Кристи – единственный из всех колледжей Оксфорда и Кембриджа, основанный двумя городскими гильдиями, а не представителями аристократии или Церкви. Это произошло в 1352 году, поскольку уже тогда купечество осознало преимущества высшего образования. Кроме того, горожане благодаря своему колледжу надеялись обрести влияние в университете, дабы не всегда попадать впросак в спорах между town и gown. Однако когда в 1381 году крестьянский бунт достиг Кембриджа, «буржуазное» происхождение колледжа Тела Христова и Пресвятой Девы Марии никак не защитило его от гнева горожан. Во время грабежей удалось спасти рог в серебряной оправе, из которого студенты Корпус-Кристи-колледжа до сих пор пьют прощальную чашу, отмечая удачно сданные выпускные экзамены.

Если вы из величественного переднего двора повернете направо, то из xix века сразу попадете в xiv век, в скромный и тесный мир Средневековья. Булыжная мостовая, овал газона, окруженный косоугольным каре низких зданий: это Олд-корт, возведенный между 1352 и 1377 годом, старейший двор в колледжах Кембриджа, сохранившийся в первоначальном виде. Контрфорсы и мансарды – дополнения xvi века, как и камины в северном крыле; до того времени школяры жили без отопления. На одну спальню приходилось несколько студентов, и вокруг спальни группировались четыре клетушки для занятий, каждая с узким оконцем. Некоторые из этих окошек еще можно увидеть, а общие спальни давно переделаны в двухкомнатные апартаменты на одного студента или преподавателя, хотя по-прежнему без персонального туалета. Историк и эколог Оливер Рэкхем, член Корпус-Кристи-колледжа, рассчитал, что для строительства двора Олд-корт потребовалось примерно тысяча четыреста дубов и всего около сотни тонн древесины для полов и фахверковых стен между лестницами. Часовней для колледжа более двух столетий служила соседняя приходская церковь Св. Бенедикта. На лестнице R в Олд-корте, в те времена единственном дворе колледжа, в 1580 году поселился сын сапожника из Кентербери, стипендиат Кристофер Марлоу.

Здесь началась причудливая карьера драматурга елизаветинской эпохи, которым восхищались такие разные люди, как Гёте, Брехт и Дерек Джармен. Марлоу был мастером маскарада. Одно из множества его лиц всплыло в 1953 году во время реставрационных работ за деревянной обшивкой стен в ректорской резиденции, особенно долгожданное, поскольку других достоверных портретов Марлоу не существует. На портрете изображен мужчина двадцати одного года с мягкими чертами лица, львиной гривой, в батистовом воротничке, руки сложены на груди поверх черно-красного с прорезями бархатного жабо – слишком шикарно для сына сапожника. Датирован этот сомнительный в плане идентичности шедевр 1585 годом, из чего следует, что написан он был через год после получения Марлоу степени бакалавра. На портрете есть девиз: «Что меня питает, то меня разрушает». Парадоксальный, как и сам Марлоу, словно тайна всей его жизни заключена в этом портрете, висит он теперь в старой комнате отдыха, где члены колледжа выпивают перед обедом портвейн.

«Корпус славится своим портвейном, – говорит привратник, показывавший мне портрет Марлоу. – В годы хорошего урожая члены колледжа покупают тысячи бутылок, винный погреб расположен рядом с ректорским».

В часовне колледжа похоронен Уильям Уилкинс; это финальный жест расположения к нему, потому что из всех своих неоготических творений Уилкинс, архитектор Лондонской национальной галереи, больше всего любил Нью-корт (1823–1827) Корпус-Кристи-колледжа.

И если даже наша любовь к ажурным орнаментам и зубчатым коронам уже не так велика, этот двор таит в себе настоящее сокровище. Оно находится в южном флигеле, за восемью неотюдоровскими окнами, и называется Паркеровской библиотекой. Выставка «Миллениум», которую я там видел, едва ли могла быть проще и сенсационнее одновременно. Из своей коллекции библиотека выделила по одной книге на каждое столетие. Первым было издание Canterbery Gospels (Кентерберийские Евангелия) vi века, которое покидало колледж только на время интронизации нового архиепископа Кентерберийского в сопровождении двух членов колледжа. Одной из последних была Insectorum sive minimorum animalium theatrum Томаса Мофета, первая иллюстрированная английская книга о насекомых 1634 года. Ранние копии трудов Цицерона, Амвросия, Блаженного Августина и Беды Достопочтенного, роскошно иллюстрированная Библия из аббатства Бери-Сент-Эдмундс (ок. 1135), работы первого известного нам по имени английского художника, мастера Хьюго, – около семисот рукописей хранится в библиотеке этого колледжа, в том числе английские, французские и фламандские часословы, более сотни инкунабул, шедевры раннего книгопечатания. Только в Британской и в Бодлианской библиотеках есть более полные собрания англосаксонских рукописей, чем в Паркеровской библиотеке. Ядром своей коллекции библиотека обязана сыну суконщика из Нориджа, Мэттью Паркеру. Он был студентом и членом колледжа Корпус-Кристи, потом стал его ректором, вице-канцлером университета и наконец архиепископом Кентерберийским. Будучи духовником Генриха VIII, ему удалось спасти от уничтожения фанатиками веры бесценные свидетельства книжной культуры Средневековья из монастырских и соборных библиотек. Этот изумительный трофей библиофил-церковник впоследствии подарил своему колледжу вместе с роскошным столовым серебром. В таких спонсорах Корпус-Кристи-колледж нуждается и сегодня, а точнее – в тридцати миллионах евро на запоздалую модернизацию библиотеки.

Около одиннадцати тысяч книг Паркеровской библиотеки были изданы до 1800 года. На сделанных по эскизам Уилкинса полках наряду с классиками можно найти видных литераторов из Корпус-Кристи-колледжа: Кристофера Марлоу, Джона Флетчера, Кристофера Ишервуда. «Нет первых изданий Джона Каупера Поуиса», – сокрушается библиотекарь. Поуис, в свою очередь, самый плодовитый из современных английских романистов, в студенческие годы мечтал вовсе не о Паркеровской библиотеке. Нет, не книги открывали ему тайны бытия, а мхи и лишайники на стене за Музеем Фицуильяма.

Две церкви обрамляют Корпус-Кристи-колледж: церковь Св. Бенедикта с севера и церковь Св. Ботольфа с юга. Св. Ботольф (или Ботульф) жил в vii веке и был настоятелем монастыря, одним из ранних святых-покровителей Восточной Англии. Если вы как турист не хотите подвергнуться нападению разбойников, не забудьте поставить свечку Св. Ботольфу, ведь он и покровитель путешественников. Церкви, посвященные ему, можно найти, как правило, на въезде в город, как в Кембридже, пусть даже теперь это выглядит иначе. В Средневековом Кембридже церковь Св. Ботольфа располагалась у южных ворот города, на лондонской дороге. Трампингтонские ворота давно снесены, но Ботольф-лейн с ее выкрашенными в пастельные цвета коттеджами проведет вас вдоль кладбища прямо в Средневековье.

Гении из велосипедного сарая: Олд-Кавендиш

Кембридж в моей семье был аксиомой, как соленая овсянка на завтрак, и все мои мысли об Оксфорде казались такой же ужасной ересью, как и мечты о сладкой булке с молоком.

Клаф Уильямс-Эллис (1971)

Нигде в Кембридже Средневековье и современность не встречаются так естественно, как на Фри-Скул-лейн. На этой улочке с обратной стороны от Корпус-Кристи-колледжа, напротив его закопченных стен, расположен вход на олимп естественных наук. Ядерная эпоха и генетическая революция – все это началось здесь, в старой Кавендишской лаборатории. Когда она открылась в 1873 году, в Кембридже было всего девятнадцать студентов, изучавших естественные науки. Сегодня же только с Кавендишской лабораторией связаны имена тридцати с лишним нобелевских лауреатов, от Эрнеста Резерфорда до Джона Кокрофта. А в лекционном зале имени Кокрофта 29 апреля 1980 года состоялась первая лекция человека в инвалидной коляске, который не мог произнести ни одного слова: профессора математики Стивена Хоуинга.

Только в середине xix века Кембриджский университет уравнял естественные науки в правах с гуманитарными, включив их в экзаменационный список. Новые лаборатории и лекционные залы стали строить на бывшей территории Ботанического сада, к востоку от Фри-Скул-лейн. В центре этого района стоит физическая лаборатория, которую основал Уиль ям Кавендиш, тогдашний канцлер университета. В Кавендишской лаборатории Джеймс Клерк Максвелл исследовал природу световых волн, а сэр Джозеф Джон Томпсон открыл существование электрона. Дж. Дж. Томпсон превратил Кавендишскую лабораторию в ведущий центр экспериментальной физики. Его последователю Эрнесту Резерфорду в 1919 году удалось впервые расщепить ядро атома. Лорд Резерфорд возглавлял ядерные исследования в Кембридже до смерти в 1937 году. У одного из ближайших его коллег, Петра Капицы, во дворе напротив Кавендишской лаборатории была своя собственная, Мондовская лаборатория, названная по имени промышленника и филантропа Монда. На клинкерном фасаде рядом со входом в институт, где теперь располагается отдел аэрофотосъемки, изображен крокодил с разинутой пастью, барельеф Эрика Гилла (1936). Крокодил – прозвище, которое Капица дал коллеге Резерфорду, чей громкий голос был слышен задолго до того, как он появлялся – сигнал тревоги, как часы, что проглотил крокодил в «Питере Пэне». У самого Резерфорда, защитника свободной науки, не было внутренних часов, которые могли бы предостеречь его от Капицы, и в конце 1920-х годов тот передал результаты атомных исследований в Москву.

В велосипедном сарае во дворе Кавендиша в 1947 году родилась легендарная лаборатория молекулярной биологии. Тринадцать Нобелевских премий вышли из этого института. Ее инициаторами были венский эмигрант, химик Макс Перуц и выпускник Тринити-колледжа Джон Кендрю. К этой команде, желавшей исследовать молекулярные структуры биологических систем, примкнули Френсис Крик и Джеймс Д. Уотсон, тоже совершенно разные люди: англичанин Крик с медицинским образованием, в тридцать пять лет все еще не имевший докторской степени, и Уотсон из Чикаго, двенадцатью годами младше, в прошлом орнитолог. В апреле 1953 года им удалось «безумное предприятие», как назвал это позже Крик, – представление ДНК в виде двойной спирали, содержащей всю генетическую информацию и наследственные характеристики живого существа. За это далеко идущее открытие в биологии xx века Крик и Уотсон вместе с физиком Морисом Уилкинсом в 1962 году получили Нобелевскую премию по медицине.

В том же 1962 году, когда их коллеги Перуц и Кендрю получили Нобелевскую премию по химии, лаборатория молекулярной биологии обрела новую квартиру на южной окраине города, на территории нового Адденбрукского госпиталя. Там немецкому иммунологу Георгу Кёлеру вместе с аргентинцем Сезаром Мильштейном удалось совершить еще один глобальный прорыв в биомедицине и получить в 1984 году за свои исследования Нобелевскую премию. Пионеры ксенотрансплантации (межвидовой трансплантации органов) работают в исследовательской лаборатории в Кембридже, центре британской биотехнической индустрии.

В 1973 году, через сто лет после основания, Кавендишская лаборатория переселилась в новые помещения на западной окраине города. При этом большинство других лабораторий также оставили прежние квартиры на Фри-Скул-лейн. Остался лишь конгломерат строений, пустынных, как задний двор большой клиники.

Все, что университет с xix века строил для своих ученых, снова входит в почти гениальное противоречие с качеством научных исследований, расцветших в этом эстетическом вакууме. Сегодня этот квартал носит эвфемистическое название Площадка новых музеев.

Не пугайтесь бетонного колосса, построенного по проекту сэра Филипа Доусона в конце 1980-х годов для зоологического факультета. На приподнятой платформе скелет финвала указывает на вход в Зоологический музей. Здесь мы можем обозреть весь цикл творения, пусть и в витринах, вплоть до гигантского ленивца, вымершего в конце плейстоцена. Здесь же хранятся останки птиц и рыб, которых привез Дарвин из экспедиции на «Бигле», а дарвиновский микроскоп оказался среди сокровищ соседнего Уиппловского музея истории науки. Астролябии, солнечные часы, навигационные и измерительные приборы, телескопы, спектроскопы – все это восхитительное собрание восходит к Роберту Стюарту Уипплу, председателю Кембриджской компании научных инструментов, по сей день процветающей фирмы, соучредителем которой в 1878 году был младший сын Дарвина Горацио. Среди прочих вещей она создала и первые в мире сейсмографы.

Для своих быстро растущих научных отделений университет в 1900 году приобрел владения Даунинг-колледжа, расположенные наискосок от Кавендишского комплекса. За несколько десятилетий даунинговская площадка была плотно застроена разномастными и заурядными зданиями. По проекту оксфордского архитектора Т. Дж. Джексона из клинкерного кирпича было построено здание вдоль Даунинг-стрит, стилистическое попурри в эдвардианском духе (1904–1911). Туда переехали два университетских музея, Музей археологии и антропологии и Седжвиковский музей наук о Земле, где сосредоточена одна из лучших в мире коллекций окаменелостей. Над одной из дверей можно видеть воплощение alma mater Catabrigia – каменный барельеф обнаженной женщины, несущей солнце, контейнер и лабораторную мензурку под девизом Hinc Lucem et Pocula Sacra – символический призыв к студентам пить из источника света, мудрости и знания.

Кембриджскими учеными решаются не только глобальные научные задачи вроде ядерных и генетических исследований. В 2000 году два физика, Томас Финк и Йонг Мао, опубликовали новаторскую книгу с множеством элегантных математических решений другой насущной проблемы: «Восемьдесят пять способов завязывать галстук».

Томас Грей переезжает: из Питерхаус-колледжа в Пемброк-колледж

Ректоры колледжей – это дюжина седовласых аристократов, помешавшихся на своей гордости; члены колледжа – ленивые, пьяные, тупые и невежественные создания.

Томас Грей – Горацио Уолполу (31 октября 1734 г.)

Вдождливые дни два ручья текут по Трампингтонстрит в широких каменных желобах. Эти желоба появились в 1749 году, по ним вода из источника поступает в центр города. Они называются Пот и Пем, и различить их легче, чем Твидлдама и Твидлди: Пем течет со стороны Пемброк-колледжа, а Пот – со стороны расположенного напротив Питерхаус-колледжа, который также называют Потхаусом. Вот так все просто устроено в Кембридже. Как-то, когда он был студентом, Кольридж пришел на помощь двум пьяным, упавшим в бурлящий поток водосточного желоба. «С-спасите м-моего друга, – промямлил один из них. – Н-не обращайте внимания на м-меня, я умею плавать!»

Легко опознать и принадлежащие колледжу велосипеды пемброкских студентов. Все они помечены литерой V, инициалом Марии де Валенса, графини Пемброк, которая основала колледж в 1347 году. По фасаду уже не видно, насколько он стар; его полностью обновили в начале xviii века, снабдив стенами из выбеленного тесового камня с зубцами.

Сильные стороны Пемброк-колледжа – естественные науки и ориенталистика. Здесь преподавал физик викторианской эпохи Джордж Габриэль Стокс, которому мы обязаны правилом Стокса о длине волны фотолюминесценции, законом Стокса о силе сопротивления в бесконечно вязкой среде, стоксом (единицей кинематической вязкости), стоксовой формулой преобразования криволинейного интеграла – продолжать или нет?

Пемброк-колледж – это кембриджский уголок поэтов. Нет другого колледжа, из которого вышло бы столько поэтов, что их хватило на собственную антологию: Эдмунд Спенсер, Ричард Крэшоу, Томас Грей, Кристофер Смарт, Тед Хьюз – пятнадцать «пемброкских поэтов», и это не считая Дэвида Генри Уилсона, чей Джереми Джеймс по популярности едва не уступает Гарри Поттеру, писатель-сатирик Том Шарп, автор кампусных романов, обессмертивший образ старшего привратника.

В 1951 году Тед Хьюз, получив стипендию, приехал в Кембридж изучать англистику. На третий год учебы в Пемброк-колледже, когда он в очередной раз (а происходило это раз в неделю) мучился над написанием эссе, ему приснилось, что в комнату, хромая, вошла раненая лисица, положила окровавленную человеческую руку на пустую страницу и сказала: «Кончай с этим, ты нас истребляешь». Литературоведение противно натуре поэта, так понял юный лирик свой сон и выбрал себе другие предметы для выпускного экзамена – антропологию и археологию. После того как Тед Хьюз, сдав экзамен, познакомился с Сильвией Плат, таких простых решений проблем, как в этом случае с эссе, у него не находилось.

Из переднего двора мы мимо холла проходим к Айви-корту. В южном флигеле этой пристройки xvii века Томас Грей нашел то, что искал: покой картезианского монастыря. Его «Элегия, написанная на сельском кладбище» принесла скромному дону больше славы, чем он желал. В отличие от Теда Хьюза Грей отказался от должности поэта-лауреата. С 1756 года он жил отшельником на первом этаже Хичем-билдинг на лестнице I в таком уединении, что студенты бросали еду и бежали на него смотреть, если он показывался снаружи. Чем занимался он в своих трех комнатах? Делал заметки к лекциям, которых ни разу не прочел, собирал материал для истории литературы, которую так и не написал, изучал генеалогию и китайские династии, переписал линнеевскую классификацию насекомых латинским гекзаметром – короче говоря, это был ученый чудак, который ни в одном колледже, и даже в Пемброк-колледже, не нашел бы понимания в наше время. «Я словно тот паук, которому нечего больше делать, как только плести свою паутину, переползать в другое место и снова плести», – говорил он о себе.

Рукопись знаменитой «Элегии, написанной на сельском кладбище» является сокровищем Старой библиотеки в северо-западном углу переднего двора. Прежде здесь находилась часовня колледжа. Теперешнюю капеллу построил на свои средства Мэттью Рен, епископ Или, в знак благодарности за свое освобождение из Тауэра после восемнадцати лет, проведенных там во время пуританского правления. Подряд на строительство Мэттью Рен в 1665 году отдал начинающему архитектору из Оксфорда, своему племяннику. Это был пример непотизма с превосходным результатом, поскольку племянника звали Кристофер Рен.

Пемброкская часовня стала дебютом Рена, он окончил ее в 1665 году, еще до завершения Шелдоновского театра в Оксфорде. Это римский храм с барочным фонарем, и его классический стиль был чем-то совершенно новым для Кембриджа. С каким чувством пропорций и ритма Рен проектировал своего первенца, ясно показывает западный фасад церкви. Капители коринфских пилястров, гирлянды и урны на фронтоне – эти замечательные примеры искусства каменотесов стали характерными чертами более поздних церквей Рена. Первоначально часовня стояла без пристроек; тесовый камень на лицевом фронтоне со стороны Трампингтон-стрит и кирпич по бокам. Скромный прямоугольный интерьер, рассчитанный на восемьдесят членов общины колледжа, был расширен на восток в 1880 году; новые хоры с коринфскими мраморными колоннами строились по проекту Джорджа Гилберта Скотта-младшего.

В алтарном помещении часовни стоит резное кресло, реликвия протестантского мученика. Кресло Ридли (если это, конечно, оно) напоминает нам о бывшем члене ученого совета и ректоре Пемброк-колледжа, епископе Николасе Ридли, который был казнен в Оксфорде в 1555 году. «Сладостный дух» пемброкского сада, в верности которому он клялся в последнем своем письме, обещая «унести его с собой на небеса», до сих пор не выветрился. В этом саду ботаник Уильям Тёрнер, современник Ридли, изучал растения, давая им первые английские названия. С тёрнеровской New Herball начинается систематическая ботаника в Англии. За рядом платанов на юго-восточном углу сада расположено самое новое пемброкское студенческое общежитие, построенное по проекту лондонского архитектурного бюро Эрика Перри (1997), приятная компенсация за невыразительность викторианских построек Альфреда Уотерхауза (1871–1873).

В нежном четырнадцатилетнем возрасте Уильям Питт-младший вселился в бывшую квартиру Грея в Пемброк-колледже. Через десять лет он уже был премьер-министром, самым молодым в британской истории. Как человек, спасший Европу от Наполеона, Питт вернулся в свой колледж в виде бронзовой статуи в натуральную величину, облаченный в римскую тогу. На этот памятник, установленный перед библиотекой, было пожертвовано столько денег, что их хватило и на финансирование Питт-билдинг в 1833 году, нового здания университетской типографии на Трампингтон-стрит. Из-за башен, украшенных фиалами, это здание в неотюдоровском стиле выглядит как церковь; есть даже излюбленный студенческий розыгрыш – послать первокурсника на мессу во Fresher’s Church (церковь новичка). Но гораздо более приятную перспективу представляет Fitzbillies, удобно расположенный рядом с колледжем, где продают легендарные челсийские булочки – сладкие булочки с изюмом и корицей, возможно, самые липкие в мире. Fitzbillies – это булочная-кондитерская, основанная в 1922 году и принадлежащая Пемброк-колледжу. Она свои шоколадные торты рассылает по всему миру, и даже в Новой Зеландии их вкус воскрешает воспоминания о былом, во многом так же, как прустовское пирожное «Мадлен».

Напротив пемброкской часовни Рена от Трампингтонстрит ответвляется улочка, такая же милая, как ее название – Св. Девы Марии (Меньшой) (Литтл-Сент-Мэри-лейн). Выбеленные коттеджи по одну сторону улицы, а по другую кладбище с маленькой церковью – такие уголки называют романтическими, но здесь есть кое-что еще. С 1925 года местные жители и прихожане ухаживают за диким садом, который разбил в церковном дворе один дон из Тринити-колледжа. Это сеть извилистых, переплетающихся тропинок, живописный ландшафт в миниатюре, где между могилами развернулась пышным ковром растительная жизнь: ракитник, колокольчики, душистые фиалки, вонючий морозник, аконит и мыльнянка, герань и козлобородник, который здесь также называют Полдень-Джекпора-в-постель, потому что цветки у него раскрываются только на утреннем солнце. Около двухсот видов растений обнаружил в этом кладбищенском парке ботаник из волонтерской организации по защите естественных ареалов растительного и животного мира Великобритании, и это не считая мхов и лишайников. Светло-желтым цветом цветет здесь Rosa cantabrigiensis (кембриджская роза).

Газовым освещением на Литтл-Сент-Мэри-лейн, раритетным для Кембриджа, мы обязаны Артуру Пеку, профессору классической филологии. Он собирал викторианские газовые фонари, заполняя ими все принадлежавшие ему комнаты.

Маленькая церковь, примыкающая к этому саду, тоже называется Св. Дева Мария (Меньшая). В ней есть восточное окно с ажурным орнаментом в стиле пламенеющей готики и памятная доска викария Годфри Вашингтона, жившего в начале xviii века. Рассказ о том, что из трех звезд и полос на гербе Годфри Вашингтона в итоге получился американский флаг, – одна из геральдических историй, которая гарантированно порадует туристов из бывших английских колоний. А викарий Св. Девы Марии (Меньшой) и в самом деле приходился двоюродным дедом Джорджу Вашингтону, первому президенту Соединенных Штатов.

Рядом с этой церковью, которая до середины xiv века, когда ее отстроили заново, называлась церковью Св. Петра, располагается старейший кембриджский колледж: Питерхаус. Основал его в 1284 году бенедиктинский монах Хуго де Бэлшэм, епископ Или, под девизом «На пользу общества». Дом Св. Петра был первым общежитием школяров в городе, практиковавшим новые правовые нормы и образ жизни коллегиального института.

Великие имена окружают Питерхаус-колледж, как острия его ограды из позолоченной бронзы. Здесь учился физик Генри Кавендиш и лорд Кельвин, предсказавший гибель планеты от глобального потепления, гений вычислительной техники Чарлз Бэббидж, кинозвезда Джеймс Мейсон, неудачливый политик от Партии тори Майкл Портилло по прозвищу Полли, елизаветинский поэт Томас Кэмпион, сочинявший чудесные песни с лютневым аккомпанементом, и инженер Фрэнк Уиттл, который еще студентом запатентовал свое изобретение газотурбинного двигателя. Влияние этих выпускников Питерхауса несоразмерно велико по сравнению с колледжем, который всегда оставался интимным и самым маленьким в Кембридже – на двести пятьдесят студентов. Очень долго он был оплотом роялистских симпатий и англиканского благочестия, настолько консервативным, что стал принимать женщин лишь в 1985 году. Не напрасно Питерхаус-колледж страдает от ярлыка «Портерхаус» из кампусного сатирического романа Тома Шарпа. Чтобы опровергнуть его, колледж даже пригласил к себе Мадонну прочитать лекцию. Она оказалась умнее, чем думали местные доны, и не приехала.

Что мы видим со стороны улицы? Слева клинкерный флигель с острой крышей и готическим эркером, елизаветинская библиотека; справа – жилое здание в стиле классицизма с венецианским окном; в центре – восточная стена часовни, смелая смесь перпендикулярной готики и Ренессанса. Но это лишь прелюдия к стилистическому попурри Питерхауса. Трапезная xiii века, впоследствии украшенная прерафаэлитами, палладианская архитектура xviii века, тюдоровская готика xix века, многоэтажное здание 1960-х годов – да и кто может ожидать единообразия после семисот с лишним лет истории?

За колоннадой переднего двора поблескивает зеленое каре Олд-корта, который куда старше, чем можно предположить по георгианским решетчатым окнам и фасадам из тесового камня. В год смерти основателя колледжа, в 1286 году, в южном крыле был построен холл, старейшее из сохранившихся колледжских зданий в Кембридже.

С тех пор трапезная пережила множество смен художественного вкуса, пока в 1870 году Джордж Гилберт Скотт, отреставрировав, не привел ее в тот вид, который мы наблюдаем сейчас: блестящий пример викторианской неоготики благодаря вкладу Arts & Crafts Морриса и его коллег. Тюдоровский камин 1501 года Уильям Моррис декорировал своим волшебным кафелем с маргаритками 1861 года, стены – росписью по трафарету с растительным рисунком. Его друзья, прерафаэлиты Эдвард Бёрн-Джонс и Форд Мэдокс Браун, сделали эскизы витражей с идеализированными портретами Аристотеля, Данте и Спенсера – англиканская образовательная программа в духе античности (1870–1874).

Даже соседняя комната отдыха 1460 года – произведение искусства Уильяма Морриса: стены с дубовыми панелями, яркий кафель камина, витражи Форда Мэдокса Брауна и Эдварда Бёрн-Джонса, чьи мотивы соединяют в себе любовь к маргариткам с фигурами из чосеровской «Легенды о примерных женщинах». В этой комнате с таинственным полумраком в 1997 году казначею Питерхауса явилось одно из двух привидений колледжа, дух его предшественника Френсиса Доуиса, который в 1789 году повесился на колокольной веревке. Этой веревкой, что отрадно, в колледже пользуются до сих пор.

Лишь в 1632 году Питерхаус-колледж обрел собственную часовню, а до тех пор на службы по галерее ходили в соседнюю приходскую церковь Св. Девы Марии (Меньшой). Открытые колоннады фланкируют часовню колледжа, архитектора которой мы не знаем. Коллаж стилей так же необычен, как и ее расположение. Башенками в стиле перпендикулярной готики и классическим фронтоном восточный фасад часовни обращен к переднему двору, западный фасад с барочным искривленным щипцом повернут к Олд-корту. Из богатого интерьера упомяну только одну деталь: фламандское распятие, трогающее драматизмом, в восточном окне (1639) было в 1855–1858 годах дополнено витражным циклом мюнхенского мастера Макса Айнмиллера – примечательный альянс назарейского благочестия и Англо-католической церкви.

Палладианский жилой флигель рядом с часовней проектировал кембриджский архитектор-любитель, сэр Джеймс Бэрроу, ректор Киз-колледжа. К первым выпускникам Питерхауса, переехавшим в 1742 году в Бэрроуз-билдинг, принадлежит и Томас Грей. Он остался в нем жить и после выпускного экзамена по юриспруденции, пока его не выжили оттуда грубые выходки студентов. Мисс Грей, как они называли этого застенчивого молодого человека, панически боялся огня, и у него всегда была наготове веревочная лестница на случай пожара. Однажды ночью его разбудил тревожный крик «Пожар!». Грей вылез из окна и приземлился в ведро с водой. Скрытую часть этой истории можно увидеть со стороны Трампингтон-стрит: чугунные перила на окнах верхнего этажа, к которым Грей крепил свою веревочную лестницу. После этого розыгрыша 1756 года поэт переехал на другую сторону улицы в Пемброк-колледж, первый и последний раз в жизни.

Тысячи нарциссов цветут в саду Питерхаус-колледжа. Я шел вдоль края Коэ-Фен через парк, где колледж еще в 1930-е годы держал стадо благородных оленей, а потом вокруг задней стороны Фицуильямовского музея к Уильям-Стоунбилдинг. Многоэтажка в таком неподходящем месте? В 1964 году Лесли Мартин и Колин Джон Уилсон – оба бывшие профессора архитектуры в Кембридже – спроектировали эту восьмиэтажную башню студенческого общежития из клинкерного кирпича с геометрически строгим членением оконных рам, словно в подражание Алвару Аалто. «Абсолютный хлам, – ворчит Дэвид Уоткин, историк архитектуры и член Питерхаус-колледжа. – Башня разрушает кембриджскую традицию структуры внутренних дворов. В ней нет смысла – это гротеск, настоящее безумие».

Дом для всех искусств: шедевры Музея Фицуильяма

Демонстрация обнаженных фигур в публичной галерее всегда сопряжена с некоторыми затруднениями.

Уильям Уэвелл, ректор Тринити-колледжа (1855)

Доводилось ли вам видеть львов более надменных, чем те, что сидят перед Музеем Фицуильяма? Они величественно расположились на своих пьедесталах по обе стороны от лестницы, которая ведет к монументальному портику с колоннами из глубины Трампингтон-стрит в высокие сферы храма искусства. Какими жалкими кажутся скромные коттеджи напротив! Но есть и исторический зазор в менталитете, который еще более велик, чем контраст между хижинами и дворцами. В год революции 1848 года, когда на континенте из-под топоров летели головы, кембриджцы открывали Музей Фицуильяма. «О ты, счастливый Кембридж»[96]. Доступ в музей, как одно из учреждений университета, сначала был только у членов колледжей, три дня в неделю допускали и других посетителей, при условии, что они «прилично одеты». Дресс-код имел превосходство над классовой борьбой.

Основанием Музея Фицуильяма мы обязаны бывшему студенту Тринити-холла, ирландскому виконту Ричарду Фицуильяму. Это был классический знаток и поклонник музыки, который всю жизнь коллекционировал итальянскую и фламандскую живопись, гравюры, книги, иллюстрированные рукописи Средневековья.

Холостяк, перед смертью в 1816 году виконт Фицуильям подарил университету сто сорок четыре картины, в том числе полотна Тициана, Веронезе и Пальма иль Веккьо, десять тысяч книг и часть других коллекций и в придачу свое состояние, вложенное в рентные облигации «Компании Южных морей», на строительство музея. Архитекторский заказ выиграл Джордж Базеви, ученик сэра Джона Соуна.

Фицуильямовский музей Базеви, строительство которого началось в 1837 году, один из самых больших классических музеев Европы, по концепции задуман как храм искусства наподобие мюнхенской Глиптотеки архитектора Лео фон Кленце или Британского музея Роберта Смёрка. Но Базеви продолжил в обе стороны классический портик и открыл массивный фронтон, что придало фасаду в неогреческом стиле барочное ощущение движения. Открытия своего музея Базеви не увидел, он погиб, упав со строительных лесов в кафедральном соборе Или. Лестница и холл обрели теперешний вид благодаря Чарлзу Роберту Кокереллу и Чарлзу Барри (1846–1875), торжественно-помпезный, с обилием мрамора и золота, словно входишь в господский дом викторианской эпохи.

Музей Фицуильяма, кратко называемый Фиц, – это Лувр в миниатюре. Почти все мировые культуры и эпохи представлены здесь в отдельных работах, не подавляя кошмаром изобилия, как, скажем, в музее Метрополитен. Спектр экспонатов простирается от греческих амфор ваз до японского фарфора и корейской керамики, от скульптуры Ренессанса, рукописей музыкальных и поэтических произведений до мебели, монет и майолики. Поскольку я в этой Стране чудес, как и Алиса, готов последовать совету Короля Червей («Начинай с начала»), то мы оказываемся в цокольном этаже, в залах античности, где меня встречает «Небритый каменотес» из Египта. Эта карикатура, нарисованная в xii веке до н. э. на осколке известняка, показывает нам каменотеса за работой, будничный эпизод, подкрепляющий значение стилизованного формального искусства Древнего Египта. Это один из многочисленных фрагментов, найденных в Дейр-эль-Медине, поселении неподалеку от Фив, где жили ремесленники, украшавшие гробницы в Долине царей.

Центральный зал со световым люком в старом здании отдан британскому искусству. Здесь и в соседних помещениях можно в концентрированном виде получить представление о главных и второстепенных его представителях, увидеть портреты, ландшафты, жанровые сцены Хогарта, Гейнсборо, Констебла, от натурализовавшихся фламандцев Антони Ван Дейка и Ганса Эворта, придворного живописца Марии Тюдор, до Бена Николсона, Генри Мура и британского поп-арта 1960-х годов.

В Музее Фицуильяма также выставлено «Прощание с Англией», знаменитая картина 1855 года Форда Мэдокса Брауна, посвященная переселенцам, моделями для которой послужил он сам вместе с членами своей семьи (копия 1860 года).

Иногда одна-единственная картина способна полностью передать дух какого-то места, историю страсти. Такой картиной является «Джимкрэк», написанная Джорджем Стаббсом в 1765 году. Бытовая сцена, изображающая жокея на серой лошади на Ньюмаркетской пустоши; слева виднеется столб ограды, за которой проходят скачки, справа – кирпичное здание, где обтирают вспотевших во время скачек лошадей. Тонко просчитана геометрия линий, планов и промежутков, баланс композиции. Джимкрэк был суперзвездой своего времени и принес владельцам и букмекерам состояния. В наше время лошади Стаббса являются суперзвездами на рынке произведений искусства.

По соседству с такими вершинами английской истории культуры в Музее Фицуильяма есть один отдел, который можно легко проглядеть из-за формата работ, которые в нем представлены: портретные миниатюры на пергаменте, эмали на слоновой кости. Наряду с собранием Музея Альберта и Виктории это самая значительная коллекция страны.

С начала XVI до середины xix века английская миниатюрная живопись развилась в национальное искусство, особенно во времена Тюдоров и Стюартов. Виртуозными работами представлены мастера этого жанра, прежде всего Николас Хильярд и его ученик Исаак Оливер. Одному художнику из Тюбингена тоже удалось сделать при дворе Георга III карьеру миниатюриста – это Иеремия Майер, один из основателей Королевской академии.

Царствует в этом кабинете редкостей, как и положено, опять Генрих VIII – вернее его портрет, написанный в 1526 году учителем Гольбейна Лукасом Хорнболтом, размером с почтовую марку (пятьдесят три на сорок восемь миллиметров). Это один из самых ранних сохранившихся миниатюрных портретов, нагляднее всего демонстрирующий происхождение этой тончайшей техники от средневековой книжной живописи.

Иллюстрированные рукописи тоже присутствуют в витринах музея, и по крайней мере два раритета вам стоит посмотреть: бретонское Евангелие (ix – x вв.) и часослов Греев–Фицпейнов (около 1300 г.), фантастически украшенный рисунками животных и гротесками, который продал музею Уильям Моррис.

Одной из точек притяжения в музее являются итальянцы в галерее Курто. Тициановская «Венера и Купидон с лютнистом», рядом «Венера и Купидон» Пальма иль Веккьо – очаровательные картины, выписанные весьма соблазнительно. Не удивительно, что ректор Уильям Уэвелл с его викторианскими воззрениями настаивал на том, чтобы убрать полотна из экспозиции. «Что такое красота?» – спрашивают эти работы и отвечают актом насилия: «Тарквиний и Лукреция», сцена изнасилования кисти позднего Тициана, написанная им для своего венценосного мецената Филиппа II. Мертвенного цвета тело, терновый венец и полное одиночество, таким представил Гвидо Рени Христа на картине 1639 года Ecce Homo, волнующий образ в этой галерее шедевров.

Настоящей сокровищницей страны является кабинет гравюр Музея Фицуильяма, в котором насчитывается около двухсот пятидесяти тысяч единиц графики, богатейшее собрание английских акварелей, индийской миниатюрной живописи, гравюр Рембрандта и рисунков голландских мастеров xvii века. Выделяются акварели и цветные эстампы Уильяма Блейка, этого визионера Апокалипсиса, иллюстрации Библии и Данте из собрания Джеффри Кейнса. А его брат, экономист Мейнард Кейнс, своей любовью к Сезанну, Пикассо, Браку и Матиссу позволил музею хотя бы вскользь коснуться модернизма. Новые современные работы включают произведения Дэмиэна Хёрста и Марка Куинна, который учился в Робинсон-колледже. Куинн произвел фурор необычными концепциями, такими как скульптуры из его собственной замороженной крови или проект «Алисон Лаппер», выставленный на Трафальгарской площади.

На индивидуальность и качество фондов музея накладывают отпечаток частные коллекционеры, Курто и Ротшильды, а также Генри Броутон, который в 1973 году подарил Музею Фицуильяма более тысячи картин с натюрмортами фламандских и голландских мастеров xvii – xviii веков, коллекцию в коллекции. Здесь есть даже галерея для расписных вееров.

Я люблю Фиц и из-за некоторой эксцентричности. Все представлено в традиционной академической манере университетского музея, что по сравнению с современной тенденцией быстрой смены впечатлений в потребительской культуре выглядит почти революционно.

Порчу картин в результате глобального обмена музейными экспозициями лорд Фицуильям предотвратил, дальновидно посвятив этому вопросу отдельный пункт завещания: ни одну картину из его собрания нельзя никуда передавать даже под залог.

В список меценатов музея вписал себя американский коллекционер и миллиардер Пол Меллон. После смерти в 1999 году этот бывший студент Клэр-колледжа оставил Музею Фицуильяма около восьми миллионов долларов на расширение музея, включая Галерею Курто и открытие новой Галереи Меллона в 2004 году.

Я никогда не ухожу отсюда без улыбки Мадонны. Одному художнику, Йосу Ван Клеве, она удалась особенно восхитительно, очень земной, с истинно фламандским жизнелю бием.

По пути к Ботаническому саду

О! Это был очень мудрый человек! В зависимости от того, сколько воды выливала из себя корова, он мог сказать, сколько литров молока она дает, а по тому, как его лошадь машет хвостом, мог предсказывать погоду.

Студенческая сатира на извозчика Томаса Гобсона (1544–1631)

Если супница из челсийского фарфора с изображением карпа в Музее Фицуильяма пробудила у вас аппетит, то прямо напротив музея вы найдете лучший рыбный ресторан в городе. В тюдоровском коттедже располагается филиал компании Loch Fyne Oyster из шотландского Аргайла, где вам предложат лукуллов пир, от лосося на завтрак до устриц на ужин.

Если бы вы отравились рыбой, то несколько лет назад могли бы обратиться в соседний Адденбрукский госпиталь. Как и музей, университетская больница была создана на средства бывшего члена колледжа Джона Адденбрука. С момента открытия в 1740 году Адденбрукский госпиталь много раз расширялся, пока в 1863 году викторианский архитектор Мэттью Дигби Уайатт не привел фасад почти к теперешнему его виду, с аркадами, балконами и рядом декоративных арок. Сто лет спустя последние возможности для расширения были исчерпаны. Новая клиника на южной окраине города стала крупнейшей университетской больницей в Европе, выдающимся медицинским учебным и исследовательским центром.

Старое здание Адденбрукского госпиталя пережило удивительное возрождение. Там в 1996 году королева Елизавета открыла Институт исследований в области менеджмента, названный Институтом Джаджа в честь своего главного спонсора, предпринимателя и выпускника Тринити-колледжа сэра Пола Джаджа. Заняв место между университетом и экономикой, бизнес-школа Джаджа является новым учреждением в духе времени, как, впрочем, и ее архитектура.

Добавив красный, зеленый, синий цвета и центральный фронтон, Джон Оутрам постмодернизировал викторианский фасад: сильный колористический ход позволил сохранить внешний вид здания, но радикально изменить внутреннее пространство, заново сконструировав его. От мраморных полов до самой крыши открывается высокий светлый атриум, словно раскрашенные диснейлендовскими аниматорами декорации к «Метрополису» – фильму Ф. Ланга по роману Т. фон Харбоу, метафорической и научно-фантастической антиутопии (1927). Между мощными колоннами пронизывают про странство, взлетая зигзагом с этажа на этаж, наружные лестницы мимо расположенных под углом ходов и балконов, синих, серых, красных, охристых – смесь Леголенда и Карнакского храма. Многоцветность ошеломляет. Именно здесь потенциальная бизнес-элита учится организовывать и оптимизировать, из этого громадного детского манежа выходят наши будущие глобальные игроки.

Еще несколько слов о материале Джона Оутрама. Blitzcrete называет он свою специальную смесь из дробленого кирпича и бетона; изготовленный в контрастных цветах вариант каменного литья называется doodlecrete. Классический ордер колонн Оутрам заменил на робо-ордер своих высокотехнологичных колонн-монстров, внутри которых прячутся вентиляция и кабели, увенчанные египетскими капителями. Вход для поставщиков института Джаджа на Теннис-корт-роуд Оутрам полностью перестроил в новый флигель. Массивный, как миланский замок Сфорца, вдохновивший его, этот замковый блок раскрывает словарь Оутрама: крепкие цилиндрические формы, тяжелые карнизы, геологические слоистые стены.

Это пестрый уличный театр, эксцентричная развлекательная архитектура. Проект был первым большим выходом в свет этого аутсайдера среди английских архитекторов, который до того занимался в основном постройкой частных домов, среди которых числится поместье шведского тетрапаковского миллиардера Ханса Раузинга.

Если вы последуете за водосточными желобами дальше по Трампингтон-стрит к границе города, то на углу Ленсфилдроуд наткнетесь на фонтан Гобсона. Золотой ананас венчает шестиугольное сооружение в стиле барокко, которое до 1856 года стояло на рыночной площади. Там более двухсот сорока лет жители Кембриджа брали питьевую воду, чистую родниковую воду из соседних известняковых холмов Гог-Магог-хиллс. Придумали водопровод ректоры двух колледжей, университет и город совместно реализовали план, а назван он был в честь Томаса Гобсона, извозчика, пожертвовавшего на фонтан свои средства в 1614 году. Другие были только умны, а он был умен и популярен. Джон Мильтон написал ему эпитафию, и его имя стало нарицательным. Если кто-нибудь хотел нанять у него лошадь – неважно, студент или дон, – получал именно ту, что стояла ближе всего к воротам конюшни, якобы потому, что она дольше находилась здесь и лучше отдохнула. Выбора не было, отсюда и расхожее выражение «выбор Гобсона».

На Ленсфилд-роуд есть небольшой музей, посвященный большим приключениям во льдах. QUASEVIT ARCANA POLI VIDET DEI («Раскрывший тайны полюса узрит тайны Бога») – гласит надпись на карнизе крыши. Институт полярных исследований, названный по имени исследователя Антарктики Роберта Фолкона Скотта, был открыт в 1934 году участником экспедиции на корабле Terra Nova, впоследствии профессором географии в Кембридже Фрэнком Дебенхэмом. На стенах мемориальные вещи, в витринах фотографии, письма, последние дневниковые записи. В этом музее, относящемся к факультету географии и геологии, история полярных исследований становится наглядной в своих реликвиях: компасы, ледоруб, кусочек бисквита, шелковый лоскут палатки Амундсена, оставленной им на Южном полюсе в 1911 году.

Что такое хорошая архитектура? Зайдите за угол, и вы увидите ее: Центр кристаллографических данных на Юнион-роуд. Узкий, сделанный вручную кирпич, с него все начинается. Строгие, ясные формы, куб без монотонности. Кирпичная кладка рядом со входом искусственно взломана, обнажая кремневую стену, как прожилок в кристалле, – шутливый сигнал из сферы деятельности кристаллографов. Банк данных для них был построен в 1993 году по проекту архитектора Эрика Сёренсена, им же был разработан интерьер: обстановка из красного дерева, тромплейно-мраморные полы. Сёренсен и его жена Корнелия Зибрандтсен проектировали также соседний центр молекулярной информатики «Юнилевер», подразделение химического факультета университета (2001).

Еще несколько улиц, и мы наконец оказываемся на природе – в Ботаническом саду. Когда в 1846 году он был открыт по инициативе наставника Дарвина, профессора ботаники Джона Хенслоу, он располагался в чистом поле, как и вокзал неподалеку, открытый годом ранее. В день открытия сада посадили голландскую липу. Она и по сей день растет у западной границы сада, рядом с Трампингтонскими воротами. Эти кованые ворота раньше стояли на входе в старый Ботанический сад на Фри-Скул-лейн. Там в 1762 году кембриджский университет, существенно позже оксфордского, разбил небольшой сад, предназначенный для изучения лекарственных растений, но открытый для всех желающих. То, что в старом саду выносилось за скобки как растения «для чистого удовольствия», то есть цветы и деревья, сегодня в изобилии представлено в Ботаническом саду.

В западной части территории в шестнадцать гектаров еще сохранилась викторианская планировка: центральная аллея, широкие площадки газонов, озеро, питающееся из гобсоновского водопровода, и «систематические грядки», на которых около тысячи шестисот видов морозостойких кустарниковых растений демонстрируют свои родственные связи. Эуфорбии, лютиковые… Все тщательно подписано, нам нужно лишь нагибаться, получая пользу от научных изысканий, пока не заболит спина, как у студента-ботаника в первом триместре. Так, мы увидим на «хронологических клумбах» около двухсот видов заморских растений, упорядоченных хронологически, соответственно датам их ввоза в Британию, а в «саду генетики» – влияние генетических факторов на дикие и культивированные растения. Особый интерес в Ботаническом саду вызывают национальные коллекции тюльпанов, бергений, фритиллярий и манжеток, камнеломок, жимолости и гераней.

Как во всех хороших садах, в этом и зимой есть своя прелесть; особенно радуют глаз кизиловые с их зелеными, красными, черными и охристыми стволами. Любители растений найдут здесь коллекции ив, просвирников и можжевельников, экзотические раритеты вроде Pinus cembroides var. monophylla (однохвойной сосны), Umbellularia (калифорнийского лавра, или дерева головной боли), Metasequoia glyptostroboides (метасеквойи с конической кроной), китайского реликтового дерева, долго известного только по ископаемым фрагментам, пока в 1941 году его не удалось обнаружить на территории одного китайского храма. Некоторые ботанические чудеса света можно увидеть в этом саду, где содержится около восьми тысяч видов. А в теплицах – к смущению вегетарианцев – вы найдете коллекцию плотоядных растений.

Планируется построить новый центр для посетителей, с кровлей из кедрового гонта и солнечных элементов, спроектированный лондонским архитектором Эдвардом Каллинаном.

Два корифея среди современных садовников Англии являются выпускниками Кембриджа: Пенелопа Гобхауз (Гёртон-колледж) и Кристофер Ллойд (Кингз-колледж). В 1660 году, еще до того как появился Ботанический сад, Джон Рэй опубликовал Catalogus Plantarum circa Cantabrigiam nascentium. Рэй был доцентом Тринити-колледжа и преподавал греческий язык и математику, что не помешало ему каталогизировать все растения в Кембридже и его окрестностях. Пройтись по местам, описанным в каталоге, – разве это не интересно? Вот, к примеру, лебеда, или марь вонючая, обнаруженная Рэем у стен Питерхауса: растет ли она там до сих пор? Ждем ваших комментариев.

Благородный вход и веселый выход: Даунинг-колледж и Эммануил-колледж

Когда мне исполнилось четырнадцать, отец послал меня в колледж Эммануил в Кембридже, где я пробыл три года, прилежно отдаваясь своим занятиям.

Джонатан Свифт. «Приключения Гулливера» (1726)

Когда звезда комик-группы «Монти Пайтон» Джон Клиз учился в Даунинг-колледже в начале 1960-х годов, новая библиотека еще не пристроилась у входа. Она выглядит так, словно ее проектировал чиновник из «Министерства глупых походок», пройдясь пародией по архитектурной истории стилей. Афинская башня ветров поднимается над палладианской виллой, а дорический портик взывает к величию античных храмов. Этот анахронизм 1992 года обнаруживает более тонкий юмор на метопах фриза под портиком. Вырезанные в камне символы сообщают нам о предметах, которые здесь можно изучать. Двойная спираль ДНК олицетворяет биологию, радиотелескоп – астрономию, песочные часы – историю, лавровый венок – английскую литературу, Вавилонская башня – иностранные языки. Весы правосудия указывают на традиционную область знаний этого колледжа, в котором преподавал знаменитый историк права Фредерик Уильям Мейтленд. Один литературный гуру своего времени также был членом Даунинг-колледжа, «человечек с острым языком и злым юмором, точь-в-точь похожий на кривоного гнома», как Сильвия Плат в 1955 году отрекомендовала Ф. Р. Ливиса.

Уже через несколько шагов чуть ли не физически начинаешь ощущать особенность Даунинг-колледжа. С деловой Риджент-стрит мы попадаем не в какой-нибудь хорошо знакомый монастырский внутренний двор, а в парковый ландшафт, окруженный зданиями, похожими на храмы, открытый с южной стороны, с видом поверх широкого травяного газона до острого шпиля на колокольне Св. Марии на Хиллс-роуд. Ни один колледж в Кембридже не создает такого ощущения пространства, аркадской иллюзии благородного занятия наукой, спокойного обучения.

Даунинг-колледж был учрежден строительным спекулянтом, сэром Джорджем Даунингом. В честь его дедушки в Лондоне была названа улица Даунинг-стрит. Основатель колледжа скончался в 1749 году, затем последовала долгая тяжба за наследство, пока, наконец, в 1800 году колледж не обрел свой устав. Это был первый новый колледж, появившийся за двести с лишним лет. Архитектуру курировал сам король Георг III. Колледж должен был воспроизводить классический стиль «и никакой готики». Конкурс выиграл двадцативосьмилетний ученик Уильям Уилкинс, член Киз-колледжа. Его проект 1806 года вошел в историю архитектуры.

Вместо традиционных внутренних дворов средневекового колледжа проект Уилкинса предполагал группу отдельных павильонов, открытым каре огибающую прямоугольник паркового газона. Даунинг-колледж был первым колледжем в кампусном стиле, еще до университета Виргинии, первого американского кампуса Томаса Джефферсона. Кроме того, Даунинг-колледж отмечает поворотный момент в английском классицизме, поворот от римско-палладианских к греческим архитектурным формам и к греческому возрождению. Простота и достоинство, обнаруженные в греческой архитектуре, с археологической точностью соответствовали новым вкусам грекофилов, к которым в Кембридже принадлежал и лорд Байрон. В полу возле алтаря в часовне колледжа есть кусочек греческого мрамора из храма в Спарте, раскопанного тьютором колледжа, – культовое соединение религии и грекофильства. Не удивительно, что даже в наши дни здесь раз в три года проходит Кембриджский фестиваль греческого театра, где произведения исполняются на языке оригинала, начиная с «Аякса» Софокла в 1882 году.

Свой храм учености Уилкинс сумел возвести лишь частично: ректорская резиденция в конце восточного флигеля – первое законченное здание (1807–1810), а по другую сторону от газона расположен его двойник, трапезная колледжа. Оба здания с ионическими портиками; за ними последовали дома для членов колледжа и студентов, простые и без украшений, но с элегантными дверными проемами и карнизами из изысканного кремово-коричневого известняка. Дорические пропилеи, которые Уилкинс планировал на северной стороне, построены не были, как и монументальное южное крыло. Вместо этого Эдвард Барри разбавил его концепцию, соединив павильоны 1873 года проходными флигелями. Сэр Герберт Бейкер закрыл северную сторону, в центре которой его преемник построил часовню с колоннадой, портиком и фронтоном в стиле греческого возрождения (1953).

Что может по-настоящему современное зодчество в таком окружении, показывает профессорская комната отдыха к западу от трапезной. Стройными бетонными колоннами и переломленными фронтонами павильон Билла Хауэлла цитирует мотивы Уилкинса структурным отголоском, смелой геометрической абстракцией античности. Это всерьез напугало членов колледжа, и для дальнейших работ по расширению был приглашен Куинлан Терри. Он в 1987 году построил Говард-билдинг, конференц-центр в стиле ретро-шик. Фасады украшены коринфскими колоннами, пилястрами, фронтонами и урнами. В прилегающем жилом здании в Говард-корте (1994) ностальгия продвинулась еще дальше, от дорической колоннады в современном исполнении к библиотеке на входе, претенциозной мешанине постмодерна. Исторические реконструкции Куинлана Терри придают классицизму Даунинг-колледжа призрачные черты.

Участок Паркера – это большой луг для игр и пикников по другую сторону Риджент-стрит, земля, которая была в 1587 году сдана в аренду некоему Эдварду Паркеру, повару Тринити-колледжа. В 1613 году town и gown договорились об обмене участками. Колледж передавал паркеровский участок городу и получал за эти десять гектаров земли меньший, зато расположенный в центре Бакса, где теперь стоит библиотека Тринити-колледжа. Так все остались довольны, и мы тоже, потому что участок Паркера остался в общественном пользовании, невозделанным, как место отдыха на природе для всех желающих.

Герой романа Яна Бурумы «Игра махараджи» индийский принц Ранжи, который учится в Тринити-колледже, завершая джентльменское образование, именно на этом лугу переживает первый триумф в игре в крикет. Элегантность его игры, сделавшая его любимцем публики на Паркеровском лугу, не вполне соответствует реальности, которую вы можете наблюдать совсем рядом: за студенческой турбазой расположена площадка Fenner’s – священный для нации крикетный газон.

Давайте не будем отвлекаться на очередные классические фасады на Сент-Эндрюз-стрит и посетим Эммануил-колледж. Когда я вошел в передний двор, по газону наискосок шла утка с утятами, что нашему брату запрещено. Этот колледж, как меня заверили, единственный в Кембридже держит уток. Они обитают в парковом пруду за часовней, где доминиканцы когда-то разводили рыбу. На землях распущенного монастыря черных братьев в 1584 году был основан Эммануил-колледж. Его основателем был сэр Уолтер Майлдмэй, канцлер казначейства Елизаветы I. Этим первым колледжем, созданным после Реформации, Майлдмэй хотел способствовать образованию протестантских священников. «Я слышала, – сказала королева, – вы учредили пуританский колледж?». «Нет, мадам, я далек от мысли предпринимать что-либо противоречащее вашим законам, – ответил сэр Уолтер. – Но я посадил семя, а какие плоды принесет дуб, который из него вырастет, знает один Бог». Эммануил-колледж стал оплотом пуритан. Теология по-прежнему является сильной стороной этого заведения, из которого вышли многие из так называемых кембриджских платоников, философов трезвой набожности, пытавшихся в духе платонического гуманизма увязать разум и веру.

В xvii веке ортодоксальный дух церковной реформы архиепископа Лауда вынудил многих пуритан отправиться в эмиграцию. Из ста сорока оксбриджцев, отправившихся до 1645 года в Америку за свободой совести, сто четыре были из Кембриджа, из них треть из Эммануил-колледжа – больше, чем из всего Оксфорда. Новая Англия была «страной Иммануила», как тогда часто говорили. Одного из оказавшихся там выпускников Эммануил-колледжа звали Джон Гарвард. Умерев в 1638 году в возрасте тридцати лет в Новом Свете, он оставил колледжу, незадолго до этого основанному на окраине Бостона компанией Massachusets Bay, половину своего состояния и всю библиотеку – триста двадцать девять книг. Его коллекция состояла в основном из библейских комментариев и проповедей, но там были и классики, такие как Гомер, Сенека и Цицерон, – рабочая библиотека пуританского священника. Его именем был назван Гарвардский университет. Каждый год Гарвард и Эммануил-колледж обмениваются студентами-стипендиатами. Финансируется эта программа из фонда бывшего студента Эммануил-колледжа, химика Гершеля Смита, который столько заработал на усовершенствовании противозачаточных пилюль, что в итоге оставил своей alma mater около семидесяти миллионов евро.

У Эммануил-колледжа, известного просто как Эмма, есть часто фотографируемый вид, который открывается из аркады входного двора: часовня архитектора Кристофера Рена.

Спроектирована она была в 1666 году, когда Рен еще не стал знаменитым, а закончена в 1674 году, как и колоннады по обе стороны от часовни. Превосходный баланс между прямоугольными и круглыми формами подчеркивает качество каменного орнамента. Рен использовал кеттонский известняк, который при определенном освещении становится бледно-розовым. В отличие от пемброкской часовни, первой работы Рена в Кембридже, классически строгой, здесь прослеживаются барочные черты. Разорванный фронтон украшен часами, над которыми надстроен высокий фонарь. Здесь есть праздничные гирлянды, гроздья плодов между коринфскими капителями полуколонн и пилястр. Самым барочным элементом является иллюзорная планировка, поэтому собственно часовня начинается не сразу за фасадом, а на некотором расстоянии. За открытыми аркадами тянется длинная галерея, которая проходит по всей длине крыла, – тюдоровский мотив, к которому Рен прибегнет еще раз, желая представить ректора наравне с его коллегой из Куинс-колледжа. Простота отличает интерьер часовни, несмотря на обилие лепнины и резьбы по дереву. Окна с яркими витражами славят викторианское прошлое Эммы: Джон Гарвард рядом с Кранмером, Тиндейлом и другими героями истории Протестантской церкви.

Лапина ясенелистная, восточный платан и другие замечательные деревья растут в саду Эммануил-колледжа. А во дворе Нью-корт есть садик, где выращивают зелень для кухни, цветочная коробка в тюдоровском стиле, выдержанная в зеленых и серых тонах, геометрическая, как картины Питера Мондриана. Рядом с этим двором Майкл Хопкинс в 1995 году построил для колледжа концертный и театральный зал, шедевр в мизерном пространстве, из кеттонского камня, как и часовня Рена. Этот бриллиант называется Куинс-билдинг, что дает студентам подходящий повод для упражнений в остроумии. Вот их совет будущим однокашникам: на собеседовании в Эмме не обязательно спрашивать: «А что, Куинс-билдинг и правда дискотека для геев?»

По ту сторону Кема

В своей жизни я никогда не проводила столько приятных часов подряд, как в Кембридже. Мы гуляли все время – от одного колледжа к другому… Они понравились мне больше всего.

Мэри Лэмб (1815)

«Только не еще один колледж!» Этот крик я услышал от измученного туриста, когда шел по мосту Сильвер-стрит-бридж. Неужели мы еще не посмотрели все важное там, в центре Кембриджа? Зачем еще и за реку? Однако если отказаться от посещения западной части, получится, что мы игнорируем развитие университета за последние сто тридцать лет. Там, на другом берегу, в конце xix века открылись первые женские колледжи Гёртон и Ньюнэм, а после 1960 года – и колледжи для уже имеющих высшее образование, созданные исключительно для подготовки академических кадров, число которых после Второй мировой войны так возросло, что в старых колледжах для них не осталось места. Да и колледжи, появившиеся в послевоенное время (Черчилль-колледж и Робинсон-колледж), находятся в западной части Кембриджа, где между викторианскими виллами и спортивными площадками еще можно найти свободное местечко. Уже в 1934 году строительство башни университетской библиотеки отметило начало экспансии по ту сторону от Бакса, появление нового кампуса на точке пересечения исторических и современных колледжей.

Длинными рядами выстроились ялики у подножия Сильвер-стрит-бридж. Целые поколения студентов выпивали здесь свои пинты пива в Anchor Inn, The Mill и просто на природе, на небольшом островке у мельничной запруды. Этот луг называется Прачкиной лужайкой, потому что здесь колледжи когда-то отбеливали свое белье. Не только названия, но и сами заливные луга являются реликтами средневекового Кембриджа, остатками топи, которая своими белыми ивами и болотцами с черной водой пробирается в город, еще не настолько одомашненная, как Бакс. Коровы, лошади, овцы пасутся на заливных лугах, веками находящихся в общинном пользовании, не тронутых пестицидами и гербицидами. Здесь в изобилии растут дикие растения – зюзник, подмаренник, сердечник луговой, – а над ирисами звонко жужжат стрекозы. А вдоль реки идет дорога на Гранчестер.

Дарвин-колледж и Ньюнэм-колледж: дом для «синего чулка»

Чего бы я ни отдал за то, чтобы и на моей родине увидеть такой женский колледж, как этот.

Иван Тургенев о посещении Ньюнэм-колледжа (1878)

На узком, вытянутом участке земли между Сильвер-стрит и боковым рукавом Кема в 1964 году был основан Дарвин-колледж. Он был первым в Кембридже, рассчитанным только на людей с высшим образованием, запущенный и профинансированный тремя колледжами (Киз-колледжем, Сент-Джонс-колледжем и Тринити-колледжем). Выбор названия связан с историей кембриджской семьи. Эрмитедж, Ньюнэм-Грейндж и Олд-Грэнери – три здания постройки начала xix века, в которых разместился колледж, принадлежали наследникам Чарлза Дарвина. Его сын Джордж, профессор астрономии в университете, купил Ньюнэм-Грейндж в 1885 году, и до 1962 года там жил внук Дарвина, сэр Чарлз Гэлтон, ректор Крайстс-колледжа. И пусть Дарвин-колледж не пускает к себе посетителей, мы все-таки можем познакомиться с genius loci в мемуарах внучки Дарвина, резчицы по дереву Гвен Рейверат, выросшей в Ньюнэм-Грейндж. Ее книга «Фрагмент эпохи» описывает исчезнувший Кембридж ее детства, викторианские обычаи и ритуалы, эксцентричных дядюшек, тетушек и двоюродных дедушек – весь этот особенный, удивительный академический клан в тени великого Дарвина.

Флигель из клинкерного кирпича соединяет эти три дарвиновских дома в один сквозной колледж, с идиллическими садиками у реки и собственным причалом для яликов. С противоположного берега видно оригинальное в архитектурном плане здание архитекторов Джереми Диксона и Эдварда Джонса (1994). Словно баржа у мельничного пруда стоит Дарвин-колледж на светлом кирпичном фундаменте: деревянный настил, балконы на консолях, за ними залы для семинаров и читальные залы. В этом колледже есть кафедра, первая, которую финансируют университеты Кембриджа и Гамбурга, дарвиновская профессура для геолога, который занимается наукой и преподает попеременно в двух городах.

Когда Дарвины еще жили здесь, вспоминает Гвен Рейверат, мимо их дома ходили студентки Ньюнэм-колледжа, одетые как «синие чулки», и дядя Уильям огорченно замечал: «Почему эти юные женщины всегда ходят в пальто такого отвратительного цвета?» А под пальто мистер Дарвин, однако, мог бы открыть для себя прерафаэлитский облик студенток из поколения, пристально следящего за модой, – тех, что украшают стены в Ньюнэм-колледже обоями от Морриса. Авангард – это они, а не old boys, мужской мир университета, насчитывающий несколько веков.

Второй женский колледж, основанный через два года после открытия Гёртон-колледжа, начал свой путь в 1871 году в съемном доме на Риджент-стрит, дом № 74, всего пятью студентками и одной женщиной-принципалом – Анной Джемаймой Клаф. Она была движущей силой этого предприятия, сестра поэта-викторианца Артура Хью Клафа, которому принадлежат часто цитируемые строки: «Не говори, что бой бессмыслен». Имел ли смысл бой, стало ясно через четыре года, когда студентки мисс Клаф переехали в собственное помещение в Ньюнэме. Эта деревня на окраине Кембриджа и дала колледжу имя.

К первым студенткам Ньюнэм-колледжа, которые по пути на лекции в городе проходили мимо окон Дарвинов, относятся такие выдающиеся суфражистки, как сестра Литтона Стрэчи Пернель, впоследствии ректор Ньюнэм-колледжа, и яркая Джейн Харрисон, специалист по греческому языку и культуре, заядлая курильщица и модница, одна из гламурнейших фигур почтенной науки об античности. Своими книгами о происхождении религии греков Джейн Харрисон, можно сказать, возглавила так называемых кембриджских ритуалистов. Академическая супер-дама, чьи лекции были столь же блестящи, как и выходы в сапфическом образе на вечеринках «Блумсбери». К первым студенткам Ньюнэма относятся также Элен Гладстон, дочь премьер-министра, и Элеонора Бальфур, сестра более позднего премьера, и они не единственные из высших сфер, кто доказал интерес либеральных слоев высшего общества к основанию такого колледжа. Элеонора Бальфур вышла замуж за дона Тринити-колледжа, который во всех смыслах был страстным поклонником Ньюнэм-колледжа, философа-этика Генри Сиджвика. Его именем названа платановая аллея, на солнечной стороне которой стоит колледж.

Красный кирпич, большие белые деревянные окна, голландский щипец – весь шарм стиля королевы Анны представлен в Ньюнэм-колледже, смотреть на который лучше всего из сада. С кокетливым изяществом, в гирляндах, масках, пилястрах раскрывает свое орнаментальное богатство это искусство кирпичной кладки. «Домашней коллегией» назвал архитектор Бэзил Чемпнис свой проект для женщин Ньюнэма. Он хотел создать для первых академических дам ощущение приватной, семейной надежности – что-то от уюта голландских домов. Популярный в те времена голландский красно-кирпичный стиль был новым для университетской архитектуры; он уводил от Тюдоров и неоготики мужских колледжей, оставаясь в остальном не менее консервативным. Показательная «стройка для ‘синих чулков’», – писала Маргарет Бирни Викери, своего рода феминистское преуменьшение для Англии на излете викторианской эпохи.

Вместо закрытых внутренних дворов Бэзил Чемпнис построил ряд домов вдоль Сиджвик-авеню. Каждая студентка должна была принадлежать одновременно и к небольшой семье дома, и к большому сообществу колледжа. Чемпнис работал в Ньюнэме около тридцати пяти лет, до 1910 года. Он построил здание Олд-холл и неизменную сторожевую башню рядом – монументальный пример эдвардианской архитектуры, а также Клаф-холл с его элегантным столовым залом и двумя большими круглыми эркерами. Поскольку студентки прикладной физики или химии в те времена не могли посещать коллег-мужчин, для них пришлось строить собственные лаборатории. Часовня изначально не была предусмотрена в проекте в отличие от Гёртон-колледжа, зато имелась богатая библиотека – не в последнюю очередь потому, что во время основания Ньюнэм-колледжа женщинам не позволяли пользоваться университетской библиотекой. Для раритетов библиотеки, книг и инкунабул до 1800 года, среди которых есть «Нюрнбергская хроника» Хартмана Шеделя 1493 года, лондонский архитектор Джоанна ван Хейнинген в 1981 году построила миниатюрное здание, пожаробезопасное и с климатической установкой, поддерживающей определенный микроклимат. Оно словно шкатулка для драгоценностей из кирпичиков «Лего»: кирпичные стены выкрашены в горизонтальную полоску под цилиндрическим сводом со свинцовым покрытием.

Самый недавний пример удачной современной архитектуры – Розалинд-Франклин-билдинг Боба Эллайза. Это общежитие для молодых ученых, построенное в 1995 году, названо по имени рентгенографа Розалинды Франклин, рано умершей выпускницы Ньюнэм-колледжа, проделавшей серьезнейшую работу по подготовке открытия ДНК Криком и Уотсоном. Так что не все они стали «стаей школьных учительниц», по снисходительному замечанию Вирджинии Вулф, приехавшей в колледж в 1928 году изложить свое видение «сестры Шекспира» кембриджским студенткам.

К известным выпускницам Ньюнэма относятся такие писательницы, как Сильвия Плат, находившая, что все женщины-тьюторы – «синие чулки» со странностями, А. С. Байатт и ее сестра Маргарет Дрэббл, актриса Эмма Томпсон, теперешний генеральный директор Британского фонда охраны памятников истории и культуры Фиона Рейнольдс, феминистки Джермейн Грир и Мэри Арчер, специалист по солнечной энергии и невозможным мужчинам вроде Джеффри Арчера. Разве они не удивительны, эти old girls Ньюнэм-колледжа: Джулия Нойбергер, первая женщина-раввин в Англии, и Сесилия Гапошкин, первая женщина, которая стала профессором астрономии в Гарварде в 1956 году?

Предсказания на костях и инкунабулы: книжный ковчег университета

Ни разу за три моих года в Кембридже – повторяю: ни разу – не навестил я университетской библиотеки и даже не позаботился выяснить, где она расположена.

Владимир Набоков. «Память, говори» (1966)

Однажды весенним утром я шел по цветущей вишневой аллее в саду Сельвин-колледжа и думал о Джоне Сельвине Гаммере, который учился здесь. В 1990 году, в самый разгар кризиса, связанного с «коровьим бешенством», он вместе со своей дочерью Корделией стоял перед камерой и заставил ее съесть бифштекс, чтобы заверить общественность в безопасности местной говядины. Здесь, в саду его колледжа, когда-нибудь установят памятник этому другу крупного рогатого скота: монументальный бифбургер от Класа Ольденбурга.

Сельвин-колледж, построенный в 1882 году, был призван стать цитаделью англиканского воспитания. Так он сейчас и выглядит. Тюдоровская неоготика, красный кирпич, как в Кибл-колледже в Оксфорде, чьи статуты были взяты Сельвин-колледжем за образец. Надпись на греческом над воротами – присяга верности идеалам «мускулистого христианства», эффектно воплощенным в жизнь Джорджем Огастесом Сельвином, давшим колледжу свое имя. Студентом он был участником первых гонок на яликах-восьмерках в 1829 году между Кембриджем и Оксфордом. Кембриджцы проиграли, а он впоследствии стал епископом Новой Зеландии.

Если бы члены Сельвин-колледжа не отвергли проект студенческого общежития, предложенный Джеймсом Стирлингом в 1959 году, у нас был бы повод задержаться здесь подольше.

А так мы идем дальше, к Сиджвик-сайт, где этот шотландский архитектор в 1964–1968 годах построил исторический факультет, принесший университету славу и множество неприятностей. Два семиэтажных прямоугольных крыла с административными помещениями и лекционными залами, а между ними веерообразный стеклянный купол библиотеки и читального зала. Для того времени это был шок: промышленный кирпич, блочное остекление! Все это годится для инженерного факультета, но не для исторической библиотеки! Стирлинг и в самом деле использовал материалы, которые раньше употреблялись только в теплицах и складских помещениях, и сделал это с такой скульптурной мощью, что это превратило его кембриджский проект в новаторский. Нравится вам это или нет, один из источников моды на огромные стеклянные атриумы в торговых и деловых центрах находится именно здесь.

После открытия творение Стирлинга постоянно ремонтировалось. Перебои с водоснабжением, недостаточная шумоизоляция, парниковая температура внутри – из-за кошмарных расходов на ремонт университету было бы проще снести непопулярное здание, но с весны 2000 года оно находится под защитой государства как памятник архитектуры. Вот так короток путь от эстетического шока до музейного статуса.

Соседство звездных архитекторов в Кембридже очень тесное: рядом со Стирлингом строил сэр Норман Фостер. Его здание юридического факультета (1995) открывается клиновидным атриумом, словно ясная, острая речь адвоката. На северной стороне – изогнутый фасад из силиконового стекла со стальными рамами; южный фасад строго вертикальный, наполовину из портлендского камня, наполовину из стекла, и все это вместе имеет обтекаемую форму, навеянную самолетостроением. Здание юридического факультета вносит элегантный акцент в пеструю архитектуру территории между Сиджвик-авеню и Вест-роуд. В этот продуваемый всеми ветрами, не полюбившийся студентам кампус, который лишь сейчас начинает преображаться, университет в 1950-е годы отправил гуманитарные институты вместе с концертным залом сэра Лесли Мартина, архитектора Королевского Фестиваль-холла в Лондоне. На краю нас ожидает находка: Музей классической археологии с учебным собранием более шестисот гипсовых слепков с античных шедевров.

В Кембридже, этом «хранилище знаний», как Гёте однажды назвал Иену, в колледжах и на факультетах насчитывается более сотни библиотек, но университетская библиотека одна. Ее почти пятнадцатиметровой высоты башня – не только верный ориентир, но и символ всего кампуса, появившегося под сенью этой книжной башни по ту сторону реки. Построив в третий раз новое помещение для библиотеки, университет отказался от своего исторического места в центре города. Тот же архитектор, что проектировал новую Бодлианскую библиотеку в Оксфорде, сэр Джайлс Гилберт Скотт, в 1931–1934 годах построил и Кембриджскую библиотеку.

Ржаво-коричневый кирпич, строгая симметрия, вертикальные полосы окон, тянущиеся на шесть этажей, – монументальное сочетание складского ангара и ассирийского дворца. Все в целом смотрится жестковато, во всяком случае не так гостеприимно, как красные телефонные будки, которыми мы обязаны тому же дизайнеру. И все же пользователи Кембриджской университетской библиотеки с семью миллионами книг и газет считают ее самой удобной библиотекой Европы из-за прямого доступа в библиотечные фонды. Только главный читальный зал, грандиозный, как вокзальное помещение, предлагает около шестидесяти тысяч справочных изданий.

До того как она приобрела александрийские размеры, университетская библиотека была весьма скромным учреждением. Сначала для хранения университетских книг хватало и пары сундуков, которые держали сначала в казначействе, а потом в восточном крыле Старой школы. Когда библиотека Питерхаус-колледжа насчитывала уже более трехсот томов, в университетском каталоге 1424 года числилось всего сто двадцать две книги. Прежде всего это были религиозные труды, теология и церковное право, но наряду с ними и классическая книга Средневековья «Утешение философией» Боэция, одна из появившихся около 1400 года иллюстрированных рукописей с чосеровским переводом. Кембриджская рукопись – одна из трех, сохранившихся в оригинальном состоянии.

В вихрях Реформации университетская библиотека снова похудела; правда, как раз в те времена она приобрела некоторые из драгоценнейших своих манускриптов, которые Мэттью Паркер, архиепископ Кентерберийский, завещал своей alma mater, в том числе такие англосаксонские основные тексты, как «Проповеди» Элфрика и «Пастырские правила» Папы Григория Великого, переведенные королем Альфредом. Еще в 1709 году в университетской библиотеке Кембриджа было не более пятнадцати тысяч шестисот девяноста трех книг и шестисот пятидесяти восьми рукописей. В том же году библиотека стала одной из пяти в стране, куда обязывались поставлять один экземпляр любой изданной в Великобритании книги. Это была привилегия, имевшая далеко идущие последствия. Правда, самые ценные поступления приходили из других источников.

В 1715 году Георг I подарил университету около тридцати тысяч книг в знак благодарности за лояльность Кембриджа дому Ганноверов в год якобитского восстания; в мятежный Оксфорд были посланы войска. Эта королевская библиотека, дубовые шкафы которой до сих пор еще стоят в коридорах, принадлежала скончавшемуся незадолго до этого епископу Илийскому, Джону Муру, собиравшему наряду с медицинскими и юридическими трудами первые издания Палладио, Ньютона и Шекспира, средневековые источники вроде «Церковной истории» Беды Достопочтенного (viii век) и иллюстрированные сокровища Book of Cerne и Book of Deer – молитвенник и Евангелие, созданные в ix и x веках. Особенной любовью у священника-библиофила пользовался Уильям Кэкстон, английский Гутенберг; его изданий в библиотеке Мура было более сорока, в том числе первая английская печатная книга «Сборник рассказов о Трое», 1475 / 1476. Труд Цицерона «Об обязанностях», изданный в 1466 году в Майнце, тоже попал в Кембридж вместе с королевской коллекцией – это первое печатное издание античного классика и одновременно старейший имеющийся в Англии экземпляр печатной книги.

Королевский дар утроил фонды университетской библиотеки. Некоторые из книжных сокровищ можно увидеть большей частью на специальных выставках. Но в читальном зале редких книг ученые сидят, склонившись над «Бестиарием» Генриха III или погрузившись во фламандскую роскошь часослова. Кембриджское собрание инкунабул – более четырех тысяч пятисот книг – третье по величине в стране после Британской и Бодлианской библиотек. К книжным редкостям причисляют также Codex Bezae Cantabrigiensis, тысячешестисотлетний манускрипт, содержащий Евангелие и Деяния Апостолов, написанный унциальным шрифтом. Почти вдвое старше самый ранний документ библиотеки – около восьмисот китайских предсказаний, вырезанных на кости, датируемых приблизительно 1200 годом до н. э. Другое бесценное сокровище – коллекция «каирской генизы»: примерно сто сорок тысяч фрагментов еврейских текстов за семьсот лет, обнаруженных в подвале каирской синагоги, несравненный источник информации о повседневной жизни евреев Средиземноморского региона начиная с ix века.

Когда королева Виктория в 1843 году находилась с визитом в Кембридже, в культурную программу входило посещение университетской библиотеки, где принц Альберт заметил, что здесь есть интересные рукописи. «Да, дорогой, – ответила королева. – Но только не останавливайся». Длина книжных полок составляет почти сто восемьдесят километров, и у посетителей может возникнуть ощущение, будто они обходят по кругу мировой дух и идут по проходам, как Ленц через горы: «Он не чувствовал усталости, только досадовал, что не может пройтись вверх ногами»[97]. Эта библиотека состоит из множества библиотек. Она вобрала в себя собрания людей Церкви, ученых, учреждений: коллекция японских поваренных книг xvii века, архив премьер-министра Роберта Уолпола, библиотека собора в Питерборо, личная библиотека Джеффри Кейнса, книги общества Royal Commonwealth Society. Только дарвиновский архив насчитывает сотни рукописей и четырнадцать тысяч писем, многие из которых до сих пор не опубликованы.

В том, что старая университетская библиотека уже трещала по швам, отчаянно нуждаясь в новом помещении, не последнюю роль сыграли семьдесят тысяч томов актоновской библиотеки, рабочего архива скончавшегося в Тегернзее в 1902 году историка лорда Актона. Он был дипломатом и советником Гладстона, первым католиком на должности королевского профессора в Кембридже, родственником итальянских герцогов и баварских графов. Какое-то время лорд Актон был камергером королевы Виктории, которая восхищалась: «В случае смерти кого-то из моих родственников на континенте он мог выразить соболезнования на их родном языке». В Кембридж, а не в какой-нибудь немецкий университет, писатель Стефан Гейм, автор из Восточного Берлина, в 1992 году передал свой частный архив: дневники, письма и все рукописи. Так что если кто-то решит серьезно изучать творчество Гейма, милости просим в Кембридж.

Напротив библиотеки и на одной оси с ней находится Мемориал-корт того же архитектора, сэра Джайлса Гилберта Скотта, – здание, которое он спроектировал в 1923 году для Клэр-колледжа. Строительство этого студенческого общежития в неогеоргианском стиле стало первым шагом по расши рению колледжей через Бакс на запад, что в те времена было весьма спорным шагом. Открытое флигельное строение – это новая библиотека Клэр-колледжа, которая расположилась здесь в 1986 году, серебристо-серый кирпичный восьмиугольник работы архитектора Филипа Доусона.

О погибших не только из этого колледжа напоминает скульптура «Павший воин» Генри Мура 1956 года, современный архетип всех, кто пал в бою. Рядом с этим памятником растет большая сосна. Соседство природы и искусства так же свойственно этому городу, как переплетение жизни, учебы и смерти.

Робинсон-колледж и Черчилль-колледж: новые основатели, новые идеи

Университет, в котором стоит учиться, – это тот, в котором студент находится в личном контакте с аурой и опасностью первоклассного, в котором он становится к этому восприимчивым.

Джордж Стайнер. «Список опечаток» (1997)

Вы тоже можете основать колледж. Как Дэвид Робинсон, который в пятнадцать лет ушел из школы, поработал в велосипедном магазине своих родителей в Кембридже, пока не понял, что сдачей телевизоров напрокат можно заработать больше – во всяком случае достаточно, чтобы стать одним из самых преуспевающих владельцев конюшен скаковых лошадей в Англии и в конце жизни на самом деле сделать себе имя в родном городе, пожертвовав около тридцати миллионов евро на строительство Робинсон-колледжа. Открывала колледж в 1981 году королева Елизавета, пожаловав сыну торговцев велосипедами дворянское звание. Все произошло, как в сказке. И, как в Средневековье, у этого самого молодого колледжа есть все, что положено: сторожевая башня, часовня и холл, библиотека и комнаты на четыреста студентов.

Пандус из жженого кирпича ведет нас от Грейндж-роуд ко входу в Робинсон-колледж. Резко выдается вперед сторожка – с таким гостеприимством, словно с башни в вас сверху целятся из лука. Как падающие решетки смотрятся шпалеры и оконные решетки на длинной внешней стене. Похожий на крепость колледж заперся от улицы на все замки. Два архитектора из Глазго, Эндрю Макмиллан и Ази Мецштейн, построили два кольца зданий, похожих в плане на перевернутую литеру L. Во внешнем здании – офисы, часовня и библиотека, во внутреннем флигеле – студенческие общежития и столовая. Между ними чуть-чуть клаустрофобии: ущелье из тесных двориков и подходы к лестницам. Железобетонные конструкции обложены кирпичом – миллион с четвертью сделанных вручную переливающихся всеми оттенками красного дорсетских кирпичей. Насколько виртуозно продолжена традиция использования жженого кирпича, показывает вход в часовню, ступенчатый портал как геометрическая абстракция. Блистательна и сама часовня, для которой Джон Пайпер выполнил два витража «Свет мира» – озарение светом и буйство красок.

За двойным кольцом зданий прячется один из самых красивых в Кембридже садов, с небольшим озером и старыми деревьями. Там растет, кстати, очень редкая плакучая веллингтония, мамонтово дерево, в элегантном трауре склоняющее макушку, словно выполняя в высшей степени экспрессивную танцевальную фигуру в стиле Мэри Вигман.

Робинсон-колледж – первый колледж, созданный и для мужчин, и для женщин, со всеми функциями академического существования, включая возможность проведения конференций во время каникул. До сих пор колледж достроен только на две трети, в планах – возведение северного крыла.

Напротив, на Гершель-роуд, Клэр-колледж в 1966 году построил собственный колледж для молодых ученых Клэр-холл по проекту английского архитектора Ральфа Эрскина, проживающего в Стокгольме. Традиционной концепции колледжа с его крупными структурами он противопоставил академическую деревню: группы домов, апартаменты и общие помещения, соединенные небольшими двориками. Колледж получился домашним и неформальным, как никакой другой. Экспрессивные линии, своенравные силуэты, натуральные материалы, удивительная смена уровней – это современное продолжение викторианского Вест-Энда в Кембридже, где доны когда-то имели собственные виллы и сады.

«А теперь совсем о другом». В 1955 году сэр Уинстон Черчилль оставил пост премьер-министра и еще десять лет до смерти скучал. Влиятельные друзья решили сподвигнуть пенсионера на образовательно-политическую инициативу, одновременно поставив ему национальный памятник, и создали в 1960 году Черчилль-колледж.

Этот первый колледж, названный в честь еще живущего человека, – кульминация культа Черчилля в послевоенные годы. Из всех стран империи приходили пожертвования на строительство колледжа: медь из Родезии, ковры из Индии, древесина из Австралии, Новой Зеландии и Нигерии. Академический шарф и гребные лодки колледжа выкрашены в цвета Черчилля на скачках – шоколадный и розовый. «Вперед!» – гласит девиз колледжа, ключевое слово в знаменитой речи Черчилля в мае 1940 года «Кровь, пот и слезы»[98], пропускной пароль, приобретающий новый оттенок в риторике вокруг учреждения этого колледжа. Девиз «Вперед!» в конце 50-х, в самый разгар холодной войны, означал, что Черчилль-колледж должен создать новую, техническую элиту, которая обеспечит Великобритании ведущие позиции.

По примеру Массачусетского технологического института, акцент в образовании делается на естественных науках. Согласно уставу, семьдесят процентов студентов и доцентов должны быть математиками, инженерами или естествоиспытателями. Первым ректором, призванным еще Черчиллем, стал нобелевский лауреат, физик-ядерщик сэр Джон Кокрофт. Однако на входе по классической кембриджской традиции мы читаем гекзаметр Вергилия в качестве девиза: «Счастлив тот, кто мог познать причины вещей».

Этот колледж финансирует не государство, а промышленность и частный бизнес. Это учреждение королевского масштаба в смысле пространства и персонала, в котором изначально было шестьдесят членов (теперь более ста сорока) и пятьсот сорок студентов. Пройдя между кирпичными пилонами, минималистской абстракцией сторожевых ворот, мы входим в колледж и перед нами открывается комплекс строений и газонов, разбросанных с такой широтой и щедростью, словно эта территория площадью семнадцать гектаров – только начало бесконечных возможностей.

Между 1959 и 1968 годом компания Richard Sheppard, Robson & Partners построила серию из десяти внутренних дворов, студенческие общежития из коричневого жженого кирпича с бетонными поперечными полосами, похожими на смотровые щели, и большими эркерными окнами. Как сателлиты кружат эти дворы вокруг ядра колледжа, общих помещений, столовой, аудиторий, библиотеки. Традиционная планировка дворов и кампусный ландшафт находят здесь новое единство. Это архитектура 1960-х: деловитость плоских крыш, окна с рамами из тикового дерева и легкий налет брутальности. Грозный, как военная речь Черчилля, тремя цилиндрическими бетонными сводами возвышается над окрестностями холл колледжа.

На траве расположилась скульптура Барбары Хепуорт с шармом абстракции 1960-х годов – Four-square Walk Through, четыре ломтя эмментальского сыра из бронзы.

А другой фрагмент эпохи между тем покинул колледж: историк литературы Джордж Стайнер. Вместо положенного преподавания среднего периода в творчестве Драйдена он интерпретировал лирику по Марксу и Фрейду, говорил в переполненных залах о структурализме, культуре и варварстве и других неортодоксальных предметах, что снискало ему нелюбовь со стороны академического истеблишмента и увеличило популярность среди студентов, во всяком случае во время вьетнамской войны. Джордж Стайнер был литературным гуру, но кафедру получил, только покинув Кембридж в 1974 году.

На тот случай, если вы ищете часовню колледжа, она находится в дальнем углу кампуса. Изначально ее должны были построить у входа, потом решили не строить вообще. Часовня – анахронизм, во всяком случае в обществе людей, занимающихся естественными науками, возмущался ученый-генетик Френсис Крик. «Говорят, что в городе церкви стоят наполовину пустые, – написал он Черчиллю 12 октября 1961 года. – Вот пусть и ходят туда». К своему протестному письму знаменитый ученый приложил десять гиней на финансирование борделя для колледжа: это было бы очень полезное заведение, писал Крик, и со временем гетеры колледжа получили бы такое же право обедать в колледже, как капелланы.

В 1967 году в колледже все же появилась часовня, построенная в экуменическом стиле на частные пожертвования. Содержится она тоже на собственные средства, и так демонстративно расположилась на краю спортивной площадки, что ее скорее можно принять за эксцентричную общественную уборную. За холодными стенами прячется насыщенный интерьер. Часовня в плане повторяет греческий крест и содержит витражи Джона Пайпера (1970).

На поросшем травой склоне между часовней и колледжем в 1992 году был открыт Мёллер-центр. Вытянутое, светло-коричневое строение из клинкерного кирпича, с поясом из песчаника и цилиндрической крышей, «словно выдавленная из тюбика зубная паста» (The Observer). Чуть в стороне стоит восьмиугольный бельведер со стеклянным пирамидальным куполом. Это конференц-центр и в то же время отель на семьдесят номеров был построен по проекту датского архитектора Хеннинга Ларсена. Учредил его на собственные средства соотечественник Ларсена Мерск Маккинни Мёллер, транспортный и нефтяной магнат и большой почитатель Черчилля.

Сэр Уинстон оставил колледжу не только собственноручно посаженные дуб и шелковицу, но и свои литературные, политические, личные записки и документы огромной исторической важности. Вообще же Архивный центр Черчилль-колледжа хранит наследие около трехсот политиков, военных и ученых, от премьер-министра Клемента Эттли до эмигрантки Лизы Мейтнер. Выпускница Оксфорда Маргарет Тэтчер тоже доверила свой архив этому кембриджскому колледжу, а не Бодлианской библиотеке – маленькая месть за то, что Оксфорд отказал ей в почетной степени доктора.

Покидая колледж, стоит дойти до угла по Сториз-уэй. На южной стороне улицы вы увидите несколько зданий Arts & Crafts рубежа xix и xx веков, пять из них – по проекту Хью Маккея Бейли-Скотта (дома № 29, 30, 48, 54 и 56). Самый известный, дом № 48, продан в 2000 году более чем за миллион фунтов.

Для ученых-естествоиспытателей в этой части западного Кембриджа есть совсем другие развлечения: новые лаборатории Кавендиша к югу от Мэдингли-роуд. Если в поле неподалеку от трассы М11 вы заметите огромный шатер с восемью мачтами, знайте, что это не цирк Ронкалли, а центр «Шлюмберже». Эту исследовательскую лабораторию спроектировал Майкл Хопкинс в 1985 году. Яркое хай-тековское олицетворение инноваций, символ кембриджского феномена, широко пропагандируется, его часто фотографируют, противопоставляя часовне Кингз-колледжа. Но одни иконы живут вечно, а другие быстро выцветают.

Жизнь, искусство и галька: коллекционер из Кеттлз-Ярда

«Кеттлз-Ярд должен быть в каждом университете».

Джим Ид (1970)

Кеттлз-Ярд стоит на Медовом холме, и там нас действительно ожидают сладостные впечатления. Это всего лишь несколько коттеджей с вальмовыми крышами на травянистом склоне и колокольней церкви Св. Петра за деревьями. Здесь был дом человека, известного как Джим Ид, который жил в этом сельском уголке Кембриджа со своей коллекцией произведений искусства и хотел делиться любовью к жизни и искусству с другими людьми.

Это дом, полный искусства, но все-таки не музей. Все происходит как при частном визите: чтобы вас приняли, нужно сначала позвонить. Потом вписать свое имя в книгу посетителей, и приятный голос экономки предложит присесть. Вы чувствуете себя как дома, просто гостем коллекционера, который, к сожалению, не может принять вас лично. Джим Ид давно не с нами, но все здесь осталось так, как было при нем. На столе – круглые камешки, выложенные спиралью: белые, серые и черные окатыши, трофеи любителя побродить по морскому берегу. Грубые деревянные половицы, белые стены, на которых развешаны картины Бена Николсона и его жены Уинифред, Кристофера Вуда, Альфреда Уоллиса, Жоана Миро. На комодах и столах – скульптуры, керамика Бернарда Лича и Люси Ри, на рояле – «Прометей» Константина Бранкузи, каменная голова 1912 года. А между ними снова природные объекты, раковины, камни, засушенные цветы, птичьи перья в стакане. Этому коллекционеру не нужны были шедевры, изолированные от мира, он искал связь между природой и искусством, искусством и повседневной жизнью. Из всего космоса явлений некоторые ему удалось взять в свой коттедж. Но кем был Джим Ид?

Ид родился в методистской семье. В Кембридже он ходил в школу, но проводил больше времени в Музее Фицуильяма. Он хотел стать художником, одним из живописцев эпохи кватроченто, которыми он восхищался. После учебы в художественной школе Слейд в Лондоне Ид в 1920 году поступил на работу в галерею Тейт в качестве ассистента. Немного позднее он познакомился с Николсонами. Они открыли ему глаза на современное искусство: Пикассо, Брака, Бранкузи. Бен продал Иду свои работы, которые тогда еще никем не ценились, за символические деньги, только чтобы окупить расходный материал. Сегодня в Кеттлз-Ярде насчитывается более сорока работ только Бена Николсона, от натюрморта с фруктами 1920 года до геометрических абстракций 1960-х годов. Одним из первых Джим Ид стал собирать работы Альфреда Уоллиса, великого представителя наивного искусства из Сент-Ив, всего около ста произведений. Когда в галерею Тейт поступили скульптуры французского мастера Анри Годье-Бжеска и никто не хотел их покупать, Ид приобрел столько, сколько смог. Творчество этого вортициста в Кеттлз-Ярде представлено полнее, чем в большинстве музеев.

В 1936 году Ид ушел из галереи Тейт и перебрался в Танжер – маргинал, который все же не поддался гибельному дурману этого анклава гедонистов и авантюристов. Он писал, путешествовал, читал лекции об искусстве. В 1956 году вместе с женой Элен Джим Ид вернулся в Кембридж. Рядом с кладбищем при церкви Св. Петра он купил четыре полуразвалившихся коттеджа xvii и xviii веков, отреставрировал их и поселился там вместе с коллекцией.

Очень скоро Иды открыли свой дом для первых посетителей на время учебного семестра. Многие студенты за чашкой чая впервые познакомились здесь с модерном. Ид разрешал им брать на занятия оригинальные произведения, ведь искусство для него было образом жизни (так он и назвал автобиографию). «Он был глубоко религиозным человеком, почти мистиком», – рассказывает мне его бывшая сотрудница. Кеттлз-Ярд – духовное место, где предметы, освещение и пространство находятся в тонком равновесии. Несмотря на обилие вещей, нет ощущения их избытка, есть покой, простота и гармония. Порядок, лежащий в основе вещей, – вот что должно стать очевидным здесь, по мнению Ида. Порядок, который нужно сознавать все сильнее, чтобы нас не захлестывал стремительный поток событий.

В 1966 году Иды подарили дом и коллекцию кембриджскому университету. Какое-то время они еще жили здесь, потом переехали в Эдинбург, где Джим Ид и скончался в 1990 году в возрасте девяноста четырех лет. О том, чтобы Кеттлз-Ярд не стал мавзолеем, чтобы классический модерн не утратил связи с современностью, Джим Ид позаботился заранее, пристроив зал для камерных концертов и галерею для сменных экспозиций по проекту архитектора Лесли Мартина (1970).

Дом Джима Ида остался своеобразным свидетельством британского авангарда довоенного времени, инициативы одного энтузиаста. Романтическая идея единства искусства и природы нашла здесь воплощение в жизни, эхом откликаясь в нас, посетителях.

Небольшая церковь Св. Петра стоит на холме позади Кеттлз-Ярда, в тени кленов и каштанов. Это все, что осталось от большой церкви xii века. В кладке колокольни сохранился кирпич римских времен, вероятно, взятый из старой городской стены. Когда приход сократился до четырнадцати хозяйств в начале xvii века, церковь пришла в упадок. Ее отстроили в уменьшенном виде, но когда прихожане перестали заполнять и это пространство длиной всего одиннадцать метров, церковь превратилась в предмет нежной заботы, иными словами, в реликт ушедшей эпохи. Иногда ее использует для выставок соседняя галерея, вполне в духе Ида, о котором нам напоминает памятная доска со стихами Джона Донна. Но лучше всего в этом помещении ощущаешь себя без всяких картин, когда нет ничего, только тишина.

Норманнская купель, однако, осталась в церкви, и я не знаю, закричал бы я младенцем от страха или восторженно загукал, если бы меня крестили в таком месте. Из четырех углов каменной плиты вздымаются морские существа и, схватившись за хвосты, изгибаясь, тянутся вверх, к краю купели. Редко встретишь тритонов из свиты Посейдона, занимающихся йогой, но не менее редко встречаются такие языческие гибридные существа в сочетании с христианской символикой. Рыба – один из первых символов Христа, вода крещения – элемент жизни верующих в Него. Об этом говорит камень, полный магической жизненной силы, – говорит и после того, как замолк голос священника. Симметрия орнаментов, геометрия формы, круг купели и квадрат основания: осталось эстетическое чудо, выдающееся творение средневекового искусства.

Флюгер на шпиле церкви Св. Петра отмечен буквами А. Р., инициалами Эндрю Перна. Он был ректором Питерхаус-колледжа с 1553 по 1589 год, и в это бурное время очень удобно было трактовать литеры на флюгере в зависимости от политических веяний: A Protestant, A Papist, A Puritan.

Угловой дом на Кастл-стрит, постоялый двор xvi века, теперь пристанище Этнографического музея графства Кембриджшир и по самую крышу набит предметами домашнего обихода наших предков, живших в городе и его окрестностях. Плакат 1850 года, хранящийся в этом краеведческом музее, приглашает на публичную казнь Элиаса Лукаса и Мэри Ридер на Кастл-хилл.

Трава на этом холме растет по диагонали, он был насыпан по велению норманнского завоевателя Вильгельма I в 1068 году для защиты крепости, стоявшей здесь, сначала деревянной, потом из камня со сторожкой и башнями – прекрасный источник материала для строительства колледжей. На Кастл-хилл больше нет ни крепостных развалин, ни виселиц, остался лишь прекрасный вид.

Три колледжа и одна могила: соседи Витгенштейна

Очень странно, если в двух комнатах друг под другом могут сосуществовать два мира. Это случается, когда я живу под двумя студентами, которые надо мной шумят. Это в самом деле два разных мира, и взаимопонимание невозможно.

Людвиг Витгенштейн (7 ноября 1931 г.)

Вдетективе «Неженское дело» Ф. Д. Джеймс частный детектив Корделия Грей ведет расследование в Кембридже. Дело, в котором она расследует смерть студента-историка, приводит ее в колледж на окраине города: «Здание колледжа Нью-холл, с его византийским декором и сияющим пологим куполом, похожим на половинку апельсина, почему-то навеяло Корделии аналогию с гаремом. Конечно, владельцем его мог быть только султан очень либеральных взглядов, питающий расположение к ученым дамам».

Нью-холл был основан в 1954 году; это третий женский колледж после Гёртон-колледжа и Ньюнэм-колледжа. Студенческая братия состоит исключительно из женщин, среди членов колледжа терпят мужчин – в качестве уступки постфеминизму. Здание колледжа просвечивается за деревьями на Хантингдон-роуд: белый клинкерный кирпич и голый белый бетон. Его построило в 1962–1966 годах архитектурное бюро Chamberlin, Powell & Bon, и чувственности в этом их проекте гораздо больше, чем в лондонском жилом комплексе Барбикан в стиле брутализма. Здание холла высится, словно обсерватория с сегментированным куполом, в плане повторяя греческий крест, окруженный четырьмя круглыми лестничными башнями с маленькими куполами. В византийском стиле холла притаилось и немного от эстетики строительного конструктора. Бетонные блоки таких размеров можно поднять только строительным краном – экономичный монтаж, неизбежный при ограниченном бюджете. Напротив трапезной расположена библиотека с цилиндрическим сводом, между ними – внутренний двор, в котором плещется фонтан.

Пуристам вроде Певзнера такая «простая красота» может показаться подозрительной: девственная белизна и волнистые формы, словно архитектор хотел польстить клиенткам, выбрав подчеркнуто женские архитектурные линии. Но об этом нет и речи, учитывая конструктивизм остальных зданий.

Вскоре члены колледжа Нью-холл поняли, что белые клинкерные стены предлагают идеальные условия для презентации современного искусства. В длинных, хорошо освещенных коридорах центрального Фаунтин-корта, в общих помещениях, в столовой, на улице прямо на траве – искусство здесь повсюду. От батика и до металлической скульптуры, представлены все средства и все техники; есть картины, фотографии, резьба по дереву Гвен Рейверат, бронзовая голова Элизабет Фринк и «Война в Заливе» Мэгги Хэмблин. Свыше двухсот работ более семидесяти художниц включает в себя коллекция колледжа, причем наряду с произведениями именитых авторов, таких как Паула Рего или Барбара Хепуорт, есть несколько картин бывших студенток. Женское искусство в женском колледже – все еще программная альтернатива для смешанного мужского мира Кембриджа. «Скачки с препятствиями» – так называется книга 1979 года феминистки Джермейн Грир о женском искусстве. Продолжение книги находится перед глазами у студенток Нью-холла в виде самых свежих примеров, готовя их к собственным препятствиям.

Жизнестойкость колледжской системы весьма убедительно аргументирует Анна Лонсдейл, ректор Нью-холла: «Ключевые глобальные проблемы, такие как изменения мирового климата, которые теперь встают перед нами, требуют способности к междисциплинарному мышлению, какую развивает жизнь в колледже».

Примерно в то же время, что и Нью-холл, был построен соседний Фицуильям-колледж, новое помещение для колледжа, созданного в 1869 году для студентов, которые не принадлежали ни к одному из уже имевшихся колледжей. Поскольку первое помещение, которое они заняли, находилось напротив Музея Фицуильяма, колледж тоже окрестили Фицем. В настоящее время около семидесяти процентов студентов этого колледжа окончили государственные школы, что намного выше среднего, как подобает социальной направленности этой образовательной инициативы викторианской эпохи. «Из старого и нового – лучшее», гласит девиз колледжа.

К сожалению, архитектор-бруталист Дэнис Ласдан не придерживался этого принципа. У здания на Хантингдон-роуд, которое в 1961–1967 годах построил этот знаменитый архитектор Лондонского национального театра, шарма не больше, чем у придорожного мотеля. Фасады из промышленного кирпича тоскливого коричневого цвета, этажи подчеркнуты бетонными полосами. Насколько скучен жилой флигель, настолько экстравагантен холл с его крышей-балдахином: высокие окна, над которыми нависают козырьки, подпрыгивающие, словно возбужденные монашки в чепцах.

К счастью, у Фицуильям-колледжа на тот момент закончились деньги. Часовню в 1992 году строил другой архитектор, Ричард Маккормак. В торце ласдановского флигеля он пристроил ротонду, вписав в нее куб, часовню на втором этаже. Алтарная стена стеклянная, восточное окно не требует витражей, потому что поверх алтаря открывается вид на могучий платан. Это ясное, светлое помещение открыто как снаружи, так и изнутри. Естественный свет становится откровением, Словом в пространстве образов, будто в современном пуризме нашла отклик пуританская традиция Кембриджа. Только ради этой часовни стоит посетить Фиц.

Далеко за городом на прямой как стрела римской дороге на Хантингдон расположен Гёртон-колледж, в благословенном отдалении от туристических троп. Осматривать тут, честно говоря, нечего, хотя есть чем восхититься. Гёртон-колледж – первый женский колледж в Великобритании. В 1869 году Эмили Дэвис при поддержке Национального общества за избирательные права женщин основала общину, состоявшую из пяти студенток, сначала в Хитчине в графстве Хартфордшир, а с 1873 года на этом месте. Как и в случае с Ньюнэмом, колледж был назван по имени деревни Гёртон. «Это языческое место», как сказал о женском колледже некий кембриджский клирик, сегодня насчитывает около шестисот пятидесяти воспитанников. Студенток из них всего половина, потому что с 1979 года гёртонцы принимают в свои ряды и мужчин.

Колледж был построен по проекту сэра Альфреда Уотер-хауса в 1873 году как рутинный комплекс викторианской эпохи наподобие его зданий для Джизус-колледжа и Пемброк-колледжа: неотюдоровский стиль, красный кирпич и терракота, со всеми традиционными элементами от часовни до сторожки, в знак равенства Гёртон-колледжа с мужскими колледжами Кембриджа. Только вот доминирующий в университете лестничный принцип Уотерхаус применять не стал. Коридоры с их тесным соседством должны были сделать совместное проживание женщин более комфортным. Ни один колледж в Кембридже не может похвастаться такими длинными коридорами, как Гёртон-колледж, и ни у кого нет подогреваемого закрытого бассейна. Сад Феллоуз-гарден разбила для колледжа его бывшая студентка, математик Пенелопа Гобхаус, мастер английского садового искусства.

Десять минут на велосипеде займет путь от Гёртон-колледжа до города. На полпути от главной дороги ответвляется Олл-Соулз-лейн. За тисами мелькают пашни и поля, словно сама сельская местность, а не кладбище Сент-Джайлс, и является целью улицы Всех Святых. Там, в могилах, town и gown мирно покоятся бок о бок – ректоры и бургомистры, адвокаты, лавочники, профессоры, члены Тринити-колледжа рядом с соперниками из Кингз-колледжа. Мирно спят доны, и если они были при жизни достаточно значимыми фигурами, мы найдем их последний на этот момент адрес на черной доске у кладбищенской часовни.

«Кто есть кто» кладбища Сент-Джайлс: здесь похоронен национальный экономист Альфред Маршалл, философ-моралист Джордж Эдвард Мур, латинист Чарлз Оскар Бринк, эмигрант из Берлина, сэр Джеймс Джордж Фрэзер, автор «Золотой ветви», и Уильям Хеффер, чьи книжные магазины мы очень любим. Много великих имен прочтем мы на могилах, и еще больше великих остались в забвении. Обнаружатся здесь и Дарвины, сэр Фрэнсис Дарвин, специалист по орхидеям и биограф своего отца, и внучка Дарвина Фрэнсис Корнфорд, чья слава лирической поэтессы свелась к трем строкам: «Почему прячешь руки в перчатки, идя средь полей? / Ты теряешь всё больше и больше… Скажи мне, зачем? / В чем виновна ты, в чем? Нелюбима никем на Земле, /Почему прячешь руки в перчатки, идя средь полей?»[99]

1 мая 1951 года на кладбище Сент-Джайлс под раскидистой сосной был похоронен Людвиг Витгенштейн (участок № 5). Как плохой каламбур закончилась его история в Сториз-Энд, в доме приятеля-врача. По личным заметкам видно, что до последнего дня его интересовали понятия достоверности, очевидности и заблуждения. Ему было шестьдесят два года, когда он умер от рака простаты. Его последние слова были, если сказанному можно верить: «Скажите им, что я прожил прекрасную жизнь». На его надгробном камне написано лишь то, что можно сказать с достоверностью: Людвиг Витгенштейн, 1889–1951. И тут жизнь еще раз подкинула философу, занимавшемуся проблемами языка, неудачную игру слов: в соседней могиле лежит некто по имени Джеймс Иди Тод (Tod по-немецки – смерть).

«Гранчестер, ах, Гранчестер!» Чай с медом для патриотов

Посмотри на всплески зимородков, слетающих к воде,

Зеленая река незаметно скользит под деревьями,

Смеется, проходя через бесконечное лето,

На пути к морю.

Я опускаюсь в глубь заливного луга.

Pink Floyd. «Луга Гранчестера» (1969)

Собственно говоря, стильно добраться из Кембриджа в Гранчестер можно только одним способом: на ялике по реке Гранта. Для многих поколений студентов такая речная вылазка с подружкой и корзинкой для пикника была обязательной, как встречи с наставником или выпускной бал. Но и путь по лугам Гранчестера так красив, что рок-группа Pink Floyd – ребята, которых не сразу заподозришь в любви к природе, – написала о нем песню.

«Добро пожаловать в Рай» – читаем на вывеске заповедника, в котором голубые зимородки, водяные крысы, ужи и малиновки живут более или менее дружно. «Я опускаюсь в глубь заливного луга…» Если мы протиснемся в «калитку поцелуев» и поцелуемся по хитроумному обычаю, заведенному здесь пастухами и пастушками, то сможем пройти вдоль реки весь путь до Гранчестера.

Соломенные крыши, цветники как на выставке, церковь и три паба. Деревня, как сотни других в Англии, даже в наши дни. Что такого особенного в Гранчестере? «В нашей деревне около шестисот жителей, три нобелевских лауреата, пять членов Королевского общества и восемь кембриджских профессоров», – сказал мне один из них, автор бестселлеров Джеффри Арчер. Ему хотелось бы быть такой же романтичной фигурой, как Руперт Брук – один из немногих поэтов, чьи имена пишут на ресторанных вывесках, что в Англии свидетельствует о еще большей популярности, чем место в «уголке поэтов» в Вестминстерском аббатстве. Без Брука Гранчестер был бы обычной профессорской деревней, каких много вокруг Кембриджа. Но не будь Гранчестера, Брук никогда не написал бы свое самое известное стихотворение. Он сочинил его в мае 1912 года в кафе Des Westens на западе Берлина, где тогда собиралась интеллектуальная элита. «Берлин. Евреев голоса, / Что пиво пьют» – замечает Руперт Брук и вспоминает «луга у Хаслингфилд и Котон, / Где все открыто, не verboten…»[100] Охваченный ностальгией, он пишет гимн Англии, «Сентиментальное изгнание», как поначалу называлось это стихотворение, ныне известное под названием «Старый дом священника в Гранчестере» – оду утраченным местам юности: «А нынче мягкая вода / Озер по-прежнему сладка / И так же смех реки струей / Звенит под мельницей пустой? / Ведь вряд ли где-то я найду / Такой уют и красоту… / Луга забыть помогут ложь, / Пустую правду, боль… Ну, что ж…» И, наконец, заключительные строки, часто цитируемые, вошедшие в поговорку: «Застыли стрелки, замер час…/ А есть ли к чаю мед у нас?» Гранчестер Брука – место, где время не движется. Впрочем, предложение навсегда остановить часы на церковной колокольне на десяти минутах третьего в память о поэте было прозаически отвергнуто деревенским священником.

Руперт Брук, сын учителя из Регби, сначала жил в Кингз-колледже, а в июне 1909 года переехал в Гранчестер, чтобы в тишине и покое написать диссертацию о елизаветинском драматурге Джоне Вебстере. Он снял комнату в заведении под названием Orchard, где на самом деле был фруктовый сад, а с 1897 года и кафе-чайная у реки Гранта. Пчелиным медом хозяев посетители кафе сластили чай, а протанцевав всю ночь на Майской неделе, студенты в шесть утра встречались в Orchard Tea Garden за завтраком.

Здесь мы и сидим сейчас, в зеленых шезлонгах, кучно расставленных под яблонями и грушами, и пьем чай, который сластят уже не медом, а стихами Брука в рекламном проспекте заведения и сознанием того, что мы находимся в одной из священных рощ английской нации, «где больше знаменитых людей пили чай, чем в любом другом месте».

Летом 1911 года Руперта Брука в Гранчестере посетила Вирджиния Вулф, тогда еще носившая фамилию Стивен. Его лирика произвела на нее меньшее впечатление, чем он сам («я думала, он станет премьер-министром»), и теплой лунной ночью («пойдем купаться голышом») они ныряли в «пруд Байрона» – небольшую запруду на окраине деревни, где лорд Байрон студентом занимался физкультурой, готовясь переплыть Геллеспонт. «Новые язычники», как называла Вирджиния Вулф «апостольское» окружение Руперта Брука, славили в стихах и буколических вылазках радость повседневной жизни вдали от современного урбанизированного мира. Мечты о природной жизни, социалистические идеи, сексуальная раскованность – все это было в деревенской идиллии кембриджских интеллектуалов. Сияющим солнцем этого мирка был Руперт Брук: босой, в рубашке с открытым воротом, каштановые волосы, расчесанные на прямой пробор, эдвардианский Хью Грант, окруженный женщинами и мужчинами, в метаниях между бисексуальными и гомосексуальными пристрастиями, сердцеед и прирожденный победитель.

С энтузиазмом, как и большинство его сверстников, отправился он в 1914 году на войну: «Чего хочет от меня Бог, так это чтобы я преуспел, колотя немцев». Уже год спустя Руперт Брук умер в возрасте двадцати семи лет в госпитале на корабле в Средиземном море. То, что Брук погиб не на поле боя, а от укуса насекомого, не вполне вязалось с образом национального героя Англии. Однако Черчилль, в то время первый лорд Адмиралтейства, посвятил смерти «поэта-солдата» пламенный отклик в газете The Times. И на пасхальной службе 1915 года, вскоре после смерти поэта, настоятель церкви Св. Павла цитировал строки из сонета Брука «Солдат»: «Коль я умру, знай вот что обо мне: / Есть тихий уголок в чужой земле, / Который будет Англией всегда…» Руперт Брук был похоронен в оливковой роще на эгейском острове Скирос. Аура золотой юности и ранняя смерть сделали его романтической легендой, символом потерянного поколения Первой мировой войны и, к сожалению, выразителем глубоко укоренившихся антинемецких настроений.

Более поздние биографы Брука последовательно развенчивали «золотого мальчика». Однако все его слабости, ограниченность лирики и натужная техника стихосложения – все это растаяло, как мед в чае, и миф о Гранчестере остается нетронутым. Деревня давно стала местом паломничества туристов, воплощением романтизированного английского стиля. Гранчестер это «Англия навсегда», как написано в рекламном буклете Orchard, идиллическое убежище, где былые имперские амбиции удовлетворяются «тихим уголком в чужой земле» где-то за Брюсселем. А мы, лежа в зеленых шезлонгах и попивая чай под цветущими яблонями, на самом деле лежим в окопе английской души. Только это объясняет страстность, с которой принц Чарлз и другие кембриджцы защищали это кафе, когда торговцы недвижимостью хотели отдать его территорию под застройку.

«Но Гранчестер, ах, Гранчестер! / Ты мир святой вдали от дел…» Мир и покой, собственно, здесь можно найти только зимой. От кафе в саду толпа паломников движется в паб с ярким портретом поэта, потом в церковь, башенные часы которой так и не остановили, и дальше к старому дому викария, последнему пристанищу Руперта Брука, «где тень каштанов над рекой / дарила благостный покой». С 1980 года – и это настоящее святотатство для многих поклонников Брука – там живет автор скандальных романов, бывший политик и бывший заключенный Джеффри Арчер. На его письменном столе стоят песочные часы, сделанные специально для него. Песок пересыпается из одной колбы в другую за два часа. По этому таймеру он и пишет свои бестселлеры, ставя долларовые мировые рекорды. С тех пор вошла в обиход гранчестерская шутка об Арчере, парафраз из строки Брука: «Ах, есть ли еще деньги для меня?» Арчер был золотым мальчиком консерваторов, «бестселлером Маргарет Тэтчер», ее верным защитником и любимым автором, человеком разных карьер и интриг, прозванным Лордом лжи в английской прессе, банкротом, миллионером, мастером закулисных игр в Палате общин, поднявшимся до Палаты лордов, потом скатившимся вниз после сексуальных скандалов, обвинений во взятках и лжесвидетельстве, отсидевшим тюремный срок, а теперь превратившимся в маленького Гэтсби на задворках Гранчестера. В пабе Руперта Брука его видят редко, встретить его можно разве что по воскресеньям в церкви, где дирижирует хором его жена Мэри Арчер.

С xiv века церковь Гранчестера относится к приходу Корпус-Кристи-колледжа, а сама земля входит во владения Кингз-колледжа. Крестьяне и доны, «люди с великолепными сердцами», как называл их Руперт Брук, нашли последний приют на старом, обнесенном стеной кладбище. Его академический статус значительно повысился в 1986 году, когда два лихенометриста (специалисты по лишайникам) в 1986 году обнаружили здесь кое-что еще: шестнадцать разновидностей улиток, сорок четыре вида лишайников и тридцать шесть видов мха, включая редкий подвид Tortula papillosa.

Приложения

Малый оксбриджский словарь

– Вы бывали в Оксфорде, Джеймс?

– Да сэр. В Доме.

– В Доме? – удивился Харви.

– Крайст-Черч, сэр

– Никогда не пойму Оксфорд.

– Нет, сэр.

Дж. Арчер. «Ни пенни больше, ни пенни меньше» (1976)

The Backs:

Парк с задней стороны колледжа, выходящий на берег реки Кем.

Bedder:

Горничная; в прежние времена застилала студентам постели (= bedmaker).

Bedels:

Герольды университета; одна из старейших служб университета, в Оксфорде – с XIII века.

Blue:

Спортивные цвета, присваиваемые участникам официальных матчей между Оксфордом (синий) и Кембриджем (голубой). Различают также полный синий и наполовину синий. (См. главу «Гром среди ясного неба: регби, «Бумс!» и гребная гонка».)

Boat Race:

Состязание гребных восьмерок обоих университетов на Темзе в Лондоне; обычно проводится в конце марта.

Bod:

Бодлианская библиотека, Оксфорд.

Bulldog:

Также известна как buller; старейшая частная полицейская служба в британском университете (Оксфорд); упразднена в 2002 году.

Bumps:

Гонка восьмерок разных колледжей в борьбе за титул Хозяина реки. Каждая лодка пытается протаранить ту, что оказывается непосредственно перед ней. В весеннем триместре называется «Торпеды», в летнем триместре – «Восьмерки» (в Кембридже – «Мэйз»).

Cantab.:

От лат. Cantabrigium; у выпускников Кембриджа следует за их академической степенью.

Cap and gown:

Берет и мантия, традиционное студенческое облачение.

(См также subfusc.)

Chancellor:

Канцлер университета; почетная пожизненная должность, избирается членами университетского совета в Оксворде (см. Convocation) или Сената в Кембридже. В эпоху Средневековья вплоть до Реставрации главный авторитет в университете; теперь в основном исполняет обязанности церемониймейстера и сборщика пожертвований.

Commemoration:

Прощальные празднества в конце летнего триместра, включая Encaenia (см. далее), гребную гонку и балы в память об основателях и благотворителях университета.

Common Rooms:

Общие помещения и комнаты отдыха в колледжах Оксфорда; в Кембридже называются Combination Rooms. Младшая общая гостиная (Junior Common Room, J.C.R.) предназначена для студентов, Старшая (Senior Common Room, S.C.R.) – для преподавателей; во многих колледжах имеется также Средняя гостиная (Middle Common Room, M.C.R.) – для обладателей академических степеней и преподавателей.

Congregation:

Университетский парламент; в Кембридже так называют собрание Regent House (см. далее) для голосований и присуждения ученых степеней в здании Сената; в Оксфорде – собрание живущих в городе магистров искусств в Шелдоновском театре.

Convocation:

Собрание выпускников Оксфордского университета, в том числе и тех, кто постоянно живет не в Оксфорде, для выборов канцлера или профессора поэзии.

Council:

Университетский совет; исполнительный орган Кембриджского университета, избирается Regent House (см. далее). Совет осуществляет официальную связь между колледжами и центром, отвечает за планирование, финансы и т. д.

Court:

Внутренний двор колледжа в Кембридже; в Оксфорде называется Quad.

Cuppers:

Ежегодные спортивные состязания между колледжами.

Dean:

Декан, как правило, отвечает за часовню и религиозную жизнь в колледже. В некоторых колледжах этот титул носят преподаватели, ответственные за дисциплину и консультирование студентов. В Крайст-Черч-колледже этот титул носит ректор, одновременно являющийся деканом собора.

Degrees:

Академические степени и титулы: бакалавр искусств (Bachelor of Arts, BA) в Оксбридже присуждается в области как гуманитарных, так и естественных наук; бакалавр наук (Bachelor of Science, BS) – только за успешную исследовательскую работу. Более высокие степени: магистр и доктор. В Великобритании сокращенное наименование титула ставится обычно после фамилии, при этом между выпускниками Оксфорда и Кембриджа имеется небольшое различие, например оксфордский доктор обозначит себя как D.Phil (Oxon.), а кембриджский – Ph.D (Cantab.).

Don:

От лат. dominus (ученый муж), разговорное обозначение ученых, занятых на преподавательской или исследовательской работе.

Eights Week:

Праздничная неделя в июне, в Кембридже называется Майской неделей, в которую проходит регата колледжских восьмерок, многочисленные балы, концерты и спектакли.

Encaenia:

От греч. egkainia (праздник обновления). Проходящая в Шелдоновском театре в конце академического года (июнь), в девятую неделю триместра, на Троицу, торжественная церемония присуждения почетных докторских степеней (Оксфорд).

Essays:

Рефераты, которые необходимо писать каждую неделю, ко встрече со своим тьютором; студентами нередко употребляется в словосочетании essay crisis.

Fellow:

Калька с лат. socius (спутник). Член совета (governing body), управляющего органа колледжа, назначаемый на ограниченный срок (Junior Fellow) или избираемый пожизненно (Senior Fellow) с разными привилегиями, включая право проживания в колледже. Бывают также Research Fellows, Visiting Fellows, Tutorial Fellows, Honorary Fellows, Emeritus Fellows, имеющие различный статус. Fellows имеют право (но не обязаны) заниматься преподавательской или управленческой работой в колледже.

Finals:

Экзамен, завершающий трех- или четырехлетний курс обучения для получения степени.

First Class degree:

Высшие экзаменационные баллы, включая Upper Second и Lower Second (2.1 и 2.2) и Third (3). Они называются почетными степенями, но можно и просто «сдать» (pass) или «провалить» (fail) экзамен без подобных отличий.

Fresher:

Студенты первого года обучения.

Gaudy:

От лат. gaudium (радость); праздник колледжа, особенно встречи выпускников Оксфорда.

Going up, Coming up:

Приехать на учебу в Оксфорд или Кембридж независимо от страны или направления. Предлог up указывает на возвышенное положение Оксбриджа по сравнению со всеми остальными местами. Соответственно уход из Оксбриджа подразумевает going down. Однако согласно «Альтернативному проспекту» Джизус-колледжа «Оксфорд наверху, все остальное внизу, а Кембридж нигде».

Grads:

Сокращение от graduates; это студенты, сдавшие выпускной экзамен.

Greats:

Классические дисциплины, в Оксфорде называемые «великие»: латынь, греческий, литература, история, философия (litterae humaniores). Соответствующий классическому курсу выпускной экзамен в Оксфорде называется Greats, в Кембридже – Mays. С 1920-х годов существует также категория Modern Greats, сочетающая философию, политику и экономику, сокращенно PPE.

Hall:

Столовая, трапезная; изначально это обозначение относилось ко всем аспектам размещения студентов в колледже. Formal Hall – совместная трапеза в мантиях и с официантами вместо обычного самообслуживания.

Heads of Houses:

Главы колледжей, избираемые их членами (за исключением Тринити-колледжа в Кембридже, ректор которого назначается Короной). Разные колледжи придают значение тому, как именно у них принято называть ректора. Декан (Dean) возглавляет только Крайст-Черч-колледж в Оксфорде. Во главе некоторых колледжей стоит директор (Master, Баллиол-колледж) или директриса (Mistress, Гёртон-колледж), в других президент (President, Магдален-колледж, Куинс-колледж и др.), принципал (Principal, Брасенос-колледж, Сомервилл-колледж и другие), провост (Provost, Ориел-колледж, Кингз-колледж и др.), ректор (Rector, Эксетер-колледж) или уорден (Warden, Олл-Соулз-колледж и Мертон-колледж).

Hebdomadal Council:

Орган управления университетом; включает ректоров колледжей, профессоров и мастеров, избранных университетским парламентом (Congregation, см. ранее). Этот университетский совет, University Council, как он теперь называется, во время учебного года собирается раз в неделю.

High table:

Стол (букв. высокий стол), предназначенный для ректора, членов колледжа и почетных гостей; в старых колледжах расположен обычно на возвышении в головном конце трапезной, перпендикулярно столам студентов. Исключительный талант в Оксбридже – «быть очаровательным за ректорским столом».

Hilary:

Весенний триместр в Оксфорде, названный в честь дня Св. Илария (13 января). (См. также Lent и Terms.)

Isis:

Исида – так называется Темза на территории Оксфорда (и местный студенческий журнал).

Lent:

Великопостный триместр; весенний семестр в Кембридже.

MA:

Тот, кто сдал экзамен на звание бакалавра (ВА), получает ученую степень магистра искусств (Master of Arts) без специального экзамена, заплатив небольшую сумму. Выпускники Оксфорда могут получить степень MA через семь лет после начала учебы, а в Кембридже – через шесть лет.

Matriculation:

От лат. matricula (малый список); матрикуляция, запись в высшее учебное заведение в начале академического года (начало октября).

May Week:

Кембриджское название Eights Week.

Michaelmas:

Осенний триместр, начинается после Дня Св. Михаила 29 сентября.

(См. Terms.)

Mods:

Сокращение от Moderations: так называется первый открытый экзамен в конце первого или второго года обучения.

Moral Tutor:

Преподаватель, обязанность которого помогать студенту разрешать его личные проблемы.

Norrington Table:

Ежегодно обновляемый список рейтингов оксфордских колледжей; назван в честь Артура Норрингтона, бывшего ректора Тринити-колледжа, который ввел систему ранжирования в соответствии с экзаменационными баллами выпускников в 1963 году. Кембриджский аналог: Tomkins Table.

OUSU:

Оксфордский университетский студенческий союз (Oxford University Student Union). Кембриджский эквивалент – CUSU.

Oxon.:

От лат. Oxoniensis; на визитных карточках оксфордских выпускников следует за указанием их ученой степени. Также сокращенное наименование графства Оксфордшир.

The Parks:

Всегда во множественном числе; Оксфордский университетский парк. Получил название после гражданской войны, когда там были установлены («припаркованы») артиллерийские орудия.

Porter:

Привратник в колледже, но не тот, кто подносит багаж. Хранит ключи, принимает и разбирает почту, присматривает за студентами. Знает все о погоде, о колледже, о политике и жизни в целом. Соответственно полон достоинства: «Главный привратник в колледже – следующий человек после ректора» (Дональд Томкинс, исполняющий обязанности главного привратника в Сент-Джонс-колледже, Кембридж).

Prelims:

Сокращение от Preliminaries; на некоторых факультетах первый открытый экзамен, как правило, в конце первого или второго триместра.

Proctors:

От лат. Procurator Academiae: два официальных представителя университета, каждый год избираются из числа членов колледжей; теперь в большей степени осуществляют представительские функции, чем следят за дисциплиной. В Оксфорде первое упоминание о них относится к 1248 году.

Professor:

Титул заведующего кафедрой или главы факультета. Другие преподаватели в порядке старшинства называются readers, доценты – lecturers.

Quad:

Сокращение от quadrangle (четырехугольник). Внутренний двор колледжа в Оксфорде. (См. Court.)

RadCam:

Камера Редклиффа, часть Бодлианской библиотеки.

Regent House:

Объединение преподавательского и управленческого составов Кембриджского университета и колледжей, включает около трех тысяч человек. Они выбирают совет, административный орган управления университета.

Regius Professor:

Заведующий кафедрой, учрежденной королевской властью, как правило, ею же и утверждаемый. Первые королевские профессуры основал Генрих VIII в Кембридже около 1540 года (кафедры теологии, гражданского права, медицины, греческого и древнееврейского языков) и еще пять кафедр в 1546 году в Оксфорде.

Residence:

Обязанность студентов «жить при университете»; например, в Кембридже это означает жить в окрестности трех миль от церкви Св. Девы Марии (Большей).

Rusticated:

От лат. rusticari (жить на природе). Означает исключение из университета на определенное время; sent down означает окончательное исключение.

Scarlet Day:

Определенные дни в году, когда доктора должны появляться на публике в пурпурных мантиях.

Schools:

Обозначение разных учебных специальностей и соответствующих экзаменов (taking schools) в Экзаменационной школе на оксфордской Хай-стрит. В Кембридже это называется просто «экзамены» (taking exams). (См. Tripos.)

Scout:

Уборщики в оксфордских колледжах; в xviii веке только мужчины, которые поддерживали порядок в комнатах студентов-джентльменов. В Кембридже (и Дареме) они называются gyps.

Senate:

В качестве высшего административного органа Кембриджского университета Сенат теперь во многом отделен от университетского совета; он состоит из выпускников со степенью магистра искусств и выше. «Это орган, предназначенный для того, чтобы обучить мужчин омертвлению духа» (Джеффри Элтон).

Sporting the oak:

Эквивалент таблички «не беспокоить» по отношению к любому, кто закрывал дубовую дверь своей комнаты; после установки двойных дверей термин вышел из употребления.

Subfusc:

От лат. subfuscus (темный, мрачный). Академический обычай, обязательный к исполнению во время матрикуляции, экзаменов или получения ученой степени – студентам мужского пола надевать темный костюм, белую сорочку, белый галстук-бабочку; студенткам – черную юбку, белую блузку и черный галстук-бабочку. В дополнение к этому нужно облачаться в черную мантию (gown) и четырехугольный черный берет (mortarboard). «Определенно самый глупый наряд, который вам когда-либо придется носить» (Oxford Handbook, 1998).

Supervisor:

См. Tutor.

Target Schools:

Реклама Оксбриджа в государственных школах с целью уравнять шансы их выпускников с элитарными абитуриентами.

Terms:

Академический год делится на три триместра, каждый полный триместр (Full Term) длится восемь недель: Michaelmas, октябрь – начало декабря; Hillary (он же Lent в Кембридже), январь – середина марта; Trinity (он же Easter Term в Кембридже), апрель – середина июня. Между ними есть каникулы (vacations); летом – долгие каникулы (long vac.).

Tomkins Table:

Ежегодно обновляемый список рейтингов кембриджских колледжей в соответствии с набранными экзаменационными баллами. Введен в 1980 году с легкой руки экзаменатора по экономике Питера Томкинса по образцу оксфордского Норрингтонского списка (см. ранее).

Torpids:

См. Bumps.

Town and gown:

Город и университет; простые горожане, с одной стороны, студенты и профессура, с другой стороны, – неразлучные спутники и соперники со времен Средневековья.

Trinity:

Летний семестр в Оксфорде, назван в честь праздника Троицы.

В Кембридже – Easter Term.

Tripos:

В Кембридже экзамен на получение степени бакалавра; назван в честь трехногого табурета, на котором сидел Mr. Tripos (глашатай присуждения университетских степеней) и декламировал юмористические стихи по этому случаю.

Tutor:

Доцент колледжа, который отвечает за небольшую группу приписанных к нему студентов. Обязательная еженедельная встреча со своим тьютором в Оксфорде называется tutorial (сокращенно tute), в Кембридже – supervision.

UL:

Библиотека Кембриджского университета.

Undergraduate:

«Не имеющий степени» – традиционное название студентов Оксбриджа. Вообще-то только члены Крайст-Черч-колледжа называются students. После экзамена на получение степени бакалавра можно продолжать учебу уже в качестве postgraduate до получения следующих степеней.

The Union:

Дискуссионный клуб университета; не путать с профсоюзом (trade union) или студенческим союзом (Student union).

Varsity:

Студенческая газета в Кембридже.

Varsity Match:

Спортивные соревнования между командами университетов, например по регби в Твикенхэме (во второй вторник декабря).

Vice-Chancellor:

Вице-канцлер; административный глава университета, ранее избирался из числа ректоров колледжей сроком на два года, теперь назначается университетским советом на семь лет.

Кто есть кто в Оксбридже

В списке перечислены лишь некоторые видные выпускники и члены Оксфорда и Кембриджа. Несколько имен встречается дважды, так как эти люди учились в одном колледже, а преподавали в другом.

Оксфорд

Олл-Соулз-колледж

Сэр Исайя Берлин, историк идей; сэр Уильям Блэкстоун, юрист; Джеффри Фабер, издатель; сэр Джон Хикс, лауреат Нобелевской премии по экономике; сэр Майкл Говард, военный историк; Лешек Колаковски, философ; Т. Э. Лоуренс (Лоуренс Аравийский), писатель; Томас Линакр, врач; сэр Сарвепалли Радхакришнан, президент Индии; А. Л. Роуз, историк; Томас Сиденхэм, врач; сэр Кристофер Рен, архитектор; Эдвард Янг, поэт.

Баллиол-колледж

Томас Брадвардин, философ; Ричард Докинз, этолог; Реджинальд Фаррер, садовник и коллекционер растений; Кристофер Хилл, социальный историк; сэр Сирил Хиншельвуд, лауреат Нобелевской премии по химии; Бенджамин Джоуэтт, классический филолог; сэр Энтони Кенни, философ; Энтони Леггетт, лауреат Нобелевской премии по физике; Г. Э. Мэннинг, кардинал; Олаф V, король Норвегии; сэр Джон Поуп-Хенесси, историк искусства; Кристофер Рикс, литературный критик; Джон Шлезингер, кинорежиссер; Адам фон Тротт цу Зольц, боец Сопротивления; сэр Бернард Уильямс, философ; Майкл Уинтерботтом, кинорежиссер; Джон Уиклиф, теолог.

Премьер-министры: Герберт Асквит, сэр Эдвард Хит, Гарольд Макмиллан.

Политики: Лорд Керзон, Денис Хили, Рой Дженкинс, Борис Джонсон, Крис Паттен.

Писатели: Мэттью Арнольд, Хилари Бэллок, Джон Эвелин, Грэм Грин, Л. П. Хартли, Джерард Мэнли Хопкинс, Олдос Хаксли, Вед Мехта, Гарольд и Найджел Николсон, Энтони Пауэлл, Роберт Саути, А. Ч. Суинберн.

Журналисты: Дэвид Астор, Сирил Конолли, Кристофер Хитченс, Ричард Ингрэмс, лорд Уильям Риз-Могг, Хьюго Янг.

Брасенос-колледж

Элиас Эшмол, коллекционер и благотворитель; Вернон Богданор, специалист по общественному праву; Колин Коудри, крикетист; сэр Артур Эванс, археолог; граф Дуглас Хейг, фельд маршал; Г. Л. А. Харт, юрист и философ; Джон Миддлтон Марри, критик и издатель; Майкл Пейлин, комедиант; Роберт Ранси, архиепископ; виконт Сидмут, премьер-министр.

Писатели: Джон Бьючан, Уильям Голдинг, Джон Мортимер, Уолтер Патер.

Крайст-Черч-колледж

Сэр Гарольд Эктон, знаток искусства; сэр Альфред Дж. Айер, философ; сэр Джозеф Бэнкс, ботаник; сэр Адриан Болт, дирижер; Уильям Бакленд, палеонтолог; Алан Кларк, политик; Питер Конрад, историк литературы; Дэвид Димблби, журналист и телепродюсер; Эдуард VII, король Англии; Курт Хан, педагог-теоретик; Роберт Хук, врач; Эдвард Джеймс, коллекционер и покровитель искусств; Фредерик Линдманн, врач; лорд Лонгфорд, историк и политик; Питер Мурс, коллекционер и предприниматель; Фердинант Маунт, журналист и романист; Дэвид Огилви, рекламный гуру; сэр Филип Сэссон, политик и общественный деятель; Джон Тавернер, композитор; Хью Тревор-Роупер, историк; Якоб фон Укскюлль, основатель альтернативной Нобелевской премии; сэр Уильям Уолтон, композитор.

Премьер-министры: сэр Энтони Иден, Уильям Гладстон.

Писатели: У. Х. Оден, Роберт Бартон, Льюис Кэрролл, Майкл Хэмбургер, Ян (Джеймс) Моррис, Джон Рёскин, сэр Филип Сидни, Ричард Стил, Энтони Туэйт.

Корпус-Кристи-колледж

Эл Альварес, поэт и игрок в покер; Иен Бостридж, оперный певец; Эдвард Френкель, классический филолог; Ричард Хукер, теолог; Джон Кибл, церковный деятель; Николас Картцер, математик и астроном; сэр Кейт Томас, историк; Уильям Уолдергрейв, политик.

Эксетер-колледж

Сэр Роджер Баннистер, спортсмен; сэр Эдвард Бёрн-Джонс, художник; Ричард Бертон, актер; Уильям Моррис, художник;

сэр Хьюберт Пэрри, композитор; Энтони Эшли-Купер, 1-й граф Шафтсбери, политик.

Писатели: Мартин Эмис, Алан Беннетт, Р. Д. Блэкмор, Сальвадор де Мадариага, Филип Пулман, Крейг Рейн, Дж. Р. Р. Толкиен.

Xаррис-Манчестер-колледж

Джон Дальтон, физик и химик; Джозеф Пристли, первооткрыватель кислорода.

Хэртфорд-колледж

Эдвард Хайд, 1-й граф Кларендон, политик и историк; Чарлз Джеймс Фокс, политик; Томас Гоббс, философ; Доминик Минтофф, премьер-министр Мальты; Генри Пэлэм, премьер-министр; Уильям Тиндейл, переводчик Библии.

Писатели: Джон Донн, Том Паулин, Джонатан Свифт, Ивлин Во.

Джизус-колледж

Джон Корнуэлл, историк; Гвинфор Эванс, политик; Т. Э. Лоуренс (Лоуренс Аравийский), писатель; Бо Нэш, денди; Уилл Селф, писатель; лорд Гарольд Вильсон, премьер-министр.

Кибл-колледж

Иен Гамильтон, литературный критик; Уолтер Хасси, коллекционер произведений искусства; Имран Хан, крикетист; сэр Питер Пирс, тенор; Андреас Уиттэм Смит, журналист.

Леди-Маргарет-холл

Астрид Норвежская, принцесса; Гертруда Белл, археолог и писательница; Беназир Бхутто, премьер-министр Пакистана; Кэрол Черчилль, драматург; Вивьен Даффилд, благотворительница; леди Антония Фрэзер, писательница; Элен Гарднер, англист; Найджелла Лоусон, автор книг по кулинарии; Элизабет, графиня Лонгфорд, историк; баронесса Паулина Невилл-Джонс, бывший председатель Объединенного комитета по разведке; Марина Уорнер, писательница; баронесса Мэри Уорнок, философ.

Линкольн-колледж

Говард Флори, лауреат Нобелевской премии по медицине; сэр Осберт Ланкастер, писатель и карикатурист; Джон Ле Карре, писатель; Эдвард Томас, поэт; Эгон Веллец, композитор и музыковед; Джон Уэсли, методист.

Магдален-колледж:

Сэр Ричард Аттенборо, актер и кинорежиссер; Питер Брук, театральный режиссер; Эдмунд Картрайт, изобретатель; Уэсли К. Кларк, главнокомандующий войсками НАТО; Лорд Деннинг, глава государственного архива Великобритании; сэр Джон Экклз, лауреат Нобелевской премии по медицине; Эдуард VIII, король Англии; Найджел Фергюсон, историк; Эдвард Гиббон, историк; Уильям Хаг, политик; Иен Хислоп, журналист; Майкл Хоффман, поэт и переводчик; Пол Джонсон, журналист и историк; Джеймс Лиз-Милн, автор дневников; Десмонд Моррис, зоолог; лорд Артур Э. Порритт, врач; Мартин Рут, теолог; Эрвин Шрёдингер, лауреат Нобелевской премии по физике; сэр Уилфред Тесигер, исследователь и путешественник.

Писатели: Джозеф Эддисон, сэр Джон Бетджемен, Генри Грин, Джеймс Фентон, Джон Фуллер, Алан Холлингхерст, К. С. Льюис, сэр Комптон Маккензи, Эрнст Стадлер, Оскар Уайльд.

Мертон-колледж

Теодор Адорно, философ; сэр Бэзил Блэкуэлл, книготорговец; сэр Томас Бодли, классический филолог; Роберт Байрон, писатель; Джон Кэри, историк литературы; граф Элгин, знаток искусства; Майкл Гилберт, историк; Джереми Исаакс, кинорежиссер; П. Дж. Кавана, поэт; Крис Кристоферсон, актер и певец; Роберт Мэй, биолог; Нарухито, кронпринц Японии; сэр Генри Сэвил, ученый; Марк Томпсон, генеральный директор BBC; Николас Тинберген, лауреат Нобелевской премии по медицине; Дж. Р. Р. Толкиен, англист и писатель; сэр Энгус Уилсон, писатель; Джон Уиклиф, теолог.

Нью-колледж

Кейт Бекинсэйл, актриса; Тони Бенн, политик; Ричард Докинз, этолог; Ричард Эллман, литературный критик; Роберт Лейн Фокс, классический филолог и садовод; Хью Гейтскелл, политик; Хью Грант, актер; сэр Джулиан Хаксли, биолог; Брайан Джонсон, комментатор игры в крикет; Гермиона Ли, историк литературы; лорд Лонгфорд, политик; Нейл Макгрегор, директор музея; Герберт Мюррей, эллинист; Э. Ф. Шумахер, экономист; В. А. Спунер, ученый; Наоми Вулф, феминистка; Джеймс Вудфорд, автор дневников.

Писатели: Джон Фаулз, Джон Голсуорси, Деннис Поттер, Крейг Рейн, Сидни Смит, Адам Триуэлл, Д. М. Томас, Э. Н. Уилсон.

Наффилд-колледж

Лорд Макс Белофф, историк; Джеймс Миррлис, лауреат Нобелевской премии по экономике.

Ориел-колледж

Томас Арнольд, директор; Бо Бруммель, денди; Реймонд Клибански, философ; сэр Томас Мор, гуманист; Джон Генри Ньюмен, теолог; сэр Томас Рэли, придворный и навигатор; Сесил Родс, политик и предприниматель; граф Феликс фон Шверин, дипломат и боец Сопротивления; А. Дж. П. Тейлор, историк; сэр Александр Тодд, лауреат Нобелевской премии по химии; Гилберт Уэйн, писатель-натуралист.

Пемброк-колледж

Фрэнсис Бомонт, драматург; сэр Томас Браун, врач и эссеист; сэр Рокко Форте, отельер; Дж. Уильям Фулбрайт, сенатор США; Майкл Хезлтайн, политик; Сэмюэль Джонсон, писатель и лексикограф; Джеймс Смитсон, основатель Смитсонианского института; Джордж Уайтфилд, методист.

Куинс-колледж

Роуэн Аткинсон, комедийный актер; Джереми Бентам, философ; Тим Бернерс-Ли, основатель Всемирной паутины; Алек Клифтон-Тейлор, историк архитектуры; Уильям Гипин, писатель; Эдмунд Галлей, астроном; Эдвин Хаббл, астроном; Рут Келли, политик; Михаэль Науманн, журналист; Уолтер Патер, литературный критик и эссеист; Леопольд Стоковски, дирижер.

Рескин-колледж

Джон Прескотт, политик; Рафаэль Сэмюэль, историк; Норман Уиллис, профсоюзный лидер.

Колледж Св. Анны

Мэри Арчер, химик; Карен Армстронг, писательница; сестра Венди Беккет, монахиня-кармелитка и критик-искусствовед; Тина Браун, журналистка; Эдвина Карри, политик; Хэлен Филдинг, писательница; Зоэ Хеллер, журналистка; Элизабет Дженнингз, поэтесса; Пенелопа Ливли, писательница; Наоми Митчисон, писательница; Полли Тойнби, жерналистка; баронесса Янг, политик.

Колледж Св. Антония

Лорд Ральф Дарендорф, социолог; Тимиоти Гартон Эш, историк; Альберт Хурани, арабист; Теодор Зельдин, историк и антрополог.

Колледж Св. Екатерины

Дж. Пол Гетти, филантроп; Питер Леви, поэт и историк литературы; Питер Мендельсон, музыкант; Том Филипс, художник; Мэттью Пинсент, гребец и олимпийский чемпион; сэр Джон Уолкер, лауреат Нобелевской премии по химии; Саймон Винчестер, журналист; Жанетт Винтерсон, писательница.

Сент-Эдмунд-холл

Сэр Ричард Блэкмор, врач; сэр Робин Дэй, журналист; Терри Джонс, комедийный актер; сэр Майкл Роуз, генерал; Джон Уэллс, сатирик.

Колледж Св. Хильды

Венди Коуп, поэтесса; Дженни Джозеф, поэтесса и автор книг для детей; Гермиона Ли, историк литературы; Вэл Макдермид, автор триллеров; Кейт Миллетт, феминистка; Жаклин Дюпре, виолончелистка; Барбара Пим, писательница; Джиллиан Шепард, политик; Энн Туэйт, писательница.

Сент-Xью-колледж

Элизабет Энскомб, философ; Барбара Кастл, политик; Энн Пеллью, пилот Королевских ВВС; Аун Сан Су Чжи, лауреат Нобелевской премии мира.

Сент-Джонс-колледж

Тони Блэр, премьер-министр; Эдмунд Кэмпион, мученик; инспектор Морс, вымышленный детектив; Лестер Пирсон, премьер-министр Канады; Дин Раск, госсекретарь США; Джет ро Талл, специалист по сельскому хозяйству; Питер Задек, театральный режиссер.

Писатели: сэр Кингсли Эмис, Роберт Грейвз, А. Э. Хаусман, Джон Ланчестер, Филип Ларкин.

Сент-Питерс-колледж

Эдвард Акуфо-Аддо, президент Ганы; Кен Лоуч, кинорежиссер; сэр Пол Ривз, генерал-губернатор Новой Зеландии.

Сомервилл-колледж

Кэтри Дункан-Джонс, историк литературы; Филиппа Фут, философ; Индира Ганди, премьер-министр Индии; Дороти Ходжкин, лауреат Нобелевской премии по химии; Эмма Киркби, сопрано; Эстер Ранцен, телепродюсер; Маргарет Тэтчер, премьер-министр; Жанетт Воган, патолог; Ширли Уильямс, политик.

Писатели: Нина Боуден, Вера Бриттен, Пенелопа Фитцджеральд, Маргарет Форстер, Виктория Глендиннинг, Лиз Дженсен, Маргарет Кеннеди, Роза Маколей, Айрис Мердок, Дороти Сэйерс.

Тринити-колледж

Граф Альбрехт фон Бернсторф, дипломат и деятель Сопротивления; лорд Кеннет Кларк, политик; Энтони Кросленд, политик; Фрэнсис Хаскелл, историк искусства; Майлс Кинтон, колумнист; сэр Ханс Крэбс, лауреат Нобелевской премии по медицине; Джон Генри Ньюмен, кардинал; лорд Норт, премьер-министр; Уильям Питт-старший, государственный деятель; Питер Стоддард, журналист; Рональд Сайм, историк.

Писатели: Джон Обри, Джастин Картрайт, Джеймс Элрой Флекер, Уолтер Сэвидж Лэндор, сэр Артур Квиллер-Кох, сэр Теренс Раттиген, Томас Уортон.

Юниверсити-колледж

Клемент Эттли, премьер-министр; Билл Клинтон, президент США; Макс Гастингс, журналист; Боб Хоук, премьер-министр Австралии; Стивен Хоукинг, астрофизик; сэр Уильям Джонс, ориенталист и юрист; сэр Томас Филипс, библиофил; Джон Редклифф, врач; Питер Сноу, журналист.

Писатели: К. С. Льюис, Эндрю Моушн, сэр В. С. Найпол, Перси Биши Шелли, сэр Стивен Спендер.

Уодхэм-колледж

Линдси Андерсон, кинорежиссер; сэр Томас Бичэм, дирижер; Джон Берт, генерал-полковник ВВС; сэр Роберт Блейк, адмирал; Мелвин Брэгг, писатель и журналист; лорд Алан Баллок, историк; Сесил Дэй-Льюис, поэт-лауреат; сэр Майкл Фут, политик; С. Б. Фрай, крикетист и спортсмен-универсал; Бернард О’Донахью, поэт и англист; граф Рочестер, поэт; Натаниэль Ротшильд, финансист; Кристофер Рен, архитектор.

Вольфсон-колледж

Сэр Исайя Берлин, историк идей; Норман Дэвис, историк; Дороти Ходжкин, лауреат Нобелевской премии по химии; Реймонд Клибански, философ; Эрих Сигал, писатель и историк литературы.

Вустер-колледж

Патрик Бэнерс, журналист; Томас де Куинси, писатель; Флориан Иллис, журналист; Руперт Мердок, медиамагнат; сэр Питер Палумбо, магнат в сфере недвижимости; Бен Пимлотт, историк и журналист; сэр Тимоти Сейнсбери, предприниматель; Норман Стоун, историк; Вудро Уайатт, политик и автор дневников.

Кембридж

Крайстс-колледж

Али Джи (Саша Барон Коэн), комедийный актер; сэр Энтони Каро, скульптор; Чарлз Дарвин, биолог; Сэр Фрэнк Кермод, историк литературы; Филип Кинг, скульптор; Фрэнк Кингтон-Уорд, ботаник; Джеймс Мид, лауреат Нобелевской премии по экономике; Джон Мильтон, поэт; лорд Маунтбеттен, адмирал; Рой Портер, историк; Саймон Шама, историк культуры; Ч. П. Сноу, врач и романист; сэр Александр Тодд, лауреат Нобелевской премии по химии; Роуэн Уильямс, архиепископ Кентерберийский.

Черчилль-колледж

Сэр Алек Броэрс, нанотехнолог; сэр Джон Кокрофт, лауреат Нобелевской премии по физике; Фрэнсис Крик, лауреат Нобелевской премии по медицине; сэр Уильям Хоуторн, инженер; Джордж Стейнер, специалист по сравнительной литературе; Майкл Янг, социолог.

Клэр-колледж

Питер Акройд, писатель; сэр Дэвид Аттенборо, натуралист; Дэвид Кеннадайн, историк; сэр Филип Доусон, архитектор; Николас Феррар, теолог; Хью Латимер, деятель Реформации и мученик; Эндрю Менц, барочный скрипач; Пол Меллон, миллионер и покровитель искусств; сэр Роджер Норрингтон, дирижер; Зигфрид Сэссон, поэт; Фрэнк Ширмахер, журналист; Уильям Уайтхед, поэт-лауреат.

Корпус-Кристи-колледж

Роберт Браун, нонконформист; Томас Кавендиш, яхтсмен-кругосветник; Джон Флетчер, драматург; Кристофер Ишервуд, писатель; Кристофер Марлоу, драматург; Роберт Маккрам, журналист; Джон Каупер Поиус, писатель; Оливер Рэкхем, историк и эколог; сэр Джордж Томсон, лауреат Нобелевской премии по физике.

Даунинг-колледж

Майк Атертон, крикетист; Квентин Блейк, автор детских книг и иллюстратор; Джон Клиз, комедиант; лорд Гудмен, юрист; Ф. Р. Ливис, историк литературы; Ф. У. Мейтленд, историк права; сэр Тревор Нанн, театральный режиссер; Майкл Виннер, кинорежиссер.

Эммануил-колледж

Питер Берк, историк культуры; Грэм Чэпмен, комедиант; Себастьян Фолкс, писатель; Майкл Фрейн, писатель; Эдди Джордж, банкир; Джон Гарвард, пуританин; Джеффри Хилл, поэт и англист; сэр Ф. Дж. Хопкинс, лауреат Нобелевской премии по медицине; Уильям Лоу, методист; Ф. Р. Ливис, историк литературы; Гершель Смит, химик; сэр Уильям Темпл, наставник Свифта.

Фицуильям-колледж

Джон Костелло, историк; Ли Куан Ю, премьер-министр Сингапура; Дэвид Старки, историк.

Гёртон-колледж

Салли Бомэн, писательница; Мэри Люси Картрайт, математик; Валери Гроув, журналистка; Пенелопа Гобхауз, садовник; Дженнифер Джексон, генеральный директор Национального фонда по защите исторических памятников; Розамунда Леман, писательница; Кэтлин Рейн, поэтесса; Юджиния Селлерс Стронг, археолог; баронесса Мэри Уорнок, философ; Хэлен Уотерхауз, археолог.

Гонвилл-энд-Киз-колледж

Ален де Боттон, писатель; Алистер Кемпбелл, политолог; сэр Джеймс Чэдвик, лауреат Нобелевской премии по физике; Кеннет Кларк, политик; Дэвид Фрост, телеведущий; сэр Томас Гришэм, финансист и филантроп; Хэмиш Хэмилтон, издатель; Уильям Гарвей, врач; Стивен Хоукинг, астрофизик; Норман Ламонт, политик; Джозеф Нидхэм, синолог; Майкл Дж. Оакшотт, философ; Э. С. Прайор, архитектор; Джереми Принн, поэт; Джонатан Сакс, раввин; Норман Стоун, историк; Уильям Уилкинс, архитектор; Джон Довер Уилсон, шекспировед.

Джизус-колледж

Сэмюэль Тейлор Кольридж, поэт; Алистер Кук, журналист; Джон Корнуэлл, историк идей; Томас Кранмер, архиепископ и мученик; Тед Декстер, крикетист; Терри Иглтон, историк литературы; Джон Флэмстид, астроном; Дэвид Хейр, драматург; Ник Хорнби, писатель; сэр Лесли Мартин, архитектор; сэр Артур Квиллер-Кох, историк литературы; Роджер Скратон, журналист; лорд Сноудон, фотограф; Лоуренс Стерн, писатель; принц Эдуард, граф Уэссекский.

Кингз-колледж

Томас Адес, композитор; Ноэль Аннан, историк; Нил Эшерсон, журналист; К. Р. Эшби, архитектор; Патрик Бэйтсон, исследователь поведения; Марк Боксер, карикатурист; Руперт Брук, поэт; Билл Баффорд, журналист; Чарлз Кларк, политик; Тэм Дэлиэлл, политик; Э. М. Форстер, писатель; Роджер Фрай, художник и искусствовед; сэр Джон Элиот Гардинер, дирижер; Энтони Гидденс, социолог; сэр Джордж Харингтон, изобретатель туалетного бачка; Эрик Хобсбаум, историк; Саймон Хоггарт, журналист; Майкл Игнатьефф, журналист;

М. Р. Джеймс, историк Средневековья и писатель; Джон Мейнард Кейнс, экономист; Артур Сесил Пигу, политический экономист; Стивен Полякофф, драматург; сэр Мартин Риз, астроном; Салман Рушди, писатель; Джордж Райландс, англист; Дэвид Сейнсбери, политик; Фредерик Сенгер, лауреат Нобелевской премии по химии; Чарлз Сомарес Смит, директор музея; Зэди Смит, писательница; Сьюзен Томас, пианистка; Алан Тьюринг, математик; Горацио Уолпол, писатель; сэр Роберт Уолпол, премьер-министр; Джудит Вейр, композитор; Патрик Уайт, лауреат Нобелевской премии по литературе.

Магдален-колледж

Николас Бойл, германист; Монти Дон, садовник; сэр Уильям Эмпсон, поэт и историк литературы; Бамбер Гаскойн, писатель и телеведущий; Майкл Хоффман, поэт и переводчик; Чарлз Кингсли, писатель; К. С. Льюис, писатель; Джордж Мэллори, альпинист; Сэмюэль Пепис, автор дневников; Майкл Редгрейв, актер; Николас Шекспир, писатель; Джон Симпсон, журналист.

Нью-холл

Элизабет Энскомб, философ; Анита Брукнер, писательница и историк искусства; Розмари Мюррей, химик; Мэгги О’Фаррелл, писательница; Тильда Суинтон, актриса.

Ньюнэм-колледж

Мэри Арчер, химик; Джоан Бэкуэлл, журналистка; Антония С. Байетт, писательница; Маргарет Дрэббл, писательница; Джейн Гудолл, приматолог; Джермейн Грир, историк литературы и феминистка; Джейн Харрисон, эллинист; Дороти Ходжкин, лауреат Нобелевской премии по химии; Лиза Жардин, историк и биограф; Джулия Ньюбергер, женщина-раввин;

Фрэнсис Партридж, автор дневников; Сильвия Плат, поэтесса; Фиона Рейнольдс, генеральный директор Общества по охране исторических памятников; Пернель Стрэчи, историк литературы; Эмма Томпсон, актриса; Клэр Томалин, литературный критик и биограф.

Пемброк-колледж

Ричард А. Батлер, политик; Питер Кук, комедиант; Стивен Гринблатт, литературный критик; Кристофер Хогвуд, музыкант; Эрик Айдл, комедиант; Питер Мэй, крикетист; Уильям Питт-младший, премьер-министр; Родни Р. Портер, лауреат Нобелевской премии по медицине; Николас Ридли, деятель Реформации и мученик; Крис Смит, политик; сэр Джордж Габриэль Стокс, математик и физик; Уильям Тернер, ботаник.

Писатели: Ричард Крэшоу, Томас Грей, Тед Хьюджес, Клайв Джеймс, Том Шарп, Кристофер Смарт, Эдмунд Спенсер, Дэвид Генри Уилсон.

Питерхаус-колледж

Чарлз Бэббидж, математик; Томас Кэмпион, поэт и композитор; сэр Кристофер Кокерелл, инженер и изобретатель; сэр Ричард Эйре, театральный режиссер; Томас Грей, поэт; Колин Гринвуд, музыкант; Майкл Говард, политик; лорд Уильям Кельвин, физик; сэр Джон Кендрю и сэр Аарон Клуг, молекулярные биологи и лауреаты Нобелевской премии; Джеймс Мейсон, актер; Макс Перуц, лауреат Нобелевской премии по химии; Майкл Портилло, политик; Артур М. Шлезингер-младший, журналист; Джон Скелтон, поэт; Дэвид Уоткин, историк искусства; сэр Фрэнк Уиттл, инженер и изобретатель; сэр Перегрин Ворстхорн, журналист.

Куинс-колледж

Хэролд У. Бейли, эксперт по санскриту; Эдвард Каллинан, архитектор; Эразм Роттердамский, гуманист; лорд Фальконер, политик; Стивен Фрай, актер и писатель; Томас Фуллер, историк; Рональд Пенроуз, художник и писатель; Чарлз Вильерс Стэнфорд, композитор; Грэм Свифт, писатель; Чарлз Томлинсон, поэт; Т. Г. Уайт, писатель.

Колледж Св. Екатерины

Говард Брентон, драматург; Дональд Дэви, поэт и критик; сэр Питер Холл, театральный режиссер; Малькольм Лаури, писатель; сэр Иен Маккеллен, актер; Тим Паркс, писатель; Джереми Паксман, журналист.

Сент-Джонс-колледж

Роджер Эшэм, гуманист; сэр Сесил Битон, фотограф; Майкл Брирли, крикетист; сэр Хью Кэссон, архитектор; Джон Ди, математик и астролог; сэр Вивиан Фухс, исследователь и путешественник; сэр Джон Гершель, астроном; сэр Гарри Хинсли, историк; Филип Говард, святой; сэр Дерек Джейкоби, актер; Альфред Маршалл, экономист; Джонатан Миллер, театральный и оперный режиссер и автор; сэр Николаус Певзнер, историк искусства; Генри Ризли, 3-й граф Саутгэмптонский, покровитель Шекспира; лорд Томсон Флит, газетный барон; Уильям Уилберфорс, политик.

Писатели: Дуглас Адамс, Уильям Барнс, Сэмюэль Батлер, Роберт Геррик, Фредерик Рафаэль, Уильям Вордсворт, сэр Томас Уайетт.

Сидни-Сассекс-колледж

Оливер Кромвель, государственный деятель; граф Манчестерский, генерал; Дэвид Оуэн, политик; Чарлз Томас Риз Уилсон, лауреат Нобелевской премии по физике; сэр Джон Уолкер, лауреат Нобелевской премии по химии.

Тринити-колледж

Чарлз Беббидж, математик; лорд Карнарвон, египтолог; Джеймс Джордж Фрэзер, антрополог; Энтони Гормли, скульптор; Майкл Хофман, поэт и переводчик; Ричард Маккормак, архитектор; Чарлз Роллс, один из основателей компании Rolls-Royce; Джон Монтегю, 4-й граф Сэндвичский, изобретатель сэндвича; У. Г. Фокс Тэлбот, пионер фотографии; Ральф Воган Уильямс, композитор; сэр Кло Вильямс-Эванс, архитектор.

Писатели: лорд Байрон, Джон Драйден, Эдвард Фицджеральд, Саймон Грей, Джордж Херберт, А. Э. Хаусман, Эндрю Марвелл, А. А. Милн, Владимир Набоков, Питер Шеффер, Литтон Стрэчи, лорд Альфред Теннисон, Уильям Теккерей.

Премьер-министры: Стенли Болдуин, Артур Бальфур, Раджив Ганди, граф Грей, виконт Мельбурн, Джавахарлал Неру.

Политики: Леон Бриттен, Дуглас Хард, Енох Пауэлл.

Короли и принцы: Эдуард VII, Георг VI, Чарлз Виндзор.

Шпионы: Энтони Блант, Гай Бёрджесс, Джон Кернкросс, Ким Филби.

Философы: Фрэнсис Бэкон, Г. Э. Мур, Бертран Рассел, Генри Сиджвик, А. Н. Уайтхед, Людвиг Витгенштейн.

Историки: лорд Актон, Э. Х. Карр, Ричард Дж. Эванс, Орландо Фиджес, Томас Бабингтон Маколей, Стивен Рансимен, Дж. М. Тревельян.

Естествоиспытатели: Джеймс Клерк Максвелл, Исаак Ньютон, Джон Рэй, Виктор Ротшильд, Эрнест Резерфорд.

Нобелевские лауреаты: лорд Адриан, Уильям и Лоуренс Брэгг, Алан Ходжкин, Брайан Джозефсон, сэр Джон Кендрю, Амартия Сен, Дж. Дж. Томсон.

Тринити-холл

Ханс Бликс, главный военный инспектор ООН; Эдвард Бульвер-Литтон, писатель; Рональд Фирбэнк, писатель; виконт Фицуильям, коллекционер произведений искусства и благотворитель; сэр Норман Фаулер, политик; Стивен Гардинер, лорд-канцлер; Роберт Геррик, поэт; лорд Говард Эффингемский, адмирал; сэр Джеффри Хоу, политик; Дональд Маклин, шпион; Дж. Б. Пристли, писатель; сэр Лесли Стивен, историк литературы; Эдмунд де Ваал, художник по керамике.

М узеи и достопримечательности Оксфорда

Инспектор Морс любил не только пиво и оперы Вагнера: «Целый час он в тихой радости бродил по Эшмоловскому музею, долгие минуты простаивая перед Джорджоне и Тьеполо».

Колин Декстер. «Месса по всем усопшим» (1979)

Телефонный код Оксфорда

01865

Эшмоловский музей

Ashmolean Museum

Beaumont St.

Tel. 278000

www.ashmol.ox.ac.uk

Вт – сб 10.00–17.00

Чт 10.00– 19.00

Вс 12.00–17.00

Коллекция музыкальных инструментов Ф. Бэйта

The Bate Collection of Musical Instruments

Faculty of Music, St. Aldate St.

Тел. 276139

Собрание исторических музыкальных инструментов, ядром которого является коллекция продюсера BBC Филипа Бэйта (1909–1999).

Вт – пт 14.00–17.00

Бодлианская библиотека

Bodleian Library

Broad St.

Тел. 277216

www.bodley.ox.ac.uk

Пн – пт 9.30 – 16.45

Сб 9.30 –12.30

Для посещений открыты только здания Convocation House, Divinity School и Duke Hamfrey’s Library.

Театр Бертона Тейлора

The Burton Taylor Theatre

Gloucester St.

Тел. 798600

www.oxfordplayhouse.burtontayler.com

Учебная сцена театра The Oxford Playhouse, много студенческих постановок.

Картинная галерея Крайст-Черч

Christ Church Picture Gallery

Oriel Square

Тел. 276172

www.chch.ox.ac.uk

Принадлежащая колледжу коллекция работ старых мастеров;

сменные экспозиции.

Пн – сб 10.30 – 13.00, 14.00 –17.30

Вс 14.00 –17.30

Крытый рынок

Covered Markt

Между улицами High St. и Market St.

Крытый рынок викторианской эпохи, популярен у town & gown.

Пн – сб 8.00 –17.30

Дом музыки Жаклин дю Пре

Jacqueline du Pre Music Building

Колледж Св. Хильды

Cowley Place

Тел. 276821

www.sthildas.ox.ac.uk

Концертный зал колледжа, где проводятся открытые концерты камерной музыки.

Пивоварня Морелла

Morrels Brewery

St. Thomas’ St.

Тел. 813036

www.morrelsofoxford.co.uk

Классическая оксфордская пивоварня, основанная в 1782 году.

Экскурсии:

Июнь – сентябрь: ежедневно, ок. 12.00.

Октябрь – май: только по субботам и воскресеньям.

Музей истории науки

Museum of the History of Science

Broad St.

Тел. 277280

www.mhs.ox.ac.uk

Научный музей университета.

Вт – сб 12.00–16.00

Музей современного искусства

Museum of Modern Art

30 Pembroke St.

Тел. 252761

www.oxford.gor.uk

Сменные экспозиции и выставки современного искусства и классического модерна.

Вт – сб 11.00 –18.00

Чт 11.00 – 21.00

Музей Оксфорда

Museum of Oxford

St. Aldate’s

Тел. 252761

www.oxford.gor.uk

История города и университета.

Вт – пт 10.00–16.00

Сб 10.00–17.00

Вс 12.00–16.00

Театр

The Old Fire Station

40 George St.

Тел. 794490

Учебная сцена возле открытого в 1934 году Театра Apollo.

Гастрольные спектакли и студенческие постановки.

Театр

The Oxford Playhouse

Beaumont St.

Тел. 798600

www.oxfordplayhouse.com

Театр, построенный в 1938 году, где состоялся премьерный показ многих хитов лондонского Вест-Энда.

Музей истории Оксфорда

The Oxford Story

6 Broad St.

Тел. 728822

www.oxfordstory.co.uk

История города и университета в туристической версии

(«От донов до ДНК»).

Пн – сб 10.00–16.30

Вс 11.00–16.30

Художественный музей

The Painted Room

3 Cornmarket

Тел. 249784

Живопись Ренессанса, фрески.

Посещение только по предварительной записи.

Музей «Дом Пастернака»

The Pasternak Trust

Картины и рисунки Леонида Пастернака.

В первое воскресенье месяца с 14.00 до 16.00

Только по предварительной записи.

Тел. 515994

Музей Питт-Риверса

The Pitt Rivers Museum

Parks Rd.

Тел. 270927

www.prm.ox.ac.uk

Университетский этнографический музей.

Пн – сб 13.00–16.30

Вс 14.00–16.30

Филиал:

60 Banbury Rd., где находится Музыкальный сад

The Bains Music Garden

Пн – пт 14.00–17.00

Шелдоновский театр

Sheldonian Theatre

Broad St.

Тел. 277299

www.sheldon.ox.ac.uk

Актовый зал университета, где проходят академические церемонии, лекции, концерты.

Пн – сб 10.00–12.30, 14.00–16.30

Церковь Св. Девы Марии

St. Mary the Virgin

High St.

Тел. 243806

Университетская церковь с колокольней, откуда открывается великолепный вид.

Пн – сб 9.00–17.00

Вс 12.15–16.30

Церковь Св. Михаила у Северных ворот

St. Michael at the North Gate

Cornmarket St.

Тел. 240940

Англосаксонская церковь, старейшее здание Оксфорда.

Пн – сб 10.00–17.00

Вс 12.30–17.00

Университетский музей национальной истории

The University Museum of National History

Parks Rd.

Тел. 272950

www.oum.ox.ac.uk

Музей естественной истории.

Ежедневно 12.00–17.00

Университетский Ботанический сад

University of Oxford Botanic Garden

Rose Lane

Тел. 286690

Старейший Ботанический сад Англии.

Ежедневно 9.00–17.00

Теплицы: 14.00–16.00

Филиал:

Дендрарий Nuneham Courtenay (10 км к югу по шоссе А423):

23 га земельных угодий, разбит в 1835 году.

Май – октябрь: пн – сб 9.00– 17.00; вс 14.00–18.00

Университет и колледжи: Оксфорд

Студенты обязаны своим счастьем главным образом сознанию того, что они больше не учатся в школе. Вся чушь, которую вышибали из них в школе, мало-помалу возвращается в Оксфорде или Кембридже.

Сэр Макс Бирнбом (1899)

Оксфордский университет

University of Oxford

University Offices Wellington Square OX1 2JD

Тел. 280545

www.ox.ac.uk

Приемная комиссия колледжей Оксфорда

Oxford Colleges Admissions Office

Тел. 270207

Студенческий союз Оксфордского университета

Oxford University Student Union

28 Little Clarendon St OX1 2HU

Тел. 270777

www.ousu.ac.uk

Оксфордский союз

The Oxford Union

Frewin Court OX1 4JB

Тел. 241353

www.oxfordunion.org

Издательство Оксфордского университета

Oxford University Press

Great Clarendon St., OX2 6DP

Тел. 267268

www.oup.co.uk

Домашняя страница Оксфордского словаря английского языка

Homepage of the Oxford English Dictionary:

www.oed.com

Небольшой музей работает по расписанию пн – пт 10.00–16.00

Только по предварительной договоренности.

Тел. 353527

Общество Оксфордского университета

Oxford University Society

Oxenford House OX1 3AB

Тел. 288088

www.alumni.ox.ac.uk

Офис выпускников Оксфорда; домашняя страница включает информацию более чем о сорока оксфордских обществах по всему миру.

Дом Родса

Rhodes House

South Parks Rd OX1 3RG

Тел. 270909

КОЛЛЕДЖИ

Колледжи являются частными учреждениями для жилья и обу чения, а не музеями. Поэтому часы посещения ограничены, особенно во время экзаменов. Чтобы избежать разочарования, нужно позвонить перед визитом или справиться у привратника. В нижеследующем списке даны некоторые часы открытого посещения колледжей плюс адреса и веб-сайты; в скобках указаны даты основания каждого колледжа.

Олл-Соулз-колледж

All Souls College (1438)

High St OX1 4AL

Тел. 279379

www.all-souls.ox.ac.uk

Пн – пт 14.00–16.30

Баллиол-колледж

Balliol College (1263/68)

Broad St OX1 3BJ

Тел. 277777

www.balliol.ox.ac.uk

Брасенос-колледж

Brasenose College (1509)

Radcliffe Square OX1 4AJ

Тел. 277830

www.bnc.ox.ac.uk

Крайст-Черч-колледж

Christ Church (1546)

St Aldgate’s St OX1 1DP

Тел. 276150

www.chch.ox.ac.uk

Картинная галерея

Пн – сб 10.30–13.00,

14.00–16.30

Вс 14.00–16.30

Корпус-Кристи-колледж

Corpus Christi College (1517)

Merton St OX1 4JF

Тел. 276700

www.ccc.ox.ac.uk

Эксетер-колледж

Exeter College (1314)

Turl St OX1 3DP

Тел. 279600

www.exeter.ox.ac.uk

Ежедневно 14.00–17.00

Грин-колледж

Green College (1979)

Woodstock Rd OX2 6HG

Тел. 274770

www.green.ox.ac.uk

Харрис-Манчестер-колледж

Harris Manchester College (1786)

Mansf ield Rd OX1 3TD

Тел. 271006

www.hmc.ox.ac.uk

Хэртфорд-колледж

Hertford College (1740)

Catte St OX1 3BW

Тел. 279400

www.hertford.ox.ac.uk

Джизус-колледж

Jesus College (1571)

Turl St OX1 3DW

Тел. 279700

www.jesus.ox.ac.uk

Кибл-колледж

Keble College (1870)

Parks Rd OX1 3PG

Тел. 272727

www.keble.ox.ac.uk

Келлог-колледж

Kellogg College (1990)

Wellington Square OX1 2JA

Тел. 270383

www.kellogg.ox.ac.uk

Леди-Маргарет-холл

Lady Margaret Hall (1878)

Norham Gardens OX2 6QA

Тел. 274300

www.lmh.ox.ac.uk

Линакр-колледж

Linacre College (1962)

St Cross Rd OX1 3JA

Тел. 271650

www.linacre.ox.ac.uk

Линкольн-колледж

Lincoln College (1427)

Turl St OX1 3DR

Тел. 279800

www.lincoln.ox.ac.uk

Пн – сб 11.00 –17.00

Вс 14.00–17.00

Магдален-колледж

Magdalen College (1458)

High St OX1 4AU

Тел. 276000

www.magd.ox.ac.uk

Ежедневно 13.00–18.00

Мэнсфилд-колледж

Mansfield College (1886)

Mansfield Rd OX1 3TF

Тел. 270999

www.mansfield.ox.ac.uk

Мертон-колледж

Merton College (1264)

Merton St OX1 4JD

Тел. 276310

www.merton.ox.ac.uk

Пн – пт 14.00–16.00

Сб – вс 10.00–16.00

Нью-колледж

New College (1379)

Holywell St OX1 3BN

Тел. 279555

www.new.ox.ac.uk

Апр. – окт. ежедневно 11.00–

17.00; зимой 14.00–16.00

Наффилд-колледж

Nuffield College (1937)

New Road OX1 1NF

Тел. 278500

www.nuff.ox.ac.uk

Ориел-колледж

Oriel College (1326)

Oriel Square OX1 4EW

Тел. 276555

www.oriel.ox.ac.uk

Пемброк-колледж

Pembroke College (1624)

Pembroke Square OX1 1DW

Тел. 276444

www.pmb.ox.ac.uk

Куинс-колледж

The Queen’s College (1341)

High St OX1 4AW

Тел. 279120

www.queens.ox.ac.uk

Колледж Св. Анны

St Anne’s College (1879)

Woodstock Rd OX2 6HS

Тел. 274800

www.st-annes.ox.ac.uk

Колледж Св. Антония

St Antony’s College (1950)

62 Woodstock Rd OX2 6JF

Тел. 284700

www.sant.ox.ac.uk

Колледж Св. Екатерины

St Catherine’s College (1963)

Manor Rd OX1 3UJ

Тел. 271700

www.stcatz.ox.ac.uk

Сент-Кросс-колледж

St Cross College (1965)

St Giles’ OX1 3LZ

Тел. 278458

www.stx.ox.ac.uk

Сент-Эдмунд-холл

St Edmund Hall (1278)

Queen’s Lane OXI 4AR

Тел. 279000

www.seh.ox.ac.uk

Колледж Св. Хильды

St Hilda’s College (1893)

Cowley Place OX4 1DY

Тел. 276884

www.sthildas.ox.ac.uk

Сент-Хьюз-колледж

St Hugh’s College (1886)

St Margaret’s Rd OX2 6LE

Тел. 274900

www.st-hughs.ox.ac.uk

Сент-Джонс-колледж

St John’s College (1555)

St Giles’ OXI 3JP

Тел. 277300

www.sjc.ox.ac.uk

Сент-Питерс-колледж

St Peter’s College (1929)

New Inn Hall St OX1 2DL

Тел. 278900

www.spc.ox.ac.uk

Сомервилл-колледж

Somerville College (1879)

Woodstock Rd OX2 6HD

Тел. 270600

www.some.ox.ac.uk

Темплтон-колледж

Templeton College (1965)

Kennington Rd OX1 5NY

Тел. 422500

www.templeton.ox.ac.uk

Тринити-колледж

Trinity College (1555)

Broad St OX1 3BH

Тел. 279900

www.trinity.ox.ac.uk

Юниверсити-колледж

University College (1249)

High St OXi 4BH

Тел. 276602

www.univ.ox.ac.uk

Уодхэм-колледж

Wadham College (1610)

Parks Rd OX1 3PN

Тел. 277900

www.wadham.ox.ac.uk

В учебное время ежедневно

13.00–16.15

Во внеучебное время

10.30 –11.45 и 13.00 –16.15

Вольфсон-колледж

Wolfson College (1964)

Lintons Rd OX2 6UD

Тел. 274100

www.wolfson.ox.ac.uk

Вустер-колледж

Worcester College (1714)

Worcester St OX1 1DW

Тел. 278300

www.worcester.ox.ac.uk

Музеи и другие достопримечательности Кембриджа

Телефонный код Кембриджа

01223

Театр ADC

ADC Theatre

Park St

Тел.: 300085 и 359547

www.adc-theatre.cam.ac.uk

ADC означает «Любительский клуб драмы», старейший в Англии университетский театр.

Сценические ревю в июне.

Кембриджский театр искусств

Cambridge Arts Theatre

6 St Edward’s Passage (вход со стороны: Peas Hill)

Тел. 503333

www.cambridgeartstheatre.com

Основан в 1936 г. Мейнардом Кейнсом, известен как The Arts.

Театральные, музыкальные и балетные постановки.

Кембриджская зерновая биржа

Cambridge Corn Exchange

Wheeler St

Тел. 357851

www.cornex.co.uk

Бывшая викторианская зерновая биржа, построена в 1875 году. Теперь площадка для проведения концертов и других мероприятий.

Фольклорный музей Кембриджшира

Cambridge & County Folk Museum

2 Castle St

Тел. 355159

www.folkmuseum.org.uk

Вт – сб 10.30 –17.00

Вс 14.00 –17.00

Кембриджская фестивальная компания Шекспира

Cambridge Shakespeare Festival Company

Тел. 511139

Основана в 1988 году Дэвидом Грилли. Проводит постановки пьес Шекспира в садах колледжей.

www.cambridgeshakespeare.com

Ботанический сад Кембриджского университета

Cambridge University Botanic Garden

Bateman St

Тел. 336265

www.botanic.cam.ac.uk

Апр. – сент. 10.00 –18.00

Февр., март и окт. 10.00 –17.00

Ноябрь – янв. 10.00 –16.00

Библиотека Кембриджского университета

Cambridge University Library

West Rd

Тел. 333000

www.lib.cam.ac.uk

Пн – пт 9.00–19.15

Сб 9.00–17.00

Издательство Кембриджского университета

Cambridge University Press

Shaftesbury Rd

Тел. 358331

Книжный магазин

1 Trinity St

Тел. 333333

www.cup.cam.ac.uk

Пн – сб 9.00 –17.30

Вс 9.00 –17.00

Музей Фицуильяма

Fitzwilliam Museum

Trumpington St

Тел. 332900

www.fitzmuseum.cam.ac.uk

Большая коллекция, маленькое кафе и музейная лавка.

Вт – сб 10.00–17.00

Вс 14.00–17.00

Джанкшн

The Junction

Clifton Road

Тел. 511511

www.junction.co.uk

Центр искусств, театральная и музыкальная площадка.

Кеттлз-Ярд

Kettle’s Yard

Castle St

Тел. 352124

www.kettlesyard.co.uk

Дом коллекционера Джима Ида, галерея с сезонными выставками.

Летом: вт – вс 13.30–16.30

Зимой: вт – вс 14.00–16.00

Музей археологии и антропологии

Museum of Archaeology and Anthropology

Downing St

Тел. 333516

http://museum-server.archanth.cam.ac.uk

Главная достопримечательность – коллекция культур Океании.

Вт – сб 14.00–16.30

Музей античной археологии

Museum of Classical Archaeology

Sidgwick Avenue

Тел. 335153

www.classics.cam.ac.uk

Пн – пт 14.00–17.00

Сб 10.00–13.00

Зоологический музей

Museum of Zoology

Downing St

Тел. 336650

www.zoo.cam.ac.uk

Пн – пт 10.00–16.45

Примавера

Primavera

10 King’s Parade

Тел. 357708

www.primaverauk.com

Галерея современных британских ремесел, открытая в 1946 году.

Институт полярных исследований Скотта

Scott Polar Research Institute

Lensfield Rd

Тел. 336540

www.spri.cam.ac.uk

Основан в 1934 году; есть небольшой Музей истории британских экспедиций в Арктику и Антарктику.

Вт – сб 14.30–16.00

Музей наук о земле Сиджвика

Sedgwick Museum of Earth Sciences

Downing St

Тел. 333456

www.sedgwickmuseum.org

Большая коллекция минералов и окаменелостей.

Пн – пт 9.00 –13.00 и 14.00 –17.00

Сб 13.00 –16.00

Музей истории науки Уиппла

Whipple Museum of the History of Science

Free School Lane

Тел. 330906

www.hps.cam.ac.uk/whipple/

Пн – пт 12.30–16.30

Университет и колледжи: Кембридж

В романе Томаса Бернхарда «Корректура» Ройт-хамер, австрийский профессор в Кембридже, делает замечание: «Поразительно, как много людей, пока они еще молоды и очень часто как раз в нужный момент отправляются в Англию для дальнейшего развития, и почти все, кто побывал в Англии, находят свой путь в жизни».

Кембриджский университет

University of Cambridge

The Old Schools Trinity Lane

CB21TN

Тел. 337733

www.cam.ac.uk

Приемная комиссия Кембриджского университета Cambridge Admissions Office Fitzwilliam House 32 Trumpington St

CB2 1QY

Тел. 333308

www.cam.ac.uk/admissions

Студенческий союз Кембриджского университета Cambridge University Student’s Union

11–12 Trumpington St

CB2 1QA

Тел. 356454

www.cusu.cam.ac.uk

Офис выпускников

Кембриджа

Cambridge Alumni Office

1 Quayside Bridge St

CB5 8AB

Тел. 332288

www.foundation.cam.ac.uk

Колледжи (даты основания указаны в скобках)

Знай, что ректор Иисус Очень раздражает нас.

Томас Грей (1716–1771). «Сатира на ректоров колледжей

Крайстс-колледж

Christ’s College (1505)

St Andrew’s St

CB2 3BU

Тел. 334900

www.christs.cam.ac.uk

Черчилль-колледж

Churchill College (1960)

Storey’s Way

CB3 0DS

Тел. 336000

www.chu.cam.ac.uk

Клэр-колледж

Clare College (1326)

Trinity Lane

CB2 1TL

Тел. 333200

www.clare.cam.ac.uk

Клэр-холл

Clare Hall (1966)

Herschel Rd

CB3 9AL

Тел. 332360

www.clarehall.cam.ac.uk

Корпус-Кристи-колледж

Corpus Christi College (1352)

Trumpington St

CB2 1RH

Тел. 338000

www.corpus.cam.ac.uk

Дарвин-колледж

Darwin College (1964)

Silver St

CB3 9EU

Тел. 335660

www.dar.cam.ac.uk

Даунинг-колледж

Downing College (1800)

Regent St

CB2 1DQ

Тел. 334800

www.dow.cam.ac.uk

Эммануил-колледж

Emmanuel College (1584)

St Andrew’s St

CB2 3AP

Тел. 334200

www.emma.cam.ac.uk

Фицуильям-колледж

Fitzwilliam College (1869)

Huntingdon Rd

CB3 0DG

Тел. 332000

www.fitz.cam.ac.uk

Гёртон-колледж

Girton College (1869)

Huntingdon Rd

CB3 0JG

Тел. 338999

www.girton.cam.ac.uk

Гонвилл-энд-Киз-колледж

Gonville and Caius College

(1348/1557)

Trinity St

CB2 1TA

Тел. 332400

www.cai.cam.ac.uk

Хомертон-колледж

Homerton College (1768)

Hills Rd

CB2 2PH

Тел. 507111

www.homerton.cam.ac.uk

Хьюджес-холл

Hughes Hall (1885)

Mortimer Rd

CB1 2EW

Тел. 334898

www.hughes.cam.ac.uk

Джизус-колледж

Jesus College (1496)

Jesus Lane

CB5 8BL

Тел. 339339

www.jesus.cam.ac.uk

Кингз-колледж

King’s College (1441)

King’s Parade

CB2 1ST

Тел. 331100

www.kings.cam.ac.uk

Люси-Кэвэндиш-колледж

Lucy Cavendish College (1965)

Lady Margaret Rd

CB3 0BU

Тел. 332190

www.lucy-cav.cam.ac.uk

Магдален-колледж

Magdalene College (1542)

Magdalene St

CB3 0AG

Тел. 332100

www.magd.cam.ac.uk

Нью-холл

New Hall (1954)

Huntingdon Rd

CB3 0DF

Тел. 762100

www.newhall.cam.ac.uk

Ньюнэм-колледж

Newnham College (1871)

Sidgwick Avenue

CB3 9DF

Тел. 335700

www.newn.cam.ac.uk

Пемброк-колледж

Pembroke College (1347)

Trumpington St

CB2 1RF

Тел. 338100

www.pem.cam.ac.uk

Питерхаус-колледж

Peterhouse (1280-84)

Trumpington St

CB2 1RD

Тел. 338200

www.pet.cam.ac.uk

Куинс-колледж

Queens’ College (1448)

Queen’s Lane

CB3 9ET

Тел. 335511

www.quns.cam.ac.uk

Робинсон-колледж

Robinson College (1979)

Grange Rd

CB3 9AN

Тел. 339100

www.robinson.cam.ac.uk

Колледж Св. Екатерины

St Catharine’s College (1473)

Trumpington St

CB2 1RL

Тел. 338300

www.caths.cam.ac.uk

Колледж Св. Эдмунда

St Edmund’s College (1896)

Mount Pleasant

CB3 OBN

Тел. 336250

www.st-edmunds.cam.ac.uk

Сент-Джонс-колледж

St John’s College (1511)

St John’s St

CB2 1TP

Тел. 338600

www.joh.cam.ac.uk

Сельвин-колледж

Selwyn College (1882)

Grange Rd

CB3 9DQ

Тел. 335846 ww.sel.cam.ac.uk

Сидни-Сассекс-колледж

Sidney Sussex College (1596)

Sidney St

CB2 3HU

Тел. 338800

www.sid.cam.ac.uk

Тринити-колледж

Trinity College (1546)

Trinity St

CB2 1TQ

Тел. 338400

www.trin.cam.ac.uk

Тринити-холл

Trinity Hall (1350)

Trinity Lane

CB2 1TJ

Тел. 332500

www.trinhall.cam.ac.uk

Вольфсон-колледж

Wolfson College (1965)

Barton Rd

CB3 9BB

Тел. 335900

www.wolfson.cam.ac.uk

Праздники и фестивали

Мисс Добсон, у нас в Кембридже есть мероприятие, известное как Майская неделя. Это не совсем неделя и не совсем в мае, но она может быть очень приятной.

С. К. Робертс. «Зулейка в Кембридже» (1941)

Несколько эксцентричное измерение времени является частью академической традиции Оксбриджа. В остальных случаях обычно применяются даты григорианского календаря.

Январь

Ужин Нитки и Иголки (Needle and Thread Dinner): празднование Нового года в Куинс-колледже, Оксфорд.

Март

Torpids (Оксфорд) и Bumps (Кембридж): лодочные гонки между колледжами.

Гребная гонка: Оксфорд против Кембриджа.

Апрель

Ботаническая прогулка (Fritillary Walk): луг Иффли, Оксфорд.

Май

Хоровое пение в Магдален-тауэр: Оксфорд (1 мая, 18.00).

Beating the Bounds: прогулка в границах прихода от церкви Св. Михаила у Северных ворот до Линкольн-колледжа в Оксфорде (день Вознесения).

Неделя «восьмерок» (Eights Week): гребные гонки в Оксфорде, балы, театральные представления и т. д. (5-я неделя триместра Троицы).

Июнь

Майская неделя (May Week): гребные гонки в Кембридже, балы, театральные представления и т. д. (окончание пасхального триместра).

Клубничная ярмарка (Strawberry Fair): фестиваль музыки и искусств в Мидсаммер-Коммон, Кембридж.

Encaenia (Оксфорд) и Honorary Degree Day (Кембридж): вручение почетных докторских дипломов.

Июль

Кембриджский Шекспировский фестиваль: до конца августа.

Кембриджский фольклорный фестиваль.

Сентябрь

Ярмарка Сент-Джайлс (St Gile’s Fair) в Оксфорде (понедельник и вторник после дня Св. Эгидия, 1 сентября).

Октябрь

День Св. Фридесвиды (St Frideswide’s Day): праздничная служба в соборе Крайст-Черч в честь святой покровительницы Оксфорда (19 октября).

Торжественный ужин (Restoration Dinner) в Магдален-колледже, Оксфорд (25 октября).

Ноябрь

День Всех Святых (All Souls Day): праздник в Олл-Соулз-колледже в Оксфорде с исполнением Утиной песни в честь легендарной утки, найденной при строительстве колледжа (2 ноября). Происходит раз в сто лет.

Декабрь

Ужин Кабаньей головы (Boar’s Head Dinner) в Куинс-колледже, Оксфорд (суббота перед Рождеством).

Фестиваль девяти уроков и рождественских гимнов (Feastival of Nine Lessons and Carols) в Кингз-колледже, Кембридж (24 декабря в 15.00).

Библиография

Noel Annan, The Dons: Mentors, Eccentrics and Geniuses, London: HarperCollins, 1999

Philip Atkins and Michael Johnson, A New Guidebook to the Heart of Oxford, Stonesfield: Dodo, 1999

Nicolas Barker, The Oxford University Press and the Spread of Learning, 1478–1978: An Illustrated History, Oxford: Clarendon Press, 1978

Brian Bell (ed.), Oxford, Singapore: APA Publications, 1990

John Betjeman, An Oxford University Chest, London: John Miles, 1938 Richard Bird, The Gardens of Cambridge, photographs by Dona Haycraft, Cambridge: Covent Garden, 1994

Andrew Boyle, The Climate of Treason: Five Who Spied Fo r Russia, London: Hutchinson, 1979

Christopher Brooke and Roger Highfield, Oxford and Cambridge, photographs by Wim Swaan, Cambridge: CUP, 1988

Christopher Brooke (ed.), History of the University of Cambridge, Cambridge: CUP, 2004

Hugh Casson, Hugh Casson’s Cambridge, London: Phaidon, 1992

Graham Chainey, A Literary History of Cambridge, Cambridge: Pevensey, 1985

Alec Clifton-Taylor, The Pattern of English Building, 4th ed., London: Faber & Faber, 1987 Alan B. Cobban, The Medieval English Universities: Oxford and Cambridge to c. 1500, Aldershot: Scolar, 1988

John Costello, Mask of Treachery, London: Collins, 1988

Jon Davison, Oxford: Images & Recollections, Oxford: Jon Davison Publications, 1995

Richard Deacon, The Cambridge Apostles: A History of Cambridge University’s Elite Intellectual Secret Society, London: Royce, 1985

Alexander Demandt (ed.), Stdtten des Geistes: grosse Universitdten Europas von der Antike bis zur Gegenwart, Cologne: Bohlau, 1999

Christopher Dodd, The Oxford & Cambridge Boat Race, London: Stanley Paul, 1983 John Dougill, Oxford in English Literature: The Making, and Undoing, of ‘the English Athens’, Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998

David Edmonds and John Eidinow, Wittgenstein’s Poker: The Story of a Ten-Minute Argument Between Two Great Philosophers, London: Faber & Faber, 2001

Walter Ellis, The Oxbridge Conspiracy: How the Ancient Universities Have Kept Their Stranglehold on the Establishment, London: Michael Joseph, 1994

Laurence and Helen Fowler (eds), Cambridge Commemorated: An Anthology of University Life, Cambridge: CUP, 1984 Peter Fox (ed.), Cambridge University Library: The Great Collections, Cambridge: CUR 1998

Martin Garrett, Cambridge: A Cultural and Literary History, Oxford: Signal, 2005

Ronald Gray, Oxford Gardens, photographs by Ernest Frankl, Cambridge: Pevensey Press, 1987

A. H. Halsey, The Decline of Donnish Dominion: The British Academic Professions in the Twentieth Century, Oxford: Clarendon Press, 1992

Christopher Hibbert, The Encyclopaedia of Oxford, London: Macmillan, 1988

Tanis Hinchcliffe, North Oxford, New Haven and London: Yale University Press, 1992

David Horan, Oxford: A Cultural and Literary Companion, Oxford: Signal, 1999

Clive James, May Week Was In June, London: Cape, 1990

Tony Jedrej, Cambridge Cats, text by John Gaskell, London: Duckworth, 1994

Anthony Kenny (ed.), The History of the Rhodes Trust, 1902-1999, Oxford: OUP, 2001 Margaret Elizabeth Keynes, A House by the River: Newnham Grange to Darwin College, Cambridge: Darwin College, 1976

Elisabeth Leedham-Green, A Concise History of the University of Cambridge, Cambridge: CUP, 1996

W. C. Lubenow, The Cambridge Apostles, 1820-1914: Liberalism, Imagination, and

Friendship in British Intellectual and Professional Life, Cambridge: CUP, 1998

Rita McWilliams Tullberg, Women at Cambridge, 2nd ed., Cambridge and New York: CUP, 1998

James Morris, Oxford, London: Faber & Faber, 1965

Jan Morris, The Oxford Book of Oxford, Oxford: OUP, 1978

Richard Ollard (ed.), The Diaries of A. L. Rowse, London: Allen Lane, 2003

Nikolaus Pevsner, Cambridgeshire, «The Buildings of England», 2nd ed., Harmondsworth: Penguin, 1970

David Piper, The Treasures of Oxford, New York and London: Paddington Press, 1977

David Piper, Treasures of the Ashmolean Museum, Oxford: Ashmolean Museum, 1995

John Prest (ed.), The Illustrated History of Oxford University, Oxford and New York: OUP, 1993

Gwen Raverat, Period Piece: A Cambridge Childhood, London: Faber & Faber, 1952

Tim Rawle, Cambridge Architecture, London: Trefoil, 1985

Nicholas Ray, Cambridge Architecture: A Concise Guide, Cambridge: CUP, 1994

Robert T. Rivington, Punting: Its History and Techniques, Oxford: R.T. Rivington, 1993

Lisa Sargood, Literary Cambridge, Stroud, Glos.: Sutton Publishing, 2004

Norman Scarfe, Cambridgeshire, London: Faber & Faber, 1983

Jennifer Sherwood and Nikolaus Pevsner, Oxfordshire, «The Buildings of England»,

Harmondsworth: Penguin, 1974

Andrew Sinclair, The Red and the Blue: Intelligence, Treason and the Universities,

London: Weidenfeld and Nicolson, 1986

Peter Snow, Oxford Observed: Town and Gown, London: Murray, 1991

Richard Surman, College Cats of Oxford and Cambridge, London: HarperCollins, 1994

Ted Tapper and Brian Salter, Oxford, Cambridge and the Changing Idea of the

University, Buckingham: Open University Press, 1992

Alison Taylor, Cambridge: The Hidden History, Stroud, Glos.: Tempus, 1999

Ann Thwaite (ed.), My Oxford, London: Robson, 1977

Geoffrey Tyack, Oxford and Cambridge, «Blue Guide», London: A & C Black, 1995

David Walter, The Oxford Union: Playground of Power, London: Macdonald & Co., 1984

Sydney Waterlow (ed.), In Praise of Cambridge, London: Constable & Co., 1912

Whipplesnaith (Noel Howard Symington), The Night-Climbers of Cambridge, London: Chatto & Windus, 1937

Jon Whiteley, Oxford and the Pre-Raphaelites, Oxford: Ashmolean Museum, 1989

Simon Winchester, The Surgeon of Crowthorne, London: Viking, 1998 Simon Winchester, The Meaning of Everything: The Story of the Oxford English Dictionary, Oxford: OUP, 2003

Francis Woodman, The Architectural History of King’s College Chapel, London: Routledge & Kegan Paul, 1986

A. R. Woolley, The Clarendon Guide to Oxford, 4th ed., Oxford: OUP, 1979

Вклейка

КЕМБРИДЖ

Кингз-колледж: Фронт-корт и привратный домик

Кингз-колледж: мальчики-певчие по пути в часовню

Вид на Клэр-колледж и Королевскую часовню со стороны паркового комплекса Бакс

Тринити-колледж: Грейт-корт

Мистер Хэйлс, главный привратник Тринити-колледжа

Вид на библиотеку Тринити-колледжа со стороны паркового комплекса Бакс

Библиотека Тринити-колледжа работы Кристофера Рена

Бенсон, кот Джизус-колледжа, принимает солнечную ванну

Вывеска велосипедного магазина на Лаундресс-лейн

Джизус-колледж: венецианская лошадь работы Барри Фланагана

Джизус-колледж: ребус основателя, епископа Олкока

Лорд Альфред Теннисон

Кристофер Марлоу

Исаак Ньютон

Джавахарлал Неру

Томас Грей

Э. М. Форстер

Уильям Вордсворт

Бертран Рассел

Людвиг Витгенштейн

Владимир Набоков

Сильвия Плат и Тед Хьюз

Исследовательский центр «Шлюмберже» работы Майкла Хопкинса

Исторический факультет работы Джеймса Стирлинга

Корпус юридического факультета, построенный Норманом Фостером

Айви-корт в Пемброк-колледже

Эммануил-колледж: часовня работы Кристофера Рена

Куинс-колледж: Президентская галерея

Ньюнэм-колледж: библиотечная пристройка работы Джоанны ван Хейнинген

Магдален-колледж: Библиотека Пеписа

Здание Сената

Церковь Св. Петра

Сент-Джонс-колледж: Мост вздохов над рекой Кем

Сноски

1

Эксперт по диснеевским комиксам и мультфильмам об утенке Дональде Даке.

2

Руководитель группы студентов, ведущий определенное направление, особенно в начале обучения.

3

Помощник инспектора в Оксфордском университете.

4

Жители Оксфорда и Кембриджа, включая студентов и профессуру; местные обычаи и традиции. Термин имеет дополнительную смысловую нагрузку как синтез противоположных и взаимно дополняющих начал.

5

Роман Х. Мариаса «Все души» (1989) цит. в переводе А. Косс.

6

То есть из красного кирпича (анг.). В современном англ. яз. имеется устойчивое выражение: redbrick university для обозначения «новых» университетов, основанных после 1800 г.

7

То есть зеркальное стекло (анг.). Обозначение современного архитектурного направления («стекло и бетон»).

8

Ряд конфликтов между сторонниками Карла I и сторонниками парламента с 1642 по 1652 г.

9

Акт о Единообразии, впервые изданный в Британии в 1549 г., переизданный в нескольких редакциях и частично действующий до сих пор, утверждал ведущую роль Англиканской церкви и ограничивал права остальных вероисповеданий, прежде всего католичества.

10

«Тридцать девять статей» – главный доктринальный документ Англиканской церкви, принятый в нынешней редакции на Соборе 1563 г. на основе прежних сорока двух статей, составленных Т. Кранмером в 1552 г.

11

Улица в Лондоне, на которой расположены старейшие в Британии издательские дома. Ассоциируется с журналистикой и прессой.

12

Галстук старой школы (анг.). Устойчивое выражение, применяемое к выпускникам того или иного престижного университета.

13

Сейчас главная река в Кембридже носит название Кем, в прошлом она называлась Гранта. В деревнях выше и ниже по течению это название сохранилось.

14

Имеется в виду роман Г. Грина «Третий человек» (1949).

15

«Монти Пайтон» – комик-группа из Великобритании (Т. Джонс, Дж. Клиз, М. Пейлин, Г. Чепмен, Э. Айдл, Т. Гиллиам). Первый совместный проект – комедийное шоу «Летающий цирк Монти Пайтона» (сорок пять серий) выходил в 1969–1974 гг. на BBC. Позднее снято четыре полнометражных фильма.

16

Оба наименования обозначают ученую степень доктора философии, условно аналогичную российской ученой степени кандидата наук.

17

Грамматически английское слово Queen’s означает «королевский = принадлежащий королеве», в то время как Queens’ – «принадлежащий нескольким королевам».

18

Ст. преподаватель, член совета колледжа в Оксфорде или Кембридже. От лат. Dominus – главный ученый.

19

Что-то вроде «Чертова неделя новичков!» (анг.). Выражение содержит сексуальные коннотации и подразумевает появление новых девушек.

20

Двусмысленность, основанная на омонимичности английского balls (баллы) и balls (яйца): «У Сомервилла достаточно баллов…»

21

Букв.: существо женского пола, не имеющее степени бакалавра.

22

Игра слов: to go mixed – стать смешанной (школой), to mix – смешивать, взбивать (посредством миксера, мясорубки). Что-то вроде «Нам не нужно становиться смешанной школой / мы не нуждаемся в мясорубке».

23

Так в Англии принято называть выпускников Оксфорда, Кембриджа и некоторых других элитных университетов.

24

Отмеченный многими наградами английский фильм в жанре черной комедии (1997).

25

Букв. «звери Хильды», или «бестии Хильды» (имеются в виду студентки колледжа Св. Хильды).

26

Должность reader в Оксфорде и Кембридже – следующая по старшинству после профессора и примерно соответствует доценту; должность lecturers – на ступень ниже.

27

Праздник, завершающий академический год.

28

Праздник, завершающий академический год.

29

В вольном переводе – Колледж Священного Трепета.

30

В оригинале непереводимая игра слов. Выражение out of the blue (откуда ни возьмись, гром среди ясного неба) одновременно намекает на принадлежность к спортивной команде Оксфорда или Кембриджа.

31

Bumps (анг., жарг.) – традиционные оксбриджские соревнования, во время которых вдоль реки выстраивается несколько команд гребных восьмерок, обычно семнадцать – восемнадцать на расстоянии полутора лодочных корпусов друг от друга. Задача каждой команды – столкнуться с лодкой, стоящей впереди, прежде чем сзади врежется следующая лодка.

32

Участники одного из официальных спортивных соревнований между Оксфордом и Кембриджем.

33

Населенный пункт на Темзе, в этой части называемой Исидой.

34

Игра на кубок между колледжами (в Оксфорде) (анг., жарг.).

35

Спортивные соревнования университетских сборных команд между Оксфордом и Кембриджем (анг., жарг.).

36

Сеть выпускников Оксфорда и Кембриджа (анг., разг.).

37

Принятое в Оксфорде название для пятой недели третьего семестра – праздничной недели в начале июня, когда проводятся гребные гонки восьмерок, балы, концерты, театральные представления и другие мероприятия (в Кембридже – Майская неделя).

38

Trinity Term – последний из трех академических триместров, принятых в Англии, пятая неделя которого приходится на начало июня. Букв.: триместр Троицы.

39

Цитаты из романа «Возвращение в Брайдсхед» здесь и далее приводятся в переводе И. Бернштейн.

40

Игра в блошки – настольная игра, в которой игроки дисками большего диаметра надавливают на край дисков меньшего диаметра, чтобы те, подпрыгивая, как блошки, переворачивались и попадали в горшок, который стоит посередине стола.

41

Игра в пушишки, или игра в пустяки, придуманная Винни-Пухом, состоит в том, что участники бросают с моста шишки (каждый свою) и, перебежав на другую сторону моста, проверяют, чья шишка выплыла быстрее. Шишки Винни-Пух вскоре заменил палочками (Pooh-sticks), потому что их лучше видно, и игра стала называться игрой в пустяки.

42

Перевод С. Белова и В. Орла.

43

Бездомные кошки (в переносном смысле – гулящие девки) (анг.).

44

Букв.: мешочки из марли для процеживания желе; устаревшее просторечное название мошонки (анг.).

45

Перевод С. Хоружего.

46

Помещения для бедных студентов при средневековых духовных семинариях.

47

Здесь: университет как сообщество людей, облаченных в мантию.

48

Здесь: часть города, не имеющая отношения к университету.

49

Такое название получил курс классической филологии в Оксфорде и некоторых других университетах. То же самое, что the Greats. Ныне изучение этого курса позволяет получить степень бакалавра искусств.

50

В переносном смысле: у разбитого корыта. Букв.: дом безнадежных дел (игра прямого и пересносного смыслов этого выражения неоднократно используется автором в дальнейшем).

51

Профессора (в англ. университетах все профессора заведуют кафедрами или занимают высшие административные должности), чьи кафедры учреждены одним из англ. королей.

52

Сокращение от англ. secretary (секретарь) во мн. ч., построенное таким образом, чтобы прочитывалась аналогия со словом sexy (сексуальный).

53

Перевод И. Токмаковой.

54

Перевод И. Кашкина и О. Румера.

55

Имеется в виду эпизод из романа И. Во «Возвращение в Брайдсхед».

56

Роман Л. Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес» / Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. Здесь и далее цит. в переводе Н. Демуровой; стихи в переводе С. Маршака и Д. Орловской.

57

«Страстный паломник» (анг.). Аллюзия на название известной поэтической антологии The passoinate Pilgrim, выпущенной в 1599 г. и приписываемой Шекспиру.

58

Rake’s Progress («Путь повесы») – один из устойчивых сюжетов европейской культуры, отсылает к целому ряду произведений искусства (серия картин У. Хогарта, опера Стравинского и др.). Pilgrim’s Progress («Путь паломника») – другое клише, берущее начало от христианской аллегории Джона Беньяна The Pilgrim’s Progress from This World to That Which is to Come (1678).

59

Имеется в виду группа «Блумсбери» – элитарная группа англ. интеллектуалов, писателей и художников, по большей части кембриджских выпускников, начавшая регулярно встречаться в 1905–1906 гг. В нее входили писатели В. Вулф, В. Саквилл-Уэст, Л. Стрэчи, Э. М. Форстер, Д. Гарнетт, художники Д. Кар рингтон, Д. Грант; историки К. Белл, Р. Фрай и экономист Д. М. Кейнс.

60

Окончательное несчастье Оксфорда (анг.). Игра слов: фразу также можно перевести как «катастрофический оксфордский терминал».

61

Страж всех дыр (анг.). Игра слов: Warden of All Souls (Страж всех душ) имеет сходное английское звучание.

62

Приблизительный перевод: каламбур-генерал. Игра слов: punster – остряк; paymaster general – начальник государственного казначейства в Великобритании.

63

Моррис – театрализованный народный танец во время майских празднеств, когда танцоры в средневековых костюмах играют фольклорных персонажей, особенно из легенд о Робин Гуде.

64

Живописный регион на севере Англии у границы с Шотландией, где зародилась Озерная школа, виднейшими представителями которой были Вордсворт, Кольридж и Саути. С 1951 г. – национальный заповедник.

65

Имеется в виду церковный гимн «Цари-победители вступают в свои права». Kinkering Congs – что-то вроде «циркачей-мошенников».

66

Буквальный перевод: «Вы попробовали двух червей. Вы освистали мои таинственные лекции. Можете покинуть Оксфорд через систему городской канализации». На самом деле имелось в виду: You have wasted two terms. You have missed my hystory lectures. You can leave Oxford by the dawn train!» («Вы зря потратили два семестра. Вы пропустили мои лекции по истории. Можете отправляться вон из Оксфорда утренним поездом!»)

67

Латинизм от английского слова necessity (необходимость).

68

Здание примерно 1800 г., расположенное по адресу: Брод-стрит, 6. Сейчас там находится детский книжный магазин. Посетители, путешествуя по зданию, могут услышать иллюстрированный рассказ об истории Оксфорда.

69

Академическая шапочка с плоским квадратным верхом (анг.).

70

Перевод М. Рудницкого.

71

Salle des pas perdus (фр.). Приемная в суде, коридор перед залом судебных заседаний. Букв.: зал потерянных шагов.

72

От англ. crispies – хрустящий картофель или кукурузные хлопья.

73

Прозак, блэризм (по фамилии британского премьер-министра Тони Блэра), секс-туризм.

74

По аналогии с old boys.

75

Приблизительный перевод: “Когда же с тобою, верная подруга, / На великах в Норт-Пэрейд прокачусь?/ Кант на руле, а Маркс в седельной сумке, / Мое прикосновенье к твоему плечу” (анг.) Название и размер стихотворения соответствуют популярной валлийской песне Джозефа Перри, впервые опубликованной в 1875 г. Myfanwy – женское имя, производное от валлийского annwyl (возлюбленная).

76

Прозак, блэризм (по фамилии британского премьер-министра Тони Блэра), секс-туризм.

77

Символ немецкого романтизма, означающий нечто недостижимое, высшее представление о счастье (Новалис).

78

Перевод Т. Гутиной.

79

Перевод Г. Кружкова.

80

Перевод Ю. Корнеева.

81

Перевод Ю. Корнеева.

82

Перевод В. Жуковского.

83

Звание придворного поэта, утвержденного монархом и традиционно обязанного откликаться памятными стихами на события в жизни королевской семьи и государства. Звание поэта-лауреата присваивается пожизненно. Начиная с xix в. оно считается скорее почетным, нежели предполагающим какие-либо обязательства, и его обладатель обычно продолжает собственную литературную карьеру.

84

Переделанная строка из песни группы «Степпенвольф» Born to be wild, («рожденный, чтобы жить на воле»). Намек на роль Уайльда в одноименном фильме и, возможно, на сексуальную ориентацию актера.

85

Том Шарп, «Новый расклад в Покерхаузе». Перевод В. Шапенко, М. Сапрыкина.

86

Перевод Р. Померанцевой.

87

Герой новеллы Германа Мелвилла «Писец Бартлеби: уолл-стритская история».

88

Заключительная строфа из стихотворения Мильтона «О своей слепоте». Перевод Ю. Корнеева.

89

«Музыка воды» – концерт из трех сюит, сочиненных Г. Ф. Генделем по заказу короля Георга I для музыкального представления на Темзе.

90

Существует хорошо обоснованная версия, что чаепитие Болванщика, Зайца и Сони в книге «Алиса в Стране чудес» списано Кэрроллом с вечерних посиделок профессоров Тринити-колледжа Дж. М. Э. Мактаггарта, Дж. Э. Мура и Б. Рассела, которых называли «троицей безумного чаепития».

91

Перевод А. Шапиро.

92

Перевод А. Куприна.

93

Коммерческая организация, которая занимается переводом на бумагу оттисков с бронзовых барельефов в старинных церквах Британии.

94

Выражение Bella gerant alii, tu felix Austria nube («Заключай браки, счастливая Австрия, пусть другие воюют») изначально относится к Австрии, которой удавалось добиваться монархическими браками того, чего другие государства достигали войнами.

95

Цитата из новеллы «Ленц» (1839) Г. Бюхнера.

96

Перевод А. Артёмова.

97

Здесь и далее перевод А. Рытова.

98

Речь, произнесенная 13 мая 1940 года Черчиллем, только что сменившим на посту премьер-министра Чемберлена, в Палате общин, сразу после поражения Франции: “Мне нечего предложить вам, кроме крови, пота и слез… Давайте двигаться вперед вместе”.

99

Перевод А. Артёмова.

100

Здесь и далее перевод А. Рытова.

Content

Петер Загер
Оксфорд и Кэмбридж. Непреходящая история

Предисловие

Оксбридж: непохожие близнецы

«It’s fuck a fresher week!» Женщины в Оксбридже

Гром среди ясного неба: регби, «Бумс!» и гребная гонка

Студенческие клубы: «Жирные бастарды» и «Игроки в блошки»

Оксфорд. История и культура

Переполох у Бычьего брода: краткая история Оксфорда

Литературный Оксфорд: от Джеффри Чосера до Хавьера Мариаса

Там, где сияет «Свет мира»: искусство в Оксфорде

Ульи с веерными сводами архитектура в Оксфорде

О мальчиках-хористах и гремучих мошонках: музыка в Оксфорде

Краткие жизнеописания: галактика оксфордских звезд

К юго-востоку от Карфакса

Дом Христов и премьер-министр: Крайст-Черч-колледж

Ориел-колледж и Корпус-Кристи-колледж

Отец всех колледжей: Мертон

От Тропы покойника до утки Суити: в Ботаническом саду

Майский день и страна теней: Магдален-колледж

Между высоким и широким: от Хай-стрит до Брод-стрит

Университетская церковь Св. Девы Марии

Элитарный клуб с уткой: Олл-Соулз-колледж

Юниверсити-колледж и Куинс-колледж

Вселенная книг: Бодлианская библиотека и Камера Редклиффа

Брасенос-колледж, Эксетер-колледж и Джизус-колледж

Брод-стрит: между Баллиол-колледжем и магазином «Блэкуэллз»

Старый Эшмоловский музей и Шелдоновский театр

Между Уодхэм-колледжем и Нью-колледжем

К северо-западу от Карфакса

Как становятся премьер-министрами? Клуб «Оксфорд-Юнион»

Убийство в церкви Св. Фридесвиды, чаепитие в «Рендольфе»

Эшмоловский музей, Вустер-колледж

Миллионеры и методисты: между Наффилд-колледжем и Сент-Питер-колледжем

К северо-востоку от Мемориала мучеников

Колледж Тони Блэра: Сент-Джонс-колледж

Энергичные дамы из Сомервилла

Кибл-колледж: Святая Зебра и университетские парки

Обитель Додо и динозавров: Университетский музей и Музей Питт-Риверса

Лабленд: мир лабораторий

Как ковбои становятся джентльменами: фонд Родса

Между Манчестер-колледжем и колледжем Св. Екатерины

От северного Оксфорда до Иерихона

Между Музеем Пастернака и Обсерваторией Редклиффа

Живая обитель мертвых: Иерихон

Книги, слова, словари: Oxford University Press

На зеленой окраине города: Оксфордский канал и луг Порт-мидоу

В Бинси и Годстоу: здесь больше не дремлет Алиса

Кембридж. История и культура

Microsoft встречается со Средневековьем: краткая история Кембриджа

Апостолы и шпионы: кембриджский Гоминтерн

Байрон с медведем, Набоков в воротах: литературный Кембридж

Философский камень: архитектура и градостроительство

Краткие жизнеописания: галактика звезд Кембриджа

К северу от Маркет-хилл

Печать и молитва: Cambridge University Press и церковь Св. Девы Марии (Большей)

Сердце университета: дом Сената и Старые школы

Гонвилл-энд-Киз-колледж: Врата Чести

Слезы Клэр, Бакс и Тринити-холл

Трое для Троицы: Ньютон, Байрон и принц Чарлз

От Моста вздохов к Свадебному торту: Сент-Джонс-колледж

Две тысячи девятьсот три книги и один дневник: Сэмюэль Пепис в Магдален-колледже

Круглые церкви, эксцентричные клубы и колледж, полный петухов

Принесите мне голову Оливера Кромвеля: Сидни-Сассекс-колледж и Крайстс-колледж

К югу от Маркет-хилл

Ангельское хоровое пение: Кингз-колледж

Куинс-колледж: кошки, собака и две королевы

Загадка Марлоу и трофеи Паркера: сокровище Корпус-Кристи-колледжа

Гении из велосипедного сарая: Олд-Кавендиш

Томас Грей переезжает: из Питерхаус-колледжа в Пемброк-колледж

Дом для всех искусств: шедевры Музея Фицуильяма

По пути к Ботаническому саду

Благородный вход и веселый выход: Даунинг-колледж и Эммануил-колледж

По ту сторону Кема

Дарвин-колледж и Ньюнэм-колледж: дом для «синего чулка»

Предсказания на костях и инкунабулы: книжный ковчег университета

Робинсон-колледж и Черчилль-колледж: новые основатели, новые идеи

Жизнь, искусство и галька: коллекционер из Кеттлз-Ярда

Три колледжа и одна могила: соседи Витгенштейна

«Гранчестер, ах, Гранчестер!» Чай с медом для патриотов

Приложения

Малый оксбриджский словарь

Кто есть кто в Оксбридже

Оксфорд

Кембридж

М узеи и достопримечательности Оксфорда

Университет и колледжи: Оксфорд

Музеи и другие достопримечательности Кембриджа

Университет и колледжи: Кембридж

Колледжи (даты основания указаны в скобках)

Праздники и фестивали

Библиография

Вклейка

Сноски