Ребекка Куанг

Опиумная война

Посвящается Айрис

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

— Раздевайся.

— Что?! — вытаращила глаза Рин.

Надзиратель оторвал взгляд от бумаг.

— Протокол для предотвращения обмана. — Он махнул рукой в другой конец комнаты, на надзирательницу. — Ступай с ней.

Рин скрестила руки на груди и подошла к надзирательнице. Та повела ее за ширму, ощупала на предмет того, не засунула ли она куда-нибудь материалы для экзамена, а потом протянула бесформенный синий мешок.

— Надень, — велела она.

— Это точно необходимо?

Рин разделась, стуча зубами. Экзаменационная рубаха оказалась ей велика, пришлось закатать рукава.

— Да. — Надзирательница жестом велела сесть на скамью. — В прошлом году поймали двенадцать студентов с зашитыми в подкладку шпаргалками. Мы принимаем меры предосторожности. Открой рот.

Рин подчинилась.

Надзирательница надавила на язык тонкой палочкой.

— Цвет не изменен, это хорошо. Открой глаза пошире.

— С чего бы кому-то принимать перед экзаменом наркотики? — спросила Рин, пока надзирательница поднимала ее веки.

Та не ответила.

Надзирательница махнула Рин, чтобы шла в коридор, где неровной вереницей выстроились другие потенциальные студенты — с пустыми руками и напряженными лицами. На экзамен они не брали ничего, ведь в кисть тоже можно засунуть скрученные шпаргалки.

— Держите руки так, чтобы мы их видели, — приказал надзиратель, расхаживая перед шеренгой. — Рукава закатать выше локтя. Друг с другом не разговаривать. Если кому-то нужно в туалет, поднимите руку. В дальнем углу зала есть ведро.

— А если приспичит по-большому? — спросил какой-то парень.

Надзиратель смерил его долгим взглядом.

— Экзамен длится двенадцать часов, — извиняющимся тоном добавил парень.

Надзиратель пожал плечами.

— Тогда постарайтесь не шуметь.

Рин слишком волновалась, чтобы позавтракать. Одна мысль о еде вызывала тошноту. Желудок и кишечник были пусты. Лишь разум наполнен, забит безумным количеством математических формул, поэм, научных трактатов и исторических дат, которые предстояло излить на экзаменационный лист. Она была готова.

Аудитория вмещала сотню абитуриентов. Столы выстроены аккуратными рядами по десять в каждом. На каждом столе — толстый экзаменационный буклет, чернильница и кисть для письма.

Во многих провинциях Никана для тысяч абитуриентов каждый год отводили целиком здание городской управы. Но городок Тикани в провинции Петух был всего лишь селом, населенным крестьянами. В Тикани больше нуждались в рабочих руках для полей, чем в отпрысках с университетским образованием. В Тикани для экзамена хватало и одной комнаты.

Рин вошла в нее с другими претендентами и заняла предназначенное ей место. Она задумалась о том, как абитуриенты выглядят сверху — аккуратные квадратики черных волос, одинаковые синие рубахи и коричневые деревянные столы. Представила многочисленные аудитории по всей стране, где все в нервном предвкушении смотрят на водяные часы.

Зубы Рин отбивали безумное стаккато, причем не от холода, и, вероятно, этот звук слышали все остальные. Она стиснула челюсти, но тогда дрожь побежала по рукам и коленям. Кисть для письма тряслась в ладони, разбрызгивая по столу черные кляксы.

Рин сжала кисть покрепче и написала свое имя на титульном листе буклета. «Фан Рунин».

Волновалась не только она. Судя по звукам, в дальних рядах кого-то уже вырвало.

Она стиснула пальцами бледные шрамы от ожогов на запястье и выдохнула. «Сосредоточься».

В углу тихо звякнули водяные часы.

— Начали, — сказал экзаменатор.

Зашелестела сотня экзаменационных буклетов, как будто разом вспорхнула стайка воробьев.

Два года назад, когда регистрационная палата Тикани постановила, что Рин исполнилось четырнадцать, ее вызвали к себе приемные родители.

Такое случалось редко. Обычно Фаны делали вид, что Рин не существует, пока для нее не находилось задания, а потом отдавали приказы, как собачонке. Запри лавку. Развесь белье. Отнеси пакет с опиумом соседям и не вздумай уходить, пока не сдерешь с них вдвое больше той суммы, которую заплатили мы.

В гостевом кресле восседала женщина, которую Рин никогда прежде не видела. Лицо было покрыто толстым слоем чего-то вроде белой рисовой муки, не считая островков цвета на губах и веках. Она была в ярко-лиловом платье с узором из цветов сливы, но фасон годился, скорее, для девушки вдвое моложе. Приземистая фигура переваливалась через боковины кресла, как мешок с зерном.

— Это та самая девочка? — спросила гостья. — Хм. Уж больно смуглая, инспектор и бровью не поведет, если вы слегка не прибавите цену.

У Рин возникло кошмарное подозрение о происходящем.

— Кто вы? — спросила она.

— Сядь, Рин, — велел дядюшка Фан.

Он твердо указал ей на стул. Рин тут же пустилась наутек. Тетушка Фан схватила ее за руку и притащила обратно. Последовала короткая схватка, тетушка Фан одолела Рин и толкнула ее к стулу.

— Я не пойду в бордель! — завопила Рин.

— Она не из борделя, дура, — огрызнулась тетушка Фан. — Сядь. Выкажи хоть каплю уважения свахе Лью.

Сваху Лью это нисколько не побеспокоило, по работе она часто сталкивалась с обвинениями в торговле секс-товаром.

— Тебе очень повезло, милая, — сказала она бодро и с наигранной лаской. — Хочешь узнать почему?

Рин вцепилась в край стула и уставилась на красные губы свахи.

— Нет.

Улыбка свахи Лью слегка потухла.

— Ну разве не милашка?

Оказалось, что после долгих и упорных поисков сваха Лью нашла в Тикани мужчину, желающего жениться на Рин. Это был богатый торговец, импортер свиных ушей и акульих плавников. Он уже дважды развелся и был втрое старше.

— Ну разве не чудесно? — просияла сваха Лью.

Рин бросилась к двери. Она не успела сделать и двух шагов, как тетушка Фан схватила ее за руку.

Рин знала, что за этим последует. Она приготовилась выдержать удар, тычки по ребрам, где не видно синяков. Но тетушка Фан только подтащила ее обратно к стулу.

— Веди себя прилично, — прошептала она, и стиснутые зубы обещали наказание, но не сейчас, не в присутствии свахи Лью.

Тетушка Фан не любила творить жестокости на людях.

Не знающая об этом сваха Лью прищурилась.

— Не бойся, милая. Это так чудесно!

Рин замутило. Она повернулась, чтобы посмотреть на приемных родителей, и постаралась говорить спокойно:

— Я думала, что нужна вам в лавке.

Почему-то больше ничего в голову не шло.

— Лавкой займется Кесеги, — ответила тетушка Фан.

— Кесеги всего восемь.

— Он скоро вырастет. — Глаза тетушки Фан блестели. — А твой будущий муж — как раз местный инспектор по импорту.

И тогда до Рин дошло. Фаны заключили простую сделку: сирота взамен на почти что монополию на черном рынке опиума в Тикани.

Дядюшка Фан глубоко затянулся из трубки и наполнил комнату густым тошнотворным дымом.

— Он богат. Ты будешь счастлива.

Нет, это Фаны будут счастливы. Они смогут импортировать опиум крупными партиями, не тратясь на взятки. Но Рин держала рот на замке — дальнейшие споры принесут только боль. Ясно, что Фаны выдадут ее замуж, даже если придется волоком тащить в супружескую постель.

Рин никогда не была им нужна. Они взяли ее только потому, что указ императрицы после Второй опиумной войны повелевал всем семьям меньше чем с тремя детьми усыновить сирот, которые иначе стали бы ворами и попрошайками.

А раз детоубийство в Тикани не приветствовалось, Фаны сделали Рин продавщицей и опиумным курьером, как только она научилась считать. И все же, несмотря на бесплатный труд, Фаны считали, что тратят на кормежку и содержание Рин слишком много. И теперь получили возможность избавиться от нее и этого финансового бремени.

Торговец может кормить и одевать Рин до конца ее дней, объяснила сваха Лью. Ей лишь надлежит окружить его нежностью, как положено хорошей жене, рожать детей и следить за домом (в котором, отметила сваха Лью, есть целых две уборные). Это самая лучшая сделка, на какую может рассчитывать военная сирота вроде Рин, без родни и связей.

Муж для Рин, деньги для свахи и наркотики для Фанов.

— Ух ты, — тихо выдохнула Рин. Пол под ее ногами ходил ходуном. — Прекрасно. Просто отлично.

Сваха Лью снова просияла.

Рин скрыла панику, стараясь дышать ровно, пока сваху не проводят из дома. Она низко поклонилась Фанам и, как преданная приемная дочь, поблагодарила за хлопоты, что добились для нее такого стабильного будущего.

Она вернулась в лавку, где проработала до темноты — принимала заказы, наполняла полки, отмечала новые заказы в книге.

Закавыка была в том, что приходилось очень аккуратно обращаться с цифрами при записи заказов. Так просто спутать девятку с восьмеркой. А еще проще — семерку с единицей.

Давно уже скрылось солнце, когда Рин вышла из лавки и заперла дверь.

Потом сунула пакет с краденым опиумом под рубаху и побежала.

— Рин? — Из двери библиотеки высунулся иссохший человек небольшого роста. — Великая черепаха! Что ты здесь делаешь? Льет как из ведра.

— Пришла вернуть книгу, — ответила она, протягивая влагонепроницаемый пакет. — А еще я выхожу замуж.

— Ясно. Что?! Входи.

Учитель Фейрик давал бесплатные уроки для крестьянских детей Тикани, в противном случае они выросли бы неграмотными. Рин доверяла ему больше, чем кому бы то ни было, и как никто другой понимала его слабости.

А потому он стал важной вехой в плане побега.

— Ваза пропала, — заметила она, оглядев тесную библиотеку.

Учитель Фейрик разжег камин и закрыл его шторкой. Потом жестом пригласил Рин сесть.

— Неудачная игра. Да и весь вечер.

Учитель Фейрик имел пагубное пристрастие к «Дивизионам» — чрезвычайно популярной игре в игорных притонах Тикани. Но хуже всего то, что он был плохим игроком.

— Бессмыслица какая-то, — заявил учитель Фейрик, когда Рин поведала ему новости о свахе. — С чего бы Фанам выдавать тебя замуж? Ты же их бесплатная рабочая сила!

— Да, но они решили, что я буду полезнее в постели инспектора по импорту.

— Вот же мерзавцы! — возмутился учитель Фейрик.

— Так вы поможете? — с надеждой спросила Рин.

Он вздохнул.

— Дорогая девочка, если бы твои родители отправили тебя учиться в более юном возрасте, можно было бы об этом подумать… Я рассказал Фанам о твоем потенциале. Но сейчас ты говоришь о невозможном.

— Но…

Он поднял руку.

— Больше двадцати тысяч претендентов каждый год сдают кэцзюй, и только три тысячи поступают в академии. А из Тикани — всего несколько человек. Ты будешь соревноваться с детьми из богатых семей — семей торговцев и людей благородного сословия, которые всю жизнь учились.

— Но ведь я брала у вас уроки. Неужели экзамен такой сложный?

Учитель хмыкнул:

— Ты умеешь читать и пользоваться счетами. Этого недостаточно, чтобы сдать кэцзюй. Для этого экзамена требуются глубокие знания истории, математики, логики и классической литературы…

— Четыре благородных предмета, я знаю, — нетерпеливо проговорила она. — Но я быстро схватываю. Я знаю больше иероглифов, чем большинство взрослых деревни. Уж точно больше Фанов. Я могу догнать других учеников, если вы только позволите мне попробовать. Мне даже не нужны уроки. Только книги.

— Читать книги — это одно, — сказал учитель Фейрик. — А подготовка к кэцзюй требует полного погружения. Мои ученики посвящают этому всю жизнь, по девять часов в день, семь дней в неделю. А ты вместо этого работаешь в лавке.

— Я могу заниматься и в лавке, — возразила Рин.

— Разве у тебя там нет обязанностей?

— Я умею делать несколько дел одновременно.

Учитель скептически оглядел Рин, а потом покачал головой.

— У тебя есть только два года. Ничего не выйдет.

— Но у меня нет другого выхода, — выкрикнула она.

В Тикани незамужняя девушка вроде Рин стоила не дороже петуха. Она могла бы стать служанкой в богатом доме — если бы подкупила нужных людей. А иначе только два пути — проституция или попрошайничество.

И это не преувеличение, как бы театрально ни звучало. Рин могла бы сбежать из города на украденный опиум, купив проезд в караване в какую-нибудь другую провинцию. Но куда ехать? У нее нет ни друзей, ни семьи, никто не придет на помощь, если ее похитят или ограбят. У нее нет никаких полезных умений. Она никогда не покидала Тикани и ничего не знает о выживании в крупном городе.

А если ее схватят с таким количеством опиума… Хранение опиума в империи считалось тяжким преступлением. Ее отволокут на городскую площадь и публично обезглавят, как очередную жертву безуспешной войны империи против наркотиков.

Есть только один выход. Нужно убедить учителя Фейрика.

Рин протянула книгу, которую пришла вернуть.

— Это Мэн-цзы, «Размышления об искусстве управления государством». Я держала ее всего три дня, верно?

— Да, — согласился учитель, сверившись с записями.

Рин вручила ему книгу.

— Прочитайте что-нибудь. Любой абзац.

Учитель Фейрик по-прежнему смотрел на нее скептически, но пролистал книгу до середины, чтобы порадовать Рин.

— Чувство сострадания — это принцип…

— Благотворительности, — закончила она. — Чувство стыда и негодования — основа праведности. Чувство скромности и почтительности — это основа… основа… э-э-э… уместности. Чувство правды и неправды — это основа приобретения знаний.

Он поднял брови.

— И что это значит?

— Понятия не имею, — призналась Рин. — Если честно, я совсем не понимаю Мэн-цзы. Просто запомнила наизусть.

Учитель Фейрик пролистал книгу до конца, выбрал еще один пассаж и прочитал:

— «Порядок присутствует в земном царстве, когда все знают свое место. Все знают свое место, когда выполняют предназначенные им роли. Рыба не пытается взлететь. Хорек не пытается плавать. Лишь когда каждая тварь уважает небесный порядок, может настать мир». — Он захлопнул книгу и поднял взгляд. — А как насчет этого? Ты понимаешь, о чем здесь?

Рин знала, что пытается сказать учитель Фейрик.

Никанцы считали, что каждому отведена своя роль, все с рождения занимают свое место в иерархии. Все под небесами занимает свое место. Принцы становятся наместниками, кадеты — военными, а девочки-сироты из Тикани должны довольствоваться тем, что предназначено девочкам-сиротам из Тикани. Кэцзюй вроде бы предназначен для того, чтобы выбирать лучших, но на самом деле лишь богачи имеют достаточно денег, чтобы оплатить детям учителей, необходимых для сдачи экзамена.

Ну и пошел он пропадом, этот небесный порядок! Если ей предназначено выйти замуж за старика, то Рин перепишет эту роль.

— Это значит, что я отлично запоминаю всякую чушь, — сказала она.

Учитель Фейрик ответил не сразу.

— У тебя нет эйдетической памяти, — наконец сказал он. — Я учил тебя читать. Я бы знал.

— Верно, — согласилась она. — Но я упряма, усердно занимаюсь и не хочу замуж, совсем не хочу. Мне потребовалось три дня, чтобы запомнить Мэн-цзы. Это короткая книга, так что для более длинных текстов понадобится неделя. Но сколько текстов в списке кэцзюй? Двадцать? Тридцать?

— Двадцать семь.

— Тогда я запомню все. Каждую книгу. Это все, что нужно для сдачи кэцзюй. Другие предметы не так трудны, заваливаются в основном на классической литературе. Вы сами говорили.

Учитель Фейрик прищурился, выражение его лица больше не было скептическим — он что-то прикидывал. Рин знала этот взгляд. Так он пытался рассчитать свои результаты в «Дивизионе».

В Никане успех учителя связан с его репутацией в зависимости от результатов кэцзюй. Если ученики поступают в академию, это привлекает новых. Больше учеников — больше денег, а для задолжавшего игрока вроде учителя Фейрика каждый новый ученик на счету. Если Рин поступит в академию, прилив новых учеников даст учителю Фейрику возможность покрыть самые неприятные долги.

— В этом году запись запоздала, верно? — поднажала Рин.

Учитель поморщился.

— В этом году засуха. Конечно, запись идет медленно. Не так уж много семей готовы оплатить учебу, если у их детей все равно мало шансов поступить.

— Но я могу поступить, — сказала Рин. — А когда поступлю, у вас будет сдавшая экзамен ученица. Как, по-вашему, это отразится на вашей школе?

Он покачал головой.

— Рин, я не могу брать с тебя деньги.

Это обрисовало вторую проблему. Рин собралась с духом и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ничего страшного. Я и не могу заплатить.

Учитель был явно разочарован.

— В лавке я ничего не зарабатываю, — сказала Рин, прежде чем он смог вставить хоть слово. — Товар не мой. Я не получаю жалованье. Мне нужно, чтобы вы бесплатно помогли мне подготовиться к кэцзюй и в два раза быстрее, чем учите остальных.

Учитель Фейрик снова покачал головой.

— Моя дорогая девочка, я не могу, это… это…

Пришло время разыграть последнюю карту. Рин вытащила из-под стула кожаную сумку и водрузила ее на деревянный стол со звучным шлепком.

Взгляд учителя Фейрика с воодушевлением последовал за ее рукой, когда Рин вытащила из сумки тяжелый пакет со сладким запахом. Потом еще один. И еще один.

— Превосходный опиум на шесть лянов, — невозмутимо объявила она.

Такую сумму учитель Фейрик зарабатывал за полгода.

— Ты украла его у Фанов, — с сомнением произнес он.

Рин пожала плечами.

— Контрабанда — непростое занятие. Фаны знают, чем рискуют. Товар постоянно пропадает. Вряд ли они станут жаловаться судье.

Учитель потеребил длинные усы.

— Мне не хотелось бы перебегать дорогу Фанам.

Он имел причины для страха. Жители Тикани предпочитали не ссориться с тетушкой Фан, если заботились о своем благополучии. Она была терпелива и непредсказуема, как змея. Могла годами таить обиду, а потом ударить с хорошо рассчитанной дозой яда.

Но Рин позаботилась о том, чтобы замести следы.

— На прошлой неделе власти в порту конфисковали одну поставку, — объяснила Рин. — А у нее пока что не было времени проверить запасы. Я просто помечу эти пакеты как утерянные. Она их не отследит.

— Но они могут тебя поколотить.

— Не слишком сильно, — пожала плечами Рин. — Они не выдадут замуж поврежденный товар.

Учитель Фейрик с жадностью уставился на сумку.

— Договорились, — наконец сказал он и потянулся за опиумом.

Рин отодвинула пакет.

— Четыре условия. Первое — вы меня обучаете. Второе — обучаете бесплатно. Третье — вы не курите во время урока. И четвертое, если скажете кому-нибудь, где вы это достали, я сообщу кредиторам, где вас искать.

Учитель Фейрик долгую секунду смотрел на Рин, а потом кивнул.

Она откашлялась.

— А еще я хочу взять эту книгу себе.

Он криво улыбнулся:

— Из тебя вышла бы отвратительная проститутка. Никакого обаяния.

— Нет, — сказала тетушка Фан. — Ты нужна в лавке.

— Я буду учиться по ночам, — возразила Рин. — Или в перерыве.

Лицо отдраивающей сковородку тетушки Фан скривилось. В тетушке Фан все было грубым и резким — выражение лица, открытое нетерпение и раздражение, красные от уборки и стирки пальцы, хриплый голос, когда она орала на Рин, своего сына Кесеги, наемных контрабандистов или дядюшку Фана, лежащего без движения в заполненной дымом комнате.

— Что ты ему обещала? — подозрительно спросила она.

Рин окаменела.

— Ничего.

Тетушка Фан грохнула сковородкой о стол. Рин съежилась, испугавшись, что ее кража раскрыта.

— Что плохого в замужестве? — спросила тетушка Фан. — Я вышла за твоего дядю, когда была моложе, чем ты сейчас. Все девушки в деревне выйдут замуж до семнадцати лет. Думаешь, ты чем-то лучше?

Рин почувствовала такое облегчение, что пришлось напомнить себе — надо выглядеть пристыженной.

— Нет, не думаю.

— Думаешь, это так плохо? — Голос тетушки Фан стал подозрительно тихим. — В чем дело? Ты что, боишься делить с ним постель?

Рин об этом даже не задумывалась, но теперь от одной мысли в горле встал комок.

Губы тетушки Фан изогнулись в подобии веселья.

— Хуже всего в первую ночь, не буду отрицать. Сунь в рот тряпку, чтобы не прикусить язык. И не кричи, если только он не захочет. Не поднимай головы и делай, что он скажет, превратись в его немую домашнюю рабыню, пока он не начнет тебе доверять. А когда начнет, пичкай его опиумом. Сначала понемногу, хотя сомневаюсь, что прежде он никогда не курил. А с каждым днем давай все больше и больше. Давай по ночам, сразу, как он с тобой закончит, так что он всегда будет связывать опиум с удовольствием и властью. Давай ему все больше и больше, пока он не обретет зависимость и от опиума, и от тебя. Пусть разрушит свое тело и разум. Да, ты будешь замужем за живым трупом, зато получишь все его богатство, имущество и власть. — Тетушка Фан наклонила голову. — И будет ли тогда так же неприятно делить с ним постель?

Рин затошнило.

— Но я…

— Или ты боишься рожать? — Тетушка Фан вздернула голову. — Есть способ убивать младенцев в утробе. Ты же работаешь в аптеке. Сама знаешь. Но ты должна дать ему хотя бы одного сына. Сцементировать свою позицию первой жены, чтобы он не отдал все деньги наложнице.

— Но я этого не хочу, — выдохнула Рин.

Не хочу быть похожей на вас.

— Да кому какое дело, чего ты хочешь? — мягко сказала тетушка Фан. — Ты сирота войны. У тебя нет ни родителей, ни положения, ни связей. Тебе повезло, что инспектору плевать на красоту, ему нужна только молодость. Это лучшее, что я могу тебе предложить. Другого шанса не будет.

— Но кэцзюй…

— Но кэцзюй, — передразнила ее тетушка Фан. — Откуда ты этого набралась? Неужели думаешь, что поступишь в академию?

— Да, думаю. — Рин выпрямилась и попыталась придать словам уверенности. Успокойся. Ты можешь на нее надавить. — Вы мне разрешите. Потому что иначе власти могут спросить, откуда поступает опиум.

Тетушка Фан изучала ее долгую секунду.

— Жить надоело? — спросила она.

Рин знала, что это не простая угроза. Тетушка Фан предпочитала подчищать за собой следы. Рин уже видела, как она это делает. Всю жизнь Рин пыталась не вставать у тетушки на пути.

Но теперь пришло время бороться.

— Если я исчезну, учитель Фейрик расскажет властям, что со мной случилось, — сказала она. — И сыну вашему расскажет.

— Кесеги наплевать, — фыркнула тетушка Фан.

— Я воспитывала Кесеги. Он меня любит, — сказала Рин. — И вы его любите. И не хотите, чтобы он узнал, чем вы занимаетесь. Вот почему вы не посылаете его в лавку. Вот почему велите мне не выпускать его из комнаты, когда встречаетесь с контрабандистами.

Это решило дело. Тетушка Фан уставилась на нее с открытым ртом и раздувающимися ноздрями.

— Разрешите мне хотя бы попробовать, — взмолилась Рин. — От вас не убудет, если я стану учиться. Если я сдам экзамен, вы от меня избавитесь, а если провалю, у вас по-прежнему будет невеста.

Тетушка Фан схватила сковородку. Рин машинально напряглась, но тетушка Фан снова начала яростно надраивать сковородку.

— Если будешь заниматься в лавке, я тебя вышвырну, — заявила тетушка Фан. — Это не должно дойти до инспектора.

— Договорились, — солгала Рин сквозь зубы.

Тетушка Фан фыркнула:

— А что будет, если ты поступишь? Кто заплатит за обучение? Твой дорогой бедняк-учитель?

Рин задумалась. Она надеялась, что Фаны отдадут ей приданое в качестве денег на обучение, но теперь поняла, как глупо было на это рассчитывать.

— Обучение в Синегарде бесплатное, — заявила она.

Тетушка Фан громко рассмеялась:

— В Синегарде! Ты что, собралась сдавать экзамен в Синегард?

Рин вздернула подбородок.

— Да.

Военная академия в Синегарде была самым престижным учебным заведением в империи и готовила будущих генералов и государственных деятелей. В нее редко попадали выходцы с сельского юга, если вообще попадали.

— Да ты свихнулась, — снова фыркнула тетушка Фан. — Ладно, учись, если охота. Сдавай кэцзюй. Но если провалишься, то выйдешь замуж за инспектора. И с благодарностью.

Той ночью при украденной свече на полу тесной спальни, которую она делила с Кесеги, Рин открыла первую книгу для кэцзюй.

На кэцзюй экзаменовали по Четырем благородным предметам: истории, математике, логике и классической литературе. Имперская бюрократия в Синегарде считала эти предметы основополагающими для развития ученого и государственного мужа. Рин придется выучить их к шестнадцатому дню рождения.

Она составила плотное расписание: по две книги еженедельно, и каждый день менять предметы. Каждый вечер она закрывала лавку и бежала к учителю Фейрику, а оттуда возвращалась домой, нагруженная новыми книгами.

Историю было выучить легче всего. История Никана представляла собой крайне занимательную сагу из постоянных войн. Империя возникла тысячелетие назад благодаря могучему мечу безжалостного Красного императора, уничтожившего разбросанные по континенту монашеские сообщества и собравшего единое государство невиданного размера. Впервые жители Никана ощутили себя единым народом. Красный император создал единый никанский язык, единые меры весов и размеров и построил дороги, объединившие обширную территорию.

Правда, новорожденная Никанская империя не пережила императора. В последующий Период сражающихся царств его многочисленные наследники превратили страну в кровавое месиво и разделили Никан на двенадцать воюющих провинций.

С тех пор огромная страна много раз объединялась, покорялась, разделялась и снова объединялась. Никан воевал и с ханами Глухостепи, и с высокими чужаками с Запада из-за большого моря. И каждый раз Никан оказывался слишком огромным, чтобы иностранная оккупация продлилась долго.

Из всех завоевателей ближе всех к успеху оказалась Федерация Муген. Островная страна атаковала Никан в то время, когда внутренние распри между провинциями достигли пика. Потребовалось две Опиумных войны и пятьдесят лет кровавой оккупации, чтобы Никан отвоевал независимость.

Императрица Су Дацзы, последний член триумвирата, захватившего власть в государстве во время Второй опиумной войны, теперь правила двенадцатью провинциями, но так и не сумела добиться такого же единства, как Красный император.

История показала, что империю Никан невозможно покорить. Но страна оставалась нестабильной и раздробленной, а текущий мирный период вряд ли продлится долго.

Из истории своей страны Рин усвоила, что в Никане постоянны только войны.

Второй предмет, математика, оказался изнурительным. Не особо сложным, но утомительным и скучным. Кэцзюй ставил целью найти не математических гениев, а людей, способных заниматься государственными финансами и счетными книгами. Рин вела счетные книги Фанов с тех пор, как научилась считать. У нее был прирожденный талант жонглировать в голове большими числами. Ей пришлось приноровиться к абстрактным тригонометрическим теоремам, которые, как она поняла, нужны для морских сражений, но позже Рин понравилась их четкость.

Третий предмет, логика, оказался для нее совершенно чуждым. На кэцзюй предлагались логические загадки. Рин попрактиковалась на пробных задачах. Первый вопрос гласил: «Ученый, путешествующий по наезженной дороге, миновал грушу. На дереве было так много плодов, что ветки сгибались под их тяжестью. Но он не собрал груши. Почему?»

Потому что это не груша, тут же решила Рин. Потому что дерево принадлежит тетушке Фан, и она размозжит путешественнику голову лопатой. Но эти ответы не содержали ни морали, ни условий загадки. Ответ должен содержаться в самом вопросе. Должна быть какая-то ловушка, противоречие в условиях.

Рин долго размышляла, прежде чем ее осенило: если по дороге ездит много людей, то с фруктами что-то не так.

Чем больше она тренировалась, тем больше рассматривала вопросы как игру. И разгадывать их было очень интересно. Рин чертила в пыли диаграммы, изучала структуры силлогизмов и запоминала часто встречающиеся логические ловушки.

Самым трудным предметом оказалась классическая литература. Она была исключением из расписания — классиков Рин изучала каждый день.

В этой секции кэцзюй требовалось процитировать, проанализировать и сравнить тексты из списка двадцати семи книг, написанных не на современном языке, а на старониканском, печально знаменитом непредсказуемыми грамматическими конструкциями и сложным произношением. Книги содержали поэмы, философские трактаты и эссе по искусству управления государством авторства легендарных ученых Никана. Предполагалось, что они должны очертить мораль и характер будущего государственного деятеля. И все эти книги без исключения были безнадежно запутанными.

В отличие от логики и математики Рин так и не сумела понять классиков. Это требовало базовых знаний, которые большинство учеников накапливали с тех пор, как научились читать. За два года Рин предстояло освоить то, что другие учили пять полных лет.

И для этого она выработала необычную систему запоминания.

Бродя по старым стенам, окружающим Тикани, она читала книги задом наперед. Декламировала скороговоркой, перепрыгивая по сваям через озеро. Бормотала себе под нос в лавке, раздраженно огрызаясь, когда покупатели что-то просили. Она не разрешала себе заснуть, пока не повторит дневной урок без запинки. Она просыпалась, шепча классические тексты, и это пугало Кесеги, который решил, что она одержима призраками. В каком-то смысле так и было — Рин снилось, как давно умершие люди читают старинные поэмы, и она просыпалась в холодном поту, когда не могла их правильно вспомнить.

«Небесный Путь влечет по кругу, не воздвигая преград, и потому все сущее свершает в нем свою судьбу. Путь предков влечет по кругу, не воздвигая преград, и потому весь мир ему покорен. Путь мудрецов влечет по кругу, не воздвигая преград, и потому все живое в пределах морей ему послушно».

Рин отложила трактат Чжуан-цзы и нахмурилась. Она не только не имела понятия, о чем пишет Чжуан-цзы, но и не могла разобраться, зачем писать с таким раздражающим многословием.

Из прочитанного Рин понимала не много. Даже ученым с горы Юэлу непросто было понимать классиков, а Рин и подавно не стоило рассчитывать самостоятельно найти смысл в этих текстах. А поскольку времени, чтобы глубоко покопаться в этих книгах, у нее не было, и она не сумела придумать мнемоническую систему для запоминания, то пришлось просто зазубрить книги слово в слово в надежде, что этого хватит.

Она повсюду ходила с книгой. Училась за едой. А когда уставала, воображала картины самого страшного будущего.

Вот ты идешь по проходу в платье не по фигуре. Ты дрожишь. А в конце ждет он. Смотрит на тебя, как на сочную, откормленную свинью, кусок мраморного мяса, которое он купил. По его сухим губам текут слюни. Во время всей трапезы он не сводит с тебя взгляда. А когда она закончена, несет тебя в спальню. Толкает на простыни.

Она содрогнулась и зажмурилась. А когда открыла глаза, нашла нужное место на странице.

К пятнадцатому дню рождения в голове Рин содержался обширный запас древней никанской литературы, и большую часть она могла процитировать наизусть. Но по-прежнему совершала ошибки — пропускала слова, путала сложные грамматические конструкции и меняла порядок слов.

Она знала, что для экзамена в педагогическую или медицинскую академию этого вполне достаточно. Рин подозревала, что может даже поступить к ученым на горе Юэлу, где самые блестящие умы Никана создавали впечатляющую литературу и размышляли над загадками природы.

Но Рин не могла себе позволить эти академии. Ей нужно сдать экзамен в Синегард. Причем попасть в число лучших не только в своей деревне, но и в стране. А иначе два года учебы потрачены впустую.

Память должна быть идеальной.

Рин перестала спать.

Глаза покраснели и распухли. Голова гудела от бесконечной зубрежки. Однажды вечером, когда Рин зашла к учителю Фейрику за новыми книгами, она никак не могла сфокусировать взгляд. Уставилась куда-то мимо учителя. Его слова проплывали над головой, как облака, Рин едва осознавала его присутствие.

— Рин. Посмотри на меня.

Она резко выдохнула и усилием воли сфокусировала взгляд на неясной форме.

— Как у тебя дела? — спросил он.

— У меня не получится, — прошептала она. — Осталось только два месяца, я не успею. Все выскакивает из головы так же быстро, как и вливается в нее.

Ее дыхание участилось.

— Ох, Рин…

И тут из нее полились слова. Она говорила быстро, не задумываясь.

— А что будет, если я не пройду? Если в конце концов выйду замуж? Наверное, я его убью. Задушу во сне. Тогда я унаследую его состояние? Это нормально? — Она истерически засмеялась. По щекам катились слезы. — Это проще, чем травить его опиумом. Никто и не узнает.

Учитель Фейрик быстро встал и поставил перед ней стул.

— Сядь, дитя.

Рин задрожала.

— Я не могу. До завтра мне нужно закончить трактат Фу-цзы.

— Сядь, Рунин.

Она опустилась на стул.

Учитель Фейрик сел напротив и взял ее за руки.

— Я расскажу тебе историю, — сказал он. — Однажды, не так давно, жил один мальчик, выходец из бедной семьи. Он был слишком слаб для долгой работы в поле, и чтобы обеспечить родителей в старости, мог только получить государственную должность с щедрым жалованьем. Для этого он поступил в академию. На последние сбережения он купил учебники и зарегистрировался на кэцзюй. Он очень уставал, потому что целый день трудился в поле, а учился по ночам.

Глаза Рин закрылись. Плечи отяжелели, она подавила зевок.

Учитель Фейрик щелкнул перед ней пальцами.

— Тому мальчику нужно было найти способ, чтобы не заснуть. Он приколол конец своей косички к потолку, так что каждый раз, стоило ему клюнуть носом, как волосы на голове натягивались, и его пробуждала боль. — Учитель Фейрик дружелюбно улыбнулся. — Ты почти готова, Рин. Осталось еще чуть-чуть. Пожалуйста, не убивай своего мужа.

Но она уже не слушала.

— Боль заставила его сосредоточиться, — сказала она.

— Вообще-то, суть не в этом…

— Боль заставила его сосредоточиться, — повторила Рин.

Боль и ее заставит сосредоточиться.

И Рин поставила свечу рядом с книгами так, чтобы та капнула горячим воском на руку, если Рин уснет. Когда от боли глаза наполнялись слезами, Рин вытирала их и продолжала заниматься.

В день экзамена ее руки были покрыты шрамами от ожогов.

Позже учитель Фейрик спросил ее, как прошел экзамен. Она не могла рассказать. Через несколько дней Рин уже не помнила те кошмарные, выматывающие часы. В памяти образовался провал. Она пыталась вспомнить, как отвечала на тот или иной вопрос, но мозг сжимался и не позволял оживить воспоминания.

Да она и не хотела их оживлять. Ей не хотелось к этому возвращаться.

Все семь дней, пока не объявили результаты. Все экзаменационные листы в провинции проверили дважды и трижды.

Для Рин эти дни были невыносимыми. Она почти не спала. Два предыдущих года она заполняла дни неистовой учебой. А теперь ей стало нечем заняться — будущее выскальзывало из рук, и от этого понимания она чувствовала себя еще хуже.

Своим нетерпением она всех выводила из себя. Совершала ошибки в лавке. Устроила неразбериху на складе. Огрызалась на Кесеги и ругалась с Фанами чаще, чем следовало.

Она не раз подумывала украсть еще одну порцию опиума и выкурить его. Рин слышала, что некоторые женщины деревни кончали с собой, проглатывая сразу всю порцию. И темными ночами она подумывала и об этом.

Все вокруг происходило в замедленном темпе. Рин двигалась машинально, словно по воле ветра, вся ее жизнь зависела от единственной оценки.

Она размышляла, не составить ли план побега на всякий случай, если все-таки не сдаст экзамен. Но мозг отказывался об этом думать. Она просто не могла думать о жизни после кэцзюй, потому что и не было никакой жизни после кэцзюй.

Рин пришла в такое отчаяние, что впервые в жизни начала молиться.

Фаны были далеки от религии. Они изредка посещали деревенский храм, главным образом, чтобы передать пакетики с опиумом перед золотым алтарем.

И в пренебрежении к религии они были не одиноки. Когда-то монастыри имели даже большее влияние на страну, чем сейчас наместники, но потом по континенту прошел Красный император в славном стремлении к объединению, оставив после себя лишь перерезанных монахов и пустые храмы.

Монастыри исчезли, но остались многочисленные боги, представляющие все аспекты жизни — от любви и войны до таких бытовых забот, как кухня и домашнее хозяйство. Кое-где эти традиции еще хранились преданными почитателями, вынужденными скрываться, но для большинства жителей Тикани посещение храмов превратилось в привычку. Никто на самом деле не верил — по крайней мере, никто в этом не признавался. Боги для никанцев были реликтами прошлого из мифов и легенд, не больше.

Но Рин решила использовать все возможности. Однажды она выбралась из лавки пораньше и преподнесла Четырем богам дары из булочек и жареного корня лотоса.

В храме стояла тишина. В полдень Рин оказалась в нем в одиночестве. Четыре статуи безмолвно взирали на нее крашеными глазами. Рин задумалась. Она точно не знала, которой нужно молиться.

Конечно, она знала их имена — Белый тигр, Черная черепаха, Лазоревый дракон и Багряная птица. А еще знала, что они представляют четыре части света, но составляют лишь малую часть обширного пантеона богов, которым поклоняются в Никане. В храме также имелись алтари менее значительных богов-хранителей, свитки с их изображениями висели на стенах.

Так много богов. Какой из них отвечает за оценки на экзаменах? Какой бог покровительствует незамужним продавщицам, желающим изменить свою судьбу?

Она решила помолиться сразу всем.

— Если вы существуете, если вы там, помогите мне. Помогите выбраться из этой дыры. А если не сумеете, то хотя бы устройте инспектору сердечный приступ.

Она оглядела пустой храм. Что дальше? Рин всегда воображала, что при молитве недостаточно просто сказать что-то вслух. Она заметила у алтаря несколько неиспользованных палочек с благовониями. Зажгла одну, окунув в лампаду, и помахала ей в воздухе.

Может, так дым улетит к богам? Или она сама должна вдохнуть благовония? Рин как раз поднесла горящий конец к носу, и тут из-за алтаря появился хранитель.

Они уставились друг на друга.

Рин медленно отодвинула палочку от носа.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я молюсь.

— Пожалуйста, уходи, — сказал хранитель.

Результаты экзаменов должны были вывесить в полдень перед экзаменационным залом.

Рин рано закрыла лавку и за полчаса до этого события пошла в город с учителем Фейриком. У столба уже собралась толпа, они нашли тенистый уголок в сотне метров от столба и стали ждать.

Собралось так много людей, что Рин не могла разглядеть, как вывешивают списки, но поняла это, потому что поднялся крик и толпа бросилась вперед, неся с собой и Рин с учителем Фейриком.

Сердце Рин колотилось так быстро, что она едва могла дышать. Она не видела ничего, кроме людских спин. Казалось, ее вот-вот стошнит.

Когда они наконец-то пробились вперед, Рин долго не могла найти свое имя. Она изучила нижнюю половину списка, едва осмеливаясь дышать. Уж конечно, она не могла попасть в первую десятку.

Но нигде не видела Фан Рунин.

И лишь взглянув на учителя Фейрика и заметив его слезы, она поняла, что случилось.

Ее имя стояло самым первым. Она не просто вошла в первую десятку. Она стала лучшей во всей деревне. Во всей провинции.

Она подкупила учителя. Украла опиум. Жгла себе кожу, лгала приемным родителям, забросила обязанности в лавке и нарушила брачные обязательства.

И теперь отправится в Синегард.

Глава 2

В последний раз, когда студент из Тикани поехал в Синегард, городской глава устроил трехдневный фестиваль. Слуги носили по улицам корзины с фасолевыми кексами и кувшины с рисовым вином. Ученик, племянник городского главы, отбыл в столицу под приветственные крики пьяных крестьян.

В этом году знать Тикани была выбита из колеи тем, что только сирота из лавки получила место в Синегарде. В экзаменационный центр послали несколько анонимных запросов. Когда Рин вошла в здание городской управы, чтобы зарегистрироваться, надзиратели битый час пытались выудить у нее признание в обмане.

— Вы правы, — сказала она. — Я получила ответы от администратора экзамена. Обольстила его своим соблазнительным юным телом. Вы меня поймали.

Надзиратели не могли поверить, что девочка, официально не посещавшая школу, могла сдать кэцзюй.

Она показала шрамы от ожогов.

— Мне нечего вам сказать, потому что я никого не обманула. И у вас нет доказательств обратного. Я готовилась к экзамену. Истязала себя. Читала до рези в глазах. Вы меня не запугаете, я не признаюсь, потому что говорю правду.

— Подумай о последствиях, — рявкнула надзирательница. — Ты понимаешь, насколько они серьезны? Мы можем аннулировать твою оценку и отправить тебя в тюрьму. Ты умрешь, прежде чем сумеешь выплатить все штрафы. Но если признаешься, мы спустим дело на тормозах.

— Нет, это вы подумайте о последствиях, — огрызнулась Рин. — Если вы аннулируете мои оценки, это значит, что простая продавщица достаточно умна, чтобы обойти ваши знаменитые препоны для списывания. То есть вы не выполнили свою работу. Уверена, городской глава будет счастлив возложить вину на вас, вне зависимости от того, был ли обман на самом деле или нет.

Неделю спустя с нее сняли все обвинения. Городской глава официально объявил, что произошла ошибка. Он не назвал Рин обманщицей, но и не признал ее оценку. Надзиратель велел Рин уехать тайно, угрожая в противном случае задержать ее в Тикани.

Рин знала, что он блефует. Поступление в академию Синегарда равнозначно получению вызова от императорского двора, и если власти провинции будут чинить Рин препятствия, их обвинят в государственной измене. Вот почему и Фаны не мешали ей уехать, как бы им ни хотелось выдать ее замуж.

Рин не нуждалась в подтверждении оценки в Тикани — ни от главы города, ни от знатных семейств. Она уезжала, она нашла выход, и только это имело значение.

Формы были заполнены, письма отправлены. Рин надлежало приехать в Синегард в начале следующего месяца.

Прощание с Фанами по понятным причинам было коротким. Никто не притворялся, что будет тосковать.

Лишь Кесеги, сводный брат Рин, по-настоящему расстроился.

— Не уезжай, — хныкал он, цепляясь за ее походный плащ.

Рин присела и крепко обняла Кесеги.

— Я бы все равно тебя покинула, — сказала она. — Если бы не уехала в Синегард, то перебралась бы в дом мужа.

Кесеги не хотел ее отпускать. Он что-то жалобно мямлил.

— Не оставляй меня с ней.

У Рин сжалось сердце.

— У тебя все будет хорошо, — прошептала она ему на ухо. — Ты же мальчик. И ее сын.

— Но так нечестно.

— Такова жизнь, Кесеги.

Кесеги захныкал, но Рин высвободилась из его тисков и встала. Он обхватил ее за талию, но Рин оттолкнула его — сильнее, чем намеревалась. Кесеги качнулся, а потом громко заплакал.

Рин отвернулась от залитого слезами лица и сделала вид, что завязывает дорожную сумку.

— Ох, да заткнись ты.

Тетушка Фан схватила Кесеги за ухо и дергала, пока плач не прекратился. Она сердито взглянула на Рин, стоящую в дверях в простой дорожной одежде. Близилось к концу лето, и Рин надела легкую хлопковую рубаху и изношенные сандалии. В потрепанной сумке через плечо она несла единственную смену одежды. Туда же Рин сунула и томик Мэн-цзы, набор кистей для письма (подарок учителя Фейрика) и кошелек. В этой сумке лежало все ее имущество.

Тетушка Фан скривила губы.

— В Синегарде тебя живьем сожрут.

— Я рискну, — отозвалась Рин.

К облегчению Рин, городская управа выдала ей два ляна на проезд — глава города был вынужден подчиниться требованию императорского двора и покрыть расходы. За полтора ляна Рин и учитель Фейрик купили два места в караване, идущем на север, в столицу.

— Во времена Красного императора невеста вместе с приданым могла путешествовать без сопровождения от самого южного края провинции Петух до самого северного уголка гор Удан, — не мог удержаться от лекции учитель Фейрик, когда они садились в повозку. — А в наши дни даже одинокий солдат не пройдет и двух миль.

Уже давно гвардия Красного императора не патрулировала горы Никана. Одинокого путника на многочисленных дорогах империи могли ограбить, убить или даже съесть. Иногда и то, и другое, и третье. И необязательно в таком порядке.

— Вы платите не просто за место в повозке, — сказал предводитель каравана, сунув монеты в карман. — Это плата за охрану. Наши люди — лучшие в своем деле. Если наткнемся на «Оперу», они сами нас испугаются.

«Опера красной джонки» была религиозной группой, состоящей из бандитов и отщепенцев, которые после Второй опиумной войны покушались на жизнь императрицы. Теперь они остались только в легендах, но еще царили в воображении жителей Никана.

— «Опера»? — Учитель Фейрик рассеянно потеребил бороду. — Я уже много лет о них не слышал. Они еще существуют?

— В последние лет десять притихли, но говорят, их видели у гряды Кухонин. Если повезет, мы о них не услышим. — Предводитель каравана поправил пояс. — Пойду погружу ваши вещи. Хочу отправиться в путь до жары.

Караван провел в пути три недели, раздражающе медленно пробираясь на север. Учитель Фейрик всю дорогу скармливал Рин истории о своих приключениях в Синегарде много лет назад, но потрясающие воображение описания города лишь подстегивали ее нетерпение.

— Столица стоит у подножия гор Удан. Дворец и академия построены на склоне, но остальной город лежит в долине внизу. Порой в туманный день, когда стоишь на гребне, кажется, будто ты забрался выше облаков. Один лишь столичный рынок больше всего города Тикани. Там легко можно заблудиться. Ты увидишь там музыкантов, играющих на тыквенных трубах, уличных торговцев, которые могут поджарить блин в виде твоего имени, каллиграфов, за два медяка нарисующих опахало прямо у тебя на глазах. Кстати, о деньгах. Нужно где-то их поменять.

Учитель Фейрик похлопал по карману, где хранил остаток денег на проезд.

— А разве на севере не принимают ляны и медяки? — спросила Рин.

Учитель Фейрик хмыкнул:

— Ты ведь никогда не покидала Тикани, верно? В империи в ходу, наверное, двадцать разных монет — черепашьи панцири, ракушки-каури, золото, серебро, медь… У каждой провинции свои деньги, потому что они не доверяют имперской бюрократии с поставками монет, а у самых крупных провинций — по два-три вида денег. В качестве стандарта везде принимают только серебряные монеты Синегарда.

— И сколько мы получим взамен на эти? — спросила Рин.

— Немного. Но чем ближе подъедем к городу, тем хуже будет обменный курс. Лучше сделать это еще в провинции Петух.

Учитель Фейрик не уставал предупреждать Рин об опасностях столицы:

— Всегда держи деньги в переднем кармане. Воры в Синегарде отчаянные и дерзкие. Однажды я схватил ребенка, когда он запустил руку мне в карман. И даже после этого он дрался за мою монету. Все попытаются тебе что-нибудь продать. Услышав стряпчего-зазывалу, смотри вперед и делай вид, что не слышала, иначе он будет преследовать тебя целый день. Им за это платят. Держись подальше от винных лавок. Если кто-то будет предлагать тебе кувшин вина из сорго меньше чем за одну монету, это поддельный напиток.

— Как можно подделать спиртное? — поразилась Рин.

— Смешать сорговое вино с метанолом.

— С метанолом?

— Древесным спиртом. Он ядовит, от большого количества ты ослепнешь. — Учитель Фейрик погладил бороду. — И держись подальше от уличных торговцев соевым соусом. Некоторые вместо кислоты добавляют в него человеческие волосы, чтобы обошелся дешевле. Я слышал, что волосы находят и в хлебе, и в лапше. Хм… в общем, лучше вообще не притрагиваться к уличной еде. Тебе продадут блинчики на завтрак по медяку за штуку, но жарят их в масле из сточной канавы.

— Из сточной канавы?

— Это масло собирают прямо на улице. Большие рестораны сливают остатки в канаву. Уличные продавцы процеживают его и используют.

Рин замутило.

Учитель Фейрик дернул Рин за одну из крепких кос.

— Лучше отрежь их, прежде чем доберешься до академии.

Рин отдернула косы.

— Женщины в Синегарде не отращивают волосы?

— Женщины в Синегарде так лелеют свои волосы, что пьют сырые яйца для сохранения блеска волос. Дело не в эстетике. Не хочу, чтобы тебя затащили за косы в переулок. Тогда никто о тебе не услышит, пока через несколько месяцев ты не очутишься в борделе.

Рин с тоской посмотрела на косы. Она была слишком смуглой и костлявой, чтобы считаться красивой, но всегда считала длинные и густые волосы своим лучшим достоянием.

— Это обязательно?

— В академии тебя наверняка все равно заставят постричься, — сказал учитель Фейрик. — Да еще возьмут за это плату. А цирюльники в Синегарде недешевы. — Он погладил бороду, обдумывая дальнейшие предостережения. — И смотри не нарвись на фальшивые деньги. Серебряная монета — не настоящая имперская, если десять раз подряд не упадет на сторону с Красным императором. Если увидишь, что кто-то лежит на улице, но никаких ран не заметно, не помогай ему. Тебе скажут, что это ты его толкнула, отволокут в суд и наложат такой штраф, что сдерут последнюю рубаху. И держись подальше от игорных домов. — Голос учителя Фейрика погрустнел. — С игроками нужно держать ухо востро.

Рин начала понимать, отчего он покинул Синегард.

Но никакие слова учителя Фейрика не могли погасить ее предвкушение. Даже наоборот, ей еще больше хотелось побыстрее приехать. Она не станет чужой в Синегарде. Не будет питаться на улицах или жить в городских трущобах. Ей не придется драться за объедки или побираться. Она уже добилась определенного положения. Ученица самой престижной академии во всей империи. Уж, конечно, это оградит от опасностей города.

Тем же вечером Рин отрезала косы ржавым ножом, одолженным у охранника каравана. Она чиркнула лезвием поближе к уху, насколько осмелилась, и резала туда-сюда, пока коса не свалилась. Это заняло больше времени, чем рассчитывала Рин. Закончив, она уставилась на два толстых каната волос, лежащие на коленях.

Она подумывала их сохранить, но потом решила, что для этого нет причин. Это просто мертвые волосы. На севере их и не продашь — Синегард славился тонкими и шелковистыми волосами, там не нужны грубые космы крестьянки из Тикани. Рин вышвырнула их из повозки на пыльную дорогу.

Караван прибыл в столицу, когда Рин уже начала сходить с ума от скуки.

Она заметила знаменитые Восточные ворота Синегарда за несколько миль — грандиозная серая стена, увенчанная трехъярусной пагодой и надписью в честь Красного императора. «Вечная сила, вечная гармония».

Какая ирония, подумалось Рин, ведь страна чаще воевала, чем пребывала в мире.

Приблизившись к круглым дверям, караван резко остановился.

Рин ждала. Ничего не происходило.

Прошло еще двадцать минут, учитель Фейрик высунулся из фургона и поманил провожатого.

— В чем дело?

— Впереди мугенцы, — объяснил тот. — Какой-то пограничный спор. В воротах их заставили отдать на проверку оружие. Это займет еще несколько минут.

Рин выпрямилась.

— Это солдаты Федерации?

Она никогда не видела мугенских солдат — в конце Второй опиумной войны всех мугенцев выгнали из оккупированных областей и отправили обратно на родину, остались лишь несколько дипломатов и купцов. Для никанцев, родившихся после оккупации, они были призраками из современной истории — всегда маячат где-то у границ, вечная угроза с незнакомым лицом.

Учитель Фейрик схватил ее за руку, прежде чем Рин успела выскочить из повозки.

— А ну, вернись!

— Но я хочу посмотреть!

— Нет, не хочешь. — Он схватил ее за плечи. — Ты не хочешь смотреть на мугенских солдат. Если ты их разозлишь, если они вдруг решат, что ты над ними смеешься, они тебя побьют. У них дипломатический иммунитет. Они плевать на тебя хотели. Ясно?

— Но мы победили в войне, — насупилась Рин. — Оккупация закончилась.

— Победили, но с трудом. — Учитель толкнул ее обратно на место. — И твои наставники в Синегарде думают только о том, как победить в следующей.

Кто-то во главе каравана выкрикнул приказ. Последовал толчок, и повозки снова двинулись. Рин перегнулась через борт, пытаясь рассмотреть, что происходит впереди, но увидела лишь, как за тяжелыми воротами мелькнули синие мундиры.

И наконец они оказались у ворот.

Центральный рынок бросал вызов сразу всем чувствам. Рин никогда не видела столько людей и вещей в одном месте одновременно. Ее оглушил гул покупателей, сбивающих цену, ослепили яркие и цветастые рулоны шелка, разложенные на больших лотках, душила вонь дурианов и зерен перца, витающая над складными жаровнями.

— У женщин такая белая кожа, — поразилась Рин. — Как у девушек на стенной росписи.

По мере того как караван продвигался на север, кожа у людей становилась все светлее. Рин знала, что в северных провинциях много промышленников и торговцев. Это зажиточные и благородные люди, они не работают в полях, как крестьяне Тикани. Но она не ожидала, что разница будет такой заметной.

— Они бледны, как трупы, — махнул рукой учитель Фейрик. — И боятся солнца.

Он раздраженно фыркнул, когда мимо прошли две женщины, случайно ткнув зонтиками ему в лицо.

Рин быстро поняла, что Синегард обладает уникальной способностью заставлять вновь прибывших чувствовать себя незваными гостями.

Учитель Фейрик был прав — все в Синегарде хотели денег. Продавцы окликали их со всех сторон. Не успела Рин вылезти из повозки, как к ним подбежал носильщик и предложил отнести багаж — две жалкие, тощие сумки — за восемь имперских серебряных монет.

Рин была ошарашена — это составляло почти четверть платы за место в караване.

— Я сама понесу, — пробормотала она, вырвав сумку из загребущих рук носильщика. — Правда, не нужно… Отпусти!

Они отделались от носильщика, но тут же попали в лапы толпы — каждый предлагал какие-нибудь пустячные услуги.

— Рикша? Вам нужен рикша?

— Девочка, ты заблудилась?

— Нет, мы просто хотим найти школу…

— Я вас отвезу, очень дешево, всего пять монет…

— Проваливайте, — рявкнул учитель Фейрик. — Нам не нужны ваши услуги.

Торговцы отпрянули обратно на рынок.

Даже язык столицы доставлял неприятности. Синегардцы говорили с хрипотцой, резко и быстро, вне зависимости от предмета разговора. Учитель Фейрик спросил трех прохожих, как пройти к академии, прежде чем наконец-то получил ответ, который они поняли.

— А вы разве здесь не жили? — удивилась Рин.

— Не жил со времен оккупации, — проворчал учитель Фейрик. — Легко позабыть язык, на котором не говоришь.

С этим Рин согласилась. Для нее местный диалект остался почти совершенно непонятным — каждое слово как будто обрезали и в конце добавили короткое «р». В Тикани речь текла плавно и медленно. Южане тянули звуки, перекатывали слова на языках, как сладкий рисовый отвар. В Синегарде никто как будто не трудился заканчивать слова.

Да и ориентироваться в городе было не проще, чем разобраться с диалектом. Синегард был старейшим городом в стране, на его архитектуре отразились многочисленные смены династий Никана за многие века. Здания были как современными, так и пришедшими в запустение, символы давно потерявших власть режимов. В восточных районах высились спиральные башни прежних захватчиков из Глухостепи с севера. На западе теснились скученные кварталы, оставшиеся от оккупантов из Мугена времен Опиумных войн. Город олицетворял живописное полотно страны со множеством правителей.

— Вы знаете, куда мы идем? — спросила Рин, после того как они несколько минут взбирались в гору.

— Смутно. — Учитель Фейрик обильно потел. — С тех пор как я здесь был, район превратился в лабиринт. Сколько у нас осталось денег?

Рин вытащила кошелек и посчитала монеты.

— Полторы нитки серебра.

— Этого более чем достаточно. — Учитель Фейрик утер лоб плащом. — Почему бы нам не проехаться?

Он шагнул на пыльную улицу и поднял руку. Почти тут же с дороги свернул рикша и остановился перед ними.

— Куда вам? — выдохнул бегун.

— В академию, — сказал учитель Фейрик.

Он бросил сумки назад и забрался на сиденье. Рин уже схватилась за бортик и собиралась забраться внутрь, как вдруг услышала за спиной резкий крик. Она вздрогнула и обернулась.

Посреди дороги растянулся малыш. В нескольких шагах впереди вильнул запряженный лошадьми экипаж.

— Вы задели ребенка! — крикнула Рин. — Эй, остановитесь!

Возница натянул поводья. Повозка заскрипела и остановилась. Пассажир высунулся наружу и увидел посреди улицы едва шевелящегося ребенка.

К счастью, ребенок поднялся. С его лба тонкими струйками стекала кровь. Он дотронулся двумя пальцами до головы и потупился, явно оглушенный.

Пассажир подался вперед и отдал вознице резкий приказ, который Рин не разобрала.

Повозка медленно развернулась. На одно мгновение Рин решила, что возница собирается подвезти малыша. А потом услышала щелканье кнута.

Ребенок качнулся и попытался убежать.

Рин завизжала, заглушив топот копыт.

Учитель Фейрик наклонился к разинувшему рот вознице и похлопал его по плечу.

— Поехали!

Рикша побежал, унося их все дальше по ухабистым улицам, пока вопли зевак не стихли далеко позади.

— Возница умен, — заметил учитель Фейрик, когда они тряслись по неровной дороге. — Если ты покалечишь ребенка, то придется платить за его увечья всю жизнь. Но если убьешь, то оплатишь лишь похороны. Да и то, если поймают. Если ты кого-нибудь собьешь, уж лучше до смерти.

Рин вцепилась в бортик и едва сдерживала подступающую рвоту.

Синегард душил ее, смущал и пугал.

Но академия Синегарда оказалась невообразимо прекрасной.

Рикша высадил их у подножия гор на краю города. Рин предоставила учителю Фейрику нести багаж, а сама бросилась к воротам школы, сбив дыхание.

Она неделями представляла, как поднимется по лестнице к академии. Вся страна знала, как выглядит академия Синегарда, по всему Никану на стенах висели свитки с ее изображением.

Но рисунки и близко не передавали реальности. Каменная тропа вилась вокруг горы, поднимаясь по спирали к комплексу построенных на террасах пагод. На самом верху стояла башня храма, а на ней восседал каменный дракон — символ Красного императора. Позади, словно рулон шелка, струился сверкающий водопад.

Академия напоминала дворец богов. Легендарное место. И на следующие пять лет она станет домом для Рин.

Рин онемела.

Ученик старшей ступени, представившийся как Тоби, устроил Рин и учителю Фейрику экскурсию по территории. Тоби был высок, налысо выбрит и одет в черную рубаху с красной нарукавной повязкой. Скучающая ухмылка показывала, что он предпочел бы заняться чем-нибудь другим.

К ним присоединилась стройная привлекательная женщина, которая поначалу приняла учителя Фейрика за носильщика, а потом безо всякого смущения извинилась. Ее сына можно было бы назвать красавцем, если бы не заносчивое выражение лица.

— Академию построили на месте старого монастыря. — Тоби жестом пригласил их подняться по каменным ступеням на первую террасу. — Когда Красный император объединил племена Никана, храмы и молитвенные помещения превратили в классы. Ученики первого года занимаются уборкой, так что ты вскоре хорошо познакомишься с территорией. Идемте, и постарайтесь не отставать.

Даже отсутствие у Тоби энтузиазма не помешало Рин заметить красоту академии, хотя Тоби всячески этому препятствовал. Он преодолевал каменные ступени быстро и уверенно и не трудился проверить, поспевают ли за ним гости. Рин пришлось задержаться, чтобы помочь запыхавшемуся учителю Фейрику забраться по угрожающе узкой лестнице.

Академия стояла на семи террасах. С каждым новым поворотом каменной тропы открывался все более четкий вид на комплекс новых зданий и тренировочных площадок, обрамленных пышной зеленью, за которой явно тщательно ухаживали уже несколько веков. По склону струился ручеек, разрезающий территорию ровно пополам.

— Вот там — библиотека. Столовая — туда. Новые ученики живут на нижнем ярусе. Наверху — дома наставников.

Тоби быстро махнул на несколько одинаковых каменных домов.

— А это что? — спросила Рин, указывая на солидное здание у ручья.

Тоби расплылся в улыбке:

— Это уборная, малыш.

Он хихикнул. У Рин вспыхнули щеки, и она сделала вид, что увлечена пейзажем, открывающимся с террасы.

— Кстати, ты откуда? — поинтересовался Тоби не особенно дружелюбным тоном.

— Из провинции Петух, — пробормотала Рин.

— А-а-а… С юга. — Теперь Тоби как будто начал прозревать. — Видимо, многоэтажные здания тебе в новинку, но постарайся не слишком пялиться.

После того как регистрационные документы Рин проверили и заполнили, у учителя Фейрика больше не было причин задерживаться. Они попрощались за воротами школы.

— Я понимаю твой страх, — сказал учитель.

Рин сглотнула комок в горле и стиснула зубы. В голове у нее гудело, и Рин знала, что из глаз вот-вот хлынет поток слез, если их не сдерживать.

— Я не боюсь, — возразила она.

Учитель мягко улыбнулся:

— Конечно не боишься.

Лицо Рин перекосилось, и она бросилась обнимать учителя. Зарыла лицо в его рубаху, чтобы никто не увидел ее слез. Учитель Фейрик похлопал ее по плечу.

Рин проделала весь этот путь через всю страну, в то место, о котором мечтала годами, но обнаружила только враждебный, непонятный город, где презирают южан. У нее не было дома ни в Тикани, ни в Синегарде. Куда бы она ни поехала, куда бы ни сбежала, она везде была сиротой войны, ей нигде не было места.

Она чувствовала себя чудовищно одинокой.

— Не хочу, чтобы вы уезжали, — сказала она.

Улыбка учителя Фейрика потухла.

— Ох, Рин.

— Ненавижу это место, — вдруг выплеснулось из Рин. — Ненавижу этот город. Как они разговаривают… И этот тупой кадет… Похоже, они просто не хотят меня здесь видеть.

— Конечно не хотят, — сказал учитель Фейрик. — Ты же сирота войны. Южанка. Ты не должна была сдать кэцзюй. Наместники заявляют, что благодаря кэцзюй наверх могут пробиться одаренные, но система устроена так, чтобы бедняки оставались неграмотными и знали свое место. Одним своим присутствием ты наносишь им оскорбление.

Он схватил Рин за плечи и слегка наклонился, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Послушай, Рин. Синегард — жестокий город. Академия — еще хуже. Ты будешь учиться вместе с детьми наместников. С детьми, которых начали обучать военному искусству, прежде чем они научились ходить. Ты здесь чужая, потому что не такая, как они. Но ничего страшного. Не позволяй этому сбивать тебя с толку. Что бы они ни говорили, ты заслуживаешь учиться здесь. Понимаешь?

Она кивнула.

— Первый день учебы будет как удар под дых, — продолжил учитель Фейрик. — Второй день, возможно, даже хуже. Предметы будут даваться тебе тяжелее, чем подготовка к кэцзюй. Но если кто и может здесь выстоять, так это ты. Не забывай, на что ты пошла ради поступления.

Он выпрямился.

— И никогда не возвращайся на юг. Ты достойна большего.

Когда учитель Фейрик скрылся за поворотом тропы, Рин потерла переносицу, чтобы избавиться от желания расплакаться. Она не позволит новым одноклассникам видеть ее слезы.

Она была одна в этом городе, без друзей, едва говорила на местном языке и не была уверена, что хочет здесь учиться.

Он ведет тебя по проходу. Он старый, жирный и воняет потом. Он смотрит на тебя и облизывает губы…

Она поежилась, зажмурилась и снова открыла глаза.

Да, Синегард пугающий и чужой. Это не имеет значения. Ей больше некуда идти.

Рин расправила плечи и пошла обратно в ворота школы.

Все наладится. Как бы то ни было, здесь в тысячу раз лучше, чем в Тикани.

— А потом она показала на уборную и спросила, не класс ли это, — донесся до нее голос со стороны очереди на регистрацию. — Ты бы только видел ее одежду.

По шее Рин пробежали мурашки. Это был тот парень, которого они встретили во время осмотра академии.

Она повернулась.

Он и правда был красив, даже слишком — большие миндалевидные глаза и скульптурно очерченные губы, которые выглядели прекрасно, даже когда изгибались в ухмылке. Его кожа напоминала белый фарфор, любая женщина в Синегарде убила бы за такую, а шелковистые волосы были почти такой же длины, как когда-то у Рин.

Он поймал ее взгляд и усмехнулся, продолжая так же громко, словно ее не заметил:

— А ее учитель! Похож на развалюху, из тех, кто не может получить в городе работу и клянчит всякую мелочь у городской управы. Я решил, что он может окочуриться по пути в гору, уж больно громко причитал.

За многие годы Рин привыкла к оскорблениям от Фанов. Услышав их из уст мальчишки, она не слишком расстроилась. Но унижать учителя Фейрика, который привез ее из Тикани, спас от жалкого будущего вынужденного брака… Это непростительно.

Рин шагнула к мальчишке и ударила его в лицо.

Кулак вошел в глазницу с приятным шлепком. Парень качнулся на студентов за своей спиной и чуть не рухнул.

— Мерзавка! — завопил он, восстановил равновесие и бросился на нее.

Рин отпрянула, подняв кулаки.

— Хватит!

За их спинами появился кадет в темной рубахе, взмахнув руками, чтобы их разнять. Но парень все равно ринулся вперед, и тогда кадет схватил его за руку и вывернул ее за спину.

Парень пошатнулся и замер.

— Ты что, не знаешь правил? — спросил кадет тихим и спокойным голосом. — Никаких драк.

Парень не ответил, лишь кисло ухмыльнулся. Рин снова захотелось разреветься.

— Имена? — потребовал кадет.

— Фан Рунин, — в ужасе проговорила она.

У них неприятности? Их исключат?

Парень тщетно пытался вырваться из хватки кадета.

Тот сжал его крепче.

— Имя? — повторил он.

— Инь Нэчжа, — выплюнул мальчишка.

— Инь? — Кадет отпустил его. — И с чего вдруг воспитанный наследник благородного дома Инь затеял драку в коридоре?

— Она ударила меня по лицу! — завопил Нэчжа.

Вокруг его левого глаза уже расцветал отвратительный фингал, яркое багровое пятно на фарфоровой коже.

Кадет поднял бровь и посмотрел на Рин.

— И почему ты это сделала?

— Он оскорбил моего учителя.

— Да? Что ж, это меняет дело. — Кадет явно развеселился. — Разве тебе не говорили, что учителей оскорблять нельзя? Это табу.

— Я убью тебя, — огрызнулся Нэчжа на Рин. — Убью, гадина.

— Ну и славно. — Кадет сделал вид, что зевает. — Вы же в военной академии. В этом году у вас будет куча возможностей убить друг друга. Но подождите до распределения по специальностям, хорошо?

Глава 3

Рин и Нэчжа последними остались в главном зале, переделанном из храма на третьем ярусе. Хотя зал был не особо велик, тускло освещенное убранство создавало иллюзию простора, а люди внутри казались меньше. Рин решила, что так и должен чувствовать себя человек в присутствии богов и наставников.

Первый курс, всего пятьдесят студентов, сидел на коленях, по десять человек в ряду. Сложив руки на коленях, щурясь и осматриваясь в тревожном предвкушении. Вокруг них сидели старшекурсники, непринужденно болтая. Смех звучал громче обычного, как будто они специально хотели вызвать неловкость у первогодков.

Через несколько секунд после того как Рин села, распахнулась дверь и появилась миниатюрная женщина, ниже самого мелкого первокурсника. Она двигалась по залу поступью воина — с прямой спиной, четко и уверенно.

За ней шли пять мужчин и одна женщина в темно-коричневых рубахах. Они встали в ряд за ее спиной и перед учениками, спрятав руки в длинных рукавах. Кадеты умолкли и встали, сложив ладони перед собой и опустив головы в легком поклоне. Рин и остальные первокурсники быстро последовали их примеру.

Женщина оглядела их и жестом велела сесть.

— Добро пожаловать в Синегард. Меня зовут Цзима Лайн. Я главный наставник этой школы, командир синегардских резервистов и бывший командующий императорским ополчением Никана.

Четкий и ледяной голос Цзимы прорезал воздух, как клинок.

— Это наставники Синегарда, — представила Цзима стоящую за своей спиной шестерку. — Они будут учить вас в течение первого года, а в его конце по итогам финальных испытаний решат, кто станет кадетом.

Наставники выглядели торжественно, один серьезнее другого. Никто не улыбался. Каждый носил пояс своего цвета — красный, синий, фиолетовый, зеленый и оранжевый.

Кроме одного. Мужчина слева от Цзимы был без пояса. Его рубаха тоже отличалась — без вышивки по краю, без эмблемы Красного императора справа на груди. Он был одет так, словно впопыхах натянул бесформенное коричневое одеяние.

Волосы этого наставника были совершенно седыми, как борода учителя Фейрика, но он был совсем не так стар. Лицо без морщин, но и не молодое, трудно определить возраст. Во время речи Цзимы он поковырялся мизинцем в ухе, поднес палец к глазам и осмотрел его.

Потом резко поднял голову, перехватил взгляд Рин и усмехнулся.

Она поспешно отвернулась.

— Все вы здесь, потому что получили наивысший в стране балл на кэцзюй, — сказала Цзима, великодушно раскинув руки. — Ради чести учиться здесь вы превзошли тысячи других претендентов. Мои поздравления.

Первогодки смущенно переглядывались, не зная, следует ли им себе поаплодировать. Раздались несколько несмелых хлопков.

Цзима улыбнулась:

— В следующем году пятую часть из вас отчислят.

Тишина стала пронзительной.

— У Синегарда нет ни времени, ни ресурсов, чтобы обучать любого, кто грезит о боевой славе. Солдатами могут стать даже неграмотные крестьяне. Но мы не воспитываем солдат. Мы воспитываем генералов. Людей, в чьих руках будущее империи. И потому, когда я решу, что кто-то из вас не стоит нашего времени, его попросят нас покинуть. Обратите внимание, что вам не дадут возможности выбирать предметы. Мы считаем, что подобный выбор не следует доверять студентам. После первого года вы получите оценки по всем предметам: Боевое искусство, Стратегия, История, Оружейное дело, Лингвистика и Медицина.

— И Наследие, — вмешался седой наставник.

У Цзимы дернулся левый глаз.

— И Наследие. Если после Испытаний в конце года вас признают пригодными по одному из этих предметов, вы продолжите обучение в Синегарде. И станете кадетами.

Цзима махнула в сторону старшекурсников. Только сейчас Рин заметила, что цвета нарукавных повязок кадетов соответствуют поясам наставников.

— Если ни один наставник не захочет взять вас кадетом, вас попросят покинуть академию. Обычно остается только восемьдесят процентов первокурсников. Оглядитесь. Это значит, что в следующем году два человека из вашего ряда уйдут.

Рин огляделась, стараясь подавить волну паники. Она-то считала, что поступление в Синегард гарантированно сделает академию ее домом на следующие пять лет, а потом обеспечит стабильную карьеру.

Она не осознавала, что через несколько месяцев ее могут отправить домой.

— Мы исключаем студентов по необходимости, а не от жестокости. Наша задача — воспитывать элиту, лучших из лучших. Мы не можем зря терять время на дилетантов. Хорошенько присмотритесь к однокурсникам. Они станут вашими близкими друзьями, но и серьезными соперниками. Вы будете бороться друг с другом за право остаться в академии. Мы считаем, что благодаря этой состязательности проявятся самые талантливые. А бесталанных отправят домой. Если вы этого заслужите, то на следующий год станете кадетами. Если же нет… что ж, тогда вам и не стоило сюда приезжать.

При этих словах Цзима посмотрела прямо на Рин.

— И напоследок хочу вас предупредить. Я не потерплю наркотики на территории академии. Если у вас найдут хоть щепотку опиума, если схватят ближе десяти шагов от запрещенных веществ, вас вышвырнут из академии прямиком в тюрьму Бахры.

Цзима обвела их последним суровым взглядом и отпустила взмахом руки.

— Удачи.

Рабан, тот кадет, что вмешался в драку Рин и Нэчжи, повел их из главного зала к общежитию на нижнем ярусе.

— Вы первогодки, а потому со следующей недели приступите к обязанностям по уборке, — сказал Рабан, обернувшись. Его голос звучал мягко и ободряюще, так говорят деревенские лекари, прежде чем ампутировать руку или ногу. — Первый колокол звонит на рассвете, занятия начинаются через полчаса. Если до этого не успеете в столовую, останетесь без завтрака.

Мальчики жили в самом крупном, трехэтажном здании, построенном, похоже, гораздо позже того, как территорию академии захватили у монахов. Женское общежитие, наоборот, было крохотным одноэтажным зданием, которое, вероятно, монахи использовали для медитации.

Рин ожидала, что в спальне будет ужасно тесно, но обнаружила только две занятые кровати.

— Три девочки в один год — это рекордное число, — сказал Рабан, прежде чем оставил их обустраиваться. — Наставники потрясены.

Оставшись наедине, три девочки осторожно оценивали друг друга.

— Меня зовут Нян, — представилась та, что слева от Рин. У нее было круглое, дружелюбное лицо, ритмичный диалект выдавал северное происхождение, но все же был не таким неразборчивым, как синегардский. — Я из провинции Кролик.

— Очень приятно, — протянула вторая девочка. Она рассматривала простыни. Пощупала тонкую, не вполне белую ткань пальцами, скривилась и отпустила простыню. — Венка, — без энтузиазма представилась она. — Я из провинции Дракон, но выросла в столице.

Венка была типичной синегардской красавицей — белокожая и стройная, как тростинка. Рядом с ней Рин ощущала себя грубой и вульгарной.

Она поняла, что обе выжидающе смотрят на нее.

— Рунин, — сказала она. — Можно просто Рин.

— Рунин. — Венка искорежила ее имя синегардским акцентом, покатав слоги на языке, как кусочки невкусного блюда. — Что это за имя?

— Южное. Я из провинции Петух.

— Вот почему ты такая смуглая, — скривила губы Венка. — Как коровий навоз.

Ноздри Рин раздулись.

— Как-то раз я вышла на солнце. Тебе тоже стоит попробовать.

Как и предупреждал учитель Фейрик, занятия изматывали. Тренировка по Боевому искусству началась на рассвете следующего дня, во дворе второго яруса.

— Это еще что? — Наставник Цзюнь в рубахе с красным поясом с написанным на лице отвращением осмотрел кучку студентов. — Постройтесь в ровную шеренгу, не толпитесь, как перепуганные несушки.

Кустистые брови Цзюня почти встречались на переносице, и оттого смуглое лицо постоянно выглядело недовольным, словно надвинулась грозовая туча.

— Выпрямите спины. — Голос Цзюня соответствовал лицу — сердитый и безжалостный. — Смотреть вперед. Руки за спину.

Рин постаралась скопировать позы стоящих перед ней однокурсников. Левое бедро зачесалось, но она не осмелилась его тронуть. Она слишком поздно поняла, что нужно было сходить в туалет.

Цзюнь расхаживал перед студентами, довольный тем, что они стоят в таких неудобных позах. Рядом с Нэчжой он остановился.

— Что это с твоим лицом?

Под левым глазом Нэчжи расплылся впечатляющий фингал — яркое фиолетовое пятно на безупречной скуле.

— Подрался, — промямлил Нэчжа.

— Когда?

— Вчера вечером.

— Тебе повезло, — сказал Цзюнь. — Если бы это произошло позже, я бы тебя отчислил. Первое и самое важное правило в моем классе, — сказал он, повысив голос, чтобы все слышали, — никаких безответственных драк. Вы овладеете смертоносными приемами. Если применять их неправильно, можно нанести серьезные раны себе и партнеру по тренировке. Если будете драться, я выгоню вас из своего класса и буду настаивать на исключении из Синегарда. Всем ясно?

— Да, наставник, — ответили они.

Нэчжа оглянулся через плечо и бросил на Рин полный яда взгляд. Она сделала вид, что не заметила.

— Кто уже обучался боевым искусствам? — поинтересовался Цзюнь. — Поднимите руки.

Почти весь курс поднял руки. Рин в панике оглядывалась. Неужели многие уже тренировались до академии? И где же? Насколько они ее опередили? А если она не сумеет их догнать?

— Сколько лет? — спросил Цзюнь у Венки.

— Двенадцать, — ответила та. — Я обучалась стилю Мягкий кулак.

Рин вытаращила глаза. Это значит, Венка тренировалась с тех пор, как начала ходить.

Цзюнь показал на деревянный манекен.

— Серповидный удар ногой из-за спины. Снеси ему голову.

Снести голову? Рин с сомнением посмотрела на манекен. Голова и корпус были вырезаны из единого куска дерева. Голова не привинчивалась, а накрепко соединялась с торсом.

Однако Венку это ничуть не смутило. Она заняла позицию, бросила взгляд на цель, развернулась в прыжке и пнула ногой по голове манекена. Пятка пронеслась в воздухе по четкой дуге.

Нога впечаталась в голову манекена, снесла ее, и та отлетела. Голова с грохотом закатилась в угол, к стене.

У Рин отвисла челюсть.

Цзюнь одобрительно кивнул и отпустил Венку. Она с довольным видом вернулась обратно в шеренгу.

— Как она это сделала? — спросил Цзюнь.

По волшебству, решила Рин.

Цзюнь остановился перед Нян.

— Ты. Выглядишь озадаченной. Как, по-твоему, она это сделала?

Нян встревоженно прищурилась.

— Ци?

— Что такое ци?

Нян покраснела.

— Э-э-э… Внутренняя сила. Энергия духа?

— Энергия духа, — повторил наставник Цзюнь и фыркнул. — Деревенская чепуха. Те, кто превозносят ци до уровня загадки или сверхъестественных способностей, оказывают медвежью услугу боевым искусствам. Ци — не что иное, как обычная энергия. Та же самая, что бежит по вашим кровеносным сосудам и легким. Та же энергия, что заставляет реки течь вниз, а ветер дуть.

Он поднял руку и показал на колокольную башню пятого яруса.

— В прошлом году двое прислужников установили новый колокол. Сами они никогда бы не подняли его на такую высоту. Но с помощью хитроумной системы веревок два человека среднего телосложения сумели поднять предмет в несколько раз больше собственного веса. Этот же принцип, только в своей противоположности, работает и в боевых искусствах. В вашем теле — ограниченный запас энергии. Никакие тренировки не позволят вам исполнить сверхъестественные трюки. Но при должном упорстве и знаниях, куда нанести удар и когда…

Цзюнь обрушил кулак на корпус манекена. Он раскололся, и под рукой ровным кругом разошлись трещины.

Наставник убрал руку. Корпус манекена разлетелся на куски и рухнул на землю.

— Вы сможете сделать то, что обычный человек считает невозможным. Главное в боевом искусстве — это действие и реакция. Углы и тригонометрия. Правильный расчет силы и точный вектор. Напряжение мышц и приложение силы так, чтобы она пришлась точно в цель. Если нарастите большую мышечную массу, вы увеличите и силу. Если отточите технику, сила будет распределяться более точно и эффективно. Боевое искусство не сложнее обычной физики. Если вас это смущает, просто посоветуйтесь с великими мастерами. Не задавайте вопросов. Просто подчиняйтесь.

История была уроком смирения. Не успели они войти в аудиторию, как сутулый и лысый наставник Йим выдал интерпретацию военных затруднений Никана.

— В прошлом веке империя вела пять войн, — сказал Йим. — И все проиграла. Вот почему мы называем прошлый век «столетием унижения».

— Оптимистично, — пробормотал кудрявый парень впереди.

Если Йим его и слышал, то не подал вида. Он указал на большой пергамент с картой Восточного полушария.

— Под властью Красного императора наша страна занимала половину континента. Старая Никанская империя была местом рождения современной цивилизации. Центром мира. Все изобретения пошли из Никана, среди них магнит, печатный пресс и доменная печь. Представители Никана принесли культуру и передовые методы управления на острова Муген на востоке и Спир на юге. Но империи рушатся. Старая империя пала жертвой собственного величия. После побед и расширения на север наместники начали драться между собой. Смерть Красного императора повлекла несколько сражений без определенного исхода. И Никан разделился на двенадцать провинций, каждую возглавил один из наместников. И большую часть современной истории они сражались друг с другом. До…

— До Опиумных войн, — сказал кудрявый ученик.

— Да. До Опиумных войн. — Йим указал на страну у границы Никана, крохотный остров в форме лука. — Младший брат Никана с востока, наш прежний данник, вонзил кинжал в страну, подарившую ему цивилизацию. Остальное вы, конечно же, знаете.

Нян подняла руку.

— Почему испортились отношения между Никаном и Мугеном? В дни Красного императора Федерация мирно платила дань. Что случилось? Чего они от нас хотят?

— Наши отношения никогда не были мирными, — поправил ее Йим. — Таковы и по сегодняшний день. Муген всегда хотел большего, даже когда платил дань. Федерация — амбициозная, быстро растущая страна с большим населением на крохотном острове. Представьте, что вы милитаристская страна, где жителей больше, чем может вместить ваш остров, а расширяться некуда. Представьте, что правители объявляют себя богами, считают, что они имеют данное богами право расширить империю на все Восточное полушарие. И тогда огромная земля за морем Нариин покажется главной целью, верно?

Он снова повернулся к карте.

— Первая опиумная война была катастрофой. Раздробленная империя никогда бы не выстояла против хорошо подготовленных войск Федерации, которых муштровали для этого похода несколько десятилетий. И вот вам загадка. Как же мы выиграли Вторую опиумную войну?

Мальчик по имени Хан поднял руку.

— Благодаря Триумвирату?

В классе раздались приглушенные смешки. Триумвират — Гадюка, Дракон-император и Страж — это три героя, объединившие империю в войне против Федерации. Они вполне реальны, и женщина, известная как Гадюка, до сих пор сидит на троне в Синегарде, но их легендарное боевое искусство, скорее, больше относилось к детским сказкам. Рин выросла на историях о Триумвирате, голыми руками расправляющемся с целыми батальонами Федерации, с помощью сверхъестественных способностей насылающем бури и наводнения.

— Не смейтесь. Три героя сыграли важную роль — без их политических интриг мы бы никогда не сплотили двенадцать провинций, — сказал Йим. — Но я ждал другого ответа.

Рин подняла руку. Она помнила ответ из рассказов учителя Фейрика об истории.

— Мы уничтожили центр страны. Применили стратегию «вырубать и жечь». Когда армия Федерации углубилась слишком далеко, у нее закончились припасы, солдат нечем стало кормить.

Йим передернул плечами.

— Хороший ответ, но неверный. Это лишь пропаганда из провинциальных учебников. Стратегия «вырубать и жечь» больше навредила местному населению, чем Мугену. Еще варианты?

Поднял руку кудрявый мальчик впереди.

— Мы победили, потому что потеряли Спир.

Йим кивнул.

— Встань. Объясни.

Мальчик откинул волосы назад и поднялся.

— Мы победили, потому что потеря Спира вынудила вмешаться Гесперию. Ну а флот Гесперии намного превосходил мугенский. Они выиграли войну на море, а Никан подключился к мирному договору. На самом деле победа не вполне наша.

— Верно, — сказал Йим.

Мальчик с явным облегчением сел.

— Никан не выиграл Вторую опиумную войну, — повторил Йим. — Федерация отступила, потому что над нами сжалилась великая морская держава с запада. Мы так паршиво оборонялись, что Гесперия вмешалась из-за геноцида. Пока никанские войска застряли на северном фронте, флот Федерации за одну ночь превратил Спир в остров мертвецов. Они вырезали всех, включая детей, а тела сожгли. Весь народ перестал существовать.

Класс притих. Они выросли на историях о резне на Спире, крохотном островке, слезинке в океане между морем Нариин и заливом Омонод, лежащем рядом с провинцией Змея. Это был единственный оставшийся данник империи, покоренный и присоединенный во времена правления Красного императора. Эти события стали печальной вехой в истории Никана, ярким примером провала разрозненной армии при режиме наместников.

Рин всегда гадала, была ли потеря Спира случайной. Если бы подобным образом уничтожили любую другую провинцию, Никанская империя не удовлетворилась бы мирным договором. Она бы дралась, пока Федерация Муген не оказалась бы в руинах.

Но жители Спира не были в полной мере никанцами. Высокие и смуглые островитяне всегда отличались от жителей континента. Говорили на собственном языке со своей письменностью и имели другую религию. Они вступили в имперское ополчение только под угрозой меча Красного императора.

Во время Второй опиумной войны отношения никанцев и спирцев были натянутыми. И если нужно было пожертвовать территорией Никана, то Спир выглядел очевидным вариантом, так решила Рин.

— В прошлом веке мы выжили лишь благодаря чистой удаче и милости Запада, — сказал Йим. — Но даже с помощью Гесперии Никан едва сумел изгнать мугенских захватчиков. Под нажимом Гесперии в конце Второй опиумной войны Федерация подписала пакт о ненападении, и с тех пор Никан получил независимость. У Федерации остались только торговые аванпосты на краю провинции Лошадь, и в последние два десятилетия мугенцы ведут себя более-менее прилично. Но мугенцы теряют терпение, а Гесперия известна тем, что не любит сдерживать обещания. Из трех героев остался только один, император мертв, Страж пропал, и лишь императрица сидит на троне. Хуже того, у нас больше нет спирских воинов. — Йим помолчал. — Мы потеряли лучшие силы. Никан больше не обладает активом, который помог победить во Второй опиумной войне. Не стоит ожидать, что Гесперия снова нас спасет. Если былые столетия чему нас и научили, так это тому, что враги Никана никогда не останавливаются. Но когда придет время, мы хотим быть готовы.

В полдень колокол созывал на обед.

Еду раздавали из гигантских котлов, выставленных в ряд у дальней стены. Повара с полнейшим равнодушием раздавали рисовый отвар, рыбную похлебку и рисовые булочки.

Порций хватало, чтобы в животе перестало урчать, но не для полного насыщения. Студентов, пытающихся снова встать в очередь, отсылали обратно к столам с пустыми руками.

Для Рин регулярное питание уже было щедростью — у Фанов она часто оставалась без обеда. Но однокурсники пожаловались Рабану на скудные порции.

— Цзима считает, что голод полезен. Так вы будете ощущать легкость и сосредоточенность, — объяснил Рабан.

— Мы будем ощущать себя жалкими, — проворчал Нэчжа.

Рин закатила глаза, но промолчала. Они сидели за деревянным столом в конце столовой, за каждой стороной по двадцать пять человек. Другие столы занимали кадеты, но даже у Нэчжи не хватило наглости, чтобы сесть с ними.

Рин оказалась зажатой между Нян и кудрявым мальчиком, который выступил на занятии по истории.

— Меня зовут Катай, — представился он, покончив с похлебкой.

Он был на год моложе Рин, и это бросалось в глаза. Костлявый, с веснушками и огромными ушами. А еще он получил самый высокий балл на кэцзюй в округе Синегард, где самая высокая конкуренция, что в особенности удивительно для того, кто сдает экзамен на год раньше. Он обладал эйдетической памятью и хотел изучать Стратегию у наставника Ирцзаха, когда сдаст годовой экзамен. И не считает ли Рин, что Цзюнь — просто осел?

— Да. А я Рунин. Рин, — сказала она, когда смогла вставить слово.

— Ах, так это тебя ненавидит Нэчжа.

Рин решила, что это не самая худшая репутация. К тому же Катай вроде бы ничего против нее не имел.

— Кстати, что с ним не так? — спросила она.

— Его отец — наместник провинции Дракон, а тетушки много поколений были наложницами императоров. Ты бы тоже выделывалась, если бы члены твоей семьи были и богаты, и красивы.

— Ты его знаешь? — спросила Рин.

— Мы выросли вместе. Я, Нэчжа и Венка. У нас был один учитель. Я думал, они будут лучше ко мне относиться, когда мы окажемся в академии. — Катай пожал плечами и бросил взгляд в дальний конец стола, где царили Нэчжа и Венка. — Видимо, я ошибся.

Рин не удивилась, что Нэчжа выкинул Катая из круга друзей. Нэчжа не потерпел бы рядом такого умного парня, как Катай, ведь тот мог легко его обойти.

— И чем ты его разозлил?

Катай поморщился:

— Ничем, разве что обошел на экзамене. Нэчжа — страшный себялюбец. Кстати, а что ему сделала ты?

— Поставила фингал, — призналась Рин.

Катай поднял бровь.

— Мило.

После обеда был урок Наследия, а потом Лингвистика. Рин целый день ждала урока Наследия. Но кадеты, провожающие их на занятия, как будто пытались сдержать смех. Студенты поднялись по спиральным ступеням на пятый ярус — все остальные классы располагались ниже. И наконец оказались в закрытом садике.

— Что мы здесь делаем? — спросил Нэчжа.

— Это и есть класс для занятий, — объяснил кадет.

Кадеты с ухмылками переглянулись и ушли. Причина их веселья прояснилась через пять минут. Наставник по Наследию так и не появился. Прошло десять минут. Потом двадцать.

Студенты бродили по саду, пытаясь понять, что нужно делать.

— Над нами подшутили, — предположил Хан. — Привели не туда.

— А что здесь выращивают? — Нэчжа притянул цветок к носу и понюхал. — Гадость.

Рин присмотрелась к цветам получше и вытаращила глаза. Она уже видела такие лепестки.

Нэчжа опознал растение в тот же миг, что и она.

— Ну и ну, — сказал он. — Это же мак.

Студенты отреагировали, как испуганная стайка сусликов. Все поспешно отпрянули от мака, как будто одна только близость к нему может одурманить.

Рин охватило нелепое желание расхохотаться. На противоположном краю страны обнаружилось хоть что-то знакомое.

— Нас отчислят, — заныла Венка.

— Не будь идиоткой, это не наш мак, — сказал Катай.

Венка всплеснула руками.

— Но Цзима сказала, что если мы окажемся в десяти шагах от…

— Вряд ли отчислят целый курс, — возразил Катай. — Это проверка. Они хотят узнать, насколько мы стремимся к учебе.

— Или проверяют, как мы отнесемся к запрещенным наркотикам! — взвизгнула Венка.

— Да успокойся ты, — сказала Рин. — Мак не одурманит тебя от одного прикосновения.

Однако Венка не успокоилась.

— Но Цзима говорила не о том, что нас поймают под действием наркотиков, она говорила…

— Я думаю, это не урок, — вмешался Нэчжа. — Зуб даю, кадеты просто над нами подшутили.

— Занятия стоят в расписании, — засомневался Катай. — И мы видели наставника по Наследию, он был на приветственной речи.

— И где же его кадеты? — возразил Нэчжа. — Какого цвета его пояс? Почему мы не видели никого с нарукавными повязками его цвета? Это глупо.

Нэчжа направился к воротам. Остальные один за другим последовали его примеру. В конце концов Рин и Катай остались в саду одни.

Рин села и откинулась на локти, любуясь цветами. Помимо кроваво-красных маков здесь росли крохотные кактусы с розовыми и желтыми цветами, флуоресцентные грибы, слегка светящиеся в темных уголках под стеллажами, и пышные зеленые кустарники с чайным запахом.

— Это не сад. Это наркоферма.

Теперь ей и в самом деле захотелось встретиться с наставником по Наследию.

Катай сел рядом.

— А знаешь, великие шаманы из легенд перед сражениями принимали наркотики. Говорят, так они получали магическую силу. — Он улыбнулся. — Как думаешь, именно этому и учит наставник по Наследию?

— Честно? — Рин потеребила травинку. — Я думаю, он просто приходит сюда, чтобы оторваться.

Глава 4

Текли недели, и уроки все усложнялись. По утрам они занимались Боевыми искусствами, Медициной, Историей и Стратегией. Чаще всего к полудню голова у Рин уже гудела от обилия теорем, о которых она никогда не слышала, или книг, которые следовало прочитать до конца недели.

Занятия по Боевому искусству изнуряли и физически и умственно. Цзюнь заставлял их проделывать мучительные упражнения — бегать вверх и вниз по лестницам академии, часами стоять на руках и кружить перед манекенами с привязанными к ладоням кирпичами. Каждую неделю Цзюнь отводил их на озеро у подножия горы и велел его переплывать.

Рин и еще несколько студентов не умели плавать. Цзюнь только один раз показал, как это делать. После чего они сами должны были постараться не утонуть.

Домашняя работа была тяжелой и явно нацелена на то, чтобы выжать все соки. Когда Соннен, наставник по Оружейному делу, объяснил правильные пропорции селитры, серы и угля в зажигательной смеси для бомб, он также велел сделать собственные импровизированные снаряды. А когда Энро, наставница по Медицине, сказала выучить названия всех костей человеческого тела, она также ожидала, что они выучат признаки переломов и научатся их распознавать.

Но самым сложным предметом оказалась Стратегия с наставником Ирцзахом. В первый же день он выдал толстенный том, «Искусство войны» Сунь-цзы, и объявил, что до конца недели они должны выучить его наизусть.

— Но книга же огромная! — пожаловался Хан. — Когда же мы будем делать другие домашние задания?

— Алтан Тренсин выучил ее за ночь, — сказал Ирцзах.

Студенты обменялись раздраженными взглядами. С самого первого дня наставники без устали хвалили Алтана Тренсина. Рин заключила, что он гений, явно самый блестящий ученик в Синегарде за несколько десятилетий.

Хан, похоже, разозлился не меньше, чем она.

— Да, но мы же не Алтан.

— Так постарайтесь им стать, — ответил Ирцзах. — Свободны.

Рин привыкла к постоянной учебе и недосыпу, расписание занятий не оставляло первокурсникам времени на что-либо еще.

В Синегарде начиналась осень. Во время утренних пробежек вверх по ступеням налетал холодный ветер. Он шуршал в деревьях с нарастающей силой. Студенты до сих пор не получили теплые зимние рубахи и стучали зубами, сгрудившись под большой мимозой в дальнем конце двора второго яруса.

Несмотря на холод, Цзюнь отказывался переместить занятия по боевым искусствам в помещение, пока окончательно не помешает снег. Суровому наставнику явно нравилось доставлять студентам неудобства.

— Боль принесет вам пользу, — сказал он, заставив их согнуться в мучительно низких позах. — Боевые мастера прошлого целый час стояли в такой позе перед тренировкой.

— Наверное, у боевых мастеров прошлого были крепкие ляжки, — выдохнул Катай.

Утренняя гимнастика по-прежнему была ужасна, но теперь они хотя бы перешли от основ к первым занятиям с оружием — палкой.

Цзюнь как раз занял позицию перед классом, и вдруг над его головой раздался шелест. И прямо на то место, где он только что стоял, шлепнулся комок листьев.

Все задрали головы.

Наверху, на толстой ветке мимозы, стоял давно отсутствующий наставник по Наследию.

Он орудовал большими садовыми ножницами, ловко обрезая листья как попало, и напевал себе под нос нестройную мелодию.

Услышав несколько слов песни, Рин опознала ее как «Прикосновения Стража», которую много раз слышала, доставляя опиум в бордели Тикани — это была непристойная эротическая песенка. Наставник по Наследию изуродовал мелодию, но пел громко и самозабвенно.

— Как дотронусь до тебя, растечешься от истомы…

Нян затряслась от сдавленного смеха. Катай с отвисшей челюстью вытаращился на дерево.

— Цзян, у нас вообще-то занятия, — рявкнул Цзюнь.

— Ну так и занимайтесь, — отозвался наставник Цзян. — Оставь меня в покое.

— Нам нужен этот двор.

— Но не весь же. Это дерево вам не нужно, — раздраженно бросил Цзян.

Цзюнь несколько раз взмахнул железной палкой и ударил по основанию дерева. Ствол затрясся. Раздался треск — сквозь крону мимозы падало что-то тяжелое.

Наставник Цзян распластался на каменном полу.

Первым делом Рин отметила, что он без рубахи. Потом она решила, что он, должно быть, мертв.

Но Цзян лишь перекатился и сел, встряхнул левую ногу и откинул седые волосы с плеч.

— Грубо, — задумчиво сказал он. По его левому виску стекала струйка крови.

— А зачем ты шатаешься тут, как полоумный? — огрызнулся Цзюнь.

— А зачем ты прервал мой утренний уход за садом? — отозвался Цзян.

— Ты не ухаживаешь за садом. Ты здесь только для того, чтобы мне досадить.

— Ты себе льстишь.

Цзюнь стукнул палкой о плиты, так что Цзян подпрыгнул от неожиданности.

— Вон!

С преувеличенными страданиями Цзян поднялся на ноги и вышел из сада, виляя бедрами, как танцовщица в борделе.

— Ты не будь такой ледышкой, оближу тебя как пышку…

— Ты права, — прошептал Катай Рин. — Он явно под кайфом.

— Внимание! — гаркнул Цзюнь глазеющим вслед Цзяну студентам.

В его волосах застрял листок мимозы и трепетал на ветру.

Все поспешно выстроились перед наставником в два ряда, с палками наготове.

— Как только я подам сигнал, вы повторите эту последовательность. — И он показал упражнение с палкой. — Вперед. Назад. Отбить слева сверху. Обратно. Отбить справа сверху. Обратно. Отбить слева снизу. Обратно. Отбить справа снизу. Обратно. Закрутить, провести за спиной и обратно. Поняли?

Все молча кивнули. Ни один не осмелился признать, что пропустил почти всю последовательность. Цзюнь всегда показывал очень быстро, но теперь двигался быстрее, чем кто-либо мог отследить.

— Ну и хорошо. — Цзюнь грохнул палкой об пол. — Начали.

Это было фиаско. Они двигались без ритма и цели. Нэчжа махал палкой вдвое быстрее всех остальных, но он оказался единственным, кто был способен повторить последовательность. Остальные либо пропустили половину движений, либо перепутали их порядок.

— Ой!

Катай, выставив палку в защите в то время, когда следовало повернуться, задел Рин по спине. Она дернулась и случайно попала Венке по голове.

— Хватит! — рявкнул Цзюнь.

Палки перестали мелькать в воздухе.

— Я расскажу вам про великого стратега Сунь-цзы. — Цзюнь с пыхтением расхаживал вдоль рядов. — Когда Сунь-цзы закончил писать свой великий трактат «Искусство войны», он отправил книгу Красному императору. Император решил испытать мудрость Сунь-цзы, попросив его натренировать тех, кто не имел никакого боевого опыта — своих наложниц. Сунь-цзы согласился и собрал женщин за дворцовыми воротами. Он сказал им: «Как только я скажу «Смотреть вперед», смотрите прямо перед собой. Когда скажу «Налево», повернитесь влево. Когда скажу «Направо», повернитесь направо. Когда скажу «Разворот», повернитесь на сто восемьдесят градусов. Все ясно?» Женщины кивнули. Сунь-цзы скомандовал: «Направо», но женщины лишь засмеялись.

Цзюнь остановился перед Нян, чье лицо встревоженно напряглось.

— Сунь-цзы сказал императору: «Если слова команды неясны, если приказы непонятны, винить следует только генерала». После чего он повернулся к наложницам и повторил команду: «Направо». И снова женщины засмеялись.

Цзюнь медленно повернул голову, встретившись взглядом с каждым учеником.

— Сунь-цзы снова сказал императору: «Если слова приказа неясны, виноват генерал. Но если слова приказа ясны, а приказ не исполнен, виноваты командующие войсками». После чего он отобрал старших наложниц и велел их обезглавить.

Нян вытаращилась так, словно ее глаза вот-вот вылезут из орбит.

Цзюнь вернулся на позицию перед студентами и поднял палку. Все в ужасе ждали, что будет дальше. Цзюнь повторил последовательность, теперь медленней, по ходу называя движения.

— Теперь понятно?

Они кивнули.

Он стукнул палкой по полу.

— Тогда начали.

И они начали тренировку. И были безупречны.

Боевые искусства выматывали душу и подрывали дух, но в вечерних тренировках было и кое-что занятное. Иногда за тренировками присматривали два кадета Цзюня, Куриль и Цзиха. Они работали с ленцой и настаивали на том, что воображаемому оппоненту нужно причинить как можно больше боли. И тогда тренировки превращались в кошмар, Цзиха и Куриль суетились вокруг, выкрикивая советы дерущимся студентам.

— Если у вас нет оружия, не цельтесь в лицо. — Цзиха опустил руку Венки с занесенным ножом так, чтобы удар пришелся в горло Нэчжи, а не в нос. — За исключением носа, почти все лицо состоит из кости. Вы только пораните собственную руку. Лучше целиться в шею. Если сила будет достаточной, вы перебьете трахею. И как минимум создадите сопернику проблемы с дыханием.

Куриль опустилась на колени рядом с Катаем и Ханом, которые схватились и перекатывались по земле.

— Во время тесного захвата укус — отличная техника.

Через секунду Хан завопил от боли.

Кучка первокурсников столпилась у деревянного манекена, на котором Цзиха демонстрировал удары ножом. Он указал на точку под животом манекена и яростно ткнул в нее ножом.

— Никанские монахи считали это место главным центром ци.

Рин заглотила наживку и поспешила спросить:

— А это так?

— Ха! Никаких центров ци не существует. Но в зоне под грудной клеткой много важных и незащищенных органов. А еще там диафрагма. Ха! — Цзиха впечатал кулак в манекен. — Это на несколько секунд обездвижит соперника. И даст время выцарапать ему глаза.

— Как вульгарно, — заметила Рин.

Цзиха пожал плечами.

— Нам и не нужно быть утонченными. Мы же убиваем.

— Покажу вам последний удар, — объявила Куриль, когда тренировка подошла к концу. — На самом деле только он вам и понадобится. С его помощью вы свалите самых сильных бойцов.

Цзиха смущенно прищурился и повернулся к ней — спросить, о чем она говорит. А Куриль подняла колено и пнула Цзиху в пах.

Обязательная тренировка длилась всего два часа, но первокурсники надолго задерживались в зале для практики. Единственная проблема заключалась в том, что более опытные студенты пользовались возможностью покрасоваться. Нэчжа исполнил в центре зала серию прыжков с вращением, с каждым разом удары в полете получались все более зрелищными. Вокруг собралась группа зрителей.

— Любуешься нашим принцем? — спросил Катай, когда пересек зал и встал рядом с Рин.

— Не вижу, как это может пригодиться в сражении, — ответила она.

Теперь Нэчжа перед ударом разворачивался в воздухе на пятьсот сорок градусов. Выглядело красиво, но совершенно бессмысленно.

— Да никак. Искусство часто бывает таким — приятно смотреть, но на практике бесполезно. Многие кланы больше годились для оперы, чем для сражения, но затем им пришлось снова вспоминать боевое искусство. Именно так получила свое название «Опера красной джонки». Ее основатели владели боевыми искусствами, но изображали из себя уличных артистов, чтобы подобраться поближе к жертвам. Как-нибудь почитай историю древнего искусства, это увлекательно.

— Есть что-нибудь, о чем ты не читал? — спросила Рин.

Катай, похоже, обладал энциклопедическими знаниями почти по каждому предмету. В тот день за обедом он прочитал Рин лекцию о том, как в разных провинциях отличаются методы разделки рыбы.

— Я испытываю слабость к боевым искусствам, — сказал Катай. — Да и вообще, ужасно раздражает, когда люди не знают разницу между самообороной и выступлениями на публику.

Нэчжа приземлился после особенно высокого прыжка и присел. Удивительно, но несколько одноклассников зааплодировали.

Нэчжа выпрямился, не обращая внимания на аплодисменты, и перехватил взгляд Рин.

— Вот что значат семейные традиции, — сказал он, стирая пот со лба.

— Не сомневаюсь, что ты будешь грозой школы, — сказала Рин. — Станешь танцевать за деньги. Я бы бросила тебе монетку.

Нэчжа скривился в ухмылке.

— Ты просто завидуешь, что не унаследовала таких традиций.

— И я этому рада, если все они выглядят так нелепо.

— Род Инь придумал самую мощную технику ударов в империи, — огрызнулся Нэчжа. — Посмотрим, как ты сумеешь на них ответить.

— Думаю, что прекрасно сумею, — ответила Рин. — Хотя это и не будет выглядеть как потрясающее представление.

— По крайней мере, я не какой-нибудь безродный крестьянин, — сплюнул Нэчжа. — Ты никогда в жизни не занималась боевыми искусствами. Знаешь только один удар.

— А ты постоянно твердишь, что я крестьянка. Похоже, ты знаешь только одно оскорбление.

— Так сразись со мной, — предложил Нэчжа. — Драка до первой крови или кто выстоит десять секунд. Здесь и сейчас.

— Давай, — сказала Рин, но Катай закрыл ей рот рукой.

— Нет-нет. — Катай дернул ее назад. — Ты же слышала Цзюня, нельзя…

Но Рин вырвалась.

— Но ведь его здесь нет.

Нэчжа злобно улыбнулся.

— Венка! Иди сюда!

Венка прервала разговор с Нян в другом конце зала и тут же подбежала.

— Будешь судьей, — сказал Нэчжа, не отводя взгляда от Рин.

Венка сложила руки за спиной, прямо как наставник Цзюнь, и вскинула подбородок.

— Начали.

Остальной класс выстроился вокруг Нэчжи и Рин. Рин была слишком сердита, чтобы обращать внимание на их взгляды. Она смотрела только на Нэчжу. Он стал кружить перед ней, то бросаясь вперед, то отскакивая быстрыми, элегантными движениями.

«Катай прав, — думала Рин, — Нэчжа и впрямь выглядит как оперный танцор. Он не кажется смертоносным, только глупым».

Она прищурилась и присела, следя за движениями Нэчжи.

Вот. Он открылся. Рин подняла ногу и ударила со всей силы.

Нога с приятным шлепком врезалась в Нэчжу, когда он подпрыгнул.

Нэчжа неестественно взвизгнул, схватился за пах и заныл.

Весь класс притих и повернул к ним головы.

Нэчжа с багровым лицом поднялся на ноги.

— Ты… да как ты смеешь…

— Как ты и сказал. — Рин опустила голову в шутовском поклоне. — Я знаю лишь один удар.

Приятно было унизить Нэчжу, но политические последствия были серьезными. В классе быстро сложились альянсы. Смертельно оскорбленный Нэчжа ясно дал понять, что все, кто водится с Рин, станут изгоями. Он подчеркнуто отказывался с ней разговаривать или признавать ее существование, разве что отпускал презрительные комментарии по поводу ее акцента. Один за другим однокурсники, испугавшись, что с ними обойдутся так же, последовали его примеру.

Катай остался единственным исключением. Нэчжа и без того его невзлюбил, как объяснил Рин Катай, так что теперь ему было плевать.

— К тому же это выражение его лица… — добавил Катай. — Бесценно.

Рин была благодарна преданности Катая, но ее потрясло, какими жестокими могут быть остальные. Они без устали находили причины потешаться над Рин. Ее темная кожа, отсутствие статуса, сельский акцент. Это раздражало, но Рин не замечала насмешек, пока они не стали появляться в каждом разговоре.

— Неужели мой акцент так выделяется? — спросила она Катая.

— Становится лучше, — ответил он. — Просто постарайся больше подчеркивать окончания слов. Укороти гласные. И добавь «р» туда, где его нет. Это удобное правило.

— Р-р-р, — зарычала Рин. — И почему речь синегардцев звучит так, будто они что-то жуют?

— У кого власть, тот и диктует правила, — сказал Катай. — Если бы столицу построили в Тикани, наверняка все сходили бы с ума по темной коже.

В последующие дни Нэчжа не перемолвился с ней ни словом, да у него и не было в этом необходимости. Его обожатели не теряли ни одной возможности, чтобы поиздеваться над Рин. Нэчжа умело ими манипулировал — как только он сделал главной мишенью Рин, ему оставалось лишь спокойно наблюдать.

Маниакально привязанная к Нэчже Венка оскорбляла Рин при каждой возможности. Нян вела себя лучше — на людях она не подходила к Рин, но разговаривала с ней в спальне.

— Попробуй извиниться, — шепнула Нян как-то ночью, когда Венка уже спала.

Извиняться Рин уж точно не собиралась. Она не склонится, чтобы потрафить самолюбию Нэчжи.

— Это он предложил драться, — огрызнулась она. — Не моя вина, если он получил то, на что напрашивался.

— Это неважно, — сказала Нян. — Попроси прощения, и он о тебе забудет. Нэчжа любит, когда его уважают.

— За что? — спросила Рин. — Он не сделал ничего, чтобы заслужить мое уважение. Ведет себя высокомерно, как будто раз он из Синегарда, то какой-то особенный.

— Извинения не помогут, — вмешалась Венка, которая, как оказалось, не спала. — И то, что мы из Синегарда, и правда делает нас особенными. Мы с Нэчжой, — Венка всегда подчеркивала это «мы», — готовились к поступлению в академию с тех пор, как научились ходить. Это наша судьба. А ты кто такая? Никто. Просто бродяжка с юга. Тебе здесь не место.

Рин приподнялась на кровати, вспыхнув от гнева.

— Я сдала тот же экзамен, что и ты, Венка. И имею право здесь находиться.

— Ты просто заполняешь квоту, — отозвалась Венка. — Похоже, кэцзюй не для всех одинаков.

Как бы ни раздражала ее Венка, у Рин просто не было времени обращать на нее внимание. Через несколько дней они прекратили переругиваться, но лишь потому, что были слишком утомлены даже для разговоров. Когда закончилась неделя тренировок, они едва таскали ноги, так болели все мышцы. Без единого слова они стянули одежду и рухнули на койки.

И почти тут же проснулись от стука в дверь.

— Вставайте, — сказал Рабан, когда Рин открыла дверь.

— Что за…

Рабан посмотрел ей через плечо на Венку и Нян, которые что-то невнятно бормотали с кроватей.

— И вы тоже. Шевелитесь.

— В чем дело? — сердито пробормотала Рин, потирая глаза. — Через шесть часов нам уже надо подметать полы.

— Просто идемте.

Не переставая ворчать, девочки натянули рубахи и вышли наружу, где уже собрались мальчики.

— Если это очередное издевательство над первогодками, могу я уже вернуться в постель? — спросил Катай. — Считайте, что меня уже унизили, и дайте поспать.

— Заткнись. Пошли за мной.

Без дальнейших объяснений Рабан направился к лесу.

Чтобы успеть за ним, пришлось бежать вприпрыжку. Поначалу Рин решила, что он ведет их вглубь леса на склоне горы, но он просто срезал дорогу, и через минуту они оказались перед главным тренировочным залом. Внутри горел свет и слышались голоса.

— Еще один урок? — спросил Катай. — Великая черепаха! Объявляю забастовку.

— Это не урок. — Почему-то в голосе Рабана звучало воодушевление. — Входите.

Несмотря на шум голосов, в зале оказалось пусто. Студенты столпились в недоумении, пока Рабан не позвал их за собой по лестнице в подвал. В центре сгрудились кадеты. Их внимание явно привлекло что-то чрезвычайно интересное. Рин вытянула шею, чтобы выглянуть поверх голов кадетов, но не увидела ничего, кроме спин.

— Пропустите первокурсников! — выкрикнул Рабан и повел их сквозь плотную толпу.

Энергично работая локтями, Рабан проторил им путь среди кадетов.

В центре были вырыты две глубокие ямы, каждая три метра диаметром и два глубиной. Ямы находились вплотную друг к другу и были ограждены металлическим забором высотой по пояс, чтобы зрители не свалились. Одна яма была пуста. В центре второй стоял наставник Соннен, сложив руки на широкой груди.

— Судит всегда Соннен, — сказал Рабан. — Он вытаскивает короткую соломинку, потому что самый молодой.

— Что судит? — спросил Катай.

Рабан широко улыбнулся.

Дверь в подвал открылась. Вошли новые кадеты, переполнив и без того забитую комнату до краев. Из-за напирающей толпы первокурсники оказались в опасной близости к краю ям. Рин вцепилась в заборчик, чтобы не упасть.

— Что происходит? — спросил Катай у кадетов, стоящих ближе к рингам.

В комнате было столько людей, что кадеты в задних рядах забрались на стулья.

— Сегодня выходит Алтан, — объяснил Рабан. — Никто не хочет пропустить Алтана.

Рин, наверное, уже в двадцатый раз за неделю услышала это имя. Похоже, вся академия сходила по нему с ума. Студент пятого курса Алтан Тренсин побил все рекорды школы и был любимым учеником каждого наставника, исключением из каждого правила. А у их курса стал темой для расхожих шуток.

Можешь помочиться через стену в город? Алтан может.

Высокий и гибкий человек спрыгнул на ринг наставника Соннена, не потрудившись воспользоваться веревочной лестницей. Пока вниз спускался его оппонент, Алтан вытянул руки за спиной и задрал голову к потолку. В глазах отразился свет ламп.

Глаза были алыми.

— Великая черепаха! — сказал Катай. — Да он же со Спира.

Рин посмотрела пристальнее. Катай был прав, Алтан не был похож на никанца. Его кожа была темнее, чем у остальных, даже чем у Рин. Но если из-за загорелой кожи Рин выглядела грубой и неэлегантной, то Алтану смуглость придавала королевский облик. Его волосы были цвета жидких чернил, скорее фиолетовые, чем черные. Узкое лицо без выражения и потрясающе красивое. И глаза — алые, пылающе красные.

— Я думала, все спирцы погибли, — сказала Рин.

— Большинство, — ответил Рабан. — Алтан — последний.

— Я Бо Кобин, кадет наставника Цзюня Лорана, — объявил оппонент Алтана. — Я вызываю Алтана Тренсина на бой.

Кобин был вдвое тяжелее Алтана и на несколько пальцев выше, но Рин подозревала, что дерется он гораздо хуже.

Алтан передернул плечами.

— Ладно, начали, — сказал Соннен со скучающим видом.

Кадеты встали на позиции.

— А он что, представляться не будет?

Рабана это явно повеселило.

— Алтан не нуждается в представлениях.

Рин поморщилась.

— Он много о себе воображает.

— Алтан Тренсин, — сказал Катай. — Алтан — это название его клана?

— Тренсин. Спирцы ставят фамилию в конец, — поспешно объяснил Рабан и мотнул головой на ринг. — Тсс! А то все пропустите.

Они уже пропустили.

Рин не слышала движений Алтана, даже не видела начала драки. Но когда она снова посмотрела на ринг, Кобин уже лежал на земле, одна рука неестественно загнута за спиной. Алтан стоял на коленях рядом и медленно увеличивал нажим на руку Кобина. Выглядел он бесстрастным и невозмутимым, почти апатичным.

Рин вцепилась в ограду.

— Когда он… когда же он…

— Он Алтан Тренсин, — сказал Рабан, как будто этого достаточно.

— Сдаюсь, — завопил Кобин. — Сдаюсь, чтоб тебя!

— Разойтись, — зевая, сказал Соннен. — Победил Алтан. Следующий.

Алтан выпустил Кобина и протянул ему руку. Тот поднялся с помощью Алтана и пожал ему руку. Поражение Кобин принял достойно. Видимо, нет ничего постыдного в том, что Алтан Тренсин победил тебя меньше чем за три секунды.

— И все? — спросила Рин.

— Еще нет, — ответил Рабан. — Сегодня Алтан получил много вызовов.

Следующим претендентом была Куриль.

Рабан нахмурился и покачал головой.

— Ей не должны были разрешать этот поединок.

Рин сочла это замечание несправедливым. Куриль была одним из лучших кадетов Цзюня и имела грозную репутацию. Куриль и Алтан были одного роста и веса, уж конечно, Куриль сумеет постоять за себя.

— Начали.

Куриль тут же атаковала Алтана.

— Великая черепаха! — пробормотала Рин.

Ей с трудом удавалось следить за ударами в ближнем бою. За секунду Куриль и Алтан обменивались многочисленными ударами и парировали их, уворачивались и скакали друг вокруг друга, как в танце.

Прошла минута. Куриль явно сдавала. Удары стали небрежными, слишком напряженными. При каждом движении с ее лба слетали капельки пота. Но Алтан ничуть не изменился и двигался все с той же кошачьей грацией, как и в начале состязаний.

— Он с ней играет, — сказал Рабан.

Рин не сводила взгляда с Алтана. Его движения напоминали гипнотический танец. Каждое излучало чистую силу — не груда мышц, как у Кобина, а сконцентрированная энергия, словно Алтан — туго натянутая пружина, готовая вот-вот выстрелить.

— Скоро он с этим покончит, — предсказал Рабан.

В конечном счете все свелось к игре кота с мышью. Куриль никогда не стояла на одном уровне с Алтаном. Поначалу он дрался зеркально, чтобы ее подбодрить, а потом — чтобы вымотать. С каждой секундой движения Куриль замедлялись. И Алтан шутливо тоже замедлял темп, чтобы совпасть по ритму с Куриль. Наконец, Куриль отчаянно бросилась вперед в попытке уравнять счет, врезав Алтану по диафрагме. Вместо того чтобы отразить удар, Алтан отпрыгнул в сторону, пробежался по земляной стенке ринга, спрыгнул с другой стороны и перевернулся в воздухе. Его нога попала Куриль в висок. Та рухнула навзничь.

Прежде чем Алтан приземлился рядом и по-кошачьи пригнулся, она потеряла сознание.

— Тигриная хватка, — сказал Катай.

— Точно, — согласилась Рин.

В яму тут же спрыгнули два кадета-медика с оранжевыми повязками и унесли Куриль. У края ринга уже дожидались носилки. Алтан спокойно стоял в центре ямы, скрестив руки на груди. Но как только Куриль унесли из подвала, по веревочной лестнице спустился еще один студент.

— Три вызова за один вечер, — сказал Катай. — Это нормально?

— Алтан много дерется, — объяснил Рабан. — Все хотят его уложить.

— И кому-нибудь удавалось? — спросила Рин.

Рабан лишь рассмеялся.

Когда третий соперник Алтана повернул бритую голову в сторону ламп, Рин с удивлением поняла, что это Тоби — кадет, который устраивал им экскурсию.

Вот и хорошо, решила Рин. Алтан с ним разделается.

Тоби громко представился, и однокурсники по классу Боевых искусств подбодрили его криками. Алтан потеребил рукав и опять промолчал. Может, закатил глаза, но в тусклом освещении Рин не разглядела.

— Начали, — скомандовал Соннен.

Тоби согнул руки и присел. Он не сжал кулаки, а согнул узловатые пальцы, как будто держал невидимый шар.

Алтан наклонил голову, словно говорил: «Ну ладно, давай».

Состязание быстро растеряло элегантность. Это была сшибающая с ног борьба с окровавленными костяшками пальцев и без тесных захватов. Резкая и мощная, полная жестокой звериной силы. Никаких запретов. Тоби яростно вонзил пальцы в глазницы Алтана. Тот наклонил голову и врезал Тоби в грудь локтем.

Тоби отшатнулся, хватая ртом воздух. Алтан дал ему подзатыльник, как будто воспитывал ребенка. Тоби рухнул на землю, но тут же вскочил и бросился вперед. Алтан поднял кулаки, готовясь отразить удар, но Тоби врезался ему в живот, и оба свалились.

Алтан упал навзничь. Тоби занес правую руку и вонзил согнутые пальцы Алтану в живот. Алтан разинул рот в беззвучном крике. Тоби поднажал и провернул кулак. Рин заметила на его предплечье раздувшиеся вены. А лицо превратилось в волчий оскал.

Алтан судорожно дергался и кашлял. Из его рта хлынула кровь.

Рин затаила дыхание.

— Жуть, — сказал Катай. — Ну и жуть.

— Это называется Тигриные когти, — объяснил Рабан. — Фирменная техника Тоби. Получил по наследству. Алтан неделю не сможет просраться.

Соннен наклонился над ними.

— Так, разойтись…

Но тут Алтан обвил Тоби за шею и врезал ему лбом по физиономии. Раз. Второй. Тоби ослабил хватку.

Алтан сбросил Тоби и рванул вперед. Через полсекунды они поменялись местами: обездвиженный Тоби лежал на земле, а Алтан прижимал его коленями, стиснув горло руками. Тоби судорожно дергался.

Алтан с презрением отшвырнул Тоби и взглянул на наставника Соннена, ожидая указаний.

Тот пожал плечами.

— Состязание окончено.

Рин наконец-то выдохнула — она не сразу сообразила, что задерживала дыхание.

На ринг спрыгнули кадеты-медики и вытащили Тоби. Он стонал. Из его носа текла кровь.

Алтан прислонился к земляной стенке. Вид у него был скучающий и безразличный, словно он не чувствовал боли и паники, словно к нему и не притрагивались. По его подбородку струилась кровь. Рин с восхищением и одновременно с ужасом смотрела, как Алтан слизнул кровь с верхней губы.

Алтан закрыл глаза и довольно долго стоял так, а потом вздернул голову и медленно выдохнул ртом.

Увидев их лица, Рабан усмехнулся.

— Ну что, теперь поняли?

— Это было… — всплеснул руками Катай. — Но как? Как?

— Он разве не чувствует боли? — спросила Рин. — Он не человек.

— Точно, — сказал Рабан. — Он спирец.

На следующий день за обедом первокурсники говорили только об Алтане.

В него влюбился весь курс, но Катай был просто одержим.

— Как он двигается, это просто… — Катай помахал руками в воздухе, поскольку не мог подобрать слов.

— Он не особо разговорчив, да? — сказал Хан. — Даже не представился. Каков гусь.

— Он не нуждается в представлениях, — фыркнул Катай. — Все знают, кто он такой.

— Сильный и загадочный, — мечтательно протянула Венка.

Они с Нян хихикнули.

— Может, он просто не умеет разговаривать, — предположил Нэчжа. — Вы же знаете этих спирцев. Дикие и кровожадные. Не знают, чем заняться, пока не получат приказов.

— Спирцы не идиоты, — возразила Нян.

— Они примитивны. Не намного умнее детей, — настаивал Нэчжа. — Говорят, они ближе к обезьянам, чем к людям. Мозг у них меньше нашего. Вы в курсе, что до Красного императора у них даже не было письменности? Они хорошо дерутся, но не более того.

Несколько однокурсников кивнули, словно соглашаясь, но Рин не верилось, что человек, дерущийся с такой элегантной точностью, как Алтан, обладает сообразительностью обезьяны.

В Синегарде она уже поняла, каково это, когда тебя считают дурой из-за цвета кожи. Это ее бесило. Интересно, испытывает ли то же самое Алтан?

— Это все враки. Алтан не идиот, — сказал Рабан. — Лучший студент нашего курса. Может, и всей академии. Ирцзах говорит, что у него никогда еще не было такого блестящего ученика.

— Я слышал, он верный кандидат в будущие наставники, — сказал Хан.

— А я слышал, он принимает наркотики, — сказал Нэчжа, который явно не привык к тому, что не он находится в центре внимания. Похоже, он всячески пытался принизить способности Алтана. — Сидит на опиуме. По глазам же видно — все время красные.

— У него красные глаза, потому что он спирец, кретин, — сказал Катай. — У всех спирцев алые глаза.

— А вот и нет, — заметила Нян. — Только у воинов.

— Ну, Алтан уж точно воин. И у него красная радужка, — сказал Катай. — Не капилляры. Он не наркоман.

Нэчжа скривился.

— Все время заглядывал Алтану в глаза, да?

Катай вспыхнул.

— Ты не слышал разговоры других кадетов, — вкрадчиво продолжил Нэчжа, как будто имеет доступ к информации, которой остальные не владеют. — Алтан — наркоман. Я слышал, Ирцзах дает ему опиум после каждой победы. Потому он так и старается. Опиумный наркоман пойдет на что угодно ради дозы.

— Чушь, — сказала Рин. — Ты и понятия не имеешь, о чем говоришь.

Она знала, как выглядят наркоманы. Курильщики опиума были похожи на пожелтевшие, бесполезные мешки с костями. И не дрались как Алтан. Не двигались как Алтан. Они не были смертоносными хищниками с безупречной грацией.

«Великая черепаха! А я ведь и сама от него без ума», — поняла она.

— Через полгода после подписания пакта о ненападении императрица Су Дацзы запретила в Никане хранение и использование любых психоактивных веществ, для искоренения незаконной торговли наркотиками были введены серьезные наказания. Конечно, во многих провинциях все еще процветает черный рынок, и это вызывает споры об эффективности подобной политики. — Наставник Йим обвел взглядом аудиторию. Все студенты разом дернулись и либо начали что-то царапать в тетрадях, либо уставились в окно. — Я что, читаю лекцию на кладбище?

Катай поднял руку:

— Мы можем поговорить о спирцах?

— Что? — нахмурился Йим. — Спир не имеет никакого отношения к тому, о чем… А-а-а… — Он вздохнул. — Познакомились с Тренсином, да?

— Он был неподражаем, — пылко сказал Хан, пока все остальные кивали.

— Каждый год, — рассерженно пробормотал Йим. — Каждый год. Ну ладно. — Он отбросил заметки для лекции. — Раз вы хотите поговорить о Спире, давайте поговорим о Спире.

Все застыли в ожидании. Йим закатил глаза и порылся в толстой пачке карт в ящике стола.

— Почему устроили бомбардировку Спира? — нетерпеливо спросил Катай.

— Обо всем по порядку, — ответил Йим. Он полистал пергамент и наконец нашел то, что искал, — помятую карту Спира и южных границ Никана. — Терпеть не могу поспешную историографию, — сказал он, пришпиливая карту к доске. — Начнем с политического контекста. Спир стал колонией Никана во времена правления Красного императора. Кто может рассказать о присоединении Спира?

Рин подумала, что присоединение — слишком мягкое слово. На самом деле все произошло далеко не так благодушно. Много веков назад Красный император захватил остров силой и заставил спирцев служить в его армии, превратив их в лучших бойцов ополчения, пока Вторая опиумная война не стерла весь народ с лица земли.

Нэчжа поднял руку:

— Спир присоединили во время правления Майриннен Теарцы, последней королевы-воительницы Спира. Никанская империя предложила ей покинуть трон и платить дань Синегарду. Теарца согласилась, скорее всего, потому, что была влюблена в Красного императора, или что-то в этом роде, но Совет Спира ей не позволил. Легенда гласит, что Теарца в отчаянии заколола себя кинжалом, и ее гибель убедила Совет Спира в том, насколько она стремилась в Никан.

На мгновение повисла тишина.

— Самая идиотская история на свете, — прошептал Катай.

— С какой стати ей было себя убивать? — спросила Рин. — Разве не лучше было бы добиться своего при жизни?

Нэчжа пожал плечами.

— Вот почему женщины не должны командовать на мелких островах.

Этот комментарий вызвал гул ответов. Йим поднял руку, велев всем умолкнуть.

— Все было не так просто. Легенда, конечно же, приукрасила факты. Рассказ о любви Теарцы и Красного императора — не историческая быль, а романтическая сказка.

Венка подняла руку:

— Я слышала, что Красный император ее предал. Обещал, что не нападет на Спир, но не сдержал слово.

Йим пожал плечами.

— Это популярная теория. Красный император славился беспощадностью, предательство вполне в его духе. Правда в том, что я не знаю, отчего умерла Теарца. Может, ее и убили. Известно лишь, что она умерла, спирская традиция монарха-воина прервалась, а остров присоединился к империи вплоть до Второй опиумной войны. Экономически Спир не представлял особой ценности в качестве колонии. Остров не экспортировал почти ничего нужного империи, за исключением воинов. Существуют свидетельства того, что спирцы даже не были знакомы с сельским хозяйством. До того как Красный император принес им цивилизацию, спирцы были примитивным народом, практиковавшим дикие, варварские ритуалы. Они не могли ничего предложить ни в области культуры, ни в области технологий, одним словом, на века отстали от всего мира. Но как воины спирцы ценились на вес золота.

Рин подняла руку:

— А спирцы и впрямь огненные шаманы?

По классу разлетелись приглушенные смешки, и Рин тут же пожалела о своем вопросе.

— В Тикани до сих пор верят в шаманов? — поразился Йим.

Щеки у Рин пылали. Она все детство слышала рассказы о Спире. Все в Тикани восхищались яростными воинами империи и их предполагаемыми сверхъестественными способностями. Рин понимала, что не стоит верить этим россказням, но ей все равно было любопытно.

Но она спросила, не подумав. Конечно, очаровавшие ее в Тикани мифы выглядели отсталыми и провинциальными в столице.

— Нет, я в смысле… Я не… — промямлила Рин. — Я об этом читала, мне просто интересно…

— Не обращайте на нее внимания, — сказал Нэчжа. — В Тикани до сих пор считают, что мы проиграли Опиумные войны.

Снова раздались смешки. Нэчжа самодовольно откинулся на стуле.

— Но ведь у спирцев и впрямь есть необычные способности, да? — быстро пришел на помощь Рин Катай. — Иначе зачем бы Спир понадобился Мугену?

— Потому что это удобная цель, — ответил Нэчжа. — Точно между островами Федерации и провинцией Змея. Почему бы и нет?

— Это бессмысленно, — покачал головой Катай. — Насколько я понимаю, Спир не имеет никакого стратегического значения. Он даже для военно-морской базы непригоден, Федерации удобнее было бы переплыть через узкий пролив в Хурдалейн. Спир мог заинтересовать мугенцев, только если способен их напугать.

— Спирцы внушают страх, — сказал Нэчжа. — Примитивные наркоманы. Кто ж не захочет от них избавиться?

Рин даже не верилось, что Нэчжа может так бесцеремонно описывать кошмарную резню, и была поражена, когда Йим кивнул в ответ.

— Спирцы были варварами, поглощенными лишь войной, — сказал он. — Они готовили детей сражаться, как только те начинали ходить. Веками они опустошали прибрежные никанские поселения, потому что у них не было собственного сельского хозяйства. И кстати, слухи о шаманизме, вероятно, имеют отношение к их религии. Историки полагают, что в своих странных ритуалах спирцы посвящали себя богу, Багряному Фениксу. Но это всего лишь ритуал. Не боевые способности.

— Но широко известны особые отношения спирцев с огнем, — заметил Катай. — Я читал военные рапорты. Многие генералы, и никанские и мугенские, считали, что спирцы умеют управлять огнем силой мысли.

— Легенды, — отмахнулся Йим. — Способность управлять огнем — это уловка, которую спирцы использовали, чтобы запугать врагов. Вероятно, основано это на том, что во время ночных набегов они использовали горящее оружие. Но сегодня большая часть ученых считает, что боевое мастерство спирцев происходит от суровых условий их жизни и воспитания.

— И почему же тогда наша армия не способна им подражать? — спросила Рин. — Если спирские воины были такими сильными, почему мы просто не могли скопировать их тактику? Почему пришлось их порабощать?

— Спирцы были нашими данниками. Не рабами, — нетерпеливо оборвал ее Йим. — И мы можем воссоздать их систему тренировок, но повторяю, они использовали варварские методы. Цзюнь считает, что вам вполне достаточно и обычных тренировок. Вряд ли вы захотите испытать на себе спирскую систему.

— А как же Алтан? — напирал Катай. — Он вырос не на Спире и тренировался в Синегарде…

— Ты видел, чтобы Алтан зажигал огонь силой мысли?

— Нет, конечно, но…

— Неужели одного взгляда на него хватило, чтобы ты перестал ясно мыслить? Скажу предельно четко — нет никаких шаманов. И спирцев больше нет. Алтан — такой же человек, как и все вы. Он не владеет магией и не обладает сверхъестественными способностями. Он хорошо дерется, потому что тренировался с тех пор, как начал ходить. Алтан — последний отпрыск погибшего народа. Если спирцы и молились своим богам, те их не спасли.

Но увлечение Алтаном так и не прошло. После состязаний кадетов первокурсники удвоили усилия на занятиях у Цзюня. Им хотелось стать такими же грациозными и смертоносными бойцами, как Алтан. Но Цзюнь оставался все таким же дотошным. Он отказался учить их яркой технике, которую они видели на ринге, пока все не овладеют основами.

— Если вы сейчас попробуете исполнить Тигриные когти Тоби, то и кролика не прикончите, — усмехнулся он. — Только собственные пальцы переломаете. Только через несколько месяцев вы научитесь концентрировать ци в такой степени, которая требуется для этой техники.

Но наконец-то он устал муштровать их в строю. Теперь курс уже неплохо овладел палками — по крайней мере, студенты почти не наносили друг другу увечий. К концу дня Цзюнь выстроил их рядами и велел тренироваться попарно.

— Аккуратно, — подчеркнул он. — В два раза медленнее. Я не потерплю дурацких ранений. Отрабатывайте удары, которые мы прошли.

Рин оказалась в паре с Нэчжой. А как же иначе! Он ехидно улыбнулся.

У нее тут же промелькнула мысль, что вряд ли они сумеют закончить тренировку без увечий.

— На счет «три», — объявил Цзюнь. — Раз, два…

Нэчжа бросился вперед.

Удар был такой силы, что оглушил ее. Рин едва успела поднять палку над головой, чтобы отразить удар, который выбил бы из нее дух, и, когда палки схлестнулись, ее руки задрожали.

Однако Нэчжа продолжал наступать, полностью проигнорировав указания Цзюня. Он бешено размахивал палкой, но при этом и хорошо прицеливался. Рин неуклюже отбивалась, она неуверенно обращалась с палкой — ничего похожего на вращающееся облако в руках Нэчжи. Рин с трудом удерживала палку, дважды та чуть не выпала из рук. Нэчжа наносил куда больше ударов, чем Рин могла отразить. Первые два, в локоть и бедро, были очень болезненными. Потом удары посыпались в таком количестве, что Рин их больше не чувствовала.

Она ошибалась насчет Нэчжи. Раньше он выделывался, но и в самом деле был настоящим мастером. Во время их прошлой драки он слишком зазнавался. Она поставила ему фингал по чистой случайности.

Но теперь он уже не был так самонадеян.

С тошнотворным треском палка врезалась в ее коленную чашечку. У Рин чуть глаза не вылезли из орбит. Она рухнула на землю.

Не особо выбирая технику, Нэчжа колотил Рин уже на земле, каждый удар сильнее предыдущего.

— Вот в чем разница между нами, — сказал Нэчжа. — Я тренировался всю жизнь. Ты не можешь просто влезть сюда и поставить меня в дурацкое положение. Поняла? Ты никто.

«Он меня убьет. На самом деле убьет».

Хватит с нее палки. Она не сумеет обороняться, если не знает, как пользоваться этим оружием. Рин отбросила палку, подпрыгнула и схватила Нэчжу за пояс. Тот выронил палку и покачнулся. Рин запрыгнула на него. Он врезал ей по лицу, Рин влепила ему по носу. Они колошматили друг друга, сплетясь в узел.

И тут кто-то дернул ее за воротник и поднял в воздух. Продемонстрировав недюжинную силу, Цзюнь разнял их, подержал немного над землей и отшвырнул прочь.

— Я неясно объяснил насчет ударов? — проревел он.

— Это она начала, — быстро сказал Нэчжа. Он перекатился, сел и указал на Рин. — Она выбросила…

— Я сам видел, — рявкнул Цзюнь. — А видел я, как вы катаетесь по земле, будто придурки. Если бы мне нравилось учить животных, я был бы в рядах цыке. Мне следует об этом доложить?

Нэчжа потупил взгляд.

— Нет, наставник.

— Положи оружие и покинь занятия. Ты отстранен на неделю.

— Да, наставник.

Нэчжа поднялся, бросил палку в мешок для оружия и вышел.

Цзюнь повернулся к Рин. Ее лицо было в крови — кровь текла из носа и со лба. Рин неловко вытерла подбородок, стараясь не встречаться взглядом с Цзюнем.

Он навис над Рин.

— Ты. Вставай.

Она с трудом поднялась. Колено возмущенно завопило.

— И сотри с лица это жалкое выражение. От меня ты сочувствия не получишь.

Она и не ожидала сочувствия. Но и того, что произойдет дальше, тоже не ожидала.

— Это самое жалкое зрелище, которое устраивал студент после того, как я покинул ополчение, — сказал Цзюнь. — Ты совершенно не овладела основами. Двигаешься как паралитик. Что я только что наблюдал? Ты что, проспала весь месяц?

«Он двигался слишком быстро. Я не успевала. Я не училась много лет, как он». Но хотя эти слова и пришли ей в голову, звучали они слишком жалкими оправданиями, каковыми и были. Рин открыла рот и закрыла — она была слишком оглушена, чтобы говорить.

— Ненавижу студентов вроде тебя, — безжалостно продолжил Цзюнь. Перестук палок давно затих. Их слушал весь класс. — Ты пролезла в Синегард из своей деревушки, считая, что теперь тобой будут гордиться мамочка и папочка. Может, ты и была самой умной в деревне. Может, даже сдала экзамен лучше, чем надеялся учитель. Но знаешь что? Чтобы овладеть боевыми искусствами, недостаточно запомнить несколько классических трактатов. Каждый год сюда приходит кто-нибудь вроде тебя, какой-нибудь сельский недотепа, который считает, что достоин моего времени и внимания, лишь сдав экзамен. Заруби себе на носу, южанка. Экзамен ничего не доказывает. Дисциплина и умения — вот что имеет значение в этой школе. Тот парень, — Цзюнь ткнул пальцем в ту сторону, куда удалился Нэчжа, — может, и свинья, но из него выйдет командир. А ты — просто крестьянское отродье.

Теперь на нее уставился весь класс. В глазах Катая читалось сочувствие. Даже Венка выглядела пораженной.

У Рин звенело в ушах, слова Цзюня расплывались. Она казалась себе такой ничтожной. Как будто вот-вот рассыпется в пыль. Только не плачь. В глазах свербило от напора сдерживаемых слез. Только не плачь.

— Я не терплю в своем классе возмутителей спокойствия, — сказал Цзюнь. — К сожалению, не в моей власти тебя исключить, но я запрещаю тебе посещать тренировки. Ты не притронешься к мешку с оружием. Не будешь посещать зал в свободное время. Ноги твоей не будет там, где я провожу занятия. И ты не будешь просить старшекурсников тебя научить. Я не хочу, чтобы ты доставляла мне неприятности. А теперь убирайся с моих глаз.

Глава 5

Рин проковыляла к двери. В ее голове снова и снова отдавались эхом слова Цзюня. Мысли затуманились, подкосились ноги и потемнело в глазах. Она осела на землю по каменной стене и прижала колени к груди, а в ушах бешено стучала кровь.

Потом напряжение в груди прорвалось наружу, и Рин впервые после первого знакомства с академией заплакала, закрыв лицо руками, чтобы никто не услышал.

Она плакала от боли. Плакала от стыда. Но самое главное — потому что два долгих года подготовки к кэцзюй ничего не значили. Она на несколько лет отстала от однокурсников в Синегарде. У нее не было опыта в боевых искусствах, тем более никаких унаследованных техник, даже такой дурацкой, как у Нэчжи. Она не тренировалась с детства, как Венка. Не была такой же гениальной, не обладала такой же памятью, как Катай.

Но что еще хуже, она не имела никакой возможности нагнать остальных. Без занятий Цзюня, какими бы изматывающими они ни были, у Рин не было шанса пройти Испытания. Ни один наставник не примет кадета, который не умеет драться. Синегард — это военная академия. Если Рин не сумеет постоять за себя на поле боя, то какой от нее толк?

Наказание Цзюня было равносильно исключению. С ней покончено. Точка. Через год она вернется в Тикани.

Но ведь Нэчжа начал первым.

Чем больше Рин об этом размышляла, тем быстрее отчаяние превращалось в ярость. Нэчжа пытался ее убить. Она оборонялась. Почему ее выкинули из класса, а Нэчжа отделался легким испугом?

Ответ слишком очевиден. Нэчжа из благородной синегардской семьи, сын наместника, а она — деревенская девчонка без кола без двора. Исключение Нэчжи может вызвать неприятности и политически сомнительно. Он — человек важный. Она — нет.

Нет… С ней не имеют права так поступать. Пусть они и считают, что ее можно выкинуть как мусор, но она не будет просто ждать с поджатым хвостом. Она уже стала кем-то. И не станет снова никем.

Дверь тренировочного двора открылась, и курс вышел. Все спешили мимо, делая вид, что ее не замечают. Задержался лишь Катай.

— Цзюнь отойдет, — сказал он.

Рин молча взяла протянутую руку. Вытерла лицо рукавом и хлюпнула носом.

— Я правда так думаю, — сказал Катай и положил руку ей на плечо. — Нэчжу он отстранил только на неделю.

Рин сбросила его руку, дернув плечом и яростно вытирая глаза.

— Это потому, что Нэчжа родился в рубашке. Нэчже сойдет это с рук, потому что его отец половину академии держит за яйца. Нэчжа из Синегарда, и потому он особенный, и его место здесь.

— Да брось, здесь и твое место, ведь ты сдала кэцзюй…

— Кэцзюй ничего не значит, — язвительно произнесла Рин. — Это просто уловка, чтобы необразованные крестьяне знали свое место. Даже если ты и сдашь кэцзюй, все равно найдется способ тебя исключить. Кэцзюй затуманивает зрение низшим классам. Заставляет мечтать. Это не лестница наверх, это способ держать людей вроде меня там, где они родились. Кэцзюй — это наркотик.

— Это неправда, Рин.

— Нет, правда! — Она врезала кулаком по стене. — Но от меня так просто не избавиться. Я не позволю. Не позволю.

Она внезапно покачнулась. В глазах потемнело, но потом зрение прояснилось.

— Великая черепаха! — сказал Катай. — Ты как себя чувствуешь?

Рин развернулась к нему.

— О чем это ты?

— Ты вся взмокла.

Взмокла? Ничего подобного.

— Со мной все в порядке, — сказала она.

Голос звучал слишком громко, звенел в ушах. Она что, кричит?

— Успокойся, Рин.

— Я спокойна! Совершенно спокойна!

Даже и близко не так. Ей хотелось что-нибудь ударить. На кого-нибудь наорать. Ярость накатывала на нее жаркой волной.

А потом живот пронзила боль, как будто Рин пырнули ножом. Она резко вдохнула и схватилась за пояс. Кишки словно терзали зазубренным камнем.

Катай схватил ее за плечи.

— Рин? Рин?

Ее затошнило. Может, удары Нэчжи повредили что-то внутри?

Потрясающе. Тебя унизили и покалечили. То ли еще будет, когда они увидят, как ты хромаешь в класс. Нэчжа будет в восторге.

Она оттолкнула Катая.

— Мне не нужно… Оставь меня в покое!

— Но ты же…

— Я в норме!

Ночью Рин проснулась от липкого стыда.

Штаны пижамы холодили кожу — так бывало, когда в детстве она писалась во сне. Однако ноги были липкими, явно не от мочи. С колотящимся сердцем Рин встала с кровати и трясущимися пальцами зажгла лампу.

Она посмотрела на свои ноги и чуть не закричала. При свечах повсюду стали видны алые лужицы. Рин была вся в крови.

Она постаралась утихомирить панику, заставить вялый разум мыслить рационально. Она не чувствовала резкой боли, только сильный дискомфорт и огромное раздражение. Ее не порезали. Внутренние органы никак не могли быть задеты. Тут по ногам потекла новая струйка крови, и мокрыми пальцами Рин обнаружила ее источник.

И тогда остался только стыд.

Снова лечь спать она не могла. Она вытерлась еще не заляпанным кровью куском простыни, засунула между ног лоскут ткани и выбежала из общежития, чтобы добраться до лазарета, прежде чем проснутся все остальные.

Потная и окровавленная, Рин добежала до лазарета, находясь на грани нервного срыва. Дежурный лекарь взглянул на нее и вызвал женщину-помощницу.

— Оно самое, — сказал он.

— Конечно.

Помощница выглядела так, будто изо всех сил сдерживает смех. Рин же не видела в ситуации ничего смешного.

Помощница отвела Рин за ширму, вручила ей сменную одежду и полотенце, а потом усадила перед детальным изображением женского тела.

До этого утра Рин ничего не слышала о менструации, что, вероятно, свидетельствовало о недостатке сексуального образования в Тикани. За пятнадцать минут помощница лекаря в подробностях объяснила изменения, происходящие с телом Рин, и показала на изображении несколько мест, выразительно жестикулируя.

— Ты не умираешь, милая, твое тело просто избавляется от маточной оболочки.

Рин целую минуту не могла закрыть рот.

— Что за…

В спальню она вернулась с привязанным под трусами неудобным поясом и с носком, наполненным подогретым сырым рисом. Носок она приложила к низу живота, чтобы уменьшить боль, но спазмы были такими сильными, что она не могла вылезти из постели до начала занятий.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросила Нян.

— Нет, — пробормотала Рин. — Все нормально. Иди.

Целый день она провалялась в постели, встревожив весь класс своим отсутствием.

«Все будет хорошо». Рин снова и снова твердила это себе, чтобы не удариться в панику. Один пропущенный день погоды не сделает. Ученики постоянно болеют. Катай даст ей свои записи, если попросить. Уж конечно, она нагонит.

Но ведь это будет происходить каждый месяц. Каждый проклятый месяц матка будет разрываться на куски, рассылая вспышки ярости по всему телу, превращая ее в раздувшееся, неуклюжее, а хуже всего — слабое существо. Неудивительно, что женщины редко задерживаются в Синегарде.

Нужно решить эту проблему.

Если бы это не было так неловко. Ей нужна помощь. У Венки, похоже, уже начались месячные. Но Рин скорее умерла бы, чем спросила, как та с этим справляется. И тогда однажды вечером, когда Нян и Венка уже заснули, Рин прошептала свои вопросы Куриль.

Куриль громко рассмеялась в темноте.

— Просто ходи с поясом на занятия. Ты привыкнешь к спазмам.

— И как часто мне нужно менять пояс? А если он протечет на занятиях? Если я запачкаю форму? Если кто-то заметит?

— Успокойся, — сказала Куриль. — Поначалу тяжело, но потом привыкнешь. Следи за своим циклом, и тогда будешь знать, когда начнутся очередные месячные.

Рин хотела услышать не это.

— А есть способ навсегда это прекратить?

— Нет, если ты не вырежешь матку, — хмыкнула Куриль, но потом помолчала и посмотрела на Рин. — Я шучу. Это невозможно.

— Это возможно, — тихо вмешалась Арда, кадет-медик. — Эту процедуру часто предлагают в лазарете. В твоем возрасте даже резать не потребуется. Тебе дадут снадобье. Оно навсегда прекратит этот процесс.

— Правда? — В груди у Рин вспыхнула надежда. Она переводила взгляд с Куриль на Арду. — И что же вам мешает это сделать?

Обе с недоумением уставились на нее.

— Это уничтожит твою матку, — наконец сказала Арда. — Уничтожит один из твоих внутренних органов. После этого ты не сможешь завести детей.

— И боль дикая, — добавила Куриль. — Оно того не стоит.

«Но я и не хочу детей, — подумала Рин. — Я хочу остаться здесь».

Если процедура прекратит менструации, если поможет остаться в Синегарде, она того стоит.

Как только кровотечение закончилось, Рин вернулась в лазарет и сказала лекарю, чего хочет. Он не стал спорить, даже как будто обрадовался.

— Я годами пытаюсь убедить здешних девочек это сделать, — сказал он. — Никто не хочет слушать. Неудивительно, что немногие из вас остаются после первого курса. Нужно сделать процедуру обязательной.

Он скрылся в задней комнате, чтобы смешать нужные снадобья. Через десять минут лекарь вернулся с дымящейся чашкой.

— Выпей.

Рин взяла чашку. Фарфор был темным, так что цвет жидкости не определить. Интересно, почувствует ли она что-нибудь? Это ведь важно, да? У нее не будет детей. После этого никто на ней не женится. А какое это имеет значение?

Никакого. Если бы она хотела растолстеть, воспитывая визжащих отпрысков, то осталась бы в Тикани. Она приехала в Синегард, чтобы избежать такого будущего. Так стоит ли колебаться?

Рин пыталась найти в себе хоть каплю сожалений. Ни единой. Она ничего не чувствовала, как в тот день, когда покидала Тикани, глядя, как пыльный городишко скрывается вдали.

— Будет больно, — предупредил лекарь. — Куда больнее, чем при месячных. За несколько часов твоя матка разрушится. После этого она перестанет выполнять свои функции. Когда твое тело полностью повзрослеет, можешь сделать операцию и полностью удалить матку, но пока что это решит твои проблемы. После этого ты неделю не будешь посещать занятия. Но потом навсегда станешь свободной. А сейчас мне положено спросить еще раз: уверена ли ты, что этого хочешь?

— Уверена.

Рин не хотела больше об этом раздумывать. Она задержала дыхание и поднесла чашку к губам, поморщившись от вкуса.

Лекарь добавил меда, чтобы замаскировать горечь, но это только сделало вкус ужаснее. На вкус жидкость была как запах опиума. Рин пришлось сделать несколько глотков, чтобы осушить всю чашку. После этого живот онемел, раздулся и стал каким-то резиновым. Через несколько минут внизу живота защекотало, как будто кто-то колет ее крохотными иглами изнутри.

— Возвращайся в комнату, пока не началась боль, — посоветовал лекарь. — Я скажу наставникам, что ты больна. Вечером тебя навестит медсестра. Ты вряд ли захочешь есть, но на всякий случай я попрошу кого-нибудь из твоих однокурсников принести тебе что-нибудь.

Рин поблагодарила его и, шатаясь, вернулась в комнату, прижимая руки к животу. Щекотка переросла в острую боль, охватившую всю нижнюю половину тела. Рин словно проглотила нож, и теперь он медленно проворачивается внутри.

Кто-то помог ей добраться до кровати.

«Боль — это всего лишь сообщение, — твердила она себе. — Можно ее не замечать. Можно… Можно…»

Боль была кошмарной. Рин не могла удержаться от стонов.

Она не спала, скорее, лежала, как оглушенная. В беспамятстве ворочалась на простынях, ей грезились нерожденные дети и Тоби, погружающий пять когтей ей в живот.

— Рин. Рин?

Над ней кто-то склонился. Нян с деревянной миской.

— Принесла тебе тыквенного супа.

Нян опустилась на колени рядом и поднесла миску к лицу Рин.

Рин понюхала. Желудок болезненно сжался.

— Не хочется, — еле слышно выговорила она.

— А еще успокоительное. — Нян протянула чашку. — Лекарь сказал, что ты можешь его принять, но это необязательно.

— Ты что, шутишь? Дай сюда.

Рин схватила чашку и жадно ее опустошила. Голова тут же поплыла. Комната затуманилась. Боль в животе исчезла. А потом что-то поднялось из горла. Рин склонилась над краем кровати, и ее вырвало в стоящий внизу горшок. Фарфор забрызгала кровь.

С безумным удовлетворением Рин посмотрела на горшок. Уж лучше избавляться от крови таким способом — разом, чем медленно, каждый месяц, и так годами.

Ее еще рвало, когда Рин услышала, как открывается дверь.

Кто-то вошел и замер перед ней.

— Ты больна, — сказала Венка.

Рин взглянула на нее с окровавленным ртом и улыбнулась.

Четыре дня Рин провела в постели, в забытьи, пока наконец не вернулась к занятиям. Когда она вытащила себя из постели, вопреки увещеваниям Нян и лекаря, Рин обнаружила, что безнадежно отстала.

Она пропустила всю тему спряжения мугенских глаголов, главу о смерти Красного императора по Истории, анализ географических прогнозов Сунь-цзы по Стратегии и объяснения о том, как ставить шину по Медицине. Она не ожидала снисхождения от наставников, да и не получила их.

Наставники обращались с ней так, будто она пропустила занятия по своей вине. Так оно и было. У Рин не было оправданий, ей лишь пришлось смириться с последствиями.

Она не могла ответить ни на один вопрос наставника, когда ее вызывали. Занимала последнее место на всех экзаменах. Рин не жаловалась. Всю неделю она молча терпела снисходительный тон наставников.

Удивительно, но это ее не обескуражило, скорее, избавило от пелены на глазах. Первые недели в Синегарде прошли как во сне. Ослепленная великолепием города и академии, Рин позволила себе грезить.

Теперь ей болезненно напомнили, что она здесь не навсегда.

Кэцзюй ничего не значит. На кэцзюй проверяли ее способности повторить наизусть поэму, как попугай. С чего она вообще вообразила, что способна подготовиться к академии Синегарда?

Но если кэцзюй ее чему-то и научил, так это тому, что цена успеха — боль.

А Рин давно уже не жгла свою кожу.

Она привыкла к академий. Разленилась. Упустила из виду, что стоит на кону. Ей нужно было напомнить, что она никто, что ее мигом могут отправить обратно. И какой бы несчастной она ни чувствовала себя в Синегарде, в Тикани было бы куда хуже.

Вот он смотрит на тебя и облизывает губы. Ведет тебя в постель. Сует руку между ног. Ты кричишь, но никто не слышит.

Она останется здесь. Останется в Синегарде, даже если при этом погибнет.

Рин погрузилась в учебу. Занятия превратились в боевые действия, каждая тема — сражение. Каждая поднятая рука и домашняя работа. Рин состязалась с Нэчжой, Венкой и всеми остальными синегардцами. Придется доказать, что она достойна здесь учиться, что заслужила это.

Ей нужен был жестокий удар, чтобы напомнить — она не такая, как синегардцы, в детстве она не научилась бегло говорить на гесперианском, не знакома со структурой командования имперского ополчения, не знает, как свои пять пальцев, каковы политические отношения между двенадцатью наместниками. Синегардцы впитали эти знания с детства. Рин придется их развить.

Каждый час, который она проводила не в классе, Рин занималась в архиве. Она вслух читала нужные книги, ощупывая языком незнакомый синегардский диалект, пока не искоренила все намеки на протяжный южный акцент.

Она снова начала прижигать кожу. Боль приносила успокоение — она была такой утешающе знакомой. Рин давно привыкла к тому, что ради успеха нужно идти на жертвы. А жертвы означают боль. Боль означает успех.

Рин перестала спать. В классе она садилась в первый ряд, чтобы не задремать. Голова постоянно разламывалась. Чуть ли не до тошноты. Рин перестала есть.

Выглядела она жалко. Но все возможные варианты были ужасны. Она могла убежать. Могла сесть на лодку и уплыть в другой город. Могла возить опиум для другого контрабандиста. Могла вернуться в Тикани, если до такого дойдет, выйти замуж и надеяться, что никто не узнает о том, что она не может иметь детей.

Но теперешние несчастья были даже приятными, они доставляли ей удовольствие, ведь она сама их выбрала.

Через месяц Рин лучше всех сдала очередной экзамен по Лингвистике у Цзимы. Она опередила Нэчжу на два балла. Когда Цзима объявила пятерку лучших, Рин радостно подпрыгнула.

Всю ночь она зубрила спряжение гесперианских глаголов, крайне запутанное. В современном гесперианском не было ни ритма, ни смысла. Правила совершенно произвольны, произношение хаотично и полно исключений.

Она не могла разобраться в гесперианском, и потому просто запомнила его, как запоминала все непонятное.

— Хорошо, — ледяным тоном сказала Цзима, протянув экзаменационный свиток.

Рин поразилась, насколько хорошо себя чувствует от этого «хорошо».

Она обнаружила, что похвала наставников наполняет ее энергией. Похвала означала подтверждение, что Рин не пустое место. Она может быть блестящей ученицей, достойной внимания. Она обожала похвалы, лелеяла их, нуждалась в них и испытывала облегчение, только когда их слышала.

А еще она поняла, что похвала для нее — как опиум для наркомана. Стоило ей получить новую дозу лести, и она уже думала, как добыть следующую. Успех доводил ее до экстаза. Неудача была хуже ломки. Хорошие результаты контрольных доставляли только временное облегчение и гордость, Рин испытывала удовольствие несколько часов, а потом ее охватывала паника перед новым экзаменом.

Она так жаждала похвалы, что чувствовала ее каждой косточкой. И в точности как наркоман, готова была пойти на что угодно, лишь бы ее заслужить.

За несколько недель Рин локтями проторила себе путь из нижних строчек успеваемости до самых верхних по каждому предмету. Она постоянно состязалась с Нэчжой и Венкой за самые высокие оценки почти по каждому предмету. В классе Лингвистики теперь она была второй после Катая.

В особенности ей нравились занятия по Стратегии.

Наставник Ирцзах с седыми усами был единственным, кто принципиально не полагался на зубрежку. Он заставлял студентов решать логические задачи. Заставлял давать определения тому, что они принимали как должное — например, что такое преимущество, победа и война. Им приходилось давать точные и четкие ответы. Ирцзах не принимал ответы, сформулированные так, что допускали несколько интерпретаций. Он развивал мышление студентов, сначала разбивая логические предубеждения, а затем собирая их по кусочку.

Он редко кого-то хвалил, но когда хвалил, то так, что слышал каждый в классе. Именно его похвалы больше всего жаждала Рин.

Когда они завершали изучение «Искусства войны» Сунь-цзы, оставшуюся половину урока Ирцзах предлагал придумать, как выбраться из затруднений в гипотетических боевых ситуациях. Иногда все заключалось только в логистике («Рассчитайте, сколько времени и сколько поставок потребуется, чтобы перевести армию через пролив»). Иногда он рисовал карты, символами указывая, с какими войсками придется иметь дело, и велел разработать план сражения.

— Вы застряли за рекой, — сказал Ирцзах. — Войска построены на позиции для обстрела с дальних подступов, но в главной колонне закончились стрелы. Как вы поступите?

Большинство студентов предложило устроить налет на обоз с боеприпасами противника. Венка хотела отказаться от обстрела и пойти во фронтальную атаку. Нэчжа решил, что нужно заставить ближайших крестьян за одну ночь изготовить стрелы.

— Нужно собрать у крестьян пугала, — сказал Катай.

— Чего? — фыркнул Нэчжа.

— Пусть говорит, — сказал Ирцзах.

— Одеть их в военную форму, закрепить на лодке и послать вниз по течению, — продолжил Катай, не обращая внимания на Нэчжу. — Это гористая местность с сильными осадками. Можно предположить, что недавно шел дождь, а значит, стоит туман. Враги не смогут четко разглядеть реку. Их лучники примут пугал за солдат и будут обстреливать их, пока те не начнут напоминать подушки для игл. Тогда мы пошлем людей вниз по течению собрать стрелы. Используем вражеские стрелы, чтобы убивать врагов.

Катай победил.

В другой день Ирцзах показал им карту гористого региона Удан, два красных креста отмечали два батальона Федерации, заперших никанскую армию с обоих концов лощины.

— Вы заперты в ловушке в этой долине. Крестьяне в основном сбежали, но генерал Федерации держит в заложниках целую школу. Он говорит, что освободит детей, если ваши батальоны сдадутся. Каков будет ваш ответ?

Они долго рассматривали карту. У никанских войск не было ни преимуществ, ни легкого пути к отступлению.

Ситуация озадачила даже Катая.

— Попробовать атаку по левому флангу? — предложил он. — Освободить детей, пока враги озабочены боем с партизанами?

— Они стоят на возвышенности, — сказал Ирцзах. — И перестреляют вас прежде, чем вы успеете обнажить оружие.

— Поджечь долину, — рискнула Венка. — Отвлечь их дымом?

— Хороший способ спалить заживо и себя, — фыркнул Ирцзах. — Помните, вы не на возвышенности.

Рин подняла руку:

— Отрезать вторую армию и прорваться к плотине. Взорвать плотину. Затопить долину. И пусть все в ней утонут.

Однокурсники в ужасе уставились на нее.

— Забудьте про детей, — сказала она. — Их невозможно спасти.

Нэчжа расхохотался.

— Мы пытаемся победить, идиотка.

Ирцзах жестом велел Нэчже замолчать.

— Рунин. Раскрой свою мысль.

— Победы не добиться в любом случае, — ответила Рин. — Но если цена так высока, я бы использовала все шансы. Так враги тоже погибнут, а мы потеряем только половину армии. Сунь-цзы пишет, что сражения происходят не сами по себе. Это всего лишь маленький шажок в огромной схеме войны. Цифры, которые вы нам дали, показывают, что батальоны Федерации многочисленны. Могу предположить, что они составляют немалую часть армии. И если мы пожертвуем своими войсками, то уменьшим преимущество врагов во всех последующих сражениях.

— Ты предпочтешь уничтожить собственных людей, чем позволить вражеской армии уйти?

— Уничтожить и позволить умереть — не совсем одно и то же, — возразила Рин.

— Это все равно потери.

Рин покачала головой.

— Нельзя позволить врагу уйти, если он представляет собой угрозу в дальнейшем. Нужно от него избавиться. Если враги продвинулись так далеко вглубь страны, они почти всю ее уже изучили. Они имеют географическое преимущество. Это наш единственный шанс уничтожить главную ударную силу врага.

— Сунь-цзы говорил, что врагу всегда нужно давать путь к отступлению, — сказал Ирцзах.

Рин втайне считала этот принцип Сунь-цзы глупейшим, но поспешила привести контраргумент:

— Но Сунь-цзы не говорил, что нужно позволить врагу воспользоваться этим путем. Враг просто должен считать положение менее угрожающим, чем есть на самом деле, чтобы не отчаялся и не устроил какую-нибудь ненужную обеим сторонам глупость. — Рин ненадолго задумалась. — Думаю, они могут попытаться спастись вплавь.

— Она предлагает уничтожить несколько поселений! — возмутилась Венка. — Нельзя так просто взять и разрушить плотину. Ее придется восстанавливать несколько лет. Затопит всю дельту реки, не только долину. Ты говоришь о голоде. Дизентерии. Ты подорвешь сельское хозяйство всего региона, создашь проблемы, от которых люди будут страдать десятилетиями…

— Проблемы можно решить, — упрямо напирала Рин. — А ты что предлагаешь, позволить Федерации беспрепятственно пройти в самое сердце Никана? Много же пользы тебе принесет сельское хозяйство, когда полстраны будет оккупировано. Ты преподнесешь им всю страну на блюдечке.

— Хватит, хватит. — Ирцзах хлопнул по столу, чтобы их остановить. — Сегодня никто не выиграл. Свободны. Рунин, на пару слов в мой кабинет.

— Где ты нашла этот ответ? — Ирцзах поднял свиток.

Рин узнала свои каракули.

На прошлой неделе Ирцзах велел им написать, как выпутаться из еще одного сложного положения. Предполагалось, что ополчение потеряло народную поддержку в войне против Федерации. Оно не может рассчитывать, что крестьяне будут снабжать его провизией и фуражом для лошадей, может размещать солдат в крестьянских домах только силой. Периодические восстания в сельских регионах и в самом деле добавляли сложностей в передвижения войск.

Рин предложила сжечь малозначительную островную деревушку.

Проблема заключалась в том, что остров принадлежал империи.

— На первом занятии у Йима мы говорили о том, что Вторая опиумная война закончилась из-за потери Спира, — ответила она.

Ирцзах нахмурился.

— Твое сочинение основано на спирской резне?

Она кивнула.

— Потеря Спира во Второй опиумной войне подстегнула Гесперию, которая не хотела дальнейшей экспансии Мугена на континент. Думаю, уничтожение другого малозначительного острова может сыграть ту же роль для населения Никана, убедить людей, что настоящий враг — это Муген. Напомнить, в чем заключается угроза.

— Войска ополчения, напавшие на провинцию империи, явно пошлют другой сигнал, — возразил Ирцзах.

— Никто не узнает, что это было ополчение. Мы представим так, будто это сделал мугенский эскадрон. Наверное, мне стоило яснее выразиться в сочинении. Конечно, лучше, если Муген сам нападет на остров, но нельзя полагаться на удачу.

Внимательно глядя на сочинение Рин, Ирцзах медленно кивнул.

— Жестоко. Жестоко, но умно. Думаешь, именно это и произошло?

Она не сразу поняла вопрос.

— В этой гипотетической ситуации или во время Опиумной войны?

— Во время Опиумной войны.

Ирцзах наклонил голову, пристально глядя на Рин.

— Я не уверена, что этого не произошло, — сказала она. — Многое указывает на то, что нападению на Спир позволили закончиться успешно.

Выражение лица Ирцзаха ничего не выдавало, но пальцы задумчиво отстукивали по деревянному столу.

— Объяснись.

— Трудно поверить, что сильнейшую часть ополчения так легко удалось уничтожить. А кроме того, оборона острова была подозрительно слабой.

— И что ты предполагаешь?

— Я не уверена, но кажется, что… В общем, может, кто-то изнутри, какой-то никанский генерал или еще кто-то осведомленный, знал о готовящейся атаке на Спир, но никого не предупредил.

— И с чего бы нам хотеть потери Спира? — тихо поинтересовался Ирцзах.

Рин задумалась, чтобы сформулировать внятный аргумент.

— Может, они знали, что Гесперия этого не потерпит. Может, хотели получить народную поддержку и оттянуть людей из «Красной джонки». Или нам нужна была жертва, а Спиром можно было пожертвовать в отличие от других провинций. Мы не могли допустить гибели никанцев. Но спирцы — совсем другое дело.

Начав говорить, она цеплялась за соломинку, но стоило это произнести, и ответ оказался поразительно правдоподобным.

Ирцзах явно смутился.

— Ты должна понимать, что это очень неприятная часть никанской истории, — сказал он. — То, как обошлись со спирцами… весьма прискорбно. Империя годами их использовала и эксплуатировала. На воинов-спирцев смотрели как на злобных псов, не более. Как на дикарей. До того как в Синегард приехал учиться Алтан, я не думал, что кто-то из спирцев способен утонченно мыслить. В Никане не любят говорить о Спире, и тому есть причина.

— Да, наставник. Это всего лишь теория.

— Ну ладно. — Ирцзах откинулся на стуле. — Это не все, что я хотел обсудить. Твоя стратегия в долине отвечала целям задания, но хороший правитель никогда не отдаст таких приказов. А знаешь почему?

Она на мгновение задумалась.

— Я спутала тактику со стратегией, — наконец сказала Рин.

Ирцзах кивнул.

— Раскрой свою мысль.

— Тактика сработала бы. Мы даже могли бы выиграть войну. Но никакой правитель не выберет этот вариант, потому что тогда страна развалится. Моя тактика не обеспечивает мира.

— Почему? — напирал Ирцзах.

— Венка была права насчет уничтожения сельскохозяйственного региона. Никан несколько лет будет страдать от голода. Повсюду возникнут восстания вроде «Оперы красной джонки». Люди решат, что в голоде виновата императрица. Если мы прибегнем к моей стратегии, может начаться гражданская война.

— Хорошо, — сказал Ирцзах и поднял брови. — Очень хорошо. Ты удивительно талантлива.

Рин попыталась скрыть свою радость, но по телу растеклось тепло.

— Если ты преуспеешь на Испытаниях, то можешь стать моим кадетом.

В других обстоятельствах его слова привели бы Рин в восторг. Она выдавила улыбку.

— Не уверена, что у меня это получится, наставник.

Он сдвинул брови.

— Почему это?

— Наставник Цзюнь выкинул меня из своего класса. Вероятно, я не пройду Испытания.

— Как такое могло случиться? — удивился Ирцзах.

Она рассказала о последней кошмарной тренировке у Цзюня, не попытавшись приукрасить историю.

— Нэчжу он отстранил временно, а мне запретил возвращаться.

— Ясно, — нахмурился Ирцзах. — Цзюнь наказал тебя не за потасовку. Тоби и Алтан и не так дрались в первый год. Он наказал тебя, потому что превозносит академию и считает, что не стоит тратить время на того, кто не происходит из семьи наместника. Но не обращай внимания на Цзюня. Ты умна и быстро все нагонишь.

Рин покачала головой.

— Это не сыграет роли. Он не пустит меня обратно.

— Что?! — разъярился Ирцзах. — Но это же нелепо! А Цзима в курсе?

— Цзима не может вмешаться в то, что касается боевых искусств. Или не хочет. Я спрашивала. — Рин встала. — Спасибо, что уделили мне время, наставник. Если я пройду Испытания, то почту за честь учиться у вас.

— Ты найдешь способ, — сказал Ирцзах и подмигнул. — Сунь-цзы бы нашел.

Рин не была полностью откровенна с Ирцзахом. Он прав — она найдет способ.

Начнем с того, что она и не бросала заниматься боевыми искусствами.

Цзюнь выгнал ее из своего класса, но не из библиотеки. В Синегарде хранилась целая сокровищница книг по боевым искусствам, самое крупное собрание в империи. Под рукой у Рин находились секреты всех семейных техник, за исключением тех, которые всячески охранялись, как, например, техника семьи Инь.

Копаясь в архивах, Рин обнаружила, что литература всесторонне освещает боевые искусства, но обескураживающе запутанна. Рин выяснила, что боевые искусства связаны с происхождением — разные стили практикуют в разных семьях, ученики одного наставника используют похожие техники. Очень часто школы раздирает соперничество, так что и техники в результате развиваются независимо.

История боевых искусств была крайне интересна, почти как роман. Но практика оказалась дьявольски сложной. По большей части книги были написаны слишком сжато, чтобы использовать их как учебники. Предполагалось, что ученик читает книгу вместе с наставником, который покажет ему технику. В других книгах на многих страницах описывались техники дыхания и философия определенной школы, и только время от времени упоминались удары.

— Не хочу я читать о равновесии во вселенной, — проворчала Рин, отбрасывая уже, наверное, сотый текст. — Я хочу узнать, как побить соперника.

Она попыталась попросить кадетов о помощи.

— Прости, — сказала Куриль, отводя взгляд. — Цзюнь запретил обучение первокурсников вне тренировочных залов.

Рин сомневалась, что это правда, но должна была и сама сообразить — не стоит просить помощи у кадетов Цзюня.

Просить Арду тоже бессмысленно — она все время проводила в лечебнице с Энро и не возвращалась в общежитие до полуночи.

Рин придется всему научиться самостоятельно.

Через полтора месяца она наконец нашла кладезь информации в текстах Ха Сээцзиня, квартирмейстера времен Красного императора. Учебники Сээцзиня были снабжены прекрасными иллюстрациями, детальными описаниями и четкими диаграммами.

Рин с восторгом листала страницы. Вот оно. Именно это ей и нужно.

— Ты не можешь взять эту книгу, — сказал кадет за стойкой.

— Почему?

— Она с запретных полок, — ответил кадет, как будто это нечто само собой разумеющееся. — Первокурсники не имеют к ним доступа.

— Ох. Прости. Я верну ее на место.

Рин пошла вглубь библиотеки. Оглядевшись и убедившись, что никто ее не видит, она запихнула том под рубашку. Потом развернулась и вышла.

Рин училась в одиночестве, с книгой в руках. Научилась кулачному бою, представляя вращающийся шар в руках, чтобы двигаться правильно. Научилась крепко стоять на ногах, чтобы ее не могли сбить, даже противник, весящий в два раза больше. Научилась держать большой палец поверх кулака, всегда защищать лицо и быстро, но плавно смещать точку равновесия.

У нее неплохо получалось избивать неподвижные предметы.

Она регулярно посещала состязания на ринге. Приходила в подвал пораньше и занимала место у заграждения, чтобы не пропустить ни единого удара или броска. Она надеялась, что, глядя на кадетов, скопирует их технику.

Это и впрямь помогло — в какой-то степени. Тщательно рассматривая движения кадетов, Рин научилась верно рассчитывать время и позицию для разных техник. Когда ударять, когда уклоняться, когда кататься по земле, чтобы избежать… нет, погодите-ка, это была случайность, Цзиха просто споткнулся. У Рин не было мышечной памяти после спарринга, так что приходилось удерживать все в голове. Но лучше хоть какие-то тренировки, чем никаких.

А еще она посещала состязания, чтобы посмотреть на Алтана.

Рин солгала бы себе, не признав, что, глядя на него, получает огромное эстетическое удовольствие. Гибкий и мускулистый Алтан с точеными скулами был бесспорно красив.

Но еще он был образцом хорошей техники. Алтан вел себя в точности так, как рекомендовалось в книге Сээцзиня. Никогда не забывал про защиту, никогда не открывался, никогда не ослаблял внимания. Никогда не показывал, как будет двигаться, не скакал хаотично и не опускался на пятки, а значит, соперник не мог понять, когда Алтан собирается ударить. Он всегда нападал сбоку, а не в лоб.

Поначалу Рин считала Алтана просто хорошим и сильным бойцом. А теперь понимала, что он во всех смыслах гений. Его техника была пособием по тригонометрии, прекрасной композицией из траекторий и отраженных сил. Он всегда побеждал, потому что превосходно контролировал дистанцию и вращения. Он превратил математику боя в науку.

Он дрался часто. В течение семестра все больше кадетов бросали ему вызов — казалось, каждый ученик Цзюня хотел его одолеть.

До начала зимы Рин побывала на двадцати трех состязаниях с участием Алтана. Он ни разу не проиграл.

Глава 6

В Синегарде наступила мстительная зима. Студенты наслаждались последним солнечным днем осени, а на следующее утро обнаружили холодное покрывало снега, укутавшее академию. Снег было приятно созерцать две безмятежные минуты. Потом он превратился в занозу в заднице.

На всей территории они рисковали переломать ноги — ручьи замерзли, лестницы стали предательски скользкими. Все занятия теперь проходили в помещении. Первокурсникам поручили разбрасывать соль по каменным тропам, чтобы таял снег, но из-за скользких дорожек все равно возник поток студентов в лазарет.

Холод стал последней надеждой для тех, кто регулярно наведывался в сад в ожидании, что Цзян все-таки появится и начнет занятия по Наследию. Но одно дело дожидаться в наркотическом саду вечно отсутствующего наставника, а совсем другое — делать это в мороз.

За несколько месяцев с начала семестра Цзян так ни разу и не появился. Студенты иногда наталкивались на него на территории академии — он занимался всякими пакостями. Выбил поднос с обедом из рук Нэчжи и удалился, насвистывая, шлепнул Катая по затылку, гукая как голубь, и попытался отрезать Венке волосы садовыми ножницами.

Стоило какому-нибудь студенту настигнуть его и спросить о занятиях, Цзян громко фыркал и сбегал.

Только Рин часто посещала сад Наследия, но лишь потому, что это было удобное место для тренировок. Раз остальные первокурсники с презрением избегали сада, здесь она гарантированно находилась в одиночестве.

Она радовалась, что никто не видит, как она трудится над текстом Сээцзиня. Основы она усвоила без труда, но уже вторая фигура оказалась дьявольски сложной.

Сээцзинь обожал быструю работу ногами. И теперь диаграммы подвели Рин. На каждом рисунке ноги изображались под разными углами. Сээцзинь писал, что если боец сумеет выпутаться из неуклюжей позиции, то, как бы близко он ни был к падению, он найдет равновесие, а значит, получит преимущество.

Теоретически звучало хорошо. На практике же это означало множество падений.

Сээцзинь рекомендовал ученикам практиковаться в первой фигуре на высоте, желательно на толстой ветке дерева или на стене. Рин с опаской залезла на большую иву, нависшую над садом, и приставила ноги к коре.

Несмотря на отсутствие Цзяна в течение всего семестра, сад находился в безупречном состоянии. Пестрый и яркий калейдоскоп, напоминающий бордели Тикани. Даже на холоде высаженные аккуратными рядами фиолетовые и алые маки были в полном цвету. Кактусы уже в два раза увеличились в размерах и теперь росли в новых глиняных горшках, раскрашенных странными черно-оранжевыми узорами. Под стеллажами все так же переливались слегка раздражающим сиянием светящиеся грибы, похожие на сказочные фонарики.

Рин предположила, что опиумный наркоман проводил бы здесь все дни напролет. Интересно, относится ли это к Цзяну?

Осторожно устроившись на иве, она попыталась встать на суровом ветру, да еще и с книгой в руке, бормоча себе под нос, куда ставить ноги.

— Вытянуть правую ногу вперед. Левую отвести назад, перпендикулярно прямой линии правой. Перенести вес вперед, поднять левую ногу…

Она поняла, почему Сээцзинь считал это хорошей тренировкой чувства равновесия. А еще поняла, отчего он настоятельно не рекомендовал тренироваться в одиночестве. Она несколько раз опасно качнулась и восстановила равновесие лишь через несколько останавливающих сердце мгновений, отчаянно молотя руками в воздухе. Успокойся. Сосредоточься. Поднять правую ногу, повернуть…

Из-за угла появился наставник Цзян, громко насвистывая «Прикосновения Стража».

Правая нога Рин соскользнула. Рин покачнулась, выпустив из рук книгу, и свалилась бы на каменный пол, если бы левая лодыжка не застряла между двумя ветками.

Она оказалась всего в нескольких дюймах от пола и громко выдохнула от облегчения.

Цзян молча уставился на нее. Рин тоже посмотрела на него, кровь прилила к вискам, в голове шумело. Завывающий ветер унес последние ноты его песенки.

— Здрасте, — наконец произнес он. Голос соответствовал поведению — безмятежный и расслабленный, но полный любопытства. В любых других обстоятельствах он мог бы подействовать успокаивающе.

Рин не слишком элегантно попыталась подтянуться наверх.

— Ты там как? — спросил он.

— Я застряла, — пробормотала она.

— Хм… Похоже на то.

Цзян явно не собирался ей помогать. Рин выдернула лодыжку из развилки и мешком приземлилась у ног Цзяна. С пылающими щеками она поднялась на ноги и смахнула с одежды снег.

— Элегантно, — заметил Цзян.

Он сильно наклонил голову влево, изучая Рин, словно прелюбопытный экспонат. Вблизи Цзян выглядел еще более странным. Лицо — полнейшая загадка — и не изрезано морщинами, и не пышет юностью, скорее, нечто неподвластное времени, как гладкий камень. Глаза такого бледно-голубого цвета Рин не видела ни у одного человека в империи.

— А ты смелая, — сказал он, словно подавив смех. — И часто ты висишь на деревьях?

— Вы меня напугали, наставник.

— Фух. — Он надул щеки и выдохнул, как ребенок. — Ты же любимая ученица Ирцзаха, верно?

Рин покраснела.

— Я… В смысле, я не…

— Да-да, она и есть. — Цзян почесал подбородок и подобрал с пола книгу, с любопытством ее полистав. — Смуглое крестьянское чудо, вот кто ты. Он не перестает о тебе болтать.

Рин неловко перетаптывалась, гадая, к чему он клонит. Это что, комплимент? Ей следует его поблагодарить? Она заправила за ухо прядь волос.

— Ммм…

— Ох, только не притворяйся скромницей. Тебе это нравится. — Цзян бросил взгляд на книгу, а потом снова уставился на Рин. — И зачем тебе книга Сээцзиня?

— Нашла ее в архиве.

— Ага. Я отнесу книгу обратно. Ты не смелая, ты просто глупая.

Когда Рин непонимающе уставилась на него, Цзян объяснил:

— Цзюнь запрещает читать Сээцзиня по крайней мере до второго курса.

Она не слышала о таком правиле. Неудивительно, что тот кадет не разрешил ей взять книгу из архива.

— Цзюнь выгнал меня со своих занятий. Я не знала.

— Цзюнь тебя выгнал, — медленно повторил Цзян. Рин не поняла, повеселило ли это его. — Что ж ты ему такого сделала?

— Хм. Ну, в общем, подралась с другим студентом во время спарринга. Он первым начал, — поспешно добавила она. — В смысле, другой студент.

На Цзяна это явно произвело впечатление.

— Глупая и взбалмошная.

Его взгляд блуждал по растениям на полке позади Рин. Цзян обошел ее, поднес к носу цветок мака и понюхал. Потом скорчил рожу. Порылся в глубоких карманах рубахи, выудил ножницы, срезал стебель и отбросил его в кучу в уголке.

Рин стала пробираться к воротам. Может, если уйти сейчас, Цзян забудет о книге.

— Простите, если мне нельзя было сюда приходить…

— Ты совершенно об этом не сожалеешь. Просто раздражена, что кто-то помешал тебе тренироваться, и надеешься, что я уйду, позабыв об украденной книге. — Цзян срезал еще один маковый стебель. — А ты отважная. Цзюнь тебя выгнал, и ты решила сама изучить Сээцзиня.

Он с присвистом закряхтел. Рин не сразу поняла, что это смех.

— Что тут смешного? — спросила она. — Наставник, если вы собираетесь на меня пожаловаться, я просто хочу сказать…

— Нет, я не собираюсь на тебя жаловаться. Какая мне от этого радость? — Он снова захихикал. — Ты и правда пытаешься изучить Сээцзиня по книге? У тебя есть предсмертное желание?

— Не так уж это сложно, — решительно заявила Рин. — Я повторяю то, что нарисовано на картинках.

Цзян снова повернулся к ней с написанным на лице недоверием и весельем. Он открыл книгу, ловко пролистал страницы и остановился на описании первой фигуры. Цзян ткнул книгой в сторону Рин.

— Вот это. Повтори.

Рин подчинилась.

Фигура была сложная, с большим числом перемещений и шагов. Рин повторяла их с закрытыми глазами. Рядом с сияющими грибами и яркими кактусами она не могла сосредоточиться.

Когда она открыла глаза, Цзян больше не смеялся.

— Ты и близко не готова к Сээцзиню, — сказал он и захлопнул книгу ладонью. — Цзюнь был прав. На твоем уровне нельзя даже дотрагиваться до этой книги.

По Рин прокатилась волна паники. Если она не сумеет воспользоваться учебником Сээцзиня, то может отправляться в Тикани хоть прямо сейчас. Остальные книги и вполовину не так полезны и ясны.

— Тебе помогут кое-какие движения, основанные на поведении животных, — продолжил Цзян. — Работа Иньмэня. Это предшественник Сээцзиня. Слышала о нем?

Рин смущенно посмотрела на него.

— Я искала его книгу. Но она неполная.

— Конечно же, ты не можешь учиться по книгам, — нетерпеливо оборвал ее Цзян. — Обсудим это завтра на занятиях.

— На занятиях? Вас не было целый семестр!

Цзян пожал плечами.

— Не люблю тратить время на первокурсников, которые мне неинтересны.

Рин назвала бы это безответственным подходом к обучению, но ей хотелось, чтобы Цзян продолжал говорить. Сейчас у него был редкий момент просветления, он мог научить ее боевым искусствам, как никогда не сумела бы она сама. Рин боялась, что если скажет что-то не то, то спугнет его, как зайца.

— Так я вам интересна? — медленно спросила она.

— Ты просто ходячая катастрофа, — откровенно высказался Цзян. — Пытаешься освоить запутанные техники с такой скоростью, которая неминуемо приведет к увечьям, и от них ты уже не оправишься. Ты настолько неправильно понимаешь Сээцзиня, что изобрела собственную технику.

Рин нахмурилась.

— Тогда почему вы мне помогаете?

— Главным образом, чтобы насолить Цзюню. — Цзян почесал подбородок. — Терпеть его не могу. Ты в курсе, что на прошлой неделе он пытался добиться моего увольнения?

Рин больше удивило, что Цзюнь не предпринял этого раньше.

— А кроме того, такая упрямица заслуживает внимания, хотя бы чтобы не стала угрозой для всех остальных, — продолжил Цзян. — А знаешь, ногами ты работаешь великолепно.

Рин покраснела.

— Правда?

— Позиция превосходная. Прекрасные углы. — Он вскинул голову. — Конечно, все это бесполезно.

Рин нахмурилась.

— Так, значит, вы не будете меня учить…

— Этого я не сказал. Ты проделала огромную работу, имея лишь учебник, — признал Цзян. — Такого не добились бы и многие кадеты. Проблема в верхней части тела. Прямо скажем, она совсем хилая. — Он схватил Рин за руку и притянул к себе, словно рассматривая манекен. — Такая тощая. Ты разве не крестьянка?

— Не все на юге крестьяне, — огрызнулась Рин. — Я работала в лавке.

— Хм. Не особо тяжелая работа. Значит, ты неженка. Ничего из тебя не выйдет.

Рин скрестила руки на груди.

— Вовсе я не неженка…

— Да-да. — Он поднял руку, прервав Рин. — Это неважно. Важно вот что — не будет проку и от всех техник на свете, если ты не сумеешь поддержать их мускулами. Тебе не нужен Сээцзинь, дитя. Тебе нужно ци. Мускулы.

— И что вы предлагаете? Делать зарядку?

Цзян задумчиво умолк. А потом просиял.

— Нет. У меня есть идея получше. К завтрашнему занятию приходи к воротам академии.

Прежде чем Рин успела ответить, он вышел из сада.

— Ого. — Рабан отложил палочки. — Похоже, ты и правда ему понравилась.

— Он назвал меня глупой и взбалмошной, — ответила Рин. — И велел прийти на занятия.

— Ты определенно ему понравилась, — повторил Рабан. — Цзян ни разу не сказал ничего приятного никому из моих однокурсников. В основном он только орет нам, чтобы не топтали его нарциссы. Куриль он сказал, что ее косы выглядят змеями на затылке.

— Я слышал, на прошлой неделе он напился рисового вина и помочился Цзюню в окно, — вступил в разговор Катай. — Он такой чудной.

— И давно Цзян здесь? — поинтересовалась Рин.

Наставник по Наследию выглядел поразительно юным, почти вдвое моложе Цзюня. Ей не верилось, что другие наставники готовы мириться с таким возмутительным поведением со стороны юнца.

— Точно не знаю. Когда я учился на первом курсе, он уже был здесь, но это ничего не значит. Я слышал, он приехал из Ночной крепости двадцать лет назад.

— Цзян — цыке?

Из всех подразделений ополчения лишь цыке имели дурную репутацию. Они располагались в Ночной крепости, далеко в горах Удан, и служили императрице в качестве наемных убийц. Цыке сражались бесчестно. Они не соблюдали правила поединка и славились жестокостью. Действовали они в темноте, выполняли грязную работу для императрицы и не получали за нее награду. Большинство кадетов предпочло бы покинуть службу, нежели вступить в ряды цыке.

Рин с трудом могла представить эксцентричного наставника по Наследию в качестве закаленного убийцы.

— Ну, это все слухи. Ни один наставник не станет о нем говорить. У меня такое впечатление, что Цзяна здесь стыдятся. — Рабан почесал в затылке. — Но кадеты любят сплетничать. Все играют в угадайку «Кто такой Цзян». Мои однокурсники убеждены, что это он основал «Оперу красной джонки». Правду искажали столько раз, что достоверно мы знаем о нем только одно — что ничего о нем не знаем.

— У него ведь наверняка были кадеты, — предположила Рин.

— Цзян — наставник по Наследию, — медленно выговорил Рабан, словно общался с ребенком. — Никто не выбирает Наследие.

— Потому что Цзян не берет учеников?

— Потому что Наследие — дурацкая шутка, — сказал Рабан. — Любой другой путь в Синегарде ведет к правительственной должности или командному посту в ополчении. Но Наследие… Даже не знаю… Это странный предмет. Думаю, изначально предполагалось изучение жителей Глухостепи, поиск чего-то существенного в их магических ритуалах, но все быстро потеряли интерес. Насколько я знаю, Йим и Соннен просили Цзиму отменить его занятия, но все равно каждый год он появляется в расписании. Не знаю почему.

— Но ведь наверняка в прошлом были кадеты, изучающие Наследие, — сказал Катай. — И что они говорят?

Рабан пожал плечами.

— Это новая дисциплина, все остальные преподавали со дня основания академии Красным императором, но Наследие — только пару десятилетий, и никто не прошел курс целиком. Я слышал, пару лет назад какие-то бедолаги заглотили наживку, но после выпуска из Синегарда о них никто не слышал. Никто в своем уме не выберет курс Наследия. Алтан — единственное исключение, но никто не знает, что творится у него в голове.

— Я думал, Алтан изучает Стратегию, — сказал Катай.

— Алтан мог выбрать что угодно. Но почему-то прикипел к курсу Наследия, однако потом Цзян изменил решение, и Алтан перешел к Ирцзаху на курс Стратегии.

Рин этого не знала.

— А часто такое случается, чтобы наставников выбирали студенты?

— Очень редко. У большинства из нас и выбора-то нет, лишь особо одаренные имеют два варианта.

— А сколько предложений получил Алтан?

— Шесть. Семь, включая Наследие, но в последний момент Цзян отозвал приглашение.

— Мне просто любопытно, — поспешно добавила Рин.

— Что, ослеплена сиянием нашего красноглазого героя, да? Ты не первая, — усмехнулся Рабан. — Просто будь осторожна. Алтан не слишком любезен с обожателями.

— А какой он? — не могла удержаться от вопроса Рин. — В смысле, как человек?

Рабан пожал плечами.

— После первого года у нас не было совместных занятий. Я плохо его знаю. Да вряд ли кто-то еще знает. Он держится особняком. Неразговорчив. Тренируется в одиночестве и не завел друзей.

— Прямо как одна наша знакомая. — Катай поддел Рин локтем.

— Заткнись, — взвилась она. — У меня есть друзья.

— У тебя есть друг, — поправил ее Катай. — В единственном числе.

Рин дернула Катая за руку.

— Но Алтан так хорош. Во всем. Все его обожают.

Рабан снова пожал плечами.

— Алтан — что-то вроде бога академии. Это не значит, что он счастлив.

Как только разговор коснулся Алтана, Рин позабыла половину вопросов, которые намеревалась задать про Цзяна. Они с Катаем выспрашивали Рабана об Алтане до конца обеденного перерыва. Вечером она попыталась расспросить Куриль и Арду, но они не рассказали ничего существенного.

— Иногда я встречаю Цзяна в лечебнице, — сказала Арда. — Энро держит для него раскладную койку. Раз в два месяца Цзян остается на пару дней, а потом уходит. Может, он болен. Или просто любит запах дезинфекции, не знаю. Однажды Энро застукал его на попытке нанюхаться снадобий.

— Цзюнь его не любит, — добавила Куриль. — И несложно догадаться почему. Какой еще наставник будет так себя вести? Да еще в Синегарде? — Она возмущенно скривилась. — Он позорит академию. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто так, — сказала Рин. — Из любопытства.

Куриль передернула плечами.

— Поначалу им интересуется каждый курс. Все считают, что в Цзяне есть что-то большее, а Наследие — стоящий изучения предмет. Но ничего подобного. Цзян — просто шутка. Потеря времени.

Но наставник по Наследию был реален. Цзян — член совета академии, даже если шатается по территории и раздражает других преподавателей. Никому другому не сошло бы с рук то, как Цзян постоянно задирает Цзюня. Но если Цзян не утруждает себя преподаванием, то что он делает в академии?

На следующий день Рин немного удивилась, увидев Цзяна у ворот академии. С него бы вполне сталось просто позабыть о ней. Она уже собиралась спросить, куда они идут, но Цзян махнул ей, приказав следовать за ним.

Видимо, придется привыкнуть к тому, что нужно следовать за Цзяном, не получая никаких объяснений.

Не успели они начать спуск, как наткнулись на Цзюня, возвращающегося из города вместе с группой кадетов.

— Ага, полоумный и деревенщина. — Цзюнь остановился. Кадеты смотрели слегка настороженно, словно уже видели подобную перебранку. — И куда же вы направляетесь в такой прекрасный день?

— Не твое дело, Лоран, — огрызнулся Цзян.

Он попытался обогнуть Цзюня, но тот перегородил дорогу.

— Наставник покидает территорию вместе со студенткой. Интересно, что на это скажут, — прищурился Цзюнь.

— Наверное, что наставник такого ранга и статуса может найти дела и поинтересней, чем якшаться со студентками, — бодро ответил Цзян, глядя на кадетов Цзюня.

Куриль это явно возмутило.

Цзюнь нахмурился.

— У нее нет разрешения покидать территорию. Она должна получить письменное разрешение от Цзимы.

Цзян протянул правую руку и задрал рукав до локтя. Поначалу Рин решила, что он ударит Цзюня, но Цзян лишь поднес локоть к губам и издал такой звук, будто пердит.

— Не похоже на письменное разрешение, — бесстрастно произнес Цзюнь.

Рин подозревала, что это представление уже разыгрывалось неоднократно.

— Я наставник по Наследию, — сказал Цзян. — А это означает кое-какие привилегии.

— Например, привилегию ничему не учить?

Цзян вздернул подбородок и важно заявил:

— Я научил ее группу сокрушающему чувству разочарования и преподал даже один еще более важный урок — что они значат гораздо меньше, чем воображают.

— Ты научил и ее группу, и все предыдущие, что Наследие — это шутка, а наставник по Наследию — неуклюжий кретин.

— Так попроси Цзиму меня уволить, — дернул бровями Цзян. — Я знаю, ты уже пробовал.

Цзюнь закатил глаза с выражением невыносимого страдания. Рин подозревала, что это единственная разумная часть каждой их стычки.

— Я доложу об этом Цзиме, — предупредил Цзюнь.

— У Цзимы есть и более важные занятия. Если я приведу малышку Рин к обеду, Цзиме будет плевать. Так что прочь с дороги.

Цзян щелкнул пальцами и велел Рин идти за ним. Не открывая рта, она побрела следом.

— Почему он так вас ненавидит? — спросила Рин, когда они спустились с горы в сторону города.

Цзян пожал плечами.

— Говорят, во время Второй опиумной войны я убил половину его людей. Он никак не может этого пережить.

— А это так? — посчитала необходимым спросить Рин.

Он снова пожал плечами.

— Понятия не имею.

Рин не знала, что на это ответить, а Цзян не стал вдаваться в подробности.

— А теперь расскажи о своей группе, — попросил через некоторое время Цзян. — Кучка титулованного отродья?

— Я плохо их знаю, — сказала Рин. — Они все… То есть…

— Умнее? Лучше подготовлены? Более важные персоны?

— Нэчжа — сын наместника провинции Дракон, — буркнула Рин. — Что я могу этому противопоставить? Отец Венки — министр финансов. Отец Катая — министр обороны или что-то в этом духе. Семья Нян — лекари наместника провинции Кролик.

— Вполне типично, — фыркнул Цзян.

— Типично?

— В Синегарде любят коллекционировать отпрысков наместников. Держат их под тщательным присмотром.

— Зачем? — спросила Рин.

— Чтобы иметь на них влияние. Идеологическая обработка. Нынешние наместники слишком сильно ненавидят друг друга, чтобы совместно участвовать в деле национального масштаба, а имперская бюрократия имеет слишком мало власти на местах, чтобы их заставить. Взгляни хотя бы на состояние имперского флота.

— У нас есть флот? — удивилась Рин.

— Вот именно, — фыркнул Цзян. — А раньше был. В общем, Дацзы надеется, что Синегард скует поколение лидеров, которые будут любить друг друга, а главное — подчиняться трону.

— А в моем лице она прямо золотую жилу нашла, — пробормотала Рин.

Цзян с улыбкой покосился на нее.

— А что, ты разве не хочешь стать хорошим солдатом империи?

— Собираюсь, — поспешила ответить Рин. — Но мало кто из однокурсников меня любит. Или вряд ли полюбит.

— Ну, это потому, что ты смуглое крестьянское отродье, которое не умеет произносить букву «р», — весело отозвался Цзян и свернул в узкий проход. — Сюда.

Он повел Рин по кварталу мясников, где стоял тошнотворный запах крови и толпился народ. Рин заткнула нос пальцами. В переулках выстроились мясные лавки, зажатые совсем тесно, почти друг на друге, словно неровные зубы. Через двадцать минут, после множества поворотов, они остановились у сараюшки в конце квартала. Цзян трижды постучал в шаткую деревянную дверь.

— Чего надо? — раздался изнутри визгливый голос.

Рин аж подпрыгнула.

— Это я, — бесстрастно откликнулся Цзян. — Твой самый большой любимец во всем свете.

Внутри послышался лязг металла. Через пару секунд дверь открыла иссохшая крохотная женщина в бордовом халате. Она кивком поприветствовала Цзяна и подозрительно покосилась на Рин.

— Это вдова Маун, — сказал Цзян. — Она кое-что мне продает.

— Наркотики, — прояснила вдова Маун. — Я наркоторговка.

— Она имеет в виду женьшень и всякие корешки, — сказал Цзян. — Чтобы меня подлечить.

Вдова Маун закатила глаза.

Рин завороженно следила за этим обменом репликами.

— У вдовы Маун есть одна проблема, — бодро продолжил Цзян.

Вдова Маун отхаркалась и сплюнула комок мокроты в грязь, под ноги Цзяну.

— Нету у меня никакой проблемы. Это ты создаешь эту проблему по неизвестной мне причине.

— В общем, — продолжил Цзян все с той же идиллической улыбкой, — вдова Маун любезно позволила тебе помочь ей с решением этой проблемы. Не приведете ли животное, госпожа Маун?

Вдова Маун скрылась в подсобке лавки. Цзян жестом велел Рин следовать за ним внутрь. Рин услышала за стеной громкий визг. Чуть погодя вдова Маун вернулась с визжащим животным в руках и поставила его на прилавок.

— Вот поросенок, — сказал Цзян.

— Поросенок, — согласилась Рин.

Поросенок был крохотным, с локоть Рин, с пятнистой черно-розовой шкурой. Вздернутый пятачок создавал впечатление, что поросенок смеется. Он был удивительно симпатичным.

Рин почесала его за ушами, и он благодарно потыкался в ее руку.

— Я назвал его Сунь-цзы, — радостно объявил Цзян.

Вдова Маун зыркнула на него так, словно не может дождаться, когда же он наконец уйдет.

— Вдове Маун приходится каждый день поить Сунь-цзы, — поспешил объяснить Цзян. — Проблема в том, что Сунь-цзы нужна особая вода.

— Сунь-цзы прекрасно мог бы пить и воду из канавы, — прояснила вдова Маун. — Ты специально все усложняешь ради своих упражнений.

— Можно просто сделать все, как мы репетировали? — спросил Цзян. Рин впервые увидела, как кто-то сумел задеть его за живое. — Ты портишь все впечатление.

— Разве не об этом тебе постоянно твердят? — спросила вдова Маун.

Цзян довольно фыркнул и хлопнул Рин по спине.

— Вот в чем дело. Вдове Маун приходится поить Сунь-цзы особенной водой. К счастью, эта кристально чистая вода течет из источника на вершине горы. Задача заключается в том, чтобы отнести туда Сунь-цзы. Вот этим ты и займешься.

— Вы шутите, да? — сказала Рин.

Цзян просиял.

— Каждый день ты будешь спускаться в город и навещать вдову Маун. Будешь относить чудесного поросенка наверх и поить его. Потом приносить обратно и возвращаться в академию. Все понятно?

— Но в гору и обратно два часа пути!

— Это сейчас два часа, — бодро произнес Цзян. — А когда поросенок подрастет, путь будет занимать больше времени.

— Но у меня занятия, — возразила Рин.

— Тогда стоит вставать пораньше. К тому же по утрам у тебя все равно нет занятий по Боевым искусствам. Так ведь? Кое-кого выгнали.

— Но…

— Кое-кто не сильно хочет остаться в Синегарде.

Вдова Маун громко фыркнула.

Рин вспыхнула и взяла поросенка на руки, стараясь не поморщиться от запаха.

— Похоже, мы с тобой будем часто видеться, — пробурчала она.

Сунь-цзы дернулся и уткнулся в сгиб ее локтя.

В следующие четыре месяца Рин каждый день вставала до рассвета, со всех ног мчалась вниз, в вонючий мясной квартал, чтобы забрать Сунь-цзы, привязывала поросенка к спине и бежала обратно в гору. Она выбрала длинный обходной путь, чтобы однокурсники не заметили ее с визжащим поросенком.

Она часто опаздывала на Медицину.

— Где тебя носило? И почему несет как от свиньи? — поморщился Катай, когда Рин села рядом.

— Несла поросенка на вершину горы, — сказала она. — По приказу капризного безумца. В попытке найти выход из ситуации.

Она вела себя отчаянно, но Рин и попала в отчаянное положение. Теперь ее шанс остаться в Синегарде зависел от местного сумасшедшего. Она садилась в задних рядах, чтобы никто не унюхал запах Сунь-цзы, когда она возвращалась из мясной лавки вдовы Маун.

Но, учитывая, что все и так старались держаться от нее подальше, это вряд ли имело значение.

Цзян не только заставлял ее носить поросенка. С поразительным постоянством он каждый день ждал ее в саду к началу урока.

— А знаешь, основанные на поведении животных боевые искусства не были созданы для сражений, — сказал он. — Изначально они служили для оздоровления и долголетия. «Игры пяти животных», — он протянул свиток Иньмэня, который так долго разыскивала Рин, — это на самом деле система упражнений для улучшения циркуляции крови и предотвращения старческих болезней. Лишь недавно эти фигуры приспособили для боя.

— Тогда почему я их изучаю?

— Потому что Цзюнь полностью игнорирует «Игры». Цзюнь учит упрощенной версии жиденьких боевых искусств, приспособленных под человеческую биомеханику. Но слишком многое упускает. Ради эффективности в бою вычеркнули столетия, за которые оттачивалась техника. Цзюнь может сделать из тебя приличного воина. А я могу дать тебе ключ к мирозданию, — величественно произнес Цзян и тут же стукнулся головой о низко нависшую ветку.

Тренировки с Цзяном не имели ничего общего с занятиями у Цзюня. В уроках Цзюня существовала строгая иерархия, четкий переход от базовых техник к более сложным.

Но Цзян учил Рин непредсказуемо — всему, что взбредет в голову. Он мог повторить какой-нибудь урок, который находил интересным, а в противном случае делал вид, что они никогда этим не занимались. Периодически он ни с того ни с сего разражался длинными тирадами.

— Вселенная состоит из пяти главных элементов… Сотри с лица это выражение, это не так нелепо, как звучит. В прежние времена наставники считали, что все вокруг сделано из огня, воды, воздуха, земли и металла. Современная наука доказала ложность этого утверждения. И все же это полезно помнить для понимания разных типов энергии.

Огонь — это жар в твоей крови в разгар боя, кинетическая энергия, заставляющая сердце биться быстрее. — Цзян похлопал себя по груди. — Вода — это поток силы от мышц к твоей мишени, она поднимается от земли к талии и рукам. Воздух — это дыхание, которое поддерживает в тебе жизнь. Земля — это то, как крепко ты стоишь на ногах. А металл — твое оружие. Хороший боец поддерживает равновесие всех пяти субстанций. Если сумеешь одинаково умело контролировать все пять, то будешь неудержимой.

— А как мне узнать, что я их контролирую?

Цзян почесал за ушами.

— Хороший вопрос. Я точно не знаю.

От Цзяна было раздражающе сложно добиться разъяснений. Его ответы всегда были странно сформулированы и состояли из нелепых фраз. Понять их удавалось не сразу, некоторые и вовсе никогда. Если Рин просила объяснить, он менял тему разговора. Если она пропускала мимо ушей его особенно абсурдное замечание («Твоя Вода не в равновесии»), он настойчиво спрашивал, почему она не задает вопросов.

Говорил он странно, всегда либо слишком быстро, либо слишком медленно, со странными паузами между словами. Смеялся он двумя способами. Один смех — сбивающийся с ритма, нервный, на высоких нотах, явно неестественный, а другой — раскатистый, низкий и громкий. Первый Рин слышала постоянно, а второй редко и всегда вздрагивала при этом. Цзян нечасто встречался с ней взглядом, смотрел обычно куда-то в переносицу.

Двигался Цзян так, словно был не из этого мира. Будто явился из страны, где жили почти что люди, почти никанцы, но не совсем, а вел он себя как заплутавший турист, который бросил попытки скопировать поведение окружающих. Он выглядел чужаком не только в Синегарде, но и на самой земле. Вел себя так, будто законы природы его не касаются.

Может, так оно и было.

Однажды они забрались на самый верхний ярус академии, выше жилищ наставников. Здесь стояла только одна высокая спиральная пагода, девять этажей, элегантно стоящих один на другом. Рин никогда не заглядывала внутрь.

Еще с первой экскурсии несколько месяцев назад она помнила, что академия Синегарда построена на месте старого монастыря. Пагода на самом высоком ярусе, вероятно, до сих пор была храмом. Перед входом лежали старые каменные подставки под палочки с благовониями. По обе стороны двери на длинных шестах были установлены вращающиеся цилиндры. Присмотревшись, Рин заметила вырезанные по бокам старые никанские буквы.

— А это зачем? — спросила она, медленно закрутив цилиндр.

— Это молитвенные колеса. Но сегодня у нас нет времени в это вдаваться, — сказал Цзян и жестом велел следовать за собой. — Сюда.

Рин ждала, что девять ярусов пагоды связаны лестничными пролетами, но внутри оказалась лишь спиральная лестница, ведущая на самый верх, то есть просто пустой цилиндр, заполненный воздухом. Через квадратное отверстие в потолке пробивался солнечный луч, в воздухе плавала пыль. С лестницы свисали заплесневелые рисунки. Похоже, несколько десятилетий их никто не чистил.

— Раньше здесь стояли статуи Четырех богов, — сказал Цзян, указывая в пустоту.

— А где они сейчас?

Он пожал плечами.

— Взяв Синегард, Красный император забрал большую часть религиозных предметов. В основном их переплавили в драгоценности. Но это не имеет значения.

Он кивнул Рин, чтобы она поднялась за ним по лестнице.

По мере восхождения он продолжил лекцию:

— Боевые искусства в империю принес с юго-восточного континента воин по имени Бодхидхарма. Когда во время своих странствий по миру он обнаружил империю, то пришел в монастырь и захотел войти, но глава монастыря ему отказал. Тогда Бодхидхарма уселся в ближайшей пещере лицом к стене и просидел там девять лет, слушая крики муравьев.

— Что-что слушая?

— Крики муравьев, Рунин. Будь внимательней.

Она выругалась сквозь зубы. Цзян не обратил на это внимания.

— Легенда гласит, что он пробурил взглядом дыру в стене пещеры. Монахов то ли тронул его религиозный пыл, то ли произвело впечатление упрямство, но в конце концов они впустили его в храм. — Цзян остановился перед рисунком с изображением смуглого воина и белокожих монахов в длинных рясах. — Бодхидхарма — в центре.

— У монаха слева хлещет кровь из отрезанной руки, — заметила Рин.

— Ага. По легенде, одного монаха так потрясла настойчивость Бодхидхармы, что он отрезал себе руку.

Рин вспомнила миф о том, как Майриннен Теарца покончила с собой ради объединения Спира с материковой империей. Похоже, история боевых искусств усеяна людьми, готовыми на бесполезные жертвы.

— Ну так вот. Монахи храма хотели услышать, что скажет Бодхидхарма, но из-за малоподвижного образа жизни и плохого питания они совсем ослабли. Были даже более тощими, чем ты. Засыпали во время его выступлений. Бодхидхарму это раздражало, и он придумал три набора упражнений, чтобы оздоровить монахов. К тому же им постоянно угрожали грабители и разбойники, но религия запрещала им носить оружие, так что многие упражнения они изменили, превратив их в систему самообороны без оружия.

Цзян остановился перед другим рисунком. На нем монахи выстроились в ряд у стены в одинаковых позах.

— Это же… — поразилась Рин.

— Первая фигура Сээцзиня. Да, — кивнул Цзян. — Бодхидхарма предупредил монахов, что главная задача боевых искусств — воспитание человека. Если использовать их правильно, можно получить мудрого руководителя, который видит сквозь туман и понимает волю богов. Боевые искусства служат не только военным целям.

Рин попыталась представить, что техники, которым учит Цзюнь, всего лишь оздоровительная гимнастика.

— Видимо, боевые искусства сильно изменились.

— Верно.

Цзян явно ждал от нее определенного вопроса.

Рин подчинилась.

— И когда боевые искусства стали использовать в массовой армии?

Цзян довольно качнул головой.

— Незадолго до Красного императора в империю вторглись всадники из Глухостепи на севере. Во время оккупации они ввели жестокие меры, чтобы контролировать местных жителей, включая запрет на ношение оружия.

Цзян снова остановился перед рисунком с ордой степняков на огромных скакунах. На их лицах застыли безумные варварские ухмылки. В руках они держали луки в половину собственного роста. Внизу были нарисованы дрожащие от страха никанские монахи, некоторых из них уже расчленили.

— Когда-то храмы были тихими и мирными прибежищами, а теперь превратились в святилища для повстанцев и центры планирования и подготовки к революции. Воины и сочувствующие должны были надеть монашеские рясы и побрить головы, но в храме их готовили для войны. В таких священных местах, как это, они замышляли изгнать угнетателей.

— И вряд ли бы им помогла оздоровительная гимнастика, — сказала Рин. — Пришлось изменить технику.

Цзян опять кивнул.

— Именно. Для обучения боевым искусствам в монастырях требовалось последовательно овладеть сотнями сложных, запутанных фигур. Это занимало десятилетия. К счастью, предводители восстания понимали, что такой подход неприемлем для быстрого создания войска.

Цзян повернулся и посмотрел на нее. Они добрались до верхушки пагоды.

— Вот так и появились современные боевые искусства, система, основанная, скорее, на биомеханике человека, чем на движениях животных. Огромное разнообразие техник — некоторые из них едва пригодны для бойца — выкристаллизовалось в набор основных фигур, чтобы обучить воина за пять лет, а не за пятьдесят. Этим основам и учат вас в Синегарде. Этим основам обучают в имперском ополчении. Вот чем занимаются твои однокурсники. — Он усмехнулся. — А я покажу тебе, как их превзойти.

Цзян был хорошим, хотя и нестандартным боевым инструктором. Он заставлял Рин держать ногу на весу долгие минуты, пока та не начинала дрожать. Заставлял уклоняться, пока метал в нее оружие из мешка. Заставлял делать это упражнение с завязанными глазами, а позже признался, что ему просто показалось это забавным.

— Какой же вы все-таки мерзавец, — сказала Рин. — Но ведь вы это и сами знаете, да?

Как только Цзян посчитал, что основы она освоила, они перешли к спаррингу. Занимались они этим каждый день по четыре часа. Они дрались голыми руками и с оружием, иногда Рин отбивалась голыми руками, а Цзян брал оружие.

— Состояние ума не менее важно, чем состояние тела, — объяснял Цзян. — В пылу драки твой разум должен быть спокоен и устойчив, как скала. Нужно удерживать равновесие по центру, все видеть и все контролировать. Все пять элементов должны быть сбалансированы. Слишком много огня — и ты будешь наносить удары слишком хаотично. Слишком много воздуха — и будешь драться слишком легковесно, перейдешь в оборону. Слишком много земли — и… Ты меня слушаешь вообще?

Она не слушала. Трудно сосредоточиться, когда Цзян тычет в нее боевой алебардой, вынуждая танцевать вокруг, чтобы ее не проткнули.

Метафоры Цзяна для нее мало значили, но Рин быстро научилась избегать ранений. Возможно, этого он и добивался. У нее развилась мышечная память. Рин обнаружила, что стоит ожидать от оппонента только определенных движений и комбинаций, которые могут оказаться успешными. И научилась реагировать на них автоматически. Научилась за несколько секунд до атаки предугадывать движения Цзяна, читать их по наклону корпуса и блеску в глазах.

Он беспощадно наседал. Когда Рин уставала, Цзян напирал сильнее. А если падала, атаковал, как только она поднималась на ноги. Рин научилась постоянно быть настороже, засекать боковым зрением малейшие движения.

Однажды она прижалась к нему бедром и, навалившись изо всех сил, перекинула его через правое плечо.

Цзян проскользил по каменному полу и брякнулся о стену сада, так что зашатались полки и чуть не свалились горшки с кактусами.

Пару секунд Цзян лежал, приходя в себя. Потом встретился взглядом с Рин и заулыбался.

Последний день Рин с Сунь-цзы оказался самым тяжелым.

Сунь-цзы больше не был милым поросенком, став на редкость жирным и вонючим чудовищем. Ничего привлекательного. Если Рин и нравились его преданные карие глаза, всю ее привязанность сводили на нет необъятные размеры Сунь-цзы.

Нести его в гору было пыткой. Сунь-цзы больше не помещался в корзину. Рин приходилось нести его на спине, ухватив за передние ноги.

Она уже не могла идти с той же скоростью, как когда носила Сунь-цзы на руках, но приходилось поторапливаться, иначе она рисковала остаться без завтрака, а что еще хуже — пропустить занятия. Она раньше вставала. Бежала быстрее. Ковыляла в гору, при каждом шаге хватая ртом воздух. Сунь-цзы лежал на ее спине, положив рыло ей на плечо и купаясь в утреннем солнце, пока мускулы Рин скрипели от натуги. Добравшись до водопоя, она опустила свинью на землю и рухнула.

— Пей, обжора, — проворчала она, пока Сунь-цзы резвился в ручье. — Жду не дождусь того дня, когда тебя зарежут и съедят.

На пути вниз солнце шпарило вовсю, и, несмотря на зимний холод, Рин обливалась потом. Она проковыляла через мясной квартал к домишке вдовы Маун и без всякой элегантности скинула Сунь-цзы на пол.

Он перекатился на ноги, громко завизжал и стал носиться по кругу за собственным хвостом.

Появилась вдова Маун с ведром бурды для свиньи.

— До завтра, — выдохнула Рин.

Вдова Маун покачала головой.

— Никакого завтра не будет. По крайней мере, для него. — Она почесала Сунь-цзы по рылу. — Сегодня вечером он отправится к мяснику.

— Что? Уже? — вытаращилась на нее Рин.

— Сунь-цзы уже набрал максимальный вес. — Вдова Маун похлопала Сунь-цзы по бокам. — Только посмотри на этого жирдяя. Мои свиньи никогда не вырастали такими здоровенными. Может, твой безумный учитель был прав насчет горной воды. Может, мне стоит носить туда всех свиней.

Рин понадеялась, что этого не произойдет. Легкие до сих пор горели. Она низко поклонилась вдове.

— Благодарю за то, что позволили носить вашу свинью.

Вдова Маун хмыкнула.

— Вот ведь психи из академии, — пробормотала она сквозь зубы и стала толкать Сунь-цзы к загону. — Пошел, пошел. Подготовим тебя для мясника.

Хрю!

Сунь-цзы с мольбой посмотрел на Рин.

— Не смотри на меня, — сказала Рин. — Это конец твоего пути.

Но все же она ощутила укол вины, и чем дольше она смотрела на Сунь-цзы, тем больше вспоминала былого поросенка. Она отвела глаза от его глуповатого наивного взгляда и пошла обратно в гору.

— Уже? — удивился Цзян, когда Рин сообщила ему о судьбе Сунь-цзы. Цзян сидел на дальней стене сада, болтая ногами, как ребенок-непоседа. — А я-то возлагал на эту свинью большие надежды. Но, в конце концов, свинья есть свинья. И как ты себя чувствуешь?

— Опустошенной, — призналась Рин. — Мы с Сунь-цзы наконец-то начали понимать друг друга.

— Нет, я про твое тело. Руки. Спину. Ноги. Как они?

Рин нахмурилась и развела руками.

— Болят.

Цзян спрыгнул со стены и подошел к Рин.

— Сейчас я тебя ударю.

— Что?!

Она крепче встала на пятки и едва успела выставить локти, прежде чем Цзян врезал ей кулаком в лицо.

Удар был сильнейшим, гораздо сильнее, чем все прежние. Рин знала, что отражать такой удар следует под углом, чтобы рассеять ци в воздухе. Но все произошло слишком внезапно, и она успела лишь поставить блок. В последний миг Рин вспомнила, что нужно присесть, чтобы ци удара прошла через ее тело в землю, не нанеся вреда.

Под ее ногами раздался треск, похожий на раскаты грома.

Рин ошеломленно отпрыгнула. Камень под ее ногами раскололся от мощи рассеянной энергии. От ног к краю камня пролегла длинная трещина.

Они оба уставились на трещину. Та побежала дальше, до самого края сада, и остановилась у подножия ивы.

Цзян запрокинул голову и расхохотался.

Безумно и на высоких нотах. Он смеялся так, словно вместо легких у него кузнечные мехи. В этом смехе не было ничего человеческого. Цзян раскинул руки и, размахивая ими, закружился в безумном танце.

— Милое дитя, — сказал он, кружась в ее сторону. — Гениальное дитя.

Рин расцвела улыбкой.

Да пошло оно все, решила она и бросилась его обнимать.

Цзян подхватил ее и закружил в воздухе, снова и снова, в калейдоскопе пестрых грибов.

Они вместе сели под ивой, безмятежно рассматривая маки. Ветер был слабым. На сад мягко сыпал снег, но уже появились первые намеки на весну. Уже не дули жестокие зимние ветра, воздух застыл. Такое спокойствие.

— Сегодня больше никаких тренировок, — объявил Цзян. — Отдыхай. Иногда нужно ослабить тетиву, чтобы послать стрелу в полет.

Рин закатила глаза.

— Ты должна выбрать Наследие, — радостно продолжил Цзян. — Никто так быстро не схватывал, даже Алтан.

Рин стало неловко. Как сказать ему, что она занималась боевыми искусствами только по одной причине — чтобы пройти через Испытания и учиться у Ирцзаха?

Цзян ненавидел вранье. Рин решила, что стоит откровенно ему признаться.

— Я подумываю выбрать Стратегию, — нерешительно произнесла она. — Ирцзах сказал, что предложит мне.

Цзян помахал рукой.

— Ирцзах не научит тебя ничему, чего ты не можешь познать самостоятельно. Стратегия — предмет ограниченный. Проведешь достаточно времени в постели с «Искусством войны» Сунь-цзы, и узнаешь все, что необходимо для победы.

— Но…

— Кто такие боги? Где они жили? Почему поступали так, а не иначе? Вот основные вопросы Наследия. Я могу научить тебя чему-то большему, чем просто контроль ци. Могу показать дорогу к богам. Могу сделать из тебя шамана.

Боги и шаманы? Часто было трудно разобраться, шутит Цзян или нет, но, похоже, он и в самом деле был убежден, что может говорить с обитателями небес.

— Наставник… — промямлила она.

— Это важно, — напирал Цзян. — Прошу тебя, Рин. Это умирающее искусство. Красному императору почти удалось его уничтожить. Если ты это не познаешь, не познает никто, и Наследие навсегда исчезнет.

Из-за отчаяния в его голосе Рин почувствовала себя неловко.

Она покрутила пальцами травинку. Конечно, Наследие ей интересно, но она не собиралась выбрасывать на ветер возможность четыре года учиться у Ирцзаха ради предмета, на котором остальные наставники давно поставили крест. Она приехала в Синегард не для того, чтобы выслушивать бессвязные истории, в особенности те, которые презирают все жители столицы.

Мифы и легенды ее завораживали, а в изложении Цзяна они выглядели почти реальными. Но Рин хотелось пройти через Испытания. А занятия у Ирцзаха открывали двери в ополчение. Гарантированная офицерская должность и подразделение на выбор. Ирцзах поддерживал отношения со всеми двенадцатью наместниками, и его протеже всегда получали достойные места.

Уже через год после выпуска она командовала бы собственным подразделением. Через пять лет стала бы известным на все страну военачальником. Нельзя отказаться от такого из прихоти.

— Наставник, я лишь хочу стать хорошим военным, — сказала она.

Лицо Цзяна вытянулось.

— Как и все остальные в этой школе, — сказал он.

Глава 7

На следующий день Цзян не появился в саду, как и через день. Рин упорно приходила в сад в надежде на появление Цзяна, но в глубине души понимала, что он больше не будет ее учить.

Неделю спустя она встретила Цзяна в столовой. Рин резко поставила миску и поспешила к нему. Она понятия не имела, что скажет, ей нужно было хотя бы с ним поговорить. Рин извинится, пообещает учиться у него, даже если на самом деле станет кадетом Ирцзаха, или еще что-нибудь придумает…

Прежде чем она приблизилась, Цзян опрокинул свой поднос на голову опешившего кадета и умчался.

— Великая черепаха! — сказал Катай. — Что ты ему такого сделала?

— Не знаю.

Цзян был непредсказуем и обидчив, как пугливое животное, и пока Рин его не вспугнула, она не понимала, насколько драгоценно его внимание.

После этого он вел себя так, будто они незнакомы. Рин иногда мельком видела его на территории академии, как и все остальные, но он отказывался признавать ее существование.

Придется изо всех сил постараться наладить отношения. Нужно искать с ним встречи и признать ошибку.

Но семестр подходил к концу, конкуренция между первокурсниками достигла пика, и теперь Рин было уже не до того.

Весь год дамокловым мечом над ними висело исключение из Синегарда. Теперь угроза стала неминуемой. Через две недели они сдадут несколько экзаменов на Испытаниях.

Рабан рассказал им правила. Испытания будут проводить все наставники. В зависимости от успехов студентов наставники предложат кому-то стать кадетами. Если студент не получит ни одного предложения, он с позором покинет академию.

Энро освободила от своего экзамена всех, кто не собирается в дальнейшем заниматься Медициной, но другие предметы — Лингвистика, История, Стратегия, Боевые искусства и Оружейное дело — были обязательными. Конечно же, экзамена по Наследию не предусматривалось.

— Ирцзах, Йим и Соннен проводят устные экзамены, — объяснил Рабан. — Вам будут задавать вопросы перед группой наставников. Они будут расспрашивать вас по очереди, и если вы запутаетесь, то на этом экзамен закончится. Отвечая на большее число вопросов, вы тем самым показываете, как много знаете. Так что занимайтесь как следует и отвечайте с умом.

Цзюнь не проводил устный экзамен. Экзамен по Боевым искусствам заключался в турнире.

Он займет два дня. Первокурсники будут попарно соревноваться на ринге, по тем же правилам, которыми пользуются во время состязаний кадеты. Сначала три предварительных раунда со случайным выбором пар, затем в зависимости от набранных очков восемь человек выйдут в следующий раунд. Эта восьмерка будет драться до финала.

Попадание в полуфинал не гарантировало приглашения от наставника, а поражение на ранних этапах не гарантировало исключения. Но те, кто прошли дальше, имели больше шансов показать наставникам, как хорошо научились драться. Победитель турнира всегда получал приглашение.

— Алтан стал победителем на своем курсе. А Куриль — на своем. И сама видишь, они получили самые престижные места в Синегарде как кадеты. За победу не дают награду, но наставники любят делать ставки. Если тебе надерут задницу, ни один наставник тебя не возьмет.

— Я хочу выбрать Медицину, но приходится запоминать столько дополнительных текстов помимо того, что мы уже изучили, а если у меня не будет времени на Историю… Как думаешь, может, мне выбрать Историю? Я нравлюсь Йиму? — Нян возбужденно размахивала руками. — Мой брат сказал, что не стоит рассчитывать на Медицину. Экзамен сдают четверо, а Энро всегда берет только троих, я могу и не пройти…

— Хватит, Нян, — рявкнула Венка. — Ты целыми днями об этом болтаешь.

— А ты что выберешь? — напирала Нян.

— Боевые искусства. И мы говорим об этом в последний раз, — с пронзительными нотками сказала Венка. Рин решила, что если Нян вставит еще хоть слово, Венка закричит.

Но Рин не винила Нян. Да и Венку. Первокурсники только и болтали что о выборе наставника, это было понятно и простительно. Слушая разговоры в столовой, Рин сделала выводы об иерархии наставников: предложения от Цзюня и Ирцзаха были идеальны для тех, кто хотел получить командные посты в ополчении, Цзима редко брала кадетов, если они не были выходцами из благородных семейств и не желали стать придворными дипломатами, а предложение Энро имело значение только для тех, кто собирался стать военными лекарями.

— Было бы здорово учиться у Ирцзаха, — сказал Катай. — Конечно, кадеты Цзюня могут выбирать подразделение, но Ирцзах запишет меня во Вторую дивизию.

— Которая из провинции Крыса? — поморщилась Рин. — Почему?

Катай передернул плечами.

— Это военная разведка. Мне бы хотелось служить в разведке.

Для Рин Цзюнь отпадал, но она надеялась, что ее выберет Ирцзах. Хотя она знала, что Ирцзах не сделает ей предложения, если она не подкрепит свои знания Стратегии мастерством в боевых искусствах. Не умеющему драться стратегу не место в ополчении. Как она сможет составить план сражения, если никогда не бывала в передних рядах? Если не знает, на что похоже настоящее сражение?

Для нее все сводилось к турниру.

Для кадетов это тоже было самое волнующее событие года. Они пылко спорили о том, кто выиграет и кто кого победит, и тщательно старались скрыть записи ставок от первокурсников. Но молва о том, кто числится главными претендентами, разошлась быстро.

Больше всего денег поставили на синегардцев. Венку и Хана считали явными претендентами на попадание в полуфинал. Нохаю, крупному студенту с рыбачьего острова провинции Змея, предрекали попадание в четверть финала. У Катая тоже было немало сторонников, хотя главным образом потому, что он хорошо умел уклоняться, и большинство оппонентов через несколько минут начинали злиться и мазать.

Удивительно, но несколько кадетов поставили и на Рин. Как только стало известно, что ее тренирует Цзян, она привлекла немалое внимание. Сыграло роль и то, что во всех остальных предметах она наступала на пятки Катаю.

Но главным претендентом этого года был Нэчжа.

— Цзюнь говорит, он его лучший студент со времен Алтана, — сказал Катай, ковыряясь в тарелке. — Не перестает его нахваливать. Ты бы только видела, как он вчера уложил Нохая. Он силен.

В начале года Нэчжа был изящным красавчиком, но с тех пор нарастил огромную мускулатуру. Он отказался от дурацких длинных волос в пользу по-военному короткой стрижки, как у Алтана. В отличие от всех остальных он уже выглядел так, будто носит форму ополчения.

Он также заслужил репутацию человека, который сначала бьет и только потом думает. За семестр он нанес увечья восьми спарринг-партнерам, каждый последующий «несчастный случай» становился все серьезнее.

Но конечно, Цзюнь никогда его не наказывал, во всяком случае, как Нэчжа того заслуживал. С какой стати применять какие-то приземленные правила к сыну наместника провинции Дракон?

С приближением дня экзаменов в библиотеке установилась мрачная тишина. Лишь яростно шуршали по бумаге кисти, пока первокурсники пытались запомнить уроки за весь год. Занимался каждый сам по себе, чтобы не дать партнеру по учебе преимущества.

Но Катай, который не нуждался в повторении лекций, помогал Рин чисто от скуки.

— Восемнадцатое наставление Сунь-цзы.

Катай даже не заглядывал в текст. «Искусство войны» он с первого же прочтения запомнил наизусть. Рин убила бы за такой талант.

Рин сосредоточенно закатила глаза. Она знала, что глупо выглядит, но голова поплыла, а таким способом Рин боролась с головокружением. Ей было и ужасно холодно, и жарко одновременно. Она уже три дня не спала. Ей хотелось только рухнуть на кровать, но час зубрежки был ценнее, чем час сна.

— Это не из «Семи принципов»? Да? Нет. Ладно: «Всегда приводи планы в соответствие с обстоятельствами».

Катай покачал головой.

— Это семнадцатое.

Рин громко выругалась и потерла лоб кулаком.

— Интересно, каково это? — пробормотал Катай. — В смысле, попытаться что-то запомнить. Наверное, страшно тяжело.

— Я убью тебя вот этой кистью, — проворчала Рин.

— В приложениях Сунь-цзы говорит о том, почему мягкость — это плохое оружие. Ты что, не читала дополнительную литературу?

— Тише! — рявкнула Венка из-за соседнего стола.

Катай повернулся, чтобы Венка не видела его лицо, и ухмыльнулся.

— Намек, — прошептал он. — Менда в храме.

Рин стиснула зубы и зажмурилась. Ну конечно!

— «Война всегда основана на обмане».

При подготовке к турниру весь курс принял Восемнадцатое наставление за руководство к действию. В свободное время студенты больше не пользовались общими комнатами для тренировок. Все вдруг перестали бахвалиться наследственными техниками. Даже Нэчжа прекратил устраивать ежевечерние представления.

— Так бывает каждый год, — сказал Рабан. — Честно говоря, выглядит довольно глупо. Как будто у человека вашего возраста можно позаимствовать какую-то технику.

Глупо или нет, но курс охватила паранойя. Каждого обвиняли в том, что он прячет в рукаве оружие, даже тех, кто никогда не обладал наследственной техникой, подозревали в том, что они просто ее скрывают.

Как-то вечером Нян призналась Рин, что на самом деле Катай — наследник давно забытого Кулака северного ветра, боевой техники, позволяющей вывести соперника из строя, прикоснувшись к определенным точкам.

— Я сам приложил руку к распространению этой сплетни, — признался Катай, когда Рин спросила его об этом. — Сунь-цзы называет это психологической войной.

— Сунь-цзы назвал бы это дерьмом собачьим, — фыркнула Рин.

Первокурсникам не разрешалось тренироваться после отбоя, так что подготовка превратилась в соревнование — кто найдет самый изобретательный способ обмануть наставников. Кадеты, конечно же, бдительно патрулировали территорию после отбоя и ловили нарушающих режим студентов. Нохай рассказал, что в мужском общежитии наткнулся на целый список студентов-нарушителей.

— Им наверняка это нравится, — пробормотала Рин.

— А как же иначе, — согласился Катай. — Они следят за тем, как мы мучаемся, в точности так же, как в свое время они. В следующем году мы будем вести себя не менее отвратительно.

Без какого-либо сочувствия кадеты воспользовались тревожным состоянием первого курса для создания процветающего рынка услуг «помощи в учебе». Рин рассмеялась, когда Нян вернулась в комнату с куском, по ее мнению, коры столетней ивы.

— Это корень женьшеня, — со смехом объявила Рин и взвесила сморщенный корень в руке. — Для чая неплох.

— Откуда ты знаешь? — пришла в смятение Нян. — Я заплатила за это двадцать медяков!

— Дома мы постоянно выкапывали корни женьшеня на заднем дворе, — сказала Рин. — Положи их на солнце, и сможешь продать тем, кто хочет улучшить потенцию. Толку от корня никакого, но они чувствуют себя лучше. А еще мы продавали муку под видом рогов носорога. Наверняка кадеты и муку продают.

Венка, которую несколько дней назад Рин застукала прячущей под подушку склянку с порошком, закашлялась и отвернулась.

А еще кадеты продавали первокурсникам информацию. Большинство торговало фальшивыми ответами на вопросы экзамена, другие предлагали списки вопросов, выглядящие весьма правдоподобно, но до Испытаний их подлинность никак нельзя было проверить. Хуже всех были кадеты, которые лишь притворялись продавцами, чтобы выявить первокурсников, пытающихся смухлевать на экзамене.

Менда, парнишка из провинции Лошадь, решил после занятий встретиться с кадетом в храме на четвертом ярусе для покупки списка вопросов к экзамену Цзимы. Рин не знала, каким образом кадет это устроил, но в тот самый вечер Цзима медитировала в этом храме.

На следующий день все заметили отсутствие Менды.

В столовой теперь установилась сдержанная тишина. Все ели с книгами перед носом. Если кто и осмеливался начать разговор, остальные быстро и грубо его затыкали. В скором времени они превратились в жалких существ.

— Иногда мне кажется, что это не лучше резни на Спире, — весело сказал Катай. — Но потом я понимаю, что нет. Не может быть ничего хуже геноцида целого народа. Но все это тоже паршиво.

— Заткнись, Катай.

Рин продолжала в одиночестве заниматься в саду. Она больше не видела Цзяна, но это не имело значения — наставникам запрещалось готовить студентов к турниру, хотя Рин подозревала, что Цзюнь по-прежнему дает советы Нэчже.

Однажды, приближаясь к садовой калитке, она услышала шаги. Внутри кто-то был.

Поначалу она понадеялась, что это Цзян, но когда открыла калитку, то увидела худого и изящного человека с иссиня-черными волосами.

Она не сразу сообразила, кто это.

Алтан. Она прервала тренировку Алтана Тренсина.

Он орудовал трезубцем. Нет, не просто орудовал, а обращался с ним, как с близким другом, размахивая в воздухе словно лентой. Трезубец был одновременно и продолжением рук Алтана, и его партнером по танцу.

Рин следовало уйти, найти другое место для тренировки, но она не сумела совладать с любопытством. Просто не могла отвернуться. Издалека он был потрясающе красив. Вблизи действовал гипнотически.

На звук ее шагов Алтан повернулся и, увидев ее, замер.

— Прости, — выдавила она. — Я не знала, что ты…

— Это сад академии, — нейтральным тоном ответил он. — Не уходи из-за меня.

Голос звучал мрачнее, чем она предполагала. Рин представляла резкий, лающий тон, соответствующий жестокому поведению на ринге, но голос Алтана был на удивление мелодичным, мягким и глубоким.

Его зрачки были странно сужены. Рин не могла понять — может, это от освещения в саду, но его глаза не выглядели красными. Скорее карими, как у нее.

— Раньше я никогда не видела эту фигуру, — пробормотала Рин.

Алтан поднял брови. Рин немедленно пожалела, что открыла рот. Зачем она это сказала? Зачем она вообще существует на свете? Ей хотелось рассыпаться в пыль и улететь с ветром.

Но Алтан выглядел удивленным, а не раздраженным.

— Пробудешь рядом с Цзяном достаточно долго, и выучишь кучу секретных фигур.

Он перенес вес на ногу, а руки плавно отвел к другому боку.

Рин покраснела. Она чувствовала себя неуклюжей и огромной, как будто заняла принадлежащее Алтану пространство, хотя и стояла на другой стороне сада.

— Наставник Цзян не говорил, что кто-то еще любит сюда приходить.

— Цзян о многом любит забывать, — склонил голову Алтан. — А ты, видимо, выдающаяся ученица, раз заинтересовала Цзяна.

Неужели в его голосе прозвучала обида или Рин это почудилось?

И тогда она вспомнила, что Цзян отозвал у Алтана свое приглашение, стоило тому выбрать Наследие. Она задумалась, что произошло и задевает ли это Алтана до сих пор.

— Я украла книгу из библиотеки, — выдавила она. — Он посчитал это забавным.

Почему она еще говорит? Почему до сих пор здесь?

Уголок губ Алтана поднялся в потрясающе привлекательной улыбке, и сердце Рин лихорадочно заколотилось.

— Да ты бунтовщица.

Она вспыхнула, но Алтан уже отвернулся, чтобы завершить фигуру.

— Я мешаю тебе тренироваться, — сказала она.

— Нет, я… Я прихожу сюда поразмышлять. Но если ты здесь…

— Извини. Я могу уйти.

— Нет, ничего страшного.

Рин не знала, что ответить.

— Я собиралась… то есть, я просто… До свидания.

Она быстро ретировалась. Алтан смолчал.

Затворив за собой калитку сада, Рин накрыла лицо руками и застонала.

— Есть ли в сражении место мягкости? — спросил Ирцзах. Это был его седьмой вопрос.

Рин успешно ответила уже на шесть, а наставник мог задать максимум семь, и если она справится с этим, то сдаст экзамен. А ответ она знала, взяла его из Двадцать второго наставления Сунь-цзы.

Она вскинула подбородок и ответила громко и четко:

— Да, но только ради обмана. Сунь-цзы пишет, что если противник холерик, нужно попытаться вывести его из себя. Притвориться слабым, чтобы он стал самонадеянным. Хороший тактик играет с врагом, как кошка с мышью. Притворяется слабым и неповоротливым, а потом набрасывается.

Вся семерка наставников что-то отметила в своих свитках. Рин слегка качнулась на пятках, ожидая продолжения.

— Хорошо. Вопросов больше нет. — Ирцзах кивнул и повернулся к коллегам. — Наставник Йим?

Йим отодвинул стул и медленно поднялся. С секунду он смотрел на свиток, а потом перевел взгляд поверх очков на Рин.

— Почему мы выиграли Вторую опиумную войну?

Рин задержала дыхание. Она не была готова к такому вопросу. Он был слишком простым, и она считала, что его вряд ли зададут. Йим спрашивал об этом в первый день занятий, и ответ содержал логический изъян. Не существовало никакого «почему», ведь Никан не победил во Второй опиумной войне. Это сделала республика Гесперия, а Никан просто сел ей на хвост во время подписания мирного договора.

Рин подумывала ответить прямо, но потом решила, что ответ может быть и более оригинальным. У нее была лишь одна попытка. Ей хотелось произвести впечатление.

— Потому что мы сдали Спир, — сказала она.

Ирцзах вскинул голову над свитком.

Йим поднял брови.

— То есть потому что мы потеряли Спир?

— Нет. Я о том, что было принято стратегическое решение пожертвовать островом и вынудить парламент Гесперии вмешаться. Думаю, командование в Синегарде знало о предстоящем нападении и не предупредило спирцев.

— Я был на Спире, — вмешался Цзюнь. — В лучшем случае это забавная байка, а в худшем — злостная клевета.

— Нет, вы там не были, — вырвалось у Рин, прежде чем она догадалась, что лучше смолчать.

— Что-что? — потрясенно спросил Цзюнь.

Все семь наставников не сводили с нее взглядов. Рин слишком поздно вспомнила, что эта теория не понравилась Ирцзаху. И что Цзюнь ее не выносит.

Но было уже слишком поздно. Она мысленно взвесила, что стоит на кону. Наставники ценят смелость и изобретательность. Если она сейчас отступит, это будет признаком неуверенности. Она сама начала рыть себе яму. Придется это и закончить.

Она глубоко вдохнула.

— Вы не могли быть на Спире. Я читала рапорты. Никто из регулярного ополчения не был там в ночь нападения. Первые войска прибыли после рассвета, когда Федерация уже ушла. Когда она вырезала всех спирцев.

Лицо Цзюня потемнело до цвета перезрелой сливы.

— Ты смеешь обвинять…

— Она никого ни в чем не обвиняет, — невозмутимо прервал его Цзян. Он впервые заговорил на экзамене. Рин удивленно уставилась на него, но Цзян лишь почесал ухо, не глядя на нее. — Она только пытается дать умный ответ на дурацкий вопрос. Ну правда, Йим, этот вопрос давно устарел.

Йим пожал плечами.

— Справедливо. Больше вопросов нет. Наставник Цзян?

Все остальные раздраженно дернулись. Насколько понимала Рин, присутствие Цзяна было лишь формальностью. Он никогда не принимал собственный экзамен, а больше высмеивал студентов, когда они спотыкались при ответах.

Цзян заглянул Рин в глаза.

Она нервно сглотнула — его испытующий взгляд выводил ее из равновесия. Цзян смотрел на нее как на прозрачную лужу дождевой воды.

— Кого держат в тюрьме Чулуу-Кориха? — спросил он.

Она моргнула. Ни разу за четыре месяца тренировок Цзян не упоминал Чулуу-Корих. Не говорили о нем ни наставники Йим или Ирцзах, ни даже Цзима. Чулуу-Корих — это не медицинский термин, не отсылка к известному сражению, не лингвистический термин и не боевое искусство. В этой фразе должен быть какой-то глубинный смысл. А может, это просто тарабарщина.

Либо Цзян решил сыграть с ней шутку, либо просто хочет выкинуть ее из академии.

Но ей не хотелось признавать поражение. Рин не желала выглядеть невежественной в присутствии Ирцзаха. Цзян задал ей вопрос, а Цзян никогда не задавал вопросов на Испытаниях. Теперь наставники ждали интересный ответ, и она не должна их разочаровать.

Каков самый умный способ сказать «Я не знаю»?

Чулуу-Корих. Она достаточно долго изучала старый Никан с Цзимой и знала, что это слово на древнем диалекте означает каменную гору, но это не давало никаких намеков. В горах не строили тюрем, все они находились либо в пустыне Бахра, либо в подземельях императорского дворца.

И Цзян не спросил, где находится Чулуу-Корих. Он спросил, кого там держат в тюрьме.

Кого не могут держать в пустыне Бахра?

Она размышляла над этим, пока не придумала неудовлетворительный ответ на неудовлетворительный вопрос.

— Ненормальных преступников, которые совершают противоестественные преступления, — медленно выговорила она.

Цзюнь громко фыркнул. Цзима и Йим явно чувствовали себя не в своей тарелке.

Цзян едва заметно передернул плечами.

— Прекрасно, — сказал он. — Больше вопросов нет.

К полудню третьего дня устные экзамены завершились. Ученики отправились обедать, но никто не ел. Потом все собрались у рингов перед началом турнира.

Первым соперником Рин оказался Хан.

Когда настала ее очередь драться, она спустилась по веревочной лестнице и огляделась. Наставники рядком стояли за ограждением. Ирцзах едва заметно ей кивнул, но этот жест наполнил Рин решимостью. Цзюнь скрестил руки на груди. Цзян чистил ногти.

Рин не дралась с однокурсниками с тех пор, как ее выгнали с урока Боевых искусств. Она даже не видела, как они дерутся. Она тренировалась только с Цзяном и не имела понятия, похож ли его стиль на стиль однокурсников.

Она начинала турнир вслепую.

Рин расправила плечи и сделала глубокий вдох, чтобы хотя бы казаться спокойной.

Хан же выглядел несобранным. Он шнырял взглядом по Рин, а потом возвращался к ее лицу, словно она какой-то доселе неизвестный зверек и Хан не знает, чего от нее ожидать.

Рин поняла, что он напуган.

Наверняка до него дошли слухи о том, что она учится у Цзяна. Хан не знал, стоит ли верить этим россказням. Не знал, чего ожидать.

Более того, Рин была в этом состязании аутсайдером. Никто не ждал, что она будет драться хорошо. Но Хан весь год тренировался у Цзюня. Хан был из Синегарда. Он должен победить, иначе не сможет смотреть в лицо товарищам.

Сунь-цзы писал, что нужно обнаружить и использовать слабости врага. Слабости Хана были психологическими. Его ставки слишком высоки, и это делает его неуверенным. Дает возможность его победить.

— Что, никогда девчонок не видел? — спросила Рин.

Хан побагровел.

Хорошо. Она заставила его понервничать. Рин широко улыбнулась, сверкнув зубами.

— Повезло тебе, — сказала она. — Будешь у меня первым.

— У тебя нет ни шанса, — выпалил Хан. — Ты не владеешь боевыми искусствами.

Она лишь улыбнулась и встала в четвертую начальную позицию Сээцзиня. Отставила назад ногу, согнула ее, приготовившись прыгнуть, и подняла кулаки для защиты лица.

— Правда?

Лицо Хана затуманилось сомнениями. Он узнал ее позу — твердую и отработанную, так не стоит не знакомый с боевыми искусствами человек.

Рин бросилась на него, как только Соннен дал сигнал начинать.

Хан с самого начала занял оборонительную позицию. Он ошибся, дав Рин возможность для быстрого старта, и уже не мог этого поправить. Она контролировала каждое движение. Рин атаковала, он отбивался. Она вела Хана в танце, она решала, когда дать ему возможность отразить удар и что будет дальше. Дралась методично, на одной мышечной памяти. Она была непобедима. Обращала его же движения против него и запутывала противника.

А Хан атаковал так предсказуемо. Если промахивался, то отскакивал и повторял тот же удар снова и снова, пока Рин не вынуждала его сменить направление.

Наконец, он ослабил защиту, подпустил ее совсем близко. Она с силой врезала ему локтем по носу и услышала приятный треск. Хан рухнул на пол, как марионетка с обрезанными нитями.

Рин понимала, что не стоит сильно его увечить. Цзян бил ее в нос по меньшей мере дважды. Удар больше оглушал, чем калечил. Хан поднимется. Но он не поднялся.

— Разойтись, — скомандовал Соннен.

Рин стерла пот со лба и подняла взгляд на ограждение.

Над рингом установилась тишина. Однокурсники выглядели как на первом уроке — испуганными и пораженными. А Нэчжа — ошарашенным.

И тут Катай начал хлопать. Он оказался единственным.

В тот день Рин дралась еще дважды. Это были вариации ее поединка с Ханом — она определяла стиль соперника, запутывала его и наносила завершающий удар. Она победила в обеих схватках.

За день Рин превратилась из аутсайдера в главного претендента на победу. За все те месяцы, когда она волокла на плечах дурацкую свинью, Рин стала выносливей однокурсников. После долгих, выматывающих часов труда над фигурами Сээцзиня она научилась безупречно работать ногами.

Все остальные обучались основам у Цзюня. Они двигались одинаково, а когда теряли самообладание, действовали по одному образцу. Но только не Рин. Ее преимущество заключалось в непредсказуемости. Она дралась так, как никто не ожидал, сбивала соперников с ритма и продолжала побеждать.

К концу первого дня Рин осталась непобежденной вместе с шестеркой других студентов, включая Нэчжу и Венку. Катай закончил первый день со счетом 2:1, но тоже вышел в четверть финала за счет хорошей техники.

Состязания продолжились на второй день. Соннен разбил их на пары по жребию и повесил список перед главным залом, чтобы все видели. Первыми с утра дрались Рин и Венка.

Венка тренировалась много лет, и это было заметно. Она быстро наступала и уклонялась, безупречно работала ногами. Дралась она со злобой варвара. Ее техника была отточена до сантиметра, расчет времени превосходен. Она была так же стремительна, как и Рин, а то и быстрее.

Единственное преимущество Рин заключалось в том, что Венке никогда не наносили ранений в драке.

— Она тренировалась кучу времени, — объяснил Катай. — Но никто не хотел ее бить. Все останавливались до соприкосновения. Даже Нэчжа. Уверен, что домашние учителя тоже не желали ее калечить. Их бы немедленно уволили, а то и бросили бы в тюрьму.

— Да ты шутишь, — отозвалась Рин.

— Я знаю, что ее никогда не били.

Рин стукнула кулаком по ладони.

— Что ж, может, тем лучше для нее.

И все же ударить Венку оказалось задачей не из легких. Скорее благодаря чистой удаче Рин сумела нанести удар в самом начале схватки. Недооценив скорость Рин, Венка слишком поздно установила блок после попытки удара слева. Рин этим воспользовалась и шлепнула Венку по носу ладонью.

Кость с громким хрустом сломалась.

Венка тут же отступила и поднесла руку к распухшему носу. Потом посмотрела на окровавленные пальцы и снова на Рин. Ее ноздри раздувались. Щеки побелели, как у привидения.

— Что-то не так? — спросила Рин.

Венка бросила на нее убийственный взгляд.

— Ты не на своем месте! — рявкнула она.

— Скажи это своему носу.

Венка была явно не в себе. Ее привлекательная улыбка исчезла, волосы были в беспорядке, лицо в крови, взгляд расфокусирован. Она находилась на грани, сбита с ритма. Венка попыталась нанести еще несколько злобных ударов, но Рин врезала ей в висок в броске с ноги.

Венка распласталась на боку и уже не поднялась. Ее грудь быстро опускалась и поднималась. Рин не была уверена, плачет она или дышит.

И ей было плевать.

Рин поприветствовали жидкими аплодисментами. Публика ставила на Венку. Та должна была попасть в финал.

На это Рин тоже было плевать. Она уже к этому привыкла.

И не Венку она жаждала победить.

Нэчжа отошел от своей стенки ринга с беспощадной уверенностью. До сих пор он дрался на другом ринге одновременно с Рин и всегда завершал поединки раньше. Рин ни разу не видела Нэчжу в действии. Она видела лишь его соперников, которых выносили на носилках.

Только Катай сумел выйти из схватки без увечий. Он продержался полторы минуты и признал поражение.

Прошел слух, что Нэчжу дисквалифицируют за намеренные увечья, но Рин прекрасно понимала, что не стоит на это надеяться. Все наставники желали видеть наследника семьи Инь в финале. Нэчже могло сойти с рук и убийство. Цзюнь наверняка ему позволит.

Никого не удивило, когда и Нэчжа, и Рин победили в полуфинале. Финал назначили после обеда, чтобы могли посмотреть и кадеты.

В обед Нэчжа куда-то пропал. Скорее всего, ушел заниматься с Цзюнем. Рин подумывала доложить об этом, чтобы его дисквалифицировали, но понимала, что это будет постыдная победа. Ей хотелось дойти до конца.

Она принялась за еду. Рин знала, что ей нужна энергия, но при одной мысли о еде ее начинало тошнить.

К ее столу подошел Рабан. Он взмок, как будто пробежал весь путь с нижнего яруса.

Рин решила, что он хочет поздравить ее с попаданием в финал, но он сказал лишь:

— Ты должна сдаться.

— Ты шутишь? — ответила Рин. — Я собираюсь победить.

— Послушай, Рин, ты даже не видела, как дерется Нэчжа.

— Я была занята своими проблемами.

— Ты не знаешь, на что он способен. Я только что занимался в лазарете его противником по полуфиналу. С Нохаем. — Рабан выглядел сильно встревоженным. — Неизвестно, сможет ли он снова ходить. Нэчжа раздробил ему коленную чашечку.

— Это проблема Нохая.

Рин не желала слушать о победах Нэчжи. Ее и так тошнило от всего этого. Единственный способ справиться с финальной схваткой — убедить саму себя, что Нэчжу можно победить.

— Я знаю, он тебя ненавидит, — продолжил Рабан. — Он способен сделать тебя калекой на всю жизнь.

— Он просто мальчишка, — фыркнула Рин с уверенностью, которой не ощущала.

— Это ты просто девчонка! — вспылил Рабан. — И плевать мне, что ты о себе вообразила. Нэчжа превосходит тебя на пятнадцать сантиметров роста и десять кило мускулов, и я готов поклясться, что он хочет тебя убить.

— У него есть слабые места, — упрямо заявила она.

Это ведь наверняка так, правда?

— Какая разница? Да и что значит для тебя этот турнир? — спросил Рабан. — Тебя уже точно не исключат. Тебе собираются сделать предложения все наставники. Почему тебе надо обязательно победить?

Рабан был прав. Ирцзах несомненно предложит ей стать его кадетом. Рин обеспечила себе пребывание в Синегарде.

Но сейчас дело было не в учебе, а в гордости. Во власти. Если она сдастся Нэчже, все оставшееся время в академии тот будет использовать это против нее. Нет, всю жизнь.

— Потому что я на это способна, — сказала она. — Потому что он считает, что может от меня избавиться. Потому что я хочу изуродовать его дурацкую физиономию.

Когда на ринг спустились Рин и Нэчжа, в подвале стояла тишина. В воздухе чувствовалось напряженное ожидание, жажда крови. Несколько месяцев ненависти и соперничества подошли к финалу, и всем хотелось увидеть исход.

Цзюнь и Ирцзах сохраняли подчеркнуто нейтральные выражения лиц, не выдавая никаких чувств. Цзян отсутствовал.

Нэчжа и Рин быстро поклонились, не сводя друг с друга взглядов, и тут же отступили назад.

Нэчжа испытующе смотрел на Рин, прищурив миндалевидные глаза, чтобы лучше сфокусироваться. Он сосредоточенно стиснул губы. Ни колкостей, ни насмешек, ни даже ухмылки.

Рин поняла, что Нэчжа принимает ее всерьез. Как равную.

Почему-то это вызвало у нее прилив гордости. Они уставились друг на друга, ни один не осмеливался первым отвести взгляд.

— Начали, — объявил Соннен.

Рин тут же прыгнула на Нэчжу. Ее правая нога снова и снова нацеливалась на него, вынуждая отступать.

Весь обеденный перерыв Катай помогал ей выработать стратегию. Рин знала, что Нэчжа обладает ослепительной скоростью. Стоит ему набрать темп, и его уже не остановить, пока соперник не выйдет из строя или не умрет.

Рин нужно подавить его с самого начала. Постоянно вынуждать обороняться, потому что если будет обороняться она, то наверняка проиграет.

Проблема заключалась в том, что он дьявольски силен. Он не обладал силой Кобина или даже Куриль, но при такой четкости движений это не имело значения. Он концентрировал ци с гениальной точностью, собирал ее и выпускал через крохотную точку, создавая максимальную ударную силу.

В отличие от Венки Нэчжа мог примириться с потерями и продолжить схватку. Рин поставила ему пару синяков. Он принял их и ответил. И его удары были болезненными.

Прошло уже две минуты схватки. Рин продержалась дольше, чем кто-либо из предыдущих соперников Нэчжи, и кое-что для себя уяснила: он уязвим. Техники, прежде казавшиеся ей невероятно сложными, теперь стали понятны, и она могла с ними справиться. Когда Нэчжа атаковал, его движения были широкими и очевидными, как у кабана. Удары обладали чудовищной силой, но лишь когда достигали цели.

Рин позаботилась о том, чтобы никогда не достигали.

Она не позволит себя покалечить. Но ей нужно не просто выжить. Ей нужно победить.

Пламенеющий дракон. Крадущийся тигр. Вытянувшаяся цапля. При необходимости она повторяла движения из «Игр» Сээцзиня. Движения, которые много раз отрабатывала, связывала одно с другим в проклятых фигурах, выучила до автоматизма.

Но если стиль Рин и ошеломил Нэчжу, он этого не показывал. Оставался спокойным и сосредоточенным, атаковал с методичной уверенностью.

Прошло уже четыре минуты. Легкие Рин сжались, пытаясь накачать кислород в уставшее тело. Но если устала она, то устал и Нэчжа.

— Когда он устает, то становится отчаянным, — объяснял Катай. — А в отчаянии он очень опасен.

Нэчжа становился отчаянным.

Он больше не контролировал свою ци. Только снова и снова нацеливался кулаками на Рин. Он плевать хотел на правила, запрещающие наносить увечья. Если он ее достанет, то убьет.

Нэчжа пнул ее по коленкам. Рин вскрикнула и позволила ему попасть, а потом откинулась назад, притворившись, что потеряла равновесие. Нэчжа немедленно ринулся вперед. Рин приземлилась на пол и отпихнула его.

Она со всей силой ударила Нэчжу в солнечное сплетение и почувствовала, как вышибла воздух из его легких. Она вскочила и с удивлением увидела, что Нэчжа по-прежнему хватает ртом воздух.

Она бросилась вперед и пнула его по голове.

Он упал.

Зрители пораженно охнули.

Рин обогнула Нэчжу, надеясь, что он не поднимется, но знала, что он встанет. Ей хотелось с этим покончить. Ударить его ногой по затылку. Но наставники следили за тем, чтобы поединок прошел с честью. Если она ударит лежачего, ее тут же отправят собирать вещи.

И неважно, что если он поступит так же, все закроют на это глаза.

Прошло четыре секунды. Нэчжа поднял трясущуюся руку и хлопнул по земле. Он кое-как поднялся. С его лба текла кровь, заливая глаза красным. Он смахнул ее и уставился на Рин.

В его глазах читалась жажда убивать.

— Продолжайте, — сказал Соннен.

Рин осторожно обошла Нэчжу. Он по-звериному пригнулся, как раненый волк, припавший на задние лапы.

Когда Рин нанесла следующий удар, Нэчжа схватил ее за руку и притянул к себе. Она сбилась с дыхания. Нэчжа вонзил ногти ей в лицо и процарапал вниз, до ключицы.

Рин выдернула руку и быстро развернулась, отступая. Щеку под левым глазом до самой шеи пронзила резкая боль. Нэчжа пустил ей кровь.

— Аккуратней, Инь, — предупредил Соннен.

Ни Рин, ни Нэчжа не обратили внимания на его слова. «Как будто предупреждение что-то изменит», — подумала Рин. Когда Нэчжа снова бросился на нее, она потянула его на пол за собой. Они катались в пыли, пытаясь друг друга обездвижить, но ничего не выходило.

Нэчжа яростно молотил по воздуху, в опасной близости от ее лица.

От первого удара она уклонилась. Нэчжа занес кулак и ударил слева, вышибив воздух из легких. Нижняя часть ее лица онемела.

Он дал ей пощечину.

Потом вторую.

Она могла выдержать удар ребром ладони. Но пощечина — это слишком личное. Знак превосходства.

Что-то в Рин надломилось.

Она не могла дышать. В глазах потемнело, а потом все стало красным. Ее переполняла ярость, полностью поглотив мысли. Месть была ей необходима как воздух. Она хотела причинить Нэчже боль. Хотела его наказать.

Она отпрянула, согнув пальцы, словно когти. Нэчжа отпустил ее, но Рин последовала за ним, удвоив усилия. Она не была такой же молниеносной. Он ответил на удар, и Рин запоздала поставить защиту, Нэчжа ударил ее по бедру, по руке, но тело не чувствовало боли. Боль — это сообщение, на которое можно не обращать внимания, она придет позже.

Нет — боль вела к успеху.

Нэчжа снова ударил ее по лицу — один раз, второй, третий. Он колотил ее, как дикий зверь, но Рин продолжала отбиваться.

— Да что с тобой не так? — прошипел он.

Важнее, что не так с ним. Страх. Рин видела страх в его глазах.

Нэчжа прижал ее к стене, сжав горло пальцами, но она схватила его за плечи, пнула коленом по ребрам и саданула локтем по затылку. Нэчжа с хрипом повалился наземь. Рин бросилась вниз и вонзила локоть ему в поясницу. Нэчжа вскрикнул и выгнул спину от боли.

Рин прижала левую руку Нэчжи ногой, а его шею удерживала правым локтем. И когда он задергался, врезала кулаком по затылку, придавила его лицо к земле, пока не стало ясно, что он уже не поднимется.

— Разойтись, — сказал Соннен, но Рин его не слышала.

В ушах в ритме боевых барабанов шумела кровь. Сквозь красные линзы перед глазами она видела лишь цель — врага.

Она схватила Нэчжу за волосы и дернула его голову, снова шмякнув о пол.

— Разойтись!

Соннен держал ее за шею, оттаскивая от обмякшего Нэчжи.

Рин отшатнулась от Соннена. Ее тело горело как в лихорадке. Голова закружилась, и Рин осела на пол. Она пылала, нужно было рассеять этот жар, иначе она умрет, но она могла выплеснуть его только на собравшихся вокруг людей…

Ее рациональный разум завопил.

Когда она поднялась с ринга, к ней подбежал Рабан.

— Рин, что…

Она отвела его руку.

— С дороги, — выдохнула она. — С дороги.

Но вокруг столпились наставники, гудели голоса, тянулись руки, шевелились губы. Присутствие всех этих людей ее душило. Рин казалось, что если она закричит, то раскрошит их в мелкую пыль, ей хотелось их уничтожить, но крохотные остатки разума возобладали, и вместо этого она бросилась к выходу.

К счастью, ей расчистили путь. Рин протиснулась сквозь толпу кадетов и побежала к лестнице. Она взлетела наверх, распахнула дверь главного зала и вдохнула глоток холодного воздуха.

Но этого было мало. Она все равно пылала.

Не обращая внимания на крики наставников за своей спиной, Рин бросилась бежать.

Цзян был там, где она и ожидала — в саду Наследия. Он неподвижно и с закрытыми глазами сидел на камне, скрестив ноги.

Рин кинулась через садовую калитку и схватилась за косяк. Мир закружился перед глазами. Все выглядело красным — деревья, камни, а больше всего — Цзян. Он полыхал факелом.

Услышав ее шаги, Цзян открыл глаза.

— Рин?

Она забыла, как разговаривать. Пламя внутри ее потянулось к Цзяну, чувствуя его присутствие, как огонь чует хворост и жаждет его поглотить.

Рин казалось, что если она сейчас не убьет Цзяна, то просто взорвется.

Она приготовилась атаковать. Он поднялся на ноги, уклонился от кулаков и опрокинул ее ловким броском. Рин приземлилась на спину. Цзян пригвоздил ее к земле руками.

— Ты горишь, — поразился он.

— Помогите мне, — выдохнула она. — Помогите.

Цзян наклонился и взял ее голову ладонями.

— Посмотри на меня.

Сделав над собой усилие, она подчинилась. Его лицо расплывалось.

— Великая черепаха, — прошептал он и выпустил ее.

Цзян закатил глаза и стал бормотать что-то нечленораздельное, слова не были похожи ни на один известный язык.

Потом Цзян открыл глаза и прижал ладонь к ее лбу.

Рука была ледяная. Жгучий холод проник от его ладони ко лбу Рин и растекся по всему телу, такими же струйками, как прежде пламя, они потушили пожар в ее венах. Как будто Рин погрузилась в ледяную ванну. Она корчилась на земле, заглатывая воздух, и задрожала, когда огонь потух.

Все затихло.

Когда Рин пришла в себя, то первым увидела лицо Цзяна. Его одежда была помята. Под глазами синяки, словно он много дней не спал. Сколько она проспала? Он был с ней все это время?

Она подняла голову. Рин лежала на койке в лазарете, но не была ранена, насколько могла судить.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Цзян.

— Помятой, но нормально. — Она медленно села и поморщилась. Рот словно набили ватой. Она закашлялась и потерла горло, нахмурившись. — Что произошло?

Цзян протянул ей стоящую у койки чашку с водой. Рин с благодарностью ее приняла. Вода смочила пересушенное горло, и это было чудесно.

— Поздравляю, — сказал Цзян. — Ты чемпион этого года.

Но тон его не был радостным.

Да и Рин не ощущала никакого подъема, как следовало бы. Она даже не могла насладиться победой над Нэчжой. Она не гордилась собой, лишь была напугана и сбита с толку.

— Что я сделала? — прошептала она.

— Столкнулась с тем, к чему не была готова, — сказал Цзян. В голосе звучали восторженные нотки. — Мне не следовало учить тебя «Пяти играм». Теперь ты станешь опасной и для себя и для окружающих.

— Нет, если вы мне поможете, — сказала она. — Если научите меня с этим справляться.

— Я думал, ты просто хочешь стать хорошим военным.

— Да.

Но теперь она хотела и овладеть этой силой.

Она понятия не имела, что случилось на ринге. Было бы глупо этого не испугаться, но все же никогда прежде она не ощущала такой силы. В то мгновение Рин чувствовала, что способна победить любого. Убить любого.

Она хотела вернуть это чувство. Хотела, чтобы Цзян ее научил.

— Я неблагодарно себя вела в тот день в саду, — сказала она, тщательно подбирая слова. Если она будет говорить слишком подобострастно, то спугнет Цзяна. Но если не извинится, Цзян решил, что она так ничему и не научилась. — Я говорила не подумав. Прошу прощения.

Рин с опаской следила за его взглядом, пытаясь уловить отстраненность, которая означала бы, что Рин его потеряла.

Выражение лица Цзяна не смягчилось, но он и не ушел.

— Нет. Это я виноват. Я не понимал, насколько ты похожа на Алтана.

При упоминании Алтана Рин вздернула голову.

— Ты ведь знаешь, что он был победителем своего года, — бесстрастно произнес Цзян. — В финале он дрался с Тоби. Это была грязная схватка, как у тебя с Нэчжой. Алтан ненавидит Тоби. В самом начале занятий Тоби высказал несколько шуточек про Спир, и Алтан так его и не простил. Но он не такой, как ты. Он не пререкался с Тоби весь год, как сварливая наседка. Алтан проглотил свой гнев и спрятал его под маской безразличия, пока наконец перед зрителями, среди которых были шесть наместников и сама императрица, выплеснул такую энергию, что остановить его сумели только Соннен, Цзюнь и я. Тоби был так сильно ранен, что Энро не отходила от него пять дней.

— Я не такая, — сказала Рин. Она ведь не покалечила Нэчжу. Или покалечила? Сложно было вспомнить, что происходило в той пелене ярости. — Я не… я не похожа на Алтана.

— Ты в точности такая же, — покачал головой Цзян. — Слишком отчаянная. Ты затаила обиду, лелеешь свой гнев и позволяешь ему выплескиваться, и тебе плевать на все, чему тебя учили. Заниматься с тобой было бы ошибкой.

У нее сжалось сердце. Рин вдруг испугалась, что сойдет с ума, она почувствовала сладкий вкус силы, но не конец ли это пути?

— Так вы поэтому отозвали приглашение для Алтана? — спросила она. — Почему вы отказались его учить?

Цзян выглядел озадаченным.

— Я не отзывал приглашение. Я настаивал на том, чтобы он находился под моим присмотром. Алтан — спирец, он предрасположен к гневу и необузданности. Только я способен ему помочь.

— Но кадеты сказали…

— Кадеты ни хрена не знают, — отрезал Цзян. — Я просил Цзиму позволить мне его тренировать. Но вмешалась императрица. Она знает ценность воина-спирца, и была в таком восторге… В конце концов государственные интересы возобладали над заботой о здоровье парня. Его отправили к Ирцзаху и используют его гнев как оружие, вместо того чтобы научить Алтана его контролировать. Ты видела его на ринге. И знаешь, каков он. — Цзян подался вперед. — Но ты… Императрица о тебе не знает. — Он бормотал это скорее себе, чем ей. — Ты в опасности, но станешь… Они не вмешаются, не в этот раз…

Рин наблюдала за его лицом, не смея надеяться.

— Так это значит…

Он поднялся.

— Я возьму тебя кадетом. Надеюсь, что мне не придется об этом пожалеть.

Он протянул руку. Рин схватила ее.

Из пятидесяти студентов, поступивших в Синегард в начале года, тридцать пять получили приглашения стать кадетами. Наставники направили свитки в главный зал, где их получали студенты.

Тех, кто не получил свитков, попросили снять форму и немедленно покинуть академию.

Большинство получило по одному свитку. Нян радостно присоединилась к двум другим кадетам в группе Медицины. Нэчжа и Венка выбрали Боевые искусства.

Катай был уверен, что потерял шанс получить приглашения, когда сдался Нэчже, и так яростно рвал на себе волосы, что Рин забеспокоилась, не облысеет ли он.

— Это было глупо, — сказал Катай. — Трусливо. За последние два десятилетия никто не сдавался. Теперь никто меня не возьмет.

До турнира он рассчитывал получить приглашения от Цзимы, Цзюня и Ирцзаха. Но его ждал лишь один свиток.

Катай развернул его и расплылся в улыбке.

— Ирцзах считает, что мое поражение было гениальным ходом. Я выбираю Стратегию!

Администратор протянул Рин два свитка. Не открывая их, она уже знала, что они от Ирцзаха и Цзяна. Она могла выбирать между Стратегией и Наследием.

Она выбрала Наследие.

Глава 8

Синегардская академия объявила четырехдневные каникулы на время празднования летнего фестиваля. Следующий семестр начнется после возвращения студентов.

Большинство воспользовались возможностью навестить родных. Но у Рин не было времени для поездки в Тикани, да она и не хотела туда ехать. Она собиралась провести каникулы в академии, но Катай пригласил ее в свое поместье.

— Если хочешь, конечно, — нервно сказал он. — В смысле, если у тебя уже есть планы…

— Нет у меня планов, — ответила Рин. — Я с удовольствием.

На следующее утро она собралась для вылазки в город. Это заняло несколько секунд — вещей у нее почти не было. Рин тщательно сложила в старую дорожную сумку два комплекта школьных рубах и понадеялась на то, что Катаю не покажется неподобающим, что во время фестиваля она будет носить форму. Другой одежды у Рин не было — от старых рубах с юга она избавилась при первой же возможности.

— Я найду рикшу, — предложила Рин, встретившись с Катаем у ворот академии.

— А зачем нам рикша? — удивился Катай.

— А как же мы туда доберемся? — нахмурилась Рин.

Катай уже собрался ответить, как у ворот остановился огромный, запряженный лошадьми экипаж. Возница, дородный человек в бордовой с золотом рубахе, спрыгнул с облучка и низко поклонился Катаю:

— Господин Чен.

Он уставился на Рин, словно решая, следует ли поклониться и ей, но ограничился небрежным кивком.

— Спасибо, Мерчи.

Катай отдал слуге сумки и помог Рин сесть в экипаж.

— Тебе удобно?

— Еще как.

Из экипажа они наблюдали почти весь город, раскинувшийся в долине внизу: спиральные пагоды административного квартала поднимались над тонким покрывалом тумана, белые дома с изогнутыми черепичными крышами, облепившие склоны, изгибающиеся каменные стены переулков, ведущих к центру города.

Внутри затененного экипажа Рин чувствовала себя изолированной от грязных улиц. Чистой. Впервые со дня прибытия в Синегард она чувствовала, что ее место здесь. Она прислонилась к боковой стенке и наслаждалась теплым летним ветерком, обдувающим лицо. Она давно уже так не отдыхала.

— Когда вернешься, мы подробно обсудим, что с тобой случилось, — сказал Цзян. — Но твой разум пострадал от очень специфической травмы. Сейчас тебе нужно отдыхать. Пусть этот опыт созреет. И твой разум исцелится.

Катай тактично не стал спрашивать, что произошло. Рин была ему за это благодарна.

Мерчи быстро вез их вниз. Около часа они ехали по главной улице города, а потом свернули влево, на дорогу, ведущую в Нефритовый квартал.

Год назад, когда Рин прибыла в Синегард, она вместе с учителем Фейриком ехала через рабочий район с дешевыми трактирами и игорными домами на каждом углу. Ежедневно навещая вдову Маун, она шла через самые шумные, грязные и вонючие части города. До сих пор для нее Синегард мало чем отличался от Тикани, только более шумный и скученный.

Теперь же из экипажа семьи Чен она видела все великолепие Синегарда. Дороги Нефритового квартала недавно замостили, они сверкали так, будто их начисто отмыли только утром. Никаких деревянных хибар, никаких канав, куда выливают ночные горшки. Она не увидела ворчащих женщин, готовящих хлеб и булочки на уличных жаровнях, потому что не могут позволить себе очаг в доме. И никаких нищих.

Эта тишина ее нервировала. Тикани всегда бурлил — нищие собирали мусор, чтобы потом разобрать и продать, старики сидели на крыльце, курили или играли в маджонг, малыши в рубашках, не прикрывающих ягодицы, бродили по улицам в сопровождении сгорбленных бабушек, готовых их подхватить в случае чего.

Здесь ничего этого не было. Нефритовый квартал состоял из чистеньких заборчиков и огороженных садов. Не считая их экипажа, улицы были пусты.

Мерчи остановил экипаж перед воротами. Они с грохотом отворились. Внутри квадратом стояли четыре вытянутых здания, между ними находился огромный сад. Ко входу бросились несколько белых крохотных собачек с чистейшими, как и плиты дорожки, лапами.

Катай вскрикнул, выбрался из экипажа и опустился на колени. Собаки прыгнули на него, радостно виляя хвостами.

— Этого зовут Дракон-император. — Он почесал псу горло. — Все названы в честь великих правителей.

— А который Красный император? — спросила Рин.

— Тот, который сейчас помочится тебе на ногу, если не отойдешь.

Экономкой была пухлая низкая женщина с веснушками и обветренной кожей, ее звали Лан. Говорила она доброжелательным девичьим голосом, совсем не совпадающим с морщинистым лицом. Синегардский акцент был так силен, что даже после нескольких месяцев практики с вдовой Маун Рин понимала ее с трудом.

— Что ты хочешь поесть? Я приготовлю что угодно. Я знаю кухню двенадцати провинций. Кроме провинции Обезьяна. Там слишком много перца. Это вредно для тебя. А еще я не готовлю вонючий тофу. Единственное ограничение — в продуктах, которые есть на рынке, но почти все я могу купить в лавке с импортными товарами. Что ты любишь? Омар? Водяной орех? Только скажи, я приготовлю.

Привыкшая к непритязательной пище академии Рин не нашлась, что ответить. Как объяснить, что она просто не знает всех перечисленных Лан кушаний? В Тикани Фаны обожали блюдо под названием «что бог послал», состряпанное из того, что оставалось в лавке, обычно это были яичница и лапша.

— Я хочу суп «Семь сокровищ», — вмешался Катай, предоставив Рин гадать, что это. — И «Голову льва».

Рин вытаращила глаза.

— Что-что?

— Сама увидишь, — заулыбался Катай.

— Ты могла бы не выглядеть такой ошарашенной селянкой, — сказал Катай, когда Лан принесла им перепелок и перепелиные яйца, суп из акульих плавников, поданный в черепашьем панцире, и свиные потроха. — Это просто еда.

Но «просто еда» — это рисовая похлебка. Или овощи. Кусок рыбы, свинины или курицы, если повезет.

На столе не было «просто еды».

Суп «Семь сокровищ» оказался восхитительным сладким бульоном на основе красных фиников, каштанов в меду, семян лотоса и еще четырех ингредиентов, которых Рин не опознала. «Голова льва», как она с облегчением обнаружила, была не львиной головой, а вареными мясными шариками с мукой, разложенными на полосках белого тофу.

— Но я и есть ошарашенная селянка, Катай. — Рин тщетно пыталась подцепить палочками перепелиное яйцо. В конце концов она сдалась и взяла его пальцами. — И ты все время ешь вот так?

Катай покраснел.

— Ты привыкнешь. В первую неделю в школе мне пришлось несладко. Столовая в академии ужасна.

Трудно было не позавидовать Катаю. Его ванная была больше, чем тесная спальня, которую Рин делила с Кесеги. Библиотека в поместье могла бы посоперничать с архивом Синегарда. Катай мог просто заменить любую вещь. Если он пачкал туфли, то выбрасывал их. Если порвал рубаху, то получал новую, сшитую у портного под его рост и размер.

Катай провел детство в роскоши, занимаясь лишь подготовкой к кэцзюй. Для него экзамены в Синегард были приятным сюрпризом, подтверждением избранного пути.

— Где твой отец? — спросила Рин.

Отец Катая служил министром обороны у самой императрицы. Рин чувствовала облегчение оттого, что не пришлось с ним встречаться, при одной мысли об этом ей становилось жутко, но все равно было любопытно. Похож ли он на постаревшего Катая? С кудрявыми волосами, такой же умный и куда более могущественный?

Китай скривился.

— Встречи совета обороны. Этого незаметно, но город в состоянии готовности. Всю неделю городская стража бдит на посту. Нам не нужно очередное происшествие с «Оперой».

— Я слышала, что «Оперы красной джонки» больше не существует, — сказала Рин.

— В основном. Но движение нельзя уничтожить. Какие-то религиозные фанатики хотят убить императрицу. — Катай насадил на палочку кусок тофу. — Отец будет во дворце, пока не уляжется суета. Он лично несет ответственность за безопасность императрицы. Если что-то пойдет не так, он лишится головы.

— И он не обеспокоен?

— Не особо. Он занимается этим много лет, все будет в порядке. А кроме того, императрица и сама владеет боевыми искусствами, ее не так-то просто убить.

Катай поведал несколько историй, которые рассказывал ему о службе во дворце отец, о забавных происшествиях с императрицей и двенадцатью наместниками, о придворных сплетнях и провинциальной политике.

Рин завороженно слушала. Каково это — расти, зная, что твой отец правая рука императрицы? Какое большое значение имеет то, где довелось родиться. В другом мире она могла бы вырасти в таком же поместье, где получала бы все, что только пожелает. В другом мире она могла бы родиться среди власть имущих.

Спала Рин в огромной комнате, выделенной лишь для нее. Она так долго и крепко не спала со дня поступления в Синегард. Как будто ее тело отключилось после многих месяцев издевательств над ним. Проснувшись, она чувствовала себя лучше и мыслила яснее, чем в течение всех этих месяцев.

После неторопливого завтрака, состоящего из сладкой похлебки и острых гусиных яиц, Катай и Рин отправились на городской рынок.

С самого приезда в Синегард с учителем Фейриком Рин не бывала в центре города. Вдова Маун жила в другой стороне, а расписание занятий не оставляло времени для самостоятельного исследования Синегарда.

В прошлом году ей казалось, что рынок переполнен. Но нет, пик активности приходился на Летний фестиваль, весь город словно взорвался. Повсюду в переулках стояли тележки уличных продавцов, так что покупателям приходилось двигаться гуськом. Но это было нечто. Да. Ряды жемчужных ожерелий и нефритовых браслетов. Лотки с гладкими камнями размером с яйцо, на которых проступали буквы, а то и целые поэмы, стоило опустить их в воду. Мастера-каллиграфы писали имена на гигантских веерах, размахивая кистями с черными чернилами с аккуратностью и смелостью мечника.

— А это что?

Рин остановилась перед полкой с крохотными деревянными статуэтками мальчиков-толстяков. Рубахи мальчиков были спущены, обнажая гениталии. Рин поразилась, как можно продавать такую непристойность.

— А, это мои любимые, — ответил Катай.

В качестве объяснения продавец взял чайник и облил статуи водой. Когда они стали мокрыми, глина потемнела. Вода полилась с их причиндалов, как струйка мочи.

Рин засмеялась.

— И почем они?

— Четыре серебряные монеты за штуку. Отдам двух за семь.

Рин побледнела. От денег, которые поменял для нее учитель Фейрик, осталась лишь одна императорская серебряная монета и горсть медяков. В академии деньги тратить было не на что, и она не подозревала, насколько дорого все стоит в Синегарде.

— Хочешь купить? — спросил Катай.

Рин энергично замахала руками.

— Нет-нет, я просто…

На лице Катая мелькнуло понимание.

— Подарок. — Он протянул серебро торговцу. — Одного писающего мальчика для моей подруги, которую так легко развлечь.

Рин вспыхнула:

— Катай, я не могу.

— Они же ничего не стоят.

— Для меня они стоят дорого, — сказала она.

Катай сунул фигурку ей в руку.

— Если еще хоть раз заикнешься о деньгах, я брошу тебя здесь, и ты заблудишься.

Рынок был таким огромным, что Рин боялась забираться далеко от входа, если она заблудится в извилистых проходах, как тогда найдет дорогу обратно? Но Катай двигался по рынку с уверенностью знатока, показывая, какие лавки ему нравятся, а какие нет.

Синегард Катая был полон чудес и доступен. Синегард Катая не был пугающим, потому что у Катая были деньги. Если он спотыкался, половина лавочников бросалась ему на помощь в надежде на щедрые чаевые. Если ему разрезали карман, он шел домой за другим кошельком. Катай мог себе позволить стать жертвой города, потому что ему было куда падать.

Рин не могла. Ей приходилось напоминать себе о том, что все это ей не принадлежит, несмотря на абсурдную щедрость Катая. Единственный ее билет в этот город лежит через академию, и нужно постараться изо всех сил, чтобы его добыть.

По вечерам на рынке зажигались фонари, по одному у каждого торговца. Все вместе они напоминали стайку светлячков, отбрасывая неестественные тени от всего, на что падал свет.

— Ты когда-нибудь видела театр теней? — Катай остановился перед большим парусиновым навесом. Рядом стояла вереница детей, протягивающих медяки за вход. — То есть это для малышей, но…

— Великая черепаха! — вытаращила глаза Рин. В Тикани ходили рассказы о театре теней. Она выудила из кармана мелочь. — У меня есть вот это.

Под навесом толпились дети. Рин и Катай прошмыгнули в задние ряды, пытаясь притвориться, что им не на пять лет больше, чем остальным посетителям. Впереди висела большая шелковая ширма, залитая с другой стороны мягким желтым светом.

— А теперь я расскажу вам о возрождении страны.

Кукольник говорил из будки рядом с ширмой, так что его не было видно. Зычный, низкий и мелодичный голос раскатился по забитому людьми помещению.

— Это история о спасении и объединении Никана. История о Триумвирате, трех легендарных воинах.

Свет за ширмой потускнел, остались только алые всполохи.

— Воин.

На ширме появилась первая тень — мужской силуэт с мечом почти в его рост. Он был в тяжелых доспехах, из плеч торчали острые шипы. Над шлемом развевался плюмаж.

— Гадюка.

Следующим появился стройный женский силуэт. Голова кокетливо склонялась набок, левая рука согнута, словно она что-то прятала за спиной. Возможно, веер. Или кинжал.

— И Страж.

Страж был самым худым из троих — сутулая фигура, закутанная в бесформенное одеяние. Рядом с ним ползла большая черепаха.

Алый цвет за ширмой сменился мягкой желтой пульсацией в ритме сердца. Тени трех героев увеличились, а потом исчезли. Вместо них появились очертания гор. Кукольник начал рассказ.

— Шестьдесят пять лет назад, после Первой опиумной войны, народ Никана страдал под гнетом Федерации. Никан погрузился в лихорадку и туман опиума. — Над пейзажем поплыли прозрачные ленты, дающие иллюзию дыма. — Люди голодали. Матери продавали детей ради куска мяса, ради отреза ткани. Отцы убивали детей, чтобы прекратить их страдания. Да, именно так. Детей вроде вас! Никанцы решили, что боги их покинули, иначе как могли варвары с востока нести такие разрушения?

Ширма стала бледно-желтой, как щеки опиумного наркомана. Группа крестьян стояла на коленях, склонив головы до земли, словно рыдая.

— Народ не нашел защиту в лице наместников. Когда-то могущественные правители двенадцати провинций стали слабыми и разобщенными. Лелея старые обиды, они воевали друг с другом и не объединились, чтобы изгнать захватчиков из Мугена. Растрачивали золото на выпивку и женщин. Дышали маковым наркотиком, как воздухом. Обложили провинции непосильными налогами, ничего не давая взамен. Даже когда Федерация уничтожала их деревни и насиловала женщин, наместники ничего не предпринимали. Они и не могли ничего сделать.

Люди молились о появлении героев. Молились двадцать лет. И наконец боги послали им героев.

В левом нижнем углу ширмы появились силуэты трех взявшихся за руки детей. Тот, что посередине, был выше остальных. У того, что справа, были длинные струящиеся волосы. Третий ребенок стоял чуть поодаль, повернувшись к краю ширмы, словно видел то, чего не видят остальные двое.

— Боги не послали героев с небес. Они выбрали трех детей, сирот войны, крестьян, чьи родители погибли во время налетов на деревни. Все трое были самого скромного происхождения. Но они могли говорить с богами.

Тот ребенок, что стоял посередине, уверенно зашагал к центру ширмы. Двое других последовали за ним на расстоянии, как за предводителем. Их ноги двигались так плавно, что казалось, будто за ширмой находятся маленькие человечки, а не марионетки из бумаги на нитях. Рин восхищалась техникой кукольников, но гораздо больше — самой историей.

— Когда сгорела их деревня, три ребенка поклялись отомстить Федерации и освободить страну от захватчиков, чтобы другие дети не страдали, как страдали они. Они много лет тренировались у монахов в храме Удан. Когда они подросли, то уже овладели боевыми искусствами с потрясающим умением, наравне со взрослыми, тренировавшимися несколько десятилетий. К концу своего ученичества они отправились на самый высокий пик в стране, гору Тяньшань.

Появилась массивная гора. Она заняла почти всю ширму, тени трех героев на ее фоне казались крохотными. Но по мере того как герои приближались к ней, гора уменьшалась и становилась плоской, пока наконец герои не оказались на вершине.

— На пик Тяньшань вели семь тысяч ступеней. На вершине, так высоко, что не долетит даже самый сильный орел, стоял храм. Из него три героя поднялись на небеса и вошли в Пантеон, дом богов.

Теперь три героя оказались у ворот, похожих на ворота академии. Дверь была выше их вдвое, с замысловатой резьбой с изображением бабочек и тигров, а большая черепаха низко склонила голову, когда они проходили мимо.

— Первого героя, самого сильного из трех, вызвал к себе Дракон-повелитель. Герой был на голову выше своих друзей, с широкой спиной и руками как стволы деревьев. Боги сочли его главным из тройки.

«Если мне предстоит командовать армией Никана, мне нужен хороший меч», — сказал он и встал на колено перед Драконом-повелителем. Дракон велел ему встать и протянул огромный меч. Так он стал Воином.

Воин взмахнул массивным мечом над головой по широкой дуге и резко опустил. Когда меч ударился о землю, полетели искры красного и золотистого света.

— Второй была девушка. Она прошла мимо Дракона, Тигра и Льва, потому что они были богами войны, а значит, мужскими богами. «Я женщина, — сказала она, — а женщине нужно другое оружие. Женщине не место в гуще сражения. Женщина сражается путем обмана и обольщения». Она преклонила колени перед богиней-улиткой Нюйвой. Богиню Нюйву порадовали ее слова, и она сделала ее смертоносной, как змея, способной обворожить и загипнотизировать врага, как умеют змеи. Так родилась Гадюка.

Из-под платья Гадюки выползла змея и обвила ее тело до плеч. Публика захлопала мастерству кукольника.

— Третий герой был самым скромным. Слабый и болезненный, он не сумел нагнать двух друзей в мастерстве. Но он был предан и непоколебим в своей вере в богов. Он не стал просить милостей от обитателей Пантеона, потому что знал — он их не заслужил. Он просто опустился на колено перед черепахой, которая их впустила. «Я прошу лишь силу, чтобы защитить моих друзей, и мужество, чтобы защитить страну», — сказал он. «Я дам тебе это и кое-что еще, — ответила черепаха. — Сними с моей шеи связку ключей. С этого дня ты будешь Стражем. Ты сможешь открывать зверинец богов, где обитают все виды зверей, и прекрасные существа, и чудовища, которых когда-то победили герои. Когда понадобится, они в твоем распоряжении».

Силуэт Стража поднялся и медленно потер руки, а за его спиной появились тени разных форм и размеров. Драконы. Демоны. Животные. Они окружили Стража темным облаком.

— Когда они спустились с горы, тренировавшие их монахи поняли, что эти трое превзошли в мастерстве даже старейшего наставника в храме. Молва об этом распространилась, и мастера боевых искусств по всей стране склонились перед божественными умениями трех героев. Их репутация росла. Теперь их имена знали во всех двенадцати провинциях, и три героя пригласили всех наместников на большой пир у подножия горы Тяньшань.

За ширмой появились двенадцать фигур, представляющих разные провинции. Каждая была в шлеме с плюмажем, олицетворяющим провинцию — Петух, Бык, Кролик, Обезьяна и так далее.

— Гордые наместники разъярились, узнав, что приглашены все остальные. Каждый думал, что три героя вызвали лишь его одного. Лучше всего наместники умели плести заговоры, и они тут же начали строить планы, как отомстить героям.

Ширма озарилась зловещим бордовым цветом. Тени наместников склонили головы друг к другу, словно ведут тайные переговоры.

— Но в разгар обеда они обнаружили, что не могут пошевелиться. Гадюка отравила их напитки парализующим ядом, а наместники выпили много кубков соргового вина. Пока они откинулись в креслах без движения, перед ними встал Воин. «Сегодня я провозглашаю себя императором Никана, — объявил он. — Если вы будете мне противиться, я убью вас и заберу ваши земли. Но если поклянетесь мне служить и стать генералами под моими знаменами, я награжу вас властью и должностями. Больше вы никогда не будете сражаться, обороняя свои границы от другого наместника. Никогда не будете драться за власть. Все вы будете равны под моей властью, а я стану величайшим правителем страны со времен Красного императора».

Тень Воина подняла меч к небу. В острие ударила молния, символ благословения с небес.

— Когда наместники снова смогли пошевелиться, все они согласились служить новому Дракону-императору. Вот так, не пролив ни капли крови, герои объединили Никан. Впервые за многие века наместники сражались под одним знаменем, сплоченные тремя героями. Впервые в недавней истории Никан объединенным фронтом выступил против захватчиков из Федерации. А через некоторое время мы их изгнали. И империя снова стала свободной.

Опять появился силуэт гор, только теперь все было усыпано спиральными пагодами, храмами и деревнями. Страна, свободная от захватчиков. Благословленная богами.

— Сегодня мы празднуем объединение двенадцати провинций, — провозгласил кукольник. — И восхваляем трех героев. А также отдаем дань богам, которые наделили их талантами.

Дети захлопали.

Выходя из шатра, Катай нахмурился.

— Я никогда не осознавал, насколько ужасна эта история, — быстро произнес он. — В детстве я считал трех героев такими умными, но на самом деле это история о яде и насилии. Обычная никанская политика.

— Я ничего не знаю о никанской политике, — сказала Рин.

— А я знаю, — поморщился Катай. — Отец рассказывает обо всем, что происходит во дворце. Всё, как рассказывал кукольник. Наместники вечно грызутся друг с другом, борясь за внимание императрицы. Жалкое зрелище.

— Ты о чем?

— Ты знаешь, что наместники так увлеклись борьбой друг с другом, что позволили Мугену разорять страну во время Опиумных войн? — Катай выглядел обеспокоенным. — Отец считает, что это снова повторяется. Помнишь, что сказал Йим на первом занятии? Он был прав. Муген не собирается тихо отсиживаться на своем острове. Отец считает, что новое нападение — лишь вопрос времени, и его беспокоит, что наместники не принимают угрозу всерьез.

Раздробленность империи, похоже, вызывала тревогу у всех наставников академии. Хотя ополчение находилось под контролем императрицы, его двенадцать дивизий набирали солдат в основном из своих провинций, а командовал каждой наместник. Отношения между провинциями никогда не были гладкими. Пока Рин не прибыла в Синегард, она не осознавала, насколько укоренилось презрение северян к южанам.

Но Рин не хотелось говорить о политике. Впервые за долгое время на каникулах она могла расслабиться и не желала думать о надвигающейся войне, которую все равно не в состоянии предотвратить. Театр теней ее поразил, и ей хотелось, чтобы Катай перестал говорить о серьезном.

— Мне понравилась часть про Пантеон, — сказала она через некоторое время.

— Еще бы. Это же чистая выдумка, в отличие от всего остального.

— Серьезно? Но ведь говорят, что три героя были шаманами.

— Три героя владели боевыми искусствами. Они были политиками. Талантливыми воинами, но шаманизм — это преувеличение, — сказал Катай. — Ты же знаешь, в Никане любят приукрашивать рассказы о войне.

— Но откуда взялись эти рассказы? — напирала Рин. — Способности Триумвирата слишком специфичны, чтобы быть просто детской сказкой. Если их сила — лишь легенда, то почему она всегда одна и та же? В Тикани мы часто слышали о Триумвирате. По всем провинциям эти истории неизменны. Это всегда Страж, Воин и Гадюка.

Катай пожал плечами.

— Выдумка какого-то талантливого поэта. В это не так уж сложно поверить. Гораздо проще, чем в существование шаманов.

— Но ведь раньше существовали шаманы, — сказала Рин. — Еще до того, как Красный император завоевал Никан.

— Убедительных доказательств нет. Лишь байки.

— Летописцы Красного императора хранили сведения об импортных товарах вплоть до связки бананов, — возразила Рин. — Вряд ли они стали бы выдумывать.

Катай скептически посмотрел на нее.

— Конечно, только это не значит, что три героя и впрямь были шаманами. Дракон-император мертв, а после Второй опиумной войны никто не слышал о Страже.

— Может, он просто скрывается. Может, он до сих пор где-то здесь, ждет следующего вторжения. Или… а что, если цыке — шаманы? — Это только что пришло Рин в голову. — Вот почему мы ничего о них не знаем. Может, они и есть единственные оставшиеся шаманы…

— Цыке — просто наемные убийцы, — фыркнул Катай. — Они убивают ножом или ядом. И не могут вызвать богов.

— Насколько тебе известно, — заметила Рин.

— Ты правда повелась на эту идею о шаманах? — спросил Катай. — Это же сказки для детей, Рин.

— Писцы Красного императора вряд ли стали бы хранить детские сказки.

Катай вздохнул.

— Ты поэтому выбрала Наследие? Решила, что станешь шаманом? Думаешь, что сумеешь вызвать богов?

— Я не верю в богов, — сказала Рин. — Но верю в силу энергии. И думаю, у шаманов был источник этой силы, к которому нет доступа у других, но этому можно научиться.

Катай покачал головой.

— Я скажу тебе, кто такие шаманы. Когда-то мастера боевых искусств были и в самом деле могущественны, и чем больше сражений они выигрывали, тем шире распространялась молва. Вероятно, они сами поощряли эти рассказы, рассчитывая напугать врагов. Я бы не удивился, если бы оказалось, что истории про Триумвират выдумала сама императрица. Это помогает ей удерживать власть. А сейчас она, как никогда, нуждается в этих легендах. Наместники что-то замышляют, наверняка через несколько лет устроят переворот. Но если она настоящая Гадюка, то почему просто не вызовет гигантских змей, чтобы подчинить наместников своей воле?

Рин не подумала о таком очевидном контраргументе, и потому промолчала. Спорить с Катаем все равно бесполезно. Он так убежден в собственной логике, в энциклопедических знаниях по большинству предметов, что с трудом замечает пробелы в собственном понимании.

— Я обратила внимание, что кукольник умолчал о том, как мы на самом деле выиграли Вторую опиумную войну, — сказала Рин через некоторое время. — Ну, сам знаешь. Спир. Резня. Тысячи погибших за одну ночь.

— Это ведь все-таки была сказка для детей, — ответил Катай. — А геноцид — это слишком неприятно.

Следующие два дня Рин и Катай просто валяли дурака, наслаждаясь минутами отдыха от академии. Играли в шахматы. Лежали в саду, уставившись на облака, и сплетничали об однокурсниках.

— Нян довольно симпатичная. Как и Венка, — сказал Катай.

— С самого поступления Венка думает только о Нэчже. Даже я это вижу.

Катай поднял брови.

— Я бы сказал, что это ты думаешь только о Нэчже.

— Не будь таким мерзким.

— Точно-точно. Постоянно меня о нем спрашиваешь.

— Потому что мне любопытно, — ответила Рин. — Сунь-цзы сказал, что нужно изучить своего врага.

— К дьяволу Сунь-цзы. Ты просто считаешь его красивым.

Рин запустила в его голову шахматной доской.

По настоянию Катая Лан приготовила острое рагу с перцем, и каким бы оно ни было вкусным, Рин не могла сдержать слез. На следующий день она много времени провела в туалете, с полыхающим задним проходом.

— Думаешь, так чувствовали себя спирцы? — спросил Катай. — А что, если понос и жжение — это цена за посвящение своей жизни Фениксу?

— Феникс — мстительный бог, — промычала Рин.

Они перепробовали все вина из шкафчика отца Катая и напились до приятного одурения.

— Мы с Нэчжой все детство устраивали набеги на этот шкафчик. Попробуй вот это. — Катай передал ей керамическую бутылку. — Это сорговое вино. Пятьдесят градусов.

Рин сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло.

— Прямо жидкий огонь, — сказала она. — В этой бутылке живет солнце. Напиток спирцев.

Катай хохотнул.

— Хочешь знать, как его делают? — спросил он. — Секретный ингредиент — это моча.

Рин выплюнула вино.

Катай засмеялся.

— Теперь используют всего-навсего соду. Но легенда гласит, что один рассерженный чиновник помочился в винном погребе Красного императора. Вероятно, одно из лучших случайных открытий времен Красного императора.

Рин перекатилась на живот и покосилась на Катая.

— И почему ты не на горе Юэлу? Ты должен стать ученым. Мудрецом. Ты столько всего знаешь.

Катай мог часами разглагольствовать на одну тему и все же мало интересовался учебой. Он прошел Испытания, потому что из-за идеальной памяти вообще не нуждался в учебе, но сдался Нэчже, как только схватка на турнире приобрела опасный оборот. Катай был умен, но его место было не в Синегарде.

— Я так и хотел, — признался он. — Но я единственный сын. А отец — министр обороны. И какой у меня был выбор?

Рин покрутила бутылку.

— Так ты единственный ребенок?

Катай покачал головой.

— Еще есть старшая сестра. Кината. Она сейчас на Юэлу, изучает геомантию или что-то в таком духе.

— Геомантию?

— Искусство размещения зданий и прочих предметов. — Катай помахал руками в воздухе. — Чистая эстетика. Предполагается, что это важно, если твое главное желание — выйти замуж за важного человека.

— А ты прочел об этом хоть одну книгу?

— Я читаю только интересное. — Катай перекатился на живот. — А ты? У тебя есть братья и сестры?

— Нет, — ответила она и нахмурилась. — Вообще-то есть. Не знаю, почему я так сказала. У меня есть брат, точнее, сводный брат. Кесеги. Ему десять. Было. Сейчас уже одиннадцать.

— Ты по нему скучаешь?

Рин прижала колени к груди. Ей не понравилось, как вдруг заныло сердце.

— Нет. То есть… не знаю. Он был так мал, когда я уехала. Прежде я за ним присматривала. Наверное, я рада, что больше мне не приходится этим заниматься.

Катай поднял брови.

— Ты ему пишешь?

— Нет. — Она задумалась. — Не понимаю почему. Видимо, я решила, что Фаны не желают меня знать. Или что ему лучше меня забыть.

Поначалу она хотела написать хотя бы учителю Фейрику, но обстановка в академии была такой кошмарной, что Рин просто не могла рассказать ему об этом. А потом занятия стали настолько изматывающими, что мысли о доме причиняли боль.

— Так ты не любишь свой дом, да? — спросил Катай.

— Не люблю о нем думать, — промямлила Рин.

Ей и впрямь не хотелось думать о Тикани. Хотелось сделать вид, будто она никогда там не жила — нет, что Тикани не существует. Потому что если она просто сотрет прошлое, то нарисует себя такой, как хочет. Студенткой. Ученым. Воином. Все, что угодно, кроме того, кем она была.

Главным событием Летнего фестиваля был парад в центре Синегарда.

Рин прибыла на него вместе с семьей Ченов — отцом Катая и грациозной матерью, двумя дядьями с женами и старшей сестрой. Рин забыла, насколько важный человек отец Катая, пока не увидела весь клан в одежде фамильных цветов — бургундского с золотом.

Катай схватил Рин за локоть.

— Не смотри влево. Делай вид, что говоришь со мной.

— Но я и правда с тобой говорю.

Рин немедленно посмотрела влево.

И увидела Нэчжу среди группы людей в лазурно-серебристой одежде. На спине его рубахи был вышит огромный дракон, символ дома Инь.

— Ах вот оно что. — Рин отвернулась. — Мы можем встать вон там?

— Давай.

Как только они благополучно укрылись за спиной дяди Катая, Рин выглянула, чтобы рассмотреть членов семьи Инь. Она увидела две копии Нэчжи, только постарше — мужскую и женскую. Обоим было хорошо за двадцать, оба невероятно привлекательны. Вообще, вся семья Нэчжи выглядела так, словно сошла с картины, скорее идеализированными версиями человека, чем настоящими людьми.

— Отца Нэчжи здесь нет, — сказал Катай. — Это любопытно.

— Почему?

— Он наместник провинции Дракон, — сказал Катай. — Один из Двенадцати.

— Может, он болен, — предположила Рин. — Или ненавидит парады не меньше, чем я.

— Но я-то здесь, верно? — Катай потеребил рукав. — Нельзя просто так пропустить Летний фестиваль. Это демонстрация единства всех двенадцати провинций. Как-то раз отец сломал ногу за день до фестиваля, и все равно пришел, принимая обезболивающие. Если глава семьи Инь не пришел, это кое-что значит.

— Может, он в смятении, — высказалась Рин. — В ярости, что сын продул турнир. И ему слишком стыдно показываться на глаза людям.

Катай криво улыбнулся.

В прозрачном утреннем воздухе прозвучал рожок, после чего слуга начал выкрикивать всех участников процессии по очереди.

Катай повернулся к Рин:

— Не знаю, можешь ли ты…

— Все нормально, — сказала она. Конечно, она не появится на параде вместе с семьей Чен. Рин не член семьи Катая, и ей нечего делать в процессии. Рин избавила его от неловких объяснений. — Я буду смотреть на тебя с рыночной площади.

Протиснувшись сквозь толпу, энергично работая локтями, Рин нашла местечко на крыше лотка с фруктами, откуда открывался хороший вид на парад, и при этом она не рисковала быть раздавленной до смерти ордой синегардцев, наводнивших центр города. А пока не рухнет соломенная крыша, владелец лотка ни о чем и не догадается.

Парад начался с дани уважения Небесному зверинцу, группе легендарных существ, живших во времена Красного императора. По толпе извивались огромные драконы и львы, закрепленные на палках, которыми управляли спрятавшиеся внизу танцоры. В ритм их движениям громовыми раскатами трещали фейерверки. Потом появилась гигантская алая фигура на высоких огненных шестах — Багряный Феникс юга.

Рин с любопытством разглядывала Феникса. Согласно книгам по истории, это самый почитаемый бог спирцев. Вообще-то спирцы никогда не поклонялись обширному пантеону богов, как в Никане. Спирцы поклонялись только Фениксу.

За Фениксом следовало существо, которого Рин прежде не видела. С головой льва, рогами оленя и телом какого-то другого животного, возможно тигра, только с копытами. Зверь двигался тихо, кукольники не били в барабаны, не пели и не звонили в колокольчики, оповещая о его приближении.

Рин гадала, кто это, пока не вспомнила истории, которые когда-то слышала в Тикани. Это был цилинь, благороднейший из земных зверей. Цилини ступали на землю Никана, только когда умирал великий лидер или во времена серьезных испытаний.

Потом начался парад известных семейств, и Рин быстро потеряла интерес. Не считая унылой физиономии Катая, смотреть было не на что — в паланкинах несли важных людей, одетых в фамильные цвета.

Солнце над головой палило. По вискам Рин скатывался пот. Ей хотелось пить. Она прикрыла лицо рукавом, дожидаясь, когда, наконец, парад закончится и она сможет найти Катая.

И тут толпа вокруг разразилась криками, и Рин испуганно осознала, что в паланкине из золотистого шелка прибыла императрица в окружении взвода музыкантов и телохранителей.

У императрицы было много изъянов.

Не вполне симметричное лицо. Изогнутые брови, одна чуть выше другой, придавали ее лицу презрительное выражение. Даже ее губы были неровными — один уголок поднимался выше.

И все же она, несомненно, была самой красивой женщиной, какую Рин когда-либо видела.

Недостаточно просто описать ее волосы, темнее ночи и блестящие, как крылья бабочки. Или кожу — белую и гладкую, мечту любой синегардки. Или кроваво-красные губы, словно она только что съела вишню. Всем этим могла бы обладать обычная женщина. Но в императрице все эти черты соединялись с неизбежностью истины.

Внешность Венки бледнела по сравнению с ней.

Молодость усиливает красоту, подумалось Рин. Это фильтр, он маскирует недостатки и придает очарование даже заурядным чертам. Но красота без молодости опасна. Красота императрицы не требовала пухлых юных губ, румянца юных щек или нежности юной кожи. Ее красота могла порезать, как ограненный кристалл. Бессмертная красота.

Впоследствии Рин не могла описать, как была одета императрица. Она не помнила, говорила ли императрица и махала ли рукой в ее направлении. Рин не помнила, что делала императрица.

Она помнила только ее глаза, глубокие черные омуты, вызывающие удушье, прямо как глаза наставника Цзяна, но если Рин тонула в них, то ей и не нужен был воздух, пока она может смотреть в эти блестящие обсидиановые колодцы.

Она не могла отвернуться. Это казалось немыслимым.

И когда паланкин императрицы скрылся из вида, Рин ощутила странную боль в сердце.

Ради этой женщины она была готова разорвать на части целые королевства. Рин бы последовала за ней в ад. Вот настоящий правитель. Вот кому ей предназначено служить.

Глава 9

— Фан Рунин из Тикани, провинция Петух, — представилась Рин. — Кадет второго курса.

Клерк плюхнул печать академии рядом с ее именем в регистрационном свитке и протянул комплект из трех черных рубах кадета.

— Какая специальность?

— Наследие, — сообщила Рин. — Наставник Цзян Цзыя.

Клерк снова заглянул в свиток.

— Уверена?

— Еще как, — сказала Рин, и ее пульс участился. — Что-то случилось?

— Сейчас вернусь, — сказал клерк и скрылся в задней комнате.

Рин ждала у конторки, и с каждой минутой ей становилось все тревожнее. Неужели Цзян покинул академию? Его уволили? У него был нервный срыв? Его арестовали за хранение опиума на территории академии? Или вне территории?

Она вдруг вспомнила тот день, когда поступила в Синегард и ее заподозрили в обмане на экзамене. Не пожаловалась ли на нее семья Нэчжи за то, что избила его на турнире? Возможно ли подобное?

Наконец, клерк вернулся, на его лице было написано смущение.

— Прошу прощения, — сказал он, — но уже очень давно никто не выбирал Наследие. Мы даже не знаем, какого цвета должна быть твоя нарукавная повязка.

В конце концов из остатков ткани от формы первокурсников соорудили белую повязку.

Занятия начались на следующий день. После выбора Цзяна Рин все равно половину времени проводила с другими наставниками. Поскольку она единственная изучала Наследие, то вместе с кадетами Ирцзаха занималась также Стратегией и Лингвистикой. К своему неудовольствию, она обнаружила, что хотя она и не выбрала Медицину, второкурсникам все равно предстояло помучиться на обязательных занятиях по неотложной медицинской помощи у Энро. Место Истории заняла Дипломатия с наставником Йимом. Цзюнь по-прежнему не допускал ее к тренировкам в своем классе, но Рин изучала боевые искусства с оружием у Соннена.

После окончания утренних занятий Рин полдня проводила с Цзяном. Она взбегала по ступеням к саду Наследия. Время для встречи с наставником. Время получать ответы.

— Опиши, что мы изучаем, — попросил Цзян. — Что такое Наследие?

Рин вытаращила глаза. Она рассчитывала, что это Цзян ей расскажет.

Рин неоднократно пыталась уложить в голове, почему она выбрала Наследие, но не могла произнести ничего, кроме банальностей.

Все это было на уровне интуиции. Истина, которую она знала, но не могла никому объяснить. Рин выбрала Наследие потому, что Цзян обладает каким-то иным источником силы, реальным и загадочным. А Рин сама наткнулась на этот источник в день турнира. Ее пожирал огонь, мир стал красным, она потеряла контроль над собой, и спас ее человек, которого все в академии считали безумцем.

Она заглянула по ту сторону пелены и сойдет с ума, если не удовлетворит свое любопытство, не поймет, что случилось.

Но это не значит, что она имеет хоть малейшее представление о том, чем занимается.

— Странные явления, — ответила она. — Мы изучаем разные странности.

Цзян поднял бровь.

— Как красноречиво.

— Я не знаю, — сказала она. — Я здесь потому, что хотела учиться у вас. Из-за того, что случилось на Испытаниях. Я не знаю, во что ввязалась.

— Нет, знаешь. — Цзян поднял указательный палец и прикоснулся к ее переносице, как когда погасил бушевавшее в ней пламя. — Глубоко внутри, сама этого не осознавая, ты все знаешь.

— Я хотела…

— Ты хотела узнать, что произошло на турнире. — Цзян склонил голову набок. — Вот что случилось: ты призвала бога, и он отозвался.

Рин поморщилась. Снова боги? Все каникулы она надеялась получить ответы, думала, что Цзян все прояснит, когда она вернется, но теперь Рин запуталась еще сильнее.

Прежде чем она успела возразить, Цзян поднял руку.

— Ты пока еще не знаешь, что все это значит. Не знаешь, можешь ли повторить случившееся на ринге. Но ты понимаешь, что если немедленно не получишь ответов, твой мозг взорвется. Ты заглянула по ту сторону и не успокоишься, пока не заполнишь пробелы. Так?

— Да.

— Случившееся с тобой было обычным делом до Красного императора, когда шаманы Никана не понимали, что делают. Если бы это продолжилось, ты сошла бы с ума. Но я позабочусь о том, чтобы этого не произошло. Я позабочусь о твоем здоровье.

Рин позабавило, что это с серьезным видом говорит человек, который разгуливает по территории академии голым.

Интересно, а как ее саму характеризует то, что она ему доверилась?

Как всегда с Цзяном, понимание приходило раздражающе мелкими порциями. Как Рин поняла еще до Испытаний, излюбленным методом обучения у Цзяна был принцип «сначала дела, а объяснения потом», если объяснения вообще следовали. Она уже знала, что если задаст неправильный вопрос, то не получит желаемого ответа. «Раз ты об этом спрашиваешь, — сказал бы Цзян, — значит, еще не готова узнать».

Она научилась просто молча ему подчиняться.

Цзян тщательно выстраивал для нее фундамент, хотя поначалу его требования казались бессмысленными и утомительными. Он велел Рин перевести учебник по истории на старониканский и обратно. Заставил провести холодное осеннее утро у ручья, где она ловила мелкую рыбешку голыми руками. Потребовал, чтобы Рин выполняла задания для всех дисциплин левой рукой, и ей приходилось тратить вдвое больше времени на сочинения, но все равно они выглядели детскими каракулями. Цзян заставил ее целый месяц жить так, будто в сутках двадцать пять часов. На целых две недели Рин перешла на ночной образ жизни и видела лишь ночное небо и призрачно тихий Синегард, а Цзян разозлился, когда она пожаловалась на то, что пропускает другие занятия. Он проверил, как долго Рин может обходиться без сна. И сколько времени может спать не просыпаясь.

Рин проглотила свой скептицизм, доверилась Цзяну и решила следовать его указаниям в надежде, что где-то ее ждет просветление. Но все же она действовала не вслепую, ведь она знала, что найдет на той стороне. И видела возможность этого просветления собственными глазами.

Потому что Цзян делал то, на что не способен ни один человек.

Однажды он, не пошевелив ни единым мускулом, закрутил листья под своими ногами.

Рин решила, что это проделки ветра.

Но Цзян повторил трюк, а потом и еще раз, только чтобы доказать, насколько все под его контролем.

— Вот это да, — сказала она и повторила: — Вот это да. Но как? Как?

— С легкостью, — ответил он.

Рин вытаращилась на него.

— Это… это же не боевые искусства, это…

— Что? — спросил Цзян.

— Нечто сверхъестественное.

Он самодовольно улыбнулся.

— Сверхъестественное — это слово для всего того, что не укладывается в твое понимание мира. Ты должна покончить с неверием. Просто смирись с тем, что подобное возможно.

— И я должна поверить в то, что вы бог?

— Не глупи. Я не бог. Я смертный, который пробудился, и в пробуждении заключена сила.

Он приказывал ветру завывать. Одним движением руки велел деревьям шелестеть листьями. Пускал рябь по воде, не прикасаясь к ней, и, прошептав одно слово, искривлял тени.

Рин понимала — Цзян демонстрирует ей это, потому что она не поверила бы ему, если бы он просто объявил это возможным. Цзян создавал для нее фундамент, паутину новых идей. Как объяснить ребенку концепцию гравитации, пока он не знает, что такое падение?

Какие-то истины можно усвоить, просто запоминая, как, например, историю или грамматику. Какие-то следует переваривать медленно, они должны стать истинами как неотъемлемая часть картины мира.

Однажды Катай сказал ей, что власть имущие диктуют, что считать приемлемым. Относится ли это к миру природы?

Цзян переформатировал для Рин ощущение реальности. Демонстрируя невозможное, он изменил ее подход к материальному миру.

Это оказалось просто, потому что ей хотелось верить. Рин без особого труда мысленно примирилась с вызовом, который эти действия бросали ее представлениям о реальности. Все травматические события уже случились. Ее пожирало пламя. Она понимала, что может сгореть. Это не выдумка. Так все и было.

Рин научилась не отрицать то, что делает Цзян, лишь потому, что это не соответствует ее прежним представлениям о порядке вещей. Научилась не удивляться.

Произошедшее на турнире проделало огромную зазубренную дыру в ее понимании мира, и Рин хотелось, чтобы Цзян поскорее эту дыру заполнил.

Иногда, если она задавала правильный вопрос, Цзян посылал ее в библиотеку для самостоятельного поиска ответов.

Когда она спросила его, где раньше занимались подобными практиками, Цзян отправил ее бесплодно копаться в странных и зашифрованных текстах. Заставил читать о древних лунатиках южных островов и их методах исцеления с помощью души растений. Приказал написать подробный отчет о деревенских шаманах Глухостепи на севере, о том, как они впадают в транс и путешествуют, воплощаясь в орлов. Велел изучить свидетельства о крестьянах юга Никана, объявивших себя ясновидящими.

— Как бы ты назвала всех этих людей? — спросил он.

— Необычными. Людьми со способностями или людьми, делающими вид, что имеют способности. — Рин не видела другой связи между этими людьми. — А как бы назвали их вы?

— Я бы назвал их шаманами, — сказал он. — Теми, кто общается с богами.

Когда она спросила, что он подразумевает под богами, Цзян заставил ее изучать религию. Не просто религию Никана, а все религии в мире, каждую религию, которая когда-то существовала от зари человечества.

— А что человек подразумевает под богами? — спросил он. — Почему у нас есть боги? Какой цели они служат в обществе? Займись этим. Найди ответы.

Через неделю Рин составила, по ее мнению, блестящий отчет о разнице между никанской и гесперианской религиозными традициями. Она гордо поведала свои выводы Цзяну в саду Наследия.

В Гесперии была только одна церковь. Гесперианцы верили в Творца, стоящего выше всех смертных и имеющего облик человека. Рин утверждала, что этот бог-Творец — способ, с помощью которого правительство Гесперии поддерживает порядок. Священники ордена Творца не получали политических постов, но обладали даже большим культурным влиянием, чем правительство. Поскольку Гесперия — крупная страна без наместников, имеющих абсолютную власть в своих провинциях, исполнение законов поддерживалось пропагандой мифологического морального кодекса.

Империю же Рин, наоборот, назвала страной суеверных атеистов. Конечно, в Никане хватало богов. Но, как и Фаны, большинство никанцев были религиозны только когда это удобно. Странствующие монахи составляли малую часть населения, они были скорее хранителями прошлого, чем частью института с реальной властью.

В Никане боги были героями мифов, культурными символами, их почитали во время важных событий вроде свадьбы, рождения или смерти. Боги отражали эмоции никанцев. Но никто не верил, что, если не зажечь благовония в честь Лазоревого дракона, это принесет неудачу на весь год. Никто не думал, что можно уберечь родных от беды, если молиться Великой черепахе.

Никанцы практиковали эти ритуалы, потому что им это было удобно, как способ выразить свою тревогу по поводу приливов и отливов удачи.

— То есть религия и на востоке и на западе — это просто общественная конструкция, — сделала вывод Рин. — Разница заключается в применении.

Цзян внимательно слушал ее доклад. Когда она закончила, он по-детски раздул щеки и выдохнул, а потом потер виски.

— Так ты считаешь никанскую религию простым суеверием?

— Никанская религия слишком бессистемна, чтобы быть хоть капельку правдивой, — ответила Рин. — У нас четыре главных бога — Дракон, Тигр, Черепаха и Феникс. А еще целый пантеон местных богов, покровителей деревень, богов животных, богов рек, богов гор… — Она загибала пальцы. — Как все они могут существовать в одном месте? Что это за мир, где весь сонм этих богов будет бороться за господство? Самое логичное объяснение в том, что когда мы говорим «бог», то подразумеваем сказку. Ничего больше.

— Так ты не веришь в богов? — спросил Цзян.

— Я верю в богов в той же степени, как любой житель Никана. Я верю в богов как культурное явление. Метафору. Мы просим их о защите, когда не находим ничего лучшего, это проявление наших тревог. Но я не считаю их реальными, влияющими на события во вселенной.

Она произнесла это с серьезным лицом, но явно преувеличила.

Потому что Рин знала — что-то все-таки реально. В глубине души она понимала, что в мироздании есть нечто больше того, с чем она сталкивается в материальном мире. Она не была таким скептиком, каким притворялась.

Но чтобы объяснить что-то Цзяну, лучше всего было принять радикальную позицию, в этом случае Рин удавалось найти самые сильные аргументы.

Он не заглотил наживку, и Рин продолжила:

— Если существует божественный творец, высший моральный авторитет, то почему с хорошими людьми происходят несчастья? И зачем боги вообще создали людей, таких несовершенных?

— Но если божественного не существует, то почему мы приписываем такой статус мифическим фигурам? — спросил Цзян. — Зачем поклоняться Великой черепахе? Или богине-улитке Нюйве? Зачем мы воскуряем благовония небесному Пантеону? Верим в то, что религия требует жертв? Зачем бедный никанский крестьянин приносит жертвы богам, если знает, что это просто миф? Какой ему от этого прок? И откуда взялись подобные традиции?

— Не знаю, — призналась Рин.

— Так выясни. Выясни природу мироздания.

Рин подумала, что несколько неразумно требовать от нее решить задачу, над которой тысячелетиями бьются философы и теологи, но вернулась в библиотеку.

Оттуда она принесла новые вопросы.

— И как существование или несуществование богов влияет на меня? Почему важно, как образовалась вселенная?

— Потому что ты ее часть. Потому что ты существуешь. И если ты не хочешь вечно оставаться крохотной песчинкой, не понимающей своей связи с общим порядком, то должна это исследовать.

— Почему?

— Потому что ты хочешь обрести силу. — Он снова притронулся к ее лбу. — Но как ты одолжишь силу у богов, если не понимаешь, кто они?

По указанию Цзяна Рин проводила в библиотеке больше времени, чем большинство пятикурсников. Он велел ей ежедневно писать сочинения, а тема возникала после многочасовых обсуждений. Он заставлял Рин находить связи между текстами в различных дисциплинах, текстами, написанными в разные столетия и на разных языках.

Как теория Сээцзиня о передаче ци с дыханием связана с традицией спирцев вдыхать пепел усопших?

Как никанские боги менялись со временем и как это отражало возвышение того или иного наместника в разные исторические периоды?

Когда Федерация начала считать свою власть дарованной богами и почему?

Как доктрина разделения церкви и государства повлияла на гесперианскую политику? В чем заключается ироничность этой доктрины?

Он разрывал ее мозг на кусочки и собирал их вместе, потом решал, что этот порядок ему не нравится, и снова рвал. Цзян заставлял ее мыслить на пределе возможностей, как и Ирцзах. Но Ирцзах нагружал мозг Рин в рамках известных параметров. Его задания делали ее более умелой в границах уже известного пространства. Цзян же заставлял ее разум расширяться в совершенно новых измерениях.

Это был мысленный эквивалент бега со свиньей в гору.

Рин беспрекословно подчинялась, гадая, чего он от нее в итоге добивается. Чему пытается научить, не считая того, что ни одно ее представление о мире не было верным.

Хуже всего была медитация.

В третьем месяце семестра Цзян объявил, что впредь Рин будет каждый день по часу медитировать вместе с ним. Рин понадеялась, что он об этом забудет, как часто забывал, какой на дворе год или как его зовут.

Но из всех своих правил этого Цзян придерживался неукоснительно.

— Каждое утро без исключения ты будешь неподвижно сидеть целый час в саду.

Она подчинилась. Но ненавидела медитацию.

— Прижми язык к нёбу. Почувствуй, как вытягивается позвоночник. Ощути пространство между позвонками. Проснись!

Рин резко выдохнула и дернулась. Голос Цзяна, всегда такой тихий и умиротворяющий, ее усыпил.

У нее зачесалась левая бровь. Она поерзала. Цзян отчитал бы ее, если она почешется. Вместо этого Рин подняла бровь как можно выше. Зуд только усилился.

— Сиди спокойно, — велел Цзян.

— Спина болит, — пожаловалась Рин.

— Это потому, что ты не сидишь прямо.

— Думаю, это после спарринга.

— А я думаю, что у тебя дерьмо в голове.

Пять минут прошли в молчании. Рин повернулась сначала в одну сторону, потом в другую. Что-то хрустнуло. Она поморщилась.

Она жутко утомилась. Рин считала языком зубы. Потом еще раз — в противоположном направлении. Перенесла вес с одной ягодицы на другую. Ощутила непреодолимое желание встать, попрыгать, сделать что угодно.

Она открыла один глаз и обнаружила, что наставник Цзян смотрит прямо на нее.

— Сиди спокойно.

Рин проглотила возмущение и подчинилась.

После многих лет напряжения и постоянной учебы Рин считала медитацию бесполезной тратой времени. Ей казалось неправильным сидеть в неподвижности и ничем не занимать мозг. Она с трудом выдерживала три минуты этой пытки, не говоря уже о шестидесяти. Она была так напугана тем, что придется ни о чем не думать, что думала только о том, как ни о чем не думать.

Цзян, с другой стороны, мог медитировать бесконечно. Он превращался в статую, неподвижную и умиротворенную. Он выглядел, как сам воздух, как будто растает, если Рин не будет напряженно в него всматриваться. Как будто способен покинуть собственное тело и улететь в другое место.

Ей на нос села муха. Рин громко чихнула.

— Начнем отсчет сначала, — спокойно объявил Цзян.

— Проклятие!

Когда в Синегард вернулась весна и установилась достаточно теплая погода, чтобы не приходилось кутаться в толстую зимнюю одежду, Цзян повел Рин в горы Удан. Два часа они шли молча, а в полдень Цзян решил остановиться на освещенной солнцем площадке, откуда открывался вид на всю долину.

— Тема сегодняшнего урока — растения. — Он сел и вывалил содержимое своей сумки на траву. Там были растения и порошки, куски кактусов, несколько цветков красного мака с ножками и кучка сушеных грибов.

— Мы будем употреблять наркотики? — спросила Рин. — Ого.

— Я буду. А ты просто наблюдай.

Растирая маковые зерна в каменной ступке пестиком, он читал Рин лекцию:

— Эти растения изначально не росли в Синегарде. Грибы выращивали в лесах провинции Кролик. Больше ты нигде их не найдешь, они хорошо растут только в тропическом климате. Кактусы лучше всего растут в пустыне Бахра, между нашей северной границей и Глухостепью. Этот порошок — из кустарника, который можно найти лишь в дождевых лесах Южного полушария. Кустарник дает маленькие оранжевые плоды, безвкусные и липкие. А наркотик делают из высушенных и измельченных корней растения.

— И хранение всего этого в Синегарде — преступление, — сказала Рин, потому что кто-то же должен об этом упомянуть.

— Ах, закон. — Цзян понюхал неизвестный листок и отбросил его. — Какое неудобство. И совсем ни к чему. — Он бросил взгляд на Рин. — А почему в Никане не одобряют употребление наркотиков?

Он часто так поступал — кидал ей вопросы, к которым Рин не была готова. Если она говорила слишком быстро или делала поспешные обобщения, Цзян загонял ее в угол аргументами, пока она не произносила четко, что имела в виду, и досконально не обосновывала.

Теперь Рин уже тщательно обдумывала ответы.

— Потому что психоделики взрывают мозг и ассоциируются с напрасной тратой времени и хаосом в обществе. Потому что наркоманы не вносят вклад в общество. Потому что эту напасть оставила нам в наследство Федерация.

Цзян медленно кивнул.

— Хорошо сформулировано. Ты с этим согласна?

Рин пожала плечами. Она достаточно насмотрелась в Тикани на опиумные притоны и знала, на что похожа наркомания. Рин понимала, почему закон так суров.

— Сейчас я согласна, — осторожно сказала она. — Но, видимо, изменю свое мнение после ваших слов.

Цзян криво усмехнулся.

— Каждая вещь по природе своей имеет двойственное предназначение, — сказал он. — Ты видела, что мак делает с обычным человеком. Учитывая то, что ты знаешь о наркомании, твои выводы вполне разумны. Опиум превращает людей в идиотов. Разрушает местную экономику и ослабляет всю страну.

Цзян взвесил на ладони еще одну порцию маковых семян.

— Но нечто настолько деструктивное одновременно имеет потрясающий потенциал. Цветок мака больше, чем что-либо, показывает двойственность галлюциногенов. Мак известен тебе под тремя именами. В самой распространенной форме это кусочки опиума, которые курят через трубку, и этот мак делает человека бесполезным. Отупляет и закрывает для мира. Есть еще вызывающий безумную зависимость героин, который делают из порошка, получаемого из сока растения. Но зерна? Зерна — это мечта шамана. Если употреблять их с должной подготовкой разума, они дадут доступ ко всей вселенной внутри твоего мозга.

Он отложил маковые зерна и обвел руками разложенные перед ним растения-психоделики.

— Шаманы всех континентов веками использовали эти растения для изменения состояния сознания. Лекари Глухостепи использовали этот цветок, чтобы летать как стрела и разговаривать с богами. Они погрузят тебя в транс, и ты сможешь войти в Пантеон.

Глаза у Рин округлились. Вот оно что. И постепенно разрозненные штрихи начали соединяться. Она стала понимать, зачем полгода занималась исследованиями и медитацией. До сих пор она изучала две отдельные темы — шаманов и их способности, богов и природу вселенной.

А теперь, познакомив ее с психоделическими растениями, Цзян сплел эти нити в одну теорию — теорию духовной связи психоделиков и мира грез, где обитают боги.

Отдельные концепции сложились в ее разуме вместе, как возникшая за одну ночь паутина. Заложенный Цзяном фундамент внезапно обрел всеобщий и исключительный смысл.

У нее был контур рисунка, но сама картинка еще оставалась нечеткой. Незавершенной.

— Внутри моего мозга? — осторожно повторила Рин.

Цзян покосился на нее.

— Ты знаешь, что означает слово «энтеоген»?

Она покачала головой.

— Оно означает, что ты становишься божественным изнутри. — Цзян снова дотронулся до ее лба. — Личность сливается с богом.

— Но мы не боги, — возразила Рин. Всю неделю она торчала в библиотеке, пытаясь проследить корни никанской теологии. Религиозная мифология Никана полнилась встречами смертных с богами, но нигде не упоминалось что-либо про сотворение бога. — Шаманы говорят с богами. Но не создают их.

— А какая разница между богом и внутренним богом? Какая разница между вселенной, заключенной в твоем разуме, и внешней вселенной? — Цзян прикоснулся к ее вискам. — Разве не на этом основана твоя критика теологический иерархии Гесперии? Что идея отдельного от нас и правящего нами божественного творца не имеет смысла?

— Да, но… — Она умолкла, пытаясь понять его слова. — Я не имела в виду, что мы боги, я говорила о том…

Она и сама не знала, что имела в виду, и с мольбой посмотрела на Цзяна.

И он в кои-то веки дал простой ответ:

— Ты должна объединить эти концепции. Бог снаружи. И бог внутри. Как только ты поймешь, что это одно и то же, как только сложишь в голове обе идеи и поймешь их истинность, ты станешь шаманом.

— Но это не может быть так просто, — выпалила Рин. В голове по-прежнему стоял туман. Она попыталась сформулировать свои мысли: — Если это… тогда… тогда почему никто так не делает? Почему никто в опиумных притонах не находит богов?

— Потому что они не знают, что искать. Никанцы не верят в богов, не забыла?

— Ладно, — сказала Рин, отказываясь заглатывать наживку, когда ей швырнули в лицо собственные слова. — Но почему? — Она считала религиозный скептицизм никанцев обоснованным, но как тогда Цзян и ему подобные могут творить такие чудеса? — Почему верующих так мало?

— Когда-то их было больше, — сказал Цзян, и Рин поразилась, с какой горечью это прозвучало. — Когда-то здесь было много монастырей. А потом пришел Красный император и, решив объединить страну, все их сжег. Шаманы потеряли власть. Монахи — те, кто обладали подлинной властью, — либо погибли, либо исчезли.

— И где они сейчас?

— Скрываются. Забыты. В недавней истории лишь среди кочевников Глухостепи и племен Спира остались те, кто способен общаться с богами. И это не совпадение. Задача по модернизации и мобилизации влечет за собой веру в способность человека контролировать мировой порядок, а когда такое происходит, теряется связь с богами. Когда человек начинает думать, что сам пишет сценарий мировых событий, он забывает о силах, придумавших нашу реальность. Когда-то академия была монастырем. А теперь здесь готовят военных. Ты обнаружишь, что подобное повторяется во всех великих государствах мира, вошедших в так называемую цивилизованную эру. В Мугене нет шаманов. В Гесперии нет шаманов. Они почитают людей, которых считают богами, но не самих богов.

— А что насчет никанских суеверий? — спросила Рин. — То есть в Синегарде, где много образованных людей, религия исчезла, но что насчет деревень? Насчет религии народа?

— Никанцы верят в иконы, а не в богов, — ответил Цзян. — Они не понимают, чему поклоняются. Ставят ритуалы выше теологии. Шестьдесят четыре бога с одинаковой властью? Как удобно и как нелепо. В религии невозможны такие четкие определения. Боги организованы не так аккуратно.

— Но я не понимаю, — сказала она. — Почему исчезли шаманы? Разве Красный император не был бы более могущественным, если бы шаманы вступили в его армию?

— Нет. Все наоборот. Создание империи требует единства и подчинения. Учений, которые распространены по всей стране. Ополчение — это бюрократическая сущность, которой интересны только результаты. Я не могу преподавать все то же самое в классе из пятидесяти человек, а уж тем более для тысяч. Ополчение почти целиком состоит из людей вроде Цзюня, который считает имеющим значение лишь то, что дает немедленные результаты, причем эти результаты можно воспроизвести и снова использовать. Но шаманизм — искусство неточное. Как же иначе? Оно касается фундаментальных истин о каждом из нас, как мы связаны с феноменом бытия. Конечно, оно неточное. Если мы полностью это поймем, то сами станем богами.

Рин это не убедило.

— Но ведь наверняка какие-то учения можно было распространить шире.

— Ты переоцениваешь возможности империи. Подумай о боевых искусствах. Почему ты сумела победить однокурсников на Испытаниях? Потому что они изучали урезанную для удобства версию. То же самое относится и к религии.

— Но шаманов ведь не забыли окончательно. Эта дисциплина по-прежнему существует.

— Эта дисциплина — шутка, — сказал Цзян.

— А мне так не кажется.

— Только тебе, — сказал Цзян. — Даже Цзима сомневается в ценности этого курса, но не может заставить себя его отменить. В глубине души никанцы никогда не бросали надежду снова обрести шаманов.

— Но у них есть шаманы. Я верну шаманизм обратно в мир.

Рин с надеждой посмотрела на Цзяна, но тот сидел неподвижно, уставившись на край скалы, словно его разум блуждает где-то далеко. Выглядел он очень печальным.

— Эра богов окончена, — наконец сказал он. — Никанцы, может, и упоминают шаманов в легендах, но не принимают концепцию сверхъестественного. Для никанцев шаманы — безумцы. Мы не безумцы. Но как убедить в этом других, когда все в это верят? Как только империя так решила, все свидетельства обратного были уничтожены. Степняки были изгнаны на север, прокляты и подозревались в колдовстве. Спирцы порабощены и считались отбросами, их кидали в сражения, как диких псов, и в конце концов принесли в жертву.

— Тогда мы научим никанцев, — сказала Рин. — Заставим их вспомнить.

— Ни у кого не хватит терпения выучить все то, что я тебе преподаю. Помнить — это задача только для нас. Я годами искал кадета, и лишь ты поняла истину.

Рин почувствовала в этих словах укол разочарования, не собой, а империей. Трудно было смириться с тем, что когда-то люди могли свободно разговаривать с богами, но больше не могут.

Как вся страна могла забыть о богах, способных наградить невообразимой силой?

Легко, вот как.

Мир гораздо проще, когда все сущее предстает перед глазами. Проще забыть о тех силах, которые создали эти грезы. Проще поверить, что реальность существует лишь в одном измерении. Рин сама в это верила до недавнего времени, и теперь разум с трудом приспосабливался к иному.

Но сейчас она знала правду, и это придавало ей сил.

Рин молча уставилась на долину внизу, пытаясь постичь масштаб того, о чем она только что узнала. Тем временем Цзян набил порошком трубку, прикурил и сделал долгую, глубокую затяжку.

Он прикрыл глаза. На лице расплылась умиротворенная улыбка.

— Поехали, — сказал он.

Когда наблюдаешь за человеком под кайфом, но сам при этом трезв, то быстро начинаешь скучать. Через несколько минут Рин толкнула Цзяна, но он не пошевелился, и тогда она начала спуск с горы в одиночестве.

Если Рин думала, что Цзян позволит ей принимать галлюциногены для медитации, то она ошибалась. Он заставлял ее помогать в саду, поливать кактусы и грибы, но запрещал трогать растения, пока не позволит.

— Без должной подготовки разума психоделики не принесут тебе пользы, — объяснил он. — Ты просто станешь раздражительной.

Сначала Рин с этим согласилась, но прошло уже несколько недель.

— И когда же я буду готова?

— Когда просидишь пять минут спокойно и не открывая глаз.

— Но я могу сидеть спокойно! Я сижу спокойно уже почти год! Только этим и занимаюсь!

Цзян ткнул в ее сторону садовыми ножницами.

— Не смей говорить со мной таким тоном!

Она грохнула подносом с кусочками кактусов о полку.

— Я знаю, кое-чему вы меня не учите. Специально держите в неведении. И я не понимаю почему.

— Потому что ты меня тревожишь. Ты обладаешь такими способностями, как никто другой, даже Алтан. Но ты нетерпелива. Беспечна. И пытаешься увильнуть от медитации.

Она и впрямь пыталась увильнуть от медитации. Предполагалось, что Рин должна вести дневник медитации, записывать каждый раз, когда она успешно помедитировала в течение часа. Но накапливались задания по другим предметам, и Рин пренебрегала ежедневным ничегонеделанием.

— Не вижу в ней смысла, — сказала она. — Если нужно на чем-то сосредоточиться — я могу. На чем угодно. Но опустошать разум? Избавиться от мыслей? От чувств? Какой от этого толк?

— Это отсекает тебя от материального мира, — ответил Цзян. — Как ты можешь достичь духовного мира, если поглощена тем, что происходит у тебя под носом? Я знаю, почему это для тебя так сложно. Тебе нравится опережать однокурсников. Нравится лелеять былые обиды. Ненавидеть так приятно, верно? До сих пор ты накапливала гнев и использовала его как топливо. Но пока не научишься его отпускать, ты не найдешь путь к богам.

— Так дайте мне психоделики, — предложила Рин. — Чтобы я отпустила гнев.

— А теперь ты торопишься. Я не позволю тебе заниматься тем, в чем ты едва разбираешься. Это слишком опасно.

— Какая опасность в том, чтобы просто сидеть неподвижно?

Цзян встал и опустил руку с ножницами.

— Это не просто какая-то сказочка, в которой ты можешь взмахом руки попросить богов исполнить три желания. Мы здесь не глупостями занимаемся. Эти силы могут тебя сломать.

— Ничего со мной не случится, — огрызнулась она. — Со мной вообще ничего не происходит уже несколько месяцев. Вы все твердите о богах, но при медитации мне просто становится скучно, чешется нос, и каждая секунда кажется вечностью.

Она потянулась за цветком мака.

Цзян оттолкнул ее руку.

— Ты не готова. Даже близко.

Рин вспыхнула.

— Это всего лишь наркотики…

— Всего лишь наркотики? Всего лишь? — Голос Цзяна перешел в визг. — Я вынесу тебе предупреждение. И только один раз. Ты не первый студент, выбравший Наследие. О да, Синегард много лет пытался выпускать шаманов. Хочешь знать, почему никто не воспринимает этот предмет всерьез?

— Потому что вы пускаете газы на заседаниях совета?

На это он даже не рассмеялся, а значит, это куда серьезнее, чем ей казалось.

Вообще-то, выглядел он так, словно ему причинили боль.

— Мы пытались, — сказал он. — Десять лет назад. У меня было четверо студентов, таких же способных, как и ты, но не обладающих яростью Алтана или твоим нетерпением. Я учил их медитировать, рассказывал о Пантеоне, но у тех кадетов было только одно на уме — как вызвать богов и напитаться их силой. И знаешь, что случилось?

— Они вызвали богов и стали великими воинами? — с надеждой спросила Рин.

Цзян уставился на нее тяжелым взглядом.

— Все они сошли с ума. Все до единого. Двое были достаточно смирными, поэтому их заперли в сумасшедший дом до конца дней. А другие двое представляли опасность для самих себя и окружающих. Императрица отправила их в Бахру.

Рин вытаращилась на него. Она не представляла, что на это ответить.

— Я встречал души, которые не могут найти свои тела, — сказал Цзян. Сейчас он выглядел стариком. — Встречал людей, находящихся на полпути к миру духов, застрявших между нашим миром и тем. И что это означает? Что не надо. Играть. С огнем. — С каждым словом он дотрагивался пальцем до ее лба. — Если ты не хочешь, чтобы твои гениальные мозги разлетелись на кусочки, делай, как я говорю.

Рин чувствовала твердую почву под ногами лишь на других занятиях. Их темп в два раза увеличился, и хотя Рин с трудом не отставала от остальных, учитывая абсурдные нагрузки со стороны Цзяна, было приятно для разнообразия изучать что-то, несущее смысл.

Рин всегда чувствовала себя чужаком среди однокурсников, но в этом году как будто поселилась совершенно в ином мире. Она все дальше отдалялась от мира, где все функционирует как положено, где реальность не меняется, где Рин знает форму и природу вещей и ей не напоминают о том, что на самом деле она ничего не знает.

— Ну правда, — спросил как-то за обедом Катай. — Что ты изучаешь?

Как и все остальные однокурсники, Катай считал Наследие курсом истории религии, смесью антропологии и народной мифологии. Рин их не поправляла. Проще поддерживать правдоподобную ложь, чем пытаться убедить в правде.

— Что ни одно мое представление о мире не было верным, — задумчиво ответила Рин. — Что реальность пластична. Что в каждом живом существе есть скрытые связи. Что весь мир — лишь мысль, грезы бабочки.

— Рин?

— Что?

— Твой локоть в моей каше.

Она вытаращила глаза.

— Прости.

Катай отодвинул миску подальше.

— О тебе болтают. Другие кадеты.

Рин скрестила руки на груди.

— И что говорят?

Катай помолчал.

— Что ты, наверное, начала кое-что соображать. И ничего хорошего это не означает.

А разве она ожидала что-то другое? Рин закатила глаза.

— Они меня не любят. Вот так сюрприз.

— Дело не в этом, — сказал Катай. — Они тебя боятся.

— Потому что я выиграла турнир?

— Потому что ты ворвалась сюда из деревни, о которой никто никогда не слышал, и отвергла одно из самых престижных предложений, чтобы учиться у местного безумца. Никто не может понять, что ты собой представляешь. Никто не знает, чего ты добиваешься. — Катай повернулся к ней. — А чего ты добиваешься?

Она задумалась. Рин знала это выражение на лице Катая. В последнее время она видела его часто, чем дальше ее занятия удалялись от тем, которые можно легко объяснить непосвященному. Катай терпеть не мог, когда чего-то не знает, а Рин не нравилось что-то от него утаивать. Но как объяснить ему цель занятий Наследием, если она и себе-то толком не может ее объяснить?

— В тот день на ринге со мной что-то произошло, — наконец сказала она. — Я пытаюсь понять, что именно.

Она приготовилась встретиться с клиническим скепсисом Катая, но тот лишь кивнул.

— И ты считаешь, что у Цзяна есть ответы?

Она выдохнула:

— Если нет у него, то нет ни у кого.

— Но ведь до тебя доходили слухи…

— Безумцы. Выбывшие студенты. Заключенные в Бахре, — сказала она. Все рассказывали разные истории о прежних учениках Цзяна. — Я знаю. Поверь, я знаю.

Катай долго и изучающе смотрел на Рин. Наконец он кивнул на ее нетронутую миску с кашей. Рин готовилась к очередному экзамену у Цзимы и забыла поесть.

— Просто будь осторожна, — сказал Катай.

Второкурсники обладали правом драться на ринге.

Алтан покинул академию, и звездой поединков стал Нэчжа, под руководством Цзюня быстро превратившийся в еще более грозного бойца. Через месяц он уже вызывал на бой студентов на два или три года старше, ко второй весне был непобежденным чемпионом.

Рин хотелось поучаствовать, но разговор с Цзяном положил конец ее надеждам.

— Ты не будешь драться, — сказал он однажды, когда они балансировали на проложенных над ручьем шестах.

Она тут же плюхнулась в воду.

— Что? — выплюнула она, как только выбралась.

— В поединках участвуют только те кадеты, чьи наставники на это согласны.

— Так согласитесь!

Цзян окунул в воду пальцы ног и осторожно вытащил.

— Нет.

— Но я хочу драться!

— Это интересно, но не годится.

— Но…

— Никаких «но». Я твой наставник. Ты не оспариваешь мои приказы, а подчиняешься им.

— Я подчиняюсь приказам, которые имеют смысл, — отозвалась она, раскачиваясь на шесте.

Цзян фыркнул:

— В поединке главное — не победа, а демонстрация новой техники. Ты что, собираешься сгореть на глазах у всех студентов?

Рин больше не настаивала.

Не считая поединков, которые Рин регулярно посещала, она редко виделась с другими девочками. Нян всегда оставалась после занятий у Энро, а Венка патрулировала город или тренировалась вместе с Нэчжой.

Катай начал заниматься вместе с Рин в женском общежитии, но лишь потому, что только там всегда было гарантированно пусто. На новом первом курсе девочек не было, а Куриль и Арда покинули академию. Обеим предложили престижные позиции старших офицеров в Третьей и Восьмой дивизиях соответственно.

Алтан тоже ушел. Но никто не знал, в какую дивизию он попал. Рин ожидала, что это станет предметом для всеобщего обсуждения, но Алтан исчез, словно его и не было. Легенда об Алтане Тренсине стала тускнеть, и, когда в Синегард пришел новый курс, он уже не знал, кто такой Алтан.

Со временем Рин обнаружила одно неожиданное преимущество в том, чтобы быть единственной ученицей на курсе Наследия — ей больше не приходилось состязаться с остальными.

Конечно, любезнее они не стали. Но Рин больше не слышала шуток по поводу своего акцента, Венка перестала морщить нос каждый раз, когда они оказывались вместе в общежитии, и один за другим синегардцы привыкли к ее присутствию, пусть и без особого восторга.

Нэчжа остался единственным исключением.

Они занимались теми же предметами, кроме Боевых искусств и Наследия. Каждый изо всех сил старался не замечать другого. Многие учебные группы были так малы, что это оказывалось непросто, но Рин считала, что холодная отстраненность лучше открытой вражды.

И все-таки она не упускала Нэчжу из вида. Да и как иначе? Он был звездой курса и разве что в Стратегии и Лингвистике отставал от Катая, но во всем остальном занял место Алтана. Наставники его обожали, первокурсники обожествляли.

— В нем нет ничего особенного, — пожаловалась она Катаю. — Он даже не победил в турнире. Кто-нибудь из первокурсников об этом знает?

— Конечно, — не поднимая головы от задания по Лингвистике, ответил Катай терпеливым тоном человека, уже много раз обсуждавшего эту тему.

— Так почему же они не поклоняются мне? — вопрошала Рин.

— Потому что ты не дерешься на ринге. — Катай завершил последнюю таблицу спряжения гесперианских глаголов. — А еще потому, что ты странная и не красавица.

Но в целом детское соперничество исчезло. Частично потому, что они просто стали старше, а еще потому, что исчезло напряжение перед Испытаниями — кадеты были уверены в своем будущем, пока успевают в учебе. А кроме того, занятия стали такими сложными, что просто не оставалось времени на мелкие распри.

Но ближе к концу второго года курс снова начал раскалываться — теперь по линии провинций и политики.

Непосредственной причиной был дипломатический кризис с войсками Федерации на границе провинции Лошадь. Стычка на аванпосте между мугенскими торговцами и никанскими рабочими обернулась смертями. Мугенцы послали вооруженных полицейских, чтобы убить виновных. Пограничники провинции Лошадь ответили тем же образом.

Наставника Ирцзаха немедленно вызвали на дипломатический совет к императрице, а значит, Стратегию на две недели отменили. Однако студенты об этом не подозревали, пока не обнаружили поспешно нацарапанную записку Ирцзаха.

— «Не знаю, когда вернусь. Обе стороны открыли огонь. Погибли четверо гражданских», — зачитала записку Нян. — Боги. Это же война, да?

— Необязательно. — Только Катай сохранил полное спокойствие. — Стычки происходят постоянно.

— Но были жертвы…

— Всегда бывают жертвы, — сказал Катай. — Это происходит уже почти два десятилетия. Мы их ненавидим, они ненавидят нас, и из-за этого гибнут люди.

— Погибли граждане Никана! — воскликнула Нян.

— Да, но императрица не собирается ничего предпринимать.

— Она ничего и не может сделать, — прервал его Хан. — В провинции Лошадь недостаточно войск, чтобы удержать фронт — там слишком мало людей, не из кого набирать армию. Основная проблема в том, что наместники не ставят во главу угла государственные интересы.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — заявил Нэчжа.

— Зато я знаю, что на границе погибли люди моего отца, — сказал Хан. Яд в его голосе удивил Рин. — А твой отец тем временем сидит в своем дворце и делает вид, что ничего не происходит, потому что прекрасно себя чувствует за двумя буферными провинциями.

Прежде чем кто-либо успел пошевелить хоть пальцем, Нэчжа схватил Хана за затылок и приложил лицом об стол.

Все притихли.

Оглушенный Хан поднял голову, не соображая, как ответить. Его нос с хрустом сломался, кровь текла по подбородку.

Нэчжа отпустил его затылок.

— Не смей говорить о моем отце.

Хан что-то выплюнул — видимо, кусок зуба.

— Твой отец — вонючий трус.

— Я сказал — не смей…

— У вас больше всего войск в империи, а вы их не посылаете. Почему, Нэчжа? Планируете использовать для чего-то другого?

Глаза Нэчжи вспыхнули.

— Хочешь, чтобы я сломал тебе шею?

— Мугенцы не собираются вторгаться, — поспешно встрял Катай. — Они устроили шум на границе провинции Лошадь, но не вводят сухопутные войска. Не хотят злить Гесперию…

— Гесперии насрать, — сказал Хан. — Ей уже много лет плевать на Восточное полушарие. Ни послов, ни дипломатов…

— Это из-за мирного договора, — сказал Катай. — Они считают, что нет причин беспокоиться. Но если Федерация нарушит баланс сил, они вмешаются. А руководство Мугена это знает.

— А еще оно знает, что у нас нет координированной обороны границ и нет флота, — буркнул Хан. — Не питай иллюзий.

— Сухопутное вторжение для них нерационально, — настаивал Катай. — Мирный договор им выгоден. Они же не хотят потерять тысячи человек в центре империи. Войны не будет.

— Конечно. — Хан скрестил руки на груди. — А для чего же тогда мы тренируемся?

Второй кризис произошел два месяца спустя. Несколько пограничных городов в провинции Лошадь объявили бойкот мугенским товарам. В ответ мугенский генерал-губернатор закрыл, разграбил и сжег все лавки никанцев по ту сторону границы.

Когда об этом стало известно, Хан покинул академию, чтобы вступить в отцовский батальон. Цзима грозила ему отчислением, если он уедет без разрешения, Хан лишь швырнул на ее стол свою нарукавную повязку.

Третий кризис вызвала смерть императора Федерации. Никанские разведчики докладывали, что наследником будет кронпринц Риохай, и эта новость встревожила всех наставников академии. Принц Риохай, молодой сорвиголова и пылкий националист, был ярым сторонником войны.

— Он годами призывал к сухопутному вторжению, — объяснил на занятиях Ирцзах. — А теперь получил такую возможность.

Следующие полтора месяца прошли в страшном напряжении. Даже Катай перестал утверждать, что Муген ничего не предпримет. Несколько студентов, в основном с дальнего севера, получили призывы вернуться домой. Всем отказали. Некоторые все равно уехали, но большинство подчинилось приказу Цзимы — если дойдет до войны, лучше иметь связи с Синегардом.

Новый император Риохай не объявил о вторжении. Императрица послала на остров в форме лука дипломатическую миссию, и новая администрация Мугена приняла ее по всем меркам любезно. Кризис миновал. Но воздух в академии по-прежнему полнился тревогой, и ничто не могло уничтожить растущий страх, что после выпуска их курс прямиком отправится на войну.

Только Цзян, казалось, совершенно не интересовался новостями о политике Федерации. Если Рин спрашивала его о Мугене, он морщился и отмахивался от этой темы, если Рин напирала, крепко жмурился, качал головой и начинал громко напевать, как ребенок.

— Но вы же сражались с Федерацией! — воскликнула Рин. — Как вам может быть это безразлично?

— Я этого не помню, — ответил Цзян.

— То есть как не помните? Вы же были на Второй опиумной войне, все там были!

— Так мне рассказывали.

— Так, значит…

— Значит, я не помню, — громко произнес Цзян слегка дребезжащим голосом, и Рин поняла, что лучше оставить эту тему, иначе он скроется на неделю или начнет вести себя как полоумный.

Но пока она не говорила о Федерации, Цзян продолжал уроки — все в той же хаотичной и мечтательной манере. Лишь к концу второго курса Рин научилась медитировать по часу, не шевелясь, и как только ей это удалось, Цзян потребовал, чтобы она медитировала по пять часов. Это заняло еще почти год. Когда она наконец справилась, Цзян дал ей маленькую прозрачную фляжку, обычно в таких хранили сорговое вино, и велел взять ее на вершину горы.

— У самой вершины есть пещера. Ты узнаешь ее, как только увидишь. Выпей это и начинай медитировать.

— А что здесь?

Цзян уставился на свои ногти.

— То да се.

— И надолго?

— Сколько времени это займет. Дни. Недели. Месяцы. Не могу сказать, прежде чем ты приступишь.

Рин сообщила другим наставникам, что будет отсутствовать неопределенное время. К этому времени они уже привыкли к выходкам Цзяна, махнули на нее рукой и попросили не отсутствовать больше года. Рин понадеялась, что это шутка.

Цзян не сопровождал ее на вершину. Он попрощался с ней на верхнем ярусе академии.

— Вот плащ на случай, если замерзнешь. Там сложно укрыться от дождя. Увидимся на другой стороне.

Дождь лил все утро. Каждые несколько шагов Рин приходилось счищать с обуви грязь. Добравшись до пещеры, она так дрожала, что чуть не выронила фляжку.

Она оглядела грязную пещеру. Рин хотела разжечь огонь, чтобы согреться, но не нашла сухого хвороста. Она забилась в дальний угол пещеры, подальше от дождя, и скрестила ноги. Потом закрыла глаза.

Она думала о воине Бодхидхарме, который медитировал много лет, пока не услышал крики муравьев. Рин подозревала, что когда закончит она, кричать будут не только муравьи.

Содержимое фляжки на вкус было как чай с горчинкой. Рин решила, что это растворенный в жидкости галлюциноген, но шли часы, а ее разум был все так же ясен.

Спустилась ночь. Рин медитировала в темноте.

Поначалу это было чудовищно сложно.

Никак не получалось сидеть неподвижно. Через шесть часов она проголодалась и думала только о еде. Но через некоторое время голод стал таким всепоглощающим, что она больше не могла о нем думать, потому что уже не помнила, когда ее не мучил голод.

На второй день она чувствовала себя оглушенной. От голода она ощущала слабость, а желудок чувствовать перестала. Да и был ли у нее когда-нибудь желудок? Что такое желудок?

На третий день голова стала восхитительно легкой. Рин стала воздухом, дыханием, дыхательным органом. Веером. Флейтой. Вдох-выдох, вдох-выдох.

На пятый день все начало происходить слишком быстро, слишком медленно или вообще не происходило. Слишком медленное течение времени доводило Рин до бешенства. Ее разум скакал и никак не мог успокоиться, а сердце билось быстрее, чем у колибри. И почему она еще не растворилась? Почему не превратилась в ничто?

На седьмой день она упала в бездну. Тело приобрело такую неподвижность, что Рин забыла о существовании тела. У нее зачесался палец на левой руке, и это ощущение ее поразило. Она не почесала палец, лишь наблюдала за зудом со стороны, и через очень долгое время зуд прошел сам по себе.

Рин научилась дышать так, чтобы вдох проносился по телу, как воздух по пустому дому. Научилась выстраивать позвонки один над другим, чтобы хребет вытягивался в прямую линию.

Неподвижное тело отяжелело, и стало проще оставить его, улететь вверх — в то место, которое она могла увидеть только с закрытыми глазами.

На девятый день перед ее взором начали мелькать линии и фигуры без цвета и размера, не имеющие никаких эстетических свойств, не считая хаотичности.

Дурацкие фигуры, снова и снова повторяла она себе как мантру. Дурацкие фигуры.

На тринадцатый день Рин почувствовала себя в ловушке, как будто ее замуровали в камень или глину. Она была такой легкой, невесомой, но не могла никуда выбраться, застряла в странном соседе под названием тело, как пойманный светлячок.

На пятнадцатый день она уверилась, что ее сознание расширилось и охватило всю жизнь на планете — от прорастания крохотного цветка до гибели огромного дерева. Рин видела бесконечный процесс передачи энергии, роста и умирания, и она была частью всего этого.

Она видела вспышки цвета и разных животных, возможно, никогда не существовавших. Это нельзя было назвать видениями — они были слишком четкими и конкретными. Но и мыслями не назовешь. Скорее, похоже на сны, где-то между грезами и реальностью, и лишь из-за отсутствия каких-либо мыслей Рин могла четко их ощутить.

Она перестала вести подсчет дням. Она путешествовала где-то вне времени — там, где что год, что минута были равны. Какова разница между конечным и бесконечным? Есть существование и несуществование, а еще вот это. Времени не существует.

Образы стали еще четче. Либо Рин видела сны, либо куда-то переместилась, но стоило ей шагнуть вперед, и нога прикоснулась к холодному камню. Рин огляделась и увидела, что стоит в комнате размером не больше ванной и с плиточным полом. Дверей в ней не было.

Перед Рин появилась фигура в странном одеянии. Поначалу Рин решила, что это Алтан, но черты лица были мягче, алые глаза — круглее и добрее.

— Мне сказали, что ты придешь. — Голос был женским, тихим и печальным. — Боги знали, что ты придешь.

Рин эти слова ошеломили. Что-то в Женщине было глубоко знакомо, и не только ее сходство с Алтаном. Форма лица, одежда… Все это пробуждало воспоминания, о которых Рин и не подозревала, о песке, воде и чистом небе.

— Тебя попросят сделать то, что отказалась делать я, — сказала Женщина. — Тебе предложат невообразимую силу. Но предупреждаю, маленькая воительница. Цена силы — боль. Пантеон контролирует ткань мироздания. Чтобы отклониться от предопределенного порядка, ты должна дать богам что-то взамен. А за дары Феникса ты заплатишь самую высокую цену. Феникс жаждет страданий. Феникс жаждет крови.

— Крови у меня полно, — ответила Рин. Она понятия не имела, с чего вдруг это брякнула, но продолжила: — Я дам Фениксу то, чего он хочет, если Феникс наделит меня силой.

Тон Женщины стал более нервным.

— Феникс не дает. Феникс берет, берет и берет… Из всех элементов только огонь ненасытен… Он поглотит тебя, пока ты не превратишься в ничто.

— Я не боюсь огня, — сказала Рин.

— А должна бы, — прошептала Женщина. Она скользнула к Рин, не шевеля ногами — просто вдруг стала крупнее и ближе.

Рин не дышала. Она не ощущала ни капли спокойствия, ничего похожего на умиротворение, которое она вроде бы обрела, и это было ужасно… И вдруг в ее ушах зазвучала какофония криков, Женщина тоже кричала и вопила, извивалась, словно танцор в смертных муках, а потом схватила Рин за руку.

Вокруг Рин завертелись образы, коричневые тела танцоров вокруг костра, их губы приоткрылись в гротескном вожделении, они выкрикивали слова на языке, который Рин не могла вспомнить… Костер полыхнул, и обугленные танцоры упали, рассыпались в прах, остались только белые кости, и Рин подумала, что всему настал конец, смерть со всем покончила, но кости подпрыгнули и снова принялись танцевать… Один скелет взглянул на нее с улыбкой из одних зубов и поманил костлявой рукой:

— Из праха мы вышли и в прах вернемся…

Женщина крепче сжала Рин за плечи, наклонилась к ней и пылко зашептала на ухо:

— Возвращайся.

Но огонь манил Рин… Она смотрела мимо скелетов на пламя, вздымающееся вверх, как живое существо, оно принимало форму бога, животного, птицы…

Птица склонила голову в их сторону.

Женщина вспыхнула пламенем.

А Рин снова воспарила вверх, стрелой полетела в небо, в царство богов.

Когда она открыла глаза, к ней нагнулся Цзян, пристально рассматривая ее светлыми глазами.

— Что ты видела?

Она глубоко вдохнула. Попыталась сориентироваться и снова овладеть своим телом. Она чувствовала себя неуклюжей и тяжелой, как неумело сделанная кукла из сырой глины.

— Большую круглую комнату, — неуверенно произнесла она, прищурившись, чтобы восстановить в памяти последнее видение. Она не понимала, почему с таким трудом подбирает слова, губы просто отказывались подчиняться. Тело исполняло каждую ее команду с задержкой. — И по всему кругу стояли на пьедесталах какие-то существа, всего шестьдесят четыре.

— На постаментах, — поправил ее Цзян.

— Да, на постаментах.

— Ты видела Пантеон, — сказа Цзян. — Ты нашла богов.

— Наверное.

Она замолчала и смутилась. Неужели она нашла богов? Или только вообразила шестьдесят четыре божества, вращающихся вокруг нее, как стеклянные бусы?

— Ты в это не веришь, — заметил Цзян.

— Я пыталась, — ответила она. — Не знаю, было ли это реально или… В смысле, это мог быть просто сон.

Да и как видения могли отличаться от ее воображения? Может, она все это видела, потому что хотела?

— Сон? — Цзян наклонил голову. — Ты когда-нибудь видела что-то похожее на Пантеон? На рисунке, например?

Она нахмурилась.

— Нет, но…

— Постаменты. Ты ожидала их увидеть?

— Нет, — ответила она, — но я уже видела постаменты, а Пантеон нетрудно вообразить.

— Но почему именно этот сон? Почему твой спящий разум выбрал именно эти образы вместо любых других? Почему не лошадь или поле с жасмином, или наставник Цзюнь, скачущий голым верхом на тигре?

Рин прищурилась.

— Вам снятся именно такие сны?

— Ответь на вопрос, — потребовал Цзян.

— Я не знаю, — разочарованно сказала она. — Почему людям снится то или иное?

Но Цзян улыбался, словно хотел услышать именно это.

— Да, почему?

У нее не было ответа. Рин тупо уставилась на вход в пещеру, перебирая мысли, и тут поняла, что пробудилась сразу во многих смыслах.

Поменялись ее картина мира и восприятие реальности. Она видела контуры, даже если не знала, как их заполнить. Она знала, что боги существуют и говорят, и этого было достаточно.

Потребовалось немало времени, но в конце концов она нашла нужные слова. Шаманы — это те, кто говорят с богами. Боги — силы природы, реальные, но в то же время эфемерные, как ветер и огонь, неотъемлемая часть вселенной.

Когда гесперианцы пишут «Бог», они имеют в виду нечто сверхъестественное.

Когда Цзян говорит о «богах», он имеет в виду нечто природное.

Общаться с богами — значит войти в мир грез, мир духов. Нужно отказаться от самой себя и стать единой с основой всех вещей. Оказаться в том пространстве, где материя и действия еще не определены, а пульсирующая темнота — еще не начавший существование физический мир.

Боги просто населяют это пространство, это силы созидания и разрушения, любви и ненависти, заботы и пренебрежения, света и тьмы, холода и тепла… Они борются друг с другом и дополняют друг друга, они — фундаментальные истины.

Элементы, составляющие само мироздание.

Теперь она понимала, что реальность — лишь фасад, греза, вызванная бушующими под поверхностью силами. И с помощью медитации и галлюциногена, забыв о своих связях с материальным миром, она очнулась.

— Я поняла истину, — пробормотала она. — Знаю, что означает бытие.

Цзян улыбнулся.

— Это чудесно, правда?

И тогда Рин поняла, насколько Цзян далек от безумия.

Скорее, он самый здравомыслящий человек, которого она встречала.

Но тут ей пришла в голову мысль.

— А что происходит, когда мы умираем?

Цзян поднял брови.

— Я думал, ты сама можешь ответить.

Рин задумалась.

— Мы возвращаемся в мир духов. Мы… покидаем иллюзорный мир. Мы просыпаемся.

Цзян кивнул.

— Мы не умираем, просто возвращаемся в пустоту. Растворяемся. Теряем свое «я». Перестаем быть чем-то отдельным и становимся всем. По крайней мере, большинство из нас.

Рин хотела уже спросить, что он под этим подразумевает, но Цзян прикоснулся к ее лбу.

— Как ты себя чувствуешь?

— Потрясающе.

Голова у нее была более ясной, чем за многие месяцы, словно все это время Рин пыталась смотреть сквозь туман, и он вдруг рассеялся. Она ощущала восторг, разрешив загадку, узнала источник своей силы, осталось только разобраться, как управлять ею по собственной воле.

— И что теперь? — спросила она.

— Мы решили твою проблему, — сказал Цзян. — Теперь ты знаешь, что связана с огромной сетью космологических сил. Иногда эти силы захлестывают мастеров боевых искусств, слишком сильно привязанных к миру. Они страдают от дисбаланса, предпочитая одного бога другим. Это и произошло с тобой на ринге. Но теперь ты знаешь источник огня, и если такое повторится, сможешь отправиться в Пантеон и обрести баланс. Ты излечилась.

Рин повернула голову к наставнику.

Излечилась?

Излечилась?

Цзян выглядел довольным и умиротворенным, но Рин ощущала лишь смятение. Она занималась Наследием не для того, чтобы погасить пламя. Да, оно было ужасно, но и давало ощущение могущества. Она чувствовала в себе силу.

Рин хотела узнать, как овладеть этой силой, а не подавить ее.

— Проблемы? — спросил Цзян.

— Я… я не… — Она прикусила губы, прежде чем с них сорвались слова. Цзян всегда резко противился любым разговорам о войне, и если Рин начнет расспрашивать о боевом применении силы, он может снова ее бросить, как сделал накануне Испытаний. Он и так считал ее слишком импульсивной, слишком нетерпеливой и пылкой, а Рин знала, как легко его спугнуть.

Ну и ладно. Если Цзян не научит ее, как призвать эту силу, Рин узнает сама.

— Так в чем был смысл? — спросила она. — Просто хорошо себя чувствовать?

— Смысл? Какой смысл? Ты обрела просветление. Ты понимаешь мироздание лучше, чем большинство ныне живущих теологов! — Цзян помахал руками над головой. — Ты представляешь, что можешь сделать с этими знаниями? Степняки предсказывают будущее по трещинам на черепашьем панцире. Они умеют излечивать тело, исцеляя дух. Могут разговаривать с растениями и лечить умственные заболевания…

Рин гадала, почему степняки умеют все это и не используют свои способности для ведения войны, но не стала спрашивать.

— И сколько времени это займет?

— Бессмысленно говорить об этом, измеряя время годами, — сказал Цзян. — Степнякам не позволяют интерпретировать божественные устремления раньше пяти лет тренировок. Воспитание шамана длится всю жизнь.

С этим она примириться не могла. Она хотела овладеть силой сейчас же, тем более когда они стоят на пороге войны с Мугеном.

Цзян смотрел на нее с интересом.

Осторожней, напомнила она себе. Еще слишком многому нужно научиться у Цзяна. Нужно ему подыграть.

— Что-нибудь еще? — спросил он через некоторое время.

Рин вспомнила предостережение женщины-спирки. Подумала о Фениксе, об огне и боли.

— Нет, — ответила она. — Больше ничего.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

«Император Риохай» уже двенадцать ночей патрулировал восточную границу Никана в море Нариин. «Риохай» был легким кораблем, элегантной моделью, разработанной, чтобы быстро скользить по бурным волнам. Солдат на борту было немного — батальон на палубе не поместился бы. Корабль не занимался разведкой. Над мачтами без флагов не кружили почтовые птицы, ни один лазутчик не покинул корабль под прикрытием тумана.

«Риохай» просто курсировал вдоль побережья, туда-сюда, словно беспокойная жена. Он чего-то ждал. Или кого-то.

Экипаж проводил дни в молчании. Команда была урезанной — капитан, несколько матросов и небольшой отряд из армии Федерации. Еще на борту находился важный гость, генерал Гин Серюй, грандмаршал Вооруженных Сил и личный советник императора Риохая. А кроме него был и еще один посетитель, никанец, затаившийся в тени трюма, с тех пор как «Риохай» оказался в водах моря Нариин.

Командир отряда цыке по имени Тюр умел оставаться невидимым. В этом состоянии он не нуждался в сне или пище. Завернувшись в темноту, он почти не дышал.

Эти дни казались ему утомительными только из-за скуки, но у него случались и более длительные вахты. Однажды он неделю просидел в шкафу в спальне наместника провинции Дракон. Целый месяц прятался под полом, точно под ногами руководителей республики Гесперия.

А теперь ждал, когда люди на борту «Риохая» раскроют свои намерения.

Тюр удивился, получив из Синегарда приказ проникнуть на корабль Федерации. Многие годы цыке действовали только в границах империи, убивали противников императрицы, особенно ей досаждающих. Императрица не посылала цыке за границу после неудачной попытки убить юного императора Риохая, в результате которой двое цыке погибли, а третий сошел с ума и так кричал, что его пришлось упечь в тюрьму.

Но долг Тюра был не спрашивать, а подчиняться. Он скрючился в тени и ждал.

Стояла тихая, безветренная ночь. Ночь, полная секретов.

Как та ночь, много лет назад, когда на небе сияла полная луна, а наставник Тюра впервые взял его в глубокие подземные туннели, куда никогда не проникает свет. Наставник вел его поворот за поворотом, кружил во тьме, чтобы Тюр не мог мысленно составить карту подземного лабиринта.

Когда они добрались до центра этой паутины, наставник Тюра оставил его одного. «Найди путь обратно, — приказал он. — Если ты нужен богине, она тебя выведет. А если нет, ты исчезнешь».

Тюр никогда не злился на наставника за то, что покинул его в темноте. Так и должно быть. И все же ему было страшно. Он много дней в панике слонялся по душным туннелям. Сначала появилась жажда. Потом голод. Когда он натыкался на что-то в темноте и слышал позвякивание и эхо, Тюр знал, что это кости.

Сколько еще кадетов послали в этот подземный лабиринт? Сколько из них вышли?

Лишь один из поколения Тюра. Наследный шаманизм Тюра оставался чистым и сильным благодаря доказанным способностям его предков, и только выживший, обретший дар богини, мог дать жизнь следующему поколению. И раз этот шанс предоставили Тюру, значит, все кадеты до него пытались, не справились и погибли.

Тогда Тюр был жутко напуган.

Сейчас — нет.

Теперь, на борту корабля, его снова поглотила тьма, как и тридцать лет назад. Она омывала его, как нерожденное дитя в материнской утробе. Он молился богине, как в первоначальном состоянии, еще до рождения, когда мир был погружен в тишину. Никто его не видел. Никто не мог ему навредить.

Шхуна норовисто шла по полуночному морю, словно непослушный ребенок. Крохотный корабль не входил во флот Никана. С его корпуса наскоро стерли все опознавательные знаки.

Но он плыл к никанским берегам. Либо шхуна избрала долгий и непрямой путь для встречи с «Риохаем», чтобы обмануть убийцу, о нахождении которого на борту никто не подозревал, либо это никанский корабль.

Тюр спрятался за мачтой, наведя подзорную трубу на палубу шхуны.

Когда он вышел из темноты, у него вдруг закружилась голова. В последнее время подобное происходило все чаще и чаще, если он слишком долго таился в тени. Ему становилось трудно ходить в материальном мире, отделять себя от богини.

«Осторожней, — сказал он себе, — иначе не сумеешь вернуться».

Он знал, что тогда случится. Он превратится в неконтролируемый поток воли богов, врата в мир духов, не имеющие замка. Станет бесполезным, припадочным и пускающим пену изо рта сосудом, и его поместят в Чулуу-Корих, чтобы не причинил никому вреда. Кто-нибудь внесет его имя в Скрижали, и он окажется в каменной тюрьме, куда заключил стольких своих подчиненных.

Он вспомнил свой первый визит в Чулуу-Корих, когда заключил туда собственного наставника. Тюр стоял перед ним, лицом к лицу, а наставник словно находился за каменной стеной. Глаза закрыты. Спит, но не мертв.

Скоро настанет день, когда он тоже сойдет с ума. Но такая судьба ждет всех цыке. Все наемные убийцы императрицы либо рано умирают, либо сходят с ума, а иногда и то и другое.

Тюр считал, что у него есть еще пара десятилетий, как у его наставника, прежде чем тот передал богиню Тюру. Считал, что у него еще есть достаточно времени для обучения новичков ходьбе по пустоте. Но расписание диктовала богиня, и он не знал, когда она окончательно призовет его к себе.

Нужно выбрать ученика. Нужно выбрать кого-то из своего народа.

Пять лет назад он подумывал выбрать Провидца, тощего мальца из Глухостепи. Но Чахан был таким хрупким и странным, даже для своего народа. Чахан командовал бы как демон. Он добился бы полного подчинения нижестоящих, но только лишив их свободы воли. Чахан уничтожил бы их разум.

Новый заместитель Тюра, присланный из академии, был куда лучшим кандидатом. Мальчишка готов командовать цыке, когда этого уже не сможет делать Тюр.

Но у него есть собственный бог. А боги эгоистичны.

Шхуна застыла в тени «Риохая». Человек в плаще сел в шлюпку и пересек разделяющее два корабля расстояние.

Капитан «Риохая» приказал бросить концы. Вместе с половиной команды он стоял на палубе и ждал, пока на борт поднимется никанец.

Два матроса помогли ему забраться на палубу.

Вновь прибывший откинул капюшон, и по плечам рассыпались длинные сверкающие волосы цвета обсидиана. Белоснежная кожа сияла как сама луна. Губы были цвета свежей крови.

На корабль взошла императрица Су Дацзы.

Тюр так удивился, что чуть не выскочил из тени.

Почему она здесь? Первая мысль была до нелепого мелочной — она что, ему не доверяет и решила обо всем позаботиться сама?

Что-то пошло не так. Она точно здесь по собственной воле? Или Федерация заставила ее приехать?

Или изменились приказы, которые отдали ему?

Мысли Тюра бешено скакали, он гадал, что предпринять. Он может убить солдат, прежде чем они притронутся к императрице. Но Дацзы знала, что он здесь, и подала бы знак, если хотела смерти мугенцев.

Значит, он должен ждать и наблюдать за игрой императрицы.

— Ваше величество. — Генерал Гин Серюй был крупным человеком и на фоне остальных смотрелся гигантом. Он навис над императрицей. — Вы долго добирались. Император Риохай уже начал терять терпение.

— Я не собачка Риохая, чтобы подчиняться его приказам.

Голос Дацзы прокатился эхом по кораблю — чистый и холодный, как лед, острый, как клинок Дацзы окружили солдаты, прижимая ее к генералу. Но Дацзы стояла с высоко поднятой головой, не выказывая страха.

— Но все же вас вызовут, — резко ответил генерал. — Император Риохай раздражен вашим кокетством. Ваши преимущества сокращаются. У вас в руках слишком мало козырей, да вы и сами знаете. Вам стоит радоваться, что император вообще снизошел до разговора с вами.

— Ваше превосходительство чрезвычайно любезны, — улыбнулась Дацзы.

— Хватит уже болтовни. Говорите по сути.

— В должное время, — спокойно отозвалась Дацзы. — Но сначала у меня есть другое дело.

И она посмотрела прямо в темноту, где скрывался Тюр.

— Хорошо. Ты здесь.

Тюр принял это за сигнал.

С занесенными ножами он выпрыгнул из темноты, но упал на колени, когда Дацзы остановила его взглядом.

Он пораженно смотрел на нее, потеряв дар речи. Руки и ноги онемели и застыли, и только потому он мог стоять прямо. Дацзы обладала способностью гипноза, Тюр это знал, но она никогда не применяла гипноз к нему.

Из головы вылетели все мысли. Тюр мог думать лишь о ее глазах. Поначалу они были большими, сверкающими и черными, а потом пожелтели, как змеиные, узкие зрачки притягивали, словно мать, прижимающая ребенка, точно жестокая имитация богини.

И как богиня, она была прекрасна. Удивительно прекрасна.

Не сходя с места, Тюр опустил ножи.

Перед ним танцевали видения. Пульсировали огромные желтые глаза, они заполнили все поле зрения до границ, тянули в свой мир.

Тюр видел безымянные формы. Цвета, которые не мог описать. Видел женщин без лиц, танцующих в багрянце и кобальте, тела извивались, в точности как шелковые ленты в их руках. А потом, заворожив добычу, Гадюка вонзила в него клыки и наполнила ядом.

Атака была опустошительной и мгновенной.

Императрица разбила мир Тюра, как стекло, словно он жил в зеркале, а Дацзы прижала его к острому краю, и Тюр застрял там, когда зеркало разбилось, застрял до конца времен. Раздался крик, перешедший в визг, и никак не прекращался. Глаза Гадюки обесцветились до белого и наполнили все вокруг болью. Тюр пытался укрыться в тени, но не находил богиню, а гипнотические глаза были повсюду. Куда бы он ни повернулся, его преследовали эти глаза. Змея зашипела, сверля его взглядом, парализуя…

Тюр снова призвал богиню, но она по-прежнему молчала, ее отогнала сила, превосходящая даже темноту.

Су Дацзы владела силами более древними, чем сама империя. Древними, как само время.

Мир вокруг Тюра прекратил вращаться. Он вместе с императрицей плыл в центр урагана цвета, застывший только благодаря ее щедрости. Тюр снова обрел форму, как и она, и она больше не была гадюкой, а превратилась в богиню в обличье Су Дацзы.

— Не осуждай меня. В этой игре есть силы, которые ты неспособен понять, и твоей жизнью нужно пожертвовать.

И пусть она выглядела смертной, ее голос шел отовсюду, зарождался внутри Тюра, вибрировал в его костях. Существовал только этот голос, пока она не позволила говорить и Тюру.

— Зачем вы это делаете? — прошептал Тюр.

— Прошу, не спрашивай о мотивах хищника, — прошипело существо в виде Су Дацзы. — Мертвые не спрашивают живых. Смертные не бросают вызов богам.

— Я убивал ради вас, — сказал Тюр. — Я бы сделал для вас что угодно.

— Я знаю, — ответила она и погладила его по лицу. Голос был наполнен печалью, и на мгновение снова прозвучал как голос императрицы. Цвета потеряли яркость. — Все вы были глупцами.

Она столкнула его за борт.

Когда тонешь, боль приходит из-за сопротивления, понял Тюр. Но он не сопротивлялся. Его тело было парализовано, он даже не мог зажмуриться, чтобы избавить глаза от жжения соленой воды.

Тюр не мог сделать ничего, только умереть.

Он снова погрузился во тьму. Обратно в глубины, где не слышно звуков, где ничего не видно и ничего не чувствуешь, где ничто не живет.

Обратно в мягкую неподвижность утробы.

Обратно к матери. Обратно к богине.

Смерть шамана не осталась незамеченной в мире духов. Осколки Тюра подняли психическую волну по всему царству неизведанного.

Это волну ощутили даже на пиках гор Удан, где стояла скрытая от всего мира Ночная крепость. Ее ощутил и Провидец из Странных детей, потерянный сын последнего настоящего хана Глухостепи.

Бледнокожий Провидец перемещался в мир духов с такой легкостью, как будто входил через дверь, и когда искал в нем своего командира, то видел лишь тьму и разбитые очертания человеческого тела. На далеком горизонте будущего он видел землю, затянутую дымом и огнем. Видел эскадры кораблей, пересекающие узкий пролив. Видел начало войны.

— Что ты видишь? — спросил Алтан Тренсин.

Седовласый Провидец поднял голову к небесам, и стали видны длинные, неровные шрамы, сбегающие по бокам бледной шеи. Он рассмеялся резким, каркающим смехом.

— Его больше нет, — ответил он. — На самом деле нет.

Алтан сжал пальцами плечо Провидца.

Глаза Провидца распахнулись. За тонкими веками была лишь белизна. Ни зрачков, ни радужки, ни капли цвета. Лишь белый гористый ландшафт, похожий на свежий снег, просто пустота.

— Я видел гексаграмму.

— Расскажи, — потребовал Алтан.

Провидец повернулся к нему.

— Я видел три истины. Первая: мы стоим на пороге войны.

— Это мы уже знаем, — сказал Алтан, но Провидец его перебил:

— Вторая: враг тот, кого мы любим.

Алтан окаменел.

— Третья: Тюра больше нет.

Алтан проглотил комок в горле.

— Что это значит?

Провидец взял его руку, поднес к губам и поцеловал.

— Я видел конец всего сущего, — сказал он. — Форма мироздания изменилась. Боги входят в людей, чего не делали уже давно, очень давно. Тюр не вернется. Теперь Странные дети отвечают перед тобой, и только перед тобой.

Алтан медленно выдохнул. Он ощущал и горе и облегчение. У него больше нет командира. Нет, не так. Он сам стал командиром.

«Теперь Тюр не сможет меня остановить», — подумал он.

Смерть Тюра почувствовал и Страж, который все эти годы был и не жив, и не мертв, укрывшись в раковине смертного, сам при этом смертным не являясь.

Страж был сломлен и сбит с толку, он многое о себе позабыл, но никогда не мог забыть одного — вкуса яда Гадюки.

Страж почувствовал, как ее древняя сила проникает в пустоту, отделяющую их друг от друга и в то же время связывающую. Он поднял голову к небу и понял, что враг вернулся.

Волну почувствовала и ученица Синегарда, медитировавшая в одиночестве, пока ее однокурсники спали. Она нахмурилась, ощутив что-то неприятное, но так и не поняв, что это.

Она в очередной раз задумалась, что будет, если она не послушается наставника, проглотит маковые зерна и снова поговорит с богами.

И не только поговорит. Если заберет одного бога с собой.

И хотя ей запретили призывать Феникса, это не мешало Фениксу призывать ее.

«Скоро, — шептал Феникс в ее снах. — Скоро ты призовешь меня, мою силу, и когда придет время, ты не сможешь устоять. Скоро ты отбросишь предупреждения Женщины и Стража и упадешь в мои пылающие объятия. Я сделаю тебя великой. Сделаю тебя легендой».

Она пыталась этому сопротивляться.

Пыталась отбросить все мысли, как учил ее Цзян, избавиться от гнева и пламени в голове.

Но не смогла.

Да и не хотела.

В первый день седьмого месяца возникла еще одна заварушка на границе — между Восемнадцатым батальоном армии Федерации и никанским патрулем провинции Лошадь, граничащей на севере с Глухостепью. После шестичасового боя стороны договорились прекратить огонь. Ночь прошла в шатком перемирии.

На второй день солдат Федерации не вернулся из утреннего патруля. После тщательных поисков в лагере мугенский генерал пограничного города Муриден потребовал от никанского генерала впустить их в лагерь для обыска.

Никанский генерал отказался.

На третий день император Федерации Муген Риохай отправил императрице Су Дацзы с почтовым голубем официальное требование вернуть солдата в Муриден.

Императрица вызвала в тронный зал Синегарда двенадцать наместников и размышляла семьдесят два часа.

На шестой день императрица официально ответила, что Риохай может подтереться.

На седьмой день Федерация Муген объявила войну Никанской империи. По всему острову в форме лука женщины рыдали от радости и покупали портреты императора Риохая, чтобы повесить в домах, мужчины записывались в резервисты, а дети с криками бегали по улицам — страна наконец-то удовлетворит свою жажду крови.

На восьмой день в порту Муриден высадился батальон солдат Федерации и вырезал город. Ополчение провинции оказало сопротивление, и мугенцы приказали собрать и застрелить всех мужчин Муридена, включая грудных младенцев.

Женщин пощадили только из-за спешки — армия торопилась двинуться вглубь страны. По пути батальон грабил деревни, забирал зерно и лошадей. А тех, кого не могли взять с собой, убивали. Им не нужны были пути снабжения. Они брали все необходимое по дороге. Солдаты победным маршем шли к столице.

На тринадцатый день в кабинет Цзимы Лайн в академии прилетел почтовый орел. Сообщение гласило:

«Провинция Лошадь пала. Муген приближается к Синегарду».

— Это уже интересно, — сказал Катай.

— Да, — отозвалась Рин. — Страну вот-вот захватит наш старый враг, нарушив перемирие, которое два десятилетия поддерживало хрупкую геополитическую стабильность. Еще как интересно.

— По крайней мере, без работы мы не останемся. Всем нужны солдаты.

— А ты не мог бы относиться к этому менее легкомысленно?

— А ты не могла бы быть менее унылой?

— Мы не могли бы работать быстрее? — спросил магистрат.

Рин и Катай переглянулись.

Оба предпочли бы любое другое занятие, чем помощь в эвакуации гражданских. Поскольку Синегард находился слишком далеко на севере, чтобы оставаться в безопасности, чиновники императрицы переезжали в военную столицу, город Голин-Ниис на юге.

Когда прибудет батальон Федерации, Синегард превратится в город-призрак. Город солдат. В теории это означало, что Рин и Катай занимались крайне важной работой — обеспечивали выживание центрального руководства империи, даже если падет столица.

На практике это значило, что им приходилось иметь дело с разжиревшими и раздражающими городскими бюрократами.

Катай попытался запихнуть в фургон последний ящик и покачнулся под его весом.

— Что здесь? — спросил он, примостив ящик к бедру.

Рин быстро помогла Катаю загрузить ящик в фургон, который уже накренился от веса имущества магистрата.

— Мой чайный сервиз, — объявил магистрат. — Видите маркировку на боку? Осторожнее, не переверните.

— Чайный сервиз? — не веря своим ушам повторил Катай. — И сейчас ваш чайный сервиз — приоритетный груз?

— Это подарок моему отцу от Дракона-императора, да покоится его душа в мире. — Магистрат осмотрел нагруженный фургон. — Кстати, я тут вспомнил — не забудьте вазу из внутреннего двора.

Он с мольбой посмотрел на Рин.

Она разомлела на полуденной жаре, вымоталась, несколько часов запихивая все содержимое поместья магистрата в несколько плохо подготовленных фургонов. Она отметила, как смешно дрожит челюсть магистрата, когда тот говорит. При других обстоятельствах она бы указала на это Катаю. При других обстоятельствах Катай посмеялся бы.

Магистрат снова махнул в сторону вазы.

— Аккуратней с ней. Она древняя, как Красный император. Лучше поместить ее в глубине фургона.

Рин пораженно уставилась на него.

— Простите? — сказал Катай.

Магистрат посмотрел на него.

— Что такое?

Катай фыркнул, поднял ящик над головой и бросил его на землю. Тот упал с гулким стуком, а не с громким звоном, как рассчитывала Рин. Деревянная крышка соскочила. Из ящика вывалилось несколько симпатичных фарфоровых чашек с прекрасным цветочным узором. Несмотря на падение, они не разбились.

Тогда Катай довершил начатое доской.

Разбив чашки, он откинул с лица кудри и повернулся к взмокшему магистрату, скрючившемуся на сиденье, как будто испугался, что Катай врежет и ему.

— Идет война, — сказал Катай. — И вас эвакуируют, потому что по какой-то причине, которая известна одним богам, вы важны для выживания страны. Так занимайтесь своим делом. Подбодрите людей. Помогите нам поддерживать порядок. А не упаковывайте гребаные чашки.

За несколько дней академия превратилась из учебного заведения в военный лагерь. Повсюду сновали солдаты в зеленой форме Восьмой дивизии из ближайшей провинции Овца, и студенты влились в ее ряды.

Солдаты ополчения были резкими и грубоватыми. Студентов они принимали с неохотой, постоянно давая понять, что тем не место на войне.

— Все дело в чувстве превосходства, — предположил Катай. — Большинство солдат никогда не были в Синегарде. Это как работать с человеком, который через три года станет твоим командиром, хотя у тебя больше боевого опыта на десятилетие.

— У них тоже нет боевого опыта, — сказала Рин. — В последние двадцать лет у нас не было войн. Они еще меньше нас знают, что делать.

Катай не стал с этим спорить.

Появление Восьмой дивизии означало возвращение Рабана, получившего задание эвакуировать из города и гражданских и первокурсников.

— Но я хочу драться! — возмутился студент, едва достающий Рин до плеча.

— А толку-то от тебя, — ответил Рабан.

Первокурсник вздернул подбородок.

— Синегард — мой дом. Я буду его защищать. Я не младенец, и меня не нужно сопровождать, как толпу испуганных женщин и детей.

— Ты защищаешь Синегард. Защищаешь его жителей. Ты в ответе за этих женщин и детей. Твоя задача — обеспечить, чтобы они добрались до горного перевала. Это серьезное задание.

Сопровождая первокурсников к воротам, Рабан поймал взгляд Рин.

— Боюсь, кое-кто из первокурсников прокрадется обратно, — тихо сказал он.

— Они вызывают восхищение, — ответила Рин. — В город вот-вот вторгнется враг, а они думают только о том, как его защитить.

— Просто по глупости, — как всегда спокойно отозвался Рабан. Он выглядел усталым. — Сейчас не время для героизма. Идет война. Если они останутся, то погибнут.

Для студентов составили план эвакуации. В случае падения города им следовало бежать по малоизвестному ущелью с другой стороны долины и присоединиться к остальным гражданским в горном укрытии, куда не дотянутся батальоны Федерации. Этот план не включал наставников.

— Цзима не верит в нашу победу, — сказал Катай. — Весь преподавательский состав погибнет вместе с академией.

— Цзима просто осторожничает, — заявил Рабан в попытке поднять им настроение. — Сунь-цзы говорил, что нужно готовиться к любому развитию событий.

— Сунь-цзы также говорил, что когда пересекаешь реку, нужно сжигать мосты, чтобы армии не пришли в голову мысли об отступлении, — сказал Катай. — А это мне кажется очень похожим на отступление.

— Благоразумие отличается от трусости, — сказал Рабан. — А кроме того, Сунь-цзы писал, что никогда не следует атаковать загнанного в угол противника. Тогда тот дерется яростнее, чем можно вообразить. Потому что ему нечего терять.

Дни, казалось, одновременно и тянулись бесконечно, и заканчивались прежде, чем можно было что-то успеть. У Рин возникло неприятное чувство, что они просто ждут, когда на пороге возникнет враг. И в то же время она ощущала себя совершенно неготовой. К сражению готовились недостаточно быстро.

— Интересно, как выглядят солдаты Федерации, — сказал Катай, когда они спускались с горы, чтобы забрать со склада заточенное оружие.

— У них есть руки и ноги, надо полагать. Может, даже голова.

— Нет, в смысле, как они выглядят? Похожи на никанцев? Жители Федерации — выходцы с восточного материка. Они не похожи на гесперианцев, а значит, выглядят обычно.

Рин не понимала, какое все это имеет значение.

— И что с того?

— Разве ты не хочешь взглянуть в лицо врагу? — спросил Катай.

— Нет, не хочу. Потому что тогда я могу решить, что они люди. А они не люди. Мы говорим о тех, кто во время последнего вторжения давал опиум младенцам. О тех, кто вырезал спирцев.

— Может, они в большей степени люди, чем мы считаем, — сказал Катай. — Кто-нибудь задумывался над тем, чего хочет Федерация? Почему она нападает?

— Потому что они втиснуты на крохотный остров и считают, что Никан должен принадлежать им. Потому что уже сражались с нами и почти победили, — отрезала Рин. — А какая разница? Они наступают, а мы обороняемся, кто останется в живых к концу дня, тот и победит. Война не определяет, кто прав. Она определяет, кто остается.

Все занятия в Синегарде прекратились. Наставники вернулись на должности, которые оставили несколько десятилетий назад. Ирцзах получил стратегическое командование синегардским резервом. Энро и ее кадеты вернулись в городскую больницу, чтобы устроить там полевой госпиталь. Цзима приняла боевое командование городом, эту должность она делила с наместником провинции Овца. Это означало покрикивать на городских чиновников и своевольных руководителей эскадрона.

Перспективы были мрачными. Восьмая дивизия составляла три тысячи человек — едва ли достаточно, чтобы отразить вторжение десяти тысяч. Наместник провинции Овца послал за подкреплением в Третью дивизию, которая вернулась из патрулирования севера на границе с Глухостепью, но Третья дивизия вряд ли успела бы подойти раньше сил Федерации.

Цзяна редко можно было найти. Он либо находился в кабинете Цзимы, составляя планы на случай разных обстоятельств вместе с Ирцзахом, либо вообще отсутствовал в академии. Когда Рин наконец-то сумела его застать, он явно торопился, ей пришлось бежать рядом с ним всю дорогу вниз по лестнице.

— Придется прекратить занятия, — сказал он. — Уверен, ты заметила, что для этого нет времени. Я не могу выделить время для твоих тренировок.

Он хотел проскользнуть мимо, но Рин схватила его за рукав.

— Наставник, я хотела спросить… А если вызвать богов? В смысле, против Федерации?

— О чем это ты? — слегка опешил он. — Сейчас совсем не время для этого.

— Наверняка ведь есть боевое применение для того, что мы изучаем, — напирала она.

— Мы изучаем, как советоваться с богами. А не как призывать их на землю.

— Но они могут помочь нам воевать!

— Что? Нет-нет. — Он возбужденно замахал руками. — Ты что, не слушала мои слова все два года? Я же говорил, боги — не оружие, с которого просто нужно смахнуть пыль. Богов нельзя призвать в бой.

— Неправда, — возразила она. — Я читала доклады воинов Красного императора. И знаю, что монахи вызывали богов для борьбы с ними. А племена степняков…

— Степняки советуются с богами по поводу лечения. Ищут у них просветления, — прервал ее Цзян. — Они не призывают богов на землю, они знают, что этого делать не следует. За все войны, в которых мы победили с помощью богов, мы расплачивались чудовищными последствиями. Такова цена. Всегда есть цена.

— Тогда в чем смысл? — огрызнулась Рин. — Зачем изучать Наследие?

Лицо Цзяна перекосилось. Он смотрел на нее, как в тот день, когда зарезали свинью Сунь-цзы и Рин сказала, что хочет выбрать Стратегию. Он выглядел так, будто ему нанесли рану. Предали.

— Смысл каждого урока в том, чтобы ты осталась жива. Я учил тебя обретению баланса. Чтобы ты поняла вселенную лучше, чем все остальные. Я не учил тебя тому, как превратить это в оружие.

— Боги…

— Богов нельзя призывать по твоей прихоти. Боги слишком далеки от нашей реальности, и каждая попытка превратить их в оружие окончится лишь катастрофой.

— А что насчет Феникса?

Цзян остановился.

— О нет. Нет, нет, нет.

— Бога спирцев, — продолжила Рин. — Он отзывается на каждый призыв. Мы могли бы просто…

Цзян поморщился как от боли.

— Ты знаешь, что произошло со спирцами.

— Но они научились управлять пламенем задолго до Второй опиумной войны! Они веками были шаманами! Сила…

— Сила, которая тебя поглотит, — резко оборвал ее Цзян. — Вот что делает огонь. Почему, по-твоему, спирцы не сумели отвоевать свою свободу? Казалось бы, такой народ не способен долго подчиняться. Они бы покорили Никан, если бы хватило сил. Почему они так и не восстали против империи? Их погубил огонь, Рин, так же, как и наделил силой. Он сводил их с ума, лишал способности мыслить самостоятельно, и в результате они могли лишь драться по приказу. Спирцы думали только о своей силе, и пока император предоставлял им возможность удовлетворять жажду крови, их больше ничто не беспокоило. Спирцы были поглощены коллективными иллюзиями. Да, они вызывали огонь, но вряд ли стоит им подражать. Красный император был жесток и беспощаден, но даже ему хватало здравого смысла не тренировать шаманов для ополчения, не считая спирцев. Если использовать богов как оружие, это принесет лишь смерть.

— Но идет война! Мы все равно можем умереть. А если призвать богов, это может дать нам шанс. Хуже уже быть не может.

— Ты слишком молода, — мягко произнес он. — Ты и понятия не имеешь.

После этого Рин не видела ни следа Цзяна на территории академии. Она знала, что он специально ее избегает, как перед Испытаниями, он всегда так делал, когда хотел увильнуть от разговора. Это ужасно ее злило.

Ты слишком молода.

Это злило ее еще больше.

Не настолько молода, чтобы не понимать — в ее стране идет война. Не настолько молода, чтобы не могла защищать свою страну.

Дети перестают быть детьми, когда берут в руки меч. Сначала их учат драться, потом вооружают, а затем посылают на передовую, и они уже больше не дети. Они солдаты.

Время Синегарда заканчивалось. Каждый день разведчики докладывали, что войска Федерации почти на пороге.

Рин не могла заснуть, хоть отчаянно нуждалась в отдыхе. Стоило ей закрыть глаза, и на нее лавиной накатывала тревога. Днем голова плыла от усталости, в глазах жгло, но Рин не могла успокоиться и передохнуть. Она пыталась медитировать, но ужас отравлял ее мозг, сердце бешено колотилось, а дыхание сбивалось от страха.

По ночам она лежала одна в темноте, снова и снова слушала призыв Феникса. Гипнотический шепот из другого мира отравлял ее сны. Искушение было таким сильным, что почти сводило ее с ума.

Цзян обещал, что она не сойдет с ума.

Но не сумел этого добиться. Он показал ей огромную силу, притягательную, чудесную силу, которая способна защитить весь город и всю страну, и потом запретил этой силой пользоваться.

Рин подчинилась, потому что он был ее наставником, а отношения ученика и наставника до сих пор кое-что значат, даже во время войны.

Но это не мешало ей приходить в сад, когда Цзяна не было в академии, и собирать в карман маковые зерна.

Глава 11

Главная колонна армии Федерации вступила в Синегард, даже не пытаясь скрыть свое прибытие. Да в этом и не было необходимости. Синегард уже знал, что они идут, а ужас, который внушала Федерация, давал ей большее стратегическое преимущество, чем фактор неожиданности. Войска шли тремя колоннами со всех направлений, кроме запада, где к Синегарду примыкали горы Удан. Над головами солдат развевались огромные алые знамена, залитые светом поднятых факелов.

«За Риохая» — было написано на знаменах. «За императора».

В «Искусстве войны» великий военный теоретик Сунь-цзы предупреждал, что не стоит атаковать врага, занявшего возвышенность. Он имеет преимущество в обзоре, и ему не придется доводить войска до изнеможения, затаскивая их наверх.

Мугенская стратегия вторжения показала Сунь-цзы большой кукиш.

Чтобы штурмовать Синегард с возвышенности, пришлось бы обойти горы Удан, а это задержало бы атаку Федерации почти на неделю. Федерация не дала Синегарду неделю. У нее хватало оружия и сил, чтобы взять Синегард снизу.

С наблюдательного поста на южной городской стене Рин смотрела на приближение сил Федерации — словно огромная огненная змея вилась по долине, окружая Синегард, чтобы сокрушить его и проглотить. Рин видела приближение Федерации, и оно вызывало у нее дрожь.

«Нужно прятаться. Кто-то должен сказать мне, что все будет хорошо, что это просто шутка, дурной сон».

И тут она поняла, что все время играла в солдата, изображала храбрость.

А теперь, накануне сражения, больше не может притворяться.

В горле клокотал страх, такой густой и липкий, что Рин почти задыхалась. От страха руки тряслись так, что она чуть не выронила меч. Из-за страха она забывала дышать. Ей приходилось волевым усилием впускать воздух в легкие, закрывать глаза и мысленно считать вдохи и выдохи. Страх вызывал головокружение и тошноту.

Это всего лишь психологическая реакция, уговаривала она себя. Это только у тебя в голове. Ты можешь это контролировать. Можешь отбросить.

Они же занимались этим на тренировках. Ее предупреждали о подобных ощущениях. Учили контролировать страх, превращать его в преимущество, использовать адреналин, чтобы оставаться начеку, побороть усталость.

Но несколько дней тренировок не могли избавить тело от инстинктов, а оно чуяло, что будет кровоточить, что ему будет больно, что Рин, скорее всего, умрет.

Когда она была так напугана в последний раз? Чувствовала ли она этот паралич, отупляющий ужас, когда ступила на ринг с Нэчжой два года назад? Нет, тогда она была зла и горда. Считала себя неуязвимой. Она с нетерпением ждала схватку, готовясь пролить кровь.

Теперь это казалось глупым. Ужасно глупым. Война — это не игра, где дерутся за честь и восхищение публики, где наставники позаботятся, чтобы никому не причинили вреда.

Война — это кошмар.

Ей хотелось заплакать. Хотелось закричать и спрятаться за чью-то спину, за спину солдата, и хныкать: «Мне страшно, я хочу проснуться от этого кошмара, пожалуйста, спасите меня».

Но никто за ней не придет. Никто ее не спасет. И проснуться невозможно.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Катай.

— Нет, — отозвалась она дрожащим голосом, больше похожим на писк. — Я боюсь. Катай, мы умрем.

— Нет, не умрем, — пылко возразил Катай. — Мы победим и будем жить.

— Ты ведь тоже произвел подсчеты. Их втрое больше нас. Победа невозможна.

— Ты должна в нее верить. — Катай так стиснул рукоятку меча, что побелели пальцы. — Третья дивизия прибудет вовремя. Ты должна убедить себя в этом.

Рин кивнула. Тебя тренировали не для того, чтобы ты дрожала и боялась, твердила она себе. Девчонка из Тикани, сбежавшая невеста, никогда не видевшая город, испугалась бы. Но девчонки из Тикани больше нет. Теперь Рин — кадет третьего курса академии Синегарда, солдат Восьмой дивизии, и ее научили драться.

И она не одна. В кармане лежат маковые зерна. Бог на ее стороне.

— Скажи когда, — попросил Катай.

Он занес меч над веревкой, удерживающей ловушку, которую они установили для защиты периметра. Катай сам ее сконструировал, ее нужно ввести в действие, как только враг окажется поблизости.

А враги были так близко, что Рин видела отсветы огней на их лицах.

Рука Катая задрожала.

— Еще рано, — прошептала Рин.

Первый батальон Федерации пересек черту.

— Пора.

Катай дернул за веревку.

Лавина бревен высвободилась и под собственной тяжестью покатилась прямо на главную колонну врага. Бревна скакали хаотично, дробя ноги, сокрушая кости с грохотом и хрустом. Поднялся страшный шум, и Рин на мгновение решила, что они могут выиграть сражение еще до его начала, серьезно покалечив атакующих. Катай истерически загоготал, схватившись за Рин, чтобы они и сами не упали, когда затряслись ворота.

Но когда стих грохот бревен, захватчики продолжили наступление под ровный ритм барабанов.

Со следующего яруса, самого высокого у южных ворот, лучники выпустили град стрел. Большая часть из них клацнула по поднятым щитам, не причинив никакого вреда. Некоторые достигли цели через щели и вонзились в незащищенные шеи солдат. Но остальные солдаты, закованные в тяжелые доспехи, просто переступили через тела павших товарищей и продолжили беспощадный марш к городским воротам.

Командир отряда приказал снова выпустить стрелы.

Это было почти бесполезно. Солдат было куда больше, чем стрел. Внешняя оборона Синегарда была в лучшем случае непрочной. Сработали все ловушки Катая, и с хорошим результатом, но этого было явно недостаточно, даже чтобы существенно проредить вражеские колонны.

Оставалось только ждать. Ждать, пока проломят ворота, пока не раздастся чудовищный треск. Пока не прозвучит гонг, оповещая всех, кто еще не знает, что Федерация прорвалась за стены. Что Федерация уже в Синегарде.

Враги шли под какофонию пушек и ракет, которые бомбардировали оборонительные сооружения Синегарда.

Ворота подались и сломались.

Мугенцы хлынули внутрь, словно муравьиный рой, словно туча шершней, неотвратимо, бесконечным потоком.

Мы не можем победить. Рин стояла, опустив меч, оглушенная отчаянием. Какой смысл сражаться? Через несколько секунд или минут это может стать ее смертным приговором, а к концу ночи она точно будет мертва, окровавленное растерзанное тело будет валяться на земле, и уже ничто не будет иметь значения…

Это сражение не похоже на битвы из легенд, где число врагов не имеет значения, когда кучка воинов вроде Триумвирата расправляется с целым легионом. И не важно, насколько отточена техника, сейчас имеет значение только численное преимущество.

И оно не за синегардцами.

Рин понурила голову, наблюдая за продвижением солдат в броне, шеренги и колонны растянулись до бесконечности.

«Я здесь умру, — поняла она. — Они вырежут всех».

— Рин!

Катай с силой толкнул ее, и Рин отшатнулась, а топор вонзился в стену, в то место, где только что была ее голова.

Солдат выдернул топор из стены и снова швырнул его в них, но на этот раз Рин отбила топор мечом. От удара по венам растекся адреналин.

Страх невозможно искоренить. Как и волю к жизни.

Рин нырнула под руку солдата и вонзила меч в мягкое углубление под его подбородком, не защищенное шлемом. Она прорезала жир и сухожилия и ощутила, как острие меча проткнуло язык и прошло дальше, к мозгу, разрезав сонную артерию. Ее рука до локтя вымокла в крови. Солдат дернулся и упал на Рин.

«Он мертв, — тупо подумала она. — Я его убила».

Несмотря на все боевые тренировки, Рин никогда не задумывалась о том, каково это — лишить кого-то жизни. Вскрыть артерию, а не просто сделать вид. Так переломать все тело, что оно перестанет функционировать и навсегда застынет.

В академии их учили, как побороть противника. Тренировали драться против друзей. Они действовали в рамках строгих правил, под присмотром наставников, чтобы избежать увечий. Несмотря на все разговоры и теорию, их не готовили по-настоящему убивать.

Рин думала, что почувствует, как жизнь покидает тело жертвы. Думала, что отметит это событие чем-то более существенным, чем мысль: «Один готов, а впереди еще десять тысяч». Ей казалось, что она должна что-то почувствовать.

Но она не чувствовала ничего. Лишь недолгий шок, а потом мрачное осознание, что придется делать это снова, снова и снова.

Она вытащила оружие из глотки солдата, как раз перед тем, как над головой просвистел меч. Рин подняла свой и отразила удар. И нанесла еще один. И снова пролилась кровь.

Во второй раз было не легче.

Все вокруг заполонили солдаты Федерации. Выглядели они одинаковыми — идентичные шлемы, идентичная броня. Убьешь одного — и на его месте встанет другой.

У Рин не было времени на размышления в разгар схватки. Она дралась машинально. Каждое действие требовало реакции. Она больше не видела Катая, он исчез в океане тел, клацающего металла и факелов.

Сражаться с Федерацией — совершенно не то же самое, что драться на ринге. У Рин не было практики в таких битвах. Враги появлялись со всех сторон, и победа над одним оппонентом ничуть не приближала к победе в сражении.

В Федерации не было боевых искусств. Солдаты двигались угловато, заученными движениями. Предсказуемо. Но они знали, как драться в строю. После многолетней муштры они двигались скоординированно, как пчелы в улье. Они были лучше подготовлены. И лучше вооружены.

Федерация дралась без элегантности. Просто ожесточенно. И ее солдаты не боялись смерти. Если их ранили, они падали, и другие переступали через тела. Они были беспощадны. Их было так много.

Я умру.

Если только. Если только…

Маковые зерна в кармане взывали к тому, чтобы их проглотить. Рин могла это сделать. Могла отправиться в Пантеон и вызвать богов. Какое имеют значение слова Цзяна, если они все равно погибнут?

Рин видела лицо Феникса и знала, какая сила у нее под рукой, стоит только попросить.

«Я сделаю тебя бесстрашной. Сделаю тебя легендой».

Она не хотела становиться легендой, она лишь хотела выжить. Больше всего на свете хотела выжить, и плевать на последствия. Если этого можно добиться, вызвав Феникса, так тому и быть. Сейчас, когда соотечественников и однокурсников разрубали на куски, предупреждение Цзяна ничего не значило, ведь каждая секунда могла оказаться последней. Если ей суждено умереть, то не так — жалкой и беспомощной.

У нее есть связь с богами.

Она умрет шаманом.

С колотящимся сердцем Рин нырнула за угол ворот, чтобы на несколько секунд скрыться от всех взглядов, опустила руку в карман и вытащила маковые зерна. И поднесла их к губам.

Но заколебалась.

Если она проглотит зерна, но ничего не выйдет, она точно погибнет. Она не может сражаться одурманенной наркотиками и с галлюцинациями.

Воздух прорезал звук горна. Рин вскинула голову. Это был сигнал бедствия со стороны восточных ворот.

Но у южных ворот не было войск. Повсюду царил кошмар. Врагов было втрое больше, и если никанцы бросят половину войск к восточным воротам, то Федерация спокойно войдет в город.

Но эскадрону Рин приказали отозваться на призыв о помощи. Она в неуверенности застыла, сжимая в руке маковые зерна. Ладно, сейчас она не может их проглотить, ведь наркотику нужно время, чтобы подействовать, и неизвестно, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Пантеона. И даже если она сумеет успокоиться, чтобы вызвать богов, Рин не знает, что они ответят.

Остаться ли здесь, в укрытии, и попытаться призвать бога, или прийти на помощь товарищам?

— К воротам! — прокричал ей командир сквозь грохот сражения. — К воротам!

Она побежала.

У южных ворот была свалка. Но у восточных — резня.

Никанские солдаты пали. Рин побежала на их позиции, но чем ближе она приближалась, тем меньше оставалось надежды. Она не видела никого в никанских доспехах. Через ворота стекались солдаты Федерации, никто им не противостоял.

Теперь стало очевидным, что Федерация избрала восточные ворота главной целью. Здесь было втрое больше войск, а за пределами городских стен разместились изощренные осадные орудия. Катапульты метали в башни на стенах горящие обломки.

Рин увидела за углом Нян, склонившуюся над бездвижным телом в форме ополчения. Когда Рин пробегала мимо, Нян подняла голову, ее лицо заливали слезы и кровь. Это было тело Рабана.

Рин как будто сама получила удар под дых. Нет, только не Рабан, нет…

Что-то стукнуло ее по спине. Она развернулась. Сзади подкрадывались два солдата Федерации. Первый снова занес меч и взмахнул им. Рин уклонилась и пырнула его своим мечом.

Металл вошел в плоть. Рин ослепила брызнувшая в глаза кровь — она не видела, куда попала, лишь ткнула с усилием, а потом солдат Федерации уже лежал у ее ног, завывая от боли.

Не задумываясь, Рин воткнула в него меч. Вой прекратился.

Другой солдат врезал ей щитом по руке с мечом. Рин вскрикнула и выронила меч. Солдат отбросил его ногой и ударил Рин щитом по ребрам, а когда она упала, занес меч, чтобы ее прикончить.

Рука с мечом дрогнула, а потом опустилась. В горле у солдата заклокотало, и он уставился на торчащий из живота меч, словно не веря своим глазам.

Он рухнул ничком и застыл.

Нэчжа встретился взглядом с Рин и вытащил меч из спины солдата. Другой рукой он бросил ей оружие.

Она подхватила меч в воздухе. Пальцы привычно сомкнулись на рукоятке. Ее охватил прилив облегчения. У нее есть оружие.

— Спасибо, — сказала она.

— Слева, — откликнулся он.

Не раздумывая, они встали на позицию спина к спине, прикрывая друг друга. Из них вышла удивительно хорошая команда. Рин прикрывала долгие атаки Нэчжи, а тот оберегал Рин снизу и с флангов. Оба прекрасно знали слабости друг друга: Рин знала, что Нэчжа слишком медленно возвращается к обороне, не попав в цель, а Нэчжа отражал удары сверху, когда Рин низко пригибалась для ближнего боя.

Она словно читала его мысли. Рин так долго изучала его и теперь точно знала, как он собирается атаковать. Они работали как хорошо смазанный механизм. Это был спонтанный, но отлично скоординированный танец. Две части целого — может, и не совсем, но очень близко.

Если бы они так долго не ненавидели друг друга, то могли бы вместе тренироваться, подумала Рин.

Спина к спине, с мечом на врага, они дрались со свирепым отчаянием. Дрались лучше, чем те, кто в два раза старше. Они усиливали друг друга. Нэчжа дрался без передышки, и Рин тоже не уставала. Потому что сейчас она не просто дралась за свою жизнь, она дралась вместе с партнером. Они сражались так хорошо, что почти убедили самих себя, что останутся невредимыми. Вообще-то накал битвы и впрямь ослабевал.

— Они отступают, — не веря своим глазам, сообщил Нэчжа.

На одну короткую и блаженную секунду грудь Рин наполнилась надеждой, но она поняла, что Нэчжа ошибся. Солдаты не отступали перед ними. Они расступались перед своим генералом.

Генерал был на голову выше самого высокого человека, какого Рин видела в жизни. Его ноги были как бревна, металла брони хватило бы на доспехи для трех человек. Он сидел на таком же огромном боевом коне, закованном в сталь. Лицо генерала скрывалось под металлическим шлемом, который оставлял открытыми только глаза.

— Что такое? — Голос вибрировал так, словно дрожала сама земля. — Почему вы остановились?

Он придержал лошадь перед Рин и Нэчжой.

— Два щенка, — усмехнулся он. — Два никанских щенка удерживают ворота. Неужели Синегард пал так низко, что город защищают дети?

Нэчжа задрожал. Рин была слишком напугана, чтобы дрожать.

— Смотрите внимательно, — сказал генерал своим солдатам. — Вот как мы разделываемся с никанским отребьем.

Рин схватила Нэчжу за запястье.

В ответ на невысказанный вопрос Нэчжа коротко кивнул.

Вместе?

Вместе.

Лошадь генерала встала на дыбы, и он послал ее в атаку.

Теперь они уже ничего не могли сделать. Рин закрыла глаза в ожидании конца.

Но он не настал.

Раздался оглушительный лязг металла о металл. В воздухе раскатилось эхо жутких вибраций страшной силы.

Поняв, что ее не разрезали пополам и не затоптали насмерть, Рин открыла глаза.

— Какого хрена… — пробормотал Нэчжа.

Перед ними стоял Цзян, его седые волосы стояли торчком, словно его только что поразила молния. Ноги не касались земли. Железным посохом он удерживал громадную алебарду генерала.

Генерал попытался убрать посох Цзяна с пути, его руки задрожали от натуги, но Цзян выглядел так, будто не прикладывает никаких усилий. Раздался странный треск, похожий на раскат грома. Солдаты Федерации отпрянули, словно предчувствовали грозящий взрыв.

— Цзян Цзыя, — сказал генерал. — Так ты все-таки жив.

— Мы знакомы? — спросил Цзян.

Генерал ответил еще одним взмахом алебарды. Цзян перехватил посох и отвел удар с той же легкостью, как отогнал бы муху. Всю силу удара он рассеял в воздухе и по земле. Камни мостовой задрожали, чуть не сбив Рин и Нэчжу с ног.

— Отзови своих людей.

Хотя Цзян говорил спокойно, но его голос раскатывался эхом, как от крика. Он казался выше, не крупнее, но как будто удлинился, как удлинилась его тень на стене. Цзян больше не был тощим и суетливым, он превратился в совершенно другого человека — моложе и гораздо сильнее.

Рин завороженно уставилась на него. Стоящий перед ней человек не был шатающимся по территории эксцентричным позором академии. Этот человек был воином.

Он был шаманом.

Когда Цзян заговорил вновь, голос звучал одновременно с эхом и состоял из двух тонов — нормального и гораздо более низкого, будто тень Цзяна повторяла все сказанное в два раза громче.

— Отзови своих людей, или я вызову тех, кому не место в этом мире.

Нэчжа схватил Рин за руку и вытаращил глаза.

— Смотри.

Воздух за спиной Цзяна искривился и дрожал, стал темнее ночи. Глаза Цзяна закатились. Он громко пел на неизвестном языке — Рин уже однажды такое слышала.

— Ты не сдвинешься с места! — проревел генерал.

Но быстро попятился от бездны и крепче сжал алебарду.

— Да? — Цзян раскинул руки.

За его спиной раздался пронзительный вой, на слишком высоких нотах, чтобы принадлежать какому-либо известному существу.

Что-то выступило из тьмы.

И в темноте Рин увидела силуэты тех, кто существует лишь в театре марионеток, контуры тварей из сказок. Трехглавого льва. Девятихвостую лису. Клубок змей, из которого во всех направлениях торчали плюющиеся ядом головы.

— Рин. Нэчжа. — Цзян даже не повернулся в их сторону. — Бегите.

И тут Рин поняла. Цзян не мог контролировать тех, кого вызвал. Богов нельзя просто так призвать сражаться. Они всегда требуют что-то взамен. Он сделал именно то, что запретил делать ей.

Нэчжа рывком поднял Рин на ноги. В ее левую ногу как будто вонзили раскаленные ножи, прямо в колено. Она вскрикнула и поковыляла следом за ним.

Нэчжа ее поддержал. Его глаза были наполнены ужасом. Уже не было времени бежать.

Цзян судорожно дернулся и полностью потерял контроль. Тьма ворвалась в мир и накрыла стену и ворота. Цзян бросил в воздух посох. От этого удара кольцом пошла видимая волна энергии. На мгновение все стихло.

А потом восточная стена рухнула.

Рин застонала и упала на бок. Она почти ничего не видела, почти ничего не чувствовала. Все отключилось, ее обволокло коконом тьмы, и через него проникали только всполохи боли. Нога наткнулась на что-то мягкое и живое, и Рин потянулась туда. Это был Нэчжа.

Она заставила себя открыть глаза. Нэчжа привалился к ней, порез на его лбу обильно кровоточил. Его глаза были закрыты.

Рин села, моргнула и потрясла его за плечо.

— Нэчжа?

Он слегка пошевелился. Рин ощутила прилив облегчения.

— Нужно вставать… Давай, Нэчжа, нужно…

Из дальнего угла ворот посыпался ливень обломков.

Под грудой осколков что-то находилось. Что-то живое.

Она вцепилась в руку Нэчжи и смотрела на шевелящиеся обломки, надеясь, что это Цзян, что он выжил в том ужасе, который призвал, и что станет прежним, опять станет собой и спасет…

Из-под обломков появилась рука — окровавленная, огромная и в броне.

Рин должна убить генерала до того, как он вылезет из-под обломков. Она должна забрать Нэчжу и бежать. Должна сделать хоть что-то.

Но только ноги отказывались подчиняться приказам мозга, нервы ничего не чувствовали, кроме страха и отчаяния. Парализованная, она лежала на земле, сердце стучало по ребрам.

Покачиваясь, генерал поднялся, сделал один неверный шаг, потом другой. Его шлем пропал. Когда генерал повернулся к ним, у Рин перехватило дыхание. Половину его лица снесло взрывом, и вместо кожи была жуткая улыбка скелета.

— Никанское отребье, — рявкнул он.

Его нога задела труп мугенского солдата. Не глядя вниз, генерал отшвырнул его с отвращением. Он не сводил яростного взгляда с Рин и Нэчжи.

— Я вас похороню.

Нэчжа в ужасе простонал.

Руки Рин наконец-то стали ее слушаться. Она попыталась поднять Нэчжу, но его ноги подкашивались от страха, она и сама нетвердо держалась на ногах.

Генерал навис над ними и поднял алебарду.

Обезумев от страха, Рин ударила мечом по широкой дуге. Клинок лишь лязгнул о доспехи генерала.

Генерал сомкнул пальцы в перчатках на тонком клинке и согнул его в руках.

Дрожа, Рин выпустила меч. Генерал схватил ее за воротник и швырнул в руины стены. Голова Рин стукнулась о камень, перед глазами потемнело, потом вспыхнул свет, и все заволокло туманом. Она медленно моргала, и когда зрение прояснилось, увидела, что генерал занес алебарду над распластанным Нэчжой.

Когда генерал вонзил острие клинка в живот Нэчже, Рин открыла рот в крике. Нэчжа завизжал. Второй удар заставил его замолчать.

Рыдая от страха, Рин нашарила в кармане маковые зерна. Она кинула горсть в рот и проглотила, и как раз в этот момент генерал заметил, что она еще шевелится.

— Не вздумай, — рявкнул он и снова притянул ее к себе за рубаху. Поднес прямо к своему лицу, рассматривая с жуткой полуулыбкой. — Больше никакого никанского колдовства. Даже боги не живут в мертвых сосудах.

Рин стряхнула его руку, по ее лицу полились слезы, когда она попыталась вдохнуть. После удара о камень голова гудела. Рин казалось, что она плывет в темноте, то ли от маковых зерен, то ли от удара. Либо она умрет, либо увидит богов. А может, и то и другое.

«Пожалуйста, — молилась она. — Прошу, придите ко мне. Я готова на что угодно».

И тут она опрокинулась в бездну, снова оказалась в туннеле, ведущем на небеса, ее дух воспарил и на громадной скорости рванул в неизведанное. Боковое зрение потемнело, а потом стало привычно красным — алая завеса заполонила все поле зрения как стеклянная линза.

Перед Рин появилась Женщина и протянула к ней руки, но…

— Прочь с дороги! — крикнула Рин.

У нее не было времени выслушивать предупреждения, ей нужны были боги, ее бог.

К удивлению Рин, Женщина подчинилась.

И тогда Рин преодолела преграду, ее снова потянуло вверх, и она оказалась в тронном зале богов, в Пантеоне.

Все пьедесталы были пусты, за исключением одного.

И Рин увидела его в полыхающем огне. В ее голове отозвался эхом громогласный и жуткий голос. Раскатился по всему мирозданию.

«Я дам тебе силу, которую ты ищешь».

Она пыталась вдохнуть, но генерал сжимал ее горло.

«Я дам тебе силу переворачивать вверх дном империи. Сжигать врагов, пока их кости не превратятся в пепел. Я дам тебе все это и намного больше. Ты знаешь условия».

— Все, что угодно, — ответила Рин. — Что угодно.

Что угодно.

По залу пронесся ветер. И Рин показалось, что кто-то захохотал.

Она открыла глаза. Голова больше не кружилась. Рин потянулась к рукам генерала, сомкнувшимся на ее шее. Она была чудовищно слаба, наверное, для генерала ее руки были как прикосновение перышка. Но генерал завыл. Он выпустил ее, а когда поднял руки, чтобы ударить, оба запястья пузырились красным.

Она присела и подняла локти над головой в качестве жалкой защиты.

И тут перед ней вспыхнула пелена огня. Жар ударил в лицо. Генерал отшатнулся.

— Нет… — Он открыл рот, не веря происходящему. И посмотрел на Рин, как будто она кто-то другой. — Только не ты…

Рин с трудом поднялась на ноги. Из нее по-прежнему изливалось пламя, которое она не контролировала.

— Ты же мертва! — выкрикнул генерал. — Я тебя убил!

Она медленно встала. С ее пальцев текло пламя, поглощая их. Генерал взревел от боли, когда пламя лизнуло его открытые раны, зияющие в лице дыры, все тело.

— Ты горишь! Ты горишь! — заревел он.

— Не я, — прошептала она и протянула к нему ладони.

Пламя мстительно рванулось вперед. Рин показалось, будто что-то вырвалось прямо у нее изнутри. Это зарождалось в ней, не причиняя вреда, но мешало двигаться. Огонь использовал ее в качестве проводника. Рин контролировала пламя не больше, чем свеча, огонь бушевал в ней и поглощал ее.

Она представила Феникса, извивающегося на постаменте Пантеона. Он наблюдал и смеялся.

Рин не видела генерала сквозь пламя, лишь его силуэт, контур доспехов, рухнувших и сложившихся пополам, грудой обугленной плоти и металла.

— Хватит, — прошептала она. — Молю, прекрати это.

Но пламя по-прежнему бушевало. Бесформенная масса, когда-то бывшая генералом, покачнулась и рухнула, превратившись в огненный шар, он становился все меньше и меньше и, наконец, исчез.

Ее губы высохли и потрескались, и, когда она шевелила ими, кровоточили.

— Пожалуйста, прекрати.

Пламя гудело все громче и громче. Рин ничего больше не слышала, из-за жары она не могла дышать. Она упала на колени, зажмурилась и закрыла лицо руками.

Умоляю…

Мысленным взором она увидела, как Феникс раздраженно отпрянул. Он раскинул огромные огненные крылья, а потом сложил их.

Проход в Пантеон закрылся.

Рин покачнулась и упала.

Время больше ничего не значило. Только что вокруг бушевало сражение, и вот оно уже закончилось. Рин оказалась в пустоте, отдельно от всего, что происходит вокруг. Больше ничего не существовало.

— Она говорит, — услышала Рин слова Нян. — У нее жар… Я проверила, не отравлены ли раны, но ничего не обнаружила.

Это не жар, хотелось сказать Рин, это бог. Вода, которой Нян брызгала ей на лоб, не могла затушить полыхающее внутри пламя.

Рин попыталась позвать Цзяна, но губы не слушались. Она не могла говорить. Не могла пошевелиться.

Она решила, что способна видеть, но не знала, не сон ли это, потому что, открыв глаза, тут же увидела такое прекрасное лицо, что захотелось разрыдаться.

Брови дугой, фарфоровая кожа. Губы цвета крови.

Императрица?

Но императрица была далеко, с Третьей дивизией, подходящей с севера. Она не могла прибыть так рано, еще до зари.

Или заря уже наступила? Рин показалось, что она заметила первые лучи восходящего солнца после долгой и кошмарной ночи.

— Как ее зовут? — спросила императрица.

Ее? Императрица говорит обо мне?

— Рунин, — ответил Ирцзах. — Фан Рунин.

— Рунин, — повторила императрица. Ее голос звучал, как натянутая струна арфы, — резкий, всепроникающий и одновременно прекрасный. — Рунин, посмотри на меня.

Рин почувствовала пальцы императрицы на своих щеках. Они были холодными, как снег, как зимний ветер. Рин открыла глаза и заглянула в прекрасные глаза императрицы. Как человек может обладать такими прекрасными глазами? Они не были похожи на змеиные. Дикие, темные и странные, но прекрасные, как оленьи.

И видения… Рин увидела облако бабочек, на ветру трепетали шелковые ленты. Мир состоял только из красоты, цвета и ритма. Она бы все отдала, чтобы навсегда остаться в ловушке этого взгляда.

Императрица резко выдохнула, и видения пропали.

Она крепче сжала лицо Рин.

— Я видела, как ты горела, — сказала императрица. — Я думала, ты погибла.

«Я не умерла», — хотела сказать Рин, но язык слишком отяжелел, и раздался лишь хрип.

— Тсс. — Императрица прижала палец к ее губам. — Не разговаривай. Ничего страшного. Я знаю, кто ты.

И тут что-то холодное прикоснулось к ее лбу, тот же холод, которым наполнил ее Цзян во время Испытаний, и пламя внутри потухло.

Глава 12

Выпустив из-под присмотра Энро, Рин перевели в подвал под главным залом, где проводились состязания. Наверное, следовало этому удивиться, но она была не в состоянии о чем-либо думать. Только спала. В подвале не было часов, но Рин часто просыпалась и понимала, что солнце зашло. Однако она не могла бодрствовать дольше нескольких минут. Ей приносили поесть, она ела и почти тут же засыпала.

Во сне она услышала голоса где-то над головой.

— Это некрасиво, — сказала императрица.

— Это негуманно, — отозвался Ирцзах. — Вы обращаетесь с ней, как с преступницей. А эта девочка, быть может, выиграла сражение.

— Она могла бы спалить весь город, — возразил Цзюнь. — Мы не знаем, на что она способна.

— Она всего лишь девочка, — сказал Ирцзах. — И напугана. Кто-то должен объяснить, что с ней случилось.

— Мы не знаем, что с ней случилось, — ответил Цзюнь.

— Это очевидно, — сказала императрица. — Она как Алтан.

— Так пусть с ней разберется Тюр, когда будет здесь, — предложил Цзюнь.

— Тюру придется ехать из Ночной крепости, — сказал Ирцзах. — Вы собираетесь держать ее на снотворном всю неделю?

— Я уж точно не выпущу ее бродить по городу, — откликнулся Цзюнь. — Сами видели, что сделал Страж с восточной стеной. Он вырвался наружу, Дацзы. Он опаснее Федерации.

— Уже нет, — холодно заявила императрица. — Со Стражем разобрались.

Когда Рин открыла глаза, то никого не увидела и помнила лишь половину из услышанного. Проспав еще какое-то время без сновидений, она даже засомневалась, не померещилось ли ей это.

В конце концов она пришла в себя. Но когда попыталась выйти из подвала, у двери ее задержали три солдата Третьей дивизии.

— Что происходит? — спросила она. Она все еще чувствовала себя немного оглушенной, но понимала — что-то не так. — Почему я не могу выйти?

— Ради твоей безопасности, — ответил солдат.

— О чем вы говорите? Кто отдал такой приказ?

— Нам велели держать тебя здесь, — отрезал солдат. — Если попытаешься прорваться силой, придется тебя побить.

Ближайший солдат уже потянулся к оружию. Рин попятилась. Она поняла, что спорить бесполезно.

Тогда она прибегла к самым примитивным методам. Она кричала. Каталась по полу. Колотила солдат кулаками и плевалась. Угрожала помочиться перед ними. Выкрикивала непристойности про их матерей и бабушек.

Это продолжалось часами.

Наконец они снизошли к ее требованиям позвать кого-нибудь из руководства.

К сожалению, прислали наставника Цзюня.

— В этом нет необходимости, — уныло произнесла она, когда он прибыл. Рин поспешно привела в порядок одежду, чтобы не выглядеть так, будто только что вывалялась в грязи. — Я никому не причиню вреда.

По лицу Цзюня было видно, что он ни за что на свете ей не поверит.

— Ты только что продемонстрировала способность самопроизвольного возгорания. И подожгла восточную половину города. Ты понимаешь, почему мы не хотим, чтобы ты бродила по лагерю?

Рин подумала, что возгорание было намеренным, а не самопроизвольным, но вряд ли объяснение, как она это сделала, сделает ее меньшей угрозой.

— Я хочу увидеться с Цзяном, — сказала она.

По лицу Цзюня невозможно было ничего прочесть. Он не ответил.

Когда Рин справилась с негодованием по поводу своего заточения, она решила, что лучше всего подождать. Она верна императрице. Она хороший солдат. Другие наставники Синегарда за нее поручатся, даже если этого не сделает Цзюнь. Пока она сохраняет благоразумие, бояться нечего. Ей пришла в голову странная мысль, что если ее и можно в чем-то обвинить, так это в хранении маковых зерен.

Она хотя бы не осталась в одиночестве. Оказалось, что в подвал могут спокойно зайти посетители. Это она не может выйти.

Ее часто навещала Нян, но она была не особо разговорчивой. Улыбалась натужно. Двигалась апатично. Она не смеялась, когда Рин пыталась ее рассмешить. Они часами молча сидели друг напротив друга, слушая собственное дыхание. Нян была оглушена горем, и Рин не знала, как ее утешить.

— Я тоже скучаю по Рабану, — сделала попытку она, но Нян вскочила и ушла.

Новости Рин выспрашивала у Катая. Он приходил, как только мог, но его постоянно вызывали для спасательных операций.

По кусочкам Рин узнала, что случилось после сражения.

Когда Рин убила генерала, Федерация почти захватила Синегард. Но смерть генерала и прибытие императрицы с Третьей дивизией переломили ход битвы. Федерация отступила. Катай сомневался, что она скоро вернется.

— После прихода Третьей дивизии все закончилось быстро, — сказал он. Его рука висела на перевязи, но Катай заверил Рин, что это всего лишь растяжение. — Это произошло в основном… Ну, ты в курсе. Федерация испугалась. Думаю, решила, что у нас не один спирец.

Рин села.

— Что?

— А ты разве не из них? — смутился Катай.

Она — и спирка?

— Об этом говорят по всему городу, — сказал Катай.

Рин заметила его смущение. Мозг Катая работал в два раза быстрее, чем у обычного человека, а его любопытство было ненасытным. Он должен был узнать, что она сделала, кто она и почему ему об этом не рассказала.

Но она не знала, что сказать. Она и сама ничего не понимала.

— И что говорят? — спросила она.

— Говорят, что ты устроила резню. Что дралась так, будто в тебя вселились орды демонов. Что генерал заколол тебя восемнадцать раз, а ты все равно наступала.

Рин раскинула руки.

— Никаких колотых ран. Это был Нэчжа.

Катай не засмеялся.

— Это правда? Раз ты заперта здесь, то наверняка.

Так, значит, Катай не знал про огонь. Рин подумывала ему рассказать, но колебалась.

Как объяснить Катаю про шаманов, ведь он так убежден в собственной рациональности? Катай был образцом современной точки зрения, которую презирал Цзян. Катай был атеистом, скептиком и не принял бы подобный вызов своему мировоззрению. Он счел бы ее сумасшедшей. К тому же Рин слишком устала для споров.

— Я не знаю, что произошло, — сказала она. — Все было в каком-то тумане. И я не знаю, кто я. Я просто сирота войны. Я могу быть откуда угодно. Могу быть кем угодно.

Катая это не удовлетворило.

— Цзюнь убежден, что ты спирка.

Но как такое возможно? Когда напали на Спир, Рин была ребенком, и она никак не могла выжить, если не выжил никто другой.

— Но Федерация перерезала всех спирцев, — возразила она. — Выживших не осталось.

— Алтан выжил. Ты выжила.

Студенты понесли пропорционально большие потери, чем солдаты Восьмой дивизии. Выжила всего половина курса, и большинство из них получили небольшие ранения. Пятнадцать однокурсников погибли. Еще пять в критическом состоянии находились в госпитале Энро, их жизни висели на волоске.

Нэчжа был среди них.

— Сегодня ему делают третью операцию, — сказал Катай. — Неизвестно, выживет ли он. Даже если выживет, возможно, он никогда больше не сможет драться. Говорят, алебарда рассекла его насквозь, перерубив позвоночник.

Рин обрадовалась, что Нэчжа не погиб. Она не подумала о том, что может быть нечто худшее.

— Надеюсь, он умрет, — неожиданно сказал Катай.

Потрясенная Рин повернулась к нему, но Катай продолжил:

— Если выбирать придется между смертью и жизнью калеки, думаю, он легко примет смерть. Нэчжа не сможет принять самого себя, если не будет способен драться.

Рин не знала, что на это ответить.

Победа Никана дала им время, но не гарантировала безопасность города. Разведка из Второй дивизии докладывала, что Федерация послала через узкое море подкрепление и основные силы ждут его прибытия.

Когда Федерация атакует во второй раз, Никан не удержит город. Синегард полностью эвакуировали. Имперская бюрократия переехала в столицу военного времени Голин-Ниис, а значит, оборона Синегарда не была главной задачей.

— Академию ликвидируют, — сообщил Катай. — Нас всех переводят в дивизии. Нян — в Одиннадцатую, Венку — в Шестую в Голин-Ниисе. Нэчжу пока никуда не приписали, пока он… Ну, сама знаешь. — Он помедлил. — Вчера я получил приказ отправиться во Вторую дивизию. Младшим офицером.

Катай всегда мечтал вступить в эту дивизию. При других обстоятельствах тут же последовали бы поздравления. Но сейчас радость выглядела неуместной. Хотя Рин все равно попыталась:

— Это отлично. Ты же этого хотел, правда?

Он пожал плечами.

— Им отчаянно не хватает солдат. Это больше не вопрос престижа, призывают даже крестьян. Но будет приятно служить под началом Ирцзаха. Я отбываю завтра.

Рин положила руку ему на плечо.

— Береги себя.

— И ты. Есть мысли по поводу того, когда тебя отсюда выпустят?

— Ты знаешь больше меня.

— Никто не приходил с тобой поговорить?

Она покачала головой.

— После Цзюня — нет. Цзяна нашли?

Катай с сочувствием посмотрел на нее, и Рин поняла, каким будет ответ, еще до того, как он заговорил. Тот же ответ, который она получала уже много дней.

Цзяна больше нет. Он не умер, а пропал. После сражения никто его не видел и не слышал. Обломки восточной стены тщательно обыскали, но не обнаружили ни следа наставника по Наследию. Не было никаких доказательств его смерти, но ничто и не давало надежду на то, что он жив. Он словно исчез в той бездне, которую вызвал.

Как только Катай отправился со Второй дивизией в Голин-Ниис, никто больше не составлял Рин компанию. Она все время спала. Теперь ей постоянно хотелось спать, особенно после еды, и она проваливалась в тяжелые сны без сновидений. Она задумывалась о том, не добавляют ли в еду наркотики. Но была даже почти благодарна за это. Куда хуже было бы остаться наедине со своими мыслями.

Вызвав бога, она больше не была в безопасности. Не чувствовала свою силу. Она была заперта в подвале. Ей не доверяли товарищи. Половина ее друзей мертвы или при смерти, наставник сгинул в бездне, а ее держат здесь ради ее же безопасности и безопасности всех окружающих.

Если такова цена за то, чтобы быть спиркой (если она спирка), то Рин сомневалась, что оно того стоит.

Она спала, а когда больше не могла заставить себя спать, сворачивалась в уголке и плакала.

На шестой день заключения Рин проснулась, как раз когда открылась дверь в главный зал. Внутрь заглянул Ирцзах, увидел, что Рин не спит, и быстро закрыл дверь за собой.

— Наставник Ирцзах.

Рин разгладила помятую рубаху и встала.

— Теперь я генерал Ирцзах, — сказал он. И непохоже, чтобы его это радовало. — Потери способствуют повышениям.

— Генерал, — поправилась она. — Прошу прощения.

Он пожал плечами и жестом пригласил ее снова сесть.

— Сейчас это вряд ли имеет значение. Как твои дела?

— Устала.

Рин села на пол, скрестив ноги, потому что в подвале не было стульев.

После секундной заминки Ирцзах тоже сел на пол.

— Итак. — Он сложил руки на коленях. — Говорят, ты спирка.

— Что вам известно? — тихо спросила она.

Знает ли Ирцзах, что она вызвала огонь? Знает ли Ирцзах, чему научил ее Цзян?

— Я воспитывал Алтана после Второй войны, — ответил Ирцзах. — Я знаю.

Рин почувствовала облегчение. Если Ирцзах хорошо знает Алтана и на что способны спирцы, он наверняка за нее поручится, убедит ополчение, что она не опасна, по крайней мере, не для своих.

— По поводу тебя вынесли решение, — объявил Ирцзах.

— Я не знала, что по этому поводу состоялись дебаты, — ответила Рин просто из вредности.

Ирцзах устало улыбнулся, но не посмотрел ей в глаза.

— Скоро ты получишь приказ о переводе.

— Правда? — Рин выпрямилась, ее вдруг охватила радость. Ее выпустят. Наконец-то. — Надеюсь, я поступлю во Вторую дивизию вместе с Катаем…

— Ты не поступишь во Вторую, — отрезал Ирцзах. — Ни в одну из двенадцати дивизий.

Радость мгновенно сменилась страхом. Рин внезапно услышала в воздухе слабый гул.

— Что это значит?

Ирцзах потеребил пальцы и сказал:

— Наместники решили, что лучше послать тебя к цыке.

Рин на мгновение тупо уставилась на него.

Цыке? Пользующаяся дурной славой тринадцатая дивизия, императорский отряд наемных убийц? Убийцы без чести, без репутации, без славы? Настолько злодейское и низкое воинство, что в ополчении делали вид, будто цыке не существует?

— Рин? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Цыке? — повторила Рин.

— Да.

— Вы посылаете меня в отряд безумцев? — Ее голос дрожал. Хотелось расплакаться. — К Странным детям?

— Цыке — такая же дивизия ополчения, как и другие, — поспешил ответить Ирцзах неестественно гладким тоном. — Это уважаемое подразделение.

— Никчемное и отверженное! Они…

— Они служат императрице, как и вся остальная армия.

— Но я… — Рин сглотнула комок в горле. — Я считала себя хорошим солдатом.

Выражение лица Ирцзаха смягчилось.

— Ох, Рин. Это так. Ты великолепный солдат.

— Так почему же я не могу попасть в настоящую дивизию?

Она понимала, насколько по-детски это звучит. Но решила, что при подобных обстоятельствах может вести себя как ребенок.

— Ты знаешь почему, — тихо произнес Ирцзах. — После последней Опиумной войны спирцы не дрались вместе с Двенадцатью провинциями. А до того, когда дрались, всегда было… трудно координировать усилия.

Рин знала историю. Знала, о чем говорит Ирцзах. В последний раз, когда спирцы дрались вместе с ополчением, их рассматривали как варваров, диковину, почти как сейчас цыке. Спирцы сражались сами по себе, они были ходячей угрозой каждому — и друзьям и недругам. Они выполняли приказы, но неточно, им давали цели и ставили задачи, но можно только пожелать удачи офицеру, который попробовал бы совершить какой-нибудь сложный маневр.

— Ополчение ненавидит спирцев.

— Ополчение опасается спирцев, — поправил ее Ирцзах. — У никанцев всегда плохо получалось иметь дело с непонятным, и рядом со спирцами они всегда чувствовали себя неуютно. Думаю, ты знаешь причину.

— Да.

— Я порекомендовал тебя для службы среди цыке. Я сделал это ради тебя. — Ирцзах посмотрел ей в глаза. — Соперничество наместников никогда не прекращалось, даже когда они заключили соглашение под властью Дракона-императора. Хотя их солдаты тебя ненавидят, двенадцать наместников с радостью наложат лапы на спирца. Дивизия, в которую ты поступишь, получит несправедливое преимущество. А это не должно повлиять на баланс власти. Если я пошлю тебя в одну из двенадцати дивизий, ты окажешься в серьезной опасности со стороны остальных одиннадцати.

— Я… — Об этом она не подумала. — Но ведь в ополчении уже есть спирец. Как насчет Алтана?

Ирцзах дернул бородой.

— Хочешь встретиться со своим командиром?

— Что? — Рин моргнула, не понимая, о чем он.

Ирцзах обернулся и позвал кого-то, стоящего за дверью:

— Входи.

Дверь открылась. Вошел высокий и гибкий человек, он был не в форме ополчения, а в черной рубахе без опознавательных знаков. За спиной привязан серебряный трезубец.

Рин поборола дурацкое желание откинуть волосы за уши. Кончики ушей привычно начали гореть.

После их последней встречи он приобрел несколько шрамов, включая два на предплечье и один неровный шрам на лице, от правого уголка левого глаза до правой стороны челюсти. Волосы больше не были аккуратно собраны, как в академии, а торчали во все стороны, словно он месяцами не причесывался.

— Привет, — сказал Алтан Тренсин. — Что там было насчет никчемных и отверженных? И как ты умудрилась выжить в бомбардировке?

Рин открыла рот, но слова не шли.

Алтан. Алтан Тренсин. Она пыталась сформулировать внятный ответ, но думала лишь о том, что перед ней стоит герой ее детских грез.

Он опустился перед ней на колени.

— Как вышло, что ты жива? — тихо спросил он. — Я думал, остался я один.

Наконец она обрела дар речи:

— Я не знаю. Мне никогда не рассказывали, что случилось с родителями. Приемные родители не знали.

— И ты никогда не подозревала, кто ты?

Рин покачала головой.

— Нет, пока… То есть когда я…

Она вдруг задохнулась. Нахлынули подавленные воспоминания: вопли Женщины, хохот Феникса, кошмарный жар, раздирающий тело, доспехи генерала, согнувшиеся и расплавившиеся в огне…

Она поднесла руки к лицу и поняла, что они дрожат.

Рин это не контролировала. Не сумела бы обратить вспять. Пламя просто лилось из нее без конца и края, она могла бы спалить Нэчжу и Катая, могла бы обратить весь Синегард в пепел, если бы Феникс не внял ее мольбам. И даже когда огонь потух, внутри ее пламя продолжало бушевать, пока императрица не поцеловала ее в лоб, и лишь тогда оно угасло.

«Я схожу с ума, — подумала она. — Все происходит именно так, как предупреждал Цзян».

— Эй! Эй!

Вокруг ее рук обвились холодные пальцы. Алтан мягко отвел ее ладони от лица.

Рин подняла голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза горели алым ярче, чем маковые лепестки.

— Ничего страшного, — сказал он. — Я понимаю. Знаю, каково это. Я тебе помогу.

— Цыке не так уж плохи, когда узнаешь их получше, — сказал Алтан, когда уводил ее из подвала. — Мы, конечно, убиваем по приказу, но в целом мы вполне ничего.

— Вы все шаманы? — спросила Рин. Голова у нее кружилась.

Алтан покачал головой.

— Не все. Двое наших не говорят с богами, эксперт по вооружению и лекарь. Но остальные — шаманы. Тюр был самым подготовленным из нас, когда вступил в цыке, он вырос среди монахов, поклоняющихся богине тьмы. Остальные похожи на тебя — обладают силой и потенциалом шамана, но сбиты с толку. Мы приводим их в Ночную крепость, тренируем и насылаем на врагов императрицы. Все от этого только выигрывают.

Рин постаралась найти в этих словах повод взбодриться.

— Откуда они берутся?

— Отовсюду. Ты удивишься, в скольких местах прежняя религия еще жива, — сказал Алтан. — В провинциях много тайных культов. Некоторые каждый год отправляют новичков к цыке, чтобы императрица оставила их в покое. Не так-то просто найти в нашей стране шаманов, но императрица находит их, где только можно. Многие приезжают из тюрьмы в Бахре, стать цыке — их второй шанс.

— Но это же не ополчение.

— Да. Мы наемные убийцы. Но во время войны становимся Тринадцатой дивизией.

Рин гадала, сколько человек убил Алтан. И кого.

— А чем вы занимаетесь в мирное время?

— В мирное время? — Он скривился. — Для цыке нет мирных времен. Людей, которым императрица желает смерти, всегда в достатке.

Алтан велел ей собрать вещи и встретиться с ним у ворот. Им предстояло уехать на фронт вечером, вместе с эскадроном Пятой дивизии под командованием офицера Йенцзена, остальные цыке уехали неделей раньше.

После сражения все вещи Рин конфисковали. У нее почти не было времени, чтобы забрать новый комплект оружия из арсенала, прежде чем они выйдут в город. Солдаты Пятой дивизии несли легкие походные ранцы и по два комплекта оружия на каждого. У Рин был только довольно тупой меч в ножнах. Она чувствовала себя прискорбно неготовой. У нее даже не было запасной одежды. Рин подозревала, что скоро начнет пованивать.

— Куда мы идем? — спросила она, когда они начали спускаться с горы.

— В Хурдалейн, — ответил Алтан. — Провинция Тигр. — Это две недели пути на юг, пока не доберемся до реки Западный Муруй, а потом к порту.

Несмотря ни на что, Рин ощущала подспудный восторг. Хурдалейн — портовый город на восточном побережье моря Нариин, оживленный центр международной торговли. Единственный город в империи, регулярно ведущий дела с иностранцами. Гесперианцы и болонцы основали здесь посольства столетия назад. Даже торговцы Федерации когда-то присутствовали в доках, пока во время Опиумных войн Хурдалейн не стал главным театром военных действий.

Хурдалейн пережил два десятилетия войн. И теперь императрица снова открыла фронт в Хурдалейне, чтобы оттеснить захватчиков из Федерации на восток и в центр Никана.

По пути Алтан изложил Рин стратегию обороны.

Хурдалейн имел идеальное расположение для открытия фронта. Закованные в доспехи колонны Федерации обладали сокрушительным преимуществом на открытых равнинах севера Никана, но в Хурдалейне было множество рек и заливов, которые благоприятствовали обороне.

Привести Федерацию в Хурдалейн означает вынудить ее обнажить слабые места. Нападение на Синегард было смелой попыткой отделить северные провинции от южных. Если бы генералы Федерации могли выбирать, они бы прошли на юг напрямую, через центр Никана. Но Хурдалейн был хорошо защищен, и Мугену пришлось сменить направление атаки, вместо север-юг — восток-запад. А у никанцев появилось пространство для отступления на юго-запад и перегруппировки, если падет Хурдалейн.

В идеале ополчению стоило бы зажать Федерацию в клещи с обоих флангов, отрезать пути к отступлению и линии снабжения. Но для такой попытки у ополчения не хватало ни умения, ни численности. Двенадцать наместников едва успели скоординировать войска для обороны Синегарда, а теперь каждый был слишком озабочен обороной собственной провинции, чтобы поучаствовать в совместных действиях.

— Почему они так и не объединились во время Второй опиумной войны? — спросила Рин.

— Потому что Дракон-император мертв, — сказал Алтан. — Он мог бы призвать наместников, а у императрицы это не выйдет. Да, наместники лебезят перед Синегардом и клянутся в верности императрице, но когда доходит до дела, сначала заботятся о собственных провинциях.

Удержать Хурдалейн будет непросто. Нападение на Синегард показало — Федерация обладает явным военным преимуществом в том, что касается мобильности и вооружения. А на северном побережье мугенские войска легко получали подкрепление из-за узкого моря: свежие силы и все необходимое были всего в одном дне плавания.

Оборонительные сооружения Хурдалейна были слабыми. Открытый портовый город построили до Опиумных войн как анклав для иностранцев. Лучшие оборонительные сооружения Никана находились в нижнем течении реки, в дельте Западного Муруя, к югу от Хурдалейна. По сравнению с многочисленным гарнизоном военной столицы Голин-Ниис, Хурдалейн прямо-таки напрашивался на захват.

Но Хурдалейн придется оборонять. Если Муген двинется дальше вглубь страны и захватит Голин-Ниис, то с легкостью повернет на восток, преследуя остатки ополчения до самого побережья. А если никанскую армию прижмут к побережью, то жалкий флот ее не спасет. А значит, Хурдалейн был жизненно важным перекрестком, судьба всей страны зависела от него.

— Этот фронт — последний, — сказал Алтан. — Если мы проиграем, страна потеряна. — Он похлопал Рин по плечу. — Ждешь с нетерпением?

Глава 13

Дзинь.

Рин едва успела поднять меч, чтобы трезубец Алтана не перерезал ее лицо надвое. Она изо всех сил старалась крепче стоять на ногах, рассеять ци удара по телу и в землю, но все равно ноги дрогнули от удара.

Они с Алтаном занимались этим часами, как ей казалось. Руки ныли, легким не хватало воздуха.

Но Алтан еще не закончил. Он переместил трезубец, захватив ее меч между зубцами, и с силой повернул. Меч выбило из рук Рин, он клацнул по земле. Алтан прижал острие трезубца к ее горлу. Рин поспешно подняла руки, показывая, что сдается.

— Твои действия основаны на страхе, — сказал Алтан. — Ты не контролируешь бой. Тебе нужно очистить разум и сосредоточиться. Сконцентрируйся на мне. Не на моем оружии.

— Это сложновато, когда ты пытаешься выколоть мне глаза, — пробормотала она, отталкивая от лица трезубец.

Алтан опустил оружие.

— Ты по-прежнему уклоняешься. Сопротивляешься. Ты должна впустить Феникса. Когда ты призываешь бога, когда бог входит в тебя, ты испытываешь экстаз. Он усиливает ци. Ты не устаешь. Ты способна вынести невероятное напряжение. Не чувствуешь боли. Просто погрузись в это состояние.

Рин не могла явственно припомнить то состояние, в которое он призывал ее погрузиться. Огонь в венах, красный туман перед глазами. Когда все люди превращаются в цели. Когда она не нуждалась в отдыхе, ей нужна была только боль — топливо для огня.

В этом состоянии Рин находилась лишь на Испытаниях, а потом в Синегарде. Оба раза она была в отчаянии и ярости.

Но с тех пор она не могла вернуть это состояние. С тех пор ее не охватывал тот же гнев. Она была лишь сбита с толку, встревожена и истощена, как сейчас.

— Научись укрощать ярость, — сказал Алтан. — Научись погружаться в это состояние и выходить из него. Если сосредоточишься на оружии врага, то всегда будешь в обороне. Смотри не на оружие, а на цель. На того, кого хочешь убить.

Алтан был куда лучшим учителем, чем Цзян. Тот всегда выражался раздражающе туманно, рассеянно и намеренно бестолково. Цзяну нравилось танцевать вокруг ответов и заставлять Рин кружить вокруг истины, как голодный хищник, прежде чем дать ей удовлетворительную порцию объяснений.

Но Алтан не терял времени. Он сразу перешел к делу, четко отвечая на все вопросы. Он понимал ее страхи и знал, на что она способна.

Тренироваться с Алтаном — все равно что тренироваться со старшим братом. Так странно было слышать, когда кто-то говорил, что они похожи, что его суставы такие же гибкие, как и у нее, и потому она должна ставить ногу так, а не иначе. Иметь с кем-то сходство, лежащее глубоко в генах, было потрясающе.

Находясь рядом с Алтаном, она чувствовала, что они не только служат в одной дивизии или армии, но обладают общностью более глубокой и древней. Она ощущала свою принадлежность старинной династии. У нее появилось собственное место. Больше Рин не была безымянной сиротой войны, она стала спиркой.

По крайней мере, все так считали. Но, несмотря ни на что, она не могла избавиться от чувства, что чего-то не хватает. Рин не могла призвать богов с той же легкостью, как и Алтан. Не могла двигаться так же грациозно, как он. Это зависит от наследственности или тренировок?

— Ты всегда был таким? — спросила она.

— Каким? — напрягся Алтан.

— Таким… — неопределенно махнула рукой она. — Ты… ты не такой, как другие студенты. Другие военные. Ты всегда умел вызывать огонь? Всегда умел так сражаться?

По лицу Алтана ничего невозможно было прочесть.

— Меня долго тренировали в Синегарде.

— И меня тоже!

— Тебя не тренировали как спирку. Но ты тоже воин. Это у тебя в крови. Я скоро вобью в тебя твое наследие. — Алтан показал на свой трезубец. — Поднять оружие.

— Почему трезубец? — спросила она, когда Алтан наконец дал ей передохнуть. — Почему не меч?

Все остальные солдаты носили стандартные для ополчения алебарды и мечи.

— Достает далеко, — сказал он. — Противник не подойдет близко, когда ты в коконе огня.

Она ощупала зубцы. Их многократно затачивали, и они уже не были гладкими и сверкающими, а сообщали о многих битвах.

— Его сделали на Спире?

Наверняка. Трезубец был цельнометаллическим, не как никанское оружие с деревянными рукоятками. Он был тяжелым, но Алтану нужно оружие, которое не сгорит, когда он к нему прикоснется.

— Он с острова, — подтвердил Алтан, ткнул ее тупым концом и велел подобрать меч. — Хватит прохлаждаться. Вставай. Все сначала.

Рин устало опустила руки.

— А мы не можем просто проглотить маковые зерна? — спросила она, не понимая, каким образом беспощадные физические тренировки помогут вызвать Феникса.

— Нет, не можем, — сказал Алтан и снова ткнул ее. — Не ленись. Такой образ мыслей — страшная ошибка. Кто угодно может проглотить горсть зерен и попасть в Пантеон. Это легко. Но создать связь с богом, управлять его силой по собственной воле и призывать, когда нужно, — это требует дисциплины. Если ты привыкнешь ублажать разум, то слишком легко потеряешь контроль. Представь, что это дамба. Боги — источник потенциальной энергии, как текущая вниз вода. Наркотик — это ворота, он открывает путь богам. Но если ворота слишком широки или плохо сконструированы, сила проникнет в них, не встречая препятствий. Бог проигнорирует твою волю. Наступит хаос. Если ты не хочешь сжечь своих, то должна помнить, почему призываешь Феникса. Должна направлять его силу.

— Это вроде молитвы, — сказала она.

Алтан кивнул.

— Молитва и есть. Все молитвы — это простое повторение твоих просьб богам. Разница между шаманами и всеми остальными в том, что наши молитвы по-настоящему работают. Разве Цзян тебя этому не учил?

Цзян учил ее прямо противоположному. Цзян просил ее очистить разум в медитации, забыть о себе, забыть, что она отдельное от остального мироздания существо. Цзян учил ее стирать собственную волю. Алтан просил навязать свою волю богам.

— Он учил меня только тому, как добраться до богов. Но не как призвать их в наш мир.

— Тогда как ты призвала Феникса в Синегард? — удивился Алтан.

— Я не должна была, — объяснила Рин. — Цзян мне запретил. Сказал, что богов нельзя превращать в оружие. Лишь советоваться с ними. Он учил меня, как успокоиться, найти связь с космосом и исправить баланс, а иначе… иначе…

Стало очевидным, что Цзян научил ее совсем немногому. Он не готовил ее к этой войне. Лишь пытался отстранить от силы, к которой Рин имела доступ.

— Это бесполезно, — с презрением произнес Алтан. — Цзян был ученым. А я военный. Его волновала теология, а меня интересует, как уничтожать врагов.

Он разжал кулак, и на раскрытой ладони затанцевало маленькое кольцо пламени. Другой рукой он вытянул трезубец. Огонь прыгнул с конца его пальцев на плечи и пробрался до трех зубцов оружия.

Рин завораживало, как Алтан управляет пламенем, придает ему форму, словно скульптор глине, подчиняет своей воле малейшим движением пальцев. Когда Рин вызвала Феникса, огонь изливался из нее неконтролируемым потоком. Но Алтан контролировал его, как часть самого себя.

— Цзян недаром был осторожен, — сказал он. — Боги непредсказуемы. Боги опасны. Нет никого, кто понимал бы их полностью. Но мы в Ночной крепости сделали превращение богов в оружие искусством. Мы подошли ближе к пониманию богов, чем когда-либо подходили монахи. Мы развили способности переписывать ткань нашего мира. Если мы не будем использовать свои способности, то какой в этом смысл?

Через две недели тяжелого перехода, четырех дней плавания и еще трех дней похода они достигли ворот Хурдалейна вскоре после наступления темноты. Выйдя из леса на главную дорогу, Рин впервые увидела океан.

Она остановилась.

Синегард и Тикани не имели выхода к морю. Рин видела реки и озера, но никогда не видела такого огромного водного пространства. Она с открытым ртом глазела на синий простор, протянувшийся дальше горизонта, дальше, чем она могла вообразить.

Алтан остановился рядом. Он посмотрел на ее ошеломленное лицо и улыбнулся.

— Никогда не видела океан?

Рин не могла отвернуться. В точности так же она чувствовала себя, когда впервые увидела великолепие Синегарда, как будто ее окунули в фантастический мир, где сбываются легенды.

— Я видела рисунки, — сказала она. — И читала описания. В Тикани приезжали торговцы с побережья и рассказывали о морских приключениях. Но это… Я никогда и не мечтала увидеть что-то подобное.

Алтан взял ее за руку и показал на океан.

— Федерация Муген лежит там, за узким проливом. Если забраться на горы Кухонин, можно ее разглядеть. А если поплыть отсюда на юг, мимо Голин-Нииса и провинции Змея, то попадешь на Спир.

Рин не могла бы увидеть остров с этого места, но все равно всматривалась в мерцающую воду и представляла маленький остров в Южно-Никанском море. Спир десятилетия находился в изоляции, пока силы с континента не разорвали остров на части в борьбе друг с другом.

— Какой он?

— Спир? Спир был прекрасен. — Голос Алтана звучал мягко и с тоской. — Сейчас его называют Мертвым островом, но я помню его зеленым. С одного берега видно Никан, а с другого — бесконечная вода, до самого горизонта. Мы могли бы сесть в лодку и уплыть в океан, не зная, что там найдем, это было бы путешествие в бесконечную тьму в поисках другого края света. Спирцы делили ночь на шестьдесят четыре созвездия, по одному на каждого бога. И пока ты видишь на небе южную звезду Феникса, ты всегда найдешь дорогу к Спиру.

Рин гадала, каков сейчас Мертвый остров. Когда мугенцы уничтожили Спир, они разрушили и деревни? Или дома по-прежнему стоят — призрачные города, ожидающие жителей, которые никогда не вернутся?

— Почему ты уехал? — спросила она.

Рин поняла, что очень мало знает об Алтане. Как он уцелел, оставалось для нее загадкой, как для всех остальных было загадкой само ее существование.

Вероятно, он попал в Никан совсем юным, беженцем войны, в которой погибла его родня. Ему тогда вряд ли было больше четырех или пяти. Кто увез его с острова? Почему только его?

И почему ее?

Но Алтан не ответил. Он долго смотрел на темнеющее небо, а потом снова повернулся к дороге.

— Пошли, — сказал он и протянул руку. — А то отстанем.

Перед стенами города офицер Йенцзен поднял никанский флаг, а потом приказал эскадрону укрыться в лесу, пока они не получат ответ. После получасового ожидания из ворот высунулась худенькая девушка, с головы до пят одетая в черное. Она энергично замахала, поторапливая отряд, и сразу же закрыла за ними ворота.

— Вашу дивизию ждут в старом рыбацком квартале. Это к северу отсюда. Идите по главной дороге, — объяснила она офицеру Йенцзену. Потом повернулась и поприветствовала своего командира:

— Тренсин.

— Кара.

— Это и есть наша спирка?

— Она самая.

Кара наклонила голову, оценивая Рин. Девушка была крохотной, Рин по плечо. Густая коса спускалась до пояса. Черты ее лица были странно вытянутыми, не как у никанцев, но Рин не могла понять, откуда она.

На левом плече Кары устроился крупный ловчий сокол, презрительно разглядывающий Рин. И его глаза, и глаза Кары имели одинаковый золотистый оттенок.

— Как тут наши?

— Хорошо, — ответила Кара. — В основном хорошо.

— Когда вернется твой брат?

Сокол Кары поднял голову и откинулся назад, взъерошив перья, как будто встревожился. Кара потянулась к нему и погладила по шее.

— Когда вернется, — сказала она.

Йенцзен со своим эскадроном уже скрылись в извилистых переулках города. Кара велела Алтану и Рин следовать за ней по примыкающей к городской стене лестнице.

— Откуда она? — шепотом спросила у Алтана Рин.

— Из Глухостепи, — ответил тот и схватил ее за руку, когда она поскользнулась на шаткой лестнице. — Не споткнись.

Кара повела их по проходу у стены над ближайшими кварталами Хурдалейна. Наверху Рин обернулась и бросила взгляд на город.

Хурдалейн с таким же успехом мог быть иностранным городом, перенесенным в другую часть света. Он представлял собой удивительный сплав разных архитектурных стилей из разных стран и континентов. Рин заметила церкви, которые видела только на рисунках в учебниках по истории — доказательство былой оккупации Болонией. Вместо привычных для Синегарда ярусных пагод — здания со спиральными колоннами, здания с элегантными башнями и глубокими нишами по бокам. Синегард был маяком Никанской империи, но Хурдалейн для всего остального мира был окном в Никан.

Кара вывела их на плоскую крышу. Еще один квартал они пробежали по домам с плоскими крышами, построенными в старогесперианском стиле, а когда расстояния между домами увеличились, спустились на улицу. В проходах между домами Рин видела заходящее солнце, отражающееся в океане.

— Это было поселение гесперианцев, — сказала Кара, указывая на пристань. Узкий бульвар у берега обрамляли лавки. Пристань была сделана из толстых досок, мокрых от морской воды. Все в Хурдалейне слегка пахло морем, даже ветер имел привкус соли.

— Вон то кольцо зданий с ярусными крышами раньше было консульством Болонии.

— И что случилось? — спросила Рин.

— Случился Дракон-император, — отозвалась Кара. — Ты что, не знаешь историю?

Дракон-император изгнал иностранцев из Никана во время неразберихи Второй опиумной войны, но Рин знала, что часть гесперианцев осталась — миссионеры, распространяющие слово Творца.

— А в городе есть гесперианцы? — с надеждой спросила она.

Рин никогда не видела гесперианца. Иностранцам не разрешалось забираться далеко на север, к Синегарду, им позволяли торговать лишь в нескольких портовых городах, и Хурдалейн был крупнейшим из них. Рин гадала, в самом ли деле гесперианцы такие белокожие и волосатые, и правда ли их волосы рыжие, как морковь.

— Пара сотен, — подтвердил Алтан.

Но Кара покачала головой.

— Уже нет. После атаки на Синегард они уехали. Их правительство прислало корабль. Чуть не перевернулся, столько народу набилось. Осталась парочка миссионеров и несколько иностранных послов. Они записывают все, что видят, и посылают отчеты своему правительству. Вот и все.

Рин вспомнила слова Катая о том, что нужно позвать на помощь Гесперию, и фыркнула.

— Они думают, это поможет?

— Они гесперианцы, — сказала Кара. — Они всегда думают, что помогают.

Старейший квартал Хурдалейна, никанский, представлял собой группу низких домов, втиснутых в сетку переулков, квартал пересекала паутина таких узких каналов, что даже тачку трудно протиснуть. Понятно, почему никанская армия обосновалась в этой части города. Даже если Федерация и догадывается, где они находятся, численный перевес уже не был преимуществом на этих извилистых узких улочках.

Рин представила, что в обычных обстоятельствах Хурдалейн был более шумной и более грязной версией Синегарда. До оккупации он наверняка был бурлящим центром торговли, даже более оживленным, чем центральный рынок Синегарда. Но в осаде Хурдалейн притих, и тишина казалась почти зловещей. Рин не видела по пути гражданских — их либо эвакуировали, либо они вняли предупреждениям армии и укрылись так, чтобы не заметили солдаты Федерации.

По пути Кара ввела их в курс фронтовой обстановки.

— Мы в осаде уже почти месяц. Лагеря Федерации стоят с трех сторон, кроме той, с которой подошли вы. Хуже всего то, что мугенцы постоянно обстреливают городские кварталы. У Хурдалейна высокие стены, но у Федерации есть катапульты.

— И какую часть города они захватили? — спросил Алтан.

— Только узкую полоску побережья и половину иностранного квартала. Мы могли бы отбить посольство Болонии, но Пятая дивизия не хочет участвовать.

— Не хочет участвовать?

Кара нахмурилась:

— У нас есть кое-какие… трудности в кооперации. Их новый генерал не хочет сотрудничать. Цзюнь Лоран.

Алтан опешил в точности так же, как и Рин.

— Цзюнь?

— Прибыл три дня назад.

Рин передернула плечами. Хорошо хоть она не служит под его командованием.

— А разве Пятая не из провинции Тигр? Почему командует не наместник провинции?

— Наместник провинции Тигр — трехлетний малыш, а его управляющий не имеет боевого опыта. Командование армией провинции получил Цзюнь. Наместники провинций Овца и Бык тоже здесь со своими дивизиями, но больше пререкаются друг с другом за поставки, чем сражаются с Федерацией. И никто не может придумать план атаки, который бы не поставил гражданских на линию огня.

— А почему гражданские до сих пор здесь? — спросила Рин. Ей казалось, что ополчению было бы куда легче, если бы не приходилось в первую очередь думать о населении. — Почему их не эвакуировали, как синегардцев?

— Потому что из Хурдалейна так просто не уедешь, — объяснила Кара. — Большая часть жителей зарабатывает на жизнь рыболовством или на фабриках. Здесь нет сельского хозяйства. Крестьяне когда-то переехали сюда, чтобы избежать тягот сельской местности. Если мы попросим их уехать, они начнут голодать. Люди настроены остаться, и нам остается лишь позаботиться о том, чтобы они выжили.

Сокол Кары внезапно наклонил голову, как будто что-то услышал. Пройдя несколько шагов, Рин тоже услышала — из ставки генерала раздавались голоса, разговор шел на повышенных тонах.

— Цыке!

Рин съежилась. Этот голос она бы узнала повсюду.

Им навстречу по переулку двигался генерал Цзюнь Лоран, побагровев от ярости.

— Ой-ой-ой!

Цзюнь тащил за ухо тощего мальчишку, дергая рывками. Левый глаз мальчика закрывала повязка, а правый наполнился слезами от боли.

Алтан резко остановился.

— Тигриные сиськи!

— Рамса, — вполголоса ругнулась Кара. Рин не знала, имя это или ругательство на языке Кары.

— Ты! — Цзюнь остановился перед Карой. — Где твой командир?

Алтан шагнул вперед.

— Это я.

— Тренсин? — Цзюнь посмотрел на Алтана, как будто не веря своим ушам. — Да ты шутишь. Где Тюр?

Лицо Алтана раздраженно дернулось.

— Тюр погиб.

— Что?!

Алтан скрестил руки на груди.

— Никто не удосужился вам сказать?

Цзюнь проигнорировал издевку.

— Он погиб? Как?

— Риски оккупации, — ответил Алтан, и Рин подозревала, что это означает — он и понятия не имеет.

— И теперь цыке в руках мальчишки, — пробормотал Цзюнь. — Невероятно.

Алтан переводил взгляд с Цзюня на согнувшегося паренька, хнычущего от боли.

— В чем дело?

— Его схватили, когда он копался в нашем арсенале, — сказал Цзюнь. — Третий раз за неделю.

— Я думал, это наш фургон с оружием! — возразил мальчишка.

— У вас нет никакого фургона с оружием, — огрызнулся Цзюнь. — Мы уже дважды это выяснили.

Кара вздохнула и потерла лоб ладонью.

— Я бы не стал красть, если бы они просто поделились, — жалобно объявил мальчик, обращаясь к Алтану. Голосок у него был тоненький, а открытый глаз казался огромным на худом лице. — Я не могу выполнить задание, если у меня не будет пороха.

— Если у ваших людей не хватает боеприпасов, надо было привезти их из Ночной крепости.

— Мы истратили все свои запасы в посольстве, — посетовал мальчик. — Помните?

Цзюнь дернул паренька, и тот взвыл от боли.

Алтан потянулся за трезубцем.

— Отпустите его, Цзюнь.

Цзюнь взглянул на трезубец, уголок его губ приподнялся.

— Ты что, мне угрожаешь?

Алтан не поднял оружие — нацелить клинок на командира другой дивизии было бы государственной изменой, но и не убрал руку с рукоятки. Рин показалось, что по его пальцам промелькнуло пламя.

— Я лишь прошу.

Цзян сделал шаг назад, но не отпустил мальчишку.

— У ваших людей нет доступа к обозу Пятой дивизии.

— А воспитывать их — моя прерогатива, а не ваша, — заявил Алтан. — Отпустите его. Сейчас же, Цзюнь.

Цзюнь возмущенно засопел, но выпустил мальчишку, и тот проворно отскочил и прыгнул к Алтану, со страдальческим видом потирая голову.

— В предыдущий раз меня подвесили за ноги на городской площади, — посетовал он, как ребенок, жалующийся однокласснику на учителя.

Алтана это явно взбесило.

— А с солдатами Первой или Восьмой дивизии вы бы стали обращаться подобным образом? — спросил он.

— Солдаты Первой и Восьмой соображают, что не стоит копошиться в припасах Пятой, — огрызнулся Цзюнь. — А ваши люди только чинят проблемы, с тех пор как прибыли.

— Мы просто выполняем нашу проклятую работу! — взревел мальчик. — А вы прячетесь за стенами, как трусы.

— Тише, Рамса, — рявкнул Алтан.

Цзюнь расхохотался лающим смехом.

— У вас всего лишь взвод из десяти человек. Не переоценивайте свою значимость для ополчения.

— Но мы служим императрице в точности так же, как и вы, — сказал Алтан. — Мы оставили Ночную крепость и пришли вам на помощь. И вы должны обращаться с моими людьми уважительно, иначе об этом узнает императрица.

— Ну конечно. Вы же особое отродье императрицы, — протянул Цзюнь. Пришли на помощь. Вот так хохма.

Он бросил на Алтана презрительный взгляд и ушел прочь. Рин он будто и не заметил.

— Так, значит, это последняя неделя, — вздохнула Кара.

— Ты вроде бы сказала, что все отлично, — откликнулся Алтан.

— Я преувеличила.

Рамса уставился на командира.

— Привет, Тренсин, — радостно произнес он. — Рад, что ты вернулся.

Алтан обхватил его голову ладонями и приподнял ее, глубоко вздохнув. Потом опустил руки.

— И где же мой штаб?

— Дальше по этому переулку и налево, — сказал Рамса. — В бывшей таможне. Тебе он понравится. Мы привезли твои карты.

— Спасибо, — ответил Алтан. — А где разместились наместники?

— В старом правительственном комплексе за углом. Они часто проводят совещания. Нас не приглашают по причине… Ну, сам знаешь.

Рамса умолк, его лицо приняло виноватое выражение.

Алтан вопросительно посмотрел на Кару.

— Рамса взорвал половину иностранного квартала в порту, — сообщила она. — И не предупредил наместников.

— Я взорвал только одно здание.

— Большое здание, — равнодушно констатировала Кара. — И у Пятой дивизии там было два человека.

— Они выжили? — спросил Алтан.

Кара с недоумением уставилась на него.

— Рамса подорвал здание над их головами.

— Я так понимаю, в мое отсутствие ничего полезного вы не сделали.

— Мы строили укрепления! — заявил Рамса.

— Линию обороны? — с надеждой спросил Алтан.

— Нет, только вокруг твоего штаба. И наших казарм. Наместники больше не подпускают нас к оборонительным сооружениям.

Алтан всерьез обеспокоился.

— Мне нужно в этом разобраться. Правительственный комплекс разрушен?

— Ага.

— Ладно. — Алтан бросил взгляд на Рин. — Кара, ей нужно обмундирование. Позаботься о ней. Рамса, идем со мной.

— Ты заместитель Алтана? — спросила Рин, когда Кара вела ее по очередному кривому переулку.

— Не я. Мой брат, — ответила та. Она ускорила шаг, пригнулась под круглыми воротами в стене и подождала Рин. — Я его заменяю до возвращения. Ты останешься здесь со мной.

Она повела Рин по очередной лестнице, ведущей к сырому подвальному помещению. Оно было крохотным, едва ли с нужник академии. Из дыры в потолке задувал ветер. Рин потерла руки и поежилась.

— Женская казарма полностью в нашем распоряжении, — сказала Кара. — Как нам повезло.

Рин осмотрелась. Стены были глинобитными, а не из кирпича, и значит, не сохраняли тепло. В углу лежал единственный матрас в окружении вещей Кары. Рин поняла, что нужно раздобыть одеяло, иначе она будет спать в обществе тараканов.

— В дивизиях нет женщин?

— У нас отдельные казармы. — Кара порылась в сумке рядом с матрасом, вытащила одежду и бросила ее Рин. — Тебе стоит снять форму академии. Я заберу твои вещи. Энки нужны все тряпки на бинты.

Рин быстро стащила с себя истрепавшуюся в дороге рубаху, надела форму и отдала старую одежду Каре. Новая форма была простой черной рубахой. В отличие от формы ополчения, на левой груди не было эмблемы Красного императора. Форму цыке специально сделали без опознавательных знаков.

— И нарукавную повязку, — протянула руку Кара.

Рин смущенно прикоснулась к белой нарукавной повязке. Она не снимала ее после сражения, хотя больше и не была кадетом Цзяна.

— Это обязательно?

Рин видела много нарукавников из академии у солдат эскадрона Йенцзена, хотя выглядели те намного старше студентов. Офицеры из Синегарда часто годами носили эти повязки после выпуска и гордились этим.

Кара сложила руки на груди.

— Здесь не академия. Не имеет значения, у кого ты была кадетом.

— Я знаю… — начала Рин.

Но Кара ее прервала:

— Ты не понимаешь. Это не ополчение, это цыке. Нас послали сюда, потому что мы умеем убивать, но не годимся для дивизий. Большинство из нас не ходили в Синегард, а те, кто там был, вспоминают академию без радости. Всем здесь плевать, у кого ты училась, и демонстрируя это, ты не завоюешь дружбу. Забудь о карьере и славе, или какие еще глупости тебе вдалбливали в голову в Синегарде. Ты цыке. У тебя по определению плохая репутация.

— Мне плевать на репутацию… — возразила Рин, но Кара снова ее прервала:

— Нет, ты меня не слушаешь. Ты больше не в школе. Ты ни с кем не соревнуешься, не пытаешься получить хорошие оценки. Ты живешь вместе с нами, сражаешься вместе с нами и умираешь вместе с нами. Теперь ты хранишь верность цыке и империи. Если хочешь сделать карьеру, тебе следовало поступить в какую-нибудь дивизию. Но ты этого не сделала, а значит, с тобой что-то не так, и потому ты вынуждена быть с нами. Понятно?

— Я не просила, чтобы меня прислали сюда, — огрызнулась Рин. — У меня не было выбора.

— Как ни у кого из нас, — отрезала Кара. — Постарайся не выделяться.

По пути Рин попыталась мысленно составить карту лабиринта, который представлял собой Хурдалейн, но бросила эту затею на пятнадцатом повороте. Она подозревала, что Кара намеренно выбрала такой запутанный маршрут.

— И как вы отсюда выбираетесь? — спросила она.

— Запоминаем путь, — ответила Кара. — Чем сложнее нас найти, тем лучше. А если хочешь отыскать Энки, просто следуй на причитания.

Рин уже собиралась спросить, что имеет в виду Кара, но тут опять услышала за углом голоса.

— Пожалуйста, — умолял мужской голос. — Пожалуйста, мне больно.

— Слушай, я тебе сочувствую, — ответил другой, более низкий. — Но, честно говоря, меня это не касается, так что мне плевать.

— Всего несколько зерен!

Рин и Кара свернули за угол. Голоса принадлежали смуглому человеку и несчастного вида солдату с эмблемой рядового Пятой дивизии. Правая рука солдата заканчивалась у локтя кровавым обрубком.

Это зрелище вызвало у Рин дрожь, она практически видела под дрянной повязкой гангрену. Неудивительно, что он просит мак.

— Всего несколько зерен для тебя и для следующего бедолаги, и еще для следующего, — ответил Энки. — К тому же у меня кончается мак, моей дивизии не хватает его для сражения. И когда твою дивизию в очередной раз загонят в угол, моя не сможет спасти ваши задницы. А это главная задача. Ты — нет. Понятно?

Солдат плюнул Энки под ноги.

— Проклятые торчки.

Он скрылся в переулке, бросив хмурый взгляд на Рин и Кару.

— Нужно переместить аптеку, — пожаловался Энки Каре, когда закрыл за ними дверь. Это была маленькая, тесная комнатка, пропахшая горечью трав. — Здесь нет условий для хранения. Мне нужно сухое место.

— Переедешь ближе к казармам дивизий — и получишь тысячи просителей на пороге, — сказала Кара.

— Хм… А Алтан позволит мне переехать в кладовку?

— Кажется, Алтан приберег ее для себя.

— Наверное, ты права. А это кто? — Энки осмотрел Рин с головы до пят, словно пытаясь найти ранения. Его голос был бархатным, с богатыми модуляциями. Один только голос уже наводил на Рин дремоту. — Что у тебя болит?

— Она спирка, Энки.

— А! Я и забыл. — Энки почесал бритый затылок. — И как ты ускользнула от мугенцев?

— Понятия не имею, — ответила Рин. — Я сама недавно об этом узнала.

Энки медленно кивнул, по-прежнему изучая Рин, как какой-то особенно интересный экземпляр. По его нейтральному лицу ничего нельзя было прочитать.

— Ну конечно. Ты и понятия не имела.

— Ей нужно все необходимое, — сказала Кара.

— Конечно, никаких проблем. — Энки исчез в чуланчике. Там он с минуту повозился, а потом вынырнул с подносом сушеных растений. — Это для тебя годится?

Рин никогда не видела столько разных психоделиков в одном месте. Здесь было больше видов наркотиков, чем во всем саду Цзяна. Он бы пришел в восторг.

Рин провела пальцами по маковым коробочкам, скукоженным грибам и похожим на белую плесень порошкам.

— И какая между ними разница? — спросила она.

— Дело только в предпочтениях, — ответил Энки. — Эти наркотики вызовут у тебя дурман, задача в том, чтобы найти смесь, которая позволит призвать богов, но при этом не оглушит так, что ты не сможешь держать оружие. Более сильные галлюциногены отправят тебя прямиком в Пантеон, но ты потеряешь все ощущения реального мира. Вызов бога не принесет ничего хорошего, если ты не увидишь стрелу, летящую прямо в лицо. Более слабые наркотики требуют концентрации и правильного состояния ума, но оставят больше возможностей управлять телом. Если ты занималась медитацией, я бы порекомендовал самые слабые.

«Во время осады вряд ли стоит заниматься экспериментами», — подумала Рин и решила ограничиться привычным. Она нашла в коллекции Энки тот вид маковых зерен, которые стащила из сада Цзяна. Рин уже потянулась за ними, но Энки тут же убрал поднос вне пределов досягаемости.

— Нет. — Энки вытащил из-под прилавка весы и стал отмерять маленькие порции. — Будешь приходить ко мне за каждой дозой, и я буду все записывать. Количество соответствует твоему весу. Ты маленькая, тебе точно нужно меньше других. Используй бережливо и только по приказу. Пристрастившемуся к наркотикам шаману лучше умереть.

Рин задумалась над этими словами.

— И часто такое случается?

— На такой-то работе? Почти неизбежно.

По сравнению с местной столовая академии выглядела роскошным рестораном. Рин полчаса простояла в очереди и получила скупую порцию рисовой похлебки. Она поводила ложкой по серому, водянистому супу с плавающими на поверхности недоваренными комками.

Рин оглядела столовую в поисках черной формы и обнаружила своих за длинным столом в конце зала. Они сидели отдельно от остальных солдат. Два ближайших стола были пусты.

— Это наша спирка, — объявила Кара, когда Рин села.

Цыке смотрели на Рин с настороженным интересом. Кара, Рамса и Энки сидели рядом с незнакомцем, все четверо носили черную форму без опознавательных знаков. Рин поразило, насколько все они молоды. Ни один не выглядел старше Энки, и даже тот, похоже, не прошел полных четырех зодиакальных циклов. Остальным было чуть за двадцать. А Рамсе и пятнадцати не дашь.

Неудивительно, что у них не возникло проблем с командиром возраста Алтана, и стало понятно, почему их называют Странными детьми. Рин гадала — то ли они поступают на службу совсем юными, то ли умирают раньше, чем успеют повзрослеть.

— Добро пожаловать во взвод торчков, — сказал мужчина рядом с ней. — Меня зовут Бацзы.

Бацзы был крепким бойцом с громким раскатистым голосом. Несмотря на брюшко, не лишен грубоватой привлекательности. Напоминал контрабандистов на службе у Фанов. За его спиной торчали грабли с девятью зубьями. Похоже, страшно тяжелые. Рин задумалась, какая силища нужна, чтобы ими орудовать.

— Что, нравится? — Бацзы похлопал по граблям. Острия зубцов были покрыты чем-то подозрительно бурым. — Девять зубцов. Уникальная вещь. Больше нигде не сделают.

«Потому что ни один кузнец не создаст столь нелепое оружие, — подумала Рин. — А крестьянам смертоносно наточенные грабли ни к чему».

— Выглядят непрактичными.

— Вот и я так считаю, — встрял Рамса. — Ты что, картошку выращиваешь?

Бацзы ткнул в сторону мальчика ложкой.

— Заткни пасть, а не то я проделаю в твоей башке девять ровных отверстий.

Рин поднесла ложку с похлебкой ко рту и постаралась выкинуть из головы то, что описал Бацзы. Ее взгляд остановился на бочке позади Бацзы. Вода в ней была мутной, а на поверхности иногда возникала рябь, как будто внутри плавала рыба.

— А что в той бочке? — спросила она.

— Наш монах. — Бацзы повернулся и постучал по деревянному ободу костяшками пальцев. — Эй, Агаша! Поздоровайся со спиркой!

Секунду ничего не происходило. Рин уже решила, что Бацзы не в себе. Она слышала, что цыке — безумцы и их посылают в Ночную крепость, когда они совсем сходят с ума.

Потом вода в бочке начала приподниматься, словно водопад наоборот, и застыла в форме, смутно похожей на человека. Два шара, вероятно, глаза, увеличились, повернувшись в сторону Рин. Нечто смутно похожее на губы зашевелилось.

— Ого! Ты отрезала волосы!

Рин открыла рот от изумления и не нашла ответа.

Бацзы нетерпеливо фыркнул.

— Да нет же, дурень, это другая. Из Синегарда, — подчеркнул он.

— Правда? — Водяная глыба поклонилась. Когда существо говорило, по нему шла рябь. — Так и следовало сказать. Осторожней, в рот муха залетит.

Рин с треском захлопнула челюсть.

— Что с тобой случилось? — наконец выдавила она.

— О чем это она? — встревожилось водяное существо и наклонило голову, словно осматривая тело.

— Нет, я хотела сказать… — Рин запнулась. — Что ты… почему ты…

— Агаша предпочитает по возможности находиться в таком обличье, — вставил Бацзы. — Тебе не захочется смотреть на него в человеческом облике. Он ужасен.

— Можно подумать, что ты красавец, — фыркнул Агаша.

— Иногда мы выпускаем его в реку, когда хотим отравить воду, — сказал Бацзы.

— Яды — моя специализация, — признался Агаша.

— Правда? А я-то думал, ты отравляешь все вокруг одним своим присутствием.

— Не хами, Бацзы. Сам-то даже оружие не чистишь.

Бацзы угрожающе наклонил грабли над бочкой.

— Может, об тебя почистить? Кстати, это что? Твоя нога? Или твоя…

Агаша взвыл и рухнул обратно в бочку. Через несколько мгновений поверхность воды разгладилась. Как будто это была бочка с дождевой водой.

— Странный он, — весело произнес Бацзы, снова повернувшись к Рин. — Он последователь одного речного бога. Куда более привязан к своей религии, чем кто-либо из нас.

— А ты какого бога призываешь?

— Бога свиней.

— Что?!

— Я призываю бойцовский дух очень злобного кабана. И не смейся! Не все боги так овеяны славой, как твои, милашка. Я выбрал первого, кого увидел. Наставники были разочарованы.

Наставники? Бацзы учился в Синегарде? Рин вспомнила, что до нее Наследие изучали несколько студентов, и они сошли с ума, но ведь они должны находиться в сумасшедшем доме в Бахре. Они слишком нестабильны, их нужно запереть для их же блага.

— Так значит…

— Это значит, что я хорошо дерусь, милашка.

Бацзы осушил свою миску, откинул голову назад и рыгнул. Судя по выражению его лица, больше он не желал обсуждать эту тему.

— Не подвинешься?

К столу подошел худощавый юноша с жидкой бородкой, он нес полную миску корней лотоса и сел по другую сторону от Рин.

— Юнеген может превращаться в лису, — представил его Бацзы.

— Превращаться в…

— Мой бог позволяет менять облик, — сказал Юнеген. — А твои позволяют тебе плеваться пламенем. Не слишком интересно. — Он сунул ложку с вареным лотосом в рот, проглотил, поморщился и рыгнул. — Повар даже не старается. У нас что, нет соли? Мы же рядом с океаном.

— Нельзя же просто налить в еду морскую воду, — вмешался Рамса. — Ее нужно очистить.

— И насколько это сложно? Мы солдаты, а не варвары. — Юнеген наклонился над столом и похлопал по нему, привлекая внимание Кары. — А где твоя вторая половина?

— Ушел, — вскинулась Кара.

— Так когда он вернется?

— Когда вернется, — раздраженно ответила Кара. — Чахан уходит и приходит по собственному разумению. Сам знаешь.

— Вот только ему стоит учитывать, что мы на войне, знаешь ли, — сказал Бацзы. — Он мог бы и поторопиться.

— Вам двоим он даже не нравится, — фыркнула Кара. — Зачем он вам нужен?

— Мы уже давно лопаем одну рисовую похлебку. Пора найти десерт, — улыбнулся Бацзы, продемонстрировав острые зубы. — Я про сахар.

— Я думала, Чахан что-то должен привезти для Алтана, — смущенно произнесла Рин.

— Конечно, — кивнул Юнеген. — Это не значит, что он не может на обратном пути заглянуть в кондитерскую.

— Он хотя бы поблизости? — поинтересовался Бацзы.

— Я не почтовый голубь своего брата, — проворчала Кара. — Узнаем, где он был, когда вернется.

— А вы двое разве не можете, ну… сама знаешь? — Юнеген постучал по вискам.

Кара поморщилась:

— Мы связанные близнецы, а не зеркальные источники.

— И вы не можете создать зеркальный источник?

— Никто больше этого не может, — огрызнулась Кара.

Юнеген посмотрел на Рин и подмигнул, словно они с Бацзы регулярно подтрунивают над Карой ради смеха.

— Ох, оставь Кару в покое.

Рин повернулась и увидела Алтана. Он шел к ним и смотрел поверх ее головы.

— Нужен человек для патрулирования внешнего периметра. Бацзы, твоя очередь.

— Нет, я не могу, — отозвался тот.

— Почему это?

— Я ем.

Алтан закатил глаза.

— Бацзы.

— Пошли Рамсу, — заныл Бацзы. — Он не был там, с тех пор как…

Бум. Дверь в столовую с грохотом распахнулась. Все головы повернулись к дальнему концу зала. В двери покачивался человек в черном одеянии цыке. Стоящие у выхода солдаты ополчения поспешно расступились, освобождая дорогу громадному незнакомцу.

Но цыке не сдвинулся с места.

— Суни вернулся, — сказал Юнеген. — Долго он.

Суни был гигантом с мальчишеским лицом. Его руки и ноги были покрыты золотистыми волосами, Рин никогда не видела настолько волосатого человека. Он шел вприпрыжку, как обезьяна, как будто раскачивается на ветке, а не ступает по земле. Руки у него были толще талии Рин, он мог бы раздавить ее голову, как орех.

Он направился к столу цыке.

— Великая черепаха! — пробормотала Рин. — Кто это?

— Мать Суни спала с обезьяной, — радостно возвестил Рамса.

— Заткнись, Рамса. Суни говорит с богом Обезьяной, — сообщил Юнеген. — Стоит порадоваться, что она на нашей стороне, верно?

У Рин он все равно вызывал страх, но Суни уже сел за их стол.

— Ну и как? — бодро спросил Юнеген. — Они тебя видели?

Суни как будто не слышал Юнегена. Он вскинул голову, словно принюхивался. На его висках запеклась кровь. Из-за коротких золотистых волос он больше напоминал животное, чем человека, дикого зверя, который никак не решит — напасть или скрыться.

Рин напряглась. Что-то не так.

— Слишком шумно, — сказал Суни. Голос напоминал гортанный рык.

Улыбка слетела с лица Юнегена.

— Что?!

— Они кричат.

— Кто кричит?

Суни шнырял взглядом вокруг стола. Глаза были безумными и несфокусированными. За долю секунды до того, как Суни бросился на них через стол, Рин была готова. Суни врезал Юнегену по горлу и пригвоздил к полу. Задыхаясь, Юнеген яростно пытался выбраться из-под огромного Суни.

Рин отпрыгнула и подняла стул, а Кара схватила лук.

Суни сцепился с Юнегеном на полу. Раздался щелчок, и вот уже на месте Юнегена оказалась рыжая лиса. Она почти выскользнула из хватки Суни, но тот крепче сжал кулак на горле лисы.

— Алтан! — крикнула Кара.

Алтан отшвырнул упавший стол и отпихнул с дороги Рин. Он прыгнул на Суни за секунду до того, как тот сломает Юнегену шею. От неожиданности Суни взмахнул левой рукой и попал Алтану по плечу. Тот не обратил внимания на удар и врезал Суни по физиономии.

Суни взревел и выпустил Юнегена. Лиса шмыгнула к ногам Кары и рухнула, ее бока раздувались от тяжелого дыхания.

Суни и Алтан теперь боролись на полу, каждый пытался прижать другого. По сравнению с громадным Суни Алтан выглядел крохотным, противник был вдвое его тяжелее. Суни стиснул Алтана за плечи, но Алтан вдавливал пальцы ему в глаза.

Суни взвыл и отпихнул Алтана. На мгновение Алтан взлетел в воздух словно тряпичная кукла, но с кошачьей грацией приземлился на ноги, как раз когда Суни снова на него бросился.

Цыке окружили Суни. Кара приложила к тетиве стрелу и была готова в любой момент прострелить Суни лоб. Бацзы вытащил грабли, но Суни и Алтан катались с такой скоростью, что он не мог нанести верный удар. Рин крепко сжала рукоятку меча.

Алтан пнул Суни в грудь. По залу раскатился треск. Оглушенный Суни качнулся. Алтан встал в низкую стойку между Суни и остальными цыке.

— Назад, — тихо произнес он.

— Они слишком шумят, — сказал Суни, совсем не злобно. Скорее испуганно. — Так шумят!

— Я сказал — назад!

Бацзы и Юнеген неохотно отступили. Но Кара осталась на месте, с нацеленной в голову Суни стрелой.

— Они так шумели, — сказал Суни. — Я не понимаю, что они говорят.

— Могу сказать тебе все, что нужно, — спокойно произнес Алтан. — Просто опусти руки, Суни. Сделай это для меня.

— Мне страшно, — захныкал Суни.

— Мы не целимся из лука в друзей, — рявкнул Алтан, не поворачивая головы.

Кара опустила лук. Ее руки заметно дрожали.

Алтан медленно подошел к Суни, с мольбой раскинув руки.

— Это я. Всего лишь я.

— Ты мне поможешь? — спросил Суни. Голос совершенно не соответствовал внешнему виду. Он говорил, как ребенок, испуганный и беспомощный.

— Только если ты позволишь, — отозвался Алтан.

Суни опустил руки.

Меч в руках Рин задрожал. Она была уверена, что Суни сломает Алтану шею.

— Они так шумят, — повторил Суни. — Велят мне делать всякое, а я не знаю, кого слушать…

— Слушай меня, — сказал Алтан. — Только меня.

Он быстро преодолел расстояние до Суни.

Суни напрягся. Руки Кары снова потянулись к луку. Рин пригнулась, чтобы броситься вперед.

Ручища Суни обняла Алтана. Суни глубоко вдохнул. Алтан мягко прикоснулся к его лбу своим.

— Все хорошо, — прошептал он. — С тобой все хорошо. Ты Суни, и ты цыке. Не слушай никакие голоса. Слушай только меня.

Суни закрыл глаза и кивнул. Его дыхание стало глубже. На лице появилась кривая улыбка. Когда он открыл глаза, они больше не были безумными.

— Привет, Тренсин, — сказал он. — Хорошо, что ты вернулся.

Алтан медленно выдохнул, кивнул и хлопнул Суни по плечу.

Глава 14

— Осада — это когда в основном протираешь штаны, — посетовал Рамса. — Знаешь, сколько было сражений после того, как Федерация высадилась на берег? Ни одного. Мы просто занимаемся разведкой, проверяем границы и выделываемся друг перед другом.

Рамса попросил Рин помочь ему с укреплением дальних переулков у пристани.

Они медленно превращали улицы Хурдалейна в линию обороны. Каждый эвакуированный дом становился фортом, каждый перекресток — ловушкой из колючей проволоки. Все утро они методично проделывали дыры в стенах, чтобы соединить лабиринт переулков в транспортную систему, известную только никанцам. Теперь они наполняли мешки песком, чтобы заделать дыры в стенах после мугенской бомбардировки.

— Я думала, ты взорвал здание посольства, — сказала Рин.

— И что? — огрызнулся Рамса. — Я хоть что-то делаю.

— Хочешь сказать, Федерация до сих пор не атаковала?

— Они высадили разведотряды, чтобы разнюхать границы. Основные войска пока ничего не предпринимают.

— И долго это продолжается? Почему?

— Потому что Хурдалейн укреплен лучше, чем Синегард. Хурдалейн выстоял в первых двух Опиумных войнах и наверняка выдержит и третью. — Рамса наклонился. — Передай вон тот мешок.

Рин подняла мешок, и Рамса, охнув, водрузил его поверх баррикады.

Тощий оборванец нравился Рин, напоминал юную версию Катая, если бы Катай был одноглазым пироманьяком с нездоровым пристрастием к взрывам. Рин гадала, сколько времени он уже цыке. Выглядел он слишком юным. Каким образом ребенок очутился на передовой?

— У тебя синегардский акцент, — отметила она.

Рамса кивнул.

— Жил там некоторое время. Родители были алхимиками на столичной базе ополчения. Занимались производством пороха.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— В смысле, почему я цыке? — Рамса пожал плечами. — Долгая история. Отец ввязался в политику и в конце концов поднял мятеж против императрицы. Экстремисты и все такое. Может, «Опера», но точно я не знаю. В общем, он попытался подорвать во дворце бомбу, а вместо этого взорвал нашу фабрику. — Рамса показал на завязанный глаз. — Спалил мой глаз. Охрана Дацзы снесла головы всем сколько-нибудь причастным. Публичная казнь.

Рин уставилась на него, ошарашенная тем, насколько легко он это сообщил.

— А ты?

— Я легко отделался. Отец никогда не рассказывал мне о своих планах, и когда они поняли, что я ничего не знаю, то просто засунули в Бахру. Наверное, решили, что будут плохо выглядеть, если убьют ребенка.

— В Бахру?

Рамса бодро кивнул.

— Худшие два года в моей жизни. Ближе к концу срока меня навестила императрица и сказала, что выпустит, если я займусь снабжением цыке.

— И ты просто согласился?

— Ты знаешь, каково было в Бахре? К тому времени я был готов на все, — сказал Рамса. Бацзы тоже был в Бахре. Спроси его.

— А он за что?

Рамса пожал плечами.

— Кто знает? Он не скажет. Но он провел там всего несколько месяцев. Скажем прямо, даже в Хурдалейне лучше, чем в камере в Бахре. А работа здесь отличная.

Рин бросила на него косой взгляд. Уж больно оптимистично Рамса оценивал положение.

Она решила сменить тему.

— А что произошло в столовой?

— Ты о чем?

— Ну… — Она развела руками. — Человек-обезьяна.

— А, это… Это же просто Суни. С ним такое через день происходит. Наверное, ему просто нравится привлекать к себе внимание. Алтан хорошо с ним справляется, а Тюр просто запирал его на несколько часов, пока он не успокаивался. — Рамса передал ей очередной мешок. — Не бойся Суни. Он очень милый, когда не превращается в кошмар. Просто бог дурит ему голову.

— Так, значит, ты не шаман? — спросила Рин.

Рамса тут же покачал головой.

— Я не встреваю в это дерьмо. А то крыша поедет. Сама видела Суни. Мой единственный бог — это наука. Шесть частей серы, шесть частей селитры, одна часть змеиного корня — и получишь порох. Все по формуле. Надежно. Никогда не меняется. Я понимаю шаманов, но предпочитаю оставаться в своем уме.

Прошло три дня, прежде чем Рин снова заговорила с Алтаном. Он много времени проводил на совещаниях с наместниками, пытаясь подлатать отношения с руководством армии, прежде чем они окончательно испортятся. Рин видела, как между совещаниями он заглядывает в свой кабинет, изнуренный и злой. И наконец он прислал за ней Кару.

— Привет. Я собираюсь созвать совещание. Хотел сначала повидаться с тобой. — Алтан не смотрел на нее, а что-то чертил на разложенной на столе карте. — Прости, что все так сложно, приходится заниматься всякой бюрократической чушью.

— Ничего страшного. — Она хрустнула пальцами. Алтан выглядел истощенным. — И что собой представляют наместники?

— Почти бесполезны, — с отвращением фыркнул Алтан. — Наместник провинции Бык — скользкий политик, а провинции Овца — ненадежный болван, который клонится, куда ветер подует. Цзюнь манипулирует обоими, и единственное, в чем все они едины, так это в ненависти к цыке. А значит, мы не получим припасы, подкрепления или разведданные, они предпочли бы и в столовую нас не пускать, если бы могли. Идиотский способ вести войну.

— Жаль, что тебе приходится иметь с этим дело.

— Это не твоя проблема. — Он оторвал взгляд от карты. — И что ты думаешь о своей дивизии?

— Цыке странные.

— Да?

— Ни один как будто не осознает, что мы в зоне военных действий, — объяснила она.

У всех солдат обычных дивизий были угрюмые, истощенные лица, но цыке разговаривали и вели себя как неугомонные дети, скорее скучающие, чем испуганные, эксцентричные и непохожие на других.

— Они профессиональные убийцы, — сказал Алтан. — Нечувствительны к опасности. Во всяком случае, все, кроме Юнегена, он-то всего боится. Но остальные действуют так, будто не понимают, отчего все так напрягаются.

— Поэтому ополчение их ненавидит?

— Ополчение ненавидит нас, потому что у нас неограниченный доступ к психоделикам, мы способны на то, что им не по зубам, и они не понимают почему. Очень трудно объяснить действия цыке людям, которые не верят в шаманов, — сказал Алтан.

Рин могла понять ополчение. Припадки ярости Суни были частыми и происходили у всех на виду. Кара разговаривала со своими птицами. А слухи о запасах галлюциногенов Энки распространились как пожар, солдаты не понимали, почему только цыке имеют доступ к морфину.

— Так почему вы просто им не объясните? — спросила Рин. — О том, кто такие шаманы.

— Потому что это непростой разговор. Поверь, очень скоро они сами увидят. — Алтан похлопал по карте. — К тебе хорошо относятся? Подружилась с кем-нибудь?

— Мне нравится Рамса, — ответила Рин.

— Он умеет очаровать. Как новый щенок. Считаешь его милым, пока он не описает мебель.

— Серьезно?

— Нет. Но однажды он и впрямь наложил кучу на подушку Бацзы. Лучше не знакомиться с его дурными сторонами, — поморщился Алтан.

— Сколько ему лет? — спросила Рин.

— Как минимум двенадцать. Вероятно, не больше пятнадцати, — пожал плечами Алтан. — Бацзы считает, что на самом деле ему сорок, но он не стареет, потому что не растет, хотя явно еще не повзрослел.

— И его взяли в зону военных действий?

— Рамса сам лезет в зоны военных действий, — сказал Алтан. — Попробуй его остановить. А с остальными познакомилась? Никаких трудностей?

— Никаких, — поспешила заверить Рин. — Все прекрасно, только…

— Они не выпускники Синегарда, — закончил фразу Алтан. — Никакой рутины. Никакой дисциплины. Ничего такого, к чему ты привыкла. Верно?

Она кивнула.

— Ты просто не можешь думать о них как о Тринадцатой дивизии. Как об обычной пехоте. Они как шахматные фигурки, да? Только перепутанные и слишком сильные. Бацзы самый компетентный и, вероятно, стал бы командиром, если бы не отвлекался на любое существо с ногами. Юнеген хорош для разведки, но боится собственной тени. Плох в открытом бою. Агаша бесполезен вдалеке от воды. Суни отлично дерется, но не слишком проницателен, так что больше ни для чего не пригоден. Кара — лучший в мире лучник и, вероятно, приносит больше всех пользы, но довольно посредственно дерется врукопашную. А Чахан — ходячая психобомба, но только когда здесь. — Алтан раскинул руки. — Сложи все это вместе и попробуй выработать стратегию.

Рин опустила взгляд на карту с пометками.

— Но ты что-то придумал?

— Кажется, да. — Он улыбнулся. — Почему бы не вызвать остальных?

Первым явился Рамса. От него подозрительно пахло порохом, хотя Рин не могла понять, где Рамса его раздобыл. Бацзы и Юнеген прибыли через несколько минут и принесли бочку с Агашей. Кара пришла с Энки, они что-то горячо обсуждали на языке Кары. Увидев остальных, они тут же замолчали. Последним появился Суни, и Рин почувствовала облегчение, когда он занял место в другом конце комнаты.

В кабинете Алтана имелся только один стул, и потому они расселись кружком на полу, как школьники. Агаша булькал в углу, нависая над всеми, как гротескное водное растение.

— Банда снова вместе, — радостно объявил Рамса.

— Без Чахана, — сказал Бацзы. — Когда он вернется? Кара? Предполагаемое местонахождение?

Кара бросила на него хмурый взгляд.

— Ладно, проехали, — сказал Бацзы.

— Все в сборе? Хорошо. — Алтан вошел в кабинет со скатанной картой в руке.

Он развернул ее на столе и пришпилил к стене булавками. Важнейшие городские объекты были отмечены красным и черным и обведены кругами разного размера.

— Вот наша позиция в Хурдалейне, — сказал Алтан и показал на черные круги. — Это мы. — Потом на красные. — А это Муген.

Карта напоминала игру викки — вариант шахмат, которому научил их Ирцзах на третьем курсе. В викки не было прямых столкновений, скорее, нужно было получить доминирующую позицию с помощью стратегического окружения. И Никан, и Федерация до сих пор избегали прямого контакта, лишь заполняли пустые пространства в сложной системе каналов, где Хурдалейн пока что имел относительное преимущество. Противоборствующие силы находились в хрупком равновесии, постепенно повышая ставки по мере того, как к обеим сторонам прибывали подкрепления.

— Пристань сейчас — основная линия обороны. Мы изолировали жилые кварталы от лагеря Федерации на берегу. Муген не попытался двинуться дальше вглубь, потому что все три его дивизии сосредоточены прямо в устье реки Шархап. Но это равновесие сохранится только до тех пор, пока они точно не знают нашу численность. Мы не в курсе, насколько хороша их разведка, но по нашим предположениям, они считают, что в открытом сражении силы будут примерно равны. После Синегарда силы Федерации не рискуют идти на прямое столкновение. Не хотят истощить войска до кампании в глубине страны. Они атакуют, только когда будут уверены в численном преимуществе.

Алтан показал на карте очерченное место на севере, где находился лагерь Мугена.

— Через три дня Федерация приведет в реку Шархап флот с подкреплением. С каждого корабля к берегу причаливают двенадцать сампанов с людьми, припасами и порохом. Птицы Кары видели плывущие через пролив корабли. При текущей скорости они достигнут берега через три дня, после заката, — объявил Алтан. — Я хочу потопить корабли.

— А я хочу переспать с императрицей, — сказал Бацзы и огляделся. — Прости, я думал, мы делимся своими фантазиями.

Алтана это не рассмешило.

— Взгляни на карту, — напирал Бацзы. — Шархап кишит людьми Цзюня. Ты не нападешь на Федерацию, не спровоцировав конфликта. А наместники к тебе не присоединятся, они не готовы и ждут прибытия Седьмой дивизии.

— Они не высадятся в Шархапе, — ответил Алтан. — Они пристанут в Муруе. Далеко от рыбацкого причала. Гражданских в Муруе нет, плоский берег означает, что там широкая полоса отлива и быстрое течение. То есть нет постоянной береговой линии. Высадиться будет сложно. А дальше за берегом местность тоже им не благоприятствует, там полно рек и заливчиков и почти нет приличных дорог.

— Так какого хрена они там высадятся? — не понял Бацзы.

— Именно по той причине, по которой Первая и Восьмая собрались у Шархапа, — самоуверенно заявил Алтан. — Шархап — очевидное место для высадки. Мугенцы не ожидают, что кто-то будет оборонять Муруй. Они ведь не рассчитывают на говорящих птиц, знаешь ли.

— И таких милых, — сказал Юнеген.

— Спасибо, — улыбнулась Кара.

— К берегу у Муруя выходит сеть ирригационных каналов и рисовых чек. Мы затащим лодки как можно дальше вглубь суши, а Агаша отрежет им путь к отступлению, обратив течение вспять.

Все посмотрели на Агашу.

— Ты сумеешь это сделать? — спросил Бацзы.

Агаша покачал головой, то есть пузырем воды.

— Для флота такого размера? Непросто. Могу дать вам полчаса. Максимум час.

— Этого более чем достаточно, — отозвался Алтан. — Если сгоним их в одно место, то спалим за несколько секунд. Но нужно загнать их в узкий канал. Рамса. Сможешь отвлечь внимание?

Рамса бросил Алтану через стол мешок с чем-то круглым.

Алтан поймал его, открыл и скривился.

— Что это?

— Магическая масляная бомба, сжигающая даже кости, — ответил Рамса. — Новая модель.

— Отлично. — Суни наклонился к мешку. — Из чего она?

— Тунговое масло, нашатырь, луковый сок и дерьмо, — с удовольствием перечислил ингредиенты Рамса.

— Чье дерьмо? — слегка встревожился Алтан.

— Это не имеет значения, — поспешно ответил Рамса. — Этим можно сбивать птиц в небе с пятидесяти футов. Могу соорудить и несколько бамбуковых ракет, но их сложно поджечь в такой сырости.

Алтан поднял бровь.

— Точно, — хмыкнул Рамса. — Обожаю спирцев.

— Агаша обратит вспять течение и загонит их в ловушку, — продолжил Алтан. — Суни, Бацзы, Рин и я займем оборону на берегу. Из-за тумана и дыма видимость будет ограниченна, и они решат, что нас гораздо больше.

— А если они попытаются прорваться на берег? — спросил Юнеген.

— Ничего не выйдет, — ответил Алтан. — Там болота. Они попадут в топь. Ночью им ни за что не найти твердую землю. Мы будем оборонять важные точки по двое. Кара и Юнеген отвяжут лодки с припасами от фургона и затащат их в основной канал. Все, что мы не сумеем забрать, сожжем.

— Есть одна проблема, — сказал Рамса. — У меня нет пороха. Наместники не хотят делиться.

— С наместниками я разберусь, — сказал Алтан. — Продолжай делать эти бомбы с дерьмом.

Великий военный стратег Сунь-цзы писал, что огонь можно использовать сухой ночью, когда пламя способно распространиться беспрепятственно. Огонь нужно пускать по ветру, чтобы тот гнал дым во вражеский лагерь. Огонь нужно использовать ясной ночью, когда дождь его не погасит.

Огонь нельзя использовать ночью, подобной этой, когда влажный ветер с моря помешает ему распространиться, когда важнее всего остаться невидимыми, а любой свет выдаст их местонахождение.

Но они не будут использовать обычный огонь. Им не понадобятся хворост и масло. Не понадобятся факелы. У них есть спирцы.

Рин пригнулась в тростнике рядом с Алтаном, всматриваясь в темнеющее небо в ожидании сигнала от Кары. Они прижались к илистому берегу. Вода проникала сквозь тонкие рубахи, а торф вонял тухлыми яйцами, при каждом вдохе хотелось чем-нибудь заткнуть рот.

На противоположном берегу Суни и Бацзы подползли к реке и скрылись в тростнике. Между ними находились лишь две тонкие полоски твердой почвы между рисовыми чеками, узкие клочки, протянувшиеся в болото как пальцы.

Густой туман, в котором отсырел бы любой хворост, давал им преимущество. Он благоприятствовал высадке Федерации, но также скроет цыке и преувеличит их численность.

— Откуда ты знал, что будет туман? — прошептала Рин Алтану.

— Во время дождей всегда туман. Сейчас влажная часть цикла на рисовых чеках. Птицы Кары на прошлой неделе присматривали за перемещениями облаков. Мы изучили эти болота.

Алтан уделял потрясающее внимание деталям. Цыке действовали с помощью системы сигналов и ключей, которые Рин ни за что бы не расшифровала, если бы не вызубрила днем ранее. Когда над головами летал сокол Кары, это был сигнал для Агаши начинать манипуляции с речным течением. За полчаса до того низко над рекой пролетела сова, подав знак Бацзы и Суни съесть горсть цветных грибов. Прием наркотиков был точно рассчитан, чтобы они подействовали к прибытию флота.

Любители размышляют над стратегией, однажды сказал на занятиях Ирцзах. Профессионалы продумывают логистику.

Рин проглотила горсть маковых зерен, как только заметила первый сигнал Кары, они прилипли к горлу, но быстро упали в желудок. Она ощутила эффект, как только встала — в голове возникла легкость, но никакого дурмана, и Рин могла держать в руках меч.

Алтан ничего не принимал. По какой-то причине ему не нужны были наркотики, чтобы вызвать Феникса. Он вызывал огонь с той же легкостью, как мог бы свистнуть. Пламя было его частью, и Алтан управлял им без усилий.

Над головой раздался слабый шорох. Рин едва различила силуэт сокола Кары, пролетающего во второй раз, чтобы предупредить о прибытии сил Федерации. Рин услышала со стороны канала легкий плеск.

Она посмотрела на реку и увидела не лодки, а шеренгу солдат Федерации, бредущих по воде, доходящей им до плеч. Над головами они несли деревянные доски.

Она поняла, что это инженеры. Они построят из досок мосты, чтобы переправить на сухую землю припасы с кораблей. Умно. Инженеры также несли высоко над темной водой водонепроницаемые фонари, отбрасывающие на канал призрачное свечение.

Алтан подал знак Суни и Бацзы припасть к земле, чтобы их не заметили среди тростника. Длинная трава щекотала уши, но Рин не пошевелилась.

И тут Рин заметила далеко в устье канала смутное мерцание сигнального фонаря. Поначалу она увидела только лодку.

А потом из тумана появился весь флот.

Рин пересчитала лодки. Их было двенадцать — тонкие, хорошо сконструированные речные сампаны, в каждом по восемь человек в ряду, а в центре лодки — горка сундуков с припасами.

В развилке флот помедлил. У Федерации было два варианта — один канал вел в широкую бухту, где мугенцы могли бы высадиться относительно легко, а другой — в обход лабиринта соленых топей, где затаились цыке.

Цыке нужно было загнать флот в левый канал.

Алтан поднял руку и резко опустил, словно взмахнул хлыстом. Из его ладоней взметнулись языки пламени и сияющими змеями расползлись во все стороны. Когда занялся тростник, Рин услышала легкое шипение.

А потом в небо со свистом взлетела первая ракета Рамсы.

Рамса устроил так, чтобы каждая ракета поджигала следующую, оставляя несколько секунд до взрыва. Болота загорелись с жуткой, дьявольской вонью, затмившей даже запах торфа.

— Тигриные сиськи! — пробормотал Алтан. — А он не шутил насчет дерьма.

Последовали новые взрывы, цепная реакция изображала шум и опустошение, которые несет целая армия — несуществующая. Бамбуковые бомбы дальше по реке взорвались с громовыми раскатами. С гулкими хлопками и огромными столбами дыма взорвалась вереница мелких огненных ракет, они не подожгли болота, но сбили с толку солдат Федерации и закрыли им обзор, так что с лодок не видели, куда плывут.

Взрывы направили солдат Федерации точно в мертвую зону, созданную Агашей. Когда взметнулось пламя, лодки Федерации быстро свернули в сторону от взрывов. Лодки сталкивались и застревали в узких каналах, но флот все же неуклюже двигался вперед. Высокий рис в чеках, не убранный после начала осады, вынуждал лодки держаться вместе.

Поняв свою ошибку, капитан сил Федерации приказал изменить направление, но по лодкам прокатились панические крики, когда солдаты поняли, что застряли.

Федерация оказалась в ловушке.

Настало время для настоящей атаки.

На флот Федерации продолжали сыпаться бомбы, по ночному небу просвистели горящие стрелы, упав на тюки с грузом. Стрелы неслись одна за другой, как будто в болотах притаился целый эскадрон, стреляющий отовсюду, но Рин знала, что это одна лишь Кара, спрятавшаяся на другом берегу, стреляет с ослепительной скоростью опытной охотницы из Глухостепи.

Потом Кара нацелилась на инженеров. Она продырявила лбы каждому второму, аккуратно уложив мост из тел.

Флот Федерации, со всех сторон окруженный огнем, начал гореть.

Солдаты в панике покидали горящие лодки. Они устремились к берегу, но тонули в грязи и топи. Поскальзывались и падали на затопленных рисовых чеках, где вода доходила до груди, а тяжелые доспехи мешали им подняться. Алтан что-то шепнул, и тростник вдоль берега вспыхнул пламенем, загнав солдат в смертельную ловушку.

Но все же некоторые добрались до берега. Группа солдат — человек десять или двадцать — вскарабкалась на сухой берег и тут же наткнулась на Суни и Бацзы.

Рин гадала, как Суни и Бацзы собираются вдвоем удерживать всю полоску торфа. Насколько она разобралась в их способностях, они не могли контролировать природные явления, как Алтан и Агаша. А солдат наверняка окажется больше.

Ей не стоило беспокоиться.

Они пронеслись по солдатам как валуны, подминающие пшеничные колосья на поле.

В скудном свете от пламени бомб Рамсы Рин смотрела на поднятый Суни и Бацзы шквал, похожий на битву в театре теней.

Они были полной противоположностью Алтану. Тот дрался с натренированной грацией мастера боевых искусств. Он двигался словно лента из дыма, будто танцор. Но Бацзы и Суни были воплощением грубой и ничем не сдерживаемой силы. Они не использовали строгие фигуры Сээцзиня. Только сокрушали все на своем пути, а целей у них было в достатке. Они сбрасывали солдат с берега с той же скоростью, с какой те взбирались.

Натренированный в Синегарде мастер боевых искусств стоил четырех солдат ополчения. Но Суни и Бацзы стоили как минимум десяти каждый.

Бацзы срубал солдат, как повар нарезает овощи. Его нелепые грабли с девятью зубцами, бесполезные в руках любого другого бойца, в крепкой хватке Бацзы превратились в машину смерти. Он захватывал мечи между зубцами, одновременно по три-четыре клинка, и вырывал из рук врагов.

Бог никак его не менял, но дрался Бацзы с яростью берсерка, настоящий дикий кабан, вошедший в раж.

Суни дрался вообще безоружным. И без того громадный, он, казалось, вырос до трехметровой высоты. Казалось бы, невозможно голыми руками разоружить вооруженных мечами солдат, но он был настолько силен, что оппоненты выглядели детьми рядом с ним.

Суни схватил двух ближайших солдат за головы и размозжил их друг о друга. Головы треснули, как спелые дыни. Брызнула кровь вперемешку с мозгами, залив Суни с головы до пят, но он не остановился, чтобы вытереть лицо, и врезал кулаком по голове следующего солдата.

Шерсть на его руках и спине, казалось, служит природным щитом, отражая металл. Солдат вонзил в спину Суни копье, но оно отскочило. Суни развернулся, слегка наклонился, обхватил голову солдата и оторвал ее с такой легкостью, словно снял крышку с кувшина.

Когда он снова повернулся в сторону болота, Рин заметила его глаза в отблесках огня. Они были совершенно черными.

Она поежилась. Это были глаза зверя. На берегу дрался не Суни, а какое-то древнее существо, злобное и ликующее оттого, что может разрывать людей, как игрушки.

— На другой берег! На другой берег!

Группа солдат бросила застрявшие лодки и отчаянно поплыла к Алтану и Рин.

— За дело, — сказал Алтан и вышел из тростника, вращая в руке трезубец.

Рин поднялась на ноги и покачнулась, когда действие мака ударило ее по голове как дубиной. Она понимала, что находится в опасности. Если она не призовет бога, мак просто лишит ее возможности драться, она будет под кайфом и дезориентирована. Но когда она попыталась найти внутренний огонь, то ничего не обнаружила.

Рин пыталась петь на старом спирском языке. Этому заклинанию ее научил Алтан. Рин не понимала слова, да и Алтан понимал их с трудом, но это не имело значения. Имели значение только повторяющиеся резкие звуки, похожие на плевки. Спирский язык был диковатым и гортанным. Он звучал как ругательства. Как проклятие.

И все же успокаивал, позволял сосредоточиться и устанавливал прямую связь с Пантеоном.

Но сейчас она не чувствовала, что проваливается в бездну. Не слышала шипения в ушах. Она не поднималась вверх. Рин углубилась в себя, пытаясь установить связь с Фениксом… но безрезультатно. Она ничего не чувствовала.

Что-то просвистело в воздухе и вонзилось в грязь под ногами Рин. Она с трудом рассмотрела этот предмет, словно перед глазами стелился туман. И наконец одурманенный мозг определил, что это стрела.

Федерация отстреливалась.

Рин смутно осознала, что Бацзы кричит ей с другого берега канала. Она попыталась не отвлекаться и сосредоточиться на себе, но в груди вскипала паника. Рин не могла сфокусироваться. Она думала обо всем сразу — птицах Кары, наступающих солдатах, которые были все ближе и ближе.

Она услышала нечеловеческий крик с другой стороны протоки. Суни визжал, как растревоженная обезьяна, колотил кулаками по груди и завывал, глядя в ночное небо.

Бацзы запрокинул голову и разразился гулким смехом, тоже нечеловеческим. Он ликовал так, как никто не стал бы посреди подобной резни. И Рин поняла, что это смеется не Бацзы, а бог внутри его, считающий пролитую кровь жертвоприношением.

Бацзы поднял ногу и сталкивал солдат обратно в воду, опрокидывая, как костяшки домино, они плюхались в реку, молотили руками и пытались выбраться из топкого болота.

Кто кого контролировал? Воин, призвавший бога, или бог в теле воина?

Рин не хотелось, чтобы бог овладел ею. Ей хотелось остаться свободной.

Но в голове царила неразбериха. В голове боролись три противоречащих приказа — приказ Цзяна очистить разум, приказ Алтана заточить ярость, как бритву, и собственный страх, что ее снова охватит пламя, ведь она не знала, как его затушить.

Но она не могла просто стоять вот так.

Давай, давай же… Рин искала огонь, но не находила. Она застряла на полпути к Пантеону и не могла очутиться ни там, ни обратно в реальном мире. Она потеряла чувство равновесия и ориентацию, тело как будто находилось где-то далеко от разума.

Что-то холодное и липкое схватило ее за лодыжки. Рин отпрыгнула, и из воды вылез солдат. Он жадно втягивал воздух — наверное, задерживал дыхание весь путь через канал.

Увидев ее, он вскрикнул и опрокинулся навзничь.

Рин успела лишь заметить, как он молод. Неопытный боец. Видимо, это было его первое сражение. Он даже не догадался вытащить оружие.

Рин медленно надвинулась на него, ступая точно во сне. Меч казался чужим, словно его держит не ее рука и не ее нога пнула солдата в плечо…

Он оказался проворней, чем рассчитывала Рин, вынырнул и ударил ее по колену, повалив в грязь. Прежде чем она успела ответить, он навалился сверху и пригвоздил к земле двумя коленями.

Рин подняла голову. Их взгляды встретились.

На его круглом и нежном, как у ребенка, лице был написан страх. Солдат был не выше ее ростом. И вряд ли старше Рамсы.

Он повозился с ножом у живота, чтобы правильно ухватить его, прежде чем нанести удар…

Из его ключицы вылезли три металлических зубца, в том месте, где трахея соединялась с легкими. В уголках губ запузырилась кровь. Он плюхнулся обратно в болото.

— Все нормально? — спросил Алтан.

Рядом с ними солдат молотил руками по воде и булькал. Алтан прицелился на два пальца выше сердца, не оказав ему милость быстрой смерти, и предоставил захлебываться в собственной крови.

Рин молча кивнула, вытаскивая из грязи меч.

— Не высовывайся, — сказал Алтан. — И возвращайся.

Он подтолкнул ее по спине сильнее, чем требовалось.

Рин поковыляла в тростник и обернулась в тот миг, когда Алтан вспыхнул факелом.

Это произвело эффект горящей спички, брошенной в масло. Из его груди вырвалось пламя, потекло по обнаженным плечам и спине, окружило защитным коконом. Он превратился в живой факел. Пламя приняло форму двух огромных крыльев. Вокруг Алтана от воды поднимался пар.

Рин пришлось прикрыть глаза.

Это был настоящий спирец. Бог внутри человека.

Алтан отталкивал солдат как волна. Они ползли обратно, предпочитая попытать счастья в горящих лодках, чем столкнуться с этим кошмаром.

Алтан двинулся на них, и с солдат слезала кожа.

Рин не могла смотреть на него, но и не могла отвести взгляд.

Она гадала, так ли она выглядела, когда горела в Синегарде.

Но в этот момент, когда пламя вырывалось из всех отверстий, она никак не могла выглядеть настолько грациозно. Когда Алтан двигался, огненные крылья кружились вместе с ним, как его отражение, поджигая все вокруг.

Теперь понятно, что значит быть воплощением бога.

Когда Цзян учил ее, как попасть в Пантеон, он всегда учил преклонять перед богами колени.

Но цыке приводили богов в мир смертных, и те несли хаос и разрушения. Когда шаманы-цыке молились, они не просили богов что-то для них сделать, они просили богов сделать что-то, вселившись в них, открывали разум небесам и становились сосудами для богов.

Чем больше Алтан двигался, тем ярче горел, словно сам Феникс пытался слить мир грез и реальности. Все стрелы, летящие к Алтану, сгорали в бушующем пламени или с шипением падали в воду.

Рин начала опасаться, что Алтан и сам сгорит, он весь превратился в пламя.

Она не могла поверить, что спирцев уничтожили. Каким же чудом была спирская армия! Целое подразделение воинов, горящих, как Алтан… Как могли уничтожить такой народ? Один спирец уже наводит ужас, а тысячу невозможно остановить. Они могли бы спалить весь мир.

Какое бы оружие ни использовала тогда Федерация, теперь ее солдаты не выглядели серьезной угрозой. Флот был заперт со всех сторон, за спинами мугенцев полыхал огонь, под ногами было болото, а единственную полоску твердой почвы охраняли сами боги.

Сгрудившиеся в кучу лодки яростно пылали, сундуки с одеждой, одеялами и лекарствами обуглились и потрескались, густой дым покрыл болота непроницаемым саваном. Солдаты на лодках задыхались, а те, кто пытался идти по мелководью, начали кричать, потому что вода вокруг закипела от адского пламени.

Жуткая резня. И прекрасная.

План Алтана был великолепно продуман. При обычных обстоятельствах отряд из восьми человек ни за что бы не выстоял, когда у противника такой численный перевес. Но Алтан выбрал поле боя, где Федерация растеряла все преимущества, а цыке — наоборот, их приобрели.

И в результате самая маленькая дивизия ополчения уничтожила целый флот.

Шагнув на нос лодки, Алтан не нарушил ее равновесия. Он с такой ловкостью балансировал на качающейся лодке, словно ступает по твердой почве. Солдаты Федерации барахтались и отпрыгивали, а он снова и снова орудовал трезубцем, каждый раз пуская кровь и заглушая крики.

Солдаты падали перед ним словно в молитве. Он срезал их, как тростник.

Они плюхались в воду, и крики становились громче. На глазах у Рин солдаты сваривались заживо, их красная, как крабий панцирь, кожа покрывалась пузырями и лопалась, глаза вылезали из орбит.

Она дралась в Синегарде и испепелила генерала, но сейчас с трудом понимала, как Алтан мог причинить столько разрушений. Он дрался так, словно не был человеком.

Не кричал лишь капитан флота, он не прыгнул в воду, а стоял гордо и прямо, будто на собственном корабле, а не на горящих развалинах.

Капитан медленно вытащил меч и поднял перед собой.

Вряд ли он сумел бы победить Алтана, но было честью хотя бы попытаться.

Капитан быстро шевелил губами — похоже, бормотал какое-то заклинание. Рин даже задумалась, а не шаман ли он, но, присмотревшись получше, догадалась, что он молится.

— Я ничто по сравнению со славой императора. Ради него я живу. Он дал мне цель. В его честь я служу. В его честь я умираю. За Риохая. За Риохая. За…

Алтан легко переступил через обугленный штурвал. Его ноги лизал огонь, окружая его, но не причиняя вреда.

Капитан поднес меч к горлу.

В последний момент Алтан бросился вперед, сообразив, что намерен сделать капитан, но был слишком далеко.

Капитан резким движением отвел клинок в сторону. Он встретился взглядом с Алтаном, и за мгновение до того, как в его глазах погасла жизнь, Рин заметила в них победный блеск. Потом тело рухнуло в топь.

Когда Агаша потерял свою силу, обломки кораблей отнесло обратно в море Нариин — дымящиеся руины обугленных лодок, бесполезного обмундирования и сломленных людей.

Алтан приказал уходить, прежде чем солдаты Федерации успеют перегруппироваться. Многие сумели удрать, но цыке никогда и не ставили задачу уничтожить всю армию. Достаточно утопить припасы.

Хотя и не все. В неразберихе сражения Юнеген и Кара отогнали две последние лодки и спрятали их в канале. Теперь все сели в них, и Агаша направил лодки по узкому каналу в Хурдалейн, к пристани.

Навстречу им выбежал Рамса.

— Получилось? — спросил он. — Ракеты сработали?

— Зажглись превосходно. Молодец, — сказал Алтан.

Рамса издал победный клич. Алтан похлопал его по плечу, и Рамса просиял. Рин ясно видела по его лицу, что он обожает Алтана как старшего брата.

Ей было сложно чувствовать то же самое. Алтан был настоящим талантом, и ей хотелось лишь угодить ему. Он был строгим командиром, скупым на похвалы, но получать их от него было чудесно. И Рин жаждала их получить.

В следующий раз. В следующий раз она не будет мертвым грузом. Она научится управлять гневом по собственному желанию, даже с риском потерять рассудок.

Эту ночь они отпраздновали мешком сахара с украденной лодки. Столовая была заперта, и сахар не в чем было растворить, так что они просто ели его ложками. Сначала Рин это показалось отвратительным, но когда мешок и ложка по кругу добрались до нее, она набила полный рот.

По настоянию Рамсы Алтан согласился разжечь для них большой костер на пустом поле.

— А если нас заметят? — спросила Рин.

— Мы далеко в тылу. Ничего страшного. Просто ничего не бросай в огонь, — ответил он. — Не стоит экспериментировать с пиротехникой так близко к гражданским.

Рамса надул щеки и выдохнул.

— Как скажешь, Тренсин.

Алтан бросил на него сердитый взгляд.

— Хотя бы сейчас.

— Вот вечно ты не даешь повеселиться, — проворчал Рамса, когда Алтан отошел от огня.

— Ты не останешься? — спросил Бацзы.

Алтан покачал головой.

— Нужно ввести в курс дела наместников. А вы отпразднуйте. Сегодня я очень вами доволен.

— Сегодня я очень вами доволен, — передразнил его Бацзы, когда Алтан ушел. — Попросите его кто-нибудь не быть таким занудой.

Рамса откинулся на локтях и ткнул Рин.

— В академии он был таким же невыносимым?

— Не знаю, — ответила она. — Я плохо знала его в Синегарде.

— Могу поспорить, он всегда таким был. Старик в молодом теле. Как думаешь, он когда-нибудь улыбается?

— Раз в году, — сказал Бацзы. — Случайно, во сне.

— Да бросьте, — вставил Юнеген, хотя он тоже улыбался. — Он хороший командир.

— Он хороший командир, — согласился Суни. — Лучше Тюра.

Мягкий голос Суни удивил Рин. Когда Суни был свободен от своего бога, он был на удивление тихим, почти робким, и говорил только после тщательных размышлений.

Он тихо сидел возле костра. Широкое лицо было расслабленным и умиротворенным. Рин гадала, когда он снова потеряет над собой контроль и станет жертвой криков в своей голове. Он был так чудовищно силен, разбивал головы руками, будто яйца. Убивал с такой легкостью и так ловко.

Он мог бы убить Алтана. Три дня назад в столовой Суни мог бы сломать Алтану шею, как цыпленку. От этой мысли у нее пересохло в горле.

А еще Рин задумалась, понимает ли это Алтан, когда подходит к Суни и отдает свою жизнь в его руки.

На каком-то складе Хурдалейна Бацзы раздобыл бутылку соргового вина. Они передавали ее по кругу. Они только что одержали большую победу и могли позволить себе расслабиться на одну ночь.

— Эй, Рин. — Рамса перекатился на живот и подпер подбородок ладонями.

— Да?

— А разве это не означает, что спирцы все-таки не исчезнут? — спросил он. — Ведь вы с Алтаном можете завести детей и возродить спирский народ.

Кара громко фыркнула. Юнеген поперхнулся и выплюнул изо рта сорговое вино.

Рин стала пунцовой.

— Это вряд ли, — сказала она.

— Почему? Тебе не нравится Алтан?

Ах ты, наглый мелкий говнюк.

— Нет, я просто не могу, — сказала она. — Не могу иметь детей.

— Почему? — напирал Рамса.

— Потому что в академии я уничтожила свою матку, — ответила она и прижала колени к груди. — Она… мешала тренировкам.

Рамса выглядел таким ошарашенным, что Рин засмеялась. Кара ускользнула в уголок.

— Что?! — негодующе сказал Рамса.

— Как-нибудь объясню, — пообещал Бацзы. Он выпил вдвое больше вина, чем остальные, язык у него уже заплетался. — Когда молоко на губах обсохнет.

— Уже обсохло.

— Значит, когда голос сломается.

С минуту они передавали бутылку молча. Теперь, когда неистовство на болотах закончилось, цыке как будто уменьшились в размерах, словно оживляются в присутствии богов, а без них становятся пустыми оболочками.

Они выглядели настоящими людьми, уязвимыми и хрупкими.

— Так, значит, вы последние из вашего народа, — произнес Суни после недолгого молчания. — Печально.

— Да уж. — Рин пошевелила поленья в костре. Она не вполне свыклась со своим происхождением. Она не помнила Спир и не была к нему привязана. Быть спиркой для нее что-то значило, только когда она находилась рядом с Алтаном. — В Спире все печально.

— Во всем виновата идиотка королева, — заявил Юнеген. — Спирцы никогда бы не вымерли, если бы Теарца себя не заколола.

— Она и не заколола, — сказал Рамса. — Она себя спалила. Взорвалась изнутри. Бум! — Он взмахнул пальцами в воздухе.

— Почему она покончила с собой? — спросила Рин. — Я никогда не могла этого понять.

— Я слышал версию, что она была влюблена в Красного императора, — сказал Бацзы. — Он пришел на ее остров, и она тут же в него влюбилась. А он грозил вторгнуться на остров, если Спир не будет платить ему дань. Королеву так потрясло его предательство, что она побежала в храм и покончила с собой.

Рин поморщилась. В каждой версии легенды Теарца выглядела все глупее и глупее.

— Это не история любви, — впервые заговорила из уголка Кара.

Все удивленно посмотрели на нее.

— Эта легенда — никанская пропаганда, — равнодушно продолжила она. — Историю Теарцы сотворили по образцу мифа о Хань Пин, потому что легенда звучит лучше правды.

— И какова же правда? — спросила Рин.

— А ты не знаешь? — Кара впилась в нее мрачным взглядом. — Уж спирцы должны знать.

— А я — нет, это же очевидно. Так как же ты назовешь эту историю?

— Я назову ее не историей любви, а историей про богов и людей. — Голос Кары стал таким тихим, что все наклонились, чтобы ее услышать. — Говорят, Теарца могла бы вызвать Феникса и спасти остров, и тогда Никан не захватил бы его. Говорят, если бы она захотела, то вызвала бы такую силу, что Красный император со своей армией не посмел бы ступить на землю Спира и тысячу лет.

Кара помолчала. Она не сводила глаз с Рин.

— А потом? — поторопила ее Рин.

— Теарца отказалась. Сказала, что независимость Спира не стоит той жертвы, которой потребовал Феникс. Феникс объявил, что Теарца нарушила клятвы правителя Спира, и наказал ее за это.

Рин некоторое время молчала. А потом спросила:

— Ты думаешь, она была права?

Кара пожала плечами.

— Думаю, Теарца была мудрой. Но плохим правителем. Шаманы знают, когда нужно сопротивляться воле богов. Это мудрость. Но правители должны сделать все возможное для спасения страны. Они в ответе за нее. Если ты держишь судьбы страны в своих руках, если приняла на себя обязательства, то твоя жизнь уже тебе не принадлежит. Как только ты становишься правителем, выбор за тебя уже сделан. В те дни править Спиром означало служить Фениксу. Спирцы были гордым народом. Свободным народом. Когда Теарца покончила с собой, спирцы превратились всего лишь в бешеных псов императора. Кровь спирцев на руках у Теарцы. Она заслужила свою судьбу.

Когда Алтан вернулся со встречи с наместниками, большинство цыке уже уснули. Рин не спала, уставившись в догорающий костер.

— Привет, — сказал он и сел рядом. От него пахло дымом.

Рин подтянула колени к груди и повернула к нему голову.

— И как они это восприняли?

Алтан улыбнулся. После приезда в Хурдалейн она впервые видела на его лице улыбку.

— Не могли поверить. А ты как?

— Мне стыдно, — честно призналась она. — И я до сих пор немного под кайфом.

Он откинулся назад и скрестил руки. Улыбка исчезла.

— Что случилось?

— Не сумела сосредоточиться, — сказала она.

Испугалась. Промедлила. Делала все то, чего ты просил не делать.

Алтан выглядел слегка озадаченным и сильно разочарованным.

— Прости, — пискнула Рин.

— Нет, это я виноват. — Его голос был нарочито нейтральным. — Я бросил тебя в сражение раньше, чем ты была готова. В Ночной крепости ты бы тренировалась несколько месяцев, прежде чем получила бы задание.

От этих слов она вроде бы должна была почувствовать лучше, но ей все равно было стыдно.

— Я не освободила разум, — призналась она.

— И не надо. Медитации с чистым разумом — для монахов. Так ты попадешь в Пантеон, но не заберешь с собой бога. Тебе не нужно открывать разум для всех шестидесяти четырех богов. Тебе нужен только один. Нужен огонь.

— Но Цзян говорил, что это опасно.

Рин заметила, что по лицу Алтана промелькнула гримаса нетерпения, но его тон остался нейтральным.

— Потому что Цзян боялся и сдерживал тебя. Ты действовала по его приказу, когда вызвала Феникса в Синегарде?

— Нет, — призналась она, — но…

— Ты успешно вызывала бога, следуя указаниям Цзяна? Цзян учил тебя это делать? Наверняка наоборот. Наверняка он хотел, чтобы ты утихомирила бога.

— Он пытался меня защитить, — возмутилась Рин, хотя и не знала почему. Ведь именно это ее и раздражало в Цзяне. Но после того, что она сделала в Синегарде, предупреждения Цзяна обрели больше смысла. — Он предупреждал, что я могу… что последствия…

— С огромной силой всегда связана большая опасность. Разница между великим и посредственным заключается в том, что великий готов идти на риск. — Алтан презрительно скривился. — Цзян был трусом, боялся того, что может выпустить в мир. Трясущийся дурачок, не понимающий, каким талантом обладает. Каким талантом обладаешь ты.

— Он по-прежнему мой наставник, — сказала Рин, инстинктивно защищая Цзяна.

— Уже нет. У тебя больше нет наставника. У тебя есть командир. — Алтан положил ей руку на плечо. — Самый простой путь к этому состоянию — ярость. Возбуди в себе ярость. И не отпускай. Ярость даст тебе силу. Осторожность — нет.

Рин хотелось ему верить. Сила Алтана ее завораживала. И она знала, что может обладать такой же, если захочет.

И все же предупреждения Цзяна звучали где-то в глубине сознания.

«Я встречал души, которые не могут найти свои тела. Встречал людей, находящихся на полпути к миру духов, застрявших между нашим миром и тем».

Такова цена силы? Повредится ли она рассудком, как Суни? Станет ли параноиком и невротиком, как Юнеген?

Но Алтан не повредился в рассудке. А среди всех цыке Алтан смелее всех пользовался своими способностями. Бацзы и Суни нуждались в галлюциногенах, чтобы вызвать богов, а Алтан вызывал пламя одним шепотом. Казалось, он всегда был в том состоянии ярости, в которое хотел погрузить Рин. И все же никогда не терял контроль. Что бы ни происходило под непроницаемой маской, он производил впечатление человека редкого душевного здоровья.

«Кого держат в тюрьме Чулуу-Кориха?»

«Ненормальных преступников, которые совершают противоестественные преступления».

Кажется, теперь она знает, в чем заключался вопрос Цзяна.

Рин не хотелось признавать, что она напугана. Напугана, что потеряет над собой контроль, когда из нее польется пламя. Боится, что огонь ее поглотит, и она станет проводником для бога, который будет требовать все большие и большие жертвы.

— Когда я последний раз это сделала, то не могла остановиться, — сказала она. — Мне пришлось умолять. Я не… Я не знаю, как себя контролировать, когда вызываю Феникса.

— Представь, что он свеча. Ее трудно зажечь. Но погасить еще сложнее, и если ты не будешь осторожна, то сгоришь.

Но это совсем не помогло — она пыталась зажечь свечу, но ничего не вышло. Так что же произойдет, если в конце концов она обнаружит, что не может погасить пламя?

— А ты как это делаешь? Как ты это прекращаешь?

Алтан отодвинулся от костра.

— Никак, — ответил он.

Глава 15

Наместники провинций Овца и Бык быстро перешли на сторону Алтана, как только поняли, что цыке сделали то, что оказалось не по силам Первой, Пятой и Восьмой дивизиям, вместе взятым. Войскам они преподнесли новости в таком ключе, будто тоже причастны к этому подвигу.

Жители Хурдалейна устроили парад победы, чтобы поднять моральный дух и собрать для солдат припасы. Горожане жертвовали казармам провизию и одежду. Когда по улицам прошли наместники, их встречали аплодисментами, которые те с радостью принимали.

Горожане решили, что победа — результат мощной совместной атаки. Алтан не стал их поправлять.

— Лживые задницы, — посетовал Рамса. — Они крадут твою победу.

— Ну и пускай, — сказал Алтан. — Если это означает, что они будут сотрудничать, пусть говорят что угодно.

Алтану нужна была победа. Среди пережившей Опиумные войны когорты генералов Алтан был самым юным командующим за многие десятилетия. Сражением на болотах он завоевал такой необходимый авторитет в ополчении, а что еще важнее — у наместников. Теперь они относились к нему с уважением, а не снисходительно, советовались по вопросам стратегии, не только выслушивали разведданные цыке, но и действовали в соответствии с ними.

Не поздравил Алтана только Цзюнь.

— Ты оставил на болотах тысячи вражеских солдат без припасов и провизии, — медленно проговорил Цзюнь.

— Да, — ответил Алтан. — Разве это не замечательно?

— Ты просто идиот, — бросил Цзюнь. Он расхаживал по кабинету Алтана взад-вперед, а потом хлопнул руками по столу. — Идиот. Ты понимаешь, что наделал?

— Обеспечил победу, то есть сделал больше, чем вы за все недели, которые здесь находитесь. Их корабль с припасами развернулся и плывет обратно на остров. Мы задержали их планы как минимум на две недели.

— Ты напросился на возмездие, — рявкнул Цзюнь. — Их солдаты продрогли, промокли и голодны. Может, пересекая пролив, они не особо беспокоились о войне, но теперь они злы. Их унизили, опозорили, и больше всего на свете им нужны припасы. Ты повысил для них ставки.

— Ставки и без того уже высоки.

— Да, и ты присовокупил к ним гордость. Ты знаешь, насколько для мугенских командиров важна репутация? Нам нужно время для строительства укреплений, но ты только ускорил их планы. Думаешь, они просто уберутся домой с поджатым хвостом? Нет, они придут за нами.

Но когда Федерация и впрямь пришла, она пришла с белым флагом и с просьбой о перемирии.

Когда птицы заметили приближающуюся делегацию, Кара послала Рин предупредить Алтана. Рин радостно промчалась мимо адъютантов Цзюня и ворвалась в кабинет наместника провинции Овца.

— Три делегата от Федерации, — доложила она. — И с ними повозка.

— Застрелите их, — немедленно предложил Цзюнь.

— У них белый флаг, — сказала Рин.

— Стратегическая уловка. Застрелите их, — повторил Цзюнь, и младший офицер кивнул.

Наместник провинции Бык поднял руку. Он был громадным, на две головы выше Цзюня и втрое его шире. Двусторонний боевой топор длиной в половину роста Рин он положил на стол перед собой и рассеянно по нему похлопывал.

— Они могут предложить мир.

— Или собираются отравить наш водный источник, или убить кого-нибудь из нас, — огрызнулся Цзюнь. — Вы правда думаете, что мы так легко выиграем войну?

— Они несут белый флаг, — медленно выговорил наместник провинции Бык, словно обращался к ребенку.

Наместник провинции Овца промолчал. Его широко расставленные глаза нервно шныряли между Цзюнем и наместником провинции Бык. Теперь Рин поняла, о чем говорил Рамса — наместник провинции Овца был похож на ребенка, ожидающего, когда ему скажут, что делать.

— Белый флаг ничего для них не значит, — настаивал Цзюнь. — Это уловка. Сколько фальшивых соглашений они подписали во время Опиумных войн?

— Вы готовы рискнуть, не подписав мирный договор? — бросил ему вызов наместник провинции Бык.

— Я не рискну поставить на карту жизнь гражданских.

— Не вы добились прекращения огня, не вам и решать, — подал голос наместник провинции Овца.

Цзюнь и второй наместник уставились на него, и тот, запинаясь, поспешил объяснить:

— Мы должны позволить мальчишке этим заняться. Это ведь он завоевал победу на болотах. Они сдаются ему.

Все посмотрели на Алтана.

Рин была поражена искусной штабной политикой. Наместник провинции Овца оказался умнее, чем она предполагала. Своим предложением он пытался уйти от ответственности. Если переговоры ни к чему не приведут, вина падет на Алтана. А если закончатся удачно, наместник провинции Овца напомнит о своем великодушии.

Алтан колебался, явно разрываясь между более разумным решением и желанием воспользоваться плодами победы при Хурдалейне. Рин прочитала на его лице надежду. Если Федерация действительно намерена сдаться, победа будет целиком принадлежать ему. Он станет самым молодым командующим в истории, добившимся победы такого масштаба.

— Застрелите их, — повторил Цзюнь. — Нам не нужны мирные переговоры. Наши войска в готовности, и если атака на пристань удастся, мы можем удерживать мугенцев до прихода Седьмой дивизии.

Но Алтан покачал головой.

— Если мы откажемся принять их поражение, война продлится до тех пор, пока одна сторона не истребит другую. Хурдалейн так долго не продержится. Если есть шанс закончить войну, нужно им воспользоваться.

Делегаты Федерации, встретившиеся с ними на городской площади, были без оружия и доспехов. Одеты в легкую синюю форму, сшитую таким образом, чтобы было понятно — в рукавах не скрывается оружие.

Глава делегации с обозначающими высокий ранг нашивками на форме выступил вперед.

— Вы говорите на нашем языке? — спросил он на устаревшем никанском диалекте, безуспешно пытаясь сымитировать синегардский акцент.

Наместники колебались, но Алтан тут же ответил:

— Я говорю.

— Хорошо, — перешел на мугенский делегат. — Тогда не будет недопонимания.

Рин впервые рассмотрела мугенцев вне хаоса стычки и была разочарована тем, насколько они похожи на никанцев. Разрез глаз и форма губ выглядели совсем не так, как описывалось в учебниках. Волосы были того же угольно-черного цвета, что и у Нэчжи, кожа светлая, как у любого северянина.

Вообще-то они были больше похожи на синегардцев, чем Рин и Алтан.

За исключением языка, более быстрого и отрывистого, чем синегардский диалект, их практически невозможно было отличить от никанцев.

Ее раздражало, что мугенцы так похожи на никанцев. Она бы предпочла чудовищ без лиц, врага совершенно чуждого, как светловолосые гесперианцы за морем.

— Каковы ваши условия? — спросил Цзюнь.

— Наши генералы предлагают договор о прекращении огня на сорок восемь часов, пока мы будем вести переговоры о сдаче, — сказал главный делегат и указал на повозку. — Мы знаем, что после начала военных действий город не мог импортировать специи. Мы привезли соль и сахар. В качестве жеста доброй воли. — Делегат положил руку на крышку ближайшего сундука. — Вы позволите?

Алтан кивнул. Делегат поднял крышки, под которыми оказались белые и бурые кристаллы, сверкающие на послеполуденном солнце.

— Ешьте, — велел Цзюнь.

Делегат вскинул голову.

— Что-что?

— Попробуйте сахар. Так мы будем знать, что вы не пытаетесь нас отравить.

— Это был бы чудовищно неэффективный способ ведения войны, — сказал делегат.

— И все же.

Делегат пожал плечами и подчинился. Его кадык дернулся, когда он проглотил сахар.

— Не отравлено.

Цзюнь облизал палец, окунул его в сундук с сахаром и сунул в рот. Пожевал его и как будто разочаровался, не обнаружив никаких примесей.

— Только сахар, — сказал делегат.

— Отлично, — вставил наместник провинции Бык. — Отнесите это в столовую.

— Нет, — быстро вмешался Алтан. — Оставьте здесь. Мы раздадим это на городской площади. Понемногу для каждой семьи.

Он встретился взглядом с наместником провинции Бык, и Рин поняла, почему Алтан так сказал. Если подарки принести в столовую, дивизии немедленно начнут за них драку. Алтан связал наместникам руки, предложив раздать пайки горожанам.

В любом случае жители Хурдалейна уже начали из любопытства стекаться к повозке. Соли и сахара страшно не хватало после начала осады. Рин подозревала, что если наместники конфискуют сундуки для военных, народ взбунтуется.

Наместник провинции Бык пожал плечами.

— Как скажешь, малец.

Алтан осторожно осмотрел площадь. Учитывая присутствующих солдат ополчения, горожане посчитали безопасным собраться вокруг трех делегатов. Рин видела в глазах жителей откровенную враждебность и не сомневалась, что если бы не присутствие солдат, они разорвали бы мугенцев на части.

— Давайте продолжим переговоры в отдельном кабинете, — предложил Алтан. — Подальше от толпы.

Делегат наклонил голову.

— Как пожелаете.

— Император Риохай впечатлен сопротивлением Хурдалейна, — сказал делегат. Его тон был сдержанным и учтивым, несмотря на смысл слов. — Ваши люди отлично дрались. Император Риохай хочет передать свое восхищение жителями Хурдалейна, которые доказали, что они крепче всей остальной страны, населенной дрожащими трусами.

Цзюнь перевел его речь наместникам. Наместник провинции Бык закатил глаза.

— Давайте перейдем к той части, где вы сдаетесь, — сказал Алтан.

Делегат поднял брови.

— Увы, император Риохай не намерен нарушать свои планы относительно Никана. Продвижение на континент — священное право великой Федерации Муген. Ваше провинциальное правительство слабое и шаткое. Ваши технологии на века отстали от западных. Ваша изоляция сделала вас отстающими, пока весь мир развивался. Завоевание — лишь вопрос времени. Вся эта земля принадлежит стране, которая сумеет привести ее в следующее столетие.

— Вы явились сюда для оскорблений? — спросил Цзюнь. — Не слишком мудрый способ сдаться.

Делегат улыбнулся.

— Мы пришли только обсудить капитуляцию. Император Риохай не собирается наказывать жителей Хурдалейна. Он восхищен их бойцовским духом. Он считает, что их стойкость показала — они будут полезны Федерации. Он также добавил, что жители Хурдалейна станут прекрасными гражданами Федерации.

— Вот как, — сказал Цзюнь. — Вот что это за переговоры.

— Мы не хотим разрушать город, — сказал делегат. — Это важный порт. Центр международной торговли. Если Хурдалейн сложит оружие, император Риохай признает город территорией Федерации, и мы и пальцем не тронем ни одного человека. Всех горожан простят при условии, что они присягнут в верности императору Риохаю.

— Подождите-ка, — вмешался Алтан. — Вы хотите, чтобы капитулировали мы?

Делегат наклонил голову.

— Это щедрое предложение. Мы знаем, как страдает Хурдалейн. Ваши люди голодают. Припасов хватит всего на несколько месяцев. Когда мы прорвем осаду, то будем вести уличные бои, и многие погибнут. Вы можете этого избежать. Пропустите флот Федерации, и император вас вознаградит. Мы позволим вам жить.

— Невероятно, — пробормотал Цзюнь. — Просто невероятно.

Алтан скрестил руки на груди.

— Передайте своим генералам, что если вы развернете флот назад и сейчас же покинете этот берег, мы оставим вас в живых.

Делегат посмотрел на него с равнодушным любопытством.

— Вы, наверное, тот спирец с болот.

— Да. Именно я буду принимать вашу капитуляцию.

Уголки губ главы делегации приподнялись.

— Ну конечно, — спокойно сказал он. — Только ребенок может решить, что война закончится так быстро или так бескровно.

— Этот ребенок говорит от нашего имени, — отрезал Цзюнь со стальными нотками в голосе. Он произнес это по-никански. — Уходите и передайте императору Риохаю, что Хурдалейн никогда не склонится перед его островом.

— В таком случае все жители Хурдалейна умрут.

— Горделивые слова человека, чей флот только что сожгли дотла, — усмехнулся Цзюнь.

Делегат ответил на ровном и бесстрастном никанском:

— Поражение на болотах означает для нас лишь несколько недель задержки. Мы двадцать лет готовились к войне. Наши военные школы намного превосходят вашу жалкую Синегардскую академию. Мы изучали западные военные технологии, пока вы двадцать лет лелеяли свою изоляцию. Никанская империя принадлежит прошлому. Мы сотрем вашу страну с лица земли.

Наместник провинции Бык потянулся к топору.

— Или я прямо сейчас снесу тебе голову.

Делегат и бровью не повел.

— Убейте меня, если пожелаете. На острове в форме лука нас учат, что жизнь ничего не стоит. Я лишь один из миллионов. Я умру, но в следующей инкарнации опять буду служить императору Риохаю. Но для вас, еретиков, не склоняющихся перед священным троном, смерть будет окончательной.

Алтан встал. Его лицо побледнело от ярости.

— Вы заперты на узкой полоске земли. Мы превосходим вас числом. Мы забрали ваши припасы. Сожгли флот. Утопили оружие. Ваши люди наткнулись на ярость спирцев и сгорели.

— О, спирцев не так уж сложно убить, — сказал делегат. — Однажды мы с этим справились. Сумеем и во второй раз.

Дверь кабинета распахнулась. Вбежал Рамса, выпучив глаза.

— Это селитра! — заорал он. — Не соль, а селитра!

Все умолкли.

Наместники смотрели на Рамсу, словно не понимая, что он только что сказал. Алтан удивленно разинул рот.

И тут делегат запрокинул голову и расхохотался с несдержанностью обреченного на смерть.

— Помните, — сказал он. — Вы могли спасти Хурдалейн.

Рин и Алтан поднялись одновременно.

Она не успела дотронуться до меча, как в воздухе прогремел взрыв.

Только что она стояла рядом с Алтаном, и вот уже лежит на полу, оглушенная, с диким звоном в ушах, заглушающим все остальные звуки.

Рин поднесла руку к лицу, а когда опустила, на ней была кровь.

Словно компенсировав отсутствие слуха, перед глазами все стало слишком ярким, расплывчатые образы напоминали ширму в театре теней, все происходило одновременно и слишком быстро, и слишком медленно для понимания. Рин будто находилась в наркотическом дурмане, но это был не дурман, чувства просто отказывались смириться с происходящим.

Она увидела, как стены кабинета содрогнулись и сдвинулись, она была уверена, что здание рухнет и похоронит всех под собой.

Рамса потянул Алтана к полу.

Алтан с трудом поднялся на ноги и взялся за трезубец.

Наместник провинции Бык взмахнул топором.

— Нет! Нет! — крикнул Алтан, но наместник уже снес делегату голову.

Голова покатилась и замерла у двери, остекленевшие глаза были открыты, и Рин показалось, что она видит на лице улыбку.

Чьи-то крепкие руки схватили ее за плечи и подняли на ноги. Алтан развернул ее лицом к себе, осматривая на предмет ранений.

Его губы шевелились, но беззвучно. Рин энергично помотала головой и показала на свои уши.

Он произнес одними губами:

— Ты цела?

Рин осмотрела себя. Руки и ноги работают, она даже не чувствовала боли в ране на голове. Она кивнула.

Алтан отпустил ее и встал на колени около бледного и дрожащего Рамсы, свернувшегося клубком на полу.

С другой стороны комнаты генерал Цзюнь и наместник провинции Овца тоже встали. Оба не получили повреждений, взрыв сбил их с ног, но не ранил. Штаб наместников размещался далеко от центра города, так что взрыв их только оглушил.

Даже Рамса вроде остался цел. Его глаза остекленели, и он шатался, когда Алтан его поднял, но кивал и отвечал, ранений не было заметно.

Рин с облегчением выдохнула.

Они были правы. Ничего не вышло. Они были правы.

А потом она вспомнила про гражданских.

Странно, но теперь, когда она ничего не слышала, все остальные чувства обострились.

Хурдалейн выглядел как академия в первые дни зимы. Рин прищурилась. Поначалу она решила, что зрение затуманилось, но потом поняла, что в воздухе висит тонкая пыль. Она клубилась повсюду странной смесью тумана и снега, смешанной с кровью, покрывалом невинности, скрывающим масштаб взрыва.

Площадь сровнялась с землей, рухнули стены лавок и жилых домов, обломки раскидало странно симметричными линиями от эпицентра взрыва, словно гигантский отпечаток ступни.

Дальше от эпицентра здания устояли, но перекосились, оторвало целые стены. Было что-то извращенно интимное в том, как обнажились внутренние помещения — спальни и ванные комнаты.

Людей выкинуло из зданий. Они застыли, будто жуткие пришпиленные бабочки. Взрыв порвал их одежду, и люди свисали обнаженными в гротескной демонстрации человеческого тела.

Вонь гари, крови и сгоревшей плоти была такой сильной, что Рин ощущала ее на языке. Но еще хуже был тошнотворно сладкий поток жженого сахара в воздухе.

Сложно сказать, сколько времени она так простояла. Рин сдвинулась с места, только когда мимо пробежали два солдата с носилками, это напомнило ей, что нужно заняться делом.

Найти выживших. Помочь им.

Она пошла по улице, но вместе со слухом, казалось, полностью исчезло и чувство равновесия. Рин качало, когда она пыталась идти, и она цеплялась за мебель, как пьяная.

Слева она увидела группу солдат, вытаскивающих из завалов двух детей. Рин не могла поверить, что они выжили, это казалось невозможным в эпицентре взрыва, но поднятый из обломков мальчик шевелился и стонал. Его сестре не так повезло — ее ногу раздавило фундаментом. Она цеплялась за руки солдата, ее лицо побелело, она не могла даже плакать.

— Помогите! Помогите!

Сквозь шум в ушах прорезался тонкий голос, будто кто-то звал ее с другой стороны огромного поля, но Рин сейчас слышала только такие звуки.

Она подняла голову и увидела человека, отчаянно цепляющегося одной рукой за стену.

Пол здания под его ногами выбило. Это был пятиэтажный постоялый двор, без стен он выглядел как кукольный домик, такой Рин видела на рынке — когда часть стен убирают, чтобы показать содержимое.

Полы наклонились в сторону дыры, мебель и жильцы уже соскользнули вниз, в гротескную кучу сломанных стульев и тел.

Под покосившимся зданием уже собралось несколько человек, глазеющих на того мужчину.

— Помогите… — простонал он. — Кто-нибудь, помогите…

Рин тоже чувствовала себя зрителем на спектакле, словно тот мужчина был единственным, что имело значение в мире, но она не могла ничего сделать. Здание, похоже, вот-вот рухнет, а человек был слишком высоко, чтобы добраться до него с крыш соседних домов.

Рин могла лишь стоять и пялиться с открытым ртом, наблюдая, как мужчина тщетно пытается подтянуться наверх.

Она чувствовала себя совершенно бесполезной. Даже если она снова сумеет призвать Феникса, пламя не спасет этого человека.

Потому что цыке умели только разрушать. Несмотря на всю свою силу, всех своих богов, они не могли защитить людей. Не могли обратить время вспять. Не могли вернуть мертвых.

Они выиграли сражение на болотах, но были бессильны против его последствий.

Алтан что-то кричал, наверное, велел принести простыню, чтобы поймать на нее падающего человека, потому что несколько секунд спустя Рин увидела солдат, бегущих обратно на площадь с куском ткани.

Но прежде чем они добрались до конца улицы, здание опасно накренилось. Рин решила, что оно полностью рухнет и погребет под собой человека, но доски наклонились и застыли.

Теперь мужчина был на высоте только в четыре этажа. Он шарил второй рукой по крыше в надежде получше зацепиться. Может, его вдохновила близость к земле. На мгновение Рин подумала, что у него получится, но потом его рука соскользнула по разбитому стеклу, и он упал, утянув за собой крышу.

До падения он, казалось, на миг завис в воздухе.

Толпа отхлынула.

Рин отвернулась, радуясь тому, что хотя бы не слышит, как тело хрустнуло о землю.

Город погрузился в зловещую тишину.

Всех солдат распределили по укреплениям Хурдалейна в ожидании атаки. Рин уже много часов занимала позицию на внешней стене, обшаривая взглядом периметр. Если Федерация попытается штурмовать стены, то сейчас.

Но наступил вечер, а штурм так и не начался.

— Вряд ли они боятся, — пробормотала Рин и зажмурилась. Слух наконец-то вернулся, хотя в ушах все еще звенело.

Рамса покачал головой.

— Они играют вдолгую. Пытаются нас ослабить. Испугать, уморить голодом и утомить.

В конце концов солдаты расслабились. Если Федерация устроит атаку посреди ночи, система тревоги вернет солдат на стены, а пока что есть более неотложные дела.

Какая жестокая ирония в том, что еще час назад горожане танцевали на улицах, празднуя капитуляцию Мугена. Хурдалейн думал, что выиграл войну. Хурдалейн считал, что скоро все будет по-прежнему.

Но Хурдалейн никогда не унывал. Хурдалейн пережил две Опиумные войны. Хурдалейн знал, что такое опустошение.

Горожане прочесывали развалины в поисках близких, через несколько часов доставали уже только мертвых, и тогда им сложили погребальный костер, подожгли и столкнули в море. Все это было проделано с печальной, но привычной сноровкой.

Медицинские взводы из всех дивизий совместно создали в центре города полевой госпиталь. Весь день туда приходили горожане с кое-как обмотанными раздавленными лодыжками и оторванными ладонями.

Рин прошла годичный курс полевой медицины у Энро, и Энки поручил ей ставить шины для ожидающих в очереди горожан.

Ее первой пациенткой оказалась девушка ненамного старше самой Рин. Она протянула руку, замотанную в старое платье.

Рин развернула пропитанную кровью ткань и невольно охнула. От ладони до локтя была видна кость. Всю руку придется отрезать.

Девушка терпеливо ждала, пока Рин осмотрит повреждения. Ее глаза были остекленевшими, как будто она давно уже смирилась с тем, что станет калекой.

Рин вытащила из котла с кипящей водой полосу ткани и обмотала ею руку, один конец привязала к палочке и перекрутила ее, чтобы закрепить повязку. Девушка застонала от боли, но стиснула зубы и смотрела прямо перед собой.

— Вероятно, руку придется отрезать. Повязка остановит кровотечение, и лекарям будет проще ампутировать руку. — Рин закрепила узел и отошла. — Мне жаль.

— Я знала, что нам следовало уйти, — сказала девушка. Она говорила как будто не с Рин. — Я знала, что нам следовало уйти — в тот самый момент, когда к берегу пристали корабли.

— И почему ты не ушла?

Девушка посмотрела на Рин с укоризной.

— Думаешь, нам было куда уйти?

Рин опустила взгляд и перешла к следующему пациенту.

Глава 16

Несколько часов спустя Рин наконец-то получила разрешение покинуть полевой госпиталь. Она поплелась в казармы цыке, голова слегка кружилась от недосыпа. Ей хотелось рухнуть на койку и спать до тех пор, пока ее не разбудят на следующую вахту.

— Энки наконец-то тебя отпустил?

Рин обернулась через плечо.

Из-за угла появились Юнеген и Бацзы, они возвращались из патруля. Все втроем они шли по пустым улицам. Наместники установили комендантский час для гражданских, им больше не дозволялось покидать свой квартал без разрешения военных.

— Я должна вернуться через шесть часов, — сказала Рин. — А вы?

— Бесконечное патрулирование, пока что-нибудь не произойдет, — ответил Юнеген. — Энки подсчитал число жертв?

— Шестьсот погибших. Тысяча раненых. Пятьдесят из них — солдаты. Остальные — гражданские.

— Дерьмово, — пробормотал Юнеген.

— Да уж, — апатично согласилась она.

— Наместники просто сидят сложа руки, — посетовал Бацзы. — Бомбы запугали их до смерти. Толку от них никакого. Ну как они не понимают? Мы не должны просто проглотить эту атаку. Мы должны ударить в ответ.

— Ударить в ответ? — повторила Рин.

Сама идея звучала безумно и бессмысленно. Больше всего Рин хотелось свернуться калачиком, заткнуть уши и сделать вид, что ничего не случилось. Пусть воюет кто-нибудь другой.

— А нам что делать? — сказал Юнеген. — Наместники не будут атаковать, и нас в открытом столкновении перебьют.

— Можем просто дождаться Седьмой дивизии, ей нужно несколько недель…

Когда они дошли до штаба, из кабинета Алтана как раз выходила Кара. Она аккуратно закрыла за собой дверь, а когда заметила их, ее лицо застыло.

Бацзы и Юнеген остановились. В гнетущей тишине как будто висели невысказанные слова, которые знали все, кроме Рин.

— Что, все так же? — спросил Юнеген.

— Хуже, — отозвалась Кара.

— Что происходит? — спросила Рин. — Алтан там?

Кара с сомнением посмотрела на нее. Почему-то от нее пахло дымом. По ее лицу невозможно было ничего прочитать. Рин показалось, что она видит следы слез на щеках Кары, а может, это был лишь отблеск фонаря.

— Он нездоров, — ответила Кара.

Возмездие Федерации не ограничилось взрывом. Через два дня после взрыва в центре города Федерация прислала знающих оба языка агентов к голодающим рыбакам города Чжабей, лежащего к югу от Хурдалейна. Жителям сказали, что выпустят лодки из гавани, если рыбаки переловят всех бездомных кошек и собак.

Только голодающие могли подчиниться такому странному приказу. Рыбаки уже отчаялись и отдали мугенцам всех животных, которых сумели изловить.

Мугенцы привязали к хвостам животных хворост и подожгли. А потом выпустили в Чжабее.

Пожары полыхали три дня, пока их не потушил дождь. Когда разошелся дым, от Чжабея осталось лишь пепелище.

Тысячи горожан за одну ночь остались без крова, и Хурдалейн не мог справиться с потоком беженцев. Жители Чжабея набились в те части города, которые еще не оккупировала Федерация. Плохая гигиена, нехватка чистой воды и вспышка холеры превратили жилые кварталы в кошмар.

Народ винил во всем ополчение. Первая, Пятая и Восьмая дивизии пытались поддерживать строгий порядок военного времени, только чтобы не начались открытые мятежи.

Наместникам отчаянно требовался козел отпущения, и они обвинили Алтана. В их пользу сыграло то, что взрыв подорвал его авторитет как командующего. Он победил в первом бою, но победу вырвали из его рук и превратили в трагическое поражение, пример того, что бывает, если не думать о последствиях.

Когда Алтан наконец-то вышел из кабинета, он, казалось, отнесся к этому спокойно. Никто не упоминал о его отсутствии, цыке коллективно притворялись, что вообще ничего не произошло. Алтан не выглядел неуверенным, напротив, был возбужден до крайности.

— Так, значит, мы вернулись к тому, с чего начали, — сказал он, расхаживая по кабинету. — Отлично. Мы нанесем ответный удар. В следующий раз будем действовать методичнее. В следующий раз мы победим.

Он планировал больше операций, чем они были в состоянии выполнить. Но цыке никогда не были солдатами, они служили наемными убийцами. Сражение на болотах было для них настоящим подвигом, примером слаженной работы, ведь их готовили уничтожать отдельные важные цели, а не целые батальоны. Но отдельными убийствами войну не выиграть. Федерация — не змея, ее не уничтожить, отрубив голову. Если убьют генерала, его место тут же займет полковник. Заниматься своим обычным делом, убивая одного за другим, для цыке было бы слишком медленным и неэффективным способом ведения войны.

И тогда Алтан решил использовать своих бойцов как ударную силу партизан. Они крали припасы, устраивали быстрые набеги и причиняли врагу как можно больше неприятностей.

— Нужно перекрыть эту зону, — объявил Алтан, очерчивая круг на карте. — Мешки с песком. Колючая проволока. В ближайшие сутки нужно минимизировать возможности проникновения. А этот склад я хочу отбить.

— У нас ничего не выйдет, — неуверенно произнес Бацзы.

— Почему это? — рявкнул Алтан.

На его шее пульсировала вена, под глазами пролегли темные круги. Видимо, он уже много ночей не спал.

— Потому что в этой зоне у них тысяча человек. Это невозможно.

Алтан изучил карту.

— Для обычных солдат — да. Но у нас есть боги. Нас они не победят.

— Победят, если там тысяча человек. — Бацзы встал и со скрипом отодвинул стул. — Твоя уверенность впечатляет, Тренсин, но это задание для самоубийц.

— Я не…

— У нас восемь бойцов. Кара и Юнеген много ночей не спали, Суни достаточно еще одного срыва, и он окажется на Каменной горе, а Рамса еще не очухался после взрыва. Может, с Чаханом у нас бы и получилось, но, видимо, задание, с которым ты его отправил, важнее, чем…

Алтан сломал в руке кисть.

— Ты отказываешься подчиниться?

— Просто указываю на твои заблуждения. — Бацзы отодвинул стул в сторону и перекинул за спину грабли. — Ты хороший командир, Тренсин, и я пойду на риск, если нужно, но я готов подчиниться только приказам, в которых есть хоть какой-то смысл. В этом даже близко нет.

Он вышел из кабинета.

Даже операции, которые им удалось выполнить, имели привкус отчаяния. Рин подозревала, что каждая заложенная бомба, каждый подожженный лагерь лишь раздражали врага. Хотя Кара и Юнеген снабжали их ценными разведданными, Пятая дивизия отказывалась действовать в соответствии с ними. А все разрушения, которые могли причинить врагу Суни, Бацзы и Рамса, вместе взятые, были лишь каплей в море по сравнению с огромным лагерем, становившимся все больше по мере того, как новые корабли высаживали на берег войска.

Цыке достигли предела, особенно Рин. Если они не были на задании, то занимались патрулированием. А когда у Рин выдавалось свободное время, она тренировалась вместе с Алтаном.

Но их занятия зашли в тупик. Рин делала успехи с мечом, разоружая Алтана почти так же часто, как он ее, но у нее так и не получалось вызвать Феникса.

— Не понимаю, — сказал Алтан. — Ты же это делала. У тебя получилось в Синегарде. Что тебе мешает?

Рин знала, в чем дело, но не могла в этом признаться.

Она испугалась.

Испугалась, что эта сила может ее поглотить. Испугалась, что откроет проход в бездну, как сделал Цзян, и та сила, которую она вызовет, погребет под собой и ее саму. Несмотря на слова Алтана, Рин не могла просто выбросить из головы два года обучения у Цзяна.

И каждый раз, когда Рин медитировала, Женщина-спирка становилась все более яркой, словно чувствовала ее страх. Теперь Рин замечала детали, которых не видела раньше — трещины на коже, словно ее разбили и склеили, шрамы от ожогов на стыках.

— Не сдавайся, — говорила Женщина. — Ты была такой смелой… Но требуется еще больше смелости, чтобы противостоять этой силе. Тот парень на это не способен, а ты уже готова была сдаться… Но именно этого они и хотят, именно это планировали.

— Боги ничего не хотят, — ответила Рин. — Это просто сила, которую нужно перехватить. Почему нельзя воспользоваться природной силой?

— Только не этот бог, — сказала Женщина. — Этот бог умеет лишь разрушать. Он жаден от природы и никогда не удовлетворится тем, что уже поглотил. Будь осторожна…

Из трещин в Женщине-спирке заструился свет, словно изнутри. Ее лицо исказила боль, и она исчезла в бездне.

После того как взрыв унес столько горожан, в городе воцарилась атмосфера подозрительности. Через две недели после взрыва селитры люди Цзюня приговорили к смерти шестерых никанских крестьян за шпионаж в пользу Федерации. Им вроде бы обещали предоставить возможность благополучно покинуть город за ценные сведения. А может, они просто хотели раздобыть пропитание. Тысячи рыбаков, их жены и дети со смесью злорадства и отвращения наблюдали, как Цзюнь публично обезглавил крестьян, насадил головы на пики и расставил на внешних стенах.

Горожане следили друг за другом с такой тщательностью (и злобой), как никогда не сумело бы ополчение. Потом возникли слухи, что Федерация хочет отравить главный водный источник, и улицы наводнили вооруженные дубинками отряды, они останавливали и обыскивали всех подряд. Тех, у кого находили подозрительный порошок, жестоко избивали. В конце концов солдатам пришлось вмешаться и спасти группу торговцев, поставляющих травы госпиталю, иначе их растерзала бы толпа.

Так тянулись недели, Алтан ходил с опущенными плечами, на изможденном лице появились морщины. Синяки под глазами не сходили. Он почти не спал, заканчивал работать позже остальных и начинал раньше. Отдыхал он в короткие и неспокойные промежутки, если вообще отдыхал.

Много часов он расхаживал по укреплениям, всматриваясь в горизонт в ожидании передвижений вражеских войск, словно желая, чтобы схватка наконец-то состоялась и он мог бы в одиночку сразиться со всей армией Федерации.

Как-то раз Рин принесла в его кабинет разведданные и застала Алтана спящим за столом. На его щеке были чернила — Алтан прижал ее к карте, над которой размышлял многие часы. Плечом он прижался к деревянному столу. Во сне напряженные складки с лица пропали, он выглядел на пять лет моложе.

Рин постоянно забывала, насколько он молод.

Он выглядел таким уязвимым.

И от него пахло дымом.

Она ничего не могла с собой поделать. Рин протянула руку и легонько прикоснулась к его плечу.

Алтан тут же сел. Его рука машинально схватилась за кинжал на поясе, а другую он выбросил вперед, она сразу вспыхнула. Рин быстро отпрянула.

Прежде чем заметить Рин, Алтан сделал несколько судорожных вдохов.

— Это всего лишь я, — сказала она.

Его грудь вздымалась и опадала, а потом дыхание замедлилось. Рин показалось, что она видит страх в его глазах, но затем на лицо Алтана вернулась непроницаемая маска.

Его зрачки были странно сужены.

— Я не понимал, что делаю, — произнес он после долгой паузы.

Никто не понимает, хотелось сказать ей, но помешал громкий звон сигнального гонга.

У ворот кто-то был.

Когда они поднялись по лестнице, Кара уже стояла на страже.

— Они здесь, — сказала она, прежде чем Алтан успел задать вопрос.

Рин перегнулась через стену и увидела медленно движущуюся к воротам армию. Не меньше двух тысяч человек Поначалу она встревожилась, но потом заметила, что все одеты в никанские доспехи. Во главе колонны развевался никанский флаг, эмблема Красного императора над эмблемами двенадцати наместников.

Подкрепление.

Рин не позволяла себе надеяться. Такого просто не может быть.

— Возможно, это ловушка, — сказал Алтан.

Но Рин смотрела на одно лицо среди солдат — прекрасный юноша с белой кожей и чудесными миндалевидными глазами шел на собственных ногах, словно ему никогда не разрубали позвоночник. Словно генерал никогда не пронзал его алебардой.

И будто почувствовав ее взгляд, Нэчжа поднял голову.

Их глаза встретились в лунном сиянии. У Рин заколотилось сердце.

Наместник провинции Дракон откликнулся на призыв. Прибыла Седьмая дивизия.

— Это не ловушка, — сказала Рин.

Глава 17

— Ты действительно поправился?

— Почти, — ответил Нэчжа. — Меня отправили с ближайшим конвоем, как только я начал ходить.

Седьмая дивизия привела три тысячи солдат и обоз с такими необходимыми припасами из глубины страны — бинтами, лекарствами, мешками с рисом и специями. Это лучшее, что произошло в Хурдалейне за несколько недель.

— Три месяца… — поразилась Рин. — А Катай говорил, что ты никогда не сможешь ходить.

— Он преувеличивал, — сказал Нэчжа. — Мне повезло. Клинок прошел точно между желудком и почкой. И ничего не проткнул на пути. Боль дикая, но все зажило. Хотя шрам уродливый. Хочешь посмотреть?

— Нет, не снимай рубаху, — поспешила ответить Рин. — И все-таки, три месяца? Потрясающе.

Нэчжа отвернулся, рассматривая тихую полоску города под крепостной стеной — зону их патрулирования. Он колебался, словно решал, стоит ли что-то сказать, но потом резко сменил тему:

— Такие вопли в скалах — это тут считается нормальным?

— Это всего лишь Суни. — Рин отломила половину пшеничной лепешки и предложила ее Нэчже. Хлеб теперь выдавали аж дважды в неделю, стоило побаловать себя, пока есть возможность. — Не обращай на него внимания.

Нэчжа взял хлеб, пожевал и скривился. Даже в военное время Нэчжа вел себя так, будто ждал чего-то более роскошного.

— Довольно трудно не обращать внимания, когда он орет прямо за твоим шатром.

— Я попрошу Суни держаться от него подальше.

— Правда?

Рин искренне обрадовалась приезду Нэчжи. Пусть они и ненавидели друг друга в академии, Рин приятно было видеть однокурсника на другом краю страны, так далеко от Синегарда. Приятно, когда рядом человек, способный хоть как-то понять, через что она прошла.

Хорошо, что Нэчжа перестал вести себя так высокомерно. В некоторых война пробуждает худшие качества, но Нэчжу она изменила в лучшую сторону, избавив его от снобизма. Теперь казалось мелочным помнить старые обиды. Трудно ненавидеть человека, который спас ей жизнь.

Рин не хотелось этого признавать, но Нэчжа выглядел даже милым по сравнению с Алтаном, который в последнее время взял в привычку швырять все, что попадется под руку, при малейшем признаке неповиновения. Рин удивлялась, почему они с Нэчжой не подружились раньше.

— Ты ведь в курсе, что вас считают сборищем чудиков? — сказал Нэчжа.

Ну конечно, он должен был это сказать. Рин ощетинилась. Да, они чудики, но это ее чудики. Только цыке имеют право говорить так о других цыке.

— Они лучшие воины во всей армии.

Нэчжа поднял брови.

— А разве кто-то из вас не взорвал иностранное посольство?

— Это случайность.

— А разве этот волосатый здоровяк не душил вашего командира в столовой?

— Ладно, Суни довольно странный, но остальные — совершенно…

— Совершенно нормальные? — громко засмеялся Нэчжа. — Серьезно? Ваши люди просто случайно принимают наркотики, разговаривают с животными и вопят по ночам?

— Побочные эффекты боевых способностей, — ответила Рин как можно легкомысленней.

Нэчжу это не убедило.

— А выглядит так, будто боевые способности — это побочный эффект безумия.

Рин не хотелось об этом думать. Это было кошмаром возможного будущего, и она понимала, что это не просто слухи. Но чем больший ужас ее охватывал, тем хуже получалось вызывать Феникса и тем более раздраженным становился Алтан.

— Почему у тебя не красные глаза? — вдруг спросил Нэчжа.

— Что?!

Он протянул руку и дотронулся до ее щеки под левым глазом.

— У Алтана красные глаза. Я думал, у всех спирцев такие.

— Не знаю, — смущенно ответила она. Рин никогда об этом не задумывалась, а Алтан никогда об этом не говорил. — У меня всегда были карие глаза.

— Может быть, ты не спирка.

— Возможно.

— Но они были красными, — озадаченно произнес Нэчжа. — В Синегарде. Когда ты убила генерала.

— Ты же был без сознания. У тебя из живота торчал клинок.

Нэчжа поднял брови.

— Я помню, что видел.

За их спинами послышались шаги. Рин подскочила, хотя у нее не было причин чувствовать себя виноватой. Она всего лишь несла караул, болтовня в карауле не запрещалась.

— Вот ты где, — сказал Энки.

Нэчжа поспешил встать.

— Я пойду.

Рин смущенно посмотрела на него.

— Нет, в этом нет необходимости…

— Он должен уйти, — сказал Энки.

Нэчжа резко кивнул Энки и быстро скрылся за углом стены.

Энки подождал, пока шаги Нэчжи вниз по лестнице затихнут, и посмотрел на Рин, стиснув губы в строгую ниточку.

— Ты не сказала, что сын наместника провинции Дракон — шаман.

Рин нахмурилась.

— О чем это ты?

— Об эмблеме. — Энки показал на свою спину, в том месте у Нэчжи на рубахе был вышит семейный символ — гребень дракона. — Это отметина дракона.

— Это всего лишь гребень.

— А разве в Синегарде его не ранили? — поинтересовался Энки.

— Да.

Интересно, откуда Энки узнал? Но Нэчжа все-таки был сыном наместника, в ополчении прекрасно знали подробности его личной жизни.

— И ранение было серьезным?

— Не знаю, — ответила Рин. — Я сама была в полубессознательном состоянии, когда это случилось. Генерал дважды его проткнул — вероятно, в живот. А какая разница? — Ее и саму удивило быстрое выздоровление Нэчжи, но Рин не понимала, почему Энки ее расспрашивает. — Жизненно важные органы не были задеты, — добавила она, хотя звучало малоправдоподобно.

— Две раны в живот, — повторил Энки. — Две раны от опытного генерала Федерации, который вряд ли промахнулся бы. И через пару месяцев он уже ходит?

— Знаешь, учитывая, что один из наших живет в бочке, везение Нэчжи не кажется таким уж странным.

Энки это не убедило.

— Твой друг что-то скрывает.

— Так спроси его сам, — раздраженно бросила Рин. — Тебе что-то нужно?

Энки задумчиво нахмурился, но кивнул.

— Тебя хочет видеть Алтан. В своем кабинете. Прямо сейчас.

В кабинете Алтана был страшный беспорядок.

На полу валялись книги и кисти. По столу разбросаны карты, все стены утыканы картами города. И повсюду на них неровные и неразборчивые пометки Алтана, наброски стратегических планов, непонятных никому, кроме Алтана. Он настолько густо обвел некоторые важные зоны, что выглядели они так, будто Алтан процарапал их ножом на стене.

Когда вошла Рин, Алтан сидел за столом в одиночестве. Под его глазами были темные синяки.

— Вызывал? — спросила Рин.

Алтан отложил карандаш.

— Ты проводишь слишком много времени с сыном наместника провинции Дракон.

— И что с того? — ощетинилась Рин.

— А то, что я это запрещаю, — ответил Алтан. — Нэчжа — человек Цзюня. Сама знаешь, не стоит ему доверять.

Рин открыла рот и тут же закрыла, пытаясь понять, всерьез ли он. И наконец сказала:

— Нэчжа не в Пятой дивизии. Не Цзюнь отдает ему приказы.

— Цзюнь был его наставником, — возразил Алтан. — Я видел его нарукавную повязку. Он выбрал Боевые искусства. Он предан Цзюню и все ему рассказывает…

Рин уставилась на него, не веря своим ушам.

— Нэчжа просто мой друг.

— У тебя нет друзей, если ты цыке. Он шпионит.

— Шпионит?! — повторила Рин. — Алтан, мы в одной армии.

Алтан встал и хлопнул ладонями по столу.

Рин отпрянула.

— Мы не в одной армии. Мы цыке. Мы Странные дети. Сила, которой не должно существовать, и Цзюнь жаждет нашего провала. Жаждет моего провала. Как и все остальные.

— Другие дивизии нам не враги, — тихо сказала Рин.

Алтан мерил шагами кабинет, глядя на карты, словно пытаясь выстроить в боевой порядок несуществующие армии. Его руки непроизвольно подергивались. Выглядел он безумным.

— Все кругом — наши враги, — продолжил Алтан. Он, скорее, говорил сам с собой, чем с ней. — Все хотят нашей смерти, хотят, чтобы мы исчезли… Но я этого не допущу…

Рин сглотнула.

— Алтан…

Он резко обернулся.

— Ты так и не научилась вызывать огонь?

Рин ощутила укол вины. Как бы она ни старалась, она не могла вызвать бога, как в Синегарде.

Но прежде чем она успела ответить, Алтан с отвращением фыркнул.

— Ну да. Конечно не научилась. Ты по-прежнему считаешь это игрой. Думаешь, что до сих пор в школе.

— Это не так.

Алтан подошел к ней, схватил за плечи и с такой силой тряхнул, что Рин охнула. Но Алтан лишь притянул ее ближе, лицо к лицу, глаза к глазам. Его радужка была яростно-алого цвета.

— Неужели это так сложно? — спросил он и крепче стиснул пальцы, вонзив их Рин в ключицу. — Скажи, почему это так трудно для тебя? Тебе это не в новинку, ты уже это делала, так почему же не можешь сейчас?

— Алтан, мне больно.

Но он только крепче ее стиснул.

— Ты могла бы хоть попытаться…

— Я пыталась! — взорвалась Рин. — Но это нелегко, понятно? Я просто… Я не такая, как ты.

— Ты что, малыш-несмышленыш? — спросил Алтан, как будто с любопытством. Он не кричал, но голос был странно монотонным, тщательно сдерживаемым и замогильно тихим. Именно так проявляется его ярость, Рин уже это знала. — Или ты просто дурочка, играющая в солдатиков? Ты сказала, что тебе нужно время. На Спире тебя бы уже разжаловали. За такой позор семья бы вышвырнула тебя в море.

— Прости, — прошептала Рин и тут же пожалела об этом.

Алтану не нужны были ее извинения. Он хотел ее унизить. Хотел, чтобы она сгорела со стыда, почувствовала себя такой жалкой, что не могла бы этого вынести.

Так оно и было. Как ему удавалось заставить Рин почувствовать себя такой ничтожной? Она казалась себе более бесполезной, чем даже в Синегарде, когда Цзюнь унизил ее перед всем курсом. Сейчас было еще хуже. В тысячу раз хуже, потому что, в отличие от Цзюня, Алтан был ее командиром. Его одобрение нужно было Рин как воздух.

Алтан резко оттолкнул ее.

Рин поборола желание прикоснуться к ключице — она знала, что там останутся два синяка от пальцев Алтана, два пятна в форме слезы. Она сглотнула, отвела взгляд и промолчала.

— И ты называешь себя воином, прошедшим тренировки в Синегарде? — Голос Алтана упал почти до шепота, а это было куда хуже, чем если бы он кричал. Рин предпочла бы крик. Что угодно, только не эта ледяная экзекуция. — Ты не воин. Ты мертвый груз. Пока ты не научишься вызывать огонь, ты для меня бесполезна. Ты здесь, потому что считаешься спиркой. Но пока я не вижу этому доказательств. Исправь это. Докажи, что ты чего-то стоишь. Делай то, что от тебя требуется, или убирайся.

Рин удержала слезы, пока не выбежала из кабинета. Когда она вошла в столовую, глаза еще были красными.

— Ты плакала? — спросил Нэчжа, сев напротив.

— Уходи, — пробормотала она.

Он не ушел.

— Расскажи, что случилось.

Рин прикусила губу. Она не должна разговаривать с Нэчжой. А пожаловаться ему на Алтана было бы двойным предательством.

— Это Алтан? Он что-то сказал?

Рин нарочито отвернулась.

— Погоди-ка. А это что?

Нэчжа потянулся к ее ключице.

Рин хлопнула его по руке и одернула рубаху.

— И ты просто так это снесешь? — пораженно спросил Нэчжа. — Я помню девчонку, которая ударила меня за то, что я сказал что-то нехорошее про ее учителя.

— Алтан — другое дело, — ответила Рин.

— Не такое уж другое, если разговаривает с тобой вот так, — сказал Нэчжа и посмотрел на ее ключицу. — Это был Алтан. Тигриные сиськи! В Пятой поговаривают, что он свихнулся, но я никогда не думал, что он может дойти до такого.

— Хватит, — огрызнулась Рин. Почему Нэчжа думает, будто может выступать в роли ее исповедника? — Ты несколько лет высмеивал меня в Синегарде. Ни одного доброго слова мне не сказал до того, как на пороге появился Муген.

К чести Нэчжи, он выглядел виноватым.

— Рин, я…

Рин прервала его, прежде чем он успел вставить еще хоть слово:

— Я была сиротой войны и южанкой, а ты — богатеньким сынком из Синегарда и издевался надо мной. Ты превратил для меня Синегард в сущий ад, Нэчжа.

Приятно было произнести это вслух. Приятно посмотреть на несчастное лицо Нэчжи. После его приезда они избегали этой темы, вели себя так, точно всегда дружили в академии, потому что прошлое было лишь детскими распрями по сравнению с настоящими сражениями. Но если он собирается опорочить ее командира, Рин напомнит ему, с кем он говорит.

Нэчжа хлопнул ладонью по столу, в точности как Алтан, но в этот раз Рин не отпрянула.

— Ты не единственная жертва! — сказал он. — Ты первая меня ударила в тот день, когда мы познакомились. И врезала по яйцам. И насмехалась перед всем курсом. Перед Цзюнем. Перед всеми. Как, по-твоему, я себя чувствовал? Насколько мне было стыдно? Я сожалею, понятно? В самом деле сожалею. — Угрызения совести в голосе Нэчжи звучали искренне. — Но я спас тебе жизнь. Разве это не загладит наши разногласия?

Разногласия? Разногласия?! Она засмеялась.

— Из-за тебя меня чуть не выгнали!

— А ты чуть меня не убила.

Это вынудило ее притихнуть.

— Я тебя боялся, — продолжил Нэчжа. — Потому и накинулся на тебя. Я был идиотом. Избалованным ребенком. Настоящей занозой в заднице. Я считал себя лучше тебя, а это не так. Прости.

Рин была слишком ошеломлена, чтобы ответить, и просто отвернулась.

— Я не должна с тобой разговаривать, — сказала она, обращаясь к стене.

— Ладно, — огрызнулся Нэчжа. — Прости, но я устал. Оставлю тебя в одиночестве.

Он схватил тарелку, встал и быстро отошел. Рин не стала его удерживать.

Без Нэчжи ночной караул был одиноким и тоскливым. Все цыке по очереди несли караул, но сейчас Рин была убеждена, что Алтан послал ее в наказание. Какой смысл пялиться на берег, если ничего не происходит? Если появится новый флот, птицы Кары заметят его загодя.

Прислонившись к стене, Рин раздраженно терла ладони, чтобы согреться. «Как глупо», — думала она, уставившись на свои пальцы. Если бы она вызвала хоть каплю огня, ей не было бы так холодно.

Она чувствовала себя ужасно. При одной мысли и об Алтане, и о Нэчже по телу бежали мурашки. Рин смутно осознавала, что сделала что-то не то, но не могла найти выход из этой дилеммы. Она даже точно не была уверена, в чем дело, знала лишь, что оба на нее разозлились.

И тут она услышала какое-то жужжание. Такое слабое, что поначалу решила, что ей послышалось. Но гул стал громче, как будто надвигался рой пчел. Потом он стал оглушительным и превратился в людские крики. Она посмотрела в ту сторону, откуда доносился шум — на побережье у городских кварталов за ее спиной. Рин вскочила со скамейки и побежала узнать, в чем дело. В переулки устремился человеческий поток, люди бежали в панике. Рин увидела, как из казарм выбегают Кара и Юнеген. Она поспешила со стены вниз, продираясь через толпу к своим.

Рин схватила Юнегена за руку.

— В чем дело? Почему они бегут?

— Без понятия, — сказал Юнеген. — Найди остальных.

Мимо Рин промчалась старуха, но споткнулась. Рин опустилась на колени, чтобы ее поднять, но женщина уже вскочила и понеслась с такой скоростью, на какую редко способны старики. Люди вокруг кричали, некоторые бежали босиком, некоторые полуодетыми, на всех лицах был написан ужас. Все выбегали из городских ворот.

— Да что за хрень происходит? — К ним протолкнулся Бацзы, без рубахи и с затуманенным взглядом. — Великая черепаха! Это что, эвакуация?

Что-то ударило Рин по колену. Она опустила голову и увидела ребенка, совсем кроху, в два раза моложе Кесеги. Он был без штанов. Малыш вцепился в ее ногу, громко завывая. Наверное, потерял в суматохе родителей. Рин подняла его — так она утешала Кесеги, когда он плакал.

Она пошарила взглядом по толпе в поисках того, кто мог потерять ребенка, и увидела в воздухе три столба пламени в форме трех драконов. Они поднимались вверх. Сигнал Алтана.

Сквозь шум Рин услышала хриплый крик:

— Цыке, ко мне!

Она сунула ребенка в руки первому попавшемуся на глаза горожанину и протиснулась к Алтану. Там был и Цзюнь в окружении десяти своих солдат. А с ними и Нэчжа. Он не посмотрел на нее.

Алтан был заметно взбешен.

— Я же просил не эвакуировать город без предупреждения!

— Это не я, — ответил Цзюнь. — Они от чего-то бегут.

— От чего?

— Хотел бы я знать, — огрызнулся Цзюнь.

Алтан раздраженно повернулся к толпе и вытянул того, кто попался под руку. Это была девушка чуть старше Рин и в одной ночной рубашке. Она возмущенно завопила, а потом разинула рот, увидев форму ополчения.

— Что происходит? — спросил Алтан. — От чего вы бежите?

— От чимея, — в ужасе выдохнула она. — В городе чимей, рядом с площадью…

Чимей? Слово было смутно знакомо. Рин пыталась вспомнить, где его видела — вероятно, в библиотеке, в одном из дурацких фолиантов, которые заставлял читать Цзян, когда она исследовала все виды тайных знаний человечества. Наверное, это какой-то зверь, мифологическое существо с необычными способностями.

— Серьезно? — скептически спросил Цзюнь. — И откуда вы узнали, что это чимей?

Девушка посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что он срывает с трупов лица, — дрожащим голосом ответила она. — Я видела тела, видела… — Она запнулась.

— И как он выглядит? — спросил Алтан.

Девушка поежилась.

— Я его не рассматривала, но кажется… Он выглядит как огромный зверь на четырех лапах. Размером с лошадь, а лапы как у обезьяны.

— Зверь, — повторил Алтан. — А дальше?

— У него черная шерсть, а глаза… — Она сглотнула.

— И что с глазами? — поторопил ее Цзюнь.

Девушка вздрогнула.

— Вот такие, — ответила она и показала на Алтана. — Красные, как кровь. Яркие, как пламя.

Алтан выпустил ее, и девушка тут же скрылась в бегущей толпе.

Два командира переглянулись.

— Нужно кого-нибудь туда послать, — сказал Алтан. — Того, кто убьет эту тварь.

— Да, — тут же согласился Цзюнь. — Моим людям приходится сдерживать толпу, но я могу собрать эскадрон.

— Нам не нужен эскадрон. Хватит и одного из моих бойцов. Нельзя отправить туда всех, Муген может воспользоваться шансом для атаки. Возможно, это диверсия.

— Я пойду, — немедленно вызвалась Рин.

Алтан нахмурился.

— Ты знаешь, как обращаться с чимеем?

Она не знала. Она лишь вспомнила, кто такой чимей, причем вспомнила по наполовину забытой книге. Но она была уверена — это больше, чем знает кто-либо в дивизиях или среди цыке, потому что никого в Синегарде не заставляли читать про мифологических животных. А ей не хотелось выставлять Алтана некомпетентным перед Цзюнем. Она справится с заданием. Ей придется.

— В той же степени, как и все остальные. Я читала про мифологических животных.

Алтан немного поразмыслил, а потом кивнул.

— Иди навстречу толпе. По переулкам.

— Я тоже пойду, — вызвался Нэчжа.

— В этом нет необходимости, — немедленно откликнулся Алтан.

Но тут вмешался Цзюнь:

— Нужно взять кого-то из ополчения. На всякий случай.

Алтан посмотрел на Цзюня, и Рин поняла, в чем дело. Цзюнь хотел, чтобы ее кто-то сопровождал, лишь на тот случай, если Рин что-то увидит, а Алтан не сообщит об этом Цзюню.

Рин не могла поверить, что даже сейчас они занимаются подковерными играми.

Алтан явно хотел возразить. Но уже не было времени. Он толкнул Нэчжу в толпу и выхватил у пробегающего горожанина факел.

— Эй! Мне он нужен!

— Заткнись, — рявкнул Алтан и оттолкнул беженца. — Он вручил факел Рин и направил ее в переулок, чтобы ей не мешала толпа. — Иди.

Рин и Нэчжа не смогли бы добраться до центра города, борясь с напором толпы. Но у домов в этом квартале были низкие, плоские крыши, на которые легко взобраться. Рин и Нэчжа побежали по ним, свет от их факелов скакал вверх-вниз. Добравшись до конца квартала, они спрыгнули в переулок и молча пересекли еще один квартал.

— Кто такой чимей? — наконец спросил Нэчжа.

— Ты слышал ту девушку, — отрезала Рин. — Большой зверь с красными глазами.

— Никогда о таком не слышал.

— Тогда, возможно, тебе не стоило идти.

Рин повернула за угол.

— Я тоже читал бестиарий, — сказал Нэчжа, поравнявшись с ней. — Но там не было ни слова про чимея.

— Ты не читал древние тексты. Из подвала архива. Времен Красного императора. Там всего несколько упоминаний, но они есть. Иногда его описывают как ребенка с красными глазами. Иногда как черную тень. Он отрывает у жертв лица, но остальное оставляет нетронутым.

— Жуть какая, — сказал Нэчжа. — И зачем ему лица?

— Точно не знаю, — ответила Рин. Она попыталась вспомнить о чимее что-нибудь еще. — В бестиарии об этом не говорится. Там сказано, что чимей способен притвориться кем угодно — кем-то из твоих близких, теми, кого ты никогда не обидишь.

— Даже теми людьми, которых он не убил?

— Возможно, — предположила она. — Он уже тысячи лет собирает лица. Имея столько разных вариантов, можно скопировать кого угодно.

— И что? Чем это опасно?

Рин бросила на него взгляд через плечо.

— А ты сможешь заколоть собственную мать?

— Я же буду знать, что это не по-настоящему.

— В глубине души ты будешь это знать. Но как ты поступишь в тот момент? Глядя в лицо собственной матери, слыша ее мольбы, ты перережешь ей горло?

— Если точно буду уверен, что это не моя мать, — сказал Нэчжа. — Чимея можно испугаться, только если он застанет тебя врасплох. Но если ты все знаешь — нет.

— Не думаю, что все так просто. Эта тварь напугала не пару человек, а половину города. А самое главное — в бестиарии не указано, как его убить. До сих пор его никто еще не убил. Мы деремся вслепую.

Улицы в центре города притихли — двери закрыты, повозки стояли без движения. Когда-то оживленный базар стал пыльным и молчаливым.

Но не пустым.

На улицах в разных позах валялись тела.

Рин опустилась у ближайшего и перевернула его. Труп был нетронут, не считая головы. Лицо было оторвано, и выглядело это жутко. Пустые глазницы, ни носа, ни губ.

— Так это была не шутка, — сказал Нэчжа, прикрыв рот рукой. — Тигриные сиськи! И что будет, когда мы обнаружим эту тварь?

— Наверное, я ее убью, — отозвалась Рин. — А ты мне поможешь.

— Ты слишком уверена в своих боевых способностях.

— В школе я тебя отделала. Я трезво оцениваю свои боевые способности, — сказала она. Болтовня успокаивала, прогоняла страх.

Через несколько метров Нэчжа перевернул другой труп. Он был в темно-синей форме армии Федерации. Пятиконечная желтая звезда на правой груди обозначала офицера высокого ранга.

— Вот бедолага, — сказал Нэчжа. — Кое-кто так ничего и не понял.

Рин прошла мимо Нэчжи и осветила факелом забрызганный кровью проход. На булыжниках полег целый эскадрон Федерации.

— Не думаю, что чимея послала Федерация, — медленно выговорила Рин.

— Может, они держали его взаперти, — предположил Нэчжа. — И не знали, на что он способен.

— Федерация не действует наобум, — возразила она. — Сам видел, насколько осмотрительны они были с катапультами в Синегарде. Они бы не выпустили тварь, которую не могут контролировать.

— Так, значит, чимей появился сам по себе? Чудовище, которое никто не видел много веков, вдруг появилось в осажденном городе?

У Рин возникло жуткое подозрение о том, откуда взялся чимей. Она уже его видела. Видела на изображениях зверинца Красного императора.

«Я вызову тех, кому не место в этом мире».

Когда Цзян открыл в Синегарде бездну, он проделал дыру в тонкой ткани между двумя мирами. И теперь, в отсутствие Стража, демоны спокойно проникают через нее.

«Такова цена. Всегда есть цена».

Теперь она поняла, о чем говорил Цзян.

Рин вытолкнула эти мысли из головы и опустилась на колени, чтобы тщательнее осмотреть трупы. Солдаты не вытащили оружие. Какая-то бессмыслица. Не могли же всех застать врасплох. Если они дрались с чудовищной тварью, то погибли бы с мечами в руках. Но никаких признаков борьбы не было.

— А где, по-твоему… — начала она, но Нэчжа закрыл ей рот холодной ладонью.

— Слышишь? — прошептал он.

Рин ничего не слышала. Но потом с другой стороны рыночной площади из перевернутой повозки донесся слабый звук, как будто там что-то шевелится. Затем послышались всхлипы.

Рин шагнула туда с факелом в руке, чтобы разузнать, в чем дело.

— С ума сошла? — Нэчжа схватил ее за руку. — Там может сидеть эта тварь.

— И что же нам делать, бежать от нее?

Рин стряхнула его руку и быстро пошла к повозке.

Нэчжа поколебался, но Рин услышала, что он идет за ней. У повозки Нэчжа встретился с ней взглядом, и Рин кивнула. Она вытащила меч, и они вдвоем стянули с повозки тент.

— Уходите!

Там пряталась не тварь, а девочка. Совсем крохотная, Нэчже по пояс, она забилась в дальний угол повозки. Ее тонкое платье было заляпано кровью. Увидев их, она вскрикнула и зарылась головой в колени. Все ее тело сотрясалось от рыданий.

— Уходите! Оставьте меня в покое!

— Опусти меч, ты ее пугаешь! — Нэчжа вышел вперед и загородил девочку от Рин. Он переложил факел в другую руку и мягко похлопал девочку по плечу. — Ну, будет, будет. Все хорошо. Мы тебе поможем.

Девочка зашевелилась.

— Жуткое чудовище…

— Я знаю. Чудовища здесь нет. Мы… мы его спугнули. Мы тебя не обидим, обещаю. Можешь на меня посмотреть?

Девочка медленно подняла голову и встретилась взглядом с Нэчжой. Огромные глаза на заплаканном лице были широко открыты, в них читался страх.

И когда Рин заглянула в эти глаза через плечо Нэчжи, ее охватило странное чувство, пылкое желание любой ценой уберечь девочку. Буквально физический порыв, незнакомое прежде материнское чувство. Она скорее умрет, чем причинит боль этому невинному ребенку.

— Ты не чудовище? — пролепетала девочка.

Нэчжа протянул к ней руки.

— Мы люди до мозга костей, — мягко сказал он.

Девочка приникла к нему и прекратила плакать.

Рин пораженно наблюдала за Нэчжой. Похоже, он точно знал, как обходиться с ребенком, успокаивая ее и тоном, и жестами.

Нэчжа отдал Рин свой факел, а другой рукой погладил девочку по голове.

— Позволишь мне вытащить тебя отсюда?

Она неуверенно кивнула и поднялась. Нэчжа схватил ее за пояс, поднял из сломанной повозки и осторожно поставил на землю.

— Ну вот. Все в порядке. Ты можешь идти?

Она снова кивнула и взяла его за руку трясущейся ладонью. Нэчжа твердо сжал ее крохотную руку тонкими пальцами.

— Не бойся, я никуда не уйду. Как тебя зовут?

— Худали, — прошептала девочка.

— Худали. Теперь ты в безопасности, — пообещал Нэчжа. — Ты с нами. А мы убиваем чудовищ. Но нам нужна твоя помощь. Ты будешь смелой?

Худали неуверенно кивнула.

— Молодец. А теперь расскажи, что случилось. Все, что ты помнишь.

Худали глубоко вздохнула и заговорила запинающимся, дрожащим голосом.

— Я была с родителями и сестрой. Мы ехали домой в повозке. Ополчение велело не возвращаться слишком поздно, и поэтому мы спешили, и тут…

Худали опять разрыдалась.

— Ничего, ничего, — быстро сказал Нэчжа. — Мы знаем, что появилось чудовище. Просто попытайся вспомнить все подробности. Все, что приходит в голову.

Худали кивнула.

— Все вокруг кричали, но солдаты и пальцем не пошевелили. А когда эта тварь оказалась рядом с нами, солдаты Федерации просто смотрели. Я спряталась в повозке. Я не видела чудовище.

— А ты видела, куда оно делось? — резко спросила Рин.

Худали вздрогнула и съежилась за спиной Нэчжи.

— Ты ее пугаешь, — шепнул Нэчжа и жестом велел Рин отойти. Он снова повернулся к Худали. — Можешь показать, в каком направлении оно двигалось? — мягко спросил он. — Куда оно ушло?

— Я… я не могу объяснить, как туда попасть. Но могу вас отвести. Я помню, что видела.

Она сделала несколько шагов к углу переулка, а потом остановилась.

— Вот здесь тварь сожрала моего брата, — сказала она. — А потом исчезла.

— Погоди-ка, — сказал Нэчжа. — Ты же говорила, что была с сестрой.

Худали снова посмотрела на Нэчжу широко открытыми, наполненными мольбой глазами.

— Точно, — сказала она.

И улыбнулась.

Секунду назад она была малышкой, а в следующий миг превратилась в чудовище на длинных ногах. Не считая лица, оно было покрыто грубой черной шерстью. Длинные обезьяньи руки доставали до земли, прямо как у Суни. Голова осталась маленькой, с лицом Худали, тем кошмарнее выглядела тварь. Она протянула к Нэчже толстые пальцы и подняла его за воротник.

Рин вытащила меч и тыкала им в руки и ноги твари. Но короткая шерсть чимея была похожа на шубу из стальных игл и отражала меч лучше любого щита.

— Лицо! — крикнула она. — Целься в лицо!

Но Нэчжа не шевелился. Его руки болтались по бокам. Он зачарованно смотрел в крохотное личико чимея, лицо Худали.

— Что ты делаешь? — закричала Рин.

Чимей медленно повернул голову и посмотрел на нее. Их взгляды встретились.

Рин, задыхаясь, отпрянула.

Когда она заглянула в эти чарующие глаза, чудовище растаяло. Рин больше не видела черную шерсть, грубое тело, заляпанное кровью. Только лицо.

Это не было лицо зверя. Лицо было прекрасно. На мгновение оно расплылось перед глазами Рин, как будто не могло решить, кем перед ней предстать, а потом превратилось в лицо, которое она не видела уже несколько лет.

Нежные щеки цвета глины. Всклокоченные черные волосы. Один передний зуб чуть больше других, а второй отсутствует.

— Кесеги? — пробормотала она.

Рин выронила факел. Кесеги неуверенно улыбнулся.

— Ты меня узнала? — спросил он нежным голоском. — Хотя прошло столько времени?

У нее заныло сердце.

— Конечно узнала.

Кесеги посмотрел на нее с надеждой. Потом открыл рот и взвыл нечеловеческим голосом. Чимей набросился на нее, Рин лишь успела прикрыть лицо руками, но тут его что-то остановило.

Нэчжа высвободился из лап твари и запрыгнул ей на спину, откуда не видел лица. Он попытался вонзить ей нож в загривок, но клинок отскакивал. Нэчжа нацелился на лицо. Лицо Кесеги.

— Нет! — закричала Рин. — Кесеги, нет…

Нэчжа промахнулся, нож отскочил от железной шерсти. Нэчжа занес оружие для второго удара, но Рин бросилась вперед и сунула меч между ножом и чимеем.

Она должна защитить Кесеги, она не позволит Нэчже его убить, только не Кесеги… Он же всего лишь малыш, такой беззащитный, такой маленький…

Она покинула его уже три года назад. Уехав в Синегард, Рин оставила его с двумя опиумными контрабандистами и за три года даже письма не послала. Три невыносимо долгих года.

Это было так давно. Целая вечность прошла.

Но почему Кесеги до сих пор так мал?

Она отпрянула, в голове стоял туман. Ответить на вопрос сейчас — все равно что продираться сквозь густую дымку. Рин понимала — что-то не сходится, но не могла сложить одно с другим… Вот только с Кесеги было что-то не так.

Это был не ее Кесеги.

Это был совсем не Кесеги.

Рин быстро моргала, пытаясь разогнать туман перед глазами. Это чимей, идиотка, твердила она себе. Он играет с твоими чувствами. Он всегда так делает. Так он убивает.

И теперь она поняла — что-то не так с лицом Кесеги… Его глаза были не карими, а ярко-красными, два горящих фонаря, требующих ее внимания…

Чимей с воем скинул Нэчжу с загривка. Нэчжа стукнулся головой о стену здания. Он осел на землю и больше не шевелился.

Чимей метнулся в тень и исчез.

Рин побежала к бездвижному Нэчже.

— Нет, нет… — Она приложила руку к его затылку. На ладони осталось что-то липкое. Рин ощупала рану, пытаясь понять ее размеры, и с облегчением обнаружила, что порез неглубокий, хотя раны в голове всегда сильно кровоточат. Нэчжа поправится.

Но куда делся чимей?

Она услышала над головой шуршание. Рин повернулась, но слишком медленно.

Чимей прыгнул прямо ей на спину и схватил за плечи с неимоверной силой. Рин яростно вырывалась, тыча в него мечом. Но это были тщетные попытки — чимея как будто покрывал непробиваемый щит, и клинок лишь царапал по нему, не причиняя вреда.

Чимей взялся за меч своей ручищей и сломал его. С мерзким треском меч разлетелся в темноте на куски. Потом тварь обхватила Рин за шею, прижавшись к ее спине как ребенок — гигантский ребенок-чудовище. Руки сжимали ее горло. Глаза у Рин вылезали из орбит. Она не могла дышать. Она упала на колени и отчаянно ползла по грязи к выпавшему факелу.

Она чувствовала горячее дыхание чимея на шее. Он царапал ее лицо, тянул за губы и нос, будто ребенок.

— Поиграй со мной, — канючил он голосом Кесеги. — Почему ты со мной не играешь?

Она задыхалась…

Пальцы нащупали факел. Рин схватила его и вслепую ткнула им вверх.

Факел с громким шипением подпалил беззащитное лицо чимея. Тварь завизжала и спрыгнула с Рин. Чимей валялся в грязи, заламывая руки и ноги под странными углами, и завывал от боли.

Рин тоже закричала — у нее загорелись волосы. Она натянула капюшон и прижала ткань к голове, чтобы сбить пламя.

— Сестренка, помоги мне, — охнул чимей. Несмотря на боль, он сумел произнести это совсем как Кесеги.

Рин подползла к нему, стараясь не смотреть в глаза. В правой руке она крепко зажала факел. Нужно снова подпалить чимея. Похоже, только огонь причиняет ему боль.

— Рин.

Теперь он заговорил голосом Алтана.

И она не смогла отвернуться.

Поначалу у твари было только лицо Алтана, но потом чимей превратился в Алтана. Он распластался по земле, из виска струилась кровь. У него были глаза Алтана. И шрам Алтана.

И дымящийся, раненый Алтан зарычал.

Отбиваясь от попыток чимея оторвать ей лицо, Рин пригвоздила его к земле, придавив руки коленями.

Нужно сжечь его лицо. Лица — источник его силы. Чимей собирал лица всех, кого убил, черты всех оторванных лиц. Он состоял из человеческих образов, а теперь хотел получить и ее лицо.

Рин ткнула факелом ему в лицо.

Чимей снова закричал. Алтан снова закричал.

Рин никогда не слышала, чтобы Алтан кричал, не в реальном мире, но была уверена, что звучит это именно так.

— Прошу тебя, — рыдал Алтан. — Прошу, не надо.

Рин стиснула зубы и крепче сжала факел, тыча им в голову чимея. Ее ноздри заполнились запахом горелой плоти. Рин задыхалась, от дыма она отпрянула, но не остановилась. Она пыталась отвести взгляд, но глаза чимея притягивали. Он заставил ее смотреть.

— Ты не можешь меня убить, — прошептал Алтан. — Ты же меня любишь.

— Я тебя не люблю, — ответила Рин. — И я могу убить кого угодно.

Способности чимея ужасали — чем сильнее он горел, тем больше становился похожим на Алтана. Сердце Рин колотилось о грудную клетку. Нужно очистить разум. Отбросить все мысли. Не думать. Не думать. Не думать. Не…

Но она не могла отделить Алтана от чимея. Они были идентичны. Она любила его, а он хотел ее убить. Если только Рин не убьет его первой.

Но это не имеет никакого смысла…

Она снова сосредоточилась, утихомирила ужас и собралась, но теперь не стала пытаться отделить Алтана от чимея, она просто убьет его, кем бы он ни был.

Она убивала чимея. Убивала Алтана. И того, и другого. Но это необходимо.

У Рин не было маковых зерен, но сейчас ей и не был нужен Феникс. Хватит факела и боли.

Она ткнула рукояткой факела Алтану в лицо. Снова и снова, изо всех сил. Дерево проломило кость. Щека чимея запала, вместо плоти и кости образовалась дыра.

— Мне больно, — пораженно сказал Алтан.

Тебе не просто больно, я тебя убиваю.

Рин тыкала факелом снова и снова. Теперь она уже не могла остановиться. Лицо Алтана превратилось в месиво из осколков костей и лоскутьев плоти. Смуглая кожа стала ярко-красной. Лицо полностью утратило форму. Рин выбила ему глаза, чтобы больше никогда их не видеть. Алтан пытался увернуться, и она перевернула факел и подожгла раны. И Алтан закричал.

И в конце концов чимей перестал бороться. Его мышцы расслабились, ноги больше не брыкались. Рин переступила через его голову, тяжело дыша. Она прожгла его лицо до кости. Под обугленной, дымящейся кожей виднелся тонкий белый череп.

Рин слезла с трупа и сделала большой, тяжелый вдох. А потом ее вырвало.

— Прости, — сказал Нэчжа, когда очнулся.

— Не извиняйся, — ответила Рин.

Она лежала рядом с ним, прислонившись к стене. В переулке выплеснулось все содержимое ее желудка.

— Ты не виноват.

— Виноват. Когда ты его увидела, то не застыла.

— Застыла. Как и весь эскадрон. — Рин ткнула пальцем в сторону мугенских трупов на рыночной площади. — И ты помог мне взять себя в руки. Не вини себя.

— Я был идиотом. Мне следовало знать, что та девочка…

— Никто не знал, — отрезала Рин.

Нэчжа промолчал.

— У тебя есть сестра? — спросила она через какое-то время.

— Раньше был брат. Младший. Он умер в детстве.

— Ох. — Рин не знала, что на это сказать. — Сочувствую.

Нэчжа сел.

— Когда чимей кричал на меня, мне казалось, что… что это моя вина.

Рин сглотнула комок в горле.

— А когда я его убивала, мне казалось, что я убиваю близкого человека.

Нэчжа окинул ее долгим взглядом.

— И кем он был для тебя?

Рин не ответила.

Они молча похромали обратно, периодически ныряя в темные углы, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Скорее привычка, чем необходимость. Рин решила, что в этой части города еще долго не появятся солдаты Федерации.

Когда они дошли до перекрестка дорог в штаб цыке и на базу Седьмой дивизии, Нэчжа остановился и повернулся к Рин.

Ее сердце пропустило удар.

Он был так красив, стоя на перекрестке под лунным светом, заливающим лицо и отбрасывающим с другой стороны длинную тень.

Его кожа выглядела фарфоровой. Не человек, а скульптура. «Он не может быть настоящим, — подумала Рин. — Человек из плоти и крови не может быть так болезненно прекрасен, без единого изъяна».

— Так вот. О прошлом, — сказал он.

Рин скрестила руки на груди.

— Не самое подходящее время.

Нэчжа безрадостно рассмеялся.

— Идет война. Подходящее время никогда не наступит.

— Нэчжа…

Он положил ладонь на ее руку.

— Я просто хотел извиниться.

— Не нужно…

— Нет, нужно. Я вел себя с тобой как полный говнюк. И не имел права говорить так о твоем командире. Прости.

— Я тебя прощаю, — осторожно произнесла она и поняла, что так и есть.

Когда Рин вернулась, Алтан ждал ее в кабинете. Он открыл дверь, прежде чем она успела постучать.

— Его больше нет?

— Его больше нет, — подтвердила Рин.

Ее сердце все еще бешено колотилось.

Алтан коротко кивнул.

— Хорошо.

Они молча посмотрели друг на друга. Алтан стоял в тени от двери. Рин не видела выражения его лица. И была этому рада. Сейчас она не смогла бы посмотреть ему в глаза. Не могла бы посмотреть на него, не представив его лицо в огне, разламывающимся в ее руках, превращающимся в вязкое месиво плоти, крови и сухожилий.

Из головы вылетели все мысли о Нэчже. Какое это сейчас имеет значение?

Она только что убила Алтана.

И что это значит? Означает ли это, что чимей думал, будто она не способна убить Алтана, но она все равно его убила?

А если она способна на такое, то способна на все.

Кого она не смогла бы убить?

Может, это и есть тот гнев, который может вызвать Феникса с той же легкостью, как это делает Алтан. Не просто гнев, не просто страх, а глубинная ярость, раздуваемая жестокой обидой.

Может, в конце концов Рин кое-чему научилась.

— Что-то еще? — спросил Алтан.

Он шагнул к ней. Рин вздрогнула. Видимо, он это заметил и не стал приближаться.

— Ты хочешь сказать мне что-то еще?

— Нет, — прошептала она. — Больше ничего.

Глава 18

— Берег реки чист, — сказала Рин. — Есть признаки активности в северо-западном углу, но ничего нового. Вероятно, просто подвозят новые припасы в дальний конец лагеря. Сомневаюсь, что они что-нибудь сегодня устроят.

— Хорошо, — откликнулся Алтан.

Он отметил точку на карте и отложил кисть. Затем потер виски и замер, словно забыл, что хотел сказать.

Рин потеребила рукав.

Они не тренировались уже несколько недель. Ну и ладно. Сейчас все равно не было времени для тренировок. После нескольких месяцев осады Хурдалейн оказался в тяжелом положении. Даже с подкреплением, Седьмой дивизией, портовый город был близок к тому, чтобы попасть в руки Федерации. Три дня назад Пятая дивизия потеряла важный город в окрестностях Хурдалейна, служивший транспортным узлом, и восточная часть города стала уязвимой для атаки.

А кроме того, они потеряли значительную часть импортных поставок, и армии пришлось довольствоваться еще более скудными порциями. Теперь они жили на рисовой похлебке и ямсе, Бацзы объявил, что после окончания войны больше ни разу в жизни к ним не притронется. А цыке скорее пришлось бы жевать сырой рис, чем рассчитывать на приличную пищу из столовой.

Передовые части Цзюня отступали метр за метром и несли тяжелые потери. Федерация занимала на берегу одно укрепление за другим. Много дней вода в ручье была красной, и Цзюню пришлось послать людей за водой, не зараженной разлагающимися трупами.

Помимо центра Хурдалейна Никан по-прежнему занимал три важных здания у пристани — два склада и бывшее торговое представительство Гесперии, но силы таяли, и было неясно, сколько времени они сумеют удерживать здания.

Но они хотя бы разбили вдребезги мечты Федерации о скорой победе. Из перехваченных сообщений стало известно, что Муген собирался взять Хурдалейн за неделю. Но осада уже растянулась на месяцы. Рин понимала, что чем дольше они удерживают Хурдалейн, тем больше времени будет у Голин-Нииса для создания линии обороны. Они уже сделали больше, чем можно было надеяться.

Но все равно чувствовали, что Хурдалейн находится на грани полного поражения.

— И еще кое-что, — сказала Рин.

Алтан резко кивнул.

— Пятая дивизия хочет устроить совещание по поводу береговой атаки, — быстро заговорила она. — Они хотят получить подкрепление, прежде чем потеряют людей на складе. Самое позднее послезавтра.

Алтан поднял брови.

— А почему Пятая передает сообщение через тебя?

Вообще-то, сообщение передал Нэчжа от имени своего отца, наместника провинции Дракон, с которым вел переговоры Цзюнь, не желавший пускать Алтана в свой штаб. Все эти политические игры крайне раздражали Рин, но она ничего не могла с этим поделать.

— Потому что хотя бы один солдат из Пятой питает ко мне симпатию.

Алтан прищурился. Рин тут же пожалела о своих словах.

Прежде чем он успел ответить, утренний воздух прорезал крик.

Алтан первым добежал до караульной башни, но Рин не отставала. Ее сердце бешено колотилось. Это что, атака? Но она не заметила поблизости ни одного солдата Федерации, а над головой не летали стрелы.

На полу башни распласталась Кара. Она была одна. Она извивалась на каменном полу и тихо, гортанно стонала. Глаза закатились. Руки и ноги судорожно дергались.

Рин никогда не видела такой реакции на ранение. Кару что, отравили? Но с какой стати Федерации нацеливаться на какого-то часового? Рин с Алтаном машинально пригнулись, чтобы не оказаться на линии огня, но стрел не последовало, если они когда-то и были. Не считая судорог Кары, все оставалось по-прежнему.

Алтан опустился на колени. Он схватил Кару за плечи и усадил ее.

— В чем дело? Что случилось?

— Больно…

Алтан тряхнул ее за руку.

— Отвечай.

Кара лишь снова застонала. Рин поразило, как грубо Алтан с ней обращается, несмотря на ее мучения. И тут она с запозданием поняла, что у Кары нет видимых ран. А на полу и одежде нет крови.

Алтан дал Каре легкую пощечину, чтобы привлечь внимание.

— Он вернулся?

Рин смущенно уставилась на них. О ком это он? О брате Кары?

Лицо Кары перекосилось от боли, но она сумела кивнуть.

Алтан беззвучно выругался.

— Он ранен? Где он?

Тяжело дыша, Кара вцепилась в рубаху Алтана. Она зажмурилась, будто пыталась сосредоточиться.

— У восточных ворот, — наконец сказала она. — Он там.

К тому времени как Рин помогла Каре спуститься по лестнице, Алтан уже исчез из вида.

Рин подняла голову и увидела на стене лучников из Пятой дивизии, стоящих в полной готовности, со стрелами на тетивах. С другой стороны Рин услышала лязг стали, но никаких криков.

Наверное, Алтан с той стороны. Солдаты боятся его задеть? Или просто не желают помогать?

Она усадила Кару у ближайшей стены и понеслась к восточным воротам.

По другую сторону ворот вокруг Алтана собрался целый эскадрон Федерации. Алтан дрался верхом, яростно пробивая себе путь обратно к воротам. Его руки двигались слишком быстро, чтобы следить за ними. На полуденном солнце сверкнул трезубец, блестящий от крови, потом еще раз. Каждый раз, когда Алтан взмахивал трезубцем, падал солдат.

Толпа солдат редела, мугенцы падали один за другим, и наконец Рин разглядела, почему Алтан не призвал огонь. Перед ним на лошади сидел юноша, его руки безвольно болтались, а грудь и лицо были в крови. Кожа стала такой же белой, как и волосы. На мгновение Рин охватила надежда, что это Цзян, но этот человек был ниже ростом, значительно моложе и гораздо более худым.

Алтан отбивался от солдат Федерации, как мог, но они все же теснили его к воротам.

Рин увидела, что внизу, по другую сторону ворот, собрались цыке.

— Открыть ворота! — прокричал Бацзы. — Впустите их!

Солдаты неуверенно переглянулись, но и пальцем не пошевелили.

— Чего вы ждете? — крикнула Кара.

— Приказ Цзюня, — запинаясь, ответил один солдат. — Мы не должны открывать ворота, что бы ни случилось.

Рин снова посмотрела за стену и увидела еще один эскадрон Федерации. Подкрепление быстро приближалось. Она перегнулась через стену и помахала руками, чтобы привлечь внимание Бацзы.

— К ним идет подкрепление!

— К дьяволу!

Бацзы отпихнул солдата с дороги, ткнул другого рукояткой грабель в живот и стал отпирать ворота, а Суни удерживал солдат за его спиной.

Тяжелые ворота с грохотом приоткрылись.

Стоя прямо у этой щели, Кара выпускала стрелу за стрелой в солдат Федерации. Под градом стрел мугенцы отступили, и Алтану хватило этого, чтобы преодолеть затор.

Бацзы дернул ворота и захлопнул их.

Алтан натянул поводья, резко осадив лошадь.

К нему подбежала Кара, что-то выкрикивая на языке, которого Рин не понимала, не считая нескольких никанских ругательств.

Алтан поднял руку, призывая Кару к молчанию. Он спешился одним плавным движением и помог спуститься юноше. Оказавшись на земле, тот пошатнулся и схватился за лошадь, чтобы восстановить равновесие. Алтан подставил ему плечо, но тот отказался.

— Он там? — спросил Алтан. — Ты его видел?

Тяжело дыша, незнакомец кивнул.

— У тебя есть план? — спросил Алтан.

Тот снова кивнул.

О чем они говорят? Рин бросила вопросительный взгляд на Юнегена, но он тоже ничего не понимал.

— Ладно, — сказал Алтан. — Ладно. Ну ты и идиот.

А потом Алтан и Кара начали орать на юношу.

— Вот кретин…

— …тебя же могли убить…

— …чистое безрассудство…

— …как бы ты ни был силен, как ты решился…

— Слушайте, — сказал тот. Его щеки были белы, как снег. Он задрожал. — Я с радостью об этом поговорю, но сейчас через три раны из меня вытекает жизнь, и я могу в любой момент грохнуться в обморок. Может, подождете немного?

Алтан, Кара и незнакомец до конца дня не выходили из кабинета Алтана. Рин отправили за Энки, но потом Алтан недвусмысленно дал понять, чтобы она исчезла. Она слонялась по городу, скучая, не понимая, что происходит, и без приказов. Рин хотела расспросить остальных, но Юнеген и Бацзы ушли в разведку и не вернулись до ужина.

— Кто это? — спросила Рин, как только они появились в столовой.

— Тот, кто устроил такой спектакль из своего появления? Заместитель Алтана, — ответил Юнеген и сел на скамью напротив Рин. Он говорил презрительно и с фальшивой гордостью. — Единственный и неповторимый Чахан Сурен из Глухостепи.

— И что-то он не торопился, — проворчал Бацзы. — Он что, каникулы себе устроил?

— Так это брат Кары? Вот почему…

Рин не знала, как вежливо спросить о припадке Кары, но Бацзы прочитал ее любопытство по лицу.

— Они связанные близнецы. Что-то вроде… ну, вроде духовной связи, — сказал Бацзы. — Кара нам однажды это объясняла, но я позабыл подробности. В общем, если вкратце, они связаны. Если нанести рану Чахану, у Кары тоже пойдет кровь. Если убить Кару, то умрет и Чахан. Как-то так.

Это не было для Рин чем-то абсолютно новым. Она припомнила, что Цзян упоминал о подобной зависимости. Она читала, что шаманы в Глухостепи иногда устанавливают такую связь, чтобы усилить способности. Но увидев Кару на полу, Рин больше не считала это преимуществом, скорее уязвимостью.

— И где он был?

— Да кто его знает, — пожал плечами Бацзы. — Алтан послал его из Хурдалейна несколько месяцев назад, примерно когда мы услышали о вторжении в Синегард.

— Но зачем? Чем он занимался?

— Нам не говорят. Почему бы тебе самой его не спросить? — Бацзы кивнул и посмотрел через ее плечо.

Рин обернулась и подскочила. Прямо за ее спиной стоял Чахан, а она даже не слышала, как он приблизился.

Для человека, который еще утром был весь в крови, Чахан выглядел весьма бодро. Левая рука была забинтована и привязана к груди, но в остальном он был цел и невредим. Рин удивилась, что Энки так быстро поднял его на ноги.

Вблизи сходство Чахана и Кары было очевидным. Он был выше сестры, но такой же стройный, как птица. Высокие скулы и запавшие щеки, а под глубоко посаженными светлыми глазами пролегли тени.

— Я к вам присоединюсь? — спросил он, но прозвучало это, скорее, как приказ.

Юнеген тут же подвинулся. Чахан обогнул стол и сел точно напротив Рин. Он осторожно облокотился на стол, сплел пальцы и положил на них подбородок.

— Так, значит, ты новая спирка, — сказал он.

Он сильно напоминал Цзяна. И дело было не только в белых волосах и худощавой фигуре, но и во взгляде — он словно смотрел сквозь нее, куда-то за спину. А когда посмотрел прямо на нее, у Рин возникло неприятное чувство, что ее обыскивают, словно он видел сквозь одежду.

Она никогда не встречала такие глаза. Невероятно огромные глаза на узком лице. У него не было ни зрачков, ни радужки.

Рин с деланым спокойствием взяла ложку.

— Да, это я.

Уголок его губ приподнялся.

— Алтан сказал, у тебя какие-то проблемы.

Бацзы поперхнулся и закашлялся над тарелкой.

Рин почувствовала, как щеки полыхнули жаром.

— Что-что?

Они с Алтаном полдня обсуждали именно это? Мысль о том, что Алтан говорит о ее изъянах с незнакомцем, была глубоко унизительна.

— Тебе удалось вызвать Феникса после Синегарда? — поинтересовался Чахан.

«Могу поспорить, что натравлю его на тебя хоть сейчас, говнюк».

Она крепче сжала ложку.

— Я над этим работаю.

— Алтан, похоже, считает, что ты застряла.

Судя по виду Юнегена, он явно хотел оказаться где-нибудь в другом месте.

Рин стиснула зубы.

— Он ошибается.

Чахан покровительственно улыбнулся.

— Могу тебе помочь. Я его Провидец. В этом я мастер. Я путешествую по миру духов. Разговариваю с богами. Я не вызываю их, но знаю путь в Пантеон лучше, чем кто-либо другой. И если у тебя проблемы, я могу помочь тебе снова найти путь к богу.

— У меня нет никаких проблем, — огрызнулась она. — На болотах я испугалась. А теперь не боюсь.

И это была правда. Рин подозревала, что могла бы вызвать Феникса хоть сейчас, прямо в столовой, если бы попросил Алтан. Если бы Алтан снизошел до разговора с ней, не считая приказов. Если бы Алтан доверил ей более серьезное задание, чем патрулировать городские кварталы, где ничего не происходило.

Чахан поднял брови.

— Алтан не так в этом уверен.

— Тогда пусть Алтан прочистит мозги, — рявкнула она и тут же пожалела об этом. Одно дело — разочаровать Алтана, но жаловаться его заместителю — совсем другое.

Все за столом перестали притворяться, что едят. Бацзы и Юнеген ерзали, как будто хотят уйти, и косились в сторону.

Но Чахан только развеселился.

— Так ты считаешь его говнюком?

Внутри у Рин полыхнула ярость. Испарились последние остатки осторожности.

— Он нетерпелив, слишком требователен, параноидально подозрителен и…

— Слушай, сейчас все на грани, — поспешно прервал ее Бацзы. — Не стоит жаловаться. Чахан, нет нужды говорить… В смысле…

Чахан забарабанил пальцами по столу.

— Бацзы. Юнеген. Я хочу поговорить с Рин наедине.

Он говорил таким властным тоном, так надменно, что Рин уже ждала, как Бацзы пошлет его куда подальше, но Бацзы с Юнегеном просто забрали миски и вышли из-за стола. Она потрясенно смотрела, как они молча ушли в другой конец зала. Даже Алтану не подчинялись так беспрекословно.

Когда никто не мог их услышать, Чахан подался вперед.

— Если ты еще когда-нибудь заговоришь об Алтане в таком тоне, — спокойно сказал он, — я тебя убью.

Чахан мог запугать Бацзы и Юнегена, но Рин слишком разозлилась, чтобы бояться.

— Ну, так попробуй, — огрызнулась она. — Хотя мы не можем вот так разбрасываться воинами.

Чахан ухмыльнулся:

— Алтан сказал, что с тобой непросто.

Рин ответила настороженным взглядом.

— И он не ошибся.

— Так, значит, ты его не уважаешь.

— Уважаю. Просто я… Просто он…

Другой. Параноик. Не тот командир, каким я его себе представляла…

Ей не хотелось признавать, что Алтан ее пугает.

Но Чахан заговорил с удивительным сочувствием:

— Ты должна понять. Алтан недавно стал командиром. Он пытается разобраться, что делать, в точности как ты. Он напуган.

Напуган? Рин чуть не засмеялась. За последние две недели Алтан задумал столько операций, как будто пытается в одиночку одолеть Муген.

— Алтан не знает, что такое страх.

— Алтан, вероятно, самый лучший мастер боевых искусств в сегодняшнем Никане. А может, и в мире, — сказал Чахан. — Но всю жизнь он только подчинялся приказам. Смерть Тюра нас ошеломила. Алтан не был готов занять его место. Ему трудно быть командующим. Он не знает, как наладить отношения с наместниками. Он живет на пределе. Пытается вести войну силами взвода из десяти человек. И вот-вот ее проиграет.

— Думаешь, мы не удержим Хурдалейн?

— Думаю, мы никогда и не собирались его удерживать. Хурдалейн — это жертва, за его кровь мы купили время. Алтан проиграет, потому что Хурдалейн невозможно удержать, и когда это произойдет, то сломает Алтана.

— Алтана не сломить, — возразила Рин.

Алтан — самый сильный боец, какого она видела. Алтана не сломить.

— Алтан куда более уязвим, чем тебе кажется, — сказал Чахан. — Он сгибается под тяжестью ноши командования, разве ты не видишь? Это для него новая территория, и он прилагает столько усилий, потому что ему нужна только победа.

Рин закатила глаза.

— Всей стране нужна победа.

Чахан покачал головой.

— Я не об этом. Алтан привык побеждать. Его всю жизнь возносят на пьедестал. Он же последний спирец, национальное достояние. Лучший студент академии. Любимчик Тюра среди цыке. Его постоянно кормили похвалами — как он хорош в разрушении, но здесь он похвал не получает, тем более когда свои же бойцы его не слушаются.

— Я не…

— Да брось, Рин. Ты ведешь себя, как стерва, и только потому, что Алтан не гладит тебя по головке и не говорит, какая ты молодец.

Она встала и хлопнула ладонями по столу.

— Слушай, говнюк, не учи меня, как себя вести.

— И все же это моя обязанность как лейтенанта подразделения. — Чахан неспешно оглядел ее с таким самодовольным видом, что Рин задрожала от желания приложить его об стол физиономией. — Твой долг — подчиняться. А мой — проследить за тем, чтобы ты не облажалась. Так что давай-ка, подбери нюни, научись вызывать проклятый огонь и избавь Алтана хотя бы от одной проблемы. Все ясно?

Глава 19

— И кто это прибыл? — как бы между делом спросил Нэчжа.

Рин не знала, стоит ли обсуждать Чахана, не возникнет ли от этого каких-нибудь неприятностей, тем более что они вроде как должны вести себя тихо. Но они торчали за баррикадой уже часы, и Рин стало скучно.

— Заместитель Алтана.

— И почему я его никогда прежде не видел?

— Его здесь не было, — объяснила Рин.

Над ними просвистел град стрел. Нэчжа пригнулся за укрытием.

Седьмая дивизия устроила совместную вылазку с цыке на посольства у пристани, пытаясь рассечь лагерь Федерации надвое. Теоретически, если бы они удержали старые гесперианские кварталы, то отрезали бы врагу доступ к докам. Послали два отряда — один атаковал перпендикулярно к реке, а второй продвигался к пристани кружным путем от каналов.

Но пришлось пробиваться к пристани через пять хорошо укрепленных перекрестков, и на каждом была кровавая бойня. Солдаты Федерации не дрались в открытом поле, потому что не нуждались в этом, они прятались за стенами домов на пристани и отвечали на атаки никанцев обстрелом с крыш и из окон верхних этажей посольских зданий.

Единственным вариантом для Седьмой дивизии было бросить на укрепленные позиции мугенцев массивные силы пехоты. Пришлось поставить на то, что никанцы вытеснят врага за счет численного преимущества. Все это вылилось в состязание плоти и стали, ополчение настроилось сломить Федерацию собственными телами.

— То есть ты и понятия не имеешь, — заключил Нэчжа, когда над его головой разорвался снаряд.

— То есть это не твое дело.

Она не знала — то ли Нэчжа выуживает из нее информацию для своего отца, то ли просто поддерживает разговор. Рин решила, что это не имеет значения. Присутствие Чахана ни для кого не секрет, в особенности после зрелищного спасения у ворот. Возможно, именно из-за этого ополчение опасалось его больше, чем всех остальных цыке, вместе взятых.

В нескольких шагах от них Суни подпалил особую бомбу Рамсы и перебросил ее через баррикаду.

Они пригнули головы и заткнули уши, пока ноздри не заполнила омерзительная и уже знакомая вонь.

Град стрел прекратился.

— Это что, дерьмо? — спросил Нэчжа.

— Лучше не спрашивай, — ответила Рин.

Во время краткой передышки, появившейся благодаря навозным бомбам Рамсы, они выбрались из-за баррикады и побежали по улице к следующему из пяти перекрестков.

— Говорят, он наводит ужас, — продолжил Нэчжа. — Я слышал, он из Глухостепи.

— Кара тоже из Глухостепи. И что с того?

— Говорят, он ненормальный, — сказал Нэчжа.

Рин фыркнула:

— Он же цыке. Мы все ненормальные.

Перед ними прогремел взрыв, а за ним последовало несколько вспышек огня.

Алтан.

Он возглавил атаку. Его сердитое пламя вместе с впечатляющими бомбами Рамсы создало многочисленные пожары и сильно улучшило видимость в разгар ночи.

Алтан пробился к следующему перекрестку. Никанцы продолжили наступление.

— Но он может делать даже то, чего не умеют спирцы, — сказал Нэчжа, когда они добрались до цели. — Говорят, он читает будущее. Разбивает вдребезги рассудок. Отец говорит, о нем знают даже наместники. Ты в курсе? Это наводит на размышления. Если заместитель Алтана обладает такой силой, что его боятся даже наместники, то почему Алтан отослал его из Хурдалейна? Что они задумали?

— Я не собираюсь шпионить за своими для тебя, — отрезала Рин.

— Я тебя и не прошу, — деликатно сказал Нэчжа. — Просто говорю, чтобы ты смотрела в оба.

— А тебе не стоит совать нос в дела моей дивизии.

Но Нэчжа уже не слушал, он смотрел Рин через плечо — туда, где находились передовые отряды никанцев.

— Что это?

Рин вытянула шею, чтобы увидеть, куда он смотрит. И непонимающе прищурилась.

В сторону двух находящихся впереди эскадронов через баррикаду наползал странный желто-зеленый туман.

И как по команде, сражение затихло. Первый эскадрон остановился, солдаты опустили оружие и почти с гипнотической завороженностью смотрели, как облако достигло стены, замерло, собралось в подобие волны и перевалило через укрепления.

Послышались крики.

— Отступаем! — проревел командир эскадрона. — Отступаем!

Ополчение тут же развернулось, обратившись в беспорядочное бегство от газовой атаки. Солдаты покидали с таким трудом завоеванные позиции на пристани в стремлении поскорей убраться от газа.

Рин закашлялась на бегу и оглянулась через плечо. Большинство солдат, не успевших сбежать от газа, лежали на земле, задыхаясь и корчась, раздирая себе лица. Другие уже затихли.

По щеке чиркнула стрела и воткнулась в землю перед Рин. Щека полыхнула болью, Рин зажала ее рукой и понеслась дальше. Солдаты Федерации стреляли из-за ядовитого тумана, убивая одного за другим…

Перед ней встала стена леса. Если удастся скрыться в листве, Рин будет спасена. Она пригнула голову и бросилась к деревьям. Всего сотня метров… Пятьдесят… Двадцать…

Сзади раздался сдавленный крик. Рин повернула голову и споткнулась о камень, как раз когда над головой просвистела очередная стрела. Из щеки в глаза брызнула кровь. Рин быстро вытерла ее и прижалась к земле.

Кричал Нэчжа. Он энергично полз вперед, но газ его настигал. Он встретился с Рин взглядом в тумане. И протянул к ней руку.

С открытым в беззвучном крике ртом она в ужасе смотрела, как Нэчжу накрывает газ.

Через пелену газа она видела приближающиеся фигуры. Солдаты Федерации. На их головах были громоздкие приспособления — скрывающие лица и шеи маски. Похоже, газ не причинял им вреда.

Один поднял ручищу в перчатке и показал на Нэчжу.

Не раздумывая, Рин сделала глубокий вдох и кинулась в туман.

Как только она столкнулась с ним, туман обжег ее кожу.

Она стиснула зубы и бросилась вперед, несмотря на боль, но не прошла и десяти шагов, как кто-то схватил ее за плечо и выдернул из газового облака. Она яростно вырывалась.

Алтан не отпускал.

— Отпусти!

Рин пнула его локтем в лицо. Алтан качнулся и зажал пальцами нос. Рин попыталась его обойти, но Алтан снова дернул ее назад за запястье.

— Что ты вытворяешь? — спросил он.

— У них Нэчжа! — выкрикнула Рин.

— Мне плевать. — Он подтолкнул ее к лесу. — Отступаем.

— Ты не можешь оставить на смерть одного из наших!

— Он не из наших, а из Седьмой дивизии. Отступаем.

— Я не брошу друга!

— Ты будешь исполнять мои приказы.

— Но Нэчжа…

— Прости, — сказал Алтан и врезал ей кулаком в солнечное сплетение.

Оглушенная и парализованная, Рин рухнула на колени.

Она услышала, как Алтан выкрикивает приказ, а потом кто-то подобрал ее и перекинул через плечо, точно ребенка. Она брыкалась и кричала, но солдат припустил к казармам. Рин показалось, что мугенцы в масках оттаскивают Нэчжу.

Газовая атака подействовала в точности так, как планировала Федерация. Взрыв сахарной бомбы был опустошительным, газовая атака — чудовищной. Хурдалейн охватил ужас. Хотя через час газ рассеялся сам по себе, быстро разошлись слухи. Туман был невидимым врагом, убивавшим всех подряд. От него не спрячешься. Люди массово покидали город, они больше не были уверены, что ополчение способно их защитить. Улицы накрыла паника.

Солдаты Цзюня кричали на горожан в переулках, пытаясь убедить их, что за стенами безопаснее. Но люди не слушали. Им казалось, что они в ловушке. Узкие, кривые улочки Хурдалейна означали неминуемую смерть в случае газовой атаки.

Пока город погрузился в хаос, командующие собрались на срочное совещание в ближайшем штабе. Цыке набились в штаб провинции Овца вместе с наместниками и их офицерами. Рин прислонилась к стене в уголке, слушая спор командования по поводу ближайших планов.

Атаку на берегу пережил только один солдат Цзюня. Он был сзади, бросил оружие и побежал, как только увидел, что товарищи задыхаются.

— Это как вдыхать огонь, — доложил он. — Мои легкие словно пронзили раскаленные иглы. Казалось, меня душит невидимый демон… Горло сжалось, я не мог дышать…

Он содрогнулся.

Рин слушала его, и ей хотелось, чтобы на его месте оказался Нэчжа.

Всего пятьдесят метров. Я могла его спасти. Могла вытащить нас обоих.

— Нужно немедленно эвакуировать центр города, — сказал Цзюнь. Для человека, который только что потерял в ядовитом тумане больше сотни человек, он держался на удивление спокойно. — Мои люди будут…

— Ваши люди будут сдерживать толпу. Гражданские могут затоптать друг друга, пытаясь выбраться из города, а мугенцам будет проще их убивать, если они выходят кучей.

Удивительно, но Цзюнь не стал спорить.

— Мы переместим штаб вглубь, на склад Сиханя, — продолжил Алтан. — А пленника можем поместить в подвал.

Рин вскинула голову.

— Какого пленника?

Она смутно осознавала, что ей не следует встревать, она всего лишь рядовой цыке и не участвует в совещании, а сейчас влезла не к месту. Но она была слишком поглощена горем, слишком устала, чтобы ее это беспокоило.

Юнеген наклонился к ней и прошептал на ухо:

— Солдат Федерации, Алтан стянул с него маску во время газовой атаки и притащил сюда.

Рин изумленно вытаращила глаза.

— Ты вернулся туда? — спросила она, и собственный голос отдался звоном в ушах. — У тебя была маска?

Алтан бросил на нее раздраженный взгляд.

— Сейчас не время, — сказал он.

Рин встала.

— И ты оставил одного из наших умирать?

— Мы обсудим это позже.

Теоретически она понимала, что захват вражеского пленника дает стратегическое преимущество. Последних солдат Федерации, которых захватили на берегу, когда они там что-то разнюхивали, разъяренная толпа разорвала на части. И все же…

— Поверить не могу, — сказала Рин.

— Мы займемся эвакуацией штаба, — громко произнес Алтан, не обращая на нее внимания. — Перегруппируемся на складе.

Цзюнь быстро кивнул и буркнул что-то своим офицерам. Те отдали честь и выбежали из штаба.

Алтан тем временем отдавал приказы цыке.

— Кара, Юнеген, Рамса, обеспечьте нам безопасный путь на склад и проводите туда офицеров Цзюня. Бацзы и Суни, помогите Энки собраться. Остальные — на позиции, на случай новой газовой атаки. — У двери он задержался. — Рин. Останься.

Она остановилась, а все остальные ушли. Напоследок Юнеген бросил на нее беспокойный взгляд.

Алтан дождался, пока они останутся наедине, и закрыл дверь. Он пересек комнату и оказался почти вплотную.

— Не смей мне перечить, — тихо сказал он.

Рин скрестила руки на груди.

— Вообще или только в присутствии Цзюня?

Алтан не заглотил наживку.

— Ты будешь отвечать мне, как рядовой своему командиру.

— Вот как? Может, заставишь Суни вышвырнуть меня из твоего кабинета?

— Ты забываешься. — Голос Алтана стал угрожающе тихим.

— А ты бросил моего друга на смерть, — ответила Рин. — Он лежал там, а ты его бросил.

— Ты бы не смогла его вытащить.

— Нет, смогла бы, — взорвалась она. — А даже если бы не смогла, ты бы смог, спас бы моего друга вместо какого-то солдата Федерации, который заслужил смерть…

— Пленные гораздо важнее, чем отдельные солдаты, — спокойно заявил Алтан.

— Чушь собачья, — отрезала она.

Алтан не ответил. Он сделал два шага вперед и дал ей пощечину.

Это застало Рин врасплох. Она приняла всю силу удара неподготовленной. Голова дернулась в сторону. Колени подогнулись, она упала. Оглушенная, Рин поднесла руку к щеке. Пальцы намокли в крови — от удара снова открылась рана от стрелы.

Она медленно подняла взгляд на Алтана. В ушах звенело.

Ее глаза встретились с алыми глазами Алтана, и откровенная ярость в них поразила Рин.

— Да как ты смеешь, — сказал он. Голос был слишком громким, перекрывал шум в ушах. — Ты неправильно поняла, каковы наши отношения. Я тебе не друг. И не брат, даже если мы родня. Я твой командир. Не смей оспаривать мои приказы. Ты должна следовать им беспрекословно. Либо ты мне подчиняешься, либо уходишь.

Его голос звучал с таким же эхом, как у Цзяна, когда тот открыл в Синегарде двери в бездну. Глаза Алтана горели красным — нет, они были не просто красными, а огненными. За его спиной поднималось пламя, жарче того, что способна вызвать Рин. Собственное пламя ее не обжигало, но это полыхнуло в лицо, и она отшатнулась, задыхаясь.

Звон в ушах усилился.

«Он не должен так с тобой поступать, — раздался голос в голове у Рин. — Не должен тебя запугивать». Она зашла так далеко не для того, чтобы сгибаться от страха. Ни перед Алтаном. И ни перед кем другим.

Рин встала, заглянула внутрь себя, во что-то отвратительное, темное и пугающее, и открыла путь тому, что только и ждало ее призыва. Комната потемнела, словно Рин смотрела через длинную алую призму. По венам растекся знакомый жар, требующий крови и пепла.

Сквозь красный туман она увидела, как Алтан вытаращил глаза от удивления. Она расправила плечи. За спиной бушевал огонь, в точности такой же, как у Алтана.

Рин шагнула к нему.

Комнату наполнил громкий треск. Рин задрожала от напряжения. И услышала птичий смех. Услышала бодрый вздох бога.

«Вы же просто дети, — прошептал Феникс. — Глупые дети. Мои дети».

Алтан выглядел ошеломленным.

Но как только пламя Рин начало бороться с его пламенем, она снова ощутила неприятный жар, огонь ее обжег. Пламя Рин было испепеляющим, импульсивным огнем ярости. Огонь Алтана черпал силы в бесконечной ненависти. Он горел медленно и стойко. Рин почти чувствовала его злобные намерения, древнюю боль, и это ее ужаснуло.

Неужели можно ненавидеть так сильно?

Что с ним случилось?

Она больше не могла сдерживать свое пламя. Но огонь Алтана горел жарче. В состязании своей воли и его Рин проиграла.

Она боролась еще секунду, а потом ее огонь потух так же быстро, как и вспыхнул. Пламя Алтана исчезло через мгновение.

Вот так. Она пересекла черту. Это конец.

Но Алтан больше не злился. И, похоже, больше не собирался ее наказывать.

Нет, он выглядел довольным.

— Вот, значит, что для этого нужно, — сказал он.

Рин чувствовала себя опустошенной, как будто огонь выжег что-то изнутри. Гнев испарился. Она едва стояла на ногах.

— Да пошел ты, — сказала она.

— Возвращайся на позицию, солдат, — приказал Алтан.

Она вышла из кабинета и захлопнула за собой дверь.

Да пошло оно все.

Глава 20

— Вот ты где.

Она обнаружила Чахана у северной стены. Он стоял со скрещенными на груди руками и смотрел, как горожане наводняют узкие улочки Хурдалейна, словно муравьи, бегущие из рухнувшего муравейника. Они устремились к воротам города — с пожитками в повозках, навьюченными на волов и лошадей, привязанными за спиной на шестах для переноски воды или просто в мешках, которые жители тащили за собой. Горожане предпочли рискнуть и оказаться в открытом поле, чем провести еще один день в обреченном городе.

Ополчение осталось в Хурдалейне, он по-прежнему был стратегической позицией, которую нужно удержать, но теперь армия защищала лишь пустые здания.

— С Хурдалейном покончено, — объявил Чахан, прислонившись к стене. — И с ополчением тоже. Больше не будет поставок. Ни медикаментов. Ни провизии. Дерутся в сражениях солдаты, но гражданские поддерживают в армиях жизнь. Потеряешь источник ресурсов — и проиграешь войну.

— Нужно поговорить, — сказала Рин.

Чахан повернулся к ней, и Рин чуть не вздрогнула при виде его глаз без зрачков. Его взгляд задержался на ее щеке с краснеющим отпечатком ладони. Губы Чахана сжались в тонкую ниточку, словно он точно знал, откуда взялась эта отметина.

— Любовная ссора? — протянул он.

— Не сошлись во мнениях.

— Не стоило так разговаривать с Алтаном, — неодобрительно сказал Чахан. — Он этого не выносит. Алтан не слишком терпелив.

— Он не человек, — сказала Рин, вспоминая жуткую ярость, стоящую за силой Алтана. Ей казалось, что она видит человека под маской командира. Но теперь поняла, что совсем его не знает. Тот Алтан, каким она его себе представляла, все сделал бы ради своих людей. Он не оставил бы человека умирать от газа. — Он… Я не знаю, кто он.

— Но Алтану никогда не позволяли быть просто человеком, — сказал Чахан нетипично мягким тоном. — С самого детства его рассматривали как ценное приобретение для армии. Наставники в академии пичкали его опиумом, чтобы он дрался с однокурсниками, и тренировали его для войны, как пса. А теперь на его плечи возложили самую сложную командную должность в ополчении. И ты удивляешься, что он не побеспокоился о твоем милом дружке?

Рин чуть не ударила Чахана за эти слова, но сдержалась и лишь стиснула зубы.

— Я пришла не обсуждать Алтана.

— Так зачем же ты пришла?

— Ты должен показать мне, на что способен.

— Я способен на многое, милашка.

— Отведи меня к богам, — ощетинилась она.

— Я думал, ты не испытываешь проблем с вызовом богов, — самодовольно заявил Чахан.

— Я не могу делать это с той же легкостью, как и Алтан.

— Но все же можешь их вызывать.

Она сжала ладони в кулаки.

— Я хочу делать то же, что и Алтан.

Чахан поднял брови.

Рин сделала глубокий вдох. Чахану нет нужды знать, что произошло в штабе.

— Я пытаюсь этого добиться уже несколько месяцев. Кажется, у меня получилось, но я не уверена, что-то… или кто-то мне мешает.

На лице Чахана отразилось слабое любопытство, он наклонил голову, болезненно напомнив Цзяна.

— Ты видишь призрака?

— Это женщина.

— Вот как.

— Пойдем со мной, — сказала она. — Я тебе покажу.

— Почему именно сейчас? — Он скрестил руки на груди. — Что произошло?

Она оставила вопрос без ответа.

— Я должна научиться делать то же, что и он, — спокойно произнесла она. — Вызывать ту же силу.

— А раньше ты ко мне не обращалась, потому что…

— Потому что тебя здесь не было!

— А когда я вернулся?

— Я прислушивалась к предупреждениям наставника.

— И что же, эти предупреждения больше ничего не значат? — В его голосе прозвучало злорадство.

Рин стиснула зубы.

— Я поняла, что подведу остальных.

Он медленно кивнул, хотя по лицу ничего невозможно было прочитать.

— А если я не сумею избавить тебя от этого… призрака?

— Тогда ты хотя бы поймешь. — Рин протянула к нему руки. — Прошу тебя.

Этой мольбы хватило. Чахан кивнул и жестом велел ей сесть рядом. Он развязал свой ранец и разложил его содержимое на каменном полу. Впечатляющий набор психоделиков, рассованный по двадцати кармашкам.

— Это делают не из мака, — указал он на порошок в склянке. — Это куда более мощный наркотик. Небольшая передозировка — и ты ослепнешь. Еще чуть-чуть, и умрешь через несколько минут. Ты мне доверяешь?

— Нет. Но это не имеет значения.

Тихо хохотнув, Чахан потряс склянку. Он высыпал ее содержимое на ладонь, облизнул указательный палец и слегка окунул его в наркотик, так что кончик пальца покрылся мелким голубым порошком.

— Открой рот, — велел он.

Она отмела сомнения и подчинилась.

Чахан прижал кончик пальца к ее языку.

Рин закрыла глаза. И почувствовала, как психоделики просачиваются в слюну.

Они подействовали быстро и резко, как будто ей на голову обрушилась темная океанская волна. Нервная система полностью вырубилась, Рин не могла даже сидеть и свалилась под ноги Чахану.

Теперь она оказалась в его власти, полностью уязвимой. Он мог бы ее убить, мелькнула у Рин смутная мысль. Она не понимала, почему именно эта мысль появилась первой. Он может избавиться от Рин, если захочет.

Но Чахан опустился на колени рядом с ней, обхватил ее лицо руками и прижался лбом к ее лбу. Его глаза были широко открыты. Рин зачарованно заглянула в них — в белую бесконечность, окно в заснеженный пейзаж, и перенеслась в них…

А потом ее потащило вверх.

Рин не знала, чего ожидать. Ни разу за два года обучения Цзян не сопровождал ее в мир духов. Ее разум всегда путешествовал в одиночестве, одна ее душа в бездне, поднимающаяся навстречу богам.

Рядом с Чаханом ей казалось, что из нее словно вырвали кусок, оказавшийся в ладони Чахана, и он ведет ее, куда пожелает. Она была нематериальна, без тела и формы, но Чахан оставался таким же реальным, как и прежде, а то и более. В материальном мире он был тощим и сухопарым, а в мире духов — крепким и весомым.

Теперь она понимала, почему Чахан и Кара — две половинки целого. Кара была такой земной и крепко стояла на ногах. Их неверно называли связанными близнецами — это Кара привязывала своего небесного брата к земле, он же скорее принадлежал миру духов, чем миру плоти и крови.

Теперь путь в Пантеон был уже знаком, как и врата. И снова перед Рин появилась Женщина. Но на этот раз что-то изменилось, теперь Женщина была больше похожа на труп, чем на призрака — половина лица отсутствовала, обнажая череп, а военная форма полностью выгорела.

Женщина с мольбой протянула руку к Рин.

— Огонь сожрет тебя заживо, — сказала она. — Поглотит тебя. Найти нашего бога — все равно что найти ад на земле, моя маленькая воительница. Ты будешь гореть и гореть, и никогда не обретешь покой.

— Как интересно, — сказал Чахан. — Кто ты такая?

Женщина обернулась к нему.

— Ты знаешь, кто я, — сказала она. — Я Страж. Предатель и обреченный. Я искупление. Я последний шанс на спасение для этой девочки.

— Понятно, — пробормотал Чахан. — Так, значит, вот где ты скрываешься.

— О чем это ты? — спросила Рин. — Кто она?

Но Чахан заговорил не с ней, а с Женщиной:

— Тебя надо было запереть в стенах Чулуу-Кориха.

— Стены Чулуу-Кориха меня не удержат, — прошипела Женщина. — Я же из Спира. Мой прах свободен. — Она протянула руку и по-матерински погладила Рин по раненой щеке. — Ты ведь не хочешь, чтобы я ушла. Я нужна тебе.

От ее прикосновения Рин вздрогнула.

— Мне нужен бог. Нужна сила, нужен огонь.

— Если ты его вызовешь, то обрушишь на землю ад, — предупредила Женщина.

— Хурдалейн уже превратился в ад, — возразила Рин.

Она вспомнила кричащего в тумане Нэчжу, и ее голос дрогнул.

— Ты не знакома с настоящими страданиями, — сердито настаивала Женщина.

Рин сжала пальцы в кулаки, ее вдруг охватила ярость. Настоящие страдания? Она видела, как друзей закалывают алебардами, начиняют стрелами, рубят мечами, сжигают в ядовитом тумане. Она видела, как горел Синегард. Видела, как мугенцы оккупировали Хурдалейн всего за одну ночь.

— Я видела куда больше страданий, чем следовало, — отрезала она.

— Я пытаюсь тебя спасти, малышка. Как ты этого не понимаешь?

— А что насчет Алтана? — бросила ей в лицо Рин. — Почему ты никогда не пыталась остановить его?

Женщина наклонила голову.

— О чем это ты? Ты что, завидуешь его силе?

Рин уже открыла рот, но слова не шли. Нет. Да. Какая разница? Если бы она обладала силой Алтана, он не сумел бы ей помешать.

Если бы она была так же сильна, то спасла бы Нэчжу.

— Его уже не спасти, — сказала Женщина. — Он сломлен, как и остальные. Но ты еще чиста. Тебя можно спасти.

— Я не хочу, чтобы меня спасали! — выкрикнула Рин. — Мне нужна сила! Сила Алтана! Я хочу стать самым могущественным шаманом всех времен, чтобы могла спасти кого угодно!

— Эта сила способна выжечь весь мир, — печально заявила Женщина. — Эта сила разрушит все, что тебе дорого. Ты победишь врагов, но победа обратится вкусом пепла на твоих губах.

Чахан обрел прежнее самообладание.

— Ты не имеешь права здесь находиться, — сказал он. Его голос слегка дрожал, но Чахан поднял руку перед Женщиной, преграждая ей путь. — Ты из мира мертвых. Возвращайся к своим мертвецам.

— Даже не пытайся, — фыркнула Женщина. — Ты мне не помешаешь. Я имела дело и с шаманами посильнее тебя.

— Нет шаманов сильнее меня, — заявил Чахан и начал напевать на своем языке, резком и гортанном, на этом языке однажды говорил Цзян, и теперь Рин поняла, что это язык степняков.

Его глаза загорелись золотом.

Женщина начала извиваться, словно под ней тряслась земля, и вдруг вспыхнула. Пламя охватило ее лицо изнутри, и она превратилась в пылающий уголь янтарного цвета, будто вот-вот взорвется.

И рассыпалась.

Чахан взял Рин за руку и потянул. Она снова стала нематериальной и понеслась в мир нереального. Она не выбирала путь, а лишь пыталась остаться цельной, остаться собой, пока Чахан наконец не остановился. И только тогда Рин снова обрела собственную личность.

Это был не Пантеон.

Она в замешательстве огляделась. Они стояли в сумрачной комнате размером с кабинет Алтана, с низким вогнутым потолком, вынуждающим пригнуть головы. Повсюду их окружала мозаика с изображением непонятных сцен. Рыбак с полной сетью воинов в доспехах. Дракон, обвивающий мальчика. Длинноволосая женщина, рыдающая над сломанным мечом и двумя телами. В центре комнаты находился большой шестиугольный алтарь с шестьюдесятью четырьмя буквами старониканского.

— Где мы? — спросила Рин.

— В безопасном месте, которое я выбрал, — ответил Чахан. Он выглядел изнуренным. — Она оказалась гораздо сильнее, чем я думал. Я привел нас в первое место, пришедшее в голову. Это Оракул. Здесь мы можем расспросить о твоей Женщине. Подойди к алтарю.

С удивлением осматриваясь, Рин последовала за ним, перебирая пальцами мозаику.

— Это часть Пантеона?

— Нет.

— Значит, мы в реальном мире?

— В твоем разуме он реален, — сказал Чахан. — Так же реален, как все остальное.

— Цзян никогда мне об этом не рассказывал.

— Потому что никанцы примитивны. Вы по-прежнему думаете, что существует строгое разделение между материальным миром и Пантеоном. Считаете, что вызвать богов — это как позвать со двора собаку. Но вы не в состоянии осознать, что мир грез так же реален. Боги — художники. А материальный мир — это полотно. Из Оракула можно увидеть краски на палитре. Это не место, а угол зрения. Но ты считаешь его комнатой, потому что человек не в состоянии представить что-то еще.

— А что насчет алтаря? Мозаики? Кто их создал?

— Никто. Ты по-прежнему не понимаешь. Это мысленные конструкции, предназначенные для того, чтобы ты поняла предначертанное. Для Талву эта комната выглядит совершенно по-другому.

— Талву?

Чахан мотнул головой куда-то перед собой.

— Ты так быстро вернулся, — раздался холодный, незнакомый голос.

В тусклом освещении Рин не заметила стоящее за шестиугольным алтарем создание. Оно медленно обошло алтарь по кругу и низко склонилось перед Чаханом. Ничего подобного Рин прежде не видела. Зверь был похож на тигра, но с длинной шерстью. Лицо у него было женское, лапы — как у льва, зубы — как у свиньи и длинный хвост, похожий на обезьяний.

— Это богиня. Хранительница гексаграмм, — сказал Чахан и тоже низко поклонился. И притянул Рин к полу вместе с собой.

Талву кивнула Чахану.

— Твое время для вопросов истекло. Но ты… — Она посмотрела на Рин. — Ты никогда не задавала мне вопросов. Можешь спрашивать.

— Что это за место? — спросила Рин Чахана. — Что это сущ… что она может мне рассказать?

— В Оракуле хранятся гексаграммы, — ответил он. — Гексаграммы — это шестьдесят четыре комбинации прерванных и цельных черт. — Он указал на буквы вокруг алтаря, и Рин заметила, что каждая и впрямь состоит из шести черточек. — Задай Талву вопрос, выбери гексаграмму, и она прочтет, что означают черты.

— Она может предсказать мое будущее?

— Никто не может предсказать будущее, — ответил Чахан. — Оно всегда меняется в зависимости от твоих поступков. Но Талву может рассказать, какие силы на тебя влияют. Скрытые формы сущего. Цвет прошедших событий. Будущее — это узор, зависящий от движений настоящего, но Талву способна прочитать его течения, как закаленный моряк умеет читать океан. Ты должна лишь задать вопрос.

Рин начала понимать, почему Чахан внушает такой страх. Он был как Цзян — безобидным и эксцентричным, пока не поймешь, какие силы таятся под этим хрупким фасадом.

Какой бы вопрос задал Цзян? Она на мгновение задумалась, как сформулировать вопрос. А потом шагнула к Талву.

— Что хочет сказать мне Феникс?

Талву почти что улыбнулась.

— Брось монетки шесть раз.

И тут на шестиугольном алтаре появились три монетки. Не монеты Никанской империи — слишком большие и к тому же шестиугольные, а не круглые ляны и медяки, к каким привыкла Рин. Она подобрала их и взвесила в ладони. Они оказались тяжелей, чем выглядели. На аверсе был выбит профиль Красного императора, а с другой стороны буквы на старониканском, которые Рин не сумела прочитать.

— Каждый бросок монеты определит одну черту гексаграммы, — сказал Чахан. — Это линии и узоры, написанные вселенной. Древние комбинации, описания форм, которые существовали задолго до нашего рождения. Для тебя они не имеют смысла. Но Талву умеет их читать, а я — интерпретировать.

— И почему нужно еще и интерпретировать?

— Потому что я Провидец. Этому меня учили, — сказал Чахан. — Мы в Глухостепи не призываем богов, как вы. Мы сами к ним приходим. Наши шаманы много часов проводят в трансе, познавая тайны мироздания. Я провел больше времени в Пантеоне, чем в твоем мире. Я расшифровал достаточно гексаграмм и знаю, как они описывают твой мир. Если ты попытаешься расшифровать их сама, то просто запутаешься. Я тебе помогу.

— Ладно.

Рин бросила три монеты на шестиугольный алтарь.

Все три упали решкой.

— Первая черта цельная, — прочитала Талву. — Кто-то готов двигаться, но его следы пересекаются.

— И что это значит? — спросила Рин.

Чахан покачал головой.

— Много всего разного. Каждая черта приобретает значение в зависимости от остальных. Заверши гексаграмму.

Она снова бросила монеты. На всех трех выпал орел.

— Вторая черта прерывается, — объявила Талву. — Кто-то поднимется к своему месту на солнце. Ожидается удача.

— Это же хорошо, верно? — спросила Рин.

— Зависит от того, кому выпадет удача, — сказал Чахан. — Необязательно тебе.

На третьем броске выпал один орел и две решки.

— Третья линия прерывается. Грядет конец дня. Сеть закинута на закате. Это предрекает неудачу.

Рин ощутила холодок. Конец эпохи, заходящее над страной солнце… Чахану не было необходимости это объяснять.

— Мы не победим в войне, да? — спросила она Талву.

— Я лишь читаю гексаграммы, — ответила та. — Я ничего не подтверждаю и не отрицаю.

— Меня беспокоит сеть. Это ловушка, — сказал Чахан. — Мы что-то упустили. Что-то находится прямо у нас перед носом, но мы не видим.

Слова Чахана смутили Рин не меньше, чем сама черта, но Чахан велел ей снова бросить монеты. Две решки, один орел.

— Четвертая черта цельная, — прочитала Талву. — Кто-то придет с огнем, со смертью, и будет всеми отвергнут. Как выход и как вход. Как будто горит, как будто умирает, как будто отвергнут.

— Это вполне ясно, — объявил Чахан, хотя эта черта вызывала у Рин больше вопросов, чем остальные. Она уже открыла рот, но Чахан покачал головой. — Бросай монеты.

Талву опустила голову.

— Пятая черта прерывается. У кого-то потоком льются слезы, он стонет в печали.

— Серьезно? — поразился Чахан.

— Гексаграммы не лгут, — сказала Талву лишенным эмоций голосом. — Лгут только интерпретации.

Внезапно рука Чахана задрожала. Защелкали деревянные бусины на его браслете, наполнив тишину эхом. Рин встревоженно посмотрела на него, но Чахан только покачал головой и велел ей закончить. Отяжелевшими от страха ладонями Рин бросила монеты в шестой и последний раз.

— Лидер покинет свой народ, — прочитала Талву. — Правитель начнет кампанию. Кто-то познает радость, снося головы врагам. Это означает зло.

Чахан широко распахнул светлые глаза.

— Ты получила Двадцать шестую гексаграмму. Сеть, — объявила Талву. — Будет схватка, будет конфликт. Произойдет то, что может существовать только вместе. Неудача и победа. Освобождение и смерть.

— Но Феникс… Женщина…

Рин не получила ни одного ответа на свои вопросы. Талву совершенно ей не помогла, а лишь предупредила о том, что грядет еще худшее, и Рин не в силах это предотвратить.

Талву подняла когтистую лапу.

— Твое время для вопросов истекло. Возвращайся через лунный месяц и сможешь получить новую гексаграмму.

Прежде чем Рин успела что-нибудь сказать, Чахан быстро опустился на колени и утянул ее за собой.

— Спасибо, Просвещенная, — сказал он и прошептал в сторону Рин: — Молчи.

Как только она опустилась на колени, комната поплыла, и с ледяным толчком, словно ее окунули в холодную воду, Рин снова очутилась в своем материальном теле.

Она сделала глубокий вдох. И открыла глаза.

Чахан приподнялся и сел. Его бледные глаза были огромными, запали в тени глазниц. Казалось, он сосредоточенно смотрит куда-то вдаль, куда-то по ту сторону этого мира. Он медленно приходил в себя, и когда, наконец, заметил Рин, его лицо приобрело встревоженное выражение.

— Нужно найти Алтана, — сказал он.

Если Алтан и удивился, когда Чахан влетел на склад Сихань вместе с Рин, то никак этого не показал. Он слишком устал, чтобы удивляться.

— Вызови всех цыке, — сказал Чахан. — Нужно уходить из города.

— С чего ты взял? — поинтересовался Алтан.

— Из гексаграммы.

— Я думал, ты еще месяц не сможешь задавать вопросы.

— Она была не моя, — ответил Чахан. — А ее.

Алтан даже не взглянул на Рин.

— Мы не можем покинуть Хурдалейн. Сейчас мы нужны здесь как никогда. Мы вот-вот потеряем город. Если Федерация пройдет через него, то проникнет в центр страны. Мы — последняя линия обороны.

— Ты дерешься в сражении, в котором Федерации нет нужды побеждать, — сказал Чахан. — Гексаграмма предсказывает великую победу и великие разрушения. Хурдалейн лишь измотал обе стороны. Сейчас мугенцы хотят захватить другой город.

— Это невозможно, — сказал Алтан. — Они не могут так быстро двинуться на Голин-Ниис с побережья. Река Голин слишком узкая для перемещения войск. Им придется найти проход через горы.

Чахан поднял брови.

— Уверен, что они его нашли.

— Ясно. Ну ладно. — Алтан поднялся. — Я тебе верю. Уходим.

— Вот так просто? — вмешалась Рин. — Никакой проверки?

Алтан вышел из комнаты и быстро зашагал по коридору. Они поспешили за ним. Он спустился по лестнице в подвал, где держали пленного мугенца.

— Что ты делаешь? — спросила Рин.

— Проверку, — ответил Алтан и распахнул дверь.

Из подвала несло нечистотами.

Пленный был привязан к столбу в углу, руки и ноги стянуты, рот заткнут тряпкой. Когда они вошли, он был без сознания и даже не пошевелился, ни когда Алтан захлопнул дверь, ни когда пересек комнату и сел рядом с ним.

Пленного явно били, один его глаз раздулся и стал багровым, кровь запеклась вокруг сломанного носа. Но газ нанес куда больше повреждений — в тех местах, где кожа не была багровой, она блестела красными язвами, и лицо выглядело не человеческим, а жуткой комбинацией разных цветов. Рин ощутила диковатое удовольствие, глядя на опаленные и бесформенные черты пленного.

Алтан двумя пальцами ткнул в открытую рану у пленного на щеке.

— Очнись, — сказал он на мугенском. — Как себя чувствуешь?

Пленный со стоном и медленно открыл распухшие глаза. Увидев Алтана, он харкнул и сплюнул Алтану под ноги.

— Неверный ответ, — сказал Алтан и погрузил в порез ноготь.

Пленный громко закричал. Алтан убрал руку.

— Чего тебе надо? — спросил пленный.

Его мугенский был грубым и вязким, ничего похожего на утонченный говор, который Рин изучала в Синегарде. Она не сразу поняла его речь.

— Мне пришло в голову, что Хурдалейн никогда не был главной целью, — как бы между делом сказал Алтан, откинувшись назад. — Возможно, ты скажешь нам, какова главная.

Жуткая кровавая улыбка перекосила шрамы от ожогов на лице пленника.

— Хурдалейн, — повторил он, перекатывая во рту никанское слово, как комок слизи. — Кому нужна эта поганая дыра?

— Ясно, — сказал Алтан. — Так где же будет основное наступление?

Пленный бросил на него злобный взгляд и фыркнул.

Алтан поднял руку и ударил пленного по окровавленной стороне лица. Рин зажмурилась. Нацеливаясь на открытые раны пленного, Алтан причинял ему более сильную боль, чем от удара кулаком.

— Где будет главное наступление? — повторил Алтан.

Пленный харкнул ему под ноги кровью.

— Отвечай! — рявкнул Алтан.

Рин подпрыгнула.

Пленный поднял голову.

— Никанская свинья, — ухмыльнулся он.

Алтан схватил его за волосы и врезал кулаком по глазу с фингалом. Потом еще раз. И еще. Комнату залила кровь, забрызгав земляной пол.

— Хватит, — завизжала Рин.

Алтан обернулся.

— Выйди или заткнись, — сказал он.

— Так он лишь потеряет сознание, — ответила она с колотящимся сердцем. — А у нас нет времени приводить его в чувство.

На мгновение Алтан уставился на нее диким взглядом. Потом резко кивнул и снова повернулся к пленному.

— Сядь.

Пленный пробормотал что-то нечленораздельное.

Алтан пнул его по ребрам.

— Сядь!

Пленный выплюнул на сапоги Алтана еще один комок крови. Его голова упала в сторону. С подчеркнутой медлительностью Алтан вытер мысок о пол, а потом опустился перед пленным на колени. Он тронул его подбородок двумя пальцами и приподнял ему голову в почти интимном жесте.

— Эй, я с тобой разговариваю, — сказал он. — Очнись.

Он похлопал пленного по щекам, пока его глаза снова не открылись.

— Мне нечего тебе сказать, — огрызнулся пленный.

— Ты скажешь. — Алтан говорил совсем тихо, по контрасту с прежними криками. — Ты знаешь, каковы спирцы?

Пленный непонимающе нахмурился:

— Чего?

— Уж конечно, знаешь, — мягко сказал Алтан. Его голос превратился в тихое, бархатное урчание. — Уж конечно, ты слышат легенды о нас. Уж конечно, об острове не забыли. Ты, наверное, был ребенком, когда ваши люди уничтожили Спир, да? Ты знаешь, что это сделали за одну ночь? Убили всех — мужчин, женщин и детей.

На висках пленного выступили бусинки пота, они вливались в новые ручейки крови. Алтан щелкнул пальцами перед глазами пленного.

— Видишь? Видишь мои пальцы? Да или нет?

— Да, — прохрипел пленный.

Алтан наклонил голову.

— Говорят, спирцы наводили на Муген ужас. И потому генералы отдали приказ не оставлять в живых ни одного ребенка, их слишком пугало, кем эти дети могут вырасти. А знаешь почему?

Пленный тупо уставился перед собой.

Алтан снова щелкнул пальцами. Указательный и большой палец вспыхнули пламенем.

— Вот почему, — сказал он.

Пленный в ужасе вытаращил глаза.

Алтан поднес ладонь ближе к лицу пленного, чтобы пламя лизнуло оставленные газом волдыри.

— Я сожгу тебя кусочек за кусочком, — сказал Алтан так нежно, словно говорил с возлюбленной. — Начну со ступней. Раз за разом, и ты постоянно будешь в сознании. Раны будут подпалены, поэтому ты не умрешь от потери крови. Когда твои ступни обуглятся, совершенно почернеют, я перейду к пальцам на руках. Они отвалятся один за другим. Я соберу обугленные обрубки на веревку и повешу тебе на шею. Когда я закончу с руками и ногами, то займусь гениталиями. Я буду поджаривать их так медленно, что ты обезумеешь от боли. А потом сгоришь.

Глаза пленного дернулись от ужаса, но он покачал головой.

Тон Алтана стал еще мягче.

— Но все может быть и по-другому. Твоя дивизия позволила нам тебя забрать. Ты ничего им не должен. — Его голос стал утешающим и гипнотическим, почти нежным. — Остальные хотели тебя казнить. Публично, перед гражданскими. Они бы разорвали тебя на куски. Зуб за зуб. — Голос Алтана наполнился нежностью. Когда Алтан этого хотел, он мог быть таким прекрасным, таким привлекательным. — Но я другой. Я разумен. Я не хочу причинять тебе боль. Мне просто нужно сотрудничество.

В горле у солдата заклокотало. Его взгляд шнырял по лицу Алтана, пленный был совершенно сбит с толку, пытался прочитать что-нибудь по лицу Алтана, но ничего не выходило. Алтан одновременно носил две маски, был двумя противоположностями, и пленный не знал, чего от него ожидать.

— Только ответь, и я тебя отпущу, — мягко произнес Алтан. — Ответь, и ты уйдешь отсюда.

Пленный молчал.

— Нет? — Алтан вгляделся в лицо пленного. — Ну ладно.

Огонь вспыхнул вдвое ярче, в воздух взметнулись искры.

Пленный съежился.

— Голин-Ниис!

Пламя Алтана по-прежнему находилось в опасной близости от глаз пленного.

— Подробнее.

— Мы никогда не собирались захватывать Хурдалейн, — выплюнул пленный. — Целью всегда был Голин-Ниис. А как только началась война, вы стянули лучшие дивизии к побережью. Идиоты. Нам и не был нужен этот прибрежный городишко.

— Но как же флот? — спросил Алтан. — Хурдалейн служил местом высадки ваших войск для всех атак. Вы не доберетесь до Голин-Нииса, не пройдя через Хурдалейн.

— Есть другой флот, — просипел пленный. — Много кораблей к югу от этого жалкого города. Армия нашла проход через горы. Неужели вы такие идиоты, что надеялись сохранить его в тайне? Наши войска идут прямо на Голин-Ниис. Вашу столицу сожгут, наша армия врежется в сердце вашей страны, а вы застряли в этом жалком городишке.

Алтан убрал руку.

Рин машинально съежилась, ожидая, что он снова ударит.

Но Алтан потушил пламя и снисходительно похлопал пленного по голове.

— Молодец, — прошептал он. — Спасибо.

Он кивнул Рин и Чахану, показывая, что можно уходить.

— Погоди, — выпалил пленный. — Ты же сказал, что отпустишь меня.

Алтан закатил глаза к потолку и вздохнул. За его ухом к шее текла тонкая струйка пота.

— Конечно. Я тебя отпущу.

Он шлепнул ладонью по шее пленного. Брызнула кровь.

На лице пленного застыло изумление. Он испуганно засипел в последний раз. Потом его глаза закрылись, а голова упала. Воздух наполнил запах жареного мяса.

Рин почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Прошло немало времени, прежде чем она вспомнила, что нужно сделать вдох.

Алтан встал. В тусклом свете проступили вздувшиеся вены на его шее. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, как курильщик опиума, как будто только что наполнил легкие наркотиком. И повернулся к ним. В темноте его глаза светились ярко-красным. И в них не было ничего человеческого.

— Отлично, — сказал он своему заместителю. — Ты был прав.

Во время допроса Чахан ни разу не пошевелился.

— Я редко ошибаюсь, — сказал Чахан.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 21

Бацзы громко зевнул, поморщился и потянул шею. Утреннюю тишину прорезал хруст. На речном сампане негде было лечь, и потому спать приходилось короткими промежутками и скрючившись. С минуту Бацзы сонно моргал, а потом вытянул ногу к другому борту узкой лодки и ткнул по ноге Рин.

— Могу заступить на вахту.

— Ничего, все в порядке, — отозвалась Рин.

Она сидела, сунув руки под мышки и подавшись вперед, так что голова лежала на коленях. Рин равнодушно взирала на течение реки.

— Тебе стоит поспать.

— Не могу.

— А ты попытайся.

— Я пыталась, — отрезала Рин.

Она не могла заставить умолкнуть голос Талву в своей голове. Она слышала прочтение гексаграммы лишь один раз, но не могла забыть ни одного слова. Они отпечатались у нее в мозгу, но сколько бы раз она их ни повторяла, Рин не находила такого объяснения, от которого бы не накатывал ужас.

Он придет с огнем, со смертью… Как будто горит, как будто умирает… У него потоком льются слезы… Кто-то познает радость, снося головы врагам…

Она привыкла считать, что пророчества писаны вилами по воде и лишь смутно приближаются к истине, если вообще имеют какую-то ценность. Но слова Талву не были смутными. Голин-Ниис ожидала ясная судьба.

«Ты получила двадцать шестую гексаграмму. Сеть». Чахан сказал, что сеть означает ловушку. Но для Голин-Нииса ли? Установлена ли уже ловушка, и не направляются ли они прямиком навстречу смерти?

— Ты так себя измотаешь. От нетерпения лодки не поплывут быстрее, — сказал Бацзы. Он наклонил голову в сторону, пока снова не послышался хруст. — И мертвых ты этим не оживишь.

Они спешили вверх по реке Голин, пытаясь в самый короткий срок совершить путешествие, верхом на лошади занявшее бы месяц. Агаша тащил их по реке с ослепительной скоростью. И все же потребовалась неделя, чтобы добраться до заросшей пышной зеленью дельты, где стоял Голин-Ниис.

Рин посмотрела на нос лодки, где сидел Алтан. Он наклонился к Чахану — они, как всегда, о чем-то перешептывались. Так продолжалось с тех пор, как они покинули Хурдалейн. Чахан и Кара были связанными близнецами, но складывалось впечатление, что Чахан связан с Алтаном.

— Почему командует не Чахан? — спросила Рин.

Бацзы смутился.

— Ты о чем?

— Я не понимаю, почему Чахан в подчинении у Алтана.

Перед Женщиной он провозгласил себя самым могущественным шаманом во вселенной. Рин в это верила. Чахан путешествовал по миру духов, словно жил там, словно сам был богом. Цыке с легкостью спорили с Алтаном, но она никогда не видела, чтобы кто-нибудь противоречил Чахану. Алтану они были преданы, но Чахана боялись.

— Предполагалось, что он станет командиром после Тюра, — объяснил Бацзы. — Но когда появился Алтан, его отодвинули.

— И он нормально это воспринял?

Рин не могла представить, чтобы человек вроде Чахана спокойно отдал власть.

— Конечно нет. Чуть ли не огнем плевался, когда Тюр предпочел ему золотого мальчика из Синегарда.

— Так почему же…

— Почему он спокойно служит под началом Алтана? Во-первых, сперва это было не так. Он бесился целую неделю, пока в конце концов Алтану это не надоело. Он попросил у Тюра разрешения на дуэль и получил его. Они с Чаханом на три дня ушли в долину.

— И что произошло?

Бацзы фыркнул.

— А что происходит, когда кто-то дерется с Тренсином? Когда Чахан вернулся, его белые волосы почернели от сажи, и он подчинялся Алтану, как собачонка после плетки. Может, наш приятель из Глухостепи и способен взрывать разум, но Алтана он и пальцем не тронет. Как и никто другой.

Рин снова уронила голову на колени и закрыла глаза от поднимающегося солнца. С тех пор как они покинули Хурдалейн, она не спала и не отдыхала толком. Тело больше не выдерживало. Она так устала…

Лодку тряхнуло. Рин снова выпрямилась. Они на что-то наскочили.

— В воде что-то есть, — прокричал с носа Рамса.

Рин посмотрела через борт на реку. Все та же грязно-бурая вода… но тут Рин взглянула вверх по течению.

Поначалу она решила, что это игра света, созданная солнечными лучами иллюзия. А потом лодка оказалась в странном лоскутке цветной воды, и Рин окунула в нее пальцы. А потом в ужасе отдернула их.

Они плыли по кровавой реке.

Алтан и Чахан пораженно подскочили. Сидящий за ними Юнеген завизжал нечеловеческим голосом.

— О боги, о боги, — снова и снова повторял Бацзы. — О боги, о боги, о боги.

А потом навстречу поплыли тела.

Рин парализовало от иррационального страха, что это тела врагов, что они поднимутся из воды и нападут.

Лодка остановилась. Вокруг плавали трупы. Солдаты. Гражданские. Мужчины. Женщины. Дети. Все одинаково раздувшиеся и побелевшие. Лица у некоторых были изуродованы. Другие просто вяло болтались в алой воде, словно никогда и не дышали.

Чахан выловил и осмотрел труп девушки с синими губами. Его собственные губы бесстрастно сморщились, словно он глядел на след ноги, а не прикасался к скользкому трупу.

— Тела плавают в реке уже несколько дней. Почему их еще не отнесло в море?

— Из-за дамбы в Голин-Ниисе, — предположил Юнеген. — Она помешала.

— Но до города еще много километров… — заметила Рин.

Все замолчали.

Алтан встал на носу лодки.

— Вылезайте. Дальше бегом.

Дорога на Голин-Ниис была пуста. Кара и Юнеген ушли вперед на разведку, но доложили, что не видели врага. И все же присутствие Федерации было очевидно. Куда ни кинь взгляд — притоптанная трава, покинутые костры, прямоугольные отметины на почве в тех местах, где стояли шатры. Рин была уверена, что солдаты Федерации залегли и поджидают их в засаде, но по мере того как они приближались к городу, поняла, что это не имеет смысла, ведь враг не знает об их прибытии, да и никто не стал бы устраивать засаду ради такого мелкого подразделения.

И все же Рин предпочла бы засаду. Тишина была куда хуже.

Если Голин-Ниис в осаде, Федерация была бы настороже. Была бы готова к стычкам. Поставила бы часовых, чтобы силы обороны города не получили подкрепление.

Если в городе еще есть силы обороны.

Но Федерация как будто просто собралась и ушла. Никто даже не потрудился оставить хоть какие-то патрули. А значит, Федерации плевать, кто придет в Голин-Ниис.

То есть, что бы ни находилось за городскими стенами, это не имеет смысла стеречь.

Когда цыке наконец-то открыли тяжелые ворота, в лицо ударила жуткая вонь. Рин узнала этот запах. Она вдыхала его в Синегарде и Хурдалейне. Она знала, чего ожидать. Было бы глупо надеяться на что-то другое, но все же она не была готова встретиться с тем, что ждет за воротами.

Все застыли в воротах, не желая делать ни одного шага вперед.

Долгое время никто не мог произнести ни слова.

А потом Рамса упал на колени и закашлялся от смеха.

— Хурдалейн, — выдохнул он. — Мы были так поглощены тем, чтобы удержать Хурдалейн.

Он согнулся пополам, его бока тряслись от хохота, он молотил кулаками по грязи.

Рин ему завидовала.

Голин-Ниис был городом мертвецов.

Тела были аккуратно разложены, словно Федерация хотела оставить приветственное сообщение тем, кто войдет в город. Голин-Ниис уничтожили со странной артистичностью, с садистской симметрией. Трупы лежали ровными рядами, в пирамидах по десять, девять и восемь человек. Трупы были сложены у стены. Трупы размещались на улицах четкой вереницей. Трупы были повсюду, куда ни посмотри.

Ничего живого. Только шуршал ветер в руинах, жужжали мухи и кричали стервятники.

Глаза Рин наполнились слезами. Вонь была ужасающей. Рин посмотрела на Алтана, но его лицо превратилось в маску. Он стоически повел их по главной улице к центру города, словно решил увидеть весь масштаб разрушений.

Они шли молча.

Чем дальше они углублялись в город, тем искуснее становилась работа Федерации. Ближе к городской площади мугенцы надругались над трупами и разложили их в жутких, немыслимых позах. Трупы, приколоченные к доскам. Трупы, подвешенные крюками за языки. Трупы с отсеченными конечностями, безголовые, со следами пыток, которым подвергались еще при жизни. Отрезанные пальцы сложены в кучку рядом с остатками ладоней. Целый ряд кастрированных мужчин, отсеченные пенисы засунуты во рты.

Кто-то познает радость, снося головы врагам.

Множество трупов были без головы. А сложенные аккуратными стопками головы еще не разложились до черепа, но уже утратили человеческие черты. А где сохранились лица, на них было написано одинаковое тупое выражение, словно эти люди никогда и не были живыми.

Как будто горит, как будто умирает.

Вероятно, из гигиенических соображений, а может, просто из любопытства, армия Федерации пыталась сжечь несколько пирамид из трупов. Но бросила эту затею. Может, не желала тратить горючее. Или поднялась невыносимая вонь. Тела наполовину обуглились, волосы сгорели до пепла, а кожа почернела и съежилась, но хуже всего то, что под пеплом трупы явно выглядели людьми.

У кого-то потоком льются слезы.

На площади они обнаружили странно короткие скелеты — не трупы, а выбеленные скелеты. Поначалу показалось, что это детские кости, но, рассмотрев их ближе, Энки опознал торсы взрослых людей. Он наклонился и прикоснулся к земле в том месте, где из нее торчал скелет. Верхняя часть тела была очищена до сверкающих на солнце костей, а нижняя осталась нетронутой в земле.

— Их закопали, — с отвращением сказал он. — Закопали по пояс и натравили собак.

Рин не могла понять, зачем Федерации понадобилось изобретать столько способов, чтобы мучить людей. На каждом углу цыке обнаруживали новый кошмар, масштабу зверств соответствовал размах изобретательности. Обнявшуюся семью насадили на одно копье. В чанах с водой плавали дети с кожей жуткого красного цвета — их сварили заживо.

За несколько часов единственными живыми существами, которых они встретили, были разжиревшие на кормежке трупами псы.

— Приказы? — наконец спросил Алтана Юнеген.

Все посмотрели на командира.

Алтан молчал с тех пор, как они прошли в городские ворота. Его кожа стала призрачно-серой. Как будто он болен. Он обильно потел, левая рука дрожала. Когда они дошли до очередной горы обугленных трупов, он содрогнулся, рухнул на колени и не мог идти дальше.

Это не первый геноцид в жизни Алтана.

«Снова Спир, — подумала Рин. — Наверное, Алтан представляет резню на Спире, когда его народ уничтожили за одну ночь, как скот на бойне».

Через некоторое время Чахан протянул Алтану руку.

Алтан схватил ее и поднялся на ноги. Он сглотнул и закрыл глаза. По его лицу прошла странная рябь, и выражение сменилось маской отстраненности, словно запечатав лицо и оставив уязвимость внутри.

— Разойтись, — приказал Алтан невероятно ровным голосом. — Найти выживших.

Никому не хотелось бродить по городу в одиночестве, когда вокруг только смерть.

Суни уже собрался возразить:

— Но Федерация…

— Федерации здесь нет. Ее армия ушла вглубь страны по меньшей мере неделю назад. Наши люди мертвы. Найдите выживших.

У южных ворот они обнаружили свидетельства последнего отчаянного сражения. Было ясно, кто одержал победу. Трупы солдат ополчения были разложены с той же аккуратностью, что и тела гражданских. Сложены посреди площади ровными стопками, один труп на другом.

Рин увидела на земле разорванный флаг ополчения, обгоревший и окровавленный. Рука знаменосца была отсечена, тело лежало поодаль — с пустыми, невидящими глазами.

На флаге был гребень дракона — символ Красного императора, символ Никанской империи. В левом нижнем углу вышита цифра «два» на старониканском. Знамя Второй дивизии.

Сердце Рин пропустило удар.

Дивизия Катая.

Рин опустилась на колени и прикоснулась к флагу. С горы трупов раздался лай. Рин подняла голову, и тут к ней бросился темный блохастый пес размером с небольшого волка. Его брюхо раздулось от многодневного пиршества.

Пес пронесся мимо Рин к трупу знаменосца, с надеждой принюхиваясь.

Рин смотрела, как он кружит, пуская слюни, и что-то в ней надломилось.

— Пошел прочь! — заорала она, пнув собаку.

Любой синегардский пес тут же сбежал бы, поджав хвост. Но этот потерял страх перед людьми. Он слишком долго прожил среди этой бойни. Может, решил, что и Рин вот-вот умрет. Может, посчитал, что свежее мясо вкуснее падали.

Пес оскалился и бросился на нее.

Он обрушился на нее всем немалым весом и застал врасплох, сбив наземь. Из открытой пасти капнула слюна, когда собака попыталась перегрызть артерию, но Рин прикрылась руками, и пес вонзил зубы ей в левое предплечье. Она громко закричала, правой рукой потянулась за мечом, вытащила его из ножен и ткнула в пса.

Меч вошел ему меж ребер. Челюсть пса обвисла.

Рин снова пырнула его мечом. Пес свалился с нее.

Она прыжком вскочила на ноги и вонзила меч собаке в бок. Пес был в агонии. Рин пронзила его еще раз, в шею. На лицо теплым потоком брызнула кровь. Теперь Рин колола мечом как кинжалом, снова и снова опуская руку и ощущая, как металл проходит сквозь мышцы и кости, ей хотелось только уничтожать…

— Рин!

Кто-то схватил ее руку с мечом. Рин развернулась, но Суни заломил ей руку за спину и крепко прижал, так что Рин не могла пошевелиться, пока не прекратила рыдать.

— Тебе повезло, что собака не прокусила правую руку, — сказал Энки. — Носи повязку неделю. Скажешь мне, если почувствуешь запах.

Рин согнула руку. Энки крепко перевязал место укуса и приложил припарку, щипало так, словно Рин сунула руку в гнездо шершней.

— Это пойдет тебе на пользу, — сказал Энки, когда она поморщилась. — Предотвратит инфекцию. Мы же не хотим, чтобы ты заразилась бешенством и у тебя пошла пена изо рта.

— А я хочу заразиться бешенством с пеной изо рта, — ответила Рин. — Хочу сойти с ума. Так я была бы счастливее.

— Не говори так, — сурово сказал Энки. — У тебя много работы.

Работы? А может, они просто тешат себя иллюзиями, что найдут выживших, не способны признать простую истину, что уже опоздали?

Рин продолжила бесполезное занятие — прочесывала пустынные улицы, копошилась в завалах, обыскивала дома с выбитыми дверями. Через несколько часов поисков она уже отчаялась найти Катая живым и начала надеяться, что не обнаружит его тело, потому что увидеть его распятым, с отрезанными конечностями, в тачке вместе с грудой других трупов, наполовину сожженным было бы хуже, чем вообще не найти.

Она бродила по Голин-Ниису в одиночестве, а перед глазами стояла пелена, Рин пыталась и видеть, и не видеть одновременно. Она уже свыклась с вонью и видом трупов и лишь осматривала очередные лица в поисках кого-нибудь знакомого.

И все время звала Катая. Она выкрикивала его имя всякий раз, когда замечала какое-нибудь движение, намек на жизнь — то в переулке скрывалась кошка, то внезапно взлетала стая ворон, напуганная возвращением живых людей. Рин несколько дней выкрикивала его имя.

А потом из развалин донесся ответ, такой слабый, что Рин сначала приняла его за эхо — ее собственное имя.

— Помнишь, как я говорил, что Испытания — такой же кошмар, как Спир? — спросил Катай. — Я заблуждался. — На Спир похоже вот это. Даже хуже Спира.

Это и близко не было забавным, и никто не засмеялся.

От плача у Рин щипало в глазах и горле. Она несколько часов сжимала руку Катая, крепко переплела свои пальцы с его и не хотела отпускать. Они сидели рядом в наскоро сооруженном укрытии в полукилометре от города, только там можно было избежать вони разложения, пропитавшей Голин-Ниис. Спасение Катая было настоящим чудом. Он вместе с небольшим отрядом солдат Второй дивизии несколько дней прятался под телами убитых товарищей, боясь высунуться наружу, поскольку опасался патрулей Федерации.

Когда им показалось, что можно ускользнуть с полей смерти, они спрятались в развалинах на востоке города. Оторвали дверь погреба и заложили проем кирпичами, так что со стороны выглядело так, будто там стена. Вот почему цыке не заметили их во время первого обхода города.

Выжила лишь горстка солдат из эскадрона Катая. Он не знал, уцелел ли в городе кто-то еще.

— Ты видела Нэчжу? — наконец спросил Катай. — Я слышал, его отправили в Хурдалейн.

Рин уже открыла рот для ответа, но переносицу и глаза защипало, и она задохнулась в диких рыданиях, не сумев вымолвить ни слова.

Катай промолчал, лишь протянул руки в беззвучном сочувствии. Рин бросилась в его объятия. Как нелепо, что это Катай ее утешает, что плачет она — и это после всего, что пережил Катай. Но Катай оцепенел, он уже смирился со страданиями и больше не мог горевать. Он по-прежнему обнимал Рин, когда в шатер вошла Кара.

— Ты Чен Катай?

На самом деле она не задала вопрос, ей просто нужно было что-то сказать, чтобы прервать молчание.

— Да.

— И ты был во Второй дивизии, когда… — спросила Кара.

Катай кивнул.

— Ты должен рассказать, что произошло. Идти можешь?

Под открытым небом, перед молчаливыми слушателями — Алтаном и близнецами — Катай дрожащим голосом рассказал о резне в Голин-Ниисе.

— Оборона города была обречена с самого начала, — сказал он. — Мы думали, что у нас есть несколько недель. Но даже если бы вы дали нам несколько месяцев, случилось бы то же самое.

Голин-Ниис защищали объединенные силы Второй, Девятой и Одиннадцатой дивизий. Но численность не сделала их сильнее. Положение было даже хуже, чем в Хурдалейне — солдаты из разных провинций не чувствовали единства и не имели общих целей. Командиры соперничали, параноидально не доверяли друг другу, не желали делиться разведданными.

— Ирцзах снова и снова умолял наместников забыть о разногласиях. Но не мог их вразумить. — Катай сглотнул. — Первые две стычки закончились плохо. Мугенцы застали нас врасплох. Окружили город с юго-востока. Мы не ожидали, что они появятся так скоро. Не думали, что они найдут проход через горы. Но они пришли ночью и… Они захватили Ирцзаха. Содрали с него кожу живьем под городской стеной, чтобы все видели. Это нас сломило. После этого большинство солдат хотели только сбежать. После смерти Ирцзаха солдаты Девятой и Одиннадцатой стали массово сдаваться в плен. Я их не виню. Перед лицом превосходящих сил Федерации им казалось, что они легко отделаются, если не окажут сопротивления. Считали, что лучше быть пленными, чем убитыми. — Катай содрогнулся. — Как же они ошиблись! Мугенский генерал принял капитуляцию с обычными церемониями. Забрал оружие и загнал солдат в лагеря военнопленных. А на следующее утро их отвели в горы и обезглавили. После этого солдаты из Второй дивизии начали дезертировать. Совсем немногие остались сражаться. Это было бесполезно, но… Все лучше капитуляции. Мы не могли обесчестить Ирцзаха. Только не так.

— Погоди, — прервал его Чахан. — Они захватили императрицу?

— Императрица сбежала, — ответил Катай. — Взяла двадцать человек охраны и скрылась из города в ночь после смерти Ирцзаха.

Кара и Чахан одновременно охнули с удивлением, но Катай покачал головой.

— Кто может ее винить? Либо так, либо попасть в лапы этих чудовищ, и кто знает, что они бы с ней сделали…

Чахана это явно не убедило.

— Жалкий поступок.

Он сплюнул, а вместе с ним и Рин. Сама мысль о том, что императрица сбежала из города, пока ее подданных сжигают, убивают и насилуют, шла вразрез со всеми представлениями Рин о войне. Генерал не бросает солдат. Императрица не бросает свой народ.

И опять слова Талву оказались правдивыми.

Лидер покинет свой народ. Правитель начнет кампанию. Кто-то познает радость, снося головы врагам. Это означает зло.

Можно ли было по-другому интерпретировать гексаграмму перед лицом всех этих разрушений? Рин терзала себя словами Талву пытаясь извлечь из них что угодно, не указывающее на резню в Голин-Ниисе, но лишь тешила себя иллюзиями. Талву рассказала в точности, чего следует ожидать.

Рин оставалось лишь признать, что когда императрица покинула никанцев, все было окончательно потеряно.

Но не только императрица покинула Голин-Ниис. Вся армия сдала город. Всего через неделю Голин-Ниис преподнесли Федерации на блюдечке, все население в полмиллиона человек оставили на милость захватчиков.

А Федерации не нужен был сам город. Ей просто хотелось выжать из Голин-Нииса все ресурсы перед походом вглубь страны. Мугенцы опустошили рынок, забрали скот и потребовали у жителей отдать запасы риса и зерна. Все, что нельзя было погрузить в фургоны обоза, они сожгли или оставили гнить.

А потом занялись людьми.

— Они решили, что отрезать головы — это слишком долго, и придумали более эффективные способы, — сказал Катай. — Начали с газа. Вы, наверное, об этом уже знаете, у них есть эта штука, оружие, выпускающее желто-зеленый туман…

— Я знаю, — прервал его Алтан. — Мы с этим сталкивались в Хурдалейне.

— За одну ночь они уничтожили Вторую дивизию почти полностью. Некоторые держались до последнего у южных ворот. Когда газ рассеялся, не осталось ничего живого. Я ходил туда потом в поисках уцелевших. Поначалу я не понимал, в чем дело. Повсюду на земле валялись животные. Мыши, крысы, другие грызуны. Множество. Они выползли из нор, чтобы умереть. Когда не стало ополчения, больше никто не мешал Федерации разделаться с жителями. И мугенцы повеселились. Для них это было развлечением. Они бросали детей в воздух и пытались рассечь их надвое, прежде чем те упадут на землю. Состязались в том, сколько людей сумеют согнать и обезглавить за час. И в том, кто быстрее сложит тела. — Голос Катая сорвался. — Можно мне воды?

Кара молча протянула ему фляжку.

— Как мугенцы стали такими? — пораженно спросил Чахан. — Почему они вас так ненавидят?

— Мы ничего им не сделали, — сказал Алтан. Рин заметила, что его левая рука снова подрагивает. — Просто солдат Федерации так учили. Если верить, что собственная жизнь ничего не значит и имеет значение только ее польза для императора, то жизнь врага значит еще меньше.

— Солдаты Федерации ничего не чувствуют, — кивнул Катай. — Они не считают себя людьми. Они — части механизма. Они выполняют приказы и получают удовольствие, только заставляя других страдать. С ними невозможно договориться. Бессмысленно пытаться их понять. Они привыкли творить такие ужасы, что их нельзя назвать людьми. — Голос Катая задрожал. — Когда они уничтожали мой эскадрон, я заглянул в глаза одному из них. Думал, что заставлю его признать меня человеком, таким же, как он. Личностью, а не только противником. И когда он посмотрел на меня, я понял, что до него не достучаться. В этих глазах не было ничего человеческого.

Как только выжившие поняли, что прибыло ополчение, они начали вылезать из укрытий мелкими и беспорядочными группками.

Некоторые скрывались в тайниках центра города, как Катай, а другие остались в тюрьмах — солдаты Федерации забыли о них, когда ушли вглубь страны. Обнаружив пару таких тюрем, Алтан приказал и цыке, и гражданским тщательно обыскать весь город.

Никто ему не перечил. Все понимали, насколько ужасно умереть в одиночестве, прикованным к стене, в то время как тюремщики давно ушли.

— Кажется, мы все-таки кого-то спасем, — сказал Бацзы. — Хоть это приятно.

Алтан лично возглавил отряд с почти невыполнимым заданием — очистить город от трупов. Он объявил, что это делается для предотвращения разложения и болезней, но Рин подозревала, что он просто хотел похоронить их как подобает, ведь больше он ничего не мог сделать.

У них не было времени выкопать братские могилы такого размера, прежде чем вонь от разлагающихся тел станет невыносимой. И потому они сложили трупы в большие погребальные костры, которые горели постоянно. Голин-Ниис превратился из города мертвецов в город пепла.

Но мертвых было слишком много. Трупы, которые сжигал Алтан, были каплей в море разлагающихся тел внутри городских стен. Рин считала, что вряд ли возможно очистить Голин-Ниис от трупов, если только не спалить дотла весь город.

Наверное, так и следовало поступить. Но могли обнаружиться и другие выжившие.

Рин находилась за пределами города, пытаясь отыскать источник чистой воды, не испорченной кровью, когда Катай сообщил, что нашли Венку. Ее держали в «доме для отдыха», вероятно, только по этой причине Федерация оставила в живых военного. Катай не стал уточнять, что означает «дом для отдыха», но в этом и не было нужды.

Когда Рин тем вечером навестила Венку, то с трудом ее узнала. Прекрасные волосы были коротко острижены, словно кто-то отсек их ножом. Когда-то живой взгляд стал остекленевшим и вялым. Оба запястья были сломаны и подвязаны. Рин заметила, под каким углом согнуты руки Венки, и поняла, что это могло быть сделано лишь одним способом.

Когда Рин вошла, Венка не шелохнулась. Она вздрогнула, лишь когда Рин закрыла дверь.

— Привет, — робко сказала Рин.

Венка тупо посмотрела на нее и ничего не ответила.

— Я подумала, что тебе хочется с кем-нибудь поговорить, — сказала Рин, но слова прозвучали так безжизненно и неубедительно.

Венка посмотрела на нее.

Рин пыталась подобрать слова, но ей приходили в голову только бессмысленные вопросы. Ты хорошо себя чувствуешь? Уж конечно не хорошо. Как ты выжила? Благодаря женскому телу. Что с тобой произошло? Рин это уже знала.

— Ты знаешь, что они называют нас общественным сортиром? — вдруг спросила Венка.

Рин остановилась в двух шагах от двери. На нее нахлынуло понимание, и кровь заледенела в жилах.

— Что?!

— Они думали, что я не понимаю мугенский, — сказала Венка с жутковатой попыткой усмехнуться. — Так они меня называли, когда лежали на мне.

— Венка…

— Ты знаешь, как это больно? Они делали это часами, не переставая. Я теряла сознание, но когда приходила в себя, они продолжали, на мне был уже другой, а может, и тот же самый… Через некоторое время все они кажутся одинаковыми. Это как кошмарный сон, только невозможно проснуться.

Рин ощутила во рту вкус желчи.

— Мне так жаль… — начала она, но Венка ее как будто не слышала.

— Я была не самой худшей. Я боролась. Доставляла неприятности. И потому они приберегли меня напоследок. Хотели сначала сломить. Меня заставляли смотреть. Я видела, как женщине вспороли живот. Как солдаты отрезали ей грудь. Видела, как еще живую женщину прибили гвоздями к стене. Устав мучить матерей, они переходили к их дочерям. Если вагины были слишком узкие, их разрезали, чтобы удобнее было насиловать. — Голос Венки начал срываться. — В том доме была одна беременная. На седьмом месяце. Или восьмом. Сначала солдаты оставили ее в живых, чтобы она о нас заботилась. Мыла. Кормила. Это было единственное доброе лицо во всем доме. Ее не трогали из-за беременности. Поначалу. А потом генерал решил, что ему приелись остальные. Он пришел к ней. Ты можешь решить, что к тому времени она уже все знала, насмотревшись на то, что солдаты делали с нами. Ты можешь решить, что она знала — нет смысла сопротивляться.

Рин не хотела больше слушать. Ей хотелось накрыть голову руками, чтобы отгородиться от всего этого. Но Венка продолжила говорить, словно не могла прервать исповедь.

— Она брыкалась и вырывалась. А потом ударила его. Генерал взвыл и разорвал ей живот. Не ножом. Руками. Ногтями. Он повалил ее и рвал на части. — Венка отвернулась. — Он вырвал ее желудок, кишки, а под конец и ребенка… Ребенок еще шевелился. Мы видели все это из коридора.

Рин перестала дышать.

— Я была рада, — сказала Венка. — Рада, что она умерла до того, как генерал разрезал ее ребенка пополам, как апельсин. — Пальцы Венки сжимались и дрожали под повязкой. — Он заставил меня убрать останки.

— О боги! Венка… — Рин не могла посмотреть ей в глаза. — Мне так жаль.

— Не жалей меня! — вдруг закричала Венка.

Она попыталась схватить Рин за руку, словно позабыв, что ее руки сломаны. Потом встала и подошла к Рин вплотную.

Выглядела она столь же безумной, как в тот день, когда дралась на ринге.

— Мне не нужна твоя жалость. Мне нужно, чтобы ты убивала. Убей их ради меня, — прошипела Венка. — Поклянись. Поклянись на крови, что сожжешь их.

— Венка, я не могу…

— Я знаю, что можешь. — Голос Венки сорвался. — Я слышала, что о тебе говорят. Ты должна их сжечь. Чего бы это ни стоило. Поклянись своей жизнью. Поклянись. Поклянись ради меня.

Ее глаза были похожи на разбитое стекло.

Рин пришлось собраться с духом, чтобы заглянуть в них.

— Клянусь.

Рин вышла из комнаты и бросилась бежать.

Ей не хватало воздуха. Она не могла говорить.

Ей нужен был Алтан.

Она не знала, почему думает, что он принесет облегчение, но Алтан единственный из всех уже проходил через это. Алтан был на Спире, когда его остров сожгли, Алтан видел, как убивают его народ… Уж Алтан мог сказать ей, что земля будет вращаться по-прежнему, что солнце будет все так же вставать и садиться, и существование подобного ужаса, такого пренебрежения человеческой жизнью, не означает, что весь мир погрузился во тьму. Уж Алтан способен сказать, что еще есть за что бороться.

— В библиотеке, — сказал ей Суни, указывая на древнюю башню в двух кварталах от городских ворот.

Дверь в библиотеку была закрыта, и никто не отозвался, когда Рин постучала.

Рин медленно повернула ручку и заглянула внутрь.

В большом зале было полно ламп, но они не горели. Светила только луна через стеклянное окно. Комнату наполнял тошнотворно сладкий дым, всколыхнувший воспоминания, такой густой, что Рин чуть не задохнулась.

В углу, среди книжных завалов, растянулся Алтан, распластав ноги и апатично склонив голову. Он был без рубашки.

У Рин перехватило дыхание.

Его грудь пересекали шрамы. Многие из них — неровные шрамы сражений. Другие были пугающе аккуратными, симметричными и чистыми, словно кожу вырезали специально.

В руке Алтан держал трубку. Он поднес ее к губам и глубоко затянулся, закатив алые глаза. Он выпустил дым из легких и медленно и довольно вздохнул.

— Алтан? — тихо сказала она.

Похоже, он ее не услышал. Рин пересекла комнату и медленно опустилась на колени рядом с ним. Запах был до головокружения знакомым — опиум, сладкий, как гниющие фрукты. Это напомнило Тикани, живые трупы, растрачивающие жизнь в опиумных притонах.

Наконец, Алтан посмотрел на нее. Его лицо дернулось в равнодушной улыбке, и даже среди руин Голин-Нииса, даже в городе мертвецов Рин подумала, что никогда не видела ничего ужаснее.

Глава 22

— Ты знал? — спросила Рин.

— Мы все знаем, — пробормотал Рамса. Он осторожно дотронулся до ее плеча, пытаясь успокоить, но это не помогло. — Он пытается это скрывать. Но получается не очень.

Рин застонала и прижала лоб к коленям. Она почти ничего не видела сквозь слезы. Было больно дышать, как будто у нее переломаны ребра, как будто отчаяние сдавило грудь с такой силой, что Рин не могла выдохнуть.

Наверное, это конец. Временная столица пала, друзья погибли или сломлены, а Алтан…

— Почему? — взвыла она. — Разве он не знает, как это сказывается на вас?

— Знает. — Рамса опустил руку и сжал пальцы на коленях. — Видимо, просто не может ничего поделать.

Рин понимала, что так и есть, но не могла с этим смириться.

Она знала, что такое кошмар опиумной наркомании. Она видела клиентов Фанов — многообещающих молодых ученых, процветающих торговцев, талантливых людей, чью жизнь разрушил опиум. Она видела гордых правительственных чиновников, всего за несколько месяцев превратившихся в дрожащих побирушек, выпрашивающих на улицах деньги на новую дозу.

Но Рин не могла примерить этот образ на своего командира.

Алтан непобедим. Лучший мастер боевых искусств в стране. Алтан не… не мог быть…

— Он же наш командир, — резко сказала она. — Как он может драться, когда… когда он такой?

— Мы его прикрываем, — тихо отозвался Рамса. — Он никогда не курит чаще одного раза в месяц.

Это происходило, когда от него пахло дымом. Когда он куда-то исчезал и Рин не могла его найти.

Он просто лежал с пустыми, остекленевшими глазами у себя в кабинете и посасывал трубку.

— Омерзительно, — сказала она. — Это… это жалко.

— Не говори так, — оборвал ее Рамса и сжал пальцы в кулак. — Возьми эти слова обратно.

— Он наш командир! У него есть долг перед нами! Как он может…

Но Рамса снова ее прервал:

— Я не знаю, как Алтан выжил на том острове. Но знаю, что с ним произошло нечто немыслимое. Еще несколько месяцев назад ты не знала о том, что ты спирка. Но Алтан за одну ночь потерял всех. Ты не прошла через такую боль. И потому ему это нужно. Да, это уязвимость. Но я его не осуждаю. Не смею его осуждать, потому что не имею права. Как и ты.

Две недели копошась в руинах, взламывая запертые подвалы и перемещая трупы, цыке нашли меньше тысячи уцелевших, а ведь когда-то в городе жило полмиллиона человек. Прошло слишком много времени. Они потеряли надежду найти кого-то еще.

Впервые после начала войны цыке не планировали никаких операций.

— Чего мы ждем? — спрашивал Бацзы по нескольку раз на дню.

— Приказов, — всегда отвечала Кара.

Но приказов не последовало. Алтан обычно отсутствовал, иногда пропадая целыми днями. Когда он был на месте, то не в том состоянии, чтобы отдавать приказы. Чахан принял командование на себя, и цыке занимались обычной рутиной. В основном стояли в карауле. Все знали, что враг уже ушел вглубь страны, чтобы завершить начатое, и в Голин-Ниисе нечего охранять, кроме руин, но все-таки они подчинялись.

Рин сидела над воротами, опершись на копье, и наблюдала за ведущей в город дорогой. Она была в ночном карауле, но это не имело значения, ведь спать она все равно не могла. Стоило закрыть глаза, и она видела кровь. Запекшуюся кровь на улицах. Кровь в реке Голин. Трупы на крюках. Детей в бочках.

Есть она тоже не могла. Любые блюда отдавали трупной вонью. Рин лишь раз попробовала мясо — Бацзы поймал в лесу двух кроликов, освежевал их и насадил на палку, чтобы поджарить. Когда Рин почуяла запах, она несколько минут блевала. Она не могла отличить кроличье мясо от обугленной плоти трупов на площади. Не могла ходить по Голин-Ниису, не представляя, как людей казнили. Не могла смотреть на сотни отсеченных голов на шестах и не представлять при этом солдата, идущего вдоль стоящих на коленях пленных, как он снова и снова методично поднимает меч, словно косит пшеницу. Не могла пройти мимо младенцев в бочках-могилах, не услышав их безумные крики.

Все время ее разум вопил, вопрошая и не получая ответа: «Почему?»

Она не понимала такую жестокость. Рин понимала, откуда берется жажда крови. Она и сама была в ней виновна. Она тоже познала безумие схватки и зашла дальше, чем следовало, причиняла другим боль, когда стоило остановиться.

Но зверство такого масштаба, бессмысленная резня подобного размаха по отношению к невинным людям, которые и пальцем не пошевелили в свою защиту, — этого она представить не могла.

Они же сдались, хотелось ей закричать вслед ушедшему врагу. Они сложили оружие. Они не представляли для вас угрозы. Зачем вы это сделали?

Она не находила рационального объяснения.

Потому что ответ и не мог быть рациональным. Это не имело отношения к военной стратегии. Ни к нехватке провизии, ни к риску возможного восстания или контратаки. Просто один народ считал другой ничтожным.

Мугенцы устроили резню в Голин-Ниисе только по одной причине — они не считали никанцев людьми. А если противник не человек, если он таракан, то какая разница, сколько их ты убьешь? Какая разница — раздавить муравья или спалить весь муравейник? Почему бы не оторвать насекомому крылья ради забавы? Может, жук и чувствует боль, но какое это имеет значение?

Что может сказать жертва, чтобы мучитель признал в ней человека? Как заставить врага признать твое существование?

С какой стати врагу вообще об этом думать?

Война — это крайности. Мы или они. Победа или поражение. Середины не бывает. Никакой пощады. Никакой капитуляции.

Рин поняла, что та же логика стоит и за уничтожением Спира. Для Федерации стереть с лица земли целый народ всего за одну ночь — это вовсе не зверство. Всего лишь необходимость.

— Да ты обезумел.

Рин дернула головой. Она снова окунулась в очередную дремоту истощения. Она дважды моргнула и посмотрела в темноту, пока источник голоса не превратился из бесформенной тени в узнаваемую фигуру.

Под воротами стояли Алтан и Чахан. Алтан прислонился к стене, Чахан скрестил руки на груди. Рин с колотящимся сердцем пригнулась за низким парапетом, чтобы они ее не заметили, если посмотрят вверх.

— А если это будем не только мы? — тихо и с надеждой спросил Алтан. Рин поразилась — его голос звучал так бодро, каким не был уже много дней. — Если нас будет больше?

— Не начинай опять, — отозвался Чахан.

— А если бы цыке было много тысяч, таких же сильных воинов, как ты или я, которые способны призывать богов?

— Алтан…

— А если я подниму целую армию шаманов?

Рин вытаращила глаза. Армию?

Чахан закашлялся — а может, засмеялся.

— И каким образом?

— Ты прекрасно знаешь каким, — сказал Алтан. — Ты знаешь, зачем я послал тебя в горы.

— Ты сказал лишь, что тебе нужен Страж, — оживился Чахан. — Ты не говорил, что хочешь выпустить в мир всех безумцев.

— Они не безумцы.

— Они вообще не люди! Сейчас они уже полубоги! Как вспышки молнии, ураганы духовной силы. Если бы я знал твои планы, я бы ни за что…

— Чушь собачья, Чахан. Ты прекрасно знал о моих планах.

— Мы собирались вместе выпустить Стража, — ответил Чахан, явно задетый.

— Так и будет. Только мы выпустим и всех остальных. Фейлена. Хулейнина. Всех.

— Фейлена? После того что он хотел устроить? Ты не осознаешь, что говоришь. Ты говоришь о зверствах.

— Зверствах? — холодно спросил Алтан. — Ты видел все эти трупы и обвиняешь меня в зверствах?

— Мугенцы жестоки, но они люди, — повысил голос Чахан. — Люди способны совершить такое. Но существа, запертые в Чулуу-Корихе, способны на разрушения совершенно иных масштабов.

Алтан закашлялся смехом.

— Открой глаза! Ты видишь, что они устроили в Голин-Ниисе? Правитель должен всеми силами защищать свой народ. Я не поведу себя, как Теарца, Чахан. Не позволю перебить нас, как собак.

Рин услышала шорох. Ноги шелестели в сухой листве. Со шлепком соприкоснулись тела. Они что, дерутся? Не осмеливаясь дышать, Рин выглянула из-за стены.

Чахан обеими руками схватил Алтана за воротник и притянул его вниз, чтобы они оказались лицом к лицу. Алтан был на голову выше Чахана и мог бы с легкостью переломить его пополам, но все же даже руки не поднял.

Рин уставилась на них, не веря своим глазам. Никто не вел так себя с Алтаном.

— Это не Спир, — прошипел Чахан. Его лицо было так близко к лицу Алтана, что их носы почти соприкасались. — Даже Теарца не выпустила бога, чтобы спасти один остров. А ты готов приговорить к смерти тысячи человек.

— Я пытаюсь выиграть войну.

— Ради чего? Оглянись, Тренсин. Никто не похлопает тебя по спине и не похвалит. Никого не осталось. Страна катится в тартарары, и всем плевать.

— Императрице не плевать, — возразил Алтан. — Я послал сокола, и она одобрила мой план.

— Да кому какое дело до мнения императрицы? — вскричал Чахан. Его руки тряслись. — Пошла она в жопу! Твоя императрица сбежала!

— Она одна из нас, — сказал Алтан. — И ты это знаешь. Если она будет с нами, и еще Страж, мы поведем армию…

— Никто не поведет эту армию. — Чахан выпустил воротник Алтана. — Те люди в горах не похожи на тебя. Не похожи даже на Суни. Ты не сможешь их контролировать, даже попытаться не сможешь. Я тебе не позволю.

Чахан поднял руку, чтобы снова оттолкнуть Алтана, но в этот раз тот схватил его за запястье и с легкостью отвел руки Чахана.

— Ты и правда думаешь, что можешь меня остановить?

— Дело не в тебе, — сказал Чахан. — Все дело в Спире. Это месть. Таковы спирцы — вы ненавидите, сжигаете и разрушаете без зазрения совести. Только Теарца умела смотреть вперед. Может, Федерация была права, когда сожгла твой остров.

— Да как ты смеешь, — произнес Алтан так тихо, что Рин прижалась к стене, словно таким способом могла убедиться, что расслышала верно. Пальцы Алтана крепче сомкнулись на запястьях Чахана. — Ты перешел черту.

— Я твой Провидец, — отозвался Чахан. — Я даю тебе советы, хочешь ты их слышать или нет.

— Провидец не отдает приказы. Провидец не перечит. Мне не нужен нелояльный заместитель. Если ты не собираешься мне помогать, я тебя отошлю. Поезжай на север. К дамбе. Возьми сестру и сделай, как мы планировали.

— Алтан, прислушайся к голосу разума, — взмолился Чахан. — Не нужно этого делать.

— Исполняй приказ, — отрезал Алтан, — или покинь ряды цыке.

Рин осела у стены, ее сердце бешено колотилось.

Она покинула свой пост, как только вдалеке стихли шаги Алтана. Стоило ему скрыться из вида, Рин бросилась вниз по лестнице и выбежала на дорогу. Она перехватила Чахана и Кару, когда те седлали найденного мерина.

— Поехали, — сказал Чахан сестре, увидев приближающуюся Рин, но она схватила поводья, прежде чем Кара успела послать лошадь вперед.

— Куда вы едете? — спросила она.

— Уезжаем из города, — отрезал он. — Отпусти.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Мне приказано ехать.

— Я слышала твой разговор с Алтаном.

Кара пробормотала что-то на своем языке.

Чахан нахмурился:

— Ты вообще способна не лезть не в свое дело?

Рин крепче сжала поводья.

— О какой армии вы говорили? Почему ты не хочешь ему помогать?

Чахан прищурился.

— Ты и понятия не имеешь, во что ввязываешься.

— Так расскажи. Кто такой Фейлен? — громко продолжила Рин. — А Хулейнин? Что он имел в виду, когда говорил про освобождение Стража?

— Алтан собирается сжечь Никан. Я не хочу нести за это ответственность.

— Сжечь Никан? — повторила Рин. — Но как…

— Твой командир сошел с ума, — отрезал Чахан. — Это все, что тебе нужно знать. А знаешь, что хуже всего? Мне кажется, он задумал это с самого начала. Я был слеп. Именно это он и хотел сделать с той минуты, как Федерация напала на Синегард.

— И ты ему позволишь?

Чахан резко отпрянул, как будто ему дали пощечину. Рин испугалась, что он выдернет поводья и ускачет, но Чахан просто смотрел на нее с открытым ртом.

Она никогда не видела, чтобы Чахан потерял дар речи. Это ее пугало.

Рин не ожидала, что Чахан так отреагирует на жестокость. Среди всех цыке Чахан единственный, кто никогда не выказывал ни капли страха по поводу своей силы, опасаясь потерять контроль. Чахан наслаждался своими способностями. Смаковал их.

Что же настолько немыслимо, что ужасает даже Чахана?

Не сводя глаз с Рин, Чахан наклонился, схватил поводья и спрыгнул с лошади. Когда он шагнул к Рин, она отпрянула. Он остановился гораздо ближе, чем ей хотелось бы. И долго изучал ее в тишине.

— Ты понимаешь, в чем источник силы Алтана? — наконец спросил он.

Рин нахмурилась:

— Он спирец. Это очевидно.

— Обычные спирцы не обладали и половиной силы Алтана, — сказал Чахан. — Ты задавалась вопросом, почему выжил только Алтан? Почему ему позволили жить, когда весь народ сожгли и уничтожили?

Рин покачала головой.

— После Первой опиумной войны Федерация только о спирцах и думала. Мугенцы не могли поверить, что народ с крохотного острова превзошел их армию. Это подстегнуло их интерес к шаманизму. В Федерации никогда не было шаманов. Федерации нужно было знать, откуда спирцы черпают силу. Когда мугенцы заняли провинцию Змея, они создали напротив острова исследовательскую базу и в десятилетия между двумя войнами похищали спирцев и ставили над ними эксперименты, пытаясь вычислить, что делает их особенными. Алтан — результат такого эксперимента.

Рин стало трудно дышать. Она боялась того, что услышит, но Чахан продолжил все таким же ровным и лишенным эмоций голосом, словно читал учебник по истории:

— К тому времени как гесперианцы отвоевали эту базу, Алтан провел в лаборатории полжизни. Ученые Федерации каждый день пичкали его наркотиками. Его морили голодом. Пытали, чтобы заставить подчиняться. Он был не единственным спирцем, которого они захватили, но выжил только он. Знаешь как?

Рин покачала головой.

— Я…

Чахан безжалостно продолжил:

— А ты знаешь, что его привязывали и заставляли смотреть, как других разрывают на части? Они хотели понять его реакцию. Понять, что заводит спирцев. Федерация намеревалась во что бы то ни стало это выяснить. Ты знаешь, что спирцев оставляли в живых до последнего, даже когда сдирали кожу с ребер и смотрели, как работают мышцы?

— Он никогда мне не говорил, — прошептала Рин.

— И никогда не сказал бы. Алтан предпочитает страдать молча. Алтану нравится лелеять свою ненависть, взращивать ее как можно дольше. Теперь ты понимаешь источник его силы? Дело не в том, что он спирец. Это не наследственность. Алтан обладает силой, потому что ненависть составляет его сущность. Феникс — бог огня, но также и бог ярости. И мести. Алтан не нуждается в опиуме, чтобы призвать Феникса, потому что Феникс живет в нем. Ты спросила, почему я не могу его остановить. Теперь ты понимаешь. Я не могу остановить мстителя. Не могу вразумить сумасшедшего. Ты думаешь, я бегу, и я признаю, что боюсь. Боюсь того, на что он способен ради мести. Боюсь того, что он прав.

Обнаружив Алтана все в том же углу старой библиотеки, где он был в последний раз, Рин не сказала ни слова. Она пересекла залитую лунным светом комнату и взяла трубку из его вялых пальцев. Рин села на пол, скрестив ноги, и прислонилась к полкам с древними свитками. Потом она тоже сделала долгую затяжку. Подействовало не сразу, но когда это произошло, Рин удивилась, зачем она вообще медитировала.

Теперь она поняла, для чего Алтану нужен опиум.

Неудивительно, что он пристрастился. Лишь когда Алтан курил трубку, он не был погружен в страдания, не чувствовал шрамов, которые никогда не затянутся. Опиумная пелена позволяла ему ничего не чувствовать, и только в это время он мог забыться.

— Как дела? — пробормотал Алтан.

— Я их ненавижу, — сказала она. — Ненавижу со страшной силой. Ненавижу до боли. Ненавижу каждой каплей крови. Ненавижу каждой косточкой.

Алтан выпустил струйку дыма. Он выглядел не человеком, а наполненным дымом сосудом, безжизненным продолжением трубки.

— Но боль все равно не прекратится, — сказал он.

Рин еще раз затянулась чудесной сладостью.

— Теперь я понимаю, — сказала она.

— Правда?

— Прости за то, что было раньше.

Ее слова были туманны, но Алтан, похоже, понял, о чем она. Он забрал у Рин трубку и снова вдохнул, это и было признание.

Заговорил он не скоро.

— Я вот-вот совершу нечто ужасное, — сказал он. — И у тебя есть выбор. Ты можешь пойти со мной в каменную темницу. Думаю, ты знаешь, что я намерен сделать.

— Да.

Не задавая вопросов, Рин знала, кого держат в тюрьме Чулуу-Кориха.

Ненормальных преступников, которые совершают противоестественные преступления.

Если Рин пойдет с ним, то поможет выпустить чудовищ. Ужаснее чимея. Страшнее любой твари из императорского зверинца, потому что эти чудовища не были зверьми, неразумными созданиями, которых можно держать на привязи и контролировать, они были воинами. Шаманами. Богами в облике людей, которым нет дела до мира смертных.

— Или ты можешь остаться в Голин-Ниисе. Сражаться вместе с осколками никанской армии и попытаться победить в войне без помощи богов. Останешься хорошей девочкой Цзяна, будешь соблюдать его предостережения и откажешься от своей силы. — Он протянул к ней руку. — Но мне нужна твоя помощь. Мне нужен еще один спирец.

Рин посмотрела на его тонкие смуглые пальцы.

Если она поможет освободить эту армию, то не превратится ли и сама в чудовище? Не будет ли и она виновна в том, в чем обвинял их Чахан?

Возможно. Но что им терять? Захватчики накачали страну опиумом, а когда она прогнила, вернулись, чтобы довершить начатое.

Рин взяла ладонь Алтана и обвила ее пальцами. Она не могла и вообразить, каково это — чувствовать его кожу своей. В библиотеке, в компании только древних свитков Никанской империи в качестве свидетелей, Рин поклялась Алтану в верности.

— Я с тобой, — сказала она.

Глава 23

ЧУЛУУ-КОРИХ

Из «Классификации богов» Сээцзиня, составленной из летописей Красного императора, записанной Вачиром Могоем, главным историком Синегарда.

Задолго до Красного императора страна была не великой империей, а землями, населенными мелкими рассеянными племенами. Это были кочевники с севера, вытесненные из Глухостепи ордами великого хана. И теперь они пытались выжить в этой странной и теплой стране.

Они многого не ведали: когда приходят дожди, когда разливается река Муруй, какие здесь почвы. Они не знали, как вспахивать землю и сеять семена, чтобы выращивать урожай, а не охотиться. Им нужен был поводырь. Нужны были боги.

Но боги Пантеона не желали помогать людям.

— Люди эгоистичны и мелочны, — заявил Эрлан-шэнь, величайший воин небес. — Их жизнь так коротка, что они не думают о будущем своей земли. Если мы им поможем, они истощат землю и переругаются. На земле не будет мира.

— Но они страдают, — возразила его сестра-близнец, прекрасная Саньшэнму. — А мы способны им помочь. Так почему бы этого не сделать?

— Ты слепа, сестра, — сказал Эрлан-шэнь. — Ты слишком хорошо думаешь о смертных. Они ничего не привносят в мироздание, и мироздание ничего им не должно. Если они не выживут, так тому и быть.

Он запретил богам Пантеона вмешиваться в дела смертных. Но Саньшэнму, более мягкая из близнецов, была убеждена, что брат слишком скор на суждения. Она составила план, как тайно спуститься на землю, в надежде доказать Пантеону, что люди достойны помощи богов. Но в последнюю минуту Эрлан-шэня предупредили о заговоре Саньшэнму, и он бросился за ней вдогонку. Пытаясь удрать от брата, Саньшэнму приземлилась неудачно.

Она три дня лежала на дороге. Скрывалась она под внешностью необыкновенной красавицы. А в те времена это было опасно.

Первый же встретившийся ей мужчина, солдат, изнасиловал ее и оставил умирать.

Второй, купец, забрал ее одежду, а саму бросил, чтобы не перегружать повозку.

Третий оказался охотником. Увидев Саньшэнму, он снял плащ и завернул ее. А потом унес в свой шатер.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила Саньшэнму. — Ты же человек, а люди охотятся друг на друга. У вас нет сострадания. Вы лишь пытаетесь насытить свою жадность.

— Не все люди такие, — ответил охотник. — Только не я.

Когда они добрались до шатра, Саньшэнму уже была влюблена.

Она вышла замуж за охотника. Она многому научила людей его племени: как призывать дождь, как предсказать погоду по трещинам на черепашьем панцире, как воскурять благовония, чтобы ублажить богов плодородия в обмен на щедрый урожай.

Племя охотника процветало и распространилось по плодородным землям Никана. Разошлась молва, что на землю сошла живая богиня. У Саньшэнму появилось множество почитателей по всей стране. Жители Никана воскуряли благовония и возводили статуи в ее честь, в честь первой богини, о которой они узнали.

И в должный срок она родила охотнику ребенка.

Эрлан-шэнь наблюдал с небесного трона и злился.

Когда сыну Саньшэнму исполнился год, Эрлан-шэнь спустился в мир людей. Он поджег праздничный шатер, обратив гостей в панический ужас. Охотника он пронзил своим трезубцем и убил его. Он забрал сына Саньшэнму и сбросил его со склона горы. Потом схватил перепуганную сестру за горло и поднял ее в воздух.

— Ты не можешь меня убить, — просипела Саньшэнму. — Ты же связан со мной. Мы две половинки целого. Ты и сам не выживешь после моей смерти.

— Да, — согласился Эрлан-шэнь. — Но я могу заточить тебя в темницу. Раз ты так любишь мир смертных, я построю для тебя тюрьму на земле, и ты будешь сидеть там до скончания времен. Таково твое наказание за то, что посмела полюбить смертного.

Пока он говорил, в воздухе возникла огромная гора. Эрлан-шэнь оттолкнул сестру, и гора погребла ее под собой несокрушимой каменной темницей. Саньшэнму пыталась выбраться, но в темнице она утратила магические способности.

Многие года она чахла в каменной темнице. И каждая минута была пыткой для богини, которая когда-то летала по небесам.

О Саньшэнму существует множество сказаний. И много их о ее сыне, Воине Лотоса, он был первым шаманом в Никане, связующей нитью между богами и людьми. Рассказывают и о его войне с дядей, Эрлан-шэнем, ради освобождения матери.

О Чулуу-Корихе тоже ходили легенды. И о короле обезьян, высокомерном шамане, которого Нефритовый император запер на пять тысяч лет в наказание за наглость. Можно сказать, с этого и начался век легенд, потому что это было началом века шаманов.

Многое из этого правда. Но выдумок гораздо больше.

Но одно можно сказать наверняка. В наши дни из всех мест на земле лишь в Чулуу-Корихе можно найти бога.

* * *

— Ты собираешься мне сказать, куда вы едете? — спросил Катай. — Или позвала только попрощаться?

Рин собирала походные сумки, старательно избегая встречаться взглядом с Катаем. Всю неделю, планируя вместе с Алтаном путешествие, Рин избегала встреч с Катаем.

Алтан запретил ей разговаривать об этом с кем-либо, кроме цыке. Алтан и Рин поедут в Чулуу-Корих вдвоем. Но если у них все получится, Рин хотелось бы объяснить Катаю, что грядет. Она хотела объяснить, когда пора спасаться бегством.

— Мы уедем, как только будет готова лошадь, — сказала она.

Чахан и Кара покинули Голин-Ниис на единственной более-менее приличной лошади, оставленной Федерацией. На поиски другой лошади, еще не находящейся при смерти, ушло несколько дней, и еще несколько — чтобы откормить ее и подготовить для путешествия.

— И куда же? — спросил Катай.

Он пытался не показывать раздражение, но Рин слишком хорошо его знала, чтобы этого не заметить. Раздражение было написано у него на лице. Катай не привык к тому, что чего-то не знает, и Рин понимала, как он на нее злится.

Она помедлила, а потом сказала:

— В горы Кухонин.

— Кухонин? — повторил Катай.

— Два дня пути на юг.

Рин копалась в сумке, избегая смотреть на Катая. Она упаковала огромную порцию маковых зерен — все, что нашлось среди запасов Энки. Конечно, в Чулуу-Корихе они все равно не пригодятся, но как только они покинут гору, как только освободят томящихся там шаманов…

— Я знаю, где находятся горы Кухонин, — нетерпеливо сказал Катай. — Я хочу знать, зачем вы едете в противоположном направлении от основной колонны Мугена.

Придется ему рассказать. Рин не могла придумать способ предупредить Катая, не раскрыв хотя бы часть плана Алтана. Иначе он попытается сам во всем разобраться, и любопытство навлечет на него смерть. Рин отложила сумку, выпрямилась и встретилась взглядом с Катаем.

— Алтан хочет собрать армию.

Катай недоверчиво фыркнул:

— Что-что?

— Это… Они… Ты не поймешь, если я расскажу.

Ну как ему объяснить? Катай никогда не изучал Наследие. Катай никогда не верил в богов, даже после сражения за Синегард. Катай считает шаманизм метафорой секретных боевых техник, а способности Рин и Алтана — ловкими трюками на потеху публике. Катай не знает, что такое Пантеон. Катай не понимает, как опасны те, кого они собираются выпустить.

— Просто… В общем, я хочу тебя предупредить…

— Нет, ты хочешь обвести меня вокруг пальца. Но ничего не выйдет, — очень громко заявил Катай. — Я видел горящие города. Видел, как ты делаешь то, на что не способны смертные. Видел, как ты вызывала огонь. И думаю, я имею право знать. Рассказывай.

— Ладно.

Она рассказала.

Удивительно, но он поверил.

— Похоже, в вашем плане многое может пойти не так, — сказал Катай, когда она закончила. — Откуда Алтан вообще знает, что эта армия будет за него сражаться?

— Они никанцы, — ответила Рин. — Они будут сражаться. Они и прежде сражались за империю.

— За ту империю, которая похоронила их заживо?

— Не похоронила. Заточила.

— Ой, прости, — поправился Катай, — заточила. Заперла в какой-то магической горе, потому что они так могущественны, что только хренова гора способна не дать им стереть с лица земли целые поселения. И эту армию вы хотите выпустить. И решили, что тем спасете Никан. Кто до этого додумался, ты или твой командир-наркоман? Потому что я уверен на все сто, что такое не придумаешь на трезвую голову, это уж точно.

Рин скрестила руки на груди. Катай не сказал ничего такого, о чем она бы уже не размышляла. Чего можно ожидать от безумцев, которые провели взаперти многие годы? Шаманы Чулуу-Кориха могли и пальцем не пошевелить. А могли от злости уничтожить полстраны.

Но Алтан был уверен, что они будут за него сражаться.

У них нет причин жаловаться на императрицу, сказал Алтан. Все шаманы знают, чем рискуют, когда путешествуют к богам. Каждый цыке знает, что в конце пути окажется в Каменной горе.

Или это, или истребление всех никанцев. После резни в Голин-Ниисе стало очевидным, что Федерации не нужны пленные. Ей нужна только земля, обширные пространства Никанской империи. Мугенцы не хотят жить рядом с ее прежними обитателями. Рин знала, чем рискует, взвесила риски и пришла к выводу, что ей плевать. Она связала судьбу с Алтаном, к добру или к худу.

— Ты меня не переубедишь, — сказала она. — Я рассказала тебе ради твоего же блага. Когда мы покинем гору, не знаю, насколько мы будем контролировать силы, которые выпустим. Не пытайся нас остановить. Не пытайся к нам присоединиться. Когда мы придем, тебе лучше сбежать.

— Встречаемся у подножия гряды Кухонин, — сказал Алтан, собрав всех цыке. — Если вы не найдете нас там через неделю, значит, мы погибли. Не идите к горе. Дождитесь птицы от Кары и поступайте так, как будет сказано в сообщении. В мое отсутствие командует Чахан.

— А где Чахан? — спросил Юнеген.

— Вместе с Карой, — ответил Алтан с непроницаемым выражением лица. — Они поехали на север по моему приказу. Вы знаете, когда они вернутся.

— И когда же?

— Когда выполнят задание.

Рин ждала у лошади и наблюдала за Алтаном, говорящим с уверенностью, которой Рин не замечала в нем со времен Синегарда. Сейчас Алтан не был похож на сломленного мальчика с трубкой опиума. Не был он и отчаявшимся спирцем, заново переживающим геноцид своего народа. Он не был жертвой. Сейчас Алтан не был даже таким, как в Хурдалейне. Не был раздраженным и не расхаживал по кабинету, словно загнанный в угол зверь, Цзюнь больше ему не мешал. Теперь у Алтана была цель, единственная цель. Он больше себя не сдерживал. Он оборвал узду. Алтан собирался довести свою ярость до окончательного и кошмарного итога.

Рин не сомневалась, что у него получится. Она просто не знала, переживет ли результаты его действий страна.

— Удачи, — сказал Энки. — Передай от нас привет Фейлену.

— Отличный был парень, — с тоской произнес Юнеген. — Пока не решил стереть с лица земли все в радиусе тридцати километров.

— Не преувеличивай, — сказал Рамса. — Всего-то пятнадцати.

Они скакали так быстро, насколько был способен мерин. В полдень они миновали камень с двумя черточками на боку. Рин бы его не заметила, если бы не показал Алтан.

— Работа Чахана, — сказал он. — Значит, путь свободен.

— Ты послал Чахана сюда?

— Да. Прежде чем мы отправились из Ночной крепости в Хурдалейн.

— Зачем?

— Мы с Чаханом… У Чахана была теория, — сказал Алтан. — О Триумвирате. До Синегарда, когда он понял, что Тюр погиб, он что-то увидел на горизонте мира духов. Чахан решил, что это Страж. Неделей спустя он заметил ту же тень, а потом она исчезла. Чахан решил, что Страж скрывается в Чулуу-Корихе. Мы подумали, что могли бы вытащить его оттуда, узнать правду, стоящую за Триумвиратом, понять, что произошло со Стражем и императором, как с ними поступила императрица. Чахан не знал, что я хочу освободить остальных.

— Ты ему соврал.

Алтан пожал плечами.

— Чахан верит тому, во что хочет верить.

— А еще Чахан… Он сказал… — Она запнулась, не зная, как сформулировать вопрос.

— Что?

— Он сказал, что тебя науськивали, как пса. В Синегарде.

Алтан сухо рассмеялся:

— Именно так и сказал, да?

— А еще он сказал, что тебя пичкали опиумом.

Алтан окаменел.

— В Синегарде готовят военных, — сказал он. — Они просто делали свою работу.

«И сделали ее хорошо», — подумала Рин. Как и цыке, наставники Синегарда призвали в мир более могучую силу, чем могли контролировать. Они не просто натренировали спирца. Они создали мстителя.

Алтан — командующий, который сожжет мир дотла, лишь бы уничтожить врага.

Это должно было встревожить Рин. Если бы три года назад она знала об Алтане то, что знает сегодня, то сбежала бы от него подальше.

Но сейчас она слишком много видела и слишком много страдала. Империи не нужен разумный человек. Империи нужен кто-то достаточно безумный, чтобы мог ее спасти.

Они остановились, когда стало слишком темно и невозможно было разглядеть дорогу. Ехали они по еле заметной тропе, и лошадь могла запросто повредить копыта об острый камень или рухнуть в лощину. Когда они спешились, мерин покачнулся. Алтан налил ему котелок воды, но пить лошадь начала только после тычка Рин.

— Если будем его погонять, он умрет, — сказала Рин.

Она слабо разбиралась в лошадях, но чувствовала, что мерин вот-вот рухнет. Боевой конь из Хурдалейна, вероятно, с легкостью преодолел бы этот путь, но это была жалкая вьючная лошадь, старая и такая тощая, что торчали ребра.

— Он будет нам нужен всего один день, — ответил Алтан. — А потом пусть умирает.

Рин скормила мерину горсть овса из сумки. А тем временем Алтан с суровым и методичным профессионализмом устроил лагерь. Чтобы защититься от холода, он собрал палую листву и хвою. Сломанное дерево он использовал как каркас и накинул на него запасной плащ, чтобы укрыться от ночного снегопада. Он вытащил из сумки сухой хворост и масло, быстро выкопал яму и сложил в нее хворост. Потом вытянул руку. Тут же занялось пламя. С такой легкостью, будто махает веером, Алтан раздул огонь, пока тот не превратился в бушующий костер.

Рин вытянула руки, и жар проник до самых костей. Она и не заметила, как продрогла за день, и поняла это только сейчас, когда начала чувствовать пальцы на ногах.

— Согрелась? — спросил Алтан.

Она поспешила кивнуть.

— Спасибо.

Алтан молча оглядел ее. Рин ощутила жар его взгляда и постаралась не покраснеть. Она не привыкла получать столько внимания от Алтана — после Хурдалейна, после ее неудачи, он в основном общался с Чаханом. Но теперь все переменилось. Чахан покинул Алтана, а Рин встала на его сторону. При мысли об этом ее охватило злорадство. Но она тут же почувствовала укол вины и подавила его.

— Ты раньше бывал в этих горах?

— Только однажды, — ответил Алтан. — Год назад. Помогал Тюру отвезти туда Фейлена.

— Фейлен — один из тех, кто сошел с ума?

— В конце концов все сходят с ума. Цыке либо погибают в сражении, либо оказываются в тюрьме. Большинство командующих получили этот пост после того, как заточили прежнего. Если бы Тюр не погиб, скорее всего, я бы сам отвез его в горы. Это всегда причиняет боль.

— Почему их просто не убивают? — спросила Рин.

— Нельзя убить шамана, в которого вселился бог. Когда такое случается, шаман перестает быть человеком. Они не смертные. Они — лишь сосуды для божественного. Можно их обезглавить, заколоть, повесить, но они все равно будут шевелиться. Можно расчленить тело, но отдельные части попытаются воссоединиться с другими. Проще всего их связать и обездвижить, пока не отвезешь в горы.

Рин представила себя связанной, с повязкой на глазах, как ее тащат против воли по этой тропе в горах, чтобы навеки заточить в каменную тюрьму. Она содрогнулась. Она могла понять жестокость со стороны Федерации, но от собственного командира?

— И ты считаешь это нормальным?

— Конечно я не считаю это нормальным, — огрызнулся он. — Но такова наша служба. Это моя работа. Когда цыке больше не могут служить, я должен отвезти их в горы. Цыке сами себя контролируют. Цыке — это способ для империи избавиться от угрозы отбившихся от рук шаманов.

Алтан переплел пальцы.

— Каждый командир цыке имеет две обязанности: подчиняться императрице и отправлять на покой своих, когда придет время. Цзюнь прав. В современной войне нет места для цыке. Мы слишком малочисленны. Мы не можем добиться того, на что не способно хорошо подготовленное ополчение. Порох, пушки и сталь — вот что выигрывает войны, а не кучка шаманов. Единственная уникальная роль цыке — делать то, чего не могут другие. Мы способны усмирить собственные силы, и лишь потому нам позволено существовать.

Рин подумала о Суни — таком мягком и таком ужасающе сильном Суни, и явно нестабильном. Сколько ему еще осталось, пока он не разделит судьбу несчастного Фейлена? Когда безумие Суни пересилит его полезность для империи?

— Но я не буду таким, как прежние командиры, — сказал Алтан и сжал пальцы в кулаки. — Я не отвернусь от своих только потому, что они получили больше силы, чем предполагалось. Разве это справедливо? Суни и Бацзы отправили в пустыню Бахра, потому что Цзян их испугался. Вот чем он занимается — стирает собственные ошибки, бежит от них. Но вместо него их подготовил Тюр, вернул частичку разума. А значит, есть способ приручить богов. Тот Фейлен, которого я знаю, не стал бы убивать свой народ. Должен быть способ вырвать его из безумия. Должен быть.

Он говорил так убежденно. Выглядел таким уверенным, совершенно уверенным, что сумеет взять под контроль эту дремлющую армию, в точности так же, как успокоил Суни в столовой и вернул его в мир смертных одним шепотом и словами.

Рин заставила себя ему поверить, ведь другой вариант был слишком ужасен.

До Чулуу-Кориха они добрались на второй день после полудня, на несколько часов раньше, чем планировали. Алтан был доволен, сегодня его все радовало, он двигался вперед с кипучей энергией. Словно годами ждал этого дня. Насколько знала Рин, так оно и было.

Когда ехать верхом стало слишком опасно, они спешились и отпустили лошадь. Мерин с печальным видом отправился искать место для смерти.

Они шли почти полдня. Чем выше они поднимались, тем толще становились снег и лед. Рин вспомнила о предательских ледяных ступенях в Синегарде, когда один неверный шаг мог привести к перелому позвоночника. Только здесь первокурсники не рассыпали соль на льду. Если поскользнуться сейчас, это гарантированная быстрая смерть.

Алтан опирался на трезубец, вонзая его перед собой, прежде чем шагнуть. Рин осторожно шла по его следам. Она думала, что они просто расплавят лед спирским огнем. Алтан попытался. Это заняло бы слишком много времени.

Когда Алтан остановился перед стеной, небо уже начало темнеть.

— Стой. Это здесь.

Рин замерла, бешено стуча зубами. Она огляделась. Никаких знаков или отметин, что здесь какой-то вход. Но Алтан говорил уверенно.

Он отошел на несколько шагов назад и поскреб скалу, стряхивая снег с гладкой поверхности камня. Потом раздраженно фыркнул и прижал к камню пламенеющую ладонь. Огонь расплавил во льду круг с рукой Алтана в центре.

Теперь Рин увидела в скале трещину. Под толстым слоем снега и льда она почти не была заметна. Путник двадцать раз прошел бы мимо, не обратив на нее внимания.

— Тюр говорил, что нужно остановиться у скалы, похожей на орлиный клюв, — сказал Алтан и махнул рукой в сторону уступа, на котором они стояли. Он и впрямь выглядел как профиль одной из птиц Кары. — Я чуть не забыл.

Рин вытащила из дорожной сумки две полоски сухой ткани, опрокинула на них склянку с маслом и обернула вокруг двух деревянных палок.

— Ты никогда не был внутри?

— Тюр велел мне ждать снаружи, — ответил Алтан. Он попятился от входа. Алтан расплавил лед с камня, и в скале показалась круглая дверь. — Единственный живой человек, кто там побывал, это Чахан. Понятия не имею, как он открыл дверь. Готова?

Рин накрепко затянула последний узел на ткани зубами и кивнула.

Алтан развернулся, уперся спиной в каменную дверь, слегка присел и толкнул. Его лицо напряглось от натуги.

Пару мгновений ничего не происходило. А потом скала с раскатистым скрипом съехала под углом в сторону.

Когда камень остановился, Рин и Алтан оказались перед входом в темную бездну. Туннель был таким темным, что, казалось, поглотил весь солнечный свет. При взгляде туда Рин охватил страх, но не страх темноты. Внутри горы не призвать Феникса. У них не будет доступа к Пантеону. Невозможно призвать силу богов.

— Последний шанс вернуться, — сказал Алтан.

Рин фыркнула, протянула ему факел и шагнула вперед.

Рин едва прошла три метра, когда темный проход сузился до крайности. Рин почувствовала, как камень под ногами крошится, и отпрянула к стене. Она подняла факел над бездной, и голова тут же закружилась. В бездне не было дна, лишь пустота внизу.

— Гора полая до самого низа, — сказал Алтан, подходя ближе. Он положил руку ей на плечо. — Держись рядом. Смотри под ноги. Чахан говорил, через двадцать шагов мы доберемся до широкой площадки.

Рин прижалась к стене и позволила Алтану протиснуться мимо, а потом с опаской последовала за ним вниз по лестнице.

— Что еще сказал Чахан?

— Что мы найдем вот это.

Алтан поднял факел.

В центре висел подъемник в виде ворота. Рин протянула факел как можно дальше и высветила на площадке что-то черное и блестящее.

— Масло. Это лампа, — догадалась Рин и отдернула руку.

— Осторожней, — прошептал Алтан, когда Рин махнула факелом в сторону подъемника.

Древнее масло тут же загорелось. Огонь гипнотически змеился по темноте вслед за разлитым маслом, высветив еще несколько похожих ламп, висящих на различной высоте. И через несколько долгих минут осветилась вся гора, стала видна замысловатая архитектура каменной темницы. Внизу Рин увидела множество кругов из каменных изваяний, бесчисленные каменные постаменты спускались по спирали вниз, так глубоко, насколько позволяли разглядеть лампы.

Узор был до странности знакомым. Рин уже это видела.

Это была каменная версия Пантеона в миниатюре, многократно повторенного в спирали. Извращенная версия Пантеона, потому что боги здесь не были живыми, они были заперты и обездвижены.

На Рин нахлынула паника. Она глубоко вдохнула, пытаясь от нее избавиться, но только еще сильнее почувствовала, что задыхается.

— Я тоже это чувствую, — тихо произнес Алтан. — Это гора. Здесь мы от всего отрезаны.

Однажды в Тикани Рин упала с дерева и так сильно ударилась головой, что на время лишилась слуха. Она видела, как Кесеги что-то кричит, но из его рта не выходило ни звука. Здесь было то же самое. Чего-то не хватало. К чему-то у Рин не было доступа.

Она не могла даже представить, каково это — годами сидеть взаперти, десятилетие за десятилетием, когда невозможно ни умереть, ни покинуть материальный мир. В этом месте невозможны сны, только бесконечные кошмары.

Какая жуткая судьба — быть погребенным здесь.

Рин нащупала что-то круглое. Под нажимом ее пальцев это нечто стало поворачиваться. Рин посветила факелом и позвала Алтана:

— Смотри.

Это был каменный цилиндр. Рин вспомнила молитвенные цилиндры перед пагодой в академии. Но этот был намного больше, ей по плечо. Рин поднесла к цилиндру факел, чтобы рассмотреть его пристальнее. По бокам были прорезаны глубокие выемки. Рин положила руку на цилиндр, крепче уперлась пятками и поднажала.

С напоминающим вопль скрипом цилиндр начал вращаться.

Выемки оказались словами. Нет, именами. Имя за именем, и за каждым — цепочка цифр. Записи о каждой живой душе, запертой в Чулуу-Корихе.

На цилиндре было высечено, наверное, около сотни имен.

Алтан поднял факел справа от Рин.

— И он тут не единственный.

Рин подняла голову, и пламя высветило второй цилиндр.

Потом еще один. И еще.

Цилиндры занимали весь первый ярус Каменной горы.

Тысячи и тысячи имен. С датами времен правления Дракона-императора. Даже с датами времен правления Красного императора.

От осознания того, что это значит, Рин чуть не пошатнулась.

Здесь заточены люди еще со времен создания Никанской империи.

— Дары богов, — сказал Алтан. Он дрожал. — Заключенная здесь сила… Никто их не остановит, даже Федерация.

«Даже мы», — подумала Рин.

Если они пробудят Чулуу-Корих, то получат армию безумцев, первобытный источник психической энергии. Этой армией невозможно управлять. Эта армия способна стереть весь мир в порошок.

Рин пробежала пальцами по ближайшему к входу цилиндру.

Наверху была самая последняя запись — четкая и аккуратная.

Она узнала почерк.

— Я нашла его, — сказала Рин.

— Кого, Стража? — смутился Алтан.

— Это он, — сказала Рин. — Конечно, это он.

Она провела пальцами по гравировке на камне и почувствовала облегчение.

Цзян Цзыя.

Она его нашла, наконец-то нашла. Ее наставник заточен под одной из этих каменных плит. Она забрала у Алтана свой факел и побежала вниз по ступеням. В ушах эхом звучал шепот. Рин казалось, будто она слышит тех, кто находится по ту сторону, тех, кто шептал из бездны, которую Цзян призвал в Синегарде.

Она чувствовала витающее вокруг неодолимое желание выбраться.

Наверное, шаманов начали заточать снизу. Цзян где-то совсем рядом. Рин побежала быстрее, царапая ногами камень. Над ее головой факел высветил постамент с высеченным изображением сутулого Стража. Рин резко остановилась.

Цзян.

Ее нагнал Алтан.

— Не убегай вот так.

— Он здесь, — сказала Рин, освещая постамент. — Он здесь.

— Отойди-ка, — сказал Алтан.

Она едва успела отпрянуть, как Алтан треснул по камню трезубцем.

Когда осели обломки, под слоем пыли открылась безмятежная фигура — Цзян. Он лежал неподвижно, едва заметно улыбаясь, словно что-то его развеселило. Похоже, он спал.

Цзян открыл глаза, оглядел Алтана и Рин и моргнул.

— Могли бы сначала постучаться.

Рин шагнула к нему.

— Наставник?

Цзян склонил голову набок.

— Ты как будто стала выше.

— Мы пришли вас спасти, — сказала Рин, хотя прозвучало это глупо, ведь Цзяна не привели сюда силой. Наверное, он сам решил, что его место здесь.

Но ей было плевать, почему Цзян сюда пришел, она нашла его, освободила и разговаривает с ним.

— Нам нужна ваша помощь. Пожалуйста.

Цзян шагнул вперед и дернул руками, словно разминая их. Он тщательно стряхнул пыль с одежды. Потом тихо сказал:

— Вам здесь не место. Время еще не пришло.

— Вы не понимаете…

— А ты не слушаешь. — Он больше не улыбался. — Печать взломана. Я это чувствую, она почти исчезла. Если я покину гору, в мир прорвутся самые чудовищные твари.

— Так, значит, это правда, — сказал Алтан. — Вы и есть Страж.

— И ты не слушаешь? — раздраженно бросил Цзян.

Но Алтан уже загорелся восторгом.

— Вы самый могущественный шаман в никанской истории! Вы можете повести за собой эту армию!

— Таков твой план? — уставился на него Цзян, словно не веря, что кто-то может быть настолько глуп. — Свихнулся?

— Мы… — Алтан запнулся, но взял себя в руки. — Я не…

Цзян обхватил лицо ладонями, как потерявший всякую надежду школьный учитель.

— Мальчишка хочет освободить всех, кто заточен в этой горе. Мальчишка хочет выпустить пленников Чулуу-Кориха в мир.

— Либо так, либо Никан падет, — огрызнулся Алтан.

— Так пусть падет.

— Что?!

— Вы не знаете, на что способна Федерация, — сказала Рин. — Вы не видели, как мугенцы поступили с Голин-Ниисом.

— Я видел больше, чем ты думаешь, — возразил Цзян. — Но это неверный путь. Он ведет только во тьму.

— Что может быть еще мрачнее? — в отчаянии выкрикнула она. Голос отразился эхом от стен пещеры. — Что может быть хуже? Даже вы пошли на риск и открыли двери в бездну…

— Это была ошибка, — сказал Цзян тоном нашкодившего ребенка. — Мне не следовало это делать. Не следовало выпускать их в Синегарде.

— Вы просто струсили, — прошипела Рин. — Открыли дверь в бездну, выпустили этих тварей, а потом сбежали сюда и предоставили нам разбираться с последствиями. Когда вы перестанете прятаться? Когда перестанете трусить? От чего вы бежите?

Цзян выглядел так, словно эти слова причинили ему боль.

— Храбрецом быть легко. Труднее знать, когда прекратить сражаться. Я усвоил этот урок.

— Наставник, прошу вас…

— Если вы выпустите эту армию на Муген, война продлится много поколений, — сказал Цзян. — Вы не просто спалите целые провинции. Вы разорвете саму ткань мироздания. В этой горе заточены не люди, а боги. Мир станет игрушкой в их руках. Они перекроят природу по своему разумению. Сроют с лица земли горы и начертят новые русла рекам. Превратят мир смертных в тот же хаотичный поток первобытных сил, что составляют Пантеон. Но в Пантеоне боги находятся в равновесии. Жизнь и смерть, свет и тьма — каждый из шестидесяти четырех богов имеет свою противоположность. Но стоит привести богов в этот мир, и равновесие нарушится. Вы обратите мир в прах, и лишь демоны будут царить на обломках.

Когда Цзян закончил, в темноте повисло тяжелое молчание.

— Я смогу взять их под контроль, — сказал Алтан, хотя даже Рин слышала его неуверенность, как у мальчишки, заверяющего самого себя, что он умеет летать. — В этих телах заключены люди. Боги не вырвутся на свободу. С моими людьми у меня получалось. Суни заключили бы сюда много лет назад, но я его укротил, я способен вернуть его из безумия…

— Ты и сам безумен. — Цзян говорил почти шепотом, одновременно и с трепетом и с недоверием. — Тебя ослепила жажда мести. Зачем ты это делаешь? — Он схватил Алтана за плечо. — Ради империи? Из любви к своей стране? Почему, Тренсин? Что ты говоришь самому себе?

— Я хочу спасти Никан, — напирал Алтан. И напряженно повторил, словно пытаясь убедить самого себя: — Я хочу спасти Никан.

— Нет, не хочешь. Ты хочешь стереть с лица земли Муген.

— Это одно и то же!

— Разница между этим — целый мир, именно потому, что ты этого не видишь, у тебя ничего не выйдет. Твой патриотизм — это фарс. Ты прикрываешь свой карательный поход моральными аргументами, хотя готов погубить миллионы, лишь бы добиться того, что называешь справедливостью. Именно это случится, когда ты откроешь Чулуу-Корих, и ты это знаешь. Не только Муген заплатит дань твоей мести, но и все несчастные, попавшиеся на пути бури твоего безумия. Хаос ни для кого не делает отличий, Тренсин, вот почему эту тюрьму нельзя открывать. — Цзян вздохнул. — Но тебе, конечно же, все равно.

Алтан выглядел так, будто Цзян дал ему пощечину.

— Тебе уже давно на все плевать, — продолжил Цзян, оглядев Алтана с жалостью. — Ты сломлен. Ты перестал быть собой.

— Я хочу спасти свою страну, — монотонно повторил Алтан. — А вы трус.

— Я в ужасе, — признал Цзян. — Но лишь потому, что начинаю вспоминать, кем я когда-то был. Не вступай на этот путь. Твоя страна лежит в руинах. Кровь ее не вернет.

Алтан безмолвно взирал на него, не в силах возразить.

Цзян склонил голову набок.

— Ирцзах знал, верно?

Алтан испуганно заморгал.

— Что? Ирцзах не… Ирцзах никогда…

— Да, он знал, — вздохнул Цзян. — Наверняка знал. Дацзы ему рассказала, она же понимала, что я не стану этого делать, но должна была убедиться, что Ирцзах знает, как тебя обуздать.

Сбитая с толку Рин переводила взгляд с одного на другого. От лица Алтана отхлынула кровь, оно исказилось от ярости.

— Да как вы смеете… Как вы можете обвинять…

— Это я виноват, — сказал Цзян. — Я должен был настоять на том, что ты нуждаешься в помощи.

— Мне не нужна помощь, — ответил Алтан, но его голос дрогнул.

— Еще как нужна, — печально произнес Цзян. — Прости. Я должен был за тебя бороться. Ты был испуганным ребенком, а тебя превратили в оружие. А теперь… теперь тебе уже не помочь. Но ее еще можно спасти. Не сжигай вместе с собой и ее.

Оба посмотрели на Рин.

Рин переводила взгляд с одного на другого. Так вот каков ее выбор. Лежащие перед ней пути были ясны. Алтан или Цзян. Командир или наставник. Победа и месть или… то, что обещал ей Цзян.

Но что он обещал? Только мудрость. Только понимание. Просветление. Но это означало лишь новые опасения, мелкие оправдания для того, чтобы сдерживать силу, к которой она имеет доступ…

— Я учил тебя большему. — Цзян положил руку ей на плечо. В его голосе звучала мольба. — Разве не так? Рин?

Он был способен им помочь. Он мог бы остановить резню в Голин-Ниисе. Мог бы спасти Нэчжу.

Но Цзян скрылся. Страна нуждалась в нем, а он сбежал и спрятался здесь, не думая о тех, кого покинул.

Он ее бросил.

Даже не попрощался.

Но Алтан… Алтан не переставал в нее верить.

Пусть Алтан оскорблял ее и бил, но он верил в ее силу. Он лишь хотел сделать Рин сильнее.

— Простите, наставник, — сказала она. — Но я выполняю приказ.

Цзян выдохнул, его рука упала с плеча Рин. И как всегда под его взглядом, Рин ощутила удушье, как будто Цзян видел ее насквозь, каждую частичку. Он оценивал ее своими светлыми глазами, и Рин его подвела.

И хотя она сделала выбор, Рин не могла вынести разочарования Цзяна. Она отвернулась.

— Нет, это ты меня прости, — ответил Цзян. — Прости меня. Я пытался тебя предупредить.

Он переступил обратно через осколки своего постамента. И закрыл глаза.

— Наставник, пожалуйста…

Он начал произносить заклинания. Осколки камня под его ногами стали двигаться, как жидкость, и снова приняли форму гладкого и цельного постамента, медленно поднявшегося с поверхности.

Рин бросилась вперед.

— Наставник!

Но Цзян молча застыл. А потом камень полностью закрыл его лицо.

— Он ошибается.

Голос Алтана дрожал — то ли от страха, то ли от ярости, Рин не могла сказать.

— Совсем не поэтому… Я не… Он нам не нужен. Мы пробудим остальных. Они будут сражаться за меня. И ты… Ты же будешь за меня сражаться? Рин?

— Конечно буду, — прошептала она, но Алтан уже сносил трезубцем следующий постамент, исступленно обрушивая на него сталь снова и снова.

— Проснись, — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Проснись, давай же…

Под камнем, видимо, лежал Фейлен, безумный убийца. Это должно было бы сдержать Алтана, но ему явно было плевать, он снова стукнул трезубцем по каменной плите, лежащей на лице Фейлена.

Камень рассыпался, и пробудился еще один шаман.

Рин неуверенно протянула факел. Увидев скрывающуюся внутри фигуру, она съежилась.

В Фейлене едва можно было узнать человеческие черты. Цзян лишь недавно замуровал себя, его тело по-прежнему осталось человеческим, без признаков разложения. Но Фейлен… У него было тело мертвеца, похороненного и превратившегося в мумию в отсутствие кислорода. Он не разложился, а окаменел.

Из кожи цвета пепла проступали синие вены. Рин сомневалась, что по этим венам до сих пор течет кровь.

Фейлен был худым, сутулым и, видимо, когда-то даже привлекательным. Но теперь кожа на скулах натянулась, глаза запали в глубокие полости.

И когда он открыл глаза, Рин задержала дыхание.

Глаза Фейлена сверкнули в темноте, ярко-синие, как кусочки неба.

— Это я, — сказал Алтан. — Тренсин. — Рин поняла, с какими усилиями Алтану удалось сохранить голос ровным. — Ты меня помнишь?

— Мы помним голоса, — медленно выговорил Фейлен. После месяцев молчания его голос был хриплым и звучал как стальной кинжал, царапающий древний камень горы. Фейлен склонил голову под неестественным углом, словно пытаясь избавиться от насекомых в ухе. — Мы помним огонь. И мы помним тебя, Тренсин. Помним твою руку, зажимающую нам рот, и вторую — на горле.

От его слов Рин в страхе стиснула рукоятку меча. Фейлен говорил не как человек, который готов сражаться на стороне Алтана.

И себя он называл «мы».

Алтан, похоже, тоже это осознал.

— Ты помнишь, кто ты?

Фейлен нахмурился, словно позабыл. Он долго размышлял, прежде чем прохрипел:

— Мы — дух ветра. Мы можем принимать форму дракона и форму человека. Мы правим небесами. Мы несем в сумке четыре ветра и летим туда, куда унесет нас желание.

— Ты Фейлен из цыке. Ты служишь императрице, служил под командованием Тюра. Мне нужна твоя помощь, — сказал Алтан. — Я хочу, чтобы ты снова сражался вместе со мной.

— Сражался?

— Идет война, и нам нужна сила богов.

— Сила богов, — протянул Фейлен.

А потом засмеялся.

Это был не человеческий смех, а эхо на высоких нотах, отражающееся от стен, как писк летучих мышей.

— Мы уже дрались за тебя. Мы дрались за империю. За твою трижды проклятую императрицу. И что мы получили взамен? Пинок в спину и путешествие к этой горе.

— Ты пытался снести Ночную крепость, — напомнил Алтан.

— Мы запутались. Не знали, где находимся, — с печалью сказал Фейлен. — И никто не помог… никто нас не успокоил. Нет, ты лишь помог засунуть нас сюда. Когда Тюр нас усмирял, ты держал веревку. Тащил нас, как скот. А он стоял и смотрел, как наше лицо закрывает камень.

— Не я принял это решение, — сказал Алтан. — Тюр думал…

— Тюр испугался. Ему нужна была наша сила, но когда она стала чрезмерной, он отступился от нас.

Алтан сглотнул.

— Я не хотел, чтобы с тобой так поступали.

— Ты обещал, что не причинишь нам боль. Я думал, мы тебе небезразличны. Мы были напуганы и уязвимы. А ты связал нас ночью, подавил своим огнем… Ты можешь представить эту боль? Этот ужас? Мы сражались за тебя, и вот как ты нам отплатил — вечными муками.

— Мы погрузили тебя в сон, — сказал Алтан. — Чтобы ты отдохнул.

— Отдохнул? Ты называешь это отдыхом? — прошипел Фейлен. — Ты представляешь, что это за гора? Попробуй переступить через этот камень, и посмотрим, продержишься ли ты хоть час. Богов нельзя запирать, уж точно не нас. Мы же ветер. Мы дуем во всех направлениях. Мы никому не подчиняемся. Ты знаешь, что это за пытка? Знаешь, на что похожа скука?

Он шагнул к Алтану и раскинул руки.

Рин напряглась, но ничего не произошло.

Может, бог, которого призывал Фейлен, обладал огромной силой. Может, он был способен сровнять с землей целые деревни и разорвать на куски Алтана. Но они находились внутри горы. На что бы ни был способен Фейлен, здесь боги потеряли силы.

— Я знаю, как ужасно быть отрезанным от Пантеона, — сказал Алтан. — Но если ты будешь сражаться за меня, если обещаешь сдерживаться, ты никогда больше не будешь так мучиться.

— Мы стали богами. Думаешь, нам есть дело до того, что происходит со смертными?

— Я не хочу, чтобы ты заботился о смертных, — сказал Алтан. — Я хочу, чтобы ты меня вспомнил. Мне нужна сила твоего бога, но больше мне нужен заключенный в твоем теле человек. Человек, который способен себя контролировать. Я знаю, что ты там, Фейлен.

— Контролировать? Ты говоришь нам о контроле? — Фейлен заскрежетал зубами, словно каждое слово было проклятием. — Нами нельзя управлять, как стадом животных. Ты прыгнул выше головы, маленький спирец. Ты принес в свой жалкий материальный мир силы, которых не понимаешь, и твой мир определенно станет интересней, если кто-нибудь слегка его встряхнет.

От лица Алтана отхлынула краска.

— Назад, Рин, — тихо сказал он.

Цзян был прав. Чахан был прав. Армия этих существ обречет мир на гибель.

Она поняла, что никогда еще не совершала такой страшной ошибки.

Нельзя выпускать этих созданий из горы.

Похоже, та же мысль возникла и у Фейлена. Он посмотрел на них и на поток света, льющийся с двух верхних ярусов, прислушался к завыванию ветра наверху и криво улыбнулся.

— Ага, — сказал он. — Оставили вход открытым настежь, да?

Его светящиеся глаза загорелись зловещим ликованием, Фейлен посмотрел на вход с отчаянием тонущего, глотающего воздух.

— Прошу тебя, Фейлен.

Алтан протянул руку, его голос был таким же тихим, как когда он говорил с Суни, словно рассчитывал успокоить и Фейлена.

— Ты нас не запугаешь. Мы разорвем тебя на части, — оскалился Фейлен.

— Я знаю, что ты на это способен, — ответил Алтан. — Но верю, что этого не сделаешь. Я доверяю человеку внутри тебя.

— Да ты просто дурак, если считаешь меня человеком.

— «Меня», — отозвался Алтан. — Ты сказал «меня».

Лицо Фейлена перекосилось. Синий свет в глазах потух. Черты слегка оплыли — исчез оскал, и губы приняли такую форму, словно Фейлен пытался решить, какой команде подчиняться.

Алтан отодвинул трезубец в сторону. А потом с нарочитой медлительностью отбросил его. Оружие клацнуло о стену с раскатившимся по горе эхом.

Фейлен удивленно уставился на трезубец, вытаращив глаза.

— Я доверяю тебе свою жизнь, — сказал Алтан. — Я знаю, что ты здесь, Фейлен.

Он снова медленно протянул руку.

И Фейлен сжал ее.

От прикосновения он задрожал. А когда поднял взгляд, на его лице был написан тот же испуг, как и у Суни. Глаза были широко открытыми, темными и умоляющими, как у ребенка, нуждающегося в защите, потерянная душа отчаянно искала, за что уцепиться в мире смертных.

— Алтан? — прошептал он.

— Я здесь.

Алтан шагнул вперед. Как и раньше, он приблизился к богу без страха, хотя и понимал, чем это может грозить.

— Я не могу умереть, — прошептал Фейлен. Теперь в его голосе не было скрежета, он дрожал и был явно человеческим. — Это ужасно, Тренсин. Почему я не могу умереть? Мне не следовало призывать бога… Разум должен быть единым, нельзя делиться им с богами… В этой горе я не живу, но и умереть не могу…

Рин затошнило.

Цзян был прав. Богам нет места в этом мире. Неудивительно, что спирцы доводили себя до безумия. Неудивительно, что Цзян был так напуган, когда призвал богов в царство смертных.

Их место в Пантеоне, там им и следует оставаться. Человечество не должно было прибегать к этой силе.

О чем они только думали? Нужно сейчас же уйти, пока Алтан еще контролирует Фейлена, нужно закрыть каменную дверь, чтобы он не сумел выбраться.

Но Алтан явно ничего этого не боялся. Алтан получил солдата для своей армии.

— Я не могу позволить тебе умереть, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты сражался за меня. Могу я на тебя рассчитывать?

Фейлен не отпустил руку Алтана, только притянул его ближе, словно хотел обнять. Он наклонился и прошептал прямо в ухо, так что Рин едва расслышала:

— Убей себя, Тренсин. Убей, пока можешь.

Он встретился взглядом с Рин. И его глаза сверкнули ярко-синим.

— Алтан! — закричала Рин.

А Фейлен перебросил своего командира через постамент и швырнул в бездну.

Бросок вышел несильным. Мышцы Фейлена атрофировались за месяцы простоя, он двигался неуклюже, как новорожденный фавн, бог в теле смертного спотыкался.

Но Алтан завалился на бок, взмахнув руками в попытке восстановить равновесие, а Фейлен протиснулся мимо и стал карабкаться по каменным ступеням в сторону выхода. Его лицо излучало безумный и злобный восторг.

Рин бросилась вперед и распласталась на полу, вытянув руки. Она почувствовала страшную боль, когда Алтан сомкнул пальцы вокруг ее запястий прежде, чем рухнул в темноту.

Его вес тянул Рин вниз. Она взвыла от боли, когда локоть врезался в камень.

Но тут Алтан взмахнул из темноты другой рукой. Рин потянулась к нему. Их пальцы переплелись.

С края пропасти посыпались вниз камни, но Алтан держался уже за обе руки Рин. На одно жуткое мгновение они вдвоем заскользили вниз, и Рин испугалась, что Алтан утянет своим весом их обоих, но потом нащупала ногой расселину, и падение прекратилось.

— Я тебя держу, — выдохнула она.

— Отпусти, — велел Алтан.

— Что?!

— Я подтянусь наверх. Отпусти мою руку.

Она подчинилась.

Алтан качнулся, чтобы набрать скорость, а потом схватился одной рукой за край. Рин лежала на полу, зацепившись ступнями за камень, чтобы не съехать вниз, пока Алтан подтягивался. Он закинул руку наверх и оперся локтем. Потом, ухнув от натуги, одним плавным движением перекинул через край ноги.

С облегчением выдохнув, Рин помогла ему подняться, но Алтан отмахнулся от нее.

— Фейлен, — прошептал он и пустился бегом по каменным ступеням.

Рин последовала за ним, но это было бесполезно. На бегу они слышали лишь звуки собственных шагов, потому что Фейлен уже скрылся из виду, покинув Чулуу-Корих.

Они выпустили его в мир.

Но однажды Алтан уже его поборол. Наверняка сумеет и еще раз. Им придется это сделать.

Пошатываясь, они выбежали через каменную дверь и застыли перед стеной из стали.

У склона горы столпились солдаты Федерации.

Генерал пролаял приказы, и солдаты двинулись вперед, выставив перед собой щиты и оттесняя Рин и Алтана обратно к горе.

На мгновение Рин заметила на лице Алтана потрясение, а потом он скрылся под натиском мечей и доспехов.

У Рин не было времени гадать, откуда появились солдаты и как они узнали путь, все вопросы испарились перед лицом сражения. Верх взял инстинкт воина — все вокруг свелось лишь к клинкам и ударам, к очередной стычке…

Но, вытаскивая меч, Рин понимала, что это бессмысленно.

Федерация выбрала правильное место для убийства спирцев.

Здесь у Алтана и Рин не было преимуществ. Феникс не добрался бы к ним через толстые каменные стены. Бесполезно заглатывать маковые зерна. Сколько ни взывай к богу, он не ответит.

Сзади Рин толкнули чьи-то руки в доспехах, схватив ее за плечи. Боковым зрением она заметила, как Алтана теснят к стене, на его шею нацелилось сразу пять клинков.

Пусть он и был лучшим мастером боевых искусств в Никане, но без огня и без трезубца превратился в обычного человека.

Рин врезала противнику локтем в живот, вырвалась и махнула мечом в сторону ближайшего солдата. Клинки скрестились, Рин быстро и резко ударила. Когда меч вошел солдату в колено, тот с воплем рухнул в бездну. Рин попыталась выдернуть меч, но было уже слишком поздно.

Следующий солдат замахнулся над ее головой. Она присела и потянулась за ножом на поясе.

Солдат ударил ее рукояткой по плечу, и Рин растянулась на полу. Она вслепую шарила по камню.

А потом кто-то обрушил щит ей на затылок.

Глава 24

Очнулась она в темноте. Она лежала на плоской, качающейся поверхности. В повозке? На корабле? Рин была уверена, что ее глаза открыты, но ничего не видела. Она замурована или это просто ночной кошмар? Рин не знала, сколько прошло времени. Она пошевелилась и обнаружила, что связана — руки за спиной, ноги стянуты вместе. Она попыталась сесть, и левое плечо пронзила боль. Рин со стоном откинулась назад и лежала, пока боль не утихла.

Тогда она решила подвинуться лежа. Ноги затекли, одна совсем онемела, и когда Рин повернулась, чтобы вернуть ногам чувствительность, в ступню словно вонзились тысячи иголок. Рин могла пошевелить только обеими ногами одновременно, и потому извивалась как червь, медленно перемещаясь, пока ноги обо что-то не стукнулись. Рин оттолкнулась и стала двигаться в другом направлении.

Теперь она была уверена, что лежит в фургоне.

С огромными усилиями она все-таки села. Макушка наткнулась на неровную поверхность. Полотно на крыше. Или брезент? Глаза привыкли к темноте, и Рин поняла, что снаружи вовсе не так темно, от солнечных лучей загораживает только крыша фургона.

Рин налегла на полотно, пока оно не порвалось, в щель хлынул поток света. Дрожа от натуги, Рин прижалась глазом к щели.

Она не сразу поняла, что перед ней.

Дорога выглядела как во сне. Словно по городку пронесся ураган, перевернув дома вверх тормашками и разбросав их содержимое на траве у дороги. Рядом с шерстяными чулками валялись два перевернутых деревянных стула с богатой отделкой. Резная шахматная доска лежала у обеденного стола, нефритовые фигурки были разбросаны в грязи. Картины. Игрушки. Открытые шкафы с одеждой прямо на обочине. Рин заметила свадебное платье и шелковую ночную сорочку.

По этой тропе шли беженцы. Жившие здесь когда-то никанцы сбежали, бросая по дороге вещи, которые не могли унести. Когда отчаянное желание выжить перевешивало привязанность к вещам, никанцы бросали свое имущество.

Чьих это рук дело — Фейлена или Федерации? При мысли о том, что в этом может быть и ее вина, у Рин сжалось сердце. Но если бог ветра и учинил эти разрушения, то он давно скрылся. Воздух был тих, никаких диких ветров или торнадо, угрожающих порвать их на куски.

Может быть, он сеет хаос где-нибудь еще. Может, сбежал на север и затаился там, чтобы прийти в себя и привыкнуть к долгожданной свободе. Кто способен предсказать волю бога?

А может, Федерация уже стерла Тикани с лица земли? Или Фаны услышали о приближающейся армии и успели сбежать до того, как Федерация растерзала деревню? И что с Кесеги?

Рин решила, что солдаты Федерации захотят разграбить брошенное имущество. Но армия шла так быстро, что офицеры одергивали солдат, когда те останавливались, подбирая вещи. Куда бы они сейчас ни направлялись, ей хотелось добраться побыстрее.

Среди брошенных сундуков и мебели Рин заметила сидящего на дороге человека. Он сгорбился под бамбуковой палкой на плечах, какие используют крестьяне для переноски ведер с водой на поля. На изнанке картины он написал крупными неровными буквами: «Пять монет».

— Две девочки, — повторял он нараспев. — Две девочки, здоровые девочки на продажу.

Из деревянных ведер выглядывали две малышки, с удивлением разглядывая проходящих мимо солдат. Одна заметила, как Рин смотрит из-под брезента, и моргнула любопытными яркими глазами. Потом подняла крохотные пальчики и помахала, а солдат радостно закричал.

Рин нырнула обратно в фургон. Из ее глаз хлынули слезы. Она задыхалась. Рин крепко зажмурилась. Ей не хотелось видеть, что случится с этими девочками.

— Рин?

И тут она заметила в другом углу скрючившегося Алтана. В темноте под брезентом она едва его разглядела.

— Где мы? — спросил он.

— Не знаю. Но точно не рядом с горами Кухонин. Мы на равнине.

— Мы в повозке?

— Думаю, да. Не знаю, сколько здесь солдат.

— Это не имеет значения. Я выведу нас отсюда. Я сожгу веревки, — заявил он. — Отодвинься.

Рин отползла подальше, а Алтан зажег небольшой огонь в ладонях. Его путы загорелись и начали обугливаться.

Фургон наполнился дымом. У Рин слезились глаза, она закашлялась. Прошло несколько минут.

— Еще чуть-чуть, — сказал Алтан.

По веревкам толстыми щупальцами струился дым. Рин в панике огляделась. Если дым не улетучится, они задохнутся, прежде чем Алтан избавится от пут. Но если…

Она услышала над головой крик. Говорили на мугенском, но приказы были слишком резкими и грубыми, и она не сумела перевести.

Кто-то сдернул брезент.

Пламя Алтана вспыхнуло и разгорелось, но тут солдат опрокинул на него ведро воды. Раздалось шипение.

Алтан закричал.

Кто-то набросил на лицо Рин влажную ткань. Рин брыкалась и извивалась, но в раненое плечо ткнули чем-то острым, и от резкой боли она вдохнула. Ноздри наполнил сладкий запах газа.

Свет. Такой яркий, что как будто глаза колют ножами. Рин попыталась отвернуться от источника света, но ничего не изменилось. Несколько мгновений она тщетно дергалась и уже испугалась, что парализована, но потом поняла — она привязана. К какой-то плоской койке. Боковым зрением Рин могла разглядеть только верхнюю половину комнаты. Если она привязана, то должна увидеть рядом голову Алтана.

Рин в ужасе шныряла взглядом по комнате. По бокам стояли полки. А на них — методично промаркированные склянки с ногами, головами, внутренними органами и пальцами. В углу находилась большая стеклянная емкость. В ней лежало тело мужчины. Рин пялилась на нее целую минуту, пока не поняла, что человек давно мертв. В химическом растворе хранился труп, как овощи в маринаде. Она в ужасе вытаращила глаза и открыла рот в беззвучном крике. Наверху емкости был прикреплен ярлык с четкой надписью: «Никанец, 32 года».

Склянки на полках были промаркированы подобным же образом. «Печень никанца, 12 лет». «Легкие никанки, 51 год». Неужели и ее жизнь закончится вот так, и ее аккуратно расчленят на операционном столе? Никанка, 19 лет.

— Я снова здесь, — просипел очнувшийся рядом Алтан. — Никогда не думал, что вернусь.

Рин съежилась от ужаса.

— Где мы?

— Пожалуйста, не заставляй меня объяснять.

Рин и без того знала, прекрасно знала, где они.

В ее голове звучало эхо слов Чахана.

«После Первой опиумной войны Федерация только о спирцах и думала… В десятилетия между двумя войнами они похищали спирцев и ставили над ними эксперименты, пытаясь вычислить, что делает их особенными».

Солдаты Федерации привезли их в тот самый исследовательский центр, где ребенком держали Алтана. Где его сделали опиумным наркоманом. То место, которое освободили гесперианцы. То место, которое следовало разрушить после Второй опиумной войны.

А значит, провинция Змея пала, с тоской поняла Рин. Федерация оккупировала более обширную территорию, чем Рин могла представить.

Гесперианцы давно ушли. Федерация вернулась. Чудовища вернулись в свою берлогу.

— А знаешь, что хуже всего? — сказал Алтан. — Мы так близко к дому. К Спиру. Мы на побережье. Прямо у моря. Когда нас впервые сюда привезли, здесь было много камер… Нас поместили в камеру с окном, выходящим на море. Я видел созвездия. Каждую ночь. Видел звезду Феникса и думал, что если сбегу, то сумею уплыть домой.

Рин представила запертого здесь четырехлетнего Алтана, который смотрит на ночное небо, а рядом расчленяют его привязанных друзей. Ей хотелось прикоснуться к нему, но как бы она ни пыталась вырваться, Рин не могла пошевелиться.

— Алтан…

— Я думал, кто-нибудь нас вытащит, — продолжил он, и Рин поняла, что он говорит не с ней. Он как будто вспоминал кошмарный сон, пересказывая его в пустоту. — Даже когда убили остальных, я думал, что, может быть… Может быть, родители все-таки за мной придут. Но когда меня освободили войска Гесперии, то сказали, что я не могу вернуться. Сказали, что на острове остались только кости и пепел.

Он замолчал.

Рин не находила слов. Ей казалось, нужно что-то сказать, чтобы его взбодрить, переключить внимание на поиски способа отсюда выбраться, но в голову приходили только какие-то глупости. Разве возможно его утешить?

— Вы очнулись! Отлично!

Ее размышления прервал высокий и зычный голос. Говорящий находился за ее спиной, вне поля зрения. Рин дернулась в путах до рези в глазах.

— Ох, простите, конечно же, вы меня не видите.

Человек встал прямо над ней. Он был седовласым и очень худым, в халате доктора. Его борода была аккуратно подстрижена и торчала острым кончиком на пару пальцев ниже подбородка. Темные глаза светились умом.

— Так лучше? — Он добродушно улыбнулся, словно приветствуя старого друга. — Я Эйимчи Широ, главный врач этого лагеря. Можете называть меня доктор Широ.

Он говорил по-никански, а не на мугенском. У него был довольно чопорный синегардский акцент, как будто он выучил язык лет пятьдесят назад. А тон — неестественно бодрым.

Рин не ответила, доктор пожал плечами и повернулся к другому столу.

— Алтан! — сказал он. — Вот уж не думал, что ты вернешься. Какой приятный сюрприз! Я поверить не мог, когда мне сказали. «Доктор Широ, мы нашли спирца!» — сказали они. А я ответил: «Да вы, верно, шутите! Спирцев больше нет!»

Широ негромко хохотнул.

Рин дернулась, чтобы увидеть лицо Алтана. Его глаза были открыты, но он смотрел в потолок, а не на Широ.

— Ну и напугал же ты их, — бодро продолжил Широ. — Знаешь, как тебя назвали? Никанским чудовищем. Воплощением Феникса. Мои соотечественники любят преувеличивать, а никанских шаманов они любят еще больше. Ты же легенда! Ты такой особенный! Почему же ты так угрюм?

Алтан молчал.

Широ, похоже, немного сдулся, но потом ухмыльнулся и похлопал Алтана по щеке.

— Ну конечно. Ты, наверное, устал. Не волнуйся. Сейчас мы это исправим. У меня тут есть кое-что…

Радостно напевая, он поспешил в угол комнаты. Покопался на полках, перебирая разные склянки и инструменты. Рин услышала хлопок, а потом звук, с каким загорается свеча. Она не видела, чем занят Широ, пока он не вернулся к Алтану.

— Скучал по мне? — спросил он.

Алтан промолчал.

— Хм. — Широ поднял над лицом Алтана шприц и пощелкал по стеклу, чтобы они увидели жидкость внутри. — Скучал по этому?

Алтан выпучил глаза.

Широ мягко обхватил запястье Алтана, почти с материнской нежностью. Опытные пальцы нащупали вену. Другой рукой Широ поднес к руке Алтана иглу и надавил.

И лишь тогда Алтан закричал.

— Хватит! — завизжала Рин. С уголков ее губ брызнула слюна. — Прекратите!

Широ отложил пустой шприц и подскочил к ней.

— Милочка! Успокойся! Тише! Тише! С ним все будет хорошо.

— Вы его убиваете!

Она исступленно дергалась, пытаясь освободиться, но путы держались крепко.

Из ее глаз брызнули слезы. Широ педантично вытер их, держа пальцы подальше от скрежещущих зубов.

— Убиваю? Не драматизируй. Я лишь дал ему любимое снадобье. — Широ постучал по виску и подмигнул Рин. — Ты же знаешь, он его обожает. Ты ведь улетала вместе с ним, да? Этот наркотик ему не в новинку. Через несколько минут он придет в себя.

Оба посмотрели на Алтана. Его дыхание стало ровным, но он явно не пришел в себя.

— Зачем вы это делаете? — задыхаясь, спросила Рин.

Она думала, что видела все жестокости Федерации. Она видела Голин-Ниис. Видела результаты мугенских экспериментов. Но заглянув злу в глаза, наблюдая, как Широ причиняет Алтану такую боль и улыбается… Рин не могла этого понять.

— Чего вам от нас надо?

Широ вздохнул.

— Разве это не очевидно? — Он похлопал ее по щеке. — Знания. Наша работа на десятилетия ускорит медицинские технологии. Когда еще мы могли бы получить такой шанс? Нескончаемые поставки трупов! Безграничные возможности для экспериментов! Я могу ответить на любой вопрос о человеческом теле! Могу найти способы, как предотвратить смерть!

Рин пораженно вытаращила глаза.

— Вы потрошите мой народ!

— Твой народ? — фыркнул Широ. — Не прибедняйся. Ты не имеешь ничего общего с жалкими никанцами. Спирцы просто изумительны. Сделаны из крепкого материала. — Широ с нежностью отбросил прядь волос с потного лба Алтана. — Такая прекрасная кожа. Завораживающие глаза. Императрица не знала, чем обладает.

Он прижал два пальца к шее Рин, нащупывая пульс. Она проглотила подступившую к горлу рвоту.

— Не окажешь ли любезность? — мягко произнес Широ. — Покажи мне огонь. Я знаю, ты можешь.

— Что?!

— Вы, спирцы, особенные, — доверительно сообщил Широ, его голос звучал тише и с хрипотцой. Он говорил как с возлюбленной или ребенком. — Такие сильные. Такие уникальные. Говорят, вы богоизбранный народ. Что делает вас такими?

«Ненависть, — подумала Рин. — Ненависть и страдания, причиненные людьми вроде тебя».

— В моей стране никогда не было шаманов, — признался Широ. — Как думаешь, почему?

— Потому что богам отвратительны подобные отбросы, — выплюнула Рин.

Широ всплеснул руками, словно отмахнул оскорбление в сторону. Наверное, он уже слышал столько никанских ругательств, что теперь они ничего для него не значили.

— Поступим так, — сказал он. — Я прошу показать мне путь к богам. Каждый раз, когда ты откажешься, я буду делать ему новую инъекцию наркотика. Ты знаешь, что он чувствует.

Алтан издал низкий гортанный звук. Все его тело напряглось в судорогах.

Широ пробормотал что-то ему в ухо и погладил по лбу, как утешающая дитя мать.

Тянулись часы. Широ снова и снова задавал Рин вопросы про шаманизм, но она была как кремень. Она не откроет тайны Пантеона. Не вложит в руки Мугена еще одно оружие.

Вместо этого она ругалась и плевалась, обзывала его чудовищем, всеми злобными существами, какие только приходили в голову. Цзима не учила их ругаться по-мугенски, но Широ ухватил суть.

— Да брось, — отмахнулся Широ. — Как будто ты раньше ничего такого не видела.

Рин умолкла. С ее губ капала слюна.

— Не знаю, о чем вы.

Широ прикоснулся пальцами к шее Алтана, нащупывая пульс, поднял его веки и поморщился, словно получил подтверждение догадкам.

— Удивительная стойкость. Нечеловеческая. Он годами курил опиум.

— Потому что вы его таким сделали, — выкрикнула Рин.

— А потом? Когда его освободили? — спросил Широ тоном разочарованного учителя. — Заполучить последнего спирца и не попытаться отучить его от наркотиков? Это же очевидно, его годами пичкали наркотиками. Умно! Ох, не смотри на меня так. Федерация не первая начала использовать опиум для контроля населения. Выдумали этот способ никанцы.

— О чем это вы?

— А вам об этом не рассказывали? — развеселился Широ. — Ну конечно. Конечно же не рассказывали. Никан предпочитает замалчивать все неудобные сведения о своем прошлом.

Он пересек комнату и навис над Рин.

— Каким образом, по-твоему, Красный император держал спирцев в узде? Подумай головой, милочка. Когда Спир потерял независимость, Красный император послал на остров сундуки с опиумом в качестве подношения. Подарок от колонизатора даннику. Это было сделано не случайно. Прежде спирцы лишь жевали на церемониях кору местного дерева. Они привыкли к мягким галлюциногенам, и для них опиум был как древесный спирт. Попробовав его, они тут же пристрастились. Они пошли бы на что угодно, лишь бы раздобыть еще. Они были такими же рабами опиума, как и рабами императора.

У Рин помутилось в голове. Она не находила ответа.

Ей хотелось назвать Широ лжецом. Хотелось крикнуть ему, чтобы заткнулся. Но его слова имели смысл.

Еще какой.

— Видишь, наши страны не так уж отличаются, — самодовольно заявил Широ. — Разница только в том, что мы преклоняемся перед шаманами, хотим учиться у них, а ваша империя панически боится их силы. Императрица эксплуатирует вас, а потом заставляет уничтожать друг друга. Я же тебя освобожу. Дам возможность призывать бога, как тебе никогда не позволяли раньше.

— Если вы меня освободите, — огрызнулась она, — я первым делом сожгу вас заживо.

Связь с Фениксом оставалась ее последним преимуществом. Федерация разграбила и сожгла ее страну. Федерация разрушила ее школу и убила друзей. К этой минуте наверняка сровняла с землей ее родной город. Лишь Пантеон остался священным, только к нему у Мугена не было доступа.

Пусть Рин пытают, связывают, избивают и морят голодом, но разум все равно будет принадлежать ей. Бог будет принадлежать только ей. Она скорее умрет, чем выдаст путь.

В конце концов Широ это надоело. Он вызвал охранников, чтобы отволокли пленных в камеру.

— Увидимся завтра, — весело объявил он. — И попробуем снова.

Когда охранники выводили Рин, она плюнула в Широ. Еще один охранник взвалил на плечо Алтана, словно тушу животного.

Рин приковали к стене за ногу, а потом дверь камеры захлопнулась. Рядом стонал и дергался Алтан, что-то неразборчиво бормотал. Положив голову на колени, Рин несла печальную вахту у павшего командира.

Алтан не приходил в себя несколько часов. Много раз он вскрикивал, говорил что-то по-спирски, но Рин не понимала этот язык.

Потом он промычал ее имя:

— Рин.

— Я здесь, — отозвалась она и погладила его по лбу.

— Тебя пытали? — спросил Алтан.

Она подавила рыдание.

— Нет. Нет… Он хотел, чтобы я ему рассказала, научила, как войти в Пантеон. Но я не стала, и тогда он сказал, что будет мучить тебя…

— Наркотик не причиняет боль, больно становится, лишь когда его действие кончается.

И тогда на нее накатило жуткое понимание.

Алтан не услаждал себя, куря опиум. Нет. Только куря опиум, он не испытывал боли. Всю жизнь его терзала боль, всегда заставляя искать новой дозы.

Рин никогда не понимала, насколько тяжело быть Алтаном Тренсином, жить в путах яростного бога, постоянно требующего разрушений, а в это же время равнодушное божество-наркотик шептал в крови обещания.

Вот почему спирцы так легко подсаживались на опиум, поняла Рин. Они использовали наркотик не для того, чтобы вызывать огонь. Просто для некоторых это был единственный способ сбежать от ужасного бога.

В глубине души она давно это знала, подозревала с тех самых пор, когда выяснила, что Алтану не нужны наркотики, как остальным цыке, когда увидела, что глаза у него всегда ярко-алые, как цветы мака.

Алтана нужно было давным-давно запереть в Чулуу-Корихе.

Но Рин не хотела в это верить, ей не хотелось думать, что командир безумен.

Ведь кто она без Алтана?

В последующие часы, когда наркотик покидал его кровь, Алтан страдал. Он потел. Извивался. Так бился в судорогах, что Рин пришлось держать его, чтобы он не поранился. Он кричал. Умолял Широ вернуться. Умолял Рин помочь ему умереть.

— Тебе нельзя умирать, — запаниковала она. — Мы должны отсюда выбраться. Должны выбраться.

Его взгляд был пустым, взглядом побежденного.

— Сопротивление означает муки, Рин. Отсюда не выбраться. Здесь нет будущего. Самое большее, на что можно надеяться, это что Широ устанет и подарит безболезненную смерть.

И тогда Рин чуть это не сделала.

Ей хотелось прекратить его страдания. Она не могла смотреть, как он мучается, не могла видеть, что человек, которым она восхищалась с первого взгляда, стал таким.

Рин опустилась на колени перед его неподвижным телом и обхватила за шею. Ей нужно было лишь нажать сильнее. Выдавить воздух из его горла. Выпустить жизнь с последним вдохом.

Он бы даже не почувствовал. Он почти ничего больше не чувствовал.

Даже когда ее пальцы обхватили шею Алтана, он не сопротивлялся. Он хотел, чтобы все закончилось.

Один раз она уже это сделала. Убила его подобие в обличье чимея.

Но тогда Алтан боролся. Тогда он был опасен. А сейчас — нет, он был лишь трагическим и ясным свидетельством того, что все герои неизбежно ее подводят.

Оказалось, что Алтан Тренсин не такой уж непобедимый.

Он хорошо умел выполнять приказы. Ему велели прыгать — и он взлетал. Велели драться — и он уничтожал все вокруг.

Но без цели и командующего Алтан был сломлен.

Пальцы Рин напряглись, она задрожала и резко оттолкнула обмякшее тело.

— Как поживают мои дорогие спирцы? Готовы к новой встрече?

У камеры стоял радостно улыбающийся Широ. Он пришел со стороны лаборатории на противоположном конце коридора, в руках он нес несколько круглых металлических контейнеров.

Рин и Алтан не ответили.

— Хотите знать, для чего эти канистры? — спросил Широ все тем же неестественно радостным тоном. — Есть догадки? Дам намек. Это оружие.

Рин хмуро взглянула на доктора. Алтан уставился в пол.

— Это чума, дети мои, — продолжил Широ как ни в чем не бывало. — Вы же знаете, что это? Сначала потечет из носа, потом на руках, ногах и в паху вздуются большие язвы… Вы умрете либо от боли, когда они вскроются, либо от отравы в крови. От чумы умирают долго. Но это было в прежние времена. В Никане давно уже нет чумы, верно?

Широ постучал по металлическим контейнерам.

— Нам понадобилась куча времени, чтобы выяснить, как она распространяется. С помощью блох, можете себе представить? Блохи, живущие на крысах, разносят частички чумы повсюду, к чему прикасаются. Конечно, когда мы знаем пути распространения, остался лишь один шаг до превращения чумы в оружие. Разумеется, нельзя использовать оружие бесконтрольно, ведь мы планируем однажды заселить вашу страну, но если выпустить чуму в густонаселенном регионе и верно рассчитать критическую массу… Что ж, тогда война закончится быстрее, чем мы планировали, правда?

Широ подался вперед, прислонив голову к решетке.

— Вам больше не за что сражаться, — тихо сказал он. — Вашей страны больше нет. Зачем хранить молчание? Вы можете с легкостью покинуть это место. Мне нужно только сотрудничество. Скажите, как вызывать огонь.

— Скорее я умру, — ответила Рин.

— Что вы защищаете? — спросил Широ. — Вы ничего не должны Никану. Кто вы для никанцев? Всего лишь спирцы, верно? Уроды и отверженные!

Рин встала.

— Мы сражаемся за императрицу, — сказала она. — Я останусь солдатом ополчения до самой смерти.

— За императрицу? — озадаченно переспросил Широ. — Вы что, еще не поняли?

— Что не поняли? — рявкнула Рин, несмотря на то что Алтан одними губами произнес «не надо».

Но она заглотила наживку, поддалась на провокацию доктора, и, судя по тому, как загорелись его глаза, Широ ждал этого момента.

— Вы когда-нибудь задавались вопросом, откуда мы узнали, что вас нужно искать в Чулуу-Корихе? — спросил Широ. — Кто снабдил нас нужными сведениями? Кто тот единственный человек, который знал о чудесной горе?

Рин уставилась на него с открытым ртом, и истина сложилась в ее мозгу по кусочкам. Она видела, что Алтан тоже догадался. Его глаза широко открылись, когда он пришел к тем же выводам.

— Нет, — сказал Алтан. — Это ложь.

— Ваша драгоценная императрица вас предала, — с наслаждением заявил Широ. — Вы были товаром.

— Это невозможно, — ответил Алтан. — Мы служили ей. Убивали ради нее.

— Императрица вас сдала, весь ваш драгоценный отряд шаманов. Вас продали, дорогие спирцы, как продали Спир. Как продали всю империю.

— Вранье!

Алтан прыгнул к решетке. По его телу струилось пламя, огненные щупальца почти добрались до охранников. Алтан кричал, и огонь разрастался, и, хотя металл не плавился, Рин показалось, что прутья решетки гнутся.

Широ выкрикнул приказ на мугенском.

К камере поспешили три охранника. Пока один отпирал дверь, второй выплеснул на Алтана ведро воды. Как только Алтан намок, третий заломил ему руки на затылке, а первый вонзил в шею иглу. Алтан дернулся и осел на пол.

Охранники повернулись к Рин.

Ей показалось, что Широ крикнул: «Нет, ее не надо», и тут в ее шею тоже вонзилась игла.

Это не имело ничего общего с проглоченными маковыми зернами.

После маковых зерен ей приходилось прилагать усилия, чтобы очистить разум. Нужно было сознательно сосредоточиться, чтобы подняться в Пантеон.

Героин не был таким слабым. Он вытолкнул Рин из собственного тела, так что ей пришлось искать убежище в мире духов.

И тогда она со злорадством поняла, что в попытке ее усыпить охранники Широ выпустили ее на свободу.

В другой реальности она обнаружила и Алтана. Рин его чувствовала. Она узнавала его следы, как узнавала собственные.

Рин не всегда знала его настоящего. Она любила ту версию, которую создала в своем воображении. Она восхищалась Алтаном. Он был ее кумиром. Она преклонялась перед его образом, перед неуязвимым Алтаном.

Но теперь она знала правду, знала настоящего Алтана, его уязвимость и его боль… И все равно его любила.

Она стала его отражением, переделала себя по его подобию, стала спиркой, как и он. Она скопировала его жестокость, его ненависть — и его уязвимость. Рин знала его, наконец-то знала, и потому нашла.

«Алтан?»

«Рин».

Рин чувствовала его рядом — ауру с острыми краями и глубокой раной, и все же его присутствие успокаивало.

Алтан появился перед ней, словно стоял с другой стороны большого поля. Он шел, точнее, парил к ней. В этом мире не существовало пространства и расстояний, но разуму проще было ориентироваться, воображая их.

Рин не видела боли в глазах Алтана. Она ее чувствовала. Алтан не спрятал душу, как делал Чахан, он был открытой книгой, и Рин читала ее. Похоже, Алтан сам предлагал ей прочесть и понять.

Она поняла. Поняла его боль и страдания, поняла, почему он хотел лишь одного — умереть.

Но она не могла этого вынести.

Рин уже очень давно не могла позволить себе такую роскошь, как страх. Ей много раз хотелось сдаться. Так было бы проще. И безболезненно.

Но через все испытания она пронесла то, что помогало бороться — гнев. И Рин знала — она не умрет вот так. Не умрет, не отомстив.

— Они уничтожили наш народ, — сказала она. — И продали нас. После Теарцы Спир оказался пешкой в политических играх империи. Мы были просто расходным материалом. Инструментом. Разве это не вызывает у тебя ярость?

— Я устал от ярости, — отозвался Алтан. — Мне надоело обнаруживать, что я ничего не могу сделать.

— Ты просто слеп. Ты же спирец. У тебя есть сила. И ярость всего спирского народа. Покажи мне, как этим пользоваться. Подари мне эту ярость.

— Ты умрешь.

— Но я умру стоя, — сказала она. — Умру с пламенем в руках и яростью в сердце. Умру, сражаясь за наследие своего народа, а не на столе Широ, одурманенная и бесполезная. Я не умру как трус. И ты тоже. Посмотри на меня, Алтан. Мы не похожи на Цзяна. Мы не похожи на Теарцу.

И тогда Алтан поднял голову.

— Майриннен Теарца, — прошептал он. — Королева, покинувшая свой народ.

— Покинешь ли свой народ и ты? — напирала Рин. — Ты слышал слова Широ. Императрица продала не только нас. Она продала всех цыке. Широ не остановится, пока не запрет в этой преисподней всех шаманов. Кто им поможет, когда тебя не станет? Кто защитит Рамсу? Суни? Чахана?

И она почувствовала, как в Алтане зарождается решимость, проблеск сопротивления.

Этого она и добивалась.

— Феникс — не только бог огня, — сказал он. — Он бог мести. И лишь спирец может получить силу, взращенную веками ненависти. Я много раз к ней прикасался, но никогда не обладал в полной мере. Она тебя поглотит. Сожжет дотла.

— Отдай ее мне, — с жадностью сказала Рин.

— Не могу. Она мне не принадлежит. Эта сила принадлежит спирцам.

— Так отведи меня к ним.

И он отвел.

В мире грез времени не существует. Алтан отвел ее на много столетий назад. В единственное место, где еще существовали их предки, в древние воспоминания.

Алтан вел ее совсем не так, как Чахан. Тот был уверенным проводником, больше знакомым с миром духов, чем с миром живых. Чахан тащил ее за собой, и если бы она не подчинилась, разбил бы ее разум вдребезги. Но Алтан… Алтан не был отдельной от Рин сущностью. Скорее, они составляли две части целого. Две крохотные частички древнего спирского народа, спешащие по миру духов, чтобы воссоединиться с ним.

Снова ощутив время и пространство, Рин поняла, что они сидят у костра. Гремели барабаны, люди пели, и Рин узнала песню, она выучила ее в детстве и удивилась, как могла забыть… Все спирцы учат эту песню еще до того, как им исполнится пять.

Но только не она. Рин не знала эту песню, это были ложные воспоминания, она находилась в разуме спирца, умершего много лет назад. Общая память. Иллюзия.

Таким же был и танец. И мужчина у огня. Он танцевал с ней, кружил по дуге, а потом снова прижимал к теплой груди. Это был не Алтан, но у него было лицо Алтана, и Рин всегда его знала.

Ее никогда не учили танцевать, но она знала все движения.

На ночном небе фонариками сияли звезды. Миллион крохотных костров в темноте. Тысячи островов Спир, тысячи танцев у костра.

Когда-то Цзян сказал, что души умерших возвращаются в бездну. Но не души спирцев. Спирцы не пожелали отказываться от своих иллюзий, отказались забыть материальный мир, потому что шаманы Спира неспособны обрести покой, пока не отомстят.

Она увидела в тени лица. Женщина с грустным лицом, похожая на нее, сидела рядом со стариком в ожерелье в виде полумесяца. Рин всмотрелась в лица, но они расплывались, этих людей она плохо помнила.

— Вот так все и было? — спросила она вслух.

Голоса призраков ответили в унисон. Это был золотой век Спира. Спира до Теарцы. До резни.

Рин хотелось зарыдать, глядя на эту красоту.

Здесь не было безумия. Только костры и танцы.

— Мы могли бы остаться здесь, — сказал Алтан. — Остаться навсегда. Нам не придется возвращаться.

В эту минуту Рин не хотелось ничего иного.

Их тела исчезли бы. Широ забрал бы трупы и препарировал. А потом, отдав себя Фениксу до последней капли, когда их пепел развеют по ветру, они стали бы свободными.

— Да, могли бы, — согласилась Рин. — Могли бы затеряться в прошлом. Но ты ведь никогда так не поступишь, правда?

— Они бы сейчас нас не приняли, — ответил он. — Ты их чувствуешь? Чувствуешь их гнев?

Она чувствовала. Призраки Спира были печальны, но при этом в ярости.

— Вот почему мы так сильны. Мы черпаем силу в веках непрощенных обид. Наша задача, единственная причина для нашего существования, — сделать так, чтобы все эти смерти не были забыты. После нас не будет Спира. Останется лишь память.

Рин казалось, что она понимает источник силы Алтана, но только сейчас осознала его глубину. И вес. На плечи Алтана легло бремя наследия миллионов забытых историей душ, мстительных душ, требующих возмездия.

Призраки Спира затянули печальную песню на языке, который она так и не выучила, но он проникал в каждую косточку. Призраки говорили с ними о вечности. Прошли годы. Или не прошло и секунды. Предки делились с ними знаниями о Спире, которые всегда помнил их народ. Вливали в Рин столетия истории, культуры и религии.

Объясняли ей, что делать.

— Наш бог полон ярости, — сказала похожая на Рин женщина. — Он не допустит несправедливости. Он требует возмездия.

— Ты должна поехать на остров, — сказал старик с подвеской полумесяцем. — Пойти там в храм. Найти Пантеон. Призови Феникса и пробуди древний разлом, на котором стоит Спир. Феникс ответит тебе. Обязательно.

Смуглые лица мужчины и женщины снова расплылись. Призраки Спира запели в унисон, словно одним голосом.

Рин не понимала слов песни, но чувствовала ее смысл. Это была песня о мести. Кошмарная песня. Прекрасная песня.

Призраки благословили Рин, и по сравнению с этим экстаз героина показался касанием птичьего перышка.

Рин наделили колоссальной силой.

Она получила всю силу предков. Частичку каждого спирца, погибшего в тот ужасный день, каждого спирца, когда-либо жившего на нынешнем острове мертвецов.

Они были избранным Фениксом народом. Феникс полыхал яростью, и ярость наполнила Рин до краев.

Она потянулась к Алтану. Они были единым разумом и служили одной цели.

И проложили себе путь обратно в мир живых.

Их глаза открылись одновременно.

Над ними склонился помощник Широ, они снова лежали на столе в лаборатории. Струящийся из них огонь тут же охватил помощника Широ, загорелись его волосы и одежда, и он с воплем отпрянул, превратившись в факел.

Пламя растекалось во все стороны. Оно поглотило химикаты и с треском разлетевшееся стекло. Лизнуло спирт для стерилизации ран, пары тут же вспыхнули. Сосуд с засоленным человеком завибрировал от жара и взорвался, жуткое содержимое выплеснулось на пол. Пары бальзамирующего состава тоже воспламенились, ярко осветив комнату.

Помощник Широ выбежал в коридор, моля о спасении.

Рин дергалась и извивалась. Путы не вынесли такого жара и разорвались. Она упала со стола, поднялась и развернулась в ту самую секунду, когда вбежал Широ с заряженным арбалетом.

Он смещал прицел с Алтана на Рин и обратно.

Рин напряглась, но Широ не выстрелил — то ли по неопытности, то ли не захотел.

— Как прекрасно, — завороженно сказал он.

В его жадных глазах отражался огонь, и они казались алыми, как у спирца.

— Широ! — проревел Алтан.

Когда Алтан шагнул к нему, доктор не пошевелился. Наоборот, опустил арбалет и протянул к Алтану руки, как будто хочет обнять сына.

Алтан схватил мучителя за голову. И сжал ее. Из его рук полилось раскаленное добела пламя, окружив голову доктора ореолом. Пальцы Алтана оставили отпечатки на почерневших висках Широ, а потом прогорел и череп, и пальцы Алтана прошли насквозь. Широ выпучил глаза. Его руки судорожно дергались. Он выронил арбалет.

Алтан сжимал череп Широ ладонями. И голова с влажным шлепком раскололась.

Судороги прекратились.

Алтан отбросил тело и перешагнул через него. Он повернулся к Рин. Его алые глаза горели ярче, чем когда-либо прежде.

— Ну ладно, — сказал он. — А теперь бежим.

Рин подобрала арбалет и последовала за Алтаном наружу.

— Где выход?

— Понятия не имею, — ответил Алтан. — Ищи свет.

Они побежали со всех ног, поворачивая наугад. Исследовательский центр был огромным, гораздо больше, чем представляла Рин. На бегу Рин заметила, что коридор с их камерами был лишь одним из многих в лабиринте. Они миновали пустые казармы, множество операционных столов, склады, заставленные канистрами с газом.

По комплексу звенела тревога, предупреждая солдат.

Наконец они нашли выход — боковую дверь в пустом коридоре. Она была заперта, но Алтан отстранил Рин и выбил дверь. Рин выпрыгнула и помогла перебраться Алтану.

— Сюда!

Патруль Федерации заметил их и бросился наперерез.

Алтан выхватил из рук Рин арбалет и прицелился в солдат. Трое свалились, но остальные перешагнули через тела павших и побежали дальше.

Арбалет щелкнул вхолостую.

— Вот дерьмо, — выругался Алтан.

Патруль приближался.

Рин и Алан оголодали, ослабли и еще не вышли из наркотического дурмана. И все же дрались спина к спине. Они двигались, идеально дополняя друг друга. Даже синхроннее, чем у Рин получилось с Нэчжой, потому что тот мог предугадать ее движения, только наблюдая за ней. Алтан в этом не нуждался, он чуял, как она ударит, потому что они были едины. Две части целого. Спирцы.

Они разделались с отрядом из пяти человек, но тут же увидели эскадрон из двадцати солдат, приближающийся со стороны здания.

— Мы не сумеем перебить всех, — сказал Алтан.

Рин не была так уверена. Но они побежали дальше.

Она разодрала ступню о камни мощеной дороги. Алтан схватил ее за руку и потянул вперед.

Камни сменились песком, а затем досками. Они находились в порту. Рядом с морем.

Всего-то и нужно было — добраться до воды и переплыть узкий пролив. Спир был так близко…

«Ты должна поехать на остров. Пойти там в храм».

Они добежали до края пирса. И остановились.

Ночь была залита огнями факелов.

Казалось, в доках собралась вся армия Федерации — мугенские солдаты за пирсом, мугенские корабли в воде. Сотни кораблей. Тысячи солдат против двоих. Не просто численное преимущество, а несокрушимая сила.

На Рин накатило отчаяние. Она не могла вдохнуть под его весом. Вот так все и закончится. Последняя схватка спирцев.

Алтан не выпустил ее руку. Из его глаз и с губ капала кровь.

— Смотри! — показал он. — Видишь звезду? Это созвездие Феникса.

Рин подняла голову.

— Она будет твоим поводырем, — сказал Алтан. — Спир на юго-восток отсюда. Плыть придется долго.

— О чем это ты? Мы поплывем вместе. Ты сам будешь моим поводырем.

Алтан крепко сжал ее пальцы, а потом отпустил руку.

— Нет, — сказал он. — Я завершу свое задание.

Сердце Рин сжалось от паники.

— Нет!

Она не могла сдержать горячие слезы, но Алтан не смотрел на нее. Он видел только собирающуюся армию.

— Теарца не спасла свой народ, — сказал он. — Я тоже не сумел. Но почти получилось.

— Алтан, прошу тебя…

— Тебе будет тяжело, — продолжил он. — Всю жизнь ты будешь нести груз последствий. Но ты смелая… Самая смелая из тех, кого я знаю.

— Не бросай меня, — взмолилась Рин.

Алтан наклонился и обнял ее лицо ладонями.

На одно удивительное мгновение Рин решила, что он ее поцелует.

Но он не поцеловал. Только прижался лбом ко лбу.

Она закрыла глаза, чувствуя прикосновение его кожи. Запечатлела это ощущение в памяти.

— Ты гораздо сильнее меня, — сказал Алтан.

И отстранился.

Рин яростно помотала головой:

— Нет, это не так, ты мне нужен…

— Кто-то ведь должен уничтожить этот комплекс, Рин.

Он отодвинулся от нее. И вытянув руки вперед, шагнул в сторону флота.

— Нет, — умоляла Рин. — Нет!

Алтан побежал.

Федерация выпустила град стрел.

И в тот же миг Алтан вспыхнул факелом.

Он призвал Феникса, и Феникс явился, охватил его, нежно обнял, вернул его себе.

Алтан превратился в силуэт на фоне света, в тень. Рин показалось, что он обернулся и посмотрел на нее. Показалось, что она видит его улыбку.

Она услышала птичий клекот.

Рин увидела в пламени Майриннен Теарцу. Она рыдала.

Огонь не дает, он только берет и берет.

Рин закричала. Пламя заглушило ее голос.

Из того места, где принес себя в жертву Алтан, поднялся огромный столб пламени.

Волны жара разошлись во все стороны, поглотив солдат Федерации как соломинки. Огонь ударил Рин в живот, и она погрузилась в чернильно-черную воду.

Глава 25

Она плыла много часов. Много дней. Вечность. Рин помнила только начало — удар тела о воду и мысль, что она умрет. Тело не слушалось, а кожу саднило, как будто ее сдирают заживо. Повернув голову, Рин видела горящий исследовательский центр. Прекрасный пожар, алые и золотистые щупальца поднимались в темное небо.

Поначалу Рин плыла так, как ее научили в академии — гребла, почти не вынимая рук из воды. Если ее заметят лучники Федерации, то застрелят, если они и сами еще живы… Потом ее охватила усталость, и Рин просто двигала руками и ногами, чтобы держаться на плаву, позабыв о технике. Гребки стали механическими и бесформенными, она довела их до автоматизма.

От пламени Алтана нагрелась даже вода. Рин как будто погрузилась в ванну или в мягкую перину. Она плыла с мыслью, что было бы приятно утонуть. На морском дне так спокойно. Нет боли. Не будет ни Феникса, ни войны, ничего не будет, лишь тишина… В этих теплых и темных глубинах она не почувствует потери…

Но в память врезался образ Алтана, идущего на смерть, и жег ее лоб сильнее, чем соленая вода открытые раны. Даже из могилы Алтан шептал Рин приказы… Она не знала, слышит ли его голос на самом деле или это галлюцинация. Алтан направлял ее.

Плыви дальше, следуй за крыльями Феникса, не останавливайся, не сдавайся, плыви…

Рин высматривала созвездие Феникса. Юго-восток. Нужно плыть на юго-восток.

Звезды превратились в факелы, факелы стали кострами, и Рин показалось, что она видит своего бога.

— Я тебя чувствую, — сказал Феникс, появившись перед ней. — Чувствую твою жертву, твою боль. Отдай ее мне… Ты так близко, так близко…

Рин протянула к богу дрожащую руку, но потом в голове что-то вспыхнуло — глубинный инстинкт самосохранения.

«Держись от него подальше, — закричала Женщина. — Не приближайся».

«Нет, — решила Рин. — Ты мне не помешаешь. Я иду».

Она бездумно дрейфовала по черной воде, раскинув руки и ноги, чтобы оставаться на поверхности. Рин то погружалась в реальность, то выныривала из нее. Ее душа взлетела. Рин потеряла ориентацию, потеряла цель. Она двигалась туда, куда ее притягивало словно магнитом, она не могла это контролировать.

Ей чудились образы.

Она увидела над горами грозовую тучу, похожую на человека, четыре смерча вместо рук и ног, и когда Рин всмотрелась, на нее воззрились два лазурных пятна с проблеском разума, слишком яркие для естественных, слишком грозные — это мог быть только бог.

Она увидела большую дамбу с четырьмя ущельями. Такого огромного сооружения Рин никогда прежде не видела. Вода хлынула во всех направлениях, затопив равнины. Рин увидела Чахана и Кару, они стояли на возвышенности и смотрели на обломки дамбы, несущиеся в потоке к устью реки.

Рин прикоснулась к ним, и Чахан вскинул голову.

— Алтан? — с надеждой спросил он.

Кара посмотрела на брата.

— Что такое?

Чахан не ответил ей, оглядываясь, словно видит Рин. Но светлые глаза смотрели сквозь нее. Он искал то, чего больше нет.

— Алтан, ты здесь?

Рин пыталась что-то сказать, но не могла произнести ни звука. У нее не было рта. Не было тела. Она в испуге отпрянула, и бездна утянула ее, так что Рин уже не могла вернуться, как ни пыталась.

Она летела от настоящего к прошлому.

Она увидела огромный храм, построенный из камня и крови.

Увидела знакомую женщину, высокую и статную, со смуглой кожей и длинными ногами. На ней была корона из алых перьев и бусы цвета пепла. Она плакала.

— Нет, — сказала Женщина, — я не погублю весь мир ради спасения этого острова.

Феникс взвыл с такой яростью, что Рин задрожала.

— Меня нельзя отвергнуть. Я спалю тех, кто нарушает обещания. А ты… ты нарушила самую главную клятву, — прошипел бог. — Я проклинаю тебя. Не будет тебе покоя.

Женщина закричала и рухнула на колени, схватившись за грудь, словно хотела вырвать собственное сердце. Она полыхала изнутри, как горящие угли, свет струился из ее глаз и рта, а потом кожа покрылась трещинами, и женщина рассыпалась как камень.

Рин бы закричала, но у нее не было рта.

Ее снова утянула бездна, и Феникс повернулся к ней.

Рин летела сквозь время и пространство.

Она увидела локон седых волос, а потом все вокруг застыло.

Страж висел в вакууме, замерев в прыжке, вокруг него была лишь пустота.

— Почему вы нас бросили? — выкрикнула Рин. — Вы могли бы нам помочь. Могли бы спасти.

Цзян резко открыл глаза и увидел ее.

Рин не знала, как долго он ее рассматривал. Взгляд проникал в самую душу. И Рин тоже заглянула в него. И это ее чуть не сломило.

Цзян не был смертным. Он был кем-то древним и очень, очень могущественным. И все же остался ее наставником, тем же хрупким человеком без возраста, которого она знала в обличье человека.

Цзян потянулся к ней и оказался почти вплотную, но пальцы Рин скользнули сквозь него и ощупали только пустоту. С одуряющим ужасом Рин решила, что ее снова унесет дальше. Но Цзян заговорил, и она застыла.

А потом их пальцы встретились, она снова обрела тело и почувствовала, как ладони Цзяна обхватывают ее щеки, почувствовала прикосновение его лба к своему. А потом Цзян схватил ее за плечи и резко тряхнул.

— Очнись, — сказал он. — Ты тонешь.

Она рывком выбралась из воды на горячий песок.

Рин глотнула воздуха, и легкие обожгло, будто она выпила стакан острого соуса. Рин сглотнула, и словно горсть неровных камней процарапала пищевод. Она перекатилась, встала и попробовала сделать шаг.

Под ногой что-то хрустнуло. Рин покачнулась и упала. Она ошеломленно огляделась. Лодыжка в чем-то застряла. Рин дернула ее и подняла ногу.

Из песка показался череп.

Ее нога попала между челюстями мертвеца.

Рин с криком рухнула навзничь. Зрение заволокло черной пеленой. Глаза были открыты, но нормальное зрение не возвращалось. Перед глазами мелькали вспышки яркого света. Пальцы скребли по песку. В нем было полно мелких твердых предметов. Рин вытащила их, поднесла к глазам и прищурилась, пока не вернулось зрение.

Это была не галька.

Повсюду на песке были рассыпаны белые частички. Кости. Повсюду кости.

Она стояла на коленях на огромном кладбище.

Рин так задрожала, что вибрировал песок под ногами. Она согнулась пополам, и ее вывернуло. Желудок сжимался с такой силой, что с каждым рвотным позывом в нее словно вонзали нож.

«Уйди с линии прицела».

Это голос Алтана в ее голове или собственные мысли? Тон был резким и звучал как приказ. Она подчинилась.

«На белом песке тебя хорошо видно. Укройся в лесу».

Она ползла по песку, и каждый раз, когда пальцы наталкивались на череп, накатывала тошнота. Рин содрогалась от рыданий без слез, она была слишком обезвожена для плача.

«Иди к храму. Ты найдешь путь. Все пути ведут к храму».

Пути? Какие пути? Если здесь и существовали тропы, остров давно их поглотил. Рин стояла на коленях, тупо вглядываясь сквозь листву.

«Смотри внимательней».

Она ползла вдоль деревьев на четвереньках, пытаясь отыскать намек на тропу. Пальцы наткнулись на плоский камень размером с голову, едва заметный сквозь завесу травы. Потом еще один. И еще.

Рин встала и побрела по тропе, хватаясь за деревья. Камни были твердыми и неровными, она порезала ступни и оставляла за собой кровавые следы.

В голове шумело, Рин так долго не ела и не пила, что почти не ощущала собственного тела. Она видела, а может, воображала гротескных животных, несуществующих животных. Двухголовых птиц. Грызунов с несколькими хвостами. Тысячеглазых пауков.

Рин брела по тропе дальше, и ей уже казалось, что она обошла весь остров. Все пути ведут к храму, сказали ей предки. Но выйдя на поляну, Рин обнаружила на песке лишь руины. Разбитые камни с вырезанными надписями, которые она не могла прочитать, каменный вход, ведущий в пустоту.

Федерация уничтожила этот храм двадцать лет назад. Наверное, мугенцы сделали это сразу же, как только перерезали спирцев. Они непременно должны были разрушить место для молитв. Снести источник силы, стереть его с лица земли, чтобы никто на Спире не попросил помощи у Феникса.

Рин обошла руины в поисках двери или чего-то похожего на алтарь, но ничего не обнаружила. Пусто.

Она опустилась на песок, не в силах двигаться. Нет. Только не это. После всего, через что пришлось пройти. Она уже почти расплакалась, но тут почувствовала, что песок скользит под ее пальцами. Куда-то проваливается.

Она резко засмеялась. Засмеялась до боли в легких. Рин откатилась на бок и схватилась за живот с радостным криком.

Храм находился под землей.

Из сухой ветки Рин смастерила факел и подняла его перед собой, спускаясь по лестнице храма. Спускалась она долго. Воздух стал сухим и холодным. Рин завернула за угол и поняла, что больше не видит солнечного света. Стало трудно дышать.

Она вспомнила про Чулуу-Корих, и голова поплыла. Рин пришлось прислониться к камню и сделать несколько судорожных вдохов, прежде чем отступила паника. Это не тюрьма в камне. Рин не покидает бога. Нет, она к нему приближается.

Внутри стояла полная тишина. Рин не слышала ни океана, ни шелеста ветра, ни шорохов животных. Но как бы ни было здесь тихо, храм был полной противоположностью Чулуу-Кориху. Эта тишина вдохновляла, помогала сосредоточиться. Рин почти видела путь наверх, словно дорога к богам была столь же материальна, как пыль под ногами.

Стена образовывала круг, в точности как в Пантеоне, но Рин увидела только один постамент.

Спирцам нужен был лишь один.

Это был храм Феникса. Его образ был высечен в камне дальней стены, барельеф втрое больше ее роста. Птичья голова в профиль. Огромные и безумные глаза. И как только Рин заглянула в эти глаза, ее охватил страх. Феникс выглядел рассерженным. Он выглядел живым.

Рин невольно потянулась к поясу, но у нее не было маковых зерен. Она поняла, что в них и нет необходимости, как не нужны они были Алтану. Внутри храма она уже на полпути к богам. Рин вошла в транс, просто заглянув в яростные глаза Феникса.

Ее душа взлетела вверх, но вдруг остановилась.

Увидев Женщину, на этот раз Рин заговорила первой.

— Не начинай, — сказала Рин. — Ты меня не остановишь. Ты знаешь, что мне нужно.

— Я предупрежу тебя лишь еще один раз, — отозвался призрак Майриннен Теарцы. — Не отдавай себя Фениксу.

— Заткнись и пропусти меня.

Рин была голодна, ее мучила жажда, и у нее не было времени выслушивать предупреждения.

Теарца прикоснулась к ее щеке. На ее лице было написано отчаяние.

— Отдать душу Фениксу — все равно что попасть в ад. Он тебя поглотит. Ты будешь гореть вечно.

— Я уже в аду, — резко ответила Рин. — И мне плевать.

Лицо Теарцы перекосилось от печали.

— Кровь от моей крови. Дочь моя. Не ступай на этот путь.

— Я не хочу идти по твоим стопам. Ты ничего не сделала. Ты слишком испугалась, чтобы сделать то, что должно. Продала свой народ. И все из трусости.

— Не из трусости, — возразила Теарца. — Я действовала из высоких побуждений.

— Ты действовала эгоистично! — выкрикнула Рин. — Если бы ты не отдала Спир, возможно, наш народ уцелел бы!

— Если бы я не отдала Спир, Феникс сжег бы все вокруг. В молодости я думала, что готова на это пойти. Я была на твоем месте. Пришла в этот храм и молилась нашему богу. И Феникс пришел ко мне, как и к тебе, потому что я была избранной правительницей. Но осознав, что я собираюсь совершить, я навлекла на себя пламя. Я сожгла свое тело, свою силу и Спир в надежде на свободу. Я отдала свою страну Красному императору. И сохранила в ней мир.

— Разве смерть и рабство — это мир? — выплюнула Рин. — Я потеряла друзей и свою страну. Потеряла все, что мне дорого. Мне не нужен мир, мне нужно возмездие.

— Месть лишь принесет тебе боль.

— Откуда ты знаешь? Думаешь, ты принесла мир? Ты превратила свой народ в рабов. Ты позволила Красному императору эксплуатировать его и унижать целое тысячелетие. Ты избрала для Спира путь, который привел к многовековым мукам. Если бы ты не была такой жалкой трусихой, мне не пришлось бы сейчас это делать. И Алтан был бы еще жив.

Глаза Майриннен Теарцы вспыхнули красным, но Рин успела первой. Между ними встала стена огня. Дух Теарцы растворился в пламени.

А потом Рин предстала перед богом.

Вблизи Феникс выглядел гораздо более грозным, но вместе с тем и прекрасным. Он расправил огромные крылья за спиной Рин. Они коснулись обеих стен. Феникс наклонил голову набок и уставился на Рин янтарными глазами. В этих глазах отражались взлеты и падения многих цивилизаций. Рин видела, как встают города, а потом сгорают и рассыпаются в прах.

— Я уже долго тебя жду, — сказал бог.

— Я бы пришла раньше, — ответила Рин, — но меня предостерегали. Мой наставник…

— Твой наставник — трус. В отличие от твоего командира.

— Ты знаешь, что сделал Алтан, — прошептала Рин. — Теперь он навеки твой.

— Мальчишка никогда не смог бы сделать то, на что способна ты, — сказал Феникс. — Он был сломлен и телом и душой. Он был трусом.

— Но он призвал тебя…

— И я откликнулся. И дал ему то, чего он желал.

Алтан победил. В смерти он достиг того, чего не сумел при жизни, потому что Алтан, как подозревала Рин, устал жить. Он не мог вынести бремени затянувшейся мести, которую требовал Феникс, и потому искал мученической смерти и добился ее.

Но жить дальше — гораздо труднее.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил Феникс.

— Я хочу покончить с Федерацией.

— Каким образом?

Рин сердито посмотрела на бога. Феникс играл с ней, заставляя озвучить свои требования, рассказать в подробностях, какие ужасы она собирается совершить.

Рин выдавила из души последние остатки человечности и отдалась ненависти. Ненавидеть так легко. Ненависть заполняла пустоту внутри. Позволяла снова что-то чувствовать. Это было так приятно.

— Полная победа, — сказала она. — Ты же этого хочешь, верно?

— Я? — развеселился Феникс. — Боги ничего не хотят. Боги просто существуют. Мы ничего не можем с собой поделать, мы просто природная стихия. Люди сами навлекают на себя беды, а обвиняют в этом нас. Все катастрофы — дело рук человеческих. Мы ни к чему вас не принуждаем. Мы всегда только помогали.

— Это моя судьба, — убежденно сказала Рин. — Я последняя из спирцев. Мне придется это сделать. Так предначертано.

— Ничто не предначертано, — отозвался Феникс. — Люди вечно думают, что их судьба предопределена — для трагедий или величия. Судьба — это миф. Всего лишь миф. Боги ничего не предопределяют. Выбор всегда за вами. Ты выбрала сама. Сама решила сдать экзамен. Сама решила приехать в Синегард. Сама выбрала Наследие, решила изучать пути богов и пошла за своим командиром, несмотря на предупреждения наставника. На каждой развилке тебе давали выбор, давали пути к отступлению. Но ты выбрала дорогу, которая привела тебя сюда. Ты стоишь передо мной на коленях в этом храме лишь потому, что хотела этого. И ты знаешь, что если попросишь, я навлеку на мир нечто ужасное. Я уничтожу остров Муген в точности так же, как уничтожили Спир. Из-за твоего решения многие умрут.

— Но многие и выживут, — возразила Рин, хотя и не была в этом уверена.

Но даже если она ошибается, ей хотелось сделать ставку. Она знала, что несет полную ответственность за предстоящие убийства, и будет нести ее всю оставшуюся жизнь.

Но оно того стоило.

Возмездие этого стоит. Таково наказание богов за то, что сделала Федерация с ее народом. Такова справедливость.

— Они не люди, — прошептала Рин. — Они животные. Я хочу, чтобы ты их сжег. Всех до единого.

— И что ты дашь мне взамен? — спросил Феникс. — Цена за то, чтобы изменить саму ткань мироздания, велика.

А чего хочет бог, в особенности Феникс? Чего хотят боги?

— Я буду поклоняться тебе, — ответила она. — Дам тебе нескончаемый поток крови.

Феникс наклонил голову. Его желание было таким же явственным и сильным, как и ее ненависть. Феникс ничего не мог с собой поделать, он стремился разрушать и нуждался в собственном воплощении. Рин могла стать этим воплощением.

«Не делай этого!» — взмолился призрак Майриннен Теарцы.

— Сделай это, — прошептала Рин.

— Как пожелаешь, — отозвался Феникс.

И в храм тут же ворвался поток чистого воздуха, заполнив ее легкие.

И она загорелась. Боль была страшной. Рин не успела даже набрать воздуха. На нее вдруг обрушилась огненная стена, бросив на колени, а потом и на пол.

Рин корчилась в судорогах, царапая ногтями пол в попытке хоть за что-нибудь уцепиться, чтобы справиться с болью. Но боль накатывала волнами, все сильнее и сильнее. Рин хотелось закричать, но горло сжалось и не пропускало воздух.

Казалось, это длилось целую вечность. Рин рыдала и стонала, молча молила невозмутимого бога, чья тень нависла над ней… Что угодно, даже смерть, только не эти муки, ей хотелось лишь одного — чтобы это прекратилось.

Но смерть не пришла, Рин не умерла и даже не поранилась, ее тело осталось прежним, несмотря на пожиравший ее огонь… Нет, она осталась невредимой, только выгорело что-то внутри. Что-то исчезло.

А потом Рин с огромной силой дернуло назад. Ее голова откинулась, руки распахнулись. Она стала сосудом. Открытыми вратами без стража. Сила исходила не из нее, а от кошмарного источника с другой стороны врат, Рин лишь выпустила ее в мир. Из нее вспыхнул столб пламени. Огонь заполнил храм, вырвался в ночь, туда, где далеко-далеко за морем спали в кроватках мугенские дети.

Все вокруг полыхало.

Рин не просто изменила ткань мироздания, не просто переписала судьбу. Она порвала мироздание, проделала огромную дыру в реальности и выпустила в нее огонь мстительной ярости бога, которого невозможно сдержать.

Когда-то на этой ткани были записаны жизни миллионов — каждого человека с острова в форме лука. Обычных людей, которые с легким сердцем ложились спать, потому что деяния солдат за узким морем были для них лишь далекой грезой, обещанными императором великими свершениями.

Но в одно мгновение история их жизни оборвалась.

Всего секунду назад эти люди существовали.

И вот их уже не стало.

Потому что ничто не предначертано. Так сказал Феникс, и он же это доказал.

И теперь в огне обугливалось нереализованное будущее миллионов человек, как будто вдруг погасли звезды на небе.

Рин не могла вынести груз своей вины, и потому отключилась от реальности. Она выжгла ту часть своей души, которая сожалела бы о погибших, ведь если она будет сочувствовать им, всем и каждому, ее сердце не выдержит. Она убила стольких, что предпочла забыть об их существовании.

Это были не люди.

Рин предпочла думать о шипении свечного фитиля, когда его тушат мокрыми пальцами. Она думала о прогоревших палочках с благовониями. Думала о мухах, которых раздавила.

Это были не люди.

Смерть одного солдата — трагедия, потому что можно представить его боль. Рин надеялась, что он погиб в муках, представляла его в мельчайших подробностях — что он носил в карманах, его семью, детей, которых он хотел увидеть после войны. Его жизнь составляла целый мир, и его смерть была трагедией.

Но невозможно умножить эту трагедию на многие тысячи. Это не укладывается в голове. Такой масштаб не представить. Рин и не пыталась.

Та ее часть, что была способна об этом думать, больше не существовала.

Это были не люди.

Просто цифры.

Необходимые потери.

Как ей казалось, прошли часы, прежде чем боль отступила. Рин резкими вдохами глотала воздух. Он никогда не был так сладок. Она медленно потянулась и встала, хватаясь за камни.

Она попыталась устоять на ногах. Но стоило ей дотронуться до камня, как из ладоней вспыхивало пламя. Стоило пошевелиться, и разлетались искры. Рин не могла контролировать дар Феникса, не могла удержать силу внутри или выпускать ее маленькими порциями. Поток божественного огня изливался прямо с небес, Рин была лишь проводником. Она едва сама не растворилась в пламени.

Огонь полыхал повсюду — в ее глазах, струился из ноздрей и рта. Горло горело, и Рин открыла рот, чтобы закричать. Оттуда вырывалось пламя, снова и снова, в воздухе повис пылающий шар.

Каким-то образом ей удалось выбраться из храма. И Рин рухнула на песок.

Глава 26

Рин очнулась в очередной незнакомой комнате, от паники она не могла дышать. Только не это. Нет. Ее снова схватили мугенцы и заковали, ее разрежут на куски и выпотрошат как кролика…

Но она вытянула руки, и путы их не удерживали. А когда она попыталась сесть, ничто ей не помешало. Рин не была связана. На груди было лишь тонкое одеяло, а не веревки.

Рин лежала на кровати, а не связанной на операционном столе.

Это всего лишь кровать.

Рин свернулась калачиком, прижав колени к груди, и мягко покачивалась, пока дыхание не замедлилось, тогда Рин смогла спокойно оглядеться.

Комната была маленькой, темной и без окон. Деревянный пол. Деревянный потолок, деревянные стены. Пол слегка раскачивался, как будто мать качает дитя. Поначалу Рин решила, что ей снова ввели наркотик, иначе как объяснить, что комната ритмично качалась, когда Рин лежала неподвижно?

Но через некоторое время она поняла, что находится в море.

Рин осторожно потянулась, и тут же накатила новая волна боли. Рин попробовала снова, и на этот раз боль была слабее. Удивительно, но ни одна кость не была сломана. Рин осталась невредимой, осталась прежней.

Она перекатилась на бок и осторожно поставила голую ступню на прохладный пол. Потом сделала глубокий вдох и попыталась встать, однако ноги тут же подогнулись, и Рин свалилась на кровать. Она никогда раньше не бывала в открытом море. Ее затошнило, и, хотя желудок был пуст, она несколько минут корчилась в рвотных позывах на краю кровати, пока наконец не взяла себя в руки.

Изодранная и грязная одежда пропала. Кто-то одел Рин в чистую черную рубаху, странно знакомую. Рин изучила ткань и поняла, что уже носила такую. Рубаха цыке.

Впервые ей пришло в голову, что она не на враждебной территории.

Надеясь на лучшее вопреки всему, Рин соскользнула с кровати и нашла в себе силы устоять на ногах. Она подошла к двери. Ладонь дрожала, когда Рин положила ее на ручку.

Дверь распахнулась.

По первой же встретившейся лестнице Рин поднялась на деревянную палубу и, увидев над головой бордовое в вечерних сумерках небо, чуть не разрыдалась.

— Она очнулась!

Рин ошеломленно повернула голову. Она узнала голос.

С другого конца палубы ей помахал Рамса. В руках он держал швабру и ведро. Он широко улыбнулся, бросил швабру и побежал к Рин.

Рин настолько не ожидала увидеть Рамсу, что застыла в недоумении. А потом осторожно шагнула к нему, протянув руки. Она так давно не видела цыке, что почти приняла Рамсу за галлюцинацию, жестокую шутку, которой терзает ее Широ.

Но этот мираж все равно был желанным, по крайней мере, ей было за что ухватиться.

Рамса оказался настоящим — он отвел ее руку в сторону и крепко обнял Рин тощими ладонями. Рин прижалась лицом к его плечу, он был настоящим — худощавая фигура, теплая кожа, шрам под глазной повязкой. Он был материален.

Это не сон.

Рамса отодвинулся и, нахмурившись, посмотрел ей в глаза.

— Ну и ну, — сказал он.

— Что такое?

— Твои глаза.

— И что с ними?

— Они в точности как у Алтана.

При звуках этого имени Рин расплакалась.

— Ну будет, будет, — сказал Рамса, неуклюже поглаживая ее по голове. — Все хорошо. Ты спасена.

— Как ты… И где мы? — выдохнула она невнятные вопросы, продолжая рыдать.

— Мы в нескольких километрах от южного побережья, — объяснил Рамса. — Нас направляет Агаша. Похоже, лучше некоторое время держаться подальше от берега. Там сейчас паршиво.

— Мы?.. — повторила Рин, сбившись с дыхания.

Как это возможно?

Рамса кивнул и широко улыбнулся.

— Все здесь. Внизу. Ну, за исключением близнецов, но через несколько дней они к нам присоединятся.

— Но как? — спросила Рин.

Цыке не знали, что произошло в Чулуу-Корихе. И никак не могли знать о том, что было в исследовательском центре. Как они догадались приплыть на Спир?

— Мы ждали на месте встречи, как приказал Алтан, — объяснил Рамса. — Когда вы не появились, мы поняли, что с вами что-то случилось. Юнеген отследил путь солдат Федерации до… до того места. Мы наблюдали, отправили Юнегена разузнать способ, как вас вытащить, но потом… — Рамса запнулся. — В общем, сама знаешь.

— Это все Алтан, — сказала Рин и снова погрузилась в горе.

— Мы видели, — тихо произнес Рамса. — И поняли, что это он.

— Он меня спас.

— Ага.

— Так он точно?.. — спросил Рамса после паузы.

Она снова расплакалась.

— М-да, — протянул Рамса. — Кто-то должен сказать Чахану.

— А где он?

— Неподалеку. Кара прислала с вороном записку, но там сказано лишь, что они возвращаются. Скоро мы с ними встретимся. Она знает, как нас найти.

Рин вскинула голову.

— Как вы нашли меня?

— Копаясь в трупах, — кисло улыбнулся Рамса. — Мы два дня обшаривали завалы в поисках выживших. Безрезультатно. И тогда один твой друг предложил поплыть на остров, там мы на тебя и наткнулись. Ты лежала на куске стекла, Рин. Песок вокруг тебя превратился в чистейшее стекло. Прямо как в сказке.

«Это не сказка», — подумала она. Просто она была такой раскаленной, что расплавила песок. Это не сказка. Это кошмар.

— И долго я была в отключке?

— Почти три дня. Мы положили тебя в каюту капитана.

Три дня? Сколько времени она не ела? Ноги подкосились, и Рин поспешно схватилась за леер. Голова кружилась. Рин повернулась к морю. Морские брызги на лице были такими чудесными. Она на минуту забылась под теплыми солнечными лучами, но потом вспомнила, кто она такая.

— Что я сделала? — едва слышно спросила она.

Улыбка Рамсы растаяла.

Он смотрел неуверенно, как будто пытаясь подобрать слова, но потом из-за спины Рин раздался еще один знакомый голос:

— Мы надеялись услышать это от тебя.

Это был Катай.

Милый, чудесный Катай. Целый и невредимый.

В его глазах Рин заметила жесткость, которую никогда прежде не видела. Он будто постарел на пять лет и стал похож на отца. Как заточенный меч, как закаленный металл.

— Ты цел, — прошептала она.

— Когда вы с Алтаном уехали, я заставил их взять меня с собой, — сказал Катай с кривоватой улыбкой. — Пришлось их убедить.

— И правильно сделал, — отозвался Рамса. — Это он предложил обыскать остров.

— И я был прав, — сказал Катай. — Я никогда не был так рад, что оказался прав. — Он шагнул вперед и крепко обнял Рин. — Ты не бросила искать меня в Голин-Ниисе. И я не мог бросить искать тебя.

Рин хотелось навеки остаться в его объятиях. Хотелось забыть обо всем — забыть о войне, о богах. Чтобы все снова стало просто — лишь знать, что друзья живы, а весь мир не погрузился во тьму.

Но эта радостная иллюзия не могла длиться долго.

Желание знать было сильнее желания забыть. Что сделал Феникс? Чего именно она добилась в храме?

— Я должна знать, что сделала. Сейчас же.

Рамса помялся. Он явно чего-то недоговаривал.

— Почему бы тебе не спуститься вниз? — предложил он, стрельнув взглядом в Катая. — Все остальные в кубрике. Лучше обсудить это вместе.

Рин последовала за ним, но Катай схватил ее за руку и бросил на Рамсу мрачный взгляд.

— Вообще-то я предпочел бы поговорить с ней наедине, — сказал он.

Рамса смущенно посмотрел на Рин, но неуверенно кивнул.

— Конечно. Мы будем ждать внизу, когда ты будешь готова, — сказал он напоследок.

Пока Рамса не удалился, Катай молчал. Рин следила за его лицом, но не могла вычислить, о чем он думает. В чем дело? Почему он не обрадовался сильнее, увидев ее? Она думала, что он сойдет с ума от нетерпения, но Катай молчал.

— Так это правда, — наконец сказал он. — Ты и в самом деле призвала богов.

Он не сводил с нее взгляда. Рин хотелось посмотреться в зеркало и увидеть свои алые глаза.

— В чем дело? О чем ты умалчиваешь?

— Ты правда ничего не знаешь? — прошептал Катай.

Рин в страхе съежилась. Кое-что она могла представить. И не только представить. Но хотела услышать подтверждение.

— Понятия не имею, о чем речь, — сказала она.

— Идем со мной.

Рин последовала за ним через всю палубу.

Он показал на горизонт.

— Там.

Далеко над водой поднялось неестественное облако. Огромный и густой столб пепла, растекающийся над землей как потоп. Похож на грозовую тучу, но он поднимался вверх над темной землей, а не висел в небе. От него расходились волны серого и черного дыма, и столб принимал форму медленно растущего гриба. В лучах заходящего солнца из облака в океан словно выплескивались потоки крови.

Облако выглядело живым, будто из океанских глубин поднялся мстительный дымящийся гигант. Оно было красиво, как императрица, — одновременно и прекрасно и кошмарно. Рин не могла отвести от него взгляда.

— Что это? Что случилось?

— Я не видел, как это произошло, — ответил Катай. — Но почувствовал. Даже за километры от берега. Палуба под ногами задрожала. Корабль тряхнуло, а потом все стихло. Когда мы вышли наружу, небо было чернильным. Пепел на несколько дней заслонил солнце. С тех пор как мы тебя нашли, это первый закат.

У Рин все сжалось внутри. Эта темная земля на горизонте… Это Муген?

— Что это? — едва слышно спросила она. — Что это за облако?

— Пирокластический поток. Облако пепла. Помнишь, на уроках Йима мы изучали древнее извержение вулкана?

Она кивнула.

— Вот что случилось. Тысячелетия остров находился в покое — и вдруг взорвался. Я много дней пытался понять, как это произошло, Рин. Пытался вообразить, что чувствовали люди на острове. Думаю, большинство сгорело прямо в домах. Выжившие продержались еще немного. Весь остров окутали ядовитые пары с расплавленными обломками, — сказал Катай на удивление ровным тоном. — Мы не подобрались бы ближе, даже если бы попытались. Просто задохнулись бы. Корабль сгорел бы от жара еще за километр от земли.

— Так Мугена больше нет? — выдохнула Рин. — Все погибли?

— Если кто-то и выжил, то скоро погибнет. Я много раз это представлял. Складывал кусочки мозаики из того, что мы изучали. Вулкан выбрасывает лавину раскаленного пепла и газов. Они накрыли всю страну. Те, кто не сгорел, задохнулись. А если не задохнулись, то их засыпало обломками. А если и это кого-то не убило, то они просто умрут от голода, потому что на острове больше ничего не растет, пепел полностью уничтожил поля. Когда лава застынет, остров превратится в каменную могилу.

Рин смотрела на столб пепла и наблюдала, как растекается дым, словно от вечно горящей топки.

Федерация Муген превратилась в своего рода версию Чулуу-Кориха. Остров за узким проливом стал каменной горой. А его жители — пленниками, застывшими в движении, только их никогда не пробудят.

Неужели она и впрямь уничтожила остров? Рин не могла в это поверить. Это невозможно. Она не может быть причиной подобного стихийного бедствия. Это ужасное совпадение. Случайность.

Неужели это и впрямь сделала она?

Но она почувствовала момент извержения. Она желала этого. Чувствовала, как прервались жизни всех этих людей. Чувствовала восторг Феникса, утолившего жажду крови.

Силой своего гнева Рин уничтожила целую страну. Она поступила с Мугеном так же, как он поступил со Спиром.

— Остров мертвых находится в опасной близости от облака пепла, — закончил Катай. — Просто чудо, что ты выжила.

— Нет, не чудо, — отозвалась она. — Это воля богов.

Катай явно пытался подобрать слова. Рин наблюдала за ним, по-прежнему ничего не понимая. Почему Катай не обрадовался, увидев ее? Почему выглядел так, будто случилось нечто кошмарное? Она выжила! Она невредима! Она сделала все это, находясь в храме!

— Я должен знать, что ты сделала, — наконец сказал он. — Ты этого хотела?

Рин задрожала, сама не зная почему, и кивнула. Какой теперь смысл лгать Катаю? Какой смысл лгать кому-либо? Все знают, на что она способна. И Рин поняла — она хочет, чтобы они знали.

— Ты этого хотела? — повторил Катай.

— Я же сказала, — прошептала она. — Я обратилась к богу. Сказала ему, чего хочу.

Катай выглядел ошарашенным.

— Ты говоришь… так это твой бог, это он… он тебя заставил?

— Бог меня не заставлял, — сказала Рин. — Боги не делают выбор за нас. Они лишь предлагают свою силу, а мы можем ею воспользоваться. Это сделала я, по собственной воле. — Она запнулась. — И я не сожалею об этом.

С лица Катая отхлынули краски.

— Ты убила тысячи невинных людей.

— Они меня пытали! Они убили Алтана!

— Ты сделала с Мугеном то же, что Федерация сделала со Спиром.

— Они это заслужили!

— Как можно заслужить такое? — воскликнул Катай. — Как, Рин?

Это ее поразило. Почему он так на нее злится? Он представляет, через что ей пришлось пройти?

— Ты не знаешь, что они сделали, — прошептала она. — Не знаешь, что они планировали. Они собирались убить всех никанцев. Им плевать на жизни людей. Они…

— Они чудовища! Я знаю! Я был в Голин-Ниисе! Несколько дней лежал среди трупов! Но ты… — Катай сглотнул, поперхнувшись словами. — Ты стала такой же. Гражданские. Невинные люди. Дети, Рин. Ты сожгла всю страну и ничего не чувствуешь.

— Они были чудовищами! — завопила Рин. — Они не были людьми!

Катай открыл рот, но не произнес ни звука и закрыл его. И когда он наконец заговорил, то чуть не плакал.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, — медленно выговорил он, — что именно так они думали о нас?

Они уставились друг на друга, тяжело дыша. В висках у Рин стучала кровь.

Да как он смеет? Как смеет стоять перед ней вот так и обвинять в жестокости? Он не видел, что творится в лаборатории, не знает, что Широ собирался уничтожить всех никанцев… Не видел, как Алтан вошел в порт и вспыхнул факелом.

Она отомстила за свой народ. Спасла империю. Катай не имеет права ее осуждать. Она ему не позволит.

— Уйди с дороги, — рявкнула она. — Мне нужно к своим.

— Зачем, Рин? — устало выдохнул Катай.

— У нас много дел, — бросила она. — Еще не все закончилось.

— Ты это всерьез? Ты что, не слышала мои слова? С Мугеном покончено! — выкрикнул Катай.

— Дело не в Мугене. Муген — не последний враг.

— О чем это ты?

— Я собираюсь объявить войну императрице.

— Императрице? — опешил Катай.

— Су Дацзы выдала нас Федерации. Вот почему нас нашли, они знали, что мы в Чулуу-Корихе…

— Это безумие, — сказал Катай.

— Но они сами признались! Тот мугенец сказал…

Катай уставился на нее.

— И тебе никогда не приходило в голову, что у них есть причины солгать?

— Только не про это. Они знали, кто мы. Где нас искать. Об этом знала только она. — Дыхание Рин участилось, и вернулась ярость. — Я хочу понять, почему она так поступила. А потом я ей отплачу. Заставлю ее страдать.

— Ты сама-то себя слышишь? Какое имеет значение, кто кого продал? — Катай схватил ее за плечи и встряхнул. — Оглянись вокруг. Посмотри, что творится в мире. Все наши друзья погибли. Нэчжа. Рабан. Ирцзах. Алтан. — При каждом имени Рин вздрагивала, но Катай безжалостно продолжал: — Весь мир лежит в руинах, а ты хочешь воевать?

— Война уже идет. А на троне империи сидит предательница, — упрямо сказала она. — Я хочу ее спалить.

Катай выпустил ее руку, и выражение его лица поразило Рин.

Он смотрел на нее, как на незнакомца. Он ее боялся.

— Не знаю, что с тобой случилось в том храме, но ты больше не Фан Рунин.

Катай оставил ее на палубе в одиночестве. Не стал ее провожать.

Рин увиделась с цыке в камбузе, но не осталась. Она была слишком истощена. Она вернулась в каюту и заперлась.

Она подумала… понадеялась, что появится Катай, но он не пришел. И когда Рин расплакалась, некому было ее утешить. Она задыхалась от слез, уткнувшись в матрас. Она приглушила рыдания в соломе, но потом ей стало плевать, и Рин громко взвыла в ночную темноту.

Бацзы принес к двери поднос с едой. Рин отказалась.

Час спустя вошел Энки и стал уговаривать ее поесть. Она снова отказалась. Он говорил, что Рин не принесет никому пользы, уморив себя голодом.

Она согласилась поесть, если он даст ей опиум.

— Мне это не кажется хорошей идеей, — сказал Энки, глядя на истощенное лицо и спутанные волосы Рин.

— Ты не понял, — отозвалась она. — Мне не нужны зерна. Мне нужна трубка.

— Могу сделать тебе снотворное.

— Мне не нужен сон, — напирала она. — Я хочу притупить все чувства.

Потому что Феникс не оставил ее, когда она выбралась из храма. Феникс говорил с ней даже сейчас, постоянно присутствовал в голове, голодный и яростный. На палубе он пришел в восторг, увидев облако пепла. Он счел это дарами в свою честь.

Рин не могла отделить собственные мысли от желаний Феникса. Если она сопротивлялась ему, то начинала сходить с ума. Она могла лишь принять его и любить.

«Если бы Цзян увидел меня сейчас, — подумала она, — то запер бы в Чулуу-Корихе».

В конце концов, именно там ей и место.

Цзян сказал бы, что замуровать себя — это благородный поступок.

Нет уж, ни за что.

Пока императрица Су Дацзы ходит по земле, Рин никогда не войдет в Чулуу-Корих добровольно. Никогда, пока на свободе Фейлен.

Лишь у нее хватит сил их остановить, потому что теперь она получила такую силу, о которой Алтан мог только мечтать.

Теперь она поняла, что Феникс прав — Алтан был слаб. Как бы он ни пытался, Алтан всегда оставался слабым. Годы взаперти его покалечили. Ярость зарождалась в нем не по его воле, ее навлекли на Алтана — удар за ударом, пытка за пыткой, пока он не начал вести себя как раненый волк, кусая руку обидчика.

Гнев Алтана был сильным, но бесцельным, Алтан служил лишь сосудом для Феникса. У него никогда не было выбора на пути к возмездию. Алтан не мог торговаться с богом, как Рин.

Она не безумна, Рин в этом не сомневалась. Она осталась собой. Она многое потеряла, но по-прежнему в своем уме. Она сама принимает решения. Это она выбрала Феникса. Сама впустила его в свой разум.

Но если Рин хотелось остаться только с собственными мыслями, она не могла ни о чем думать. Если ей хотелось освободиться от кровожадных желаний Феникса, ей нужна была трубка.

Сидя в темноте, Рин размышляла вслух, вдыхая тошнотворно сладкий наркотик.

Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Я стала чудом. Я стала кошмаром.

Богиня она или чудовище?

Возможно, и ни то и ни другое. Или и то и другое разом.

Когда на корабль наконец взошли близнецы, Рин лежала на кровати, свернувшись калачиком. Она даже не знала, что они прибыли, пока они не появились в двери.

— Так ты это сделала, — сказал Чахан.

Рин села. Они застали ее в необычном состоянии — трезвой. Она уже несколько часов не прикасалась к трубке, но лишь потому, что спала.

Кара бросилась к ней и обняла.

Рин тоже обняла ее, распахнув глаза от удивления. Кара всегда была такой необщительной. Такой отстраненной. Рин неуклюже подняла руку, пытаясь решить, стоит ли похлопать Кару по плечу.

Но Кара так же резко отпрянула.

— Ты вся горишь, — сказала она.

— Я не могу от этого избавиться, — призналась Рин. — Теперь он всегда со мной.

Кара мягко прикоснулась к плечу Рин и понимающе, с сочувствием посмотрела на нее.

— Ты была в храме.

— Да. И это облако пепла. Это сделала я.

— Я знаю, — сказала Кара. — Мы это почувствовали.

— Фейлен, — резко сменила тему Рин. — Фейлен сбежал, мы пытались его остановить, но…

— Мы знаем, — отозвался Чахан. — Это мы тоже почувствовали.

Он застыл в дверном проеме. Выглядел он так, словно ему не хватает воздуха.

— Где Алтан? — наконец спросил он.

Рин не ответила. Просто встретилась с ним взглядом.

Чахан прищурился и засопел, как побитый зверь.

— Это невозможно, — тихо сказал он.

— Он погиб, Чахан, — устало сказала Рин. — Смирись. Его больше нет.

— Но я бы это почувствовал. Понял бы, когда он погиб, — настаивал он.

— Мы все так думали, — ровным тоном откликнулась Рин.

— Ты лжешь.

— Зачем мне это? Я там была. Я видела, как это случилось.

Чахан резко вышел и захлопнул за собой дверь.

Кара опустила взгляд на Рин. Она не выглядела рассерженной, как обычно, просто печальной.

— Ты все понимаешь, — сказала Кара.

Конечно, Рин понимала, еще как.

— Чем вы занимались? Что случилось? — наконец спросила Рин.

— Мы выиграли войну на севере, — сказала Кара, сложив руки на коленях. — Мы выполняли приказы.

В последней отчаянной операции Алтана участвовали два отряда. Он повел Рин на юг, чтобы открыть Чулуу-Корих. А на север послал близнецов.

Они устроили наводнение на реке Муруй. Дельта реки, которую видела Рин из мира духов, была дамбой «Четыре ущелья», огромной вереницей плотин, не дающей Мурую затопить четыре ближайшие провинции. Алтан приказал взорвать плотины и отвести реку в прежнее русло, на юг, отрезав тем самым Федерацию от поставок.

Почти такой же план сражения предлагала Рин на уроке Стратегии на первом курсе. Она помнила возражения Венки. Нельзя вот так сломать плотину. Уйдут годы на ее восстановление. Затопит всю дельту реки, а не только долину. Это означает голод. Дизентерию.

Рин подтянула колени к груди.

— Наверное, нет смысла спрашивать, эвакуировали ли вы население.

Кара безрадостно рассмеялась.

— А ты?

Слова Кары прозвучали как удар. Рин не объясняла себе случившееся. Это просто произошло, ей пришлось принять такое решение. Ей пришлось… пришлось…

Ее затрясло.

— Что я наделала, Кара?

До сих пор Рин не осознавала масштаб кошмара. Число погибших, размер катастрофы, которую она устроила, — все это были абстрактные категории, нечто нереальное.

Стоило ли оно того? Достаточное ли это возмездие за Голин-Ниис? За Спир?

Можно ли сравнивать число потерянных жизней? Один геноцид в ответ на другой — уравновесят ли они весы справедливости? И кто она такая, чтобы иметь право делать подобные сравнения?

Рин схватила Кару за руку.

— Что я наделала?

— То же, что и мы, — ответила Кара. — Мы выиграли войну.

— Нет, я убила… — задохнулась Рин. Она просто не могла закончить предложение.

Но Кара внезапно рассердилась.

— Чего ты от меня хочешь? Прощения? Я не могу тебе его дать.

— Я просто…

— Хочешь сравнить число жертв? — бросила Кара. — Хочешь поговорить о том, кто виноват больше? Ты создала извержение, а мы потоп. Целые деревни утонули за один миг. Их снесло потоком. Ты уничтожила врага. Мы убивали никанцев.

Рин могла лишь посмотреть на нее.

Кара вырвала руку.

— И сотри с лица это выражение. Мы сделали свой выбор и выжили, как и наша страна. Оно того стоило.

— Но мы убили…

— Мы победили в войне! — выкрикнула Кара. — Мы отомстили за него, Рин. Он погиб, но мы отомстили.

Рин не ответила, и Кара схватила ее за плечи. Пальцы больно вонзились в кожу.

— Именно это ты должна себе говорить, — с пылом сказала Кара. — Ты должна верить, что это было необходимо. Предотвратило нечто гораздо худшее. Даже если это не так, если мы лжем сами себе. Ты приняла решение. И теперь этого не исправить. Все кончено.

Именно это твердила себе Рин на острове. Именно это она твердила себе, когда разговаривала с Катаем.

А позже, в разгар ночи, когда она не могла заснуть от кошмаров и потянулась к трубке, Рин по совету Кары сказала себе — сделанного не исправить. Но в одном Кара ошибалась.

Еще не все кончено. Не может быть кончено, пока на континенте еще остались войска Федерации, рассеянные на юге, потому что даже Чахан и Кара не могли утопить всех. И теперь у солдат нет правителя, чьим приказам они подчиняются, нет дома, куда они могли бы вернуться, а значит, они стали отчаянными и непредсказуемыми… И опасными.

И где-то на континенте сидела на троне императрица, укрывшись в новой временной столице, а Синегард лежал в руинах из-за войны, которую она навлекла. Может, именно сейчас она узнала о том, что острова в форме лука больше нет. Расстроилась ли она от потери союзников? Или вздохнула с облегчением, избавившись от врагов? А может, уже приписала себе победу, которой не желала, и с ее помощью цементирует свою власть.

Мугена больше нет, но врагов у цыке только прибавилось. И теперь цыке сами по себе, больше не хранят верность короне, которая их продала.

Ничто еще не закончено.

Цыке никогда прежде не поминали своего командира. Смена командования в отряде неизбежно была делом непростым. Раньше командиры цыке либо сходили с ума, и их тащили в Чулуу-Корих против воли, либо погибали на задании и просто не возвращались.

Немногие умерли с честью, как Алтан.

Они попрощались с ним на рассвете. Все собрались на палубе, в строгих черных рубахах. Ритуал не был никанским. Это была спирская церемония.

Кара заговорила от имени остальных. Она вела церемонию, потому что Провидец Чахан отказался. Он просто не мог.

— Спирцы обычно сжигали мертвых, — сказала она. — Они верили, что тела — только временное вместилище. Из праха мы пришли, в прах обратимся. Для спирцев смерть — это не конец, а лишь воссоединение. Алтан оставил нас, чтобы вернуться домой. Алтан вернулся на Спир.

Кара раскинула руки над водой и начала петь, не на спирском, а на ритмичном языке степняков. Ее птицы парили над головами, молчаливо отдавая дань Алтану. Даже ветер затих, как и волны, словно вся вселенная замерла из-за потери Алтана.

Цыке в одинаковых черных рубахах выстроились в шеренгу и молча смотрели на Кару. Рамса крепко прижал руки к тощей груди и ссутулился, словно пытаясь свернуться клубком. Бацзы положил руку ему на плечо.

Рин и Чахан стояли чуть дальше, в стороне от остальных.

Катай не появился.

— Нам нужен его прах, — с горечью сказал Чахан.

— Его прах уже в море, — ответила Рин.

Чахан взглянул на нее. Его глаза покраснели от горя, налились кровью. Бледная кожа так плотно обтягивала скулы, что он выглядел совсем как скелет. Словно не ел много дней. Как будто его унесет первое же дуновение ветра.

Рин гадала, долго ли еще он будет винить ее в смерти Алтана.

— Думаю, он получил, что хотел, — сказал Чахан, мотнув головой в сторону клубов пепла над тем, что осталось от Федерации Муген. — Тренсин все-таки отомстил.

— Нет, не отомстил.

Чахан окаменел.

— Что это значит?

— Муген его не предавал, — ответила Рин. — Не Муген затянул его в горы. Не Муген продал Спир. Это сделала императрица.

— Су Дацзы? — поразился Чахан. — Но зачем? Что она за это получила?

— Не знаю. Но собираюсь выяснить.

— Тенега, — выругался Чахан. Судя по выражению его лица, его только что осенило. Он скрестил руки на груди и что-то пробормотал на своем языке. — Ну конечно!

— Что?

— Ты получила гексаграмму Сеть. Сеть означает ловушку и предательство. Все детали вашего плана лежали прямо перед тобой. Наверное, императрица послала сообщение Федерации в ту минуту, когда Алтан решил отправиться к проклятой горе. Кто-то готов двигаться, но его следы пересекаются. Вы оба с самого начала были пешками в чужой игре.

— Мы не были пешками, — огрызнулась Рин. — И не делай вид, будто ты это предвидел. — Она разозлилась — не на менторский тон Чахана, его рассуждения, будто он все это предвидел и ожидал, будто все время понимал больше, чем Алтан. — Твои гексаграммы обретают смысл только после событий и вовсе не указывают путь. Они совершенно бесполезны.

Чахан застыл.

— Гексаграммы не бесполезны. Я видел форму мироздания. Я понимаю изменчивую природу реальности. Я прочитал множество гексаграмм для командиров цыке…

Рин фыркнула:

— А в тех гексаграммах, что ты прочитал для Алтана, ты видел его смерть?

К ее удивлению, Чахан задрожал.

Рин знала, что несправедливо обвинять Чахана, ведь он уж точно не виноват в смерти Алтана, но ей хотелось выплеснуть чувства, возложить вину на кого-нибудь еще.

Она не могла выносить, когда Чахан делал вид, будто все знал, предвидел трагедию. Потому что это не так. Рин и Алтан поехали в горы вслепую, и Чахан им это позволил.

— Я же говорил, — сказал Чахан. — Гексаграммы не предсказывают будущее. Они показывают мир в текущем состоянии, описывают его движущие силы. Боги Пантеона представляют шестьдесят четыре природные силы, и гексаграммы отражают их вибрации.

— И ни одна из этих вибраций не закричала: «Не ходи на гору, тебя убьют»?

— Я его предупреждал, — тихо ответил Чахан.

— Надо было настаивать, — ядовито произнесла Рин, хотя знала, что и это обвинение несправедливо, ей просто хотелось задеть Чахана. — Мог бы просто сказать ему, что он вот-вот погибнет.

— Все гексаграммы Алтана указывали на смерть, — сказал Чахан. — Я не ожидал, что последняя указала на его собственную.

Рин громко засмеялась:

— И ты называешь себя Провидцем? Ты когда-нибудь предсказал что-либо полезное?

— Я видел Голин-Ниис, разве нет? — огрызнулся Чахан.

Но как только эти слова слетели с его губ, Чахан захрипел, а его лицо перекосилось от горя.

Рин не высказала то, о чем они оба думали — если бы они не поехали в Голин-Ниис, Алтан мог бы остаться в живых.

Рин предпочла бы, чтобы они закончили сражаться в Хурдалейне. Она бы предпочла, чтобы они бросили империю на произвол судьбы и вернулись в Ночную крепость, и пока Федерация опустошает страну, переждали бы это бедствие в горах, целыми и невредимыми.

Чахан выглядел таким печальным, что гнев Рин растворился. Ведь все-таки Чахан пытался остановить Алтана. Но у него не вышло. Никто не сумел бы отговорить Алтана от его яростного похода навстречу смерти.

Чахан не мог предугадать будущее Алтана, потому что будущее не предначертано. Алтан сам сделал выбор — в Хурдалейне, в Голин-Ниисе и под конец на пирсе, никто бы его не остановил.

— Мне следовало знать, — наконец сказал Чахан. — Враг тот, кого мы любим.

— Что?!

— Я прочитал это в гексаграмме Алтана. Несколько месяцев назад.

— Это означало императрицу, — сказала Рин.

— Возможно, — отозвался он и посмотрел на море.

Они молча наблюдали за соколами Кары. Птицы летали над головой широкими кругами, как поводыри, словно сопровождая дух в небеса.

Рин вспомнила давнишний парад, марионеток в виде животных императорского зверинца. Вспомнила величавого цилиня, благородное животное с головой льва, которое появляется на небе, когда умирает великий лидер.

Появится ли цилинь ради Алтана?

Заслужил ли этого Алтан?

Рин поняла, что не знает ответа.

— Об императрице стоит беспокоиться меньше всего, — через некоторое время сказал Чахан. — Фейлен набирает силу. А он всегда был силен. Даже сильнее Алтана.

Рин вспомнила грозовую тучу, которую видела над горами. И эти злобные синие глаза.

— Чего он хочет?

— Кто знает? Бог Четырех ветров — один из самых непредсказуемых в Пантеоне. Его настроение постоянно меняется. Сегодня он будет легким ветерком, а завтра уничтожит целые деревни, затопит корабли и опустошит города. Он может покончить со страной.

Чахан говорил как бы между прочим, с легкостью, словно ему плевать, если завтра уничтожат Никан. Рин ожидала услышать обвинения, но в голосе Чахана звучала лишь отстраненность, как будто теперь, после смерти Алтана, ему нет дела до Никана.

— Мы его остановим, — сказала Рин.

Чахан безразлично пожал плечами.

— Желаю удачи. Для этого понадобится весь отряд.

— Ты нас поведешь?

Чахан покачал головой.

— Только не я. Даже когда я был заместителем Тюра, я знал, что не стану командующим. Я был Провидцем Алтана, но и только.

— Почему?

— Иностранец во главе самой смертоносной дивизии империи? Очень маловероятно. — Чахан скрестил руки на груди. — Нет, перед тем как идти в Голин-Ниис, Алтан назвал своего преемника.

Рин вскинула голову. Вот это новость.

— Кого?

Чахан посмотрел на нее так, словно не верил, что слышит этот вопрос.

— Тебя, — сказал он как нечто очевидное.

Рин будто ударили под дых.

Алтан назвал ее своим преемником. Доверил свое наследие ей. Он написал приказ и запечатал его кровью, прежде чем они покинули Хурдалейн.

— Я командую цыке, — сказала Рин, а потом ей пришлось повторить эти слова, прежде чем она полностью осознала их значение. Теперь она на равных с генералами, командующими армиями наместников. Она может приказать цыке все, что пожелает. — Я командую цыке.

Чахан покосился на нее с мрачным видом.

— Ты собираешься раскрасить весь мир кровью Алтана, да?

— Я найду и убью всех, кто за это в ответе. И ты меня не остановишь.

Чахан сухо рассмеялся:

— Я и не собирался.

Чахан протянул ей руку.

Рин пожала ее, и свидетелями соглашения между Провидцем и спиркой стали затопленные земли и серое от пепла небо.

Они с Чаханом поняли друг друга. Больше они не будут враждовать в борьбе за благосклонность Алтана. Они стали союзниками, связанными теми ужасами, которые совершили.

У них был бог, готовый убивать. И целый мир, который следовало изменить. И императрица, которую нужно лишить трона.

Их связала пролитая кровь. Связали страдания. Связало все то, что с ними случилось.

Нет.

С ней не просто случилось.

«Мы ни к чему вас не принуждаем», — шептал Феникс, и он говорил правду. Несмотря на всю свою силу, Феникс не заставил Теарцу подчиниться. Как не заставлял и Рин, она добровольно пошла на сделку.

Цзян ошибался. Она не бултыхается в океане сил, которые не может контролировать. Нет, боги не опасны. Сами по себе они не имеют силы, кроме той, что отдала им она. Боги влияют на мироздание лишь через людей вроде нее. Ее судьба не написана среди звезд или свитков Пантеона. Рин принимала решения сама. И хотя призывала богов на помощь в сражении, они с самого начала были всего лишь инструментами.

Она не жертва судьбы. Она последняя из спирцев, командир цыке и шаман, призывающий богов выполнить ее желания.

И она готова призвать богов и совершить нечто чудовищное.

Content

Ребекка Куанг
Опиумная война

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26